Лев Данилкин

Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года

Самые великие шедевры революции – это люди, которых она производит.

РОМЕН РОЛЛАН

© Данилкин Л. А., 2021

© Бондаренко А. Л., художественное оформление, 2021

© Издательство АО “Молодая гвардия”, 2021

Пролог

Есть известный анекдот[1]: перед первым полетом в космос НАСА потратило 18 миллионов долларов на создание письменных принадлежностей, которые будут работать в условиях невесомости.

– А у вас что? – как-то спросили они своих русских противников, которых этот вопрос несколько ошарашил.

– А у нас простые карандаши, – ответили русские [1][2].

Запад дал остальному миру много дорого экипированных, сексапильных и воплощающих демократические ценности супергероев – в диапазоне от Нила Армстронга до Люка Скайуокера. Всякий их маленький шаг непременно оказывался гигантским скачком для всего человечества, именно с ними пребывала Сила – и что бы они там себе ни произносили, хоть “их бин айн берлинер”, хоть “обожаю запах напалма по утрам”, никто не сомневался, что подразумевалось всегда одно и то же: “Я король мира!”

Россия имела репутацию Мордора, производила на свет множество одиозных личностей, а вот со свободно конвертируемыми супергероями дела здесь обстояли далеко не блестяще. Был, в сущности, всего один – вечно рот до ушей, автор куцего афоризма “Поехали!” – незнамо кто, невесть какой, неведомо куда; но, странное дело, именно он, живой и светящийся, оказался более популярным, чем “Битлз”, Мэрилин Монро и Че Гевара. Никакие “рейтинги”, “результаты опросов”, “отзывы клиентов” и “количества проданных экземпляров” не могут передать глубины того “океана человеческого преклонения”, в который Юрий Алексеевич Гагарин погрузился после возвращения из космоса.

Простой карандаш. Та же идея.

Такой же очевидной и незатейливой, как простой карандаш, кажется история жизни “Колумба Вселенной”. Вытянул счастливый билет – слетал – стал героем.

Общераспространенное представление о Гагарине сформировано советской пропагандой – манипуляционной системой, печально известной своими успехами в деле искажения информации. Образ Гагарина был имплантирован в наше сознание в виде огромного бронзового монумента кому-то, кто является идеальным образцом национального характера и воплощением всех мыслимых советских мужских добродетелей. Со временем – и в силу известных исторических событий – памятник малость подрастерял свою былую привлекательность; кое-какие изречения на постаменте кажутся сегодня слишком наивными, кое-какие – чересчур патетическими; кроме того, мы видим, что голова и плечи статуи сильно загажены интернет-голубями: прогуглите словосочетание “Юрий Гагарин”, и вас тотчас же известят, что обладатель этого имени – величайший за всю истории блеф СССР, что на самом деле он не летал в космос – ну или летал, но никоим образом не был первым. Пронзительное “знаете, каким он парнем был” переплавилось в ехидное “был тут один такой товарищ”. Жирную подпитку для самых диких слухов дают не только события 12 апреля 1961 года, но и последовавшая семь лет спустя загадочная – так и не получившая общепризнанного объяснения – смерть Гагарина.

Никакой окончательной версии того, кто или что стало причиной этой авиакатастрофы, нет – нет, соответственно, и общественного консенсуса. Что объединяет нацию – так это горечь из-за осознания упущенного в тот момент шанса – поэтому когда видишь на заборе граффити “Юра, мы всё <прохлопали>, прости нас”, – то и фамилии-то для этого Юры не нужно, всем ясно, о ком – да и о чем тоже – речь. И даже когда надпись выглядит как “Юра, мы все исправим”, есть и такой вариант, в ней нет ни тени озорного ресентимента в духе “можем повторить”. Это точно не угроза; скорее обещание – в обмен на возможность верить. Что в его гибели был какой-то смысл, что он не “разбился” – случайно, как хрустальный фужер, а “уплыл” в неизведанное враждебное пространство; как Клуни в “Гравитации”.

Что касается нашего интуитивного – не зависящего ни от пропаганды, ни от интернет-“разоблачений” – представления о том, что за человек был первый космонавт, то оно, скорее всего, основывается на таком явлении, как “улыбка Гагарина”. Улыбка, знак не то открытости, искренности и дружелюбия, не то гибридной агрессии[3], была его визитной карточкой: “солнечный парень” [2] / “космонавт, который не смог перестать улыбаться” [11]. Однако правда ли, что Гагарин и пресловутая “улыбка Гагарина” – одно и то же? По сути, это явление, давно уже существующее и функционирующее отдельно от него, – того же рода, что “улыбка Чеширского кота”, “улыбка Джоконды” или “улыбка Джокера”.

Кто на самом деле был этот наш “простой карандаш”?

Тайный честолюбец, упивавшийся мечтами о первенстве во всем, советский Жюльен Сорель, сконцентрировавшийся на достижении общественного положения – и, за счет колоссальных энергетических затрат, добившийся чаемого?

Или, возможно, руссоистский тип – естественное, не испорченное книжной культурой существо; ладный да складный, фото– и телегеничный, однако посредственно образованный и вообще не семи пядей во лбу пацан, у которого, пожалуй, лучше, чем у прочих, получалось скалить зубы, когда ему показывают глобус без Америки [13], да по-деревенски аплодировать в ответ на аплодисменты; иными словами, “такой себе один из Шариковых этого мира – дворняга”? [3].

Или же правильнее будет отнести Гагарина к типу, описанному Толстым: “каратаевскому”, “олицетворению всего русского, доброго, круглого…” [4]; воспринимать его как “народного философа”, чья жизненная стратегия может быть передана формулой “не нашим умом, а божьим судом”? И раз так, не есть ли жизнь Гагарина просто уникальное приключение одной из составляющих земной глобус капель, приснившихся Пьеру Безухову, – капли, которая не просто вышла на поверхность, чтобы разлиться там пошире и в наибольшем размере отразить Бога, но вдруг, вопреки законам гравитации и божественного круговращения, в стремлении максимально приблизиться к свету, нашла в себе силы выпрыгнуть на полтора часа из этого живого глобуса – и затем, отразив Его в большей мере, чем любое из когда-либо живших на Земле существ, опять вернулась, слилась со всеми и, как все, устремилась, когда пришло время, к центру?

Или же ключ к Гагарину – его военная форма: кшатрийская натура[4], человек длинной воли – происходящий из самых низов, родившийся в темном углу истории – и сумевший, за счет феноменально сильного, величественного характера, преодолеть судьбу, намотать кишки истории себе на запястье?

Или же он был чрезвычайно, что называется, юркий, предприимчивый тип, продавец от бога, с развитыми гораздо выше среднего коммуникативными способностями, виртуозно пользовавшийся своей обаятельной улыбкой – а когда надо, так и пачкой собственных фотографий, которые носил во внутреннем кармане кителя и подмахивал залихватскими автографами – вроде “И на Марсе будут яблони цвести… Ю. Г.”; тип по сути совершенно не творческий, но относящийся, по классификации Гладуэлла [5], к “объединителям”: разносчик социальных вирусов, спровоцировавший в обществе эпидемию энтузиазма?

Что вообще у него было в голове? Почему, при росте 165, единственный спорт, который он с упорством осваивал на протяжении всей жизни, был баскетбол?

Почему некоторые близкие знакомые описывали его вовсе не как жизнерадостного сангвиника, а скорее меланхолика, чуть ли не Пьеро – ценившего поэзию, тишину и философию?

Как он умудрился убедить начальство усадить в “Восток” именно себя – если за месяц до 12 апреля у него случился гнойный гайморит, который лечили антибиотиками, с проколами и пункциями? [14].

Что означает странный эпизод с “ташкентским ужасом” – когда в 1963-м, на “слете молодых тружеников”, Гагарин лег спать в темной комнате и проснулся от того, что на него спикировали сотни летучих мышей, которые вцеплялись в его простыню, в волосы, в тело; напуганный, голый, он стал орать, выскочил за дверь – и попытался рассказать друзьям о тьме жутких тварей, атаковавших его. Но комната была плотно заперта, какие еще мыши? “Простой советский парень”, говорите? “Везунчик”? Мистер “Банк-Ошибся-В-Вашу-Пользу”? Не обошелся ли ему полет чуть дороже, чем он сам потом рассказывал, не был ли этот момент экзистенциального ужаса рентгеновским снимком его души, атакованной демонами?

Памятник явно пора отчистить – а заодно показать, что у истукана был оригинал – который, похоже, существенно отличался от монументального образа.

Но с какой стати нам проявлять интерес к его биографии? Какой урок можно извлечь из нее? Какую такую идею за ней увидеть? Не идем ли мы на поводу у большинства, не становимся ли жертвами магии больших чисел – раз ему аплодировали миллионы людей, значит, он в самом деле был уникальной личностью?

Или грубее: если некий объект пользуется несомненным рыночным спросом – значит ли это, что он в самом деле обладает некой художественной (в данном случае – sup specie aeternitatis[5]) ценностью? Или Гагарин как самостоятельная биографическая единица – то же, что херстовское чучело акулы за 12 миллионов долларов: курьез на вид и мошенничество по сути?

Ну да, он первым побывал там, куда никто не совал нос, и углядел там нечто такое, что никто до него не видывал, – нечто, предположительно, очень важное. Однако очевидно ведь, что “первый” и “лучший” совершенно не одно и то же. Владимир Джанибеков, вручную, без подсказок пристыковавший корабль к мертвой, неуправляемой станции “Салют-7”, был безусловно более искусным пилотом, чем Гагарин. Инженер-конструктор Константин Феоктистов был гораздо более компетентным в том, что касается устройства корабля, его возможностей и ограничений. Валерий Поляков, просидевший в космосе 437 суток безвылазно, был более выносливым, работоспособным и самоотверженным, и вообще такого рода пребывание на орбите в качестве подвига выглядит гораздо более внушительно, чем полуторачасовой пикник. Совершавшие суборбитальные полеты летчики-испытатели, вроде друзей Гагарина – Мосолова, Гарнаева, Ю. Быкова, Гридунова, были более квалифицированными – и, наверное, еще более смелыми, чем Гагарин, авиаторами. Да чего уж далеко ходить: все гагаринские рекорды были меньше чем через полгода вчистую побиты его собственным дублером Титовым – который летал дольше, дальше, опаснее; и именно Титов, а не Гагарин, “был первым, кто доказал, что в космосе можно работать” [7] и что у пилотируемой космонавтики больше перспектив, чем у автоматической.

Правда ли, что нам нужно иметь представление о биографии человека, который, формально, всего лишь дал согласие – осознанно оценив риски, зная об ожидающем его вознаграждении, взвесив все “за” и “против”, без какого-либо принуждения, – проверить на себе созданную кем-то еще технологию? Мало ли что на ком испытывали. Почему бы нам не написать биографию человека, на котором тестировали пенициллин, или – еще более уместный пример – жизнеописание пилота Гарольда Грэма, который 20 апреля 1961 года, буквально через неделю после полета Гагарина, успешно испытал на себе ранец с ракетным двигателем: взлетел на высоту примерно 1,2 метра и плавно полетел вперед. Весь полет продолжался 13 секунд – но был чрезвычайно рискованным предприятием и выглядел даже более эффектно, чем полет “Востока-1”: Гарри Поттер, волшебство в чистом виде. В чем разница между Гагариным и Грэмом?

Почему один останется курьезом из Википедии, а другой – неиссякающим источником магнетизма?

Только в эмоциях. Про одного мы всего лишь знаем, в другого – еще и верим.

Не случайно провинциальные музеи, посвященные Гагарину, производят впечатление индуистских святилищ: самодельные, потертые, пестрые, намоленные; тот, кто воплотил в себе триумф технологий, репрезентируется здесь через пожелтевшие вырезки из газет, скульптуры из пластилина, пластиковые цветы и акварельки в барочных рамах.

Выглядит неправдоподобно – но мы все равно верим.

Почему?

Потому что нациям тоже нужна хорошая, успешная кредитная история, и нам так выгоднее – верить, что Гагарин правда сделал: сам, что-то особенное; но в душе мы вроде как знаем, что он был никто, “пассажир”, “живые консервы” – и, если бы к сиденью в “Востоке” пристегнули еще кого-нибудь, мировая история не изменилась бы ни на йоту? Так? Как, то есть, с Дедом Морозом: и родители, и дети делают вид, будто верят в него, и это продолжается год за годом – всем выгодно, все довольны? [16]. Так? В глаза смотреть!

Однако даже и “мы” – которые “все” и которые “все вроде как” – при ближайшем рассмотрении оказываются антагонистами.

Некоторые “мы” отказываются соблюдать неписаный социальный контракт о вере в Гагарина. Фигура первого космонавта для них – род тоталитарного китча, образец плохого советского дизайна – такого плохого, что, пожалуй, уже даже и хорошего. Помимо презрения – “полезный идиот”, сначала позволивший советской власти экспериментировать над собой, как той вздумается, а затем превратившийся в говорящую куклу, которая по бумажке тараторит клишированную галиматью, – Гагарин вызывает у них и раздражение: не просто сотрудничал, но еще и способствовал оболваниванию людей и, косвенным образом, укреплению кровавого коммунистического режима. Все эти “советские” достижения – в любом случае зло, потому что запускать в космос начиненные электроникой корабли, не обеспечив прежде население детским питанием и обувью, – аморально; зло – да еще и туфта, потому что все равно у американцев выйдет лучше, и вообще – что такое Гагарин со своими жалкими полутора часами орбитального полета против Нила Армстронга, прогулявшегося по Луне.

Ну да: кому нужен простой карандаш, когда есть ручка за 18 миллионов долларов.

Для тех “мы”, кто соблюдает контракт, но делает это “по расчету”, рассуждая не как обыватель, а как носитель “исторического” сознания, Гагарин – фигура, являющаяся моральным оправданием и свидетельством исторической целесообразности советского – да, крайне бесчеловечного в практическом воплощении – утопического проекта. Присказка “Зато мы делаем ракеты” – это ведь не только про бахвальство: именно ВПК – да, раздутый, да, высасывавший дефицитные ресурсы, да, душивший рост потребления – обеспечивал огромному количеству людей рабочие места, зарплату и социальные блага. Оправданием, а еще подтверждением если не “нормальности”, то естественности “советского проекта” – раз уж тот оказался в состоянии дать здоровое потомство; в том, что Гагарин – с его очевидно “здоровыми” – прямо-таки рифеншталевскими – генами полностью подходит под это определение, никто не сомневается; кушай кашку, будь здоров, как Гагарин и Титов – ну, вы помните.

Наконец, для тех “мы”, для которых самое ценное – романтическая эмоция, Гагарин – ангел, позволивший человечеству пережить прекрасное мгновение – когда все вдруг стали думать не о деньгах и карьере, а о звездах и о космосе как потенциальном рае; воплощение glamour of space[6] – и одновременно синтеза Человека, Машины и Государства; икона, короче говоря, – тем более абсолютная в эпоху, когда космос стал гораздо более недосягаемым, чем это казалось в шестидесятые; какие там каникулы на Луне, какие там яблони на Марсе, какое там Великое Кольцо [6]; хорошо если за весь XXI век кто-то осуществит то, что планировалось Королевым сделать году к 1975-му[7].

Даже простой карандаш, как видите, на поверку может оказаться чрезвычайно сложным предметом.

Очень-очень простой очень-очень сложный карандаш.

Был такой американский экономист и политик Леонард Рид; иногда он обращался к литературному творчеству и однажды сочинил знаменитое эссе, которое называлось “Я, Карандаш” [8]. Написанное от имени карандаша (“Я – графитовый карандаш. Обыкновенный деревянный карандаш, меня знают все мальчики, девочки и взрослые – кто умеет читать и писать”), оно стало классикой потому, что в нем иллюстрируется идея пользы, которую приносит обществу работа “невидимой руки рынка”. Мы, однако, вспомнили его совсем по другому поводу. До того как сделать свои либертарианские выводы, Рид показывает, что простой карандаш только кажется простым, а на самом деле достоин восхищения и благоговения; он скрывает в себе важную тайну и, если проследить его генеалогию, может преподать нам серьезный урок.

“Простой, говорите? Но только вот ни одна душа на всем белом свете не знает, как меня делают. Фантастика, вам не кажется? Особенно когда понимаешь, что в мире ежегодно выпускают несколько миллиардов нашего брата. Возьмите меня в руки, рассмотрите хорошенько. Что вы видите? Ничего особенного: немного дерева, лак, маркировка, графитовый стержень, чуть-чуть металла и ластик”. Дальше Рид детально отслеживает процесс производства простого карандаша. Он объясняет, что прежде всего нужно спилить дерево и доставить его на фабрику – а для этого сначала требуется сделать пилу и грузовики.

“Подумайте, сколько людей, представляющих бессчетное множество разных профессий, задействовано в этом процессе! Представьте себе, как добывали руду, как выплавляли сталь и превращали ее в пилы, топоры, моторы… представьте себе поселения лесорубов, их спальни и… столовые, а еще – готовку и то, откуда взялись продукты…” И ведь добыча дерева – только начало процесса, дальше будут лесопильный завод, сушильные печи, краска, лак, графит, глина, связующие вещества… “В моем создании участвовали миллионы людей, и мало кто из них о чем-либо подозревал”. Каждый, от цейлонского шахтера, добывшего графит для производства грифеля, до президента карандашной фабрики, вложил в производство простого карандаша крошечную толику своего знания, использовал свое ноу-хау.

Таким образом, чтобы создать обыкновенный простой карандаш, нужно, чтобы объединились в одно целое созидательные импульсы миллионов людей, чтобы “миллионы ноу-хау” смогли взаимодействовать между собой.

Мы привыкли к “простому советскому парню” Гагарину и воспринимаем его примерно так же, как простой карандаш – нечто банальное, само собой разумеющееся, оказавшееся нашим, в общем, случайно, по счастливому стечению обстоятельств.

Мы бы хотели показать в своей книге, что это заблуждение.

Гагарин – “такой простой на вид” – был невероятно сложным продуктом кооперации миллионов воль и миллионов знаний, которые таинственным образом вступили в творческое и производственное взаимодействие; его биография – это миллионы биографий, сложившихся в одно целое; узнав об обстоятельствах его жизни, мы сможем многое понять о свойствах и амбициях, мечтах и надеждах целого народа, который, в силу каких-то причин, на протяжении некоторого времени вел себя в экономическом смысле иррационально, очевидно, в ущерб своим имущественным интересам; который стремился не к адам-смитовскому “богатству”, благосостоянию, а к тому, чтобы выполнить некую более значительную миссию – сыграть ключевую роль в мировой истории и решить задачу преодоления смерти [9]; ради этого они, миллионы воль, объединили свои усилия – и добились своего: произвели этот “простой карандаш”.

Гагарина.

Он “наш” – не только в смысле “один из нас”, “свой” и “такой же, как мы”.

Он “принадлежит нам” – и сам факт коллективного владения этим простым карандашом накладывает отпечаток на самоидентификацию хозяев и их социальные практики.

Из случайно оказавшихся рядом “соседей по участку” они превращаются в “воображаемое сообщество” людей, которые совместно распоряжаются процентами с доставшегося им символического капитала – и доверяют друг другу воспитывать детей так, чтобы прежде чем повзрослеть и стать “нормальными”, те обязательно успели услышать рассказ про простой карандаш.

Простой карандаш, которым были размечены контуры рисунка будущего – яркого, переливающегося всеми цветами радуги.

Простой карандаш, которым русские навсегда вписали себя в историю человечества – и черкнули себе на добрую долгую заветное словцо, по которому свои узнают своих.

Простой карандаш, который слишком быстро выскользнул из рук и улетел куда-то; безвозвратно.

И ничего в истории этого карандаша не было случайным.

Starring / В главных ролях

Если бы биографы покупали себе героев на аукционах, как великие произведения искусства, то лот “Гагарин” выставлялся бы в самой высшей ценовой категории – как Леонардо да Винчи, Ван Гог или Фрэнсис Бэкон. В жизни Гагарина есть все, чтобы растрогать даже самого толстокожего и переборчивого биографа: приключения, странные знакомства, феноменальный карьерный взлет, неразрешенная загадка; соответствие архетипическим фольклорным сюжетам – плюс то, что у Шукшина называлось “некий такой забег в ширину”. Источниковая база кажется неисчерпаемой. Гагарин позиционировался как идеальный гражданин СССР – поэтому неудивительно, что советская власть всячески стимулировала сослуживцев, учителей, друзей и родственников Гагарина сочинять и публиковать мемуары. В одной только гагаринской семье оказалось четверо писателей: сам Юрий Алексеевич, издавший автобиографию – и международный бестселлер – “Дорога в космос”, его жена, мать и брат. Словно всего этого недостаточно, на протяжении десятилетий центральная и местная пресса СССР и затем России рыскала в поисках любого мало-мальски неизвестного эпизода из жизни первого космонавта. Тем страннее, что итоговой, закрывающей тему книги после крушения СССР так и не появилось; никто так и не “соединил точки”, не систематизировал набравшиеся за эти годы информационные накопления – и это при том, что, судя по соцопросам, Гагарин является самой привлекательной личностью если не за всю историю России, то уж точно за ХХ век.

Удивительно даже не то, какой колоссальной славы сподобился сам Гагарин – в конце концов, первый человек в космосе, почему нет. Удивительно, сколько людей – у которых, не будь Гагарина, никогда не было бы шанса оказаться интересными для СМИ, медийного, так сказать, пролетариата – получили свои 15 минут славы. Чтобы гарантированно попасть в газету, вовсе не обязательно иметь в активе родство или дружбу с Гагариным. Полученный с бухты-барахты автограф, история о том, как вы увидели его выступающим с трибуны, случайная встреча на улице – даже более полувека спустя такой мелочи достаточно, чтобы вы стали ньюсмейкером. Всё, что имеет к Гагарину отношение, по-прежнему важно для общества – и поэтому до сих пор ликвидно.

По существу, с Гагариным связан не только полет в космос, но еще и настоящая информационная революция – благодаря ему в СМИ выплеснулось гигантское количество народных голосов: мы видели, мы дотрагивались, мы имели отношение – и теперь свидетельствуем. В этом тоже следует искать корни обожествления Гагарина, почитания его в качестве святого: он дал массам не только осуществившуюся мечту, но и голос. Все эти воспоминания – своего рода коллективное евангелие.

Помимо неквалифицированных синоптиков[8] Гагариным занимались многие профессиональные, абсолютно не халтурные, любившие своего “клиента” биографы – Лидия Обухова, Ярослав Голованов, Татьяна Копылова, Владислав Кац, Олег Куденко, Николай Варваров; и было бы неуважением к их труду, к их полевым исследованиям, сделать вид, что их не существовало, или все время пересказывать их “близко к тексту” – при том, что, по большей части, это тексты, не нуждающиеся в редактуре. Да, очень многие из этих биографий, в силу обстоятельств эпохи, были подогнаны под известный идеологический шаблон и агиографический канон, да, они во многом состоят из мемуаров школьных учительниц, которые в ответ на просьбу вспомнить что-нибудь пикантное, краснея от собственной смелости, припоминали, что на уроках Юра пускал самолетики, а иногда – слишком громко играл на трубе; тем не менее если состыковать разнотипные, вступающие между собой в диалог свидетельства, то событийная матрица все равно прояснится.

В нашей книге много цитат “из народа” – голосов поварих, бильярдистов, офицерских жен, всех тех, кто охотно идет на контакт и искренне пытается припомнить всё что можно; проблема – и обратная сторона медали – состоит в том, что главные действующие лица, в общем, так и не заговорили. Молчала до самой своей кончины в марте 2020-го вдова, Валентина Ивановна Гагарина, – и в советские времена по мере возможности избегавшая медийности, а затем, в начале перестройки, окончательно захлопнувшаяся, как моллюск в раковине, – по-видимому, крайне недовольная тем, как ее показали в фильме “Гагарин, я вас любила”. Показали плохо, некорректно; похоже, создатели фильма втерлись к ней в доверие, а затем, что называется, “кинули втемную”; мужу бы это не понравилось. Кстати, в фильме видно, что в гагаринской квартире живет попугай – на вид вполне себе говорящий – по имени Лора. Возможно, он и есть идеальный свидетель, который мог бы рассказать о своем хозяине всю правду. В любом случае проинтервьюировать Лору было проще, чем вдову Гагарина.

И ладно бы только вдова. Сразу стало ясно, что те (не очень многие уже), кто имел отношение к космосу и знал Гагарина лично, не горят желанием давать материал биографу – и это при том, что автор этой книги, несомненно, находился в условиях почти исключительных – мог говорить не просто “я пишу книгу о Гагарине”, но “я пишу книгу для издательства «Молодая гвардия»” – издательства, которое комплектовало будущему космонавту библиотечку, еще когда он отбывал срок в сурдокамере, в 1960-м, и с которым он сотрудничал впоследствии.

И дело даже не в том, что информаторы еще 50 с лишком лет назад поняли, что знать, думать – да хотя бы и рассказывать под рюмочку – про космическую программу СССР и Гагарина можно всё что угодно, но когда включается диктофон, следует оперировать четко ограниченным набором мнений и эпизодов; тем мемуаристам, которые вздумают отступить от официальной версии, грозит остракизм, отлучение от корпорации.

Другая проблема состоит в том, что количество неумерших людей, сколько-нибудь плотно общавшихся с Гагариным, довольно невелико, и если они в принципе готовы были беседовать с прессой, то они уже рассказали то, что можно, раз по пятьсот. Рассказано было немногое. Несмотря на внешнюю открытость, так и не заговорил, в общем-то, Алексей Архипович Леонов. Бессовестным образом так и не рассказал ничего внятного – и не оставил мемуаров – Герман Степанович Титов. Первый отряд космонавтов был закрытый клуб; даже если они и знали или знают что-то о Гагарине, то никому из них нет смысла говорить о национальной иконе что-либо, что выходит за пределы официального канона.

Единственной по-настоящему крупной утечкой, своего рода околокосмическим WikiLeaks, был “Скрытый космос” – опубликованные в 1990-е дневники начальника космонавтов генерала Николая Каманина. Но тому нечего было терять, да и утечка была, в сущности, дозированной – подчеркивающей то значение воспитательной работы, которую приходилось проводить ему, инструктору отряда. Так или иначе, это главный источник сведений о последней трети жизни Гагарина; тогда как тем, кто захочет понять, что такое советский космос, его идею и то, как она реализовывалась, мы советуем прочесть книгу Я. Голованова “Королев. Факты и мифы”. Эти два источника – аналоги Юпитера и Сатурна в Солнечной системе; по своей массе они гораздо значительнее массы всех прочих планет; мы цитируем их чаще прочих.

Чтобы свести “кражу голосов” к минимуму и избавить эту книгу от почему-то не запрещенных для биографов шарлатанских реконструкций вроде “ему показалось”, “улыбнулся про себя” и, по возможности, от лишних, заведомо пустых ремарок типа “он вспоминал, как”, мы решили сфокусироваться прежде всего на свидетельских показаниях. Жизнь, однако, есть жизнь, до правды, бывает, приходится доискиваться, одни свидетели более надежны, другие менее; поэтому в нескольких главах этой книги мы намеренно сводили “голоса” таким образом, чтобы они иногда вступали в конфликт друг с другом, “спорили” – и монтажный коллаж превращался в некое подобие полифонического “радиоспектакля”. Пусть читатель слушает, слышит – и сам догадывается, кто врет, а кто нет. А потом – даже вранье оказывается не просто нерелевантной информацией, а тоже свидетельством – о сознании и тембре голоса людей соответствующей эпохи. Ненадежные рассказчики – головная боль для историка; у биографа в этом смысле есть шанс “уронить противника”, сделать из проблемы – преимущество.

Когда нам кажется, что читателю имеет смысл знать, откуда именно взят фрагмент, – мы, наряду с цифровым кодом (цифра в скобках), отсылающим к “Индексу источников” в конце книги, оставляем и имя автора и/или название источника; в случае, когда личность говорящего очевидна по самому характеру цитаты или когда точная идентификация голоса в данный момент необязательна, мы оставляем только цифровой код, который читатель может легко расшифровать, открыв “Индекс источников”.

Глава 1. Клуш

Фраза “Гагарин родом из Клушина” обычно подразумевает намерение говорящего подчеркнуть эффектный контраст – человек, которому суждено было покорить космос, родился в невероятной дыре; преподаватель Гагарина в Академии Жуковского С. Белоцерковский так и пишет: “в глухой деревне Клушино” [10]. Меж тем из того факта, что профессор впервые узнал о Клушине из газет в 1961 году, не следует, что если бы не Гагарин, то никто никогда о существовании этого медвежьего угла и не услышал. Какой уж там медвежий угол.

Именно там, ровно в том месте, откуда родом Гагарин, за триста с лишним лет до его появления на свет произошло событие[9], которое фактически привело в какой-то момент к ликвидации российской государственности: здесь была разгромлена огромная русская армия под командованием Дмитрия Шуйского – и, что хуже, разгромлена находившимся в абсолютном меньшинстве отрядом поляков. “Клушинскую битву 24 июня 1610 года до сих пор в польских учебниках истории считают одним из самых великих сражений. Ее трофей – «хоругвь самого Шуйского, весьма отличную, штофную с золотом» и сегодня показывают школьникам в национальном Краковском музее князей Чарторыжских” [9]. Да что там хоругвь: в июне 2010 года Национальный банк Польши выпустил три монеты серии “Великие битвы”: две были посвящены Грюнвальдской битве и одна – деревне Клушино. “В русских анналах эта забытая битва потерялась или была вытеснена другими поражениями и потрясениями, которые произойдут следом. Но истоки последовавшего междуцарствия, конечно, лежали у этого можайского селения” [9].

Собственно, именно вследствие этого разгромного поражения на своем поле перестала существовать русская армия, был низложен царь Василий Шуйский – и царем стал поляк; западная часть России в целом и Москва в частности были оккупированы польскими войсками. То, что Гагарин – клушинский, уже само по себе курьез: примерно то же самое, как если бы какой-нибудь великий татарин родился на Куликовом поле или француз – в Ватерлоо.

Интересно, спрашивал ли его кто-нибудь о Клушине – “то самое, да?”, – когда он приезжал с визитом в Польшу? Единственное, что мы знаем, из английских, правда, газет, – это что Польша, несмотря на свой статус сателлита СССР, была одной из тех стран, где Гагарина принимали весьма прохладно.

В плане географии Гагарину досталась сложная территория происхождения – из тех, что совершенно точно детерминируют судьбы оказавшихся ее заложниками жителей. Поляки, французы, немцы – все, кто имел счастье или неосторожность сунуться в Россию с Запада, неминуемо вынуждены были прокомпостировать путевой лист в Клушине.

Это была часто выжигаемая, опустошаемая территория, на которой отсутствовала традиция долгого наследования имущества; почти каждому поколению приходилось начинать практически с нуля – и, можно предположить, у жителей выработался коллективный психологический иммунитет против нашествий чужаков, сформировался особый тип сознания. Было бы шарлатанством пытаться вывести из этих догадок некий особый “психотип” Гагарина – однако наверняка связанные с этими серийными оккупациями стратегии выживания так или иначе откладывались в его “генах” – и рано или поздно реализовались в определенных практиках.

Несмотря на соблазн связать название малой родины космонавта с двуного-крылатым словом “клуша” (чайка/галка; курица-наседка и/или плохо одетая женщина; от звукоподражания – “клоктать”, “кудахтать”), гагариноведы с докторской степенью по части этимологии утверждают, что имя селу дал некогда проживавший там боярин Клуш. Из прочих сведений краеведческого характера Клушино было известно как “место суда и расправы над боярскими холопами”, а уже в бытность автора, более ста лет назад, то место было “любимо народом при сборищах”. “В горе, близ деревни Мясоедово, что в 3-х верстах от Клушина, были рудники и чеканилась монета”, а на север от села… <…> проживал татарский сборщик дани, прозываемый в народе “ярыжкой” [14]. “Клушинский приход вообще бедный… <…> крестьяне живут большей частью земледелием и бурлачеством, избытка земли и хлеба нет” [12].

Одним из факторов в пользу выбора космонавтом № 1 Гагарина [33], а не Титова, было то, что Титов с Алтая, то есть с колонизированных земель, тогда как Гагарин – из-под Смоленска, с исконно русских, – то есть находящихся в сфере досягаемости Кремля в дожелезнодорожную эпоху. От Клушина до этого самого Кремля – 180 примерно километров строго на запад; по дороге нужно проехать исток Москвы-реки и реки со странными названиями Гжать и Мжуть; сам Гагарин, по свидетельствам очевидцев, когда дорога позволяла, закидывал на своей “матре” стрелку спидометра за отметку 200 и покрывал это расстояние за два часа.

В “предгагаринскую” эпоху Клушино – не то чтобы крохотное, домов на, до войны, двести – сельцо, с XIX века волостной центр, со своей церковью и приходской школой. По общему мнению, расположено в живописном месте и производит приятное визуальное впечатление не в последнюю очередь благодаря ландшафтному разнообразию (бугор). Церковь, где крестили Юрия Алексеевича, не сохранилась. Оборудованный садом и огородом Дом-музей детских лет Ю. А. Гагарина – даром что реконструкция (оригинал стоял “не на кирпичном фундаменте, а на самородных камнях” [30]), позволяет залетным туристам моментально погрузиться в атмосферу старины; дорога сюда занимает больше времени, чем непосредственно экскурсия: от Дома-музея школьных лет Ю. А. Гагарина в г. Гагарине до “Детских” – 23 километра на автомобиле или три с половиной часа пешком.

Для адептов секты “культурологического краеведения” заметим, что Гагарин родился недалеко от того места, где Пьеру Безухову в “Войне и мире” (в романе – у деревни Шамшево под Смоленском) приснился знаменитый сон про живой глобус из капель – сон, в котором, при желании, можно разглядеть, среди прочего, зашифрованное символическое описание судьбы Гагарина.

Наконец, помимо пространственных “странных сближений” есть и временные: кто-то очень внимательный подметил, что свой “доклад, посвященный проблемам ракетного полета человека в стратосферу, Королев написал в день рождения Гагарина, 9 марта 1934 года” [31].

Докопаться до ответа на вопрос, “кто такой Гагарин?”, было в апреле 1961 года делом чести для журналистов всего мира – и наиболее существенные прорывы на этом фронте были сделаны западными газетчиками.

Шведские ежедневные издания уверили своих читателей, что русский космонавт является “по прямой нисходящей линии потомком варяга времен викингов Рюрика, который еще в 862 году прибыл на Ладогу и потомки которого положили в свое время начало царствованию княжеского рода в древнем русском государстве” [18]. “New York News” “выяснила”, что Гагарин – не просто “сын скромного русского плотника и продукт советской государственной образовательной системы”, но еще и внук русского князя, капитана царской кавалерии Михаила Гагарина, “который владел большими земельными наделами под Москвой и Смоленском”, а затем, в ноябре 1919 года, был расстрелян большевиками. Почему командование выбрало именно его? Как раз из-за голубой крови: то была форма остракизма, стигматизации и дискриминации: “если бы его постигла неудача, никто не стал бы по нему скучать”. Эксперт, поделившийся с публикой этими соображениями, был “проживающий на Манхэттене Алексис Щербатов, профессор истории в университете Фэрли Дикинсон, Тинек, Нью-Джерси”. “Компетентная организация, специализирующаяся на русской аристократии и генеалогии, проверила эту информацию у секретаря русской делегации в ООН, и секретарь подтвердил, что Щербатов прав”. Тот же Щербатов объяснил, что его тезка Алексис – “отец астронавта – вынужден был спасать свою жизнь бегством на Уральские горы. Там, в Оренберге (sic!), и родился Юрий Гагарин. В 1939 году, сказал Щербатов, отец Юрия исчез” – “в ходе очередной большевистской кампании” [13].

Другой не менее Щербатова осведомленный эксперт по генеалогии объяснил в “Дейли ньюс”, что отец Гагарина был племянник царя Николая II [23]. “Один из нью-йоркских радиокомментаторов иронически заметил, что в Советском Союзе тысячи Гагариных и, по-видимому, все они являются племянниками последнего русского царя” [23].

Наконец, как и следовало ожидать, объявились и непосредственно родственники русского космонавта: так, “63-летний Грегори Гагарин, отставной преподаватель верховой езды в университете штата Пенсильвания, некогда служивший в царской кавалерии, сказал, что, по его мнению, он дядя Юрия” [22].

В итоге самому Гагарину на первой же пресс-конференции пришлось отмежевываться от “неких князей Гагариных, пребывающих в эмиграции и претендующих на родство с нашей семьей. Вот уж поистине: куда конь с копытом, туда и рак с клешней [20]”. И лишь после этой отповеди – и после того, как западные собкоры советских газет принялись сладострастно пересказывать все эти конспирологические версии, подтверждающие заведомо ненадежную природу западной журналистики – и природное же скудоумие русской эмиграции, – пресса, наконец, осознала нелепость всего этого “княжеского” нарратива и сама принялась иронизировать над тем, что “в Советском Союзе тысячи Гагариных и, по-видимому, все они являются племянниками последнего русского царя [23]”.

Аутентичные князья Гагарины в какой-то момент также сочли за лучшее уйти с этой скользкой дорожки; на их сайте, в разделе “F.A.Q.”, есть вопрос относительно родственных связей с космонавтом, ответ на который – твердое “нет”: “Князья Гагарины владели в России многими земельными угодьями. У многих крепостных в царской России не было фамилий, и у них было принято брать себе ту же фамилию, что у местного землевладельца. Мы считаем, что Юрий, великий русский космонавт и первый человек в космосе, – потомок этих крепостных” [26].

Это мнение выглядит разумным, однако предки Гагарина, во всяком случае по отцу, были все же государственными, казенными крестьянами [3].

А откуда тогда фамилия? Она лишь омонимична княжеской – поскольку имеет птичье происхождение, того же характера, что “Воробьев”, “Соколов”, “Уткин” и т. п. “От какого русского слова происходит фамилия «Гагарин»?” – спрашивали иностранцы – и уже в апреле 1961-го, получив исчерпывающий ответ, кивали: “О! Мистер Гагар замечательная птица!” [38]. Точку в этимологическом споре поставил Гагарин-старший, Алексей Иванович, сообщивший всем заинтересованным лицам, что его собственного отца односельчане звали Иван Гагара. “В словарях можно найти разные толкования этого слова: «морская птица», «смуглый, черномазый человек», «хохотун, зубоскал», «неуклюжий, длинный». В основе фамилии, скорее всего, лежит какое-либо прозвище или же нецерковное имя – Гагара” [3].

Семья Гагарина была крестьянской – что, в условиях России начала ХХ века, означает, что, статистически, в ней не было ровным счетом ничего экзотического; “летит, летит ракета, а в ней сидит Гагарин – простой советский парень” – именно так, как в детской считалочке.

“Простой” – да; что, однако ж, не значит, что семья его была совсем обычной.

Дело не в родовой географии (предки Гагарина по отцу происходили из Смоленской и Костромской губерний, по материнской – из Смоленской), не в типе крепостной зависимости (Матвеевы, родственники матери ЮА были помещичьими крепостными; их хозяевами в деревне Шахматово были графы Каменские) и не в этимологии фамилий.

Дело в матери, Анне Тимофеевне, – которая, похоже, была таким же уникальным человеком, как ее второй сын; и сумела передать ему кое-что необычное. Что-то, что, с одной стороны, дало ему иммунитет против обыденной, чересчур приземленной, грубой, сырой, естественной житейской крестьянской/мелкобуржуазной рациональности. И с другой – наделила его некой “благодатью” или, пожалуй, “харизмой”: импульсом, который преобразовался в формирование особого характера ее сына – и в пресловутую “гагаринскую улыбку”, то есть способность излучать ощущаемые людьми почти физически доброжелательность, счастье и надежду.

Чтобы высказанные выше утверждения не выглядели голословными утверждениями, приведем два свидетельства мемуаристов. На вопрос коллеги-космонавта Георгия Шонина – “А какое у тебя самое приятное воспоминание о детстве?” – ЮА ответил ему: “А я любил, когда мама, укладывая меня спать, целовала мне спину между лопатками. В этот момент мне казалось, что я самый счастливый мальчишка на свете” [40]. И – замечание Ядкара Акбулатова, преподавателя Гагарина в Оренбургском летном, который заявил, что у его студента “не было такого сугубо мужского крутого характера. Были такие моменты, ведь учителю приходится не только хвалить своего ученика, но и требовать, иногда и поругать надо. Бывало, ругаешь Гагарина, он опустит голову и хлопает глазами, покраснеет весь. Похвалишь его, он тоже голову опустит, чуть не плачет стоит, то есть какой-то девичий характер был у него в натуре. Было в нем что-то такое милое” [28].

Пробуждение “особых способностей” Анны Тимофеевны было обусловлено и обстоятельствами биографического характера. В три года, в 1906 году, ее впервые вывезли из деревни Шахматово в Петербург – где, на Путиловском заводе, с 16 лет работал ее отец, “иногда наезжая в деревню” [3]. Сначала семья приезжала к нему только на зиму, но в 1912-м они переехали в Петербург насовсем. Анне Тимофеевне в тот момент было девять лет. Поскольку ее отец “был квалифицированным рабочим и неплохо зарабатывал”, “семья снимала трехкомнатную квартиру в доме на Богомоловской улице, недалеко от <Путиловского> завода. Правда, две комнаты вынуждены были сдавать, чтобы иметь, как говорится, лишнюю копейку. Через два года пришла беда – Тимофей Матвеевич получил на производстве тяжелую травму [3]: ему на голову упала, в мастерской, пятифунтовая масленка”, и после травмы его “уволили без пособия” [16].

Старшие дети – Сергей и Мария – теперь работали и кормили семью. Анна Тимофеевна “до революции успела окончить начальное училище при Путиловском заводе. Ей дали рекомендацию продолжить учебу, но на обучение в гимназии средств не было” [3].

Революционный год изменил жизнь семьи. Мария – к ее дочери, своей двоюродной сестре, Гагарин часто ездил в гости в начале 1950-х – в 16 лет стала санитаркой в партизанском отряде и виделась с Лениным.

После переезда правительства в Москву Петроград перестал казаться особенно перспективным местом, семье не хватало денег на еду.

Вынужденная деурбанизация в сочетании с тифом к моменту свадьбы Анны Тимофеевны с Алексеем Ивановичем Гагариным (октябрь 1923-го) сильно проредила состав семьи.

Анна Тимофеевна к 19 годам в третий раз меняла прописку: Шахматово – Петроград – Шахматово – Клушино.

Важно то, что в деревню Анна Тимофеевна вернулась, обладая новым опытом, с новой культурой и уже с не вполне деревенскими представлениями о жизни. До 1961 года она всю жизнь занималась свиньями, огородом и стряпней, родила четверых детей, однако все, кто был знаком с ней, уверяют, что она не была неотесанной деревенщиной и, как только появлялась возможность, читала сама, читала детям книги на ночь и пыталась учиться. Соответственно, и сам Гагарин, при всем своем идеально пролетарском происхождении (мать – доярка, отец – плотник), провел детство вовсе не в культурном вакууме. Мать, видимо, сумела привить – во всяком случае Юрию – стремление к “расширению границ”, к необходимости выйти за пределы житейского опыта.

Если от матери – как считается – Гагарин усвоил представления о престижности образовательных практик, то от отца перенял “любовь к технике”. Отец Гагарина, опять же – общеизвестно, “был плотником”; однако этим далеко не исчерпывался диапазон его профессиональных навыков. В 19–20 лет, имея за плечами два класса начальной школы, он работает клушинским почтальоном, затем, в ревущие двадцатые, в Гжатской городской ведомственной и Пречистенской волостной милиции. В списке объектов, которые он охранял по краткосрочным трудовым договорам, значатся “спиртоводочный завод и военные склады” [2]. Биографы особо упоминают ограниченность физических возможностей Алексея Ивановича в качестве военной единицы: “Он хром с младенчества: у него по недоглазу взрослых на печи сухожилие сопрело” [2]. Анна Тимофеевна называет причиной хромоты то, что одна нога у ее мужа была короче другой.

В отсутствие информации о том, как именно и под влиянием каких обстоятельств складывалась милицейская карьера гагаринского отца, летописцы всех мастей оживляются, когда речь заходит о плотницких талантах Алексея Ивановича: в его руках все горит, и производство разного рода деревянных изделий – в диапазоне от избы-пятистенки до тривиальной табуретки – давалось ему играючи.

Бедность и педагогические таланты часто идут рука об руку – так что неудивительно, что “Юрий от отца научился по запаху и по тактильным ощущениям вслепую различать породы дерева” [15].

Неожиданная связь между клушинскими Гагариными и Большой Историей обнаружилась позже – когда выяснилось, что отец, Алексей Иванович, был одержим исторической фигурой Петра Первого – и перечитал все найденные на эту тему книги из сельской библиотеки. “А читал он, – припоминает старший сын Валентин, – медленно, стараясь в каждое слово вникнуть наверняка, не раз и не два проходил по интересным для него местам, и эта «работа» – а во имя ее была пожертвована не одна зима– для отца была своеобразным подвигом. В той же степени, в какой прельщала отца фигура Петра Великого, в той же степени была противна ему императрица Екатерина. «Катька-немка» – презрительно именовал он ее. И, знаю, в кругу товарищей не стеснялся рассказать о ней скабрезный анекдот…” [1].

Старшего сына Анна Тимофеевна родила в 1925 году. Через пару лет у Валентина появилась сестра Зоя, затем – в ночь с 8 на 9 марта 1934-го, в Гжатском роддоме – средний брат Юрий и еще через два года – младший брат Борис.

По мемуарам Валентина Гагарина (в чьих интонациях и ритмических рисунках виден заядлый читатель Библии: “И отец мой тогда пошел молоть, и молол всегда, когда был ветер, и одновременно он работал в колхозе” [17]) иногда ясно, что его отец вступил в колхоз не сразу, а по принуждению, после визита председателя сельсовета: “Не хочешь быть раскулаченным – вступай, иначе могут сослать неизвестно куда”. После этих разговоров отец вступил, наконец, в колхоз: отдал лошадь со всем сельхозинвентарем, корову по имени Малявка – было очень жалко! Скотных дворов тогда общих не было, потому скот (коровы) по-прежнему приходил к своим хозяевам во двор, но все равно скот считался колхозным [17]. Колхоз назывался сначала “Ударник”, а затем – имени “Сушкина, военного комиссара, убитого в этих местах кулачьем” [32]. Алексей Иванович работал там то мельником, то кладовщиком. Анна Тимофеевна – “и дояркой, и свинаркой, и телятницей, и в полеводстве” [32]. Валентин фиксирует название ее должности: “завскотофермой” [17]. Свинарник/свиноферма была аккурат за домом Гагариных. Юрий – как и его братья и сестры – пас свиней и телят.

Наличие нескольких маленьких детей не являлось основанием для освобождения от работы в колхозе, поэтому Гагарины вынуждены были оставлять младенца Юрия под присмотром сначала няни (“старушка была настолько древняя, что засыпала на ходу” [37], и “однажды уронила трехмесячного Юру с колен, а в декабре, когда мать отняла его от груди, напоила ревущего младенца водичкой со льдом” [21]), а затем семилетней сестры, которая таскала перенесшего после старушечьего лечения воспаление легких брата “на кормление маме в колхоз”. Не без иронии Зоя Алексеевна сообщает, что ее брат “в детстве толстенный был, и почему-то мне удобнее было тащить его ногами кверху. Готовила его уже тогда к космосу” [37].

Мнения об экономическом статусе Гагариных до войны расходятся – одни мемуаристы приводят детали, свидетельствующие скорее о прозябании на грани бедности и нищеты, другой исследователь утверждает, что они “по всем статьям относились к людям зажиточным, жили в достатке” [7]. Валентин Алексеевич описывает имущество Гагариных в 1930-е еще подробнее: “Хозяйство у нас на тот момент [рождения Юрия, 1934 год] было такое: корова, теленок-двухгодка (нетель), но лошади своей уже не было. Водили кур, гусей, овец. К приходу немцев в село у нас было 12 овец с молоднячком и 28 гусей с молодняком. Были и свиньи. <…> Вскоре колхоз «Ударник» был слит с другим колхозом – «Вторая четверть»” [17].

Если исторический контекст можно реконструировать достаточно рельефно, то описания самого Гагарина – Гагарина-ребенка – встречаются редко. “У зеркала стоит долго, засмотрелся на себя. Мне с койки отлично видно его отражение: смешной большелобый мальчик со стриженной «под Котовского» головой – вчера отец руку приложил к отросшим за лето патлам” [1], – набрасывает портрет старший брат.

Что касается довоенных лет гагаринского детства, то посторонних свидетелей не обнаружилось, а сами Гагарины в своих книгах не сумели выстроить живую – как в гайдаровских повестях – картину детства Юрия. Соответствующая иконография тоже практически отсутствует; вообще, почему-то советская пропаганда не сочла нужным разыграть тему “маленького Гагарина” и позаботиться о составлении сборника нравоучительных историй о детстве космонавта с расчетом задать эталон поведения для юных граждан. Даже юрий-нагибинские лубочные “Рассказы о Гагарине” начинаются с 1941 года; семь лет – как отрезало; подобным образом советские биографы ампутировали последнюю семилетку гагаринской жизни – якобы все самое важное произошло с ним до 1962-го, а все, что дальше – не так уж и интересно.

Начиная с лета 1941-го, однако ж, кривая, отражающая количество свидетельств, начинает ползти вверх.

Клушино никогда не было тихой гаванью – и во Вторую мировую тоже своей судьбе не изменило.

О том, как именно Гагарины провели эти годы, можно судить уже хотя бы по тому, что Клушино находится примерно в центре страшной трапеции, образуемой Вязьмой, Ржевом, Волоколамском и Наро-Фоминском – местами, где в 1941–1942 годах, в “котлах” и “мясорубках”, было убито несколько миллионов человек.

Деревня расположена малость в стороне, не на самой трассе Минск – Москва, однако в широком смысле это была обочина большой дороги на Москву.

В конце января 1942 года в ходе контрнаступления Красная армия отбросила немцев от Москвы, но до Гжатска не дошла 20 километров; “прошло более года, прежде чем были пройдены эти тяжелые фронтовые версты” [29].

На протяжении почти полутора лет здесь был не очень глубокий тыл немцев, почти у линии фронта; удобное место для строительства концлагерей; всего их было в Гжатском районе восемь, и один из них – как раз в Клушине [6]. В ходе своих официальных визитов в Австрию и Германию в 1960-е Гагарин несколько раз бывал в концлагерях-мемориалах – но на самом деле он видел все это и раньше, “в полевых условиях”.

Удивительным образом, поведение Юрия Гагарина в период немецко-фашистской оккупации запротоколировано сразу в двух относительно независимых источниках. Мемуары старшего брата, Валентина, более литературные, чем мемуары матери, Анны Тимофеевны; у него есть сильные, как из классических советских фильмов про зверства фашистов, сцены – например история про косу. Анна Тимофеевна окашивала края канавы домашнего огорода. Тут появился немецкий солдат с лошадью – и пустил ее пастись в гагаринской ржи. Мать попыталась сделать немцу замечание, мол, иди-ка ты, мил-человек, со своей лошадью куда-нибудь еще, однако тот отобрал у нее косу и полоснул ею женщине по ногам: “Руссиш швайн!” Восьмилетний Гагарин попытался было наброситься на немца, но тот пнул его ногой в живот и тоже хотел порезать. Очень драматичный эпизод; однако в книге самой Анны Тимофеевны этой сцены нет, и знающие люди в Гжатском музее утверждают, что ни о чем подобном она никогда не рассказывала, шрама на ногах у нее не было и вообще к исторической компетентности брата космонавта следует отнестись с долей скепсиса[10].

Характер отношений Гагариных с государством переменился еще до прихода немцев. Валентина как комсомольца уже в первый день войны отправили развозить по окрестным деревням повестки о призыве в армию: “Когда въезжал в деревню, было тихо. А после раздачи повесток, когда покидал деревню – всюду стоял плач. Стон – страшно вспомнить!” [17]. Мобилизация касалась не только парней: всех остальных, вспоминает Валентин в неопубликованных фрагментах мемуаров, собрали “на строительство аэродрома за деревней Родоманово. Копала и молодежь, и старики, и женщины. Немцы сбрасывали с самолетов листовки, в которых призывали нас переходить на их сторону, обещали хорошую жизнь и призывали прекращать копать. Продукты и варево возили нам из нашего колхоза. Кормили нас хорошо, всегда было мясо, так как резали скот, чтоб он не достался немцу, ведь он был уже под Смоленском. Аэродром достроить не успели; нас перевели рыть противотанковые рвы у деревни Пречистое” [17].

Другой относящийся к тому же лету 1941-го яркий эпизод в мемуарах Валентина Алексеевича – играющая в гагаринском военном нарративе структурную роль “дурного знамения” история о появлении в Клушине цыганского табора; видимо, беженцев. В какой-то момент “от табора отделилась группа: десятка полтора загорелых до черноты кудрявых мужчин и длиннокосых женщин с детишками на руках.

– К нам идут, – заметил Юра.

Цыгане, точно, подошли к нашему дому. Я испугался, что сейчас начнут попрошайничать или приставать: давай-де погадаем, и раздумывал, как бы побыстрее отделаться от них, навязчивых… Но ничего такого не случилось. Седобородый старик с лицом, иссеченным морщинами, подойдя к крыльцу, вежливо приподнял над головой соломенную шляпу и гортанно поприветствовал нас:

– Здравствуйте, молодые люди. Можно напиться из вашего колодца?

– Бадейка на цепи, – ответил я. – А воды не жалко.

Юра стремительно поднялся, сбегал в избу и вынес оттуда большую алюминиевую кружку. Протянул ее седобородому:

– Пейте на здоровье.

– Спасибо, молодой человек.

<…> Напившись и похвалив воду – студеная, вкусная! – цыгане пошли в село. Кружка осталась на срубе.

Тут как раз появился отец. Разгоряченный знойным солнцем и ходьбой, он примедлил шаг у колодезного сруба, зачерпнул воду из бадейки, поднес кружку к губам.

– Папа, – крикнул ему Юра, – из нее цыгане пили!

– Всяк человек – человек, – почти библейской мудростью отозвался отец. <…>

– Что-то нехорошо мне, – пожаловался. – Голова раскалывается, и знобит…

Зоя метнулась за градусником:

– Давай температуру измерим.

Отец вяло отмахнулся:

– Посижу, и пройдет… Перегрелся я на солнце. <…>

– Это тиф. В двадцать втором мы вот так всей семьей перехворали. Ступай к председателю, Валентин, проси лошадь. В Гжатск повезем отца” [1].

Среди прочего, Валентин Алексеевич пытается донести до читателей, что их с Юрием 39-летний отец не был мобилизован и остался на оккупированной территории еще и, помимо своей инвалидности, потому, что в момент отступления подхватил опасную инфекцию.

Всякий “нарратив взросления” предполагает наличие эпизода с “посвящением” в мир войны – инициация подростка: видимо, поэтому прочное место сначала в гагаринской автобиографии, а затем в юрий-нагибинских “Рассказах о Гагарине” заняла история о том, как в июле 1941-го рядом с Клушином аварийно приземлились не то два (советских) самолета, не то два летчика в одном – и семилетний Гагарин выполнил “первое в своей жизни боевое задание” [2]. Через несколько лет известная профессиональной въедливостью биограф Л. Обухова объяснила, что “вовсе не маленький Юрий встретил самолет первым на болотистом лугу. И не бегал он с запиской к председателю, как потом кто-то, видимо, рассказал писателю Нагибину. Рассказал неверно. Записки вообще никакой не было; летчикам понадобилось только ведро, чтоб перелить бензин. Затем они улетели. Тому есть множество свидетелей” [21].

Первого сентября 1941 года семилетний Гагарин пошел в первый класс клушинской школы – но учеба продлилась недолго.

Немцы появились в октябре – на мотоциклах с колясками и пулеметами, по словам Валентина Гагарина.

Сам факт проведения уроков немцев не беспокоил; более того, в какой-то момент они поняли, что, помимо собственно военной оккупации, им нужно обеспечить еще и культурную гегемонию – и поэтому сами, вместе с коллаборационистами, стали готовиться к 1 сентября 1942 года. “В июле 1942 года в Смоленске состоялись двухнедельные курсы для педагогов, которых оккупационные власти насчитали около 340. Детей же школьного возраста на всей захваченной территории оставалось более 12 тысяч, а на курсы из Смоленска и близлежащих районов прибыло свыше 200 педагогов. Немецкие власти не скрывали истинной цели мероприятия – сообщить учителям «принципиальные установки, учитывающие те особые условия, в каких придется вести преподавание в новой школе, создаваемой, по существу, сначала». Вести уроки предполагалось по старым советским учебникам, материал которых каждый учитель должен был «критически переработать». Помимо общеобразовательных предметов все школьники должны были проходить такие: «Новая Европа под руководством Германии» и «Новый порядок землепользования в освобожденных областях»” [24].

Прежние, “советские” школьные занятия прекратились еще осенью 1941-го – с каждым днем все сложнее было найти помещение; немцы занимали здания под свои нужды.

Выгнали из собственного дома и Гагариных. Идти им было некуда, и они стали понемногу переоборудовать под землянку погреб на краю огорода [2]. В этой норе – далеко не хоббитской – размером четыре на четыре метра, прикрытой стожком сена для тепла и водоотвода, им придется провести много месяцев. “Спали на земле, подложив самодельные соломенные матрацы. Отапливали землянку печкой-буржуйкой, свет давала лучина” [25]. “В качестве стен использовались различные предметы: доски, тряпки, глина и т. д.” [42].

“Вот уж воистину дом так дом! Небом крыто, светом горожено, в печке сосульки висят, – всплеснув руками, воскликнула Анна Тимофеевна” [32].

Анна Тимофеевна в мемуарах сетует на военную жизнь впроголодь: еда один раз в день – “жиденький суп с горстью проросшего овсяного или ржаного зерна да по маленькому ломтику черного сухого хлеба”. Младшие сыновья – “кожа да кости” – весной “выползали из землянки и часами бродили по южным склонам оврагов, рвали первую траву, а потом несли мне ее в кулачках и просили: – Мама, свари…” [19].

Валентин Алексеевич, однако ж, в неопубликованных воспоминаниях заявляет, что “особого голода в военные годы в селе не было: сперва были свои продукты; затем собрали урожай; в первую зиму немцы забрали у нас только овес и ячмень для своих лошадей, а рожь и пшеницу раздали населению по количеству едоков. Второй оккупационный год посеяли, посадили и собрали урожай, но во вторую зиму немцы начали уже безобразничать: отбирать и резать коров, свиней… Но нам все-таки не было голодно, так как хватало конины. Ведь снарядами с самолетов убивало много лошадей, и мясом мы были обеспечены” [17]. Кроме того, когда оккупационная администрация выяснила, что отец, Алексей Иванович, – мельник-профессионал, за ним явились двое солдат с автоматами [1] и поставили его работать на мельницу. “Молол я и на своих односельчан, и на неприятелей” [2]. “В помощники ему, мотористом на движок, привели, тоже под конвоем, Виктора Каневского, того красноармейца из нашего села, что выходил из окружения с группой сибиряков. Товарищи его подались-таки из Клушина пробиваться к своим, а Виктору, слышно было, не то внезапная болезнь помешала, не то еще что. Застрял.

За их работой на мельнице немцы следили самым тщательным образом. Отец жаловался:

– Целый день фриц над душой висит. Туда не ходи, этого не делай, чтоб ему огнем сгореть…

Иногда он все же умудрялся принести в карманах горсть-другую муки. Для нас это был праздник – что-нибудь вкусное из этой муки мама наверняка изобретет!” [1].

“Немцы регулярно привозили на мельницу мешки с пшеницей, а увозили муку. Не отказывал Алексей Иванович и своим, выручал, когда просили. Он сам признавался, говоря: «Молол я и на своих односельчан, и на неприятелей». Каким образом соседи с ним расплачивались – это, опять же, покрыто мраком. Можно предположить, что семья Гагариных пережила оккупацию чуточку легче, чем остальные их односельчане” [7].

Хлебное место не обеспечивало иммунитет от насилия оккупационных войск: как минимум однажды Алексей Иванович был подвергнут экзекуции. В “акте о злодеяниях, совершенных оккупационными властями в колхозе имени Сушкина” говорится, что “А. И. Гагарин отказался смолоть зерно вне очереди гражданке, направленной немецкой комендатурой, за что получил десять палочных ударов” [3] – с формулировкой “за злоупотребление служебным положением” [29]. Сам мельник намекал на то, что дефицитный бензин, который он лил в мельничный мотор, кончался быстрее для немцев, чем для своих. “Ну, раз взъелся на меня ихний фельдфебель, орет, слюной брызжет: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» А я ему: «Чего ты лалакаешь? Тебе же русским языком сказано: никст бензин!» Он планшетку схватил, чего-то нацарапал на бумажке и мне сует. И опять: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» – аж голова пухнет. Но одно слово я всё ж таки разобрал: комендатур. Ладно, говорю, понял, ауфидер ку-ку! И пошел, значит, в комендатуру…” [2]. Там Алексей Иванович познакомился с парой иностранцев: немцем Гуго – гарнизонным палачом [2] – и финном Бруно – телохранителем коменданта и тоже палачом [1].

Экзекуция была не только физической, но и моральной: “– Велели они мне руками за стойку взяться. Схватился я покрепче за эту стойку и думаю: «Экая несамостоятельная нация: и вошь толком не умеет истребить, и человека высечь – на мне же полный ватный костюм». Тут Гуго чего-то сказал толмачу, а тот перевел: задери, мол, ватник. Закинул я ватник на голову, – ничего, меня и брюки защитят! А они обратно посовещались и велят мне ватные брюки спустить. Ладно, на мне кальсоны байковые, авось выдержу. Но и кальсоны тоже велели спустить. Нет, нация не такая уж бестолковая!.. «А совесть у вас есть? – говорю. – Я же вам в отцы гожусь». Куда там! Гуго как завел: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» – хоть уши затыкай” [2].

Сыновья встречали отца и, как могли, утешали его [1]. В одной из версий официальных воспоминаний Валентина Алексеевича говорится о том, что его отец “был организатором и исполнителем диверсионной акции по уничтожению мельницы, которую неприятель использовал для переработки зерна” [29].

Впоследствии говорили, будто сталинская пропаганда преувеличивала ужасы оккупации, однако “немецкий” период был определенно очень, очень тяжелым в жизни Гагариных. Они прожили полтора года бок о бок с чужаками. От этого периода остались три-четыре находящихся в жесткой ротации эпизода; все они подозрительно соответствуют формату серии “Пионеры-герои”. Наверняка за это время происходило и многое другое; как-то ведь немцы взаимодействовали с Гагариными не только на уровне “матка-курки-яйки”. Вряд ли все полтора года они каждый день провоцировали друг друга; менялась обстановка, менялись времена года, менялись слухи, менялся контингент; возможно, в какой-то момент у них сложились симбиотические отношения. Т. Д. Филатова рассказывает, что некоторое время в их доме квартировал немолодой, “сердобольный” фашист, который однажды пригласил в избу всех четверых детей, поставил их перед собой, обнял и сказал, что его отправляют к Москве и наверняка убьют там, а у него дома остались четверо точно таких же – и раздал всем по шоколадке.

Самой яркой – можно сказать “хрестоматийной” – в военной эпопее стала серия конфликтов Юрия с баварцем по имени Альберт и по прозвищу “Черт”; фамильный кошмар Гагариных. Он был оператор размещенной в доме Гагариных мастерской по ремонту аппаратов связи и зарядке аккумуляторов, а еще – живодер и изверг, аналог фадеевского унтера Фенбонга в “Молодой гвардии”.

Никто не знает, проявлял ли Юрий, которого всегда тянуло к любой технике, интерес к немецким приборам садиста Альберта. А вот неприязнь была, видимо, взаимной: дети платили немцу дистанционными издевательствами и “партизанской войной” (что, однако ж, не уберегало стороны от близкого контакта – в гагаринской землянке-погребе вместе с бывшими хозяевами дома прятались от бомбежек и новые, “в том числе и Черт” [42]).

В мемуарах ЮА охотно дает краткий очерк своей вредительской деятельности как общего характера (“разбрасывали по дороге острые гвозди и битые бутылки, прокалывавшие шины немецких машин” [20]), так и отдельных “спецопераций” – особенно участившихся после экзекуции отца на конюшне. “В подмосковных полях шла большая война, – говорит Анна Тимофеевна, – а у нашего Юры – своя, маленькая, хоть и небезопасная” [2]. Особо отмечается случай, когда ЮА “напхал Альберту тряпок в движок” [2] – или, по версии Алексея Иванова, в выхлопную трубу мотоцикла. Жертва быстро вычислила своего обидчика – и отказывалась давать ему разрешение ночевать даже и в землянке; тот сначала прятался в огороде, а затем ночевал у старушки-соседки. “Уже когда Юра приезжал взрослый, я его как-то спросила: «Что он тебе сделал, что ты так боялся?» – «А он, – говорит, – поддал мне кованым сапогом, я и летел шагов двадцать, пока об землю не шмякнулся»” [27]. Пришлось отцу и матери просить немца за сына.

Однажды, в момент поспокойнее, Альберт позвал своих малолетних оппонентов и предложил младшему Гагарину кусок сахара, но в тот момент, когда Борис прикоснулся к кубику, немец наступил ему на руку сапогом: больно, до крика. Юрий попытался было увещевать изверга, но затем “отошел назад, разбежался и головой что было мочи ударил немца в живот, ниже блестящей ременной пряжки. Тот ахнул, с маху шлепнулся на ступеньки, сел, оторопело, на крыльце” [1]. В более позднем варианте семейной легенды Юрий “заехал головой Альберту между ног… Солдат взвыл, согнувшись в три погибели. Эта история могла бы закончиться трагически, но Юре повезло. Через пару минут подкатил автомобиль, загруженный аккумуляторами. <…> Альберту пришлось заняться приемкой аппаратов” [25].

В другой раз Альберт – мы не знаем причины инцидента – сграбастал Бориса и, несмотря на протесты старших братьев, повесил его за шарф на сук не то яблони, не то ракиты, после чего принялся поглядывать “на подвешенного к суку, словно елочная игрушка, мальчонку, который сперва орал, потом хрипел, потом сипел, наливаясь свекольной кровью – захлестка постепенно затягивалась на горле, – и злое сердце Альберта утешалось…

Анна Тимофеевна ведать не ведала, какая стряслась беда, когда в землянку вбежал Юра:

– Мам, Борьку повесили!

Мать опрометью кинулась наружу.

Борька уже и сипеть перестал, снизу казалось, что в нем умерло дыхание. И пунцовое лицо с вытаращенными, немигающими глазами было неживым. Анна Тимофеевна не могла дотянуться до него, и от беспомощности, крупная, широкой кости, хоть и обхудавшая, женщина стала жалко прыгать вокруг ракиты” [2]. Сам Альберт тем временем якобы притащил аппарат и принялся фотографировать “налившегося свекольной кровью – захлестка постепенно затягивалась на горле” [2] Бориса. В какой-то момент Анне Тимофеевне все же удалось оттолкнуть немца и пробиться к сыну. Она “рывком раздернула узел на шарфе, и Бориска упал в снег. В землянку его принесла она почти безжизненного. После этого с месяц, наверно, Борис не мог ходить – отлеживался и ночами страшно кричал во сне” [1].

История про подвешенного немцем к дереву младшего брата Бориса (который, странным образом, 34 года спустя, решив уйти из жизни, тоже повесился) подтверждается всеми Гагариными – письменно и устно.

Дальнейшая судьба Черта неизвестна; без каких-либо усилий можно представить себе, как 12 апреля 1961 года он узнает, что русские запустили в космос человека, который родился в деревне Клушино, – и начинает вспоминать, что во время войны простоял несколько месяцев как раз в этой деревне, где его изводил восьмилетний “никс хороший малшик” [27]; не исключено, Альбертова версия событий чем-то отличалась бы от версии его контрагентов, Гагариных.

О том, насколько невыносимой была жизнь в оккупации, можно судить по эпизоду, рассказанному Валентином своему знакомому: “Валентин присматривал за брошенным домом дяди Павла (тот находился в эвакуации). Но как раз эту избу немцы выбрали для своего генерала. У него был ординарец, который заставлял Валентина работать целый день и запрещал отлучаться со двора. Даже в туалет надо было отпрашиваться. Однажды к генералу приехали гости, выпили, и какой-то эсэсовец стащил Валентина с печи и погнал во двор. Парню велели встать у забора и держать бутылки в разведенных в стороны руках. Немцы принялись упражняться в стрельбе, стараясь попасть в мишени. Парень чудом выжил. Наконец пьяные офицеры пошли пропустить еще по рюмочке. В это время Юра (он ходил возле дядиного дома в надежде повидать брата) помчался к родителям, чтобы рассказать, что во дворе стреляют. Мать и отец поспешили на выручку Валентину, упросили часового, и тот позвал переводчика, сопровождавшего эсэсовцев. Переводчик, видимо, был хорошим человеком – тайком вывел Валю со двора” [25].

С первых недель оккупации немцы использовали жителей Клушина как бесплатную рабочую силу – чаще зимой, расчищать дороги от снега.

Но в начале 1943 года, перед отступлением, тактика поменялась: нацисты стали вывозить молодых людей – на строительство укреплений и на сельхозработы – на запад, в Германию. К Гагариным пришли 18 февраля и забрали сначала семнадцатилетнего Валентина, а через пять дней – пятнадцатилетнюю Зою. Тамара Дмитриевна Филатова, дочь Зои Алексеевны, рассказывает, со слов матери, как Анна Тимофеевна на коленях стояла перед немцем, чтобы тот отпустил Зою, а та просила ее: “Мама, не унижайся”. “Мать вместе с другими женщинами долго бежала за колонной, заламывая руки, а их отгоняли винтовочными прикладами, натравливали на них псов” [7]. Страница самой Анны Тимофеевны, посвященная эпизоду похищения у нее дочери, – самая душераздирающая в ее воспоминаниях, еще раз подтверждающая, что эта книга – исключение, настоящие мемуары, а не пропаганда; отсылаем читателей к доступному оригиналу.

Что происходило с Валентином и Зоей в плену, родителям оставалось только догадываться.

В марте 1943-го немцы ушли из Клушина – в бессильной злобе заминировав дорогу; Алексей Иванович, впрочем, – жена квалифицирует его деятельность как “добровольное дежурство” – был начеку. Он приметил места с минами и оборудовал опасные участки специально оформленными женой предупреждающими табличками [8]. Что касается младшего поколения, то Валентин Алексеевич утверждал, что Юрий и Борис в момент отступления немцев “выставили на окно патефон (?!) и крутили пластинку «Красная Армия всех сильней»” [11].

Боев в деревне не было – чего не скажешь о Гжатске: за три дня город превратился в руины.

И все же то был город – а город действовал на эту семью магнетически.

Никто не знает, насколько серьезной психической травмой стала для Гагарина оккупация. В целом Гагарину скорее повезло: его семья, редкий случай, сохранилась после войны в полном составе. Была ли вся дальнейшая деятельность Гагарина попыткой избавиться от связанного с детскими воспоминаниями невроза – или нет? Правда ли, что он решил стать летчиком, чтобы отомстить нацистам, – в тот момент, когда увидел подбитый советский самолет? Да, такую версию событий навязывала советская пропаганда – но не так и много у нас резонов отвергнуть ее с порога. Судите сами: вас вышвыривают из собственного дома на улицу, а в вашем доме поселяются люди, которые стряхивают с воротников вшей прямо на пол и заставляют вас варить себе картошку; затем они угоняют в плен вашу сестру и брата – и на протяжении двух лет вы не знаете о своих ближайших родственниках ровным счетом ничего, хотя догадываетесь, что происходит в концлагерях с пленными.

В любом случае без особых натяжек можно предположить, что когда в 1963 году подполковник Гагарин вместе с Терешковой приехал в ГДР проверить прочность свежевыстроенной Берлинской стены и научить немцев быть хорошими избирателями – он испытал известное удовлетворение: и тут тоже, как многое в биографии Гагарина, “случилось как в хорошем романе”; разумеется, “немцы” и “нацисты” – это не одно и то же, однако справедливость есть справедливость.

Помимо собственно травмогенного, у войны имелся и другой аспект. Театр жестокости и гигантский натюрморт в поучительном жанре vanitas[11], война стала для Гагарина-подростка еще и ценным опытом. Много чужих людей; много новых моделей поведения; много необычных гаджетов и просто незнакомых предметов, использовавшихся в меновой торговле; много контактов с мертвой материей (убитые люди и животные); много экстремальных, потенциально смертельно опасных ситуаций. Все это Гагарин переживал, впитывал, срисовывал, пропускал через себя; он учился контролировать себя в условиях постоянного стресса, приспосабливаться к тотально враждебной атмосфере, достигать компромисса в заведомо невыгодной для себя ситуации. Все это, позже, пригодится ему – и в космосе, и потом, в шестидесятые.

Что было бы с Гагариным, если бы история развивалась по “филипдиковскому” сценарию и немцы так и остались бы в Клушине окончательно? Скорее всего, вместо Люберец году в 1949-м он был бы отправлен куда-нибудь в Любек, по тому же маршруту, что его старшие брат и сестра, в арбайтслагерь, – где и выяснял бы, производит ли его открытая славянская улыбка магическое действие на хозяев или нет.

На эту тему написан неплохой рассказ [34] в жанре “альтернативная история” – про то, как Гагарин работает на немецком заводе в давно оккупированной России (где, помимо всего прочего, еще и революции не было). Он неформальный лидер бастующего рабочего коллектива; его вызывает к себе мастер и предлагает договориться с ним лично, однако Гагарин отвергает все его посулы. По дороге домой он слышит по радио новость о том, что соперничающие между собой немцы и американцы только что запустили в космос ракеты с рейхсфлигеркосмонавтом и астронавтом соответственно; а ночью ему снится сон: он сам летит в ракете, и на ней выведены непонятные четыре буквы – “СССР”.

Глава 2. Аида

У инженеров, отвечающих за осуществление космической связи, есть выражение “уйти на глухие витки”, означающее, что находящийся в орбитальном полете корабль проводит сколько-то времени вне “радиовидимости”. “Глухие витки” гагаринской биографии – это два года после того момента, как многострадальную деревню Клушино освободили от немцев. Ни сам Гагарин в “Дороге в космос”, ни его мать, Анна Тимофеевна, – а кто еще мог бы рассказать об этом? – никак не акцентируются на том, что происходило в этот период. “В классе у нас висела старенькая карта Европы, и мы после уроков переставляли на ней красные флажки, отмечавшие победоносное шествие наших войск” [1], вот, в общем-то, и всё наше информационное богатство; патентованные биографы, фиксирующие перемещения самого Гагарина, также предпочитают побыстрее воткнуть флажок в Гжатск и сообщить, что осенью 1945 года семья клиента переехала в райцентр, а сам он пошел в третий класс базовой школы. Никаких клушинских мемуаристов-добровольцев также не объявилось.

Племянница Юрия Гагарина Тамара Дмитриевна Филатова со слов своей бабушки характеризует [2] эти два послеоккупационных года как крайне депрессивные – семья практически уполовинилась; несмотря на то, что в доме Гагариных больше не было чужаков, настроение было гораздо хуже, чем при немцах. Главным персонажем этой трагедии становится почтальон, который в любой момент может принести похоронку на сына и дочь. Где на самом деле провели Валентин и его сестра Зоя – нет, не погибшие – эти два года? Куда их отвезли немцы? Тамара Дмитриевна явно не расположена обсуждать эту тему, однако сообщает, что ее мать и дядя – вести о которых пришли в Клушино лишь весной 1945-го – провели свои лагерные годы где-то на границе Польши и Германии; Зоя работала в каком-то “имении”; это были не концентрационные, а “рабочие” лагеря. Авторы биографии “Starman”, заставшие в конце 1990-х в живых саму Зою Алексеевну и успевшие поговорить с ней на эту щекотливую тему, приводят кое-какие подробности [3]. На “детском поезде” немцы привезли их в Гданьск – и уже оттуда отправили в трудовые лагеря. Зоя Алексеевна: “Мне приходилось стирать за сотнями немцев каждую неделю”. “Валентин и Зоя сбежали из лагерей и две недели блуждали по лесам, надеясь на то, что русские войска спасут их”. “Когда они действительно пришли, мы надеялись, что нас отправят домой – но они сказали, что мы должны остаться с Красной Армией в качестве добровольцев”. “Зою поставили присматривать за лошадьми в кавалерийской бригаде, и она все дальше углублялась в Германию”. “Валентин на фронте научился обращаться с противотанковым гранатометом и другим оружием”.

Тамара Дмитриевна упоминает, что Валентин после освобождения успел повоевать полтора месяца – и потом, как раз очень вовремя, пришел призывной возраст, попал в армию и, отслужив положенные три года, вернулся домой в 1948-м. Сам он сообщает в воспоминаниях, что сумел бежать из плена уже через три недели, на границе Смоленской области и Белоруссии. Судя по другим свидетельствам, его пленение продолжалось два года, до весны 1945 года, и к Красной армии он примкнул уже на территории Германии. Дело не в том, что мы пытаемся поймать гагаринского родственника на чем-то неблаговидном (скорее над неувязками в разных версиях его мемуаров можно иронизировать – что и делали саркастически настроенные комментаторы); эти два года брата в плену впоследствии обернутся большой проблемой для Юрия – потому как анкетные данные такого рода были априори подозрительными. Именно поэтому ему придется в автобиографиях либо не упоминать о существовании старшего брата вовсе, либо не фокусироваться на этом этапе его карьеры.

Зоя после освобождения оказалась в Калининграде; некоторое время опасалась возвращаться домой после плена – небезосновательно, однако ей все же хотелось увидеть родных, и она рискнула. Косвенным образом все это подтверждается и другими источниками – Валентин Гагарин приводит в воспоминаниях полученное им в конце войны письмо: “«Еще сообщаем тебе, что сестре твоей Зое, как и тебе, выпало счастье убежать от проклятого немца, и сестра тоже пошла в красные бойцы и служит в кавалерийской части по ветеринарному делу». Даже дыхание перехватило от радости. Ух, Зойка, сбежала-таки! Молодчина же ты…” [4].

Источник, о котором мы подробно расскажем далее, предполагает, что рано проявившиеся лидерские качества Юрия Гагарина, возможно, связаны с тем, что на протяжении двух-трех лет он, по сути, был старшим мужчиной в семье – когда Валентин был в плену, а отец жил скорее в Гжатске, чем в Клушине [5]. Дело в том, что после изгнания оккупантов Алексея Ивановича, хромого и страдающего язвой, все-таки призвали в армию, хотя бы и нестроевым – и он в 1943–1945 годах жил отдельно от семьи.

“…Назначенный военным комендантом Гжатска капитан А. В. Третьяк получил указание всячески содействовать местным органам власти в решении проблем, связанных с восстановлением города и нормальной жизни в нем. Начинали с расчистки руин, а дальнейшая работа продвигалась медленно из-за отсутствия квалифицированных каменщиков, плотников, электриков, слесарей. Необходимо было срочно восстановить здание госпиталя – его гитлеровцы взорвали, не успев даже эвакуировать оттуда своих раненых солдат. После выхода в свет Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации» дела пошли быстрее. Постановление давало полномочия военной администрации привлекать сельских жителей для работ на ответственных объектах. Мастер на все руки, плотник, каменщик и слесарь Алексей Иванович Гагарин вновь оказался востребован, на сей раз в городе Гжатске. Впервые за много лет он покинул семью и дом родной, чтобы употребить свое умение на решение важной государственной задачи.

В госпитале работ по плотницкой части оказалось выше крыши. Гагарин трудился усердно, чем заслужил к себе уважение со стороны начальства. По завершении работ на объекте бригаду перебросили на другую стройку. Возможно, Алексея Ивановича оставили при госпитале. <…> Он попал в военный госпиталь в Гжатск, да так и остался в нем служить нестроевым. И служил и лечился одновременно” [6].

Помимо работы в военном госпитале отец – есть и такие версии – “сторожил складские бункера. Они остались после воинских частей в лесу. Юра жил еще в Клушине с матерью, а отцу часто приносил провизию” [7].

“9 марта, в Юрин день рождения, был ему сделан самый желанный подарок: возобновились занятия в школе” [8]. Понятно, однако, что то были не вполне формализованные занятия – скорее, по-видимому, кружок крестьянских детей, сложившийся вокруг учительницы начальных классов Ксении Герасимовны Филипповой. Из немногих оставшихся мемуаров складывается картина в духе соцреалистических жанровых сценок – “Дети войны”. Деревня Клушино, единственная из двух уцелевших после боев изб. Крохотная, размером с номер в типовой парижской гостинице, комната; нетопленая – нет дров – русская печь; чуть не на головах друг у друга сидят маленькие дети, закутанные во что попало; изо рта учительницы идет пар; вместо тетрадей – обрывки газет, немецких листовок, обоев, бумага для упаковки бандеролей; букварей нет, и гагаринский класс вынужден учиться азам грамоты по оставленному солдатами в сельсовете “Боевому уставу пехоты”; когда учительница объявляет, что урок русского языка закончен и следующим будет арифметика, ученики достают из карманов стреляные автоматные гильзы; это их счетные палочки.

Первый класс занимался одновременно с третьим, второй – с четвертым; вся эта неразбериха и лишения, которые, теоретически, закаляют характеры и сплачивают коллективы, пагубно сказались на жизненном расписании Гагарина, потому что, отходив в эту избу несколько лет, в 1945-м он – одиннадцатилетний! – сможет записаться в Гжатске лишь в третий класс. “После уроков, – докладывает одноклассник Гагарина Е. Дербенков, – приходилось помогать матерям в колхозе. Юра часто пас телят, а я свиней. После немцев повсюду было полно боеприпасов. Ходили мы в Вельковский лес с мальчишками, разряжали потихоньку снаряды. Как? А очень просто: сядем верхом на снаряд, в руках зубило, молоток, бьем, потом отвинтим головку. Как-то на плесе решили взорвать… Насыпали полную фуражку пороха… Удивительно, как уцелели!”

“Жили голодно, трудно, подкармливали нас на солдатской кухне, пока стояли войска” [9]. Завуч клушинской школы утверждает, что Гагарин в те годы “был мальчик из бедной семьи… <…> ходил с санитарной зеленой сумкой по пустым полям и собирал прошлогодние картофелины, сгнившее вырезал, а что съедобно, приносил матери” [7].

“Голод. Крапиву, лебеду, щавель ели, прошлогоднюю картошку гнилую. «Тошнотики»”, – вспоминает одна из клушинских соседок Гагариных.

Анна Тимофеевна вместе с другими женщинами пахала на себе – в упряжке из шестерых; другой тягловой силы не было – а норма была; альтернатива была вскапывать поле лопатой – или на коровах. “Плачем и пашем” [19].

Даже прошлогодний картофель, однако, в какой-то момент кончается. И вот примерно в это время Гагарины принимают важное решение – спасительное для своих биографов, потому что надо быть извергом, чтобы продержать читателя хотя бы еще одну страницу на диете из куцых цитат. Алексею Ивановичу и Анне Тимофеевне приходит в голову мысль перебраться из малоперспективного Клушина в Гжатск, и трудно задним числом не аплодировать этому решению: ведь в городе по определению шире круг потенциальных свидетелей; так оно и оказалось.

“…Кончилась война, и моего отца оставили в Гжатске – отстраивать разрушенный оккупантами город. Он перевез туда из села наш старенький деревянный домишко и снова его собрал” [1]. “В конце 1945 года Гагарины сменили место жительства. На Ленинградской улице в Гжатске они поставили дом, перевезенный из Клушина. Его построил своими руками глава семьи еще в середине 30-х годов” [17].

“Решили мы с ним дом в город перевезти… заметила: сам готовился загодя, осмотрительно, непоспешно” – по “округлой”, почти ритмизованной, речи, напоминающей манеру народных сказительниц, внимательный читатель наверняка уже узнает голос Анны Тимофеевны в записи Т. Копыловой. “Видно, крепко спланировал, какую работу за которой выполнять. Юра с Бориской ему помогали по-взрослому. Землю копали, раствор месили, песок таскали, глину мяли, кирпичи подавали. Дом в Гжатске был таким же, как и в Клушине: в три небольшие комнатки, с вместительной кладовкой, с погребом, пристроенным скотным двором”.

Т. Д. Филатова меж тем указывает вот на что. Да, Гагарины переехали в Гжатск в конце 1945-го, но сам дом, по бревнам, они перевезли только в 1947-м, когда у Зои Гагариной появился муж, а до того жили в “мазанке” (которая, разумеется, не сохранилась). Более того, она утверждает, что в гжатскую школу Гагарин поступил вовсе не 1 сентября 1945 года, а лишь с начала 1946 года – что более-менее подтверждается удивительно непрезентабельным документом из гжатского музеехранилища. Это вырванный из школьной тетрадки листок без каких-либо следов работы архивистов; женским почерком на нем начертана фраза, похожая на расписку, подтверждающую погашение долговых обязательств: “Я, Лунова Елена Федоровна, бывшая заведующая начальной базовой школой при Гжатском педагогическом училище, подтверждаю, что Юрий Алексеевич Гагарин поступил в 3 класс в начале ноября месяца 1945 года в вышеназванную школу”. Дата: 22 ноября 1985 года. Странно, что не 1 сентября; но узнать, с чем связана эта странная дата зачисления, не у кого. Так зачем они все-таки переехали? “Ну, потому что зарабатывать как-то надо было”, – просто отвечает на этот простой вопрос племянница первого космонавта, и на этом путешествие по поросшей колючками каменистой пустыне заканчивается; мы вступаем в утопающий в зелени оазис.

Мемуары Льва Николаевича Толкалина “Наш одноклассник Юрий Гагарин” [10] заслуживают отдельного предисловия. Они практически неизвестны широкой публике; в московских библиотеках книги нет; журнал “Приокские зори”, где напечатаны отрывки, тоже выставлен далеко не в каждой витрине. Вряд ли издательство, взявшееся опубликовать их, озолотится на Толкалине, но было бы полезно дать им ход. На сегодняшний день это самые живые из мемуаров, когда-либо написанных о Гагарине; остается лишь пожалеть, что очень быстро, в 1949 году, пути Гагарина и Толкалина разошлись; таких приметливых мемуаристов рядом с ним больше не окажется.

По сути, это коллекция историй, из которой складывается гагаринский амаркорд: живая, неказенная, сценичная, яркая, пахнущая ароматами эпохи картина юности. Здесь есть история про то, как Гагарин с приятелями обнаруживают на станции “ничью” цистерну со спиртом и, набрав себе кто сколько может, для отцов, успевают при этом напробоваться и затем, “поддатые”, едут в соседнюю деревню за орехами.

Есть история про то, как Гагарин на спор – не шутки ради, а чтобы обеспечить своим друзьям неприкосновенность со стороны другой подростковой банды – прыгает с очень высокого моста. Как Гагарин демонстрирует чудеса акробатики и проходит, балансируя, по высоко расположенной перекладине, сорваться с которой означает верную смерть. История про то, как он докучает своими экзерсисами на трубе жителям Гжатска; как в школьном театре играет Балду в постановке по сказке Пушкина. Про то, как он с друзьями отправляется к бывшим немецким складам боеприпасов за взрывателями – и при взрыве огромной бомбы спасает зазевавшегося рассказчика от верной смерти. Про то, как мальчишки ищут клад – и в ходе раскопок обнаруживают совсем другие сокровища: склад еще дореволюционного водочного магазина – и тащат своим отцам дармовую “смирновскую”. История про то, как Гагарин с Толкалиным учатся фотографировать – и подглядывают за загорающей раздетой одноклассницей; как катаются на коньках на тросе, привязанном к грузовику; как экспериментируют с паяльной лампой, надеясь построить реактивный двигатель.

Есть – по сути, это вставная микроповесть, жемчужина толкалинской коллекции – невероятно динамичная история о том, как четырнадцатилетний Гагарин с компанией ровесников, также представителей гжатского подросткового истеблишмента, совершает рейд в Москву на выставку трофейного вооружения. Денег на билеты у юношей нет – и они едут в столицу зайцами, сначала в поездном туалете, затем на крыше вагона, где их пытаются ограбить двое “блатных”; эффектным жестом в самый трудный момент Гагарин достает из-за пазухи припасенный кухонный тесак, и бандиты ретируются несолоно хлебавши. В Москве юные джентльмены попадают в Политехнический музей, потом на выставку трофеев, затем – опять же благодаря ловкости Гагарина – они хватают в троллейбусе вора и сдают его в милицию.

“Юркина реакция была на высоте. Гагарин в один прием выполнил подсечку и свалил карманника. Приемом самбо стал заворачивать руки вора за спину, сидя у него на спине. Видно, старший брат-фронтовик Валентин научил Юрку драться. Стоявшие рядом мужики опомнились и помогли удержать карманника на полу. Вскоре «очухались» и другие пассажиры и стали действовать. Нашлась бельевая веревка, и руки вору завязали на спине. Подоспел водитель троллейбуса, а двое мужчин согласились препроводить вора до милиции.

– Сами справимся, – сказал Гагарин, – знаем, куда вести” [10].

Автор все время настаивает, что за Гагариным – как за каменной стеной, что он хороший друг, регулярно спасающий свою компанию от разных напастей; именно у него обнаруживается разводной гаечный ключ, с помощью которого можно безопасно отвинтить от снаряда взрыватель, чтобы затем выплавить тол и глушить им рыбу; именно он, капитан, во время игры в футбол “заводит” свою команду на выигрыш, проявляет роль лидера и “души коллектива”; и даже если это не он первым натыкается на станции на цистерну со спиртом – то именно он, Гагарин, кричит: “Давайте посуду!”

“Было спокойней, когда с нами был Гагарин. Уравновешенный, рассудительный, он чаще принимал правильные решения” [10]. “Особенно нравился нам «Тимур и его команда». Любил эти постановки и Гагарин. В наших глазах Юра был именно тем Тимуром. Заводилой, честным и отважным товарищем. Мог постоять за себя и за друзей” [10]. “Неизвестно, чем бы все кончилось, но в это время мимо проходил Гагарин. Увидев, что одноклассников бьют, недолго думая, приемом самбо свалил Валета, а потом взялся за одного из его подельников. Юрка занимался боксом в школе, поэтому на противника сыпались поставленные хуки и прямые” [10]. Смелый, сильный, ловкий, умный, веселый, рассудительный, благородный, осведомленный; и даже наглый он в каком-то хорошем смысле; наверняка мы позабыли какое-то из его достоинств, но в любом случае, если прочесть мемуары внимательно, то легко убедиться, что Гагарин им обладает. По правде говоря, в какой-то момент начинает казаться, что Толкалин тоже “сочинил” своего Гагарина, просто вместо сахара использовал специи и пряности – или все же нет?

Собственно, чтобы разрешить это противоречие, автор этой книги и разыскал – в городе Туле – Л. Н. Толкалина. Нужны были не подробности о Гагарине образца 1947, допустим, года – которых в его книге и так хоть отбавляй, а ответ на вопрос: Гагарин правда был прирожденным лидером – или Толкалин приписал это ему задним числом, имея в виду тот удачный набор обстоятельств, который ему выпал в дальнейшем?

Лев Николаевич Толкалин – на его визитке написано (ей-богу) “Lion N. Tolkaline”, а в своей книге он иногда называет себя, в третьем лице, “Левка” или даже “Толкушка” – оказался плотным, с военной выправкой и осанкой мужчиной, глядя на которого, ясно, что раз обычные гагаринские одноклассники выглядят на девятом десятке так бодро, то Гагарин – один из самых здоровых людей в стране – выглядел бы в своем возрасте как молодой Ален Делон. Также Толкалин являет собой живое опровержение представлений о “неинтеллигентности” коммуникационного пространства юного Гагарина: Лев Николаевич из технарской интеллигентской среды, и Гагарину, сыну плотника и свинарки, двери туда тоже были открыты – и он этим входом часто пользовался. Сейчас Л. Н. Толкалин заведует в Тульском госуниверситете кафедрой радиоэлектроники; он изобретатель-профессионал, лауреат Госпремии, до Горбачева работал в оборонке, делал для космоса радиооборудование. У него в кабинете есть специальный красный уголок, посвященный Гагарину и космосу, – фотографии, вырезки из газет, плакаты, автограф космонавтки Савицкой; видно, что бывший одноклассник до сих пор занимает в его жизни важное место.

Самое удивительное в толкалинских мемуарах вот что. С одной стороны, эти новеллы о гжатском Томе Сойере – замечательная альтернатива приторной подростковой “гагариане” вроде “Рассказов о Гагарине” Ю. Нагибина или “Любимца века” Л. Обуховой, да и мемуарам матери – которые пусть и не приторные, однако никакая мать не станет рассказывать о том, как ее сыновья впервые экспериментируют с употреблением крепкого алкоголя (“Кто еще пробовал? – Мне приходилось раза два, – припомнил Юра. – Старший брат Валентин как-то приносил с Пречистенского спиртзавода. Решил надо мной подшутить. Ну, я выпил вместо воды спирта немного, закашлялся. А брат гоготал” [10]). С другой – странным образом, текст Толкалина – где есть глава “Гагарин-хулиган” – не опровергает представления об “идеальном Гагарине-юноше” и вообще не противоречит канону, а, наоборот, скорее подкрепляет его – но как бы с другой стороны радуги; то есть толкалинский Гагарин матерится, носит при себе нож (и пускает его в ход), очевидно, ведет добрачную половую жизнь – однако умудряется оставаться тем же самым Гагариным, который известен нам по “советским” источникам.

Толкалинское свидетельство (которое, правда, тоже записано сильно задним числом, поэтому когда читаешь, как перед важным поединком Гагарин снимает ботинки, подозреваешь, что снимает он их тут потому, что Толкалин знает, что перед тем как впервые усесться, по предложению Королева, в макет “Востока”, его друг тоже разулся), казалось бы, десакрализует юного Гагарина, но одновременно – категорически подтверждает наличие качеств, которые приписывали ему уже после канонизации. То есть он был с самого начала “альфа-самцом”. То есть он правда обладал ярко выраженными лидерскими качествами. То есть он правда мог вести себя как “пионер-герой” во время оккупации. То есть он часто проявлял способность к физическому – да еще и с применением холодного оружия – столкновению. Выражаясь вульгарно, главное ощущение от толкалинского текста вот какое: Гагарин правда был таким, как про него рассказывали, и даже еще круче.

Ни разу не упомянутый в гагаринской “Дороге в космос”, Толкалин осознает – и дает понять, – что не был ЛУЧШИМ другом Гагарина (лучшим был Валька Петров, он уже умер), однако знал его хорошо, два года учился с ним в параллельных классах и еще два – в одном и много раз общался с ним один на один. Он трезво оценивает свою способность составить о Гагарине объективное мнение – и кажется рассказчиком, которому можно доверять; вообще, он то, что называется “абсолютно вменяемый”, и производит впечатление человека если и не остроумного, то скептичного, способного иронизировать и над собой, и над собеседником. Он сознательно старается избегать речевых клише и приводить живые примеры.

Зачем он их написал, эти свои мемуары? Во всяком случае не для того, чтобы выполнить чей-то заказ или с намерением подновить иконный образ и “напутствовать молодежь”; более того, в оригинале, не в журнале, подзаголовок книги – очень неожиданный: “Смешные истории о Гагарине”. Словом, Толкалин явно не из тех, кто превратил воспоминания о знаменитом однокласснике в бизнес. Более того, он даже готов издать мемуары бесплатно. Почему бы тогда ему просто не выложить их в Интернет, чтобы все могли прочесть? Украдут и станут приписывать его оригинальные истории себе. Но ведь эти мемуары написаны от “я”, он там полноправный персонаж? Все равно, в Интернете всё крадут. Резонное замечание.

Лев Николаевич позиционирует себя как литератора-любителя – и, надо сказать, эта скромность настолько же достойная, насколько неуместная: его “истории” – это не просто обрывочные воспоминания, как у большинства окологагаринских мемуаристов, а вполне четко организованные, вписанные в рамочную конструкцию, выстроенные на контрасте двух эпох – сегодняшней и тогдашней – рассказы. “Рамка” состоит в том, что рассказчик как бы осуществляет ревизию мест, где провел детство (“и вновь я посетил”), и предается воспоминаниям. У него прекрасно получается писать сценами, менять ритм, то есть это мемуары замечательные не только по фактуре и по тому, как воспроизведен антураж эпохи, но и “по литературе”.

Мы склонны крайне скептически воспринимать “россказни” про то, каким ангелом был юный Гагарин: как он всю дорогу в космос был старостой класса, разинув рот, слушал учителя физики, конструировал авиамодели с бензиновым моторчиком, а на школьных вечерах проникновенно читал отрывки из романа “Молодая гвардия”. Да, все это сейчас режет слух чрезвычайно – однако не стоит экстраполировать сегодняшние представления о жизни на людей 1940-х годов. У них был совсем другой опыт, радикально отличающийся от нынешнего.

В 1945 году в Гжатске открылось педагогическое училище, которое должно было готовить учителей; и тренировались они как раз на третьем – гагаринском – классе базовой четырехлетки. Завучем здесь была “Ираида Дмитриевна Троицкая, в те годы депутат Верховного Совета СССР. Необходимо признать, не во всех районных городах завучи были депутатами Верховного Совета” [11].

“Какое это было здание! Большие, частично застекленные окна, высоченные потолки, паркетные полы. Все это отдавало давней, вековой постройкой. Конечно, пол и потолки изрядно потерты и закопчены. Но в наших глазах это был настоящий дворец!” [10].

Н. В. Кондратьева, учительница Гагарина в 3-м классе, вспоминает [12], что “окна школы были наполовину заколочены досками”, а ученики были постоянно полуголодными; на большой перемене она “шла с фанеркой в учительскую, где на каждого ребенка выделялся 50-граммовый кусочек хлеба, посыпанный сахаром, а потом с этой фанеркой обходила всех ребят, и каждый брал свой кусочек”.

“Условия, в которых мы учили ребят, были очень плохими. Помещения-то были жилыми и совсем не приспособленными для учебы: комнатки небольшие, парт почти не было, за исключением тех, что остались после войны. Вместо них стояли длинные столы, окрашенные в черный цвет. Вместо стульев – скамейки. И вот за этими столами сидело по несколько человек. Бывало, вызываешь кого-нибудь к доске, а обходить-то было тесно – и они раз – под стол, пролезали там и выпрыгивали к доске… Как мне помнится, в классах учились порядка 25–30 человек. Многие из них пережили здесь оккупацию и поэтому переросли на год-два” [13].

При всем этом тотальном дефиците тепла, канцпринадлежностей и пространства здесь творились удивительные вещи. Учитель физики, отвоевавший всю войну штурманом на бомбардировщике, в 1947–1948 годах, увидев, что парни интересуются авиацией, умудрился притащить для них списанный самолет По-2, а когда пришло время объяснить феномен радиации и рассказывать, как устроена атомная бомба, – сыскать в разрушенном войной городке для лаборатории физики чуть ли не радиоактивное оборудование; неудивительно, что находились подростки, которые, вместо того чтобы думать, как заработать на карманные расходы, все свободное время проводили в таких кружках.

В школе было много харизматичных учителей-мужчин, учителя всерьез воспринимали свои обязанности и, странным образом, работали не за зарплату, а за идею; дети хорошо представляли, как выглядит меритократическая иерархическая пирамида в Советском Союзе, и, соответственно, всерьез интересовались учебными предметами и не считали их априори ненужной обязаловкой.

Правда ли, что Гагарин был активнее, чем среднестатистический школьник? “Правда; когда он видел, что какое-то новое дело начиналось – ему обязательно нужно было туда влезть. Или по учебе у него что-то не получалось – он второй или третий за четверть – он нажимал, нажимал, нажимал”. “Он рос, рос. Ему дают задачу – он выполняет”. На что он был ориентирован – на карьеру, на результат, на отъезд из Гжатска? Какие у него были мотивировки для того, чтобы учиться лучше других? “Никто из нас так далеко глубоко не заглядывал. Просто у каждого был свой статус-кво. Были троечники, которым было все по барабану, были четверочники, а этот все хотел быть лучше других, постоянно. Если хватал трояк – он страшно переживал” [5].

“Много выпало на долю детей и общественно полезного труда: разбирали разрушенные войной здания средней школы, библиотеки, бани. Собирали урожай в пригородных колхозах: дергали лен, копали лопатами картофель. Убирали свеклу, морковь, расстилали лен, а сами были всегда голодными, плохо одетыми, в плохой обуви. Юра – светловолосый, худенький, стройный мальчик, у него было продолговатое личико с серыми зоркими глазами. Этими широко открытыми, проницательными глазами он всегда смотрел в лицо человека, с которым разговаривал, – и его взгляд запоминался надолго. В школу он обыкновенно ходил в черных брюках, в белой, всегда чистой рубашке и аккуратно выглаженном пионерском галстуке. На голове его была пилотка (как у многих мальчиков в то время), а книги он носил в потертой полевой сумке, вероятно, прошедшей трудный путь войны. Это был его парадный костюм. А возвращаясь из школы, он надевал обычно полосатую ситцевую рубашку, старые штанишки и босиком бегал с ребятами, как в то время делали все” [15].

“У Гагариных был приличный огород, соток 15. Надо было кормить большую семью. Вскопать такую площадь было нелегко, да и убрать огород – тоже. Поэтому сажали картошку часто под плуг, плугом и копали. Если хороший плуг достать не удавалось, управлялись сохой. Алексей Иванович брал лошадь у знакомого конюха, что жил на краю города. За лошадью обычно посылали Юрку. А тот любил лошадей и мог взять лошадь с поля, поездить верхом без сбруи, да и без ошибок запрячь в телегу” [10].

“…мы своей ватагой ходили на станцию Гжатск и собирали рассыпавшуюся при разгрузке картошку или сметали соль, а потом, разделив добычу поровну на всех, несли домой… Ловили в Гжати и продавали на станции раков… На рубль десять штук! В 1946-м через Гжатск шли составы с солдатами. Мы приносили в бидончиках и ведерках воду и на коротких остановках поили бойцов, за что в награду получали – кто звездочку, а кто пилотку или ремень…” [14].

Ну или – “мать даст рупь на кино. А идешь, там – отбирают: шаечки были. Развлечений не было – кинотеатр только, очередь огромная, мест не хватало, огромная очередь в кинотеатр. Кто-то в очередь, кто-то по головам” [5]. Отсюда сцена: “В кассу <кинотеатра > – маленькое окошечко в пристроенной будке – стояли сотни людей, в основном пацанов со всей округи. Очередь была настолько тесной, что нахалы свободно лезли по головам и просовывали рубли в оконце. Пришел и наш класс. Но нахалов среди нас не было. Поотиравшись, вышли на улицу. Но здесь уже шуровала банда парня по кличке «Шамай». Шамай осклабился:

– Что, Гагара, несолоно хлебавши? Примыкай к нам, сейчас у кого-нибудь отнимем.

– Нехорошо отнимать.

– А ты сходи купи, а мы у тебя и возьмем.

Юра ничего не ответил, а Шамай зачем-то полез по выбитой снарядами и пулями отвесной церковной стене. Он явно бахвалился своей ловкостью и бесстрашием.

– Что, Гагара, слабо, как я! Или жила не та?

– Да нет, та, только в дурь я не играю.

– Давай в очко сыграем. Деньги есть?

– Откуда?

– Тогда давай померимся, кто выше заберется.

Чувствовалось, хулиган не шутит. Его прихлебатели загоготали. Видно, ему не впервой лазать по стене.

– Что, уже наложил в штаны? – не унимался Шамай.

У Гагарина заходили желваки на скулах.

– Пошли отсюда, – посоветовали Толкач и Славка Нижник.

Между тем начинали собираться одноклассники. Так, на всякий случай.

– А Гагара-то ваш того, слабоват, – обратился к ним «бугор».

Гагарин, между тем, начал снимать ботинки.

– Ты что, совсем рехнулся? – удивился Валя Петров. – И не думай! Сорвешься!

– Ну, если уж я «в штаны наложил», посмотрим, чья возьмет! Сорвусь так сорвусь. Иногда надо и рисковать.

Несмотря на протесты своих, Юрка уже примеривался, нащупывая дыры от вывалившихся от пуль и осколков кирпичей. Метров шесть они лезли вровень. Шамай громко сопел и ругался матерно, если соскальзывала нога. Ботинки он снять поленился, так как был самоуверен. Наконец Юрка вышел вперед на метр.

– Хватит! – орали ребята Гагарину. – Разобьешься!

Метрах на десяти Шамай остановился, и у него сорвалась нога. Но он удержался на руках, ругаясь и ища опору. Начал слезать и Юра. Слезать было куда труднее, чем лезть вверх. Стоящие внизу ребята притихли, глядя на придурков. Ботинки у Шамая то и дело соскальзывали. Наконец он выбился из сил и стал трехэтажным матом орать на своих.

– Сделай чо-нибудь, Черный.

Черный, нагловатый малый, смотрел, задрав голову.

– А чо я сделаю? Как залез, так и слезай.

– Ну, сучара, дай только слезть, я те врежу!

– А ты сперва слезь! – гоготнул Черный.

Гагарин прислушивался к перебранке и, наконец, понял, что шутки плохи.

– Левка, дуй, звони пожарным! <…>

– Зря рисковал, – вполголоса прогудел Валя Петров. – Шамай того не стоит.

Гагарин же ничего не ответил. Но видно было, что о риске он не жалеет. Надо было проучить хама. А рисковать, конечно, иногда приходится, даже жизнью” [10].

Гагарин постоянно проявляет именно те качества, которые и должны быть у человека, 12 апреля 1961 года оказавшегося внутри капсулы на верхушке гигантской ракеты.

Толкалинская книга – ценнейшее свидетельство, поскольку документирует тот факт, что все эти качества не были приписаны Гагарину задним числом, что он был таким, каким хотела его представить советская пропаганда, с самого начала; что при всем своем везении вовсе не случайно там, в капсуле, оказался именно он – потому что он обозначил свои претензии на место в этой капсуле с детства.

Здесь все постоянно оглядываются на Гагарина, ставят его в пример, равняются на него, прибегают к его помощи и заступничеству, апеллируют к нему в качестве неопровержимого аргумента для разрешения любого спора. Он признанный эксперт во всех мыслимых сферах подростковой жизни: саперное дело, сапожное дело, ловля раков, тушение пожаров, драка с применением “приемчиков”. Он “и столяр, и плотник, и на все руки работник”. Он лучший лыжник класса и даже школы. Он прекрасно проявляет себя в строевой подготовке и упражнениях с оружием. Он дока в трофейном оружии. Он в состоянии победить сразу двоих одноклассников в армрестлинге. Он, еще не научившись играть на инструменте, становится “начальником оркестра” – “первой трубой”.

Он вообще все время командует – причем так, что все признают за ним право распоряжаться как естественное. Он постоянно в движении: то едет в Москву, то в лес за детонаторами, то на велосипеде за орехами. Он постоянно учится каким-то дополнительным умениям, которые авось пригодятся в жизни – механика, фотодело, игра на трубе. Его конек – действия в экстремальных, стрессовых ситуациях, когда требуется не только смелость, но и рассудительность, уравновешенность: пока все его приятели телятся, он моментально придумывает единственно верную стратегию тушения пожара, понимает, что делать, когда бомба вот-вот взорвется; он дерется, сознательно и расчетливо выбирая победную стратегию.

Несколько раз он проявляет себя как “воин-поединщик” – за счет победы которого его “ватага” получает возможность беспрепятственно продвинуться через территорию, занятую бандой противника, – ступить на важный мост, проникнуть в кинотеатр. Очень любопытная особенность, учитывая то, что и космонавты, как давно подмечено [16], не кто иные, как воины-поединщики ХХ века.

При всех своих экстраординарных, почти суперменских достоинствах Гагарин вовсе не лишен черт, присущих нормальному подростку. В круг его интересов входят не только учеба, спорт, музыка, литература, театр и техника, но и секс; в его речи часто встречаются вульгаризмы в самом широком диапазоне; он способен приврать, повести себя неуважительно по отношению к взрослым – какой бы “отцовской” ни была для него фигура школьного учителя физики Беспалова, увидев его в обществе другой школьной учительницы, он может подтрунивать над его внеклассной сексуальной жизнью.

“Потом в Гагарина вселился бес. Он вдруг встал на телеге во весь рост, повернулся к преподавателям и заорал:

– Лев Михайлович, как Олимпиада Петровна? А?” [10].

Толкалин описывает его сверхчеловеком, идеальным альфа-самцом. А у него были какие-то слабости? Он заплакать мог, например, из-за чего-то? “Да, бывало. В шестом-пятом ни разу не видел, а в третьем было”. И из-за чего? “Ну, сперли у него, я помню, куртку хорошую. У отца-то нет другой куртки. Всплакнул, было дело. Мы искали – не нашли. Был обычный человек”. А еще? “Проиграл как-то в футбол, его команда – тоже после разочек всплакнул. Но плакал зло. В следующий раз выиграл” [5].

А вот в Гжатском музее хранятся его письма из Саратова однокласснице Аиде Лукиной – крайне сдержанные, но понятно, что между ними были какие-то отношения. Известно какие? “Они там любовь крутили. Она чуть не вышла замуж за него. Понимаете, он физически, как парень, очень рано повзрослел. Мы еще были пацаны, а он – в шестом классе это был уже парень, который интересовался девочками”. “Внешне она выглядела спокойной и уравновешенной, а на самом деле была очень страстной. Она была красива, многие парни на нее засматривались, но Аида выбрала именно Гагарина.

После шестого класса Юра уехал учиться в ремесленное училище. <…> Но Аиду не забыл: почти каждую неделю писал письма, старался чаще приезжать на выходные домой. Аида же продолжила учиться в школе и ждала свадьбы – по слухам, ходившим в городке, Юрий сделал ей предложение. Чтобы быть поближе к любимому, после 10-го класса Аида поступила в столичный вуз. Спустя год им снова пришлось разлучиться – Юрий поступил в Саратовский техникум. Роман Аиды и Юрия длился больше шести лет”[12].

Нравы отличались от нынешних? “Ходили, за пальчики держались, звезды считали. Хамства не было” [5].

“Парочка присела на скамеечку, и Гагарин обнял Аиду, а та прижалась к его щеке. Кавалер же опустил руку на талию” [10].

Мы склонны воспринимать Гагарина как крайне застенчивого – в характерной советской манере: несветского, неартистичного, увальнеподобного – молодого человека, который, когда его целует Джина Лоллобриджида, держит руки по швам и подставляет ей щеку, не делая ни малейших попыток самому прикоснуться к ней губами; образ этот, судя по всему, совершенно не соответствует действительности; Гагарин имел большой опыт публичного флирта, вовсе не чувствовал себя в такого рода ситуациях “некомфортно” или “скованно” – просто, по-видимому, понимал правила игры и знал, что советскому офицеру лучше вести себя на публике не так, как рок-звезде.

Подробно расспрашивать Л. Н. Толкалина о юношеских увлечениях Гагарина бессмысленно – он и так пристально наблюдал за своим рано развившимся физически одноклассником и написал об этом все, что знал; поэтому мы возвращаемся к “прочим увлечениям”. Толкалин все время описывает банды противников. А у них была шайка? “Шайки не было, но мы вокруг Юры компоновались”. Он настаивает – именно вокруг него? “Он вообще такой плотный был малый, и братан пришел – он подучил его хорошо; он воевал в танковой разведке – там все было; и он знал приемчики. Нам-то неоткуда было знать, а он иногда помогал; сам не лез драться никогда, но сдачи давал хорошо”. Ну а всё же, на чем еще, кроме Гагарина, базировалась их группировка? “Наша группировка базировалась на оркестре духовом. Кто ходил туда – в основном наши одноклассники – носили с собой мундштуки”. Мундштуки? “Да, знали, что мундштуками в случае чего можно отбиться. У музыканта мундштук первое оружие – как кастет; поэтому мундштуки у нас всегда были в карманах”.

Мундштуки – и оружие: настоящее. “Не пользовались спросом немецкие автоматы «Шмайсеры» и наши «ППШ». Другое дело пистолеты. Были и офицерские «Парабеллумы», и «Вальтеры», и даже маленькие генеральские браунинги. В русских окопах находили наганы и пистолеты «ТТ». Оружием менялись по принципу: махнем не глядя. Обмененное оружие принято было чистить, смазывать и доводить до кондиции. Ржавые стволы оттирали до блеска, а потом воронили примитивным способом, разогревая в смеси льняного масла с углем. На этом частенько и попадались родителям. Они драли за оружие нещадно. Но это мало помогало. Прятали от родителей и милиционеров с одной целью: в нужное время пострелять. Юра, если видел новую систему, обязательно обменивался. Умел заряжать и стрелять из любого исправного образца, а неисправный – ремонтировал. За домом, в огороде, был крытый окоп, где прятались запчасти, патроны, инструменты. Там Юрку частенько и заставал отец Алексей Иванович и, бывало, журил, да так, что тот с полчаса незаметно почесывал свою заднюю часть”.

Окоп? Оказывается, еще до прихода немцев за каждым домом в Гжатске, в огородах, по распоряжению военного начальства, были вырыты окопы – в которых были и настоящие блиндажи, с настилами. После войны они использовались мальчишками – и Гагариным тоже – как склады оружия.

По правде говоря, в описании Толкалина послевоенный Гжатск напоминает русскую версию Дикого Запада. Здесь у каждого мужчины есть оружие, а мальчишки играют в войну с настоящими, заряженными боевыми патронами пистолетами. “В войну играли – улица на улицу, мы в наших окопах, а они – в своих. У нас у Петрова был «дегтярев». Ходили в атаку. Как дашь – не в людей, конечно, поверху, трассирующими, – цепь залегала. Ну и немецкие гранаты, толкушки бросали, они же такие, для атаки, метров на 25, не поражают – бросишь куда-нибудь…” [5].

Вообще, существует много свидетельств – и клушинских, и гжатских – того, что Гагарин в детстве постоянно имел дело с неразорвавшимися снарядами. У самых разных мемуаристов повторяется одна и та же мизансцена: он сидит верхом на снаряде и лупит по нему молотком, пытаясь снять взрыватель и добраться до пороха. Не будет натяжкой заметить, что, очевидно, эксперименты с неразорвавшимися снарядами в детстве способствуют тому, что в молодости человек без видимых проблем поднимается на лифте на верхушку заправленной тоннами горючего космической ракеты.

Общее впечатление от знакомства с толкалинской книгой и другими источниками можно резюмировать так: Гагарин рад был переехать из деревни в город, поменять крестьянскую атмосферу на мещанско-рабочую. Гжатск был для Гагарина комфортной средой, которая могла удовлетворить самые разные его запросы. Тем удивительнее: ни с того ни с сего Гагарин решает, не доучившись в семилетке, бросить школу после шестого класса и уехать в московскую “ремеслуху”. Это неожиданное решение дает повод подозревать, не было ли оно следствием некоего не известного биографам происшествия: не совершил ли Гагарин нечто такое, из-за чего ему пришлось спешно эвакуироваться из Гжатска?

Нет смысла утаивать – такие вещи лучше проговаривать: краем уха, с чужих слов, автор слышал, что молодой Гагарин якобы принимал участие в чем-то вроде ограбления магазина: это называлось “надломить ларек” – и якобы именно чтобы избежать наказания, он покинул Гжатск. Беседы с гагаринскими знакомыми показывают, что все эти слухи следует квалифицировать как беспочвенные; во всяком случае, у нас нет ни одного свидетельства, позволяющего всерьез принять эту версию. Если Гагарин в самом деле вынужден был сорваться в Москву, чтобы не угодить под арест, – почему в дальнейшем он не избегал Гжатска и всегда приезжал туда на каникулы? Затем Гагарин уехал в Москву вовсе не “вдруг” – а лишь со второй попытки (об этом ниже). И самое главное – у него были поводы, гораздо более прозаичные, для того чтобы уйти из школы раньше, чем следует.

“Семья Гагарина, потерявшая в войну всё, жила в первые послевоенные годы бедно. Не было ни хорошей обстановки, ни приличной одежды. Отцу с больными ногами приходилось работать плотником. На матери лежал огород и работа по дому. В то время была введена плата за обучение в 8—10-х классах и в высших учебных заведениях. И Юра задумал сам пробивать себе дорогу в жизни” [15]. Толкалин также категорически отрицает “криминальную версию” – не тот характер – и подтверждает, что Гагарин был далеко не единственным из их класса, на кого давили отцы и требовали как можно скорее получать профессиональное образование – рабочую то есть специальность. Сам он склонял Гагарина к тому, чтобы доучиться, – но на того не подействовали дружеские увещевания. “Он увидел: этот ушел, тот ушел, Петров ушел, Васильев, полкласса ушло, я могу перечислить…”

В седьмом классе учатся тринадцатилетние дети, а Юра Гагарин был пятнадцатилетним юношей; возраст, когда способные к самоанализу и ориентированные на большую карьеру молодые люди уже становятся главными героями романов. И если уж не “Красное и черное”, то “Пятнадцатилетнего капитана” Гагарин читал к тому времени наверняка.

Летом 1949-го Гагарины начинают готовить экспедицию на восток – в Москву.

* * *

История гагаринской семьи – хорошая иллюстрация социальных процессов, которые разворачивались в России в ХХ веке – на пути “от фермы к фабрике” [20] или, если угодно, от хлева к космическому кораблю.

Очевидно, что эта семья (ее материнская, матвеевская ветвь) еще в начале ХХ века, раньше многих, уловила “тренд” и попыталась урбанизироваться. Анна Тимофеевна успела получить достаточное образование, чтобы осознать перспективы городской жизни и планирования семьи; поэтому детей у нее будет не 7–9, а всего четверо: по меркам первой трети ХХ века – когда демографическая модель в России была идентична распространенной в слаборазвитых странах Азии и Латинской Америки, где доход на душу населения крайне низок и большинство жителей заняты в сельском хозяйстве, – существенно ниже среднего. Эта семья, таким образом, тоже приняла участие в важнейшем событии российской истории ХХ века [20] – в “демографическом переходе”, который и был главным следствием революции и дальнейшей политики советской власти: массовых инвестиций в образование, прежде всего женщин, формирования урбанистического общества, быстрой индустриализации, быстрого увеличения уровня потребления. Связь между уменьшением количественного состава среднестатистической (крестьянской) семьи в России и способностью Советского государства модернизироваться за счет расширения (высоко)технологического сектора неочевидна, но она есть.

И конечно, история этой семьи – так, как она сложилась, могла сложиться так только в ХХ веке: когда урбанизация и революция поменяли традиционный уклад; когда правительству большевиков, столкнувшемуся с уменьшением своей естественной социальной базы (пролетариата; как в случае с Матвеевым – которые в 1917 году были рабочими, а потом вернулись в деревню) и оставшемуся в политическом вакууме, пришлось придумывать, как “выкуривать” людей из деревни, превращать крестьян в пролетариев – и для этого создавать им сложности, часто за счет террора, дома – и, за счет протекционного ценообразования и практики количественного смягчения, стимулы в городе.

Таким образом, первая ракета, которая потащила Гагарина наверх, – это ракета Большой Истории, позволившая ему преодолеть социальную гравитацию – и вынесшая его далеко-далеко за пределы нормального, “естественного” существования.

С другой стороны, важно, что с первого раза семье не удалось закрепиться в городе: революция, которая в долгосрочной перспективе будет пылесосом “вытягивать” крестьян в города, в этом случае не помогла, но помешала “натурализации”. Следующим тормозящим фактором оказался брак Анны Тимофеевны Матвеевой, которая вышла замуж за Алексея Ивановича Гагарина: тот, видимо, не отличался склонностью к социальной мобильности – и не рвался в город; во всяком случае до войны.

Тут вспоминается соображение Ярослава Голованова о том, что Гагарин на тестах Первого отряда оказывался скорее вторым – но при этом с впечатляющей стабильностью, и одновременно активно демонстрировал, что претендует на первенство. То, что Гагариным удалось урбанизироваться “со второй попытки” – возможно, сберегло Юрия Алексеевича от чересчур раннего “застывания” внутри одной идентичности, дало ему больше возможностей, чем если бы он с самого начала был городским. “Зона Златовласки”, как это называют астрономы: не слишком далеко, не слишком близко от Солнца; когда “в самый раз”.

Экономические, политические, военные турбулентности навели Гагарина на идею, что продолжать укрываться от ураганов в родном углу – неперспективно, и заставили его покинуть известную и понятную ему среду. Осознав, что проект государства превратить клушинские огороды в крупномасштабную социалистическую фабрику по производству продовольствия по разным причинам откладывается, и почувствовав, что государство имело возможность нанимать в городах много работников, Гагарин успешно “самоурбанизировался”.

При этом он не столько был мобилизован государством – как большинство людей вокруг себя, сколько позволил себя мобилизовать, на своих условиях. Гагарин выбрал себе самого перспективного работодателя – государство, а дальше при любой возможности предлагал ему свои услуги.

– Нужна рабочая сила для индустриализации? – Я.

– Нужны операторы для управления сложной военной техникой? – Я.

– Нужны испытатели технологичных машин? – Я.

– Нужны дипломаты для холодной войны нового типа в биполярном мире? – Я.

Это была разумная там и тогда стратегия: тот, кто последовательно шел навстречу и активно предлагал сотрудничество государству, озабоченному экономическим ростом и “догоняющей модернизацией, получал шанс не только выжить, но и достичь долгосрочного успеха”.

Окружение всякий раз навязывало Гагарину понятную, инерционную групповую идентичность – часто комфортную и/или престижную (“физкультурник”, “металлург”, “полярный летчик”, “космонавт Первого отряда”): а он несколько раз за жизнь преодолевал эту “социальную гравитацию”, рано осознав, что идентичности – ситуативны. Многим людям удается освоить приемы мимикрии и осуществить адаптацию – но только некоторые способны раз за разом “избавляться от багажа” в надежде найти себе других “своих” – не ради комфорта, а ради выполнения новой задачи; “перепридумать себя” не ради скорейшего достижения состояния покоя – а, наоборот, чтобы превратиться в новый, другой инструмент деятельности.

* * *

И вот еще что: несмотря на весь трагизм истории этой семьи – на круг, в итоге, им повезло перескочить через самое страшное тридцатилетие – с 1918-го до, условно, 1948-го – без особых потерь, сохранив максимум популяции. Их не раскулачили и не сослали, они умудрились выжить, несмотря на то, что оказались в зоне столкновения двух огромных армий, а затем не умерли от голода в послевоенные годы.

Выжив – и заметив открывающиеся перспективы, они успешно воспользовались ими, выиграв таким образом от “идеального шторма” 1918–1948. В качестве благодарности своему партнеру – государству семья стала оплотом лояльности ему – и примером успешного симбиоза. Род Гагариных, пусть уже не такой большой, как раньше, процветает во всех отношениях – и, похоже, прочно вошел в число пресловутых “двухсот семей”, которые являются главными бенефициарами политического режима в России – и представляют верхнее сословие в стратифицированном российском обществе.

Глава 3. Литейная

Разумеется, гагаринское ПТУ теперь называется “лицей”, так что еще через 50 лет фраза “Гагарин, как и Пушкин, учился в лицее” наверняка не будет казаться такой нелепой, как сейчас. Так же эволюционирует и понятие “черт знает где”: в 1949-м Люберцы для москвича, живущего в центре, были то же самое, что Камчатка, сейчас это город, граница которого с Москвой – условность; скоро мы и вовсе перестанем понимать, почему биографы говорят, что Гагарин уехал из Гжатска учиться в Люберцы, а не – попросту – в Москву.

Если цены на квадратный метр жилья как-то отражают рейтинг благополучия районов, то Люберцы – промышленный пригород на востоке Москвы, который в конце 1980-х благодаря субкультуре “люберов” пользовался едва ли не самой зловещей репутацией в стране, – не самое уютное место на свете.

В 1949 году Люберцы представляли собой железнодорожную станцию и россыпь рабочих поселков вокруг одного большого завода и множества маленьких. Жизнь была, как нетрудно догадаться, не сахар. Карточки отменили в 1947-м, но провизия и товары по-прежнему в дефиците, промышленность только-только перестала работать на войну, и конверсия происходила медленно. Всюду были “толкучки”, где дороже всего стоил трофейный ширпотреб. Огромное количество инвалидов и нищих, часто одновременно.

Люберецкий краевед так описывает тогдашний центр города – привокзальную площадь с распивочным заведением “Голубой Дунай”, где собирались молодые ветераны войны. “Рабочие с ГЛЗ (государственный люберецкий завод) приносили для продажи дрова (обрезки досок и чурбачки). Целый ряд торговок предлагали «кофе» (из желудей) и «какао» (из шелухи от очистки зерен). Бабушки варили дома «питье». Заливали в утепленные чайники и приносили на площадь. Зазывали покупателей: «Кому горячий кофий!», «Покупайте сладкая какава!» Тут же можно было купить вареную картошку с укропом, лепешки. Девчонки и мальчишки жевали жмых (остатки семян масличных растений после выжимания из них масла), чаще из подсолнечника” [3].

После 1991 года малопрестижные профтехучилища часто выдавливали на окраины городов, однако Люберцы – исключение: лицей, приятное глазу здание казенной архитектуры, стоит посреди здешней хай-стрит, Октябрьского проспекта, – на случай если вы соберетесь туда – справа от большого, напоминающего мексиканскую гасиенду, Макдоналдса; примерно на месте его парковки находилось общежитие ремесленного училища при заводе сельскохозяйственных машин имени Ухтомского.

Вымощенную площадку перед зданием лицея украшает постамент со скульптурой Гагарина. Судя по некоторой разбалансированности членов, космонавт изображен в состоянии не то невесомости, не то эйфории от успеха советской космической программы. Между пьедесталом и ногами – шар и некая железная лента, наверное, “орбита”. Памятник несколько лубочный, кто-то даже мог бы назвать его китчевым, однако это тот случай, когда примитивистская форма удачно отражает не “психологию” и “внутренний мир” персонажа, а коллективные представления о нем: над Люберцами парит трогательный человек будущего, ставший со временем добрым духом города, гением места. В 2010 году англичане, планируя праздновать пятидесятилетие первого полета в Лондоне, купили право сделать копию именно с этого памятника.

“Летом 1949 года Юрий окончил шестой класс. Ничего радостного в этом окончании не было. Беззаботные школьные годы прерывались почти на половине. Он все больше понимал, что не суждено уже будет ему первого сентября пойти в седьмой класс и сесть за парту… Семья Гагариных бедствовала. Деревенский домик, который в Клушине разобрали, а на окраине Гжатска поставили своими силами, состоял из кухни и двух тесных комнат; вторая была скорее боковушкой, чем отдельным помещением. А жило здесь восемь душ. Вернулись под родительский кров Валентин и Зоя. Зоя вышла замуж и родила дочь Тамару. Заработки у взрослых членов семьи были мизерными. Отец плотничал по найму в окрестных колхозах, часто с ним вместе надолго уходил и зять. Валентин работал монтером, но сорвался со столба и долго лежал в больнице с угрозой ампутации ноги” [2]. Тот же источник утверждает, что это отец, по сути, вытолкнул Гагарина в Москву: “И Юре после шестого класса твердил: иди да иди в ремесленное” [10]. В конце концов многие бросали школу сразу после четвертого класса – обязательным тогда в СССР было лишь четырехлетнее начальное образование; дальше всё решали родители.

Так или иначе, летом 1949-го Юрий – очень странно, что без предварительного письма или телеграммы – “прикатил к нам в Москву с деревянным сундучком в руках” [11]. К кому “к нам”? “Зацепка у меня была насчет Москвы. Там жил брат отца – Савелий Иванович, работавший в строительной конторе” [8]. Разумеется, это было рискованно – рассчитывать на жилплощадь и тем более помощь родственников. По-видимому, Гагарины надеялись на возможности дяди Савелия – который не то “работал на заводе имени Войкова” [14], не то был директором завода “Красный радиатор” [12]. Хотя дочь дяди Савелия скромничает – “работал в строительной конторе, заработки маленькие” [11]; возможно, “Красный радиатор” возник в сознании Валентина Гагарина потому, что адрес дяди был 2-я Радиаторская улица, дом 2, квартира 4 (слишком много радиаторов для одного эпизода).

Так или иначе, встретили Юрия хорошо, сводили в Третьяковку и в цирк [11] – “показывали столицу со всеми ее красотами” [8], однако когда стали выяснять, куда поступать, оказалось, что “сделать уже ничего невозможно: в Москве экзамены повсюду прошли” [10].

“Но он не может снова вернуться в Гжатск! – горестным шепотом сказала жена” [10].

Почему не может? Темная история.

Тут и возникли эти самые Люберцы:

“– Тогда остается ремесленное училище в Люберцах” [10].

“А затем я отвезла его в Люберцы…” [11].

По правде говоря, весь этот эпизод не выдерживает никакой критики: свалился как снег на голову, неделю развлекались, потом спохватились, прослезились, но вспомнили про Люберцы – и утешились; Гагарины ведут себя так, словно они персонажи “Семейки Аддамс”, очень странно.

Есть, однако, альтернативная версия лета 1949-го – которая изложена никак не засвеченным в “Дороге в космос” – и поэтому мало известным каноническим биографам – двоюродным братом Гагарина по материнской линии Владимиром Дюковым, который и тогда жил, и теперь живет в Клязьме. Он утверждает, что летом 1949-го Юрий приехал к ним в Клязьму с братом Валентином: “Тот привез младшего устраивать в столице в ремесленное училище. Но Юру не приняли. Уехали братья домой ни с чем. Юра пошел в 7-й класс в Гжатске. А в последних числах сентября родной брат отца Алексея Ивановича, живший в Москве, прислал телеграмму: «Срочно привози Юру!» В Люберецком ремесленном училище № 10 при заводе сельхозмашин имени Ухтомского был недобор, и Юрин дядя уговорил директора принять племянника с условием: паренек пойдет в 7-й класс школы рабочей молодежи” [5].

Эта версия гораздо более понятная. Летом, в июне, Гагарин со старшим братом Валентином приезжает поступать в Москву. Его никуда не берут – скорее всего потому, что у него закончено всего шесть классов, а берут после седьмого. Раз уж выбрались из дома, братья заезжают в Клязьму к родственникам – а потом возвращаются в Гжатск, не в самом лучшем, надо полагать, настроении. Но затем появляется информация о том, что в Люберцах могут взять и с шестью классами – Гагарин срочно срывается с места, мчится в мир радиаторов – там его подхватывает двоюродная сестра Антонина – и таки поступает. Подтверждается и датировка – в “Поименной книге ремесленного училища № 10”, выписка из которой экспонируется в Люберецком музее, написано, что Гагарин зачислен в училище согласно приказу № 140 от 30 сентября 1949 года. Все правильно: “в последних числах сентября прислал телеграмму”.

Получается, правда, что Гагарин закрепился в Москве со второй попытки; эта информация показалась неуместной авторам официальной биографии – и они подправили даты своему подопечному.

“Шел август 1949 года. Люберецкое ремесленное училище № 10 осаждали толпы подростков, съехавшиеся из Подмосковья, Смоленской, Калужской и других близлежащих областей” [4]. Осаждали; однако, надо сказать, любви с первого взгляда не возникло ни с той стороны, ни с другой. “Юра показался мне поначалу, – рассказывал он <завуч ремесленного училища>, – слишком хлипким, тщедушным. А вакансия оставалась единственно в литейную группу, где дым, пыль, огонь, тяжести… Вроде бы ему не по силам. Да и образование недостаточное: шесть классов” [10]. Гагарин, со своей стороны, также не горел желанием посвящать два года обучения странной специальности, с которой не понимал, что ему делать дальше; если уж на то пошло, он “рассчитывал выучиться на токаря” [4], ну или хотя бы на слесаря, “но учеба на этих отделениях, как говорится, не светила” [4].

Директора уболтала Антонина; самого Гагарина – директор училища Иван Степанович Тихонов, “фронтовик, офицер, очень авторитетный среди нас, подростков, человек, – вспоминает Т. А. Чугунов. – Ребятки, говорит, на эти специальности мы вас принять никак не можем, у вас же всего по шесть классов образования. Поступайте на литейщиков-формовщиков, туда возьмем. Мы, конечно, начали протестовать: мол, такие специальности-то не знаем, не нужны они нам. Директор поглядел на нас внимательно и спрашивает: «В Москве памятники стоят, видели? Так это же формовщики и литейщики их отливали. Огненные специальности, очень нужные, и вы будете ими владеть!» И мы согласились” [13].

Небольшое свидетельство о процедуре приема оставил однокурсник Гагарина Юрий Колыванов. Рукопись хранится в музее Люберецкого лицея № 10 в папке с не сулящим ничего хорошего названием: “Начало пути”. “Ребят вызывали по списку. Они выходили и останавливались напротив комиссии за столом. В комиссии зачитывали их заявления с просьбой о приеме, справки об образовании и принималось решение о зачислении в группу. Выбор специальностей был невелик, токари, электрики, слесари и формовщики-литейщики. Вскоре мы, поступающие, поняли принцип распределения по специальностям, которым руководствовалась комиссия, – это образование и физические данные поступающих. Ребят с семилетним образованием распределяли в группы токарей и электриков, а тех, кто был с начальным образованием, – в группы слесарей и формовщиков-литейщиков, последних подбирали еще и по физическим параметрам.

…В конце работы приемной комиссии слово было предоставлено старшему мастеру училища. Он сообщил присутствующим в зале родителям тех ребят, которых приняли в группы токарей и слесарей, что на всех в училище не хватает штангенциркулей, и показал его. В то время этот прибор можно было купить на рынках-толкучках”.

В тот момент, когда Гагарина со скрипом принимали в самую непрестижную группу во всем училище, мало кто понимал, до какой степени существенным окажется для города решение человека, отвечавшего за работу с абитуриентами. Двоюродная сестра Антонина потерпела неудачу в попытках уговорить завуча – не в смысле чтобы натянуть экзаменационную отметку до троечки (Гагарин все вступительные сдал на “отлично”), а чтобы дали общежитие. Ей было ясно сказано – идите ищите съемную квартиру, мест в общежитии нет.

“Попробуйте устроиться у местных жителей. В прошлом году наши ученики снимали там углы. Антонина и Юрий перешли железнодорожную линию, постучались в самый первый дом. Открыла старуха. Да, конечно, у нее жил ремесленник. И занимался тут, и спал. Тихий прилежный постоялец (она испытующе скользнула глазами по пришедшим). У нее очень хорошие условия, почти что отдельная комната. Берет недорого: всего двадцать пять рублей в месяц. «Почти отдельная комната» оказалась тесным чуланом без окна, отгороженным грязной ситцевой занавеской. В чулан вмещались только раскладные козлы с соломенным тюфяком да больничная тумбочка, заменявшая и стол, и шкаф. Лампочка малого накала болталась на шнуре. Антонина оглядела этот затхлый закуток и за руку вывела брата на вольный воздух. После нескольких неудачных попыток они вернулись в училище. Третий раз за день Антонина постучалась к завучу.

– Ведь он не сможет платить даже одного рубля, поймите. Как-нибудь, хоть в коридор, поставьте кровать.

– Некуда. Не могу!

– Тогда… все равно зачисляйте! Будет у меня в Москве жить” [10].

По косвенным намекам в книжке Л. Обуховой “Любимец века” можно, однако, догадаться, каким образом Гагарины всё же решили эту проблему. Антонина – с которой Обухова подробно разговаривала, но, по-видимому, не всё могла прямо написать, поэтому изъяснялась экивоками – просто разжалобила завуча Горинштейна, задействовав свое женское обаяние. Так или иначе, весы склонились на правильную сторону – Горинштейн отошел на заранее подготовленные позиции и нашел лишнее койко-место. Так что теперь, обнаружив на гербе Люберец взмывающую в космические дали ракету, мы не думаем, что это ошибка и герб принадлежит, допустим, Звездному городку или Королеву. Нет, именно Люберцам: и ракета потому – что сюда взяли учиться Гагарина.

Свидетельства о двух люберецких годах в жизни Гагарина скудны и неразнообразны. Нам не известен ни один мемуарист, который сообщил бы об этом периоде что-нибудь не то что пикантное, а хотя бы не слишком пресное. Фактическим монополистом в этой сфере является один человек, Тимофей Андреевич Чугунов, который учился с Гагариным в одной группе и в Люберцах, и в Саратове (правда, в Саратове всего год: его забрали в армию). Как и Гагарин, этот достойный джентльмен был в оккупации, поступил в “ремесло” после 6-го класса – и затем доучивался (опять же с другом Юрой) за 7-й класс в вечерней школе. Он автор расплывчато озаглавленных мемуаров “С юности на всю жизнь”. И тогда как все остальные их одногруппники по ремесленному либо умерли, либо используют технологию “стелс”[13] и никак не проявляются на радарах, Тимофей Андреевич, напротив, жив, здравствует и не делает вид, что автор книги о его однокашнике для серии “ЖЗЛ” – всего лишь еще одно докучливое насекомое, бьющееся к нему в окно.

Как часто бывает в мире, у всех этих удачных обстоятельств обнаруживается оборотная сторона. Чугунов, ставший таки профессиональным литейщиком, в 1960—1970-х сам работал на Урале директором училища, похожего на люберецкое, поэтому склонен педалировать “воспитательный момент” – и не акцентировать какие-либо “темные стороны” гагаринской личности – ну или, по крайней мере, какие-то любопытные эпизоды, которые, несомненно, должны были случаться, учитывая тогдашний возраст героя этой книги и его склонность к авантюрным поступкам. Нет: “мы чувствовали ответственность, стремление учиться, получить специальность и побыстрее начать работать”. Ясно. А было ли что-то “такое”? (Автор вопроса при помощи интонации дает понять, что в идеале ему бы хотелось услышать о причастности юного Гагарина к серии ритуальных убийств.) “Наша лично группа – таких никаких нарушений не было. Приключений особых не было”.

“Юра очень любил цветы… поливал цветы и вытирал пыль с горшков. Рассказывал, что у них дома в Гжатске всегда было много цветов” [4]. “Был очень способным парнем. Учился исключительно на пятерки, а на экзаменах всегда помогал более слабым товарищам” [4], инициировал культпоходы в зоопарк (“На волков и лис обратили особое внимание” [4]), в Горки Ленинские, в парк Сокольники на встречу с турецким поэтом Назымом Хикметом, Пушкинский музей, театры; Тимофей Андреевич неисчерпаемый кладезь сведений.

Были ли у него какие-то способности, о которых никто не знает? Может быть, он показывал фокусы, курил сигары, умел шевелить ушами? Нет, не курил; а что же? всё то же: фотографировал и играл в духовом оркестре. “Другой раз такую шуточку сотворит с этой трубой!” Многообещающая пауза. “Как начнет реветь – все смеются и закрывают уши от его дудения”.

Какое-то юношеское прозвище? (В одном из воспоминаний приведено подозрительное свидетельство о том, что “в шутку прозвали друзья Юрия «Гусь-гагара»” – подозрительное потому, что фамилия мемуариста – тоже Гусев [9].) “Да нет. Для девочек он был «Юрочка» – настолько он привлекательный был, настолько добрый, никогда никого не обидит; улыбка, сам весь как мяч-попрыгун. У него очень память хорошая была, все схватывал на лету. Знал наизусть много стихотворений. В литейной группе ни одной девочки не было, но в других были – мы вечера проводили, танцы, кружки всякие” [1].

Гагарин в люберецком лицее – определяющий пространство элемент внутреннего убранства; цветные панно, бюсты, еще панно – что объяснимо: вам не нужно нанимать дополнительных вербовщиков, когда у вас есть выпускник, по которому ясно, что, если вы хотите попасть на обложку журнала “Тайм”, вам вовсе не обязательно проводить юность в местах вроде Итона. Кстати, именно в Люберцах – а вовсе не в Саратове, как считается, – фамилия Гагарина впервые попала в газеты. Гагарину доведется оказываться много на каких обложках, о нем будут писать на первых полосах “Нью-Йорк таймс”, “Дейли телеграф” и “Фигаро” – но первой им заинтересовалась “Заводская правда”, многотиражка завода имени Ухтомского. 6 июня 1951 года здесь опубликована заметка М. Гурьевой “Экзамены в заводской школе рабочей молодежи”. Она выполнена в лаконичной манере, напоминающей твиттер-послания президента Медведева. “В 7-м классе сдают экзамены 32 учащихся. Все они хорошо написали изложение и выполнили письменную работу по алгебре. Первыми до установленного времени сдали работы по алгебре Гагарин, Чугунов, Черножуков, Золотов, Напольская и другие. По этим предметам и по геометрии они получили «пятерки»”.

Среди прочих меморабилий[14] в музее демонстрируется подлинная парта, за которой сидел Гагарин. Деревянная конструкция выглядит убедительно; было бы здорово, если бы на ней оказалось еще вырезано что-нибудь, что позволило бы получить ответы на вопросы, которые роятся в голове у любого биографа: секс, конфликты, происхождение капитала – что там происходило в голове пятнадцатилетнего Гагарина, угодившего в чужую, наверняка враждебную, небезопасную среду? Но нет, приходится зачехлить лупу несолоно хлебавши.

Как он вообще смог выжить в этом криминальном аду, на окраине послевоенного мегаполиса? Да нет же; Чугунов, учившийся с Гагариным и в люберецком ремесленном, и в саратовском индустриальном, утверждает, что в Люберцах было даже “поспокойнее” – и вообще склонен описывать училище как своего рода тихую гавань. Хорошие преподаватели, забота государства (“были на полном государственном обеспечении: нас учили бесплатно, одели в красивую форму молодого рабочего, предоставили места в общежитии, в столовой вкусно кормили три раза в день, a нам, литейщикам, дополнительно выдавали ежедневно 15–20 граммов сливочного масла и по стакану молока” [4]). Общежитие было одноэтажным, барачного типа, домом, где квартировали и учащиеся, и преподаватели. В комнатах жили по 15–16 человек; кровати обычные, пружинные, не двухъярусные; матрацы набиты морской травой; стол, табуретки, тумбочки. Это откровенничает Т. А. Чугунов; Л. Обухова, с чьих-то еще слов, сообщает и другие подробности: комната здесь часто шла на комнату, а группы “превращались в ватаги” [2]. “И в первый же год было у них генеральное сражение с парнями по второму году обучения. Второгодники хотели главенствовать и добивались этого методами откровенного насилия: они становились цепью в узком проходе и ловкими движениями срывали пояса у новичков. Пояса были на защелке под крупной металлической бляхой; раздавался быстрый лязгающий звук – и противник оказывался распояской, в виде, абсолютно унизительном для мужского достоинства!” [2]. И вообще, “случалось всякое, особенно в первый год. Даже скоропалительная «забастовка» из-за невыданных спецовок. Заупрямившиеся ребята решили не выходить из спальни и для этого… залезли под кровати” [2].

“Всем учащимся выдали шинели, девушкам коричневые платья из полушерсти. Обедать ходили группами в столовую соседнего весового завода. После голодных лет войны каша с маслом, мясные щи казались… <…> царской едой” [6]. Да, все это несколько напоминает антураж викторианского работного дома из “Джейн Эйр”, но, с другой стороны, то был мир, где дефицит товаров первой необходимости компенсировался государственной поддержкой, а суровость условий и ранний отрыв от родительской заботы – коллективизмом: если ты детдомовский сирота – а таких в их группе было двое – то все демонстрировали тебе сочувствие и старались как-то тебя обогреть; когда кто-то ездил к родственникам и привозил продукты – сирот кормили в первую очередь [1]; если ты заболевал малярией и денег на лекарства не было, то можно было рассчитывать на то, что приятели укроют тебя всеми своими матрацами, а сами пока будут спать на голых досках [7].

Сам Чугунов, правда, говорит, что, возможно, необъективен: всё ведь относительно, смотря с чем сравнивать. Для него – после войны, когда немцы пытались угнать его с матерью в Германию, – да, люберецкое училище казалось очень и очень спокойным местом. Надо полагать, для Гагарина – подростка, все имущество которого было кепка, китель со значком за спортивные отличия, часы-луковица и подержанный фотоаппарат “Любитель”, – тоже.

У Обуховой есть история о том, как однажды, получив на руки заработанные деньги, молодые литейщики отправились на Перовский рынок “покупать чемоданы”. Чемоданы? “Нам ведь выдавали обмундирование, и хотелось держать его в порядке. Рынок был огромный, шумный, мы в нем чуть не потерялись, но чемоданы купили: большие, неуклюжие, фанерные. Изнутри оклеили их картинками – и остались очень довольны” [2].

Что это за чемоданы с Перовского рынка? Оказывается – Тимофей Андреевич оживляется – у этого случая была предыстория. “Родители нашего одногруппника Миши Седова купили ему там костюм – который им упаковали. Уже в Люберцах, когда развернули, выяснилось, что костюм подменили ворохом тряпок. Юра Гагарин и мы возмутились – и поехали на рынок искать обманщиков. Никого не нашли – но зато сами сделали некоторые приобретения”. Чугунов – военный китель, Гагарин – фанерный чемодан. Какими именно картинками имел обыкновение обклеивать Гагарин свою мебель с внутренней стороны, Чугунов не помнит.

Что касается преступности – опасно ли было перемещаться по улицам с модным чемоданом? – то Чугунову вспоминается, скорее, как они ходили на дежурства вместе с милицией, которая использовала подростков из ремесленного в качестве кого-то вроде юных дружинников; “ходили с удовольствием”.

Анна Тимофеевна, часто навещавшая сына в первые месяцы [14], понимала ведь, что ремесленное училище при заводе – училище, где даже при дефиците учебных мест в сентябре оказывается недобор, – не самое благополучное место на свете, – не знала, разумеется, что им еще повезло. В середине нулевых годов среда деградирует даже по сравнению с послевоенными годами: здесь будет убит директор училища.

Повезло и с товарищами, из которых общеизвестны Александр Петушков и Чугунов, но был и еще один важный человек, от которого Гагарин, по словам Чугунова, много взял – “и как спортсмен, и как человек”. Виктор Лыков, тоже учившийся в их группе, был “отличный спортсмен”. “Юра с завистью смотрел на его красивую спортивную фигуру, они подружились и вместе стали заниматься спортом. Между Виктором и Юрой шла «борьба» на спортивных снарядах. К концу 1949 года Гагарин начал крутить солнце на турнике” – и охотно демонстрировал свои впечатляющие навыки как до, так и после полета. Лыков больше занимался спортом, чем учебой; Гагарин – и тем и тем. Вместе с Чугуновым и Петушковым, которые тоже пообещали, что закончат 7-й класс в вечерней школе, они поступили, уже в 1950-м, в школу рабочей молодежи. “Решили, вот получим среднее образование и втроем поступим в институт” [4].

Любопытное свидетельство, касающееся этого периода, удалось записать корреспондентке газеты “Люберецкая панорама” Т. Савиной, которая обнаружила одноклассницу Гагарина по школе рабочей молодежи Веру Фетисову:

“Школа размещалась в подвале цеха ГЛЗ (как назывался завод в народе), где производились моторы, неподалеку от его 2-й проходной. В этой вечерней школе было несколько классов, где обучались не только молодые заводчане и учащиеся ремесленного училища, но и работники других предприятий города. Юрий Гагарин выделялся среди 20 учеников в классе своим очень серьезным отношением к учебе и самостоятельностью. Особенно любил литературу, физику, математику, был редактором классной стенгазеты. Среднего роста, улыбчивый, всегда подтянутый и аккуратный, он, в пример многим, ходил в тщательно отутюженных брюках, начищенных ботинках. И даже привычная форма учащегося ремесленного училища, где он учился одновременно со школой, выглядела на нем как элегантный костюм. По выходным ходили в заводской клуб на танцы, играли в волейбол, готовились к экзаменам на трибунах стадиона «Торпедо», если там не было соревнований, влюблялись.

Юре Гагарину нравилась одноклассница Лида Тимченко, красивая девушка среднего роста с пышными темными волосами. Он ухаживал за ней, уговаривал продолжать учебу в техникуме. Лида работала в табельной деревоотделочного цеха. Позднее она вышла замуж за пожарного и уехала куда-то к нему на родину…” [6]. (Чугунов тоже припоминает: “В классе – в школе рабочей молодежи – было много девочек. Лида Тимченко – единственная девушка, которая нравилась ему. Она работала на заводе. Симпатия была” [1].)

Еще в музее есть черная – в пандан к парте – форменная фуражка Гагарина, переданная для экспонирования матерью. Странное обилие черного цвета наводит на мысль о каком-нибудь колледже гробовщиков, однако для дизайнеров 1940-х черный, по-видимому, ассоциировался не столько с трауром, сколько с элегантностью – в той степени, в какой следует быть элегантными квалифицированным советским рабочим.

Училище было, по существу, юношеским колледжем при заводе сельскохозяйственных машин имени Ухтомского. Любопытно, что до революции завод принадлежал американскому гражданину, назывался, соответственно, “Нью-Йорк” – и, если Википедия не врет хотя бы на этот раз, был одним из крупнейших машиностроительных предприятий в Европе.

Что значит литейщик-формовщик, специальность Гагарина?

Принадлежащее самому Гагарину (в “Дороге в космос”) описание того, чем занимаются литейщики, производит впечатление энигматического: “Мы делаем формы, ставим стержни, накрываем верхнюю опоку и ставим на конвейер”. Ничего, кроме глупого вопроса “И что?”, в голову не приходит.

В музее демонстрируется длинная, метра под два, металлическая кочерга, к которой приварено нечто вроде металлического же ковшика, – предмет, который, пожалуй, мог бы послужить иллюстрацией к старой итальянской пословице “садишься обедать с дьяволом – запасайся ложкой подлиннее”; это инструмент литейщика – по-видимому, чтобы зачерпывать в вагранке расплавленный чугун и переливать его в форму для заливки.

Вообще, когда говорят, что Гагарин был рабочим-литейщиком, услужливое воображение моментально помещает его с этой самой кочергой куда-то вроде гигантского мартеновского цеха, суетящимся вокруг домны, среди других сталеваров или по крайней мере просто металлургов (в духе любимого гагаринского соцреалистического романа В. Попова “Сталь и шлак”). Судя по всему, Гагарин-литейщик – в Люберцах по крайней мере – специализировался именно по чугуну, то есть он не был сталеваром и к мартеновским печам отношения не имел, а работал с вагранкой, не слишком большой печью с относительно небольшими температурами плавления. Проконсультироваться относительно терминологии и технических деталей процесса проще в Гугле, чем в люберецком училище – там теперь можно стать квалифицированным поваром или автослесарем, а вот если вы хотите “отлить лучший мир” (именно это пожелали Гагарину в Англии его тамошние коллеги по первой специальности), то ехать придется куда-то подальше: на литейщиков здесь уже давно не учат.

В общем, сколько можно понять, основной практикой начинающих литейщиков был отлив первичных металлических болванок, которые затем другие рабочие – токари, фрезеровщики – обтачивали на станках таким образом, что из них получались детали машин нужной формы. Модели для литья изготавливались вручную, вручную же – при помощи тяжелой трамбовки – уплотнялась формовочная земля; хилым и неуклюжим на такой работе делать нечего; ну и расти есть куда: набравшись опыта, можно было отливать готовые детали – шкивы, сложные шестерни, лопасти для лодок, а затем и… Теоретически Гагарин смог бы сам отлить памятник первому космонавту, украшающий площадку перед лицеем № 10.

До этого, впрочем, не дошло, однако на втором году обучения группа Гагарина и Чугунова проходила практику на некоем заводе (адрес которого, к сожалению, не удержался в памяти Тимофея Андреевича: где-то в Подмосковье). В маленьком литейном цеху молодые люди должны были произвести в высшей степени ответственное “архитектурное литье для украшения новых зданий Московского государственного университета”: решетки ограды и некие “ажурные колпаки”. “Формовочных машин здесь не было. Все работы выполнялись вручную”. Ездить сюда пришлось несколько недель подряд. В какой-то момент, вспоминает Чугунов, “в цех зашли представители от заказчика литья. <…> Один из представителей университета пригласил нашу группу на экскурсию в их городок. Юра Гагарин сразу засиял своей доброй улыбкой и произнес довольно громко: «На экскурсии я люблю ездить, но лучше бы поучиться в этом университете. Жаль, что только в этом году заканчиваю семилетку, но уже поставил задачу получить среднее образование, а потом и высшее»” [4]. (Очень гагаринская, кстати, отлично сочетающаяся с его доброжелательной улыбкой, развернутая, демонстрирующая расположение к собеседнику, двухчленная речевая конструкция: “хорошо, что А, но есть еще лучше Б”; в дальнейшем он очень часто будет пользоваться ею на своих пресс-конференциях.)

Не бог весть какая занимательная история про этот заводик; однако в том факте, что Гагарин самолично выплавлял решетку для МГУ, можно при желании услышать символические обертоны: будущий космонавт и популяризатор идеи строительства Берлинской стены уже тогда делает решетки – декоративные, что характерно – для своего государства.

Глава 4. Каретка

МГУ, обнесенный гагаринскими решетками, стал ощутимо величественнее, чем раньше, однако никому так и не пришло в голову отблагодарить семнадцатилетнего литейщика, предоставив ему возможность пройти курс обучения на каком-либо из факультетов. Жаль: стрелки часов неумолимо приближались к двенадцати, а никаких идей о том, как именно должна выглядеть его дальнейшая карьера, у Гагарина не было. Теоретически можно было сразу включить заднюю передачу и приступить к работе на каком-либо гжатском предприятии, однако насмотревшийся на Москву Гагарин счел такой сценарий малоперспективным.

Физрук, обративший внимание на его акробатические способности, посоветовал ему поступить в институт, где готовят преподавателей физкультуры. Л. Обухова утверждает, что Гагарин хотел попасть в физкультурный вуз города Риги (любопытно, что если бы он зашел в дверь, любезно приоткрытую для него биографом, то учился бы там более-менее одновременно с великим баскетбольным тренером Евгением Гомельским – многообещающее совпадение, учитывая гагаринскую одержимость баскетболом). Мать, Анна Тимофеевна, настаивает: то был Ленинград. Т. Чугунов уверен, что Гагарин поехал поступать в Мытищи, где якобы – смелое, но маловероятное предположение – находился филиал Ленинградского техникума физической культуры.

Скорее всего, Гагарин, будучи юношей практичным и сметливым, просто сел в Люберцах на пригородный поезд и проехал несколько станций до Малаховки – где находился Московский областной техникум физической культуры.

Отчаянное сопротивление идее посвятить жизнь фитнесу неожиданно оказал отец – Алексей Иванович. Узнав из письма о намерениях сына, он “помрачнел” и задал довольно резонный вопрос: “Что же это за работа – бегать?” – после чего потребовал от жены: “Ты ему напиши, Нюра, что мужчине такое не к лицу”. Та было заступилась за сына, но “муж уперся: «Напиши, Нюра. Если он в моем совете нуждается, слова моего ждет, так вот оно: я не согласен! Пусть бегает или там во что хочет играет, если останется свободное время от нужных дел»” [26].

Под “нужными делами” явно подразумевалась высокооплачиваемая должность квалифицированного рабочего – и что тут было возразить?

Закоперщиками поездки в Саратов выступили Чугунов и Петушков – во всяком случае, они приписывают себе эту заслугу. Почему именно Саратов, а не та же Москва; где Люберцы, а где Саратов? Дело в том, что еще в 1949 году Гагарин умудрился выбрать специальность, позволяющую прибиться к “нужным делам”, – но крайне неудачную в плане возможности повысить свою профессиональную квалификацию.

Отсюда и Саратов – там был уникальный в своем роде техникум, где готовили мастеров по литейному делу. Важным фактором было то, что саратовский индустриальный входил в ту же оргструктуру, что и люберецкое училище: “Трудовые резервы”. “Резервы”, напомним, были оригинальной, разработанной в СССР глубоко эшелонированной системой подготовки рабочих кадров, позволявшей молодежи не просто получить специальность, но и развиваться в профессиональном отношении: фабрично-заводское училище – ремесленное училище – техникум. (Именно такой – отлаженной и демократичной – системе образования после 1961 года завидовали американцы и европейцы, с горечью осознавшие, что во многом именно благодаря ей Советский Союз смог выиграть битву за космос.) Да, опять отливки, опоки, вагранки – зато полное гособеспечение: жилье, униформа, питание. Нищее, пережившее шесть лет назад страшную войну государство – в лице директора люберецкого училища – выдало троим выпускникам-отличникам деньги на дорогу и даже прикомандировало к ним воспитателя, чтобы тот эскортировал подростков в Саратов: мало ли что случится в дороге.

Несмотря на стелющийся за ним еще со времен Грибоедова репутационный шлейф убогой провинциальности, Саратов мог похвастаться далеко не заштатным индустриальным техникумом. Там давали среднее – формально, и очень хорошее – по сути, по любым меркам – образование. До революции заведение называлось Александровским ремесленным училищем, и еще в конце XIX века здесь возникло собственное литейное производство – плюс, на счастье Гагарина, соответствующий факультет. Учили там не просто на квалифицированного рабочего, а на литейщика-технолога, способного руководить литейным цехом на каком-либо предприятии – ну или, на худой конец, преподавать литейное дело в ремесленном училище, хоть в тех же Люберцах. Здесь была солидная учебная база – “лаборатории, библиотека, кабинеты по различным специальностям” [1]. В целом со стороны Гагарина поездка в Саратов была разумным шагом – там можно было и развить полученные навыки, и получить новые знания, и не забрасывать спорт.

В пункт назначения подростки – кстати, вы знаете, что Гагарин – ровесник сэлинджеровского Холдена Колфилда? В 1951-м, во время публикации романа “Над пропастью во ржи”, обоим по 17 лет; это к тому, что на самом деле могло быть в голове у Гагарина и чего мы никогда не увидим за всеми этими анкетными данными из серии “приехал”, “поступил”, – прибыли 15 августа 1951 года. Им сразу выделили общежитие, а наутро они пошли в приемную комиссию.

Директор А. Коваль, принявший их в кабинете, где “за стеклами шкафов были круглые манометры, квадратные амперметры, стеклянная электрофорная машина и собрания сочинений Ленина и Сталина” [1], предложил отличникам, имевшим право быть зачисленными без экзаменов, в качестве теста отлить – вы не поверите – опять решетки, чугунные ажурные решетки, на этот раз для ГПКиО (Парка культуры и отдыха). Преподаватели и мастера “искренне удивлялись, глядя на Гагарина: маленький, сноровистый и сильный, с отлитыми решетками челноком сновал” [19]. “Ограда с этими решетками и поныне стоит в Саратове” [19]. Но где конкретно в Саратове? И интересовался ли Гагарин, куда деваются утки, когда пруд в парке замерзает? Вряд ли кто-нибудь сможет ответить на эти вопросы.

К моменту поступления относится и один из тех эпизодов в жизни Гагарина, что заставляют поднять бровь: помимо заявления о приеме нужно было предоставить и автобиографию – и Гагарин ее предоставил, только вот там, где описывались другие члены семьи, было упомянуто лишь о родителях и младшем брате Борисе, тогда как о Валентине и Зое не было сказано ни слова. Что это означало в 1951 году, догадаться нетрудно: при побывавших в плену родственниках Гагарина могли не взять учиться. То был шаг одновременно рискованный и предусмотрительный.

Восемнадцатого августа, после окончания решеточной эпопеи, Гагарину и его друзьям объявляют, что они зачислены, – и моментально бросают на другой трудовой фронт: в колхоз в 200 километрах от Саратова. Многие почитают Гагарина как святого – но как поведет себя святой, если отправить его в 17 лет за 200 километров от города помогать колхозницам вывозить хлеб на элеватор? Определенно, этот культ не всегда сообразуется с его биографией.

В учебной группе, куда попали москвичи, было 35 человек – все старше семнадцатилетних Гагарина, Чугунова и Петушкова; были и повоевавшие, были семейные; все, как и они, только что окончили ремесленные училища, все стремились получить более высокую квалификацию и практически все были иногородними, то есть квартировали в общежитии и, хорошо заметные на улице, представляли собой желанную добычу для аборигенов.

Желанную – но не легкодоступную.

“Городские ребята пытались нас поодиночке ловить и побить. Девочек наших кто-то обидел, парня ножом чуть не зарезали. И когда это случалось – весь техникум вставал на дыбы. Хулиганов находили даже в их домах. Вытаскивали – и лупили по-настоящему. Нас побаивались в Саратове. Да, и Гагарин в том числе” [6]. “В Саратове и даже за его пределами индустрики славились драками… <…> когда начиналась драка где-то, из общежития выбегали все индустрики на выручку, в том числе и Гагарин. Если кто-то из них не придет, то ему не только не жить в общежитии, но и учиться в техникуме будет невозможным. Таков был неписаный закон среди них” [7]. “Причем наши драки были целенаправленные: если мы знали, кто именно являлся обидчиком, то ему несдобровать… Помню один случай. Как-то раз нашего тронули, а тот, кто обидел парня, жил рядом с кинотеатром. И в кинотеатре было вот как: вход с улицы, а выход – на переулок. Мы, значит, зашли с выхода, вытащили забияку из дома – и там такое «заварилось»… Наших было человек 100, представьте! И «ихние» тоже подоспели… Пока не пришла милиция – очень «горячо» было у кинотеатра” [8].

“Еще один похожий эпизод. В 1954 году у нас была драка, и было это, если память не изменяет, на праздновании 300-летия воссоединения Украины с Россией. На площадь Революции в Саратове (сейчас она называется по-другому) приехала машина, на которую установили фортепиано. Выступали артисты, пели – в общем, был праздничный день… А мы тогда гуляли группой: у нас была привычка ходить всем вместе – с одной стороны, нас боялись, с другой – мстили за то, что мы сильные. И вот на той площади разгорелась большая драка… <…> когда мы продвинулись дальше в толпу, то перевернули это несчастное пианино, потому что за ним прятались зачинщики драки… А одеты-то мы были в форму, такие вот внешне приличные ребята… Все в шинелях, костюмах, сорочках… А «оружием» нашим был ремень с пряжкой – наматывали на руку – и вперед…” [2]. Существует [5] “шуточная” – явно постановочная – фотография, на которой Гагарин, коротко стриженный, в костюме с чужого плеча и кепке, с агрессивно выпяченной нижней челюстью, держит какого-то типа за плечо и пытается ударить его ножом; тем убедительнее звучит заявление В. Порохни о том, что в ходе массовых побоищ “Юра в стороне не стоял – если был клич, то он «срывался» вместе со всеми” [2].

Новоиспеченным “индустрикам” выдали бесплатный комплект гражданской одежды (свитера, валенки, туфли с галошами) и униформу – “красивую” черную фуражку, тужурку, темные брюки; Гагарин часто позировал фотографам в этом костюме супергероя. Их поставили на довольствие (питание было не слишком калорийным, однако это было настоящее бесплатное питание – что по тем временам то же самое, что сейчас открытый корпоративный счет в ресторане “Пушкинъ”: существенная привилегия), стали платить стипендию и выделили общежитие – недалеко от техникума – на Мичурина, 85. Опять одна комната казарменного типа, теперь уже на 30 человек, опять много молодых мужчин, сконцентрированных в одном месте. “Не обходилось и без шалостей. Те, кто поздно возвращался домой и включал свет, могли быть разрисованы тушью, зашиты в постель, вынесены с кроватью в коридор, а то и покрутить «велосипед» – когда горящая бумага, вставленная меж пaльцев, давала о себе знать” [2]. Как часто Гагарина зашивали в постель, мы не знаем, но факт, что ему не хватало, конечно, ни просто одиночества, ни собственно пространства – места, где можно спокойно почитать и сделать домашние задания. А между тем он “буквально глотал книгу за книгой: Диккенса, Гладкова, Толстого, Гюго, Федина, Лациса… Гагарина в техникуме знали все и, главное, уважали. Его неугомонная нaтypa постоянно искала что-то новое. Общежитие он изучил от подвалов до чердака и крыши, которую нередко тоже использовали в качестве читальнoгo зала” [3].

Общежитие напоминало казарму – однако жизнь там была вовсе не такая депрессивная, как армейская. Преподаватель химии Дзякович, узнавший, что студенты ходят в кинотеатры слушать эстрадные концерты (раньше играли перед сеансами), притащил в общежитие патефон с пластинками, и “отныне каждый вечер в старинном общежитии играл патефон и парни танцевали парами вальсы, танго и фокстроты. Случалось, Гагарин подыгрывал им на трубе, а порой и сам вальсировал с кем-нибудь из ребят” [3]. Да-да, на трубе – Гагарин не бросил начатое в Гжатске и продолженное в Люберцах музыкальное образование и три дня в неделю, на протяжении двух лет, добросовестно “дудел” в оркестре.

В “Дороге в космос” Гагарин рассказывает об особенностях учебного процесса в саратовском индустриальном с чрезмерной обстоятельностью; сегодня эти страницы не вызывают ничего, кроме приступов зевоты, однако надо уяснить вот что.

Именно в Саратове Гагарин, до того увлекавшийся исключительно авиацией, узнает о российской традиции ракетной мысли – пока еще не о Королеве (сам Королев тем временем отрабатывает на стендах ракету Р-5; “будущая «космическая» Р-7 существовала еще только в чертежах”, однако в отчете за 1954 год Королев замечает, что “в настоящее время все более близким и реальным кажется создание искусственного спутника Земли и ракетного корабля для полета человека на большие высоты и для исследования межпланетного пространства” [9]) и Цандере, а о кое-каких других ключевых фигурах. О Кибальчиче – террористе-динамитчике из “Народной воли”, который умудрился не только сделать снаряды, которыми убили Александра II, но и, за несколько дней до казни, в тюрьме, разработать проект летательного аппарата на реактивной тяге, способного совершать полеты в космос. О Яблочкове – изобретателе и бизнесмене, который, по существу, дал Европе электрический свет – “Русский свет”; интересно, что, будучи масоном, Яблочков основал в Париже особую эмигрантскую ложу с характерным названием “Космос” – знал ли Гагарин об этом? О Петре Лебедеве – русском ученом, который, столкнувшись с “идеалистическим представлением о свете, открыл, что свет – это вещество, так как обладает массой и энергией и оказывает давление на другие вещества” [4].

По всем этим темам Гагарин – записавшийся в физико-технический кружок к семидесятилетнему чудаковатому Н. И. Москвину, “педагогу-физику европейской ориентации” [1], автору брошюры “Электрический трамвай в общедоступном изложении” (1916) и бывшему ссыльному – делает доклады, к которым усердно готовится. Жемчужиной в короне гагаринского образовательного курса стал доклад “К. Э. Циолковский и его учение о ракетных двигателях и межпланетных путешествиях”, прочитанный им 17 сентября 1952 года, к 95-летию со дня рождения автора учения.

Разумеется, важно не содержание доклада, а факт первого контакта; ведь в дальнейшем Гагарин – стараниями Королева и советской пропаганды – будет прочно связан с Циолковским. Если сам Королев позиционировался как духовный отец иконного Гагарина, то гениальный ракетчик Циолковский – к учению которого Гагарин настоящий, очень кстати, причастился задолго до попадания в отряд космонавтов – как “дед”. Было бы удивительно, если бы пропаганда упустила возможность связать этих двоих – Циолковского и Гагарина – прочными узами и демонстрировать их как пару, рекламирующую СССР в качестве страны, где идея интеллектуального наследования воплотилась в жизнь наиболее совершенным образом. Глухой школьный учитель – и реализовавший его идеи звонкоголосый ученик деревенской школы; талантливый самоучка – и идеальный продукт советской образовательной системы; смелый визионер, прозорливый теоретик космических полетов – и отважный экспериментатор, осуществивший его мечтания.

Следует также понимать, что через посредничество Циолковского – а, надо сказать, чтение этого автора в оригинале, не в выдернутых из контекста цитатах, до сих пор производит невероятно освежающее впечатление – Гагарин соприкасался не только с технической, но и с философской традицией. Учителем Циолковского был оригинальный философ Николай Федоров, автор проекта воскрешения отцов под названием “Общее дело”. Интерес Федорова к космосу возник потому, что многие поколения воскрешенных “отцов” надо же куда-то расселять – и раз так, следовало подумать о практических шагах в этом направлении.

Может быть, в 1952 году Гагарин и не осознавал в полном объеме масштаб своей будущей миссии – но знакомство с работами Циолковского должно было радикально расширить его сознание; он должен был понять, что покорение космоса вовсе не сводится к отдалению на рекордное расстояние от Земли, что космос – это главный в истории проект человечества, а не просто упражнение в способности высоко подпрыгивать.

Текст доклада не сохранился, однако на все эти мысли может навести хранящийся в гагаринском музее в Саратове “физический прибор «Реактивная тележка», с помощью которой староста физкружка демонстрировал принцип реактивного движения” [1].

Кстати, в Саратове же Гагарин – староста физкружка тоже он – становится завсегдатаем местного планетария, который располагался совсем близко от техникума, в имитирующей московский собор Василия Блаженного церкви “Утоли моя печали”. Здесь читали лекции. “Как в театре, действо сопровождалось радиомузыкой из электропатефона за кулисами, показом на декоративном куполе созвездий и планет немецким аппаратом «Цейс», а также демонстрацией их с помощью аппарата под названием «эпидиаскоп». Еще в планетарии имелся киноаппарат, через который раз в неделю, когда дежурил кинолаборант, крутили специальные научные фильмы” [1]. “Первая лекция, на которую попали «московские» из индустриального техникума, как раз сопровождалась показом учебного кинофильма. Лекция была посвящена 410-летию со дня смерти великого космиста Николая Коперника” [1]. “В Саратовском планетарии подготовили воодушевительную лекцию о вкладе Коперника в человеческий разум, которую начали читать с осени 1952 года, когда отмечалось 95-летие со дня рождения великого русского ученого, основоположника теории звездоплавания К. Э. Циолковского” [1].

“Вообще вся атмосфера саратовской жизни была ему по душе. Единственное, чего всегда не хватало, так это еды. Так сказать, в качестве дополнительного питания ребята нередко использовали продукцию завода комбикормов. Там производили колоб, и эти прессованные куски подсолнечного жмыха часто заменяли ребятам лакомства” [3]. “В месяц нам выдавали около 50 руб., а отличники, в зависимости от курса, получали где-то от 60 до 100 руб. В целом же, нас в техникуме одевали, неплохо кормили, и в этом плане у нас не было особых проблем. Сначала этих денег хватало, но потом запросы возросли: хотелось сходить с девушкой в театр или кино, купить часы, покататься на пароходе по Волге. Поэтому приходилось искать заработок” [2].

В автобиографии Гагарин охотно рассказывает, как заработал себе на новый костюм, устроившись в 1954 году на три месяца физруком[15] в детдомовский лагерь – где оказался хорошим организатором и даже умудрился провести мини-олимпиаду, травестирующую одновременно проходившую хельсинкскую. Кроме таких “легальных” заработков были и более “серые” – летом, например, погрузка-разгрузка арбузов в компании, точнее, бригаде других индустриков. На баржу требовалось десять человек; “работа сильно отличалась от тех радужных сцен в кинофильмах, когда с веселой песней арбузы по цепочке перебрасывают в руки и складывают на берегу” [3]. Алексей Вологин, однокурсник по Саратову, называет тариф – 100 рублей за ночь – и сообщает детали: “Но и уставали мы здорово. Как-то, помнится, мы с Юркой всю ночь разгружали арбузы, а с утра пошли на экзамен по механике. Взяли билеты и… заснули. Проснулись от голоса преподавателя: «Что с вами? Вы не заболели?» Мы помялись и объяснили, в чем дело. Тогда он сказал: «Вот вам три рубля, сходите в буфет, купите мне пирожков». Мы сходили, а когда вернулись, преподаватель поставил нам по «пятерке»” [10]. Григорий Фирсов, тоже разгружавший по ночам в обществе Гагарина на Волге баржи с фруктами, зерном, цементом, алебастром и дровами, тариф за смену подтверждает, но уточняет “и еще арбуз давали в придачу” [11].

Другой гагаринский однокурсник, Л. Романов, описывает трагический случай: “Помню: однажды отправился Юрий с друзьями на Волгу разгружать баржи с цементом. А когда вечером заявился, мы ахнули – вся спина у него была в запекшейся крови. И у других ребят, работавших с ним, тоже не лучше. Грузчицкому-то делу тоже учиться надо, а у Юры опыта не было. На улице лето, жара – он и снял рубашку, чтобы легче мешки таскать. Да вышло наоборот: их грубая ткань расцарапала кожу, ссадины разъело потом, и в итоге на Юрину спину было страшно смотреть. Позже опытные грузчики посоветовали для защиты накрывать спину мешковиной” [12]. Изуродованную спину Гагарина нашлось, однако, чем прикрыть: приятели на заработанные деньги приобрели костюм – “один на всех. Мы были все примерно одинакового роста, ну кто-то пониже, кто-то повыше, и когда вставал вопрос – выйти куда-то, побежать к девчонке, то мы одевали парня «будь здоров!», с иголочки. Парень был «гол как сокол», но в костюме выглядел вполне прилично” [2].

Костюм этот, несомненно, оказался очень кстати в марте 1953 года – в момент, когда эпоха переломилась и на горизонте забрезжила слабая надежда на то, что когда-нибудь у большинства советских граждан появится доступ не только к коллективному, но и индивидуальному потреблению. Как Гагарин встретил смерть Сталина? Общая атмосфера тех дней вырисовывается по рассказу В. Порохни: “С его именем в наших молодых умах увязывалось многое. Поэтому его смерть, казалось, вырвала у каждого из нас кусочек сердца. Когда с первым утренним боем Кремлевских курантов ворвалось в нашу комнату общежития известие о том, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров СССР, Секретарь ЦК КПСС И. В. Сталин, Евгений Стешин зарыдал так, что все мгновенно оказались на ногах. Узнав день похорон, мы втроем решили…” – кстати, на день похорон Сталина, 9 марта 1953 года, пришелся гагаринский день рождения: 19 лет – “…выехать в Москву, но наши намерения группа не одобрила. Несколько поостыв, мы и сами поняли, что поступаем неправильно, так как из-за этой поездки пропустили бы много занятий. Но сам факт порыва еще больше скрепил нашу дружбу” [2].

Про то, рыдал ли сам Гагарин по своему будущему соседу по кремлевскому некрополю, ничего не сказано; понимал ли, что внутри сталинской системы у человека, чьи родственники были угнаны в Германию, шансы попасть в отряд космонавтов были невелики? Догадываться об отношении Гагарина к этой фигуре можно лишь по совсем косвенным признакам, вроде “сталинского” зачеса вверх на знаменитом саратовском фотопортрете. Ответы Гагарина на иностранных пресс-конференциях – а после известия о том, что тело Сталина выносят из мавзолея, а Сталинград переименовывают в Волгоград, его часто спрашивали об отношении к культу личности и о том, мог ли бы он полететь при Сталине – в высшей степени уклончивы. Гагарин предпочитает держаться в стороне от хрущевской разоблачительной риторики и отбивает такого рода “крученые” подачи очень сдержанно. “В нашей стране, – сказал он, – результаты, достижения науки, техники, культуры, как тому учил Владимир Ильич Ленин, оцениваются не кем-либо одним, а коллективно. Советский народ – вот кто главный ценитель всех достижений, которые прославляют доброе имя нашей Родины” [21]. Как – выдохнув, замечает корреспондент, – “Юрий Алексеевич не стал много говорить на эту тему, достаточно ясную каждому советскому человеку” [21].

Годы “метаморфозы” – в течение которых Гагарин-“куколка” превратился в Гагарина-“имаго” – пришлись на любопытные времена: самый излет сталинской эпохи – и раннехрущевская полусмута, еще до ХХ съезда. Потихоньку возвращаются люди из лагерей; в общество вбрасывается новая информация; старый уклад поскрипывает. Мы не нашли данных о том, как все эти процессы проникали в сознание Гагарина; факт, однако, тот, что ни при Сталине, ни после никто особых препятствий его карьере – ни литейщицкой, ни спортивной, ни военно-воздушной – не чинил.

В Саратове в здании бывшего “Немецкого дома” функционировал аэроклуб – и каждый сентябрь в газете “Коммунист” выходило объявление такого примерно характера: “Саратовский аэроклуб производит набop курсантов на 1951/52 учебный год. Принимаются юноши для обучения без отрыва от производства на отделения пилотов, планеристов и авиационных механиков. Курсанты, зачисленные в аэроклуб, обеспечиваются бесплатным летным обмундированием, горячими завтраками и доставкой на аэродром. Начало занятий 1 октября. Подробные условия о приеме по адресу: улица Рабочая, 22” [3]. Как и всегда в жизни, важнее всего оказалось то, что напечатано мелким шрифтом: моментально выяснилось, что одно из “условий” состояло в том, чтобы не быть студентом техникума; авиации запрещалось “воровать” кадры из менее престижных секторов образования.

Первую попытку прибиться к авиации Гагарин предпринимает в 18 лет, студентом второго курса: прямо у них в техникуме открывается филиал отделения пилотов Аткарского учебного центра ДОСААФ. Гагарин становится “слушателем”, однако дальше азов теории дело не продвинулось – через несколько месяцев, зимой 1953 года, филиал прикрывают. Затем он узнает, что в Саратовской области, в Красном Куте (примерно там, кстати, приземлится потом Герман Титов), в летном училище гражданского воздушного флота набирают курсантов. Гагарин зондирует почву – однако получает от ворот поворот: выяснилось, что туда берут только с законченным средним образованием.

Несмотря на то, что его не допустили к участию в “штурме неба”, Гагарин много читает летчиков и о летчиках: “Повесть о настоящем человеке” Б. Полевого, “Записки штурмана” М. Расковой, а также М. Водопьянова, В. Чкалова, Дж. Коллинза – автобиографию знаменитого не менее, чем Линдберг, американского летчика, написавшего откровенные мемуары о том, как он вынужден был, чтобы прокормить себя, соглашаться на самую рискованную работу; книга была на ура принята в СССР и вызвала шквал сочувственных комментариев, в том числе самого Гагарина (“Коллинза, – сказал я, – по-моему, преследовала обреченность одиночества… Главное, что занимало его мысли, были доллары. Любой ценой, но только заработать…” “Юрий прав, – поддержал меня Дмитрий Павлович. – Капиталистическая действительность создавала для автора книги именно ту обстановку азартной игры со смертью, когда в погоне авиационных компаний за прибылями жизнь летчика могла оборваться в любом полете” [13]). Читает исключительно “для себя” – без надежды стать кем-либо, кроме синего воротничка, специализирующегося по серому чугуну; ну да, в конце концов, нет ведь ничего дурного в том, чтобы скоротать жизнь, отливая сегодня каретки, завтра отопительные радиаторы, а послезавтра, глядишь, так даже и тюбинги для метрополитена.

Осенью 1954 года, однако ж, биржа оживилась: пришли новости о том, что в аэроклуб принимают студентов четвертых курсов техникумов. Удивительным образом, именно на четвертом курсе Гагарин в тот момент и учился; странно было не воспользоваться этим шансом – и он воспользовался.

Сейчас читатели вряд ли понимают, чего уж такого привлекательного было в этом самом аэроклубе – ну, научился летать, и что? Однако для поколения молодежи 1950-х годов авиация была если не заветной мечтой, то, во всяком случае, крайне престижной специальностью (наверное, это то же самое, как если бы в Саратове сейчас открылся филиал Google). Летчики, гоняющиеся за американцами на только-только появившихся реактивных истребителях, были героями войны в Корее – информация о том, что там воевали не только сами корейцы, но и советские летчики, была засекреченной, но по тону радиосообщений можно было понять, что это – “наша” война. “Конкурс в летные училища был огромен, бывало до двадцати человек на одно место” [14]. И самым верным способом поступить туда было окончить аэроклуб, своего рода пилотские курсы. Разумеется, все эти аэроклубы – огромная сеть, раскинутая по всей стране, – принадлежали государству, которое пропагандировало профессию летчика, предоставляло технику, оплачивало услуги преподавателей и обслуживающего персонала – а взамен получало корпус летчиков-любителей, которые либо продолжали учебу в качестве профессионалов, либо служили резервом в случае внезапной необходимости увеличить состав военных летчиков. Аэроклуб в СССР был необязательной, но желательной инстанцией в цепочке отбора и подготовки кадров для авиации; попасть туда означало оказаться в обойме; собственно, карьера Гагарина как раз и демонстрирует, насколько недалек мог оказаться путь от простого члена аэроклуба до профессионального космонавта.

Биографы обычно пытаются мотивировать желание Гагарина сменить термостойкий шлем сталевара на летчицкую фуражку разного рода романтическими устремлениями (“нам понравился фильм «Истребители». И я и Юрий в разное время смотрели его. Он произвел тогда очень сильное впечатление” [22], – цитирует Лидия Обухова гагаринского товарища по аэроклубу Ю. Гундарева); на самом деле, никаких объяснений, с какой стати Гагарин вдруг записался в аэроклуб, не требуется. Каким бы ни было соотношение романтического и прагматического в голове молодого Гагарина, глупо было не воспользоваться так удачно открывшимся “окном возможностей”.

“Парень научился реально оценивать обстановку, видеть жизнь такой, как она есть. Окончив техникум, он получит назначение на предприятие. Может быть, его направят мастером в одно из учебных заведений системы «Трудовые резервы». Военкомат даст возможность поработать два года и призовет в ряды Вооруженных Сил. Снова мундиры, шинели, передвижение в строю, каша три раза в день. Он уже всем этим по горло сыт. Другого ничего пока не видел и не имел. Иное дело офицер. Тем более летчик. И сам будешь обеспечен, и близким сумеешь помогать. К тому времени пора будет обзаводиться семьей. Любой ценой нужно пробиваться в аэроклуб” [3].

В заявлении о приеме Гагарину пришлось указать, что во время войны он был в оккупации; это было минусом – но, к счастью, в аэроклубе нашелся знакомый: В. Каштанов был одним из партнеров Гагарина по игре в волейбол и “замолвил за него словечко”. Так или иначе, в конце октября 1954 года Гагарина зачислили на отделение пилотов – пока еще только на теорию, но Гагарин с другом Калашниковым тут же отправились в местный Военторг и приобрели себе шикарные, по их понятиям, летчицкие фуражки [7], в которых и щеголяли не только в клубе, но и в городе, и на танцах, выделяясь среди знакомых, которые довольствовались плебейскими кепками.

“Перед формой воина Советской Армии мы просто преклонялись. Доходило до того, что в фотоателье первой просьбой было надеть китель авиатора или морскую робу и сфотографироваться в них. Ничего удивительного нет в том, что юношество тянулось к армейской службе, особенно – авиационной” [2].

Студенты – то есть теперь уже “курсанты” – по четыре часа в день “изучали конструкцию самолета, слушали лекции по самолетовождению, осваивали материальную часть”. Поскольку Гагарин “аккуратно посещал занятия, был активным, сообразительным” и старше большинства курсантов – “основная масса курсантов была десятиклассники” [15], инструктор Д. П. Мартьянов назначил его старшим группы. Этот Мартьянов – который так и не написал мемуаров, но постоянно интервьюировался корреспондентами газет, радио и телевидения – был “молодой… плотно сбитый, невысокого роста человек. В аэроклуб он прибыл из истребительного полка” [13]. Похоже, вскоре у них с Гагариным возникли не только деловые, но и приятельские отношения – Мартьянов, 1931 года рождения, был всего на два с половиной года старше своего ученика[16].

Первая проблема с аэроклубом – или, точнее, с индустриальным техникумом – обозначилась в начале декабря. Гагарин заканчивал курс, и ему нужно было пройти преддипломную и педагогическую практику – три с половиной месяца; теоретически ее тоже можно было бы совмещать с аэроклубом, но в действительности оказалось, что в самом Саратове проходить ее негде: в Саратове не было ремесленного училища с обучением литейному делу – и, соответственно, возможности проявить свои педагогические таланты. Три с половиной месяца ему предстояло быть где-то в другом месте, и это означало, что все это время он не сможет посещать занятия в аэроклубе.

В канун нового, 1955 года Гагарин выезжает в Москву – на завод имени Войкова, куда его пристроил брат отца, Савелий Иванович, там работавший. “Уезжая в Москву, Юра Гагарин взял с собой «Пособие летчику по эксплуатации и технике пилотирования самолета Як-18 с двигателем М-11ФР». Он не хотел отставать от курсантов аэроклуба и решил самостоятельно освоить этот предмет” [4].

Затем он переехал в Ленинград – где “поселился в общежитии в доме номер 37 по Большому проспекту” [22] – и преподавал в ремесленном училище. “Юра Гагарин, – как вспоминают старший мастер А. Д. Макаров и преподаватель физкультуры И. П. Григорьев, – сразу нашел подход к ребятам, даже «трудным», вовлек их в игру баскетбол. Библиотекарю С. М. Фиш помог провести читательскую конференцию и прочитал доклад о Циолковском” [4] и водил своих учеников работать на завод “Вулкан”, “который изготовлял чесальные машины и славился передовыми методами литья, позволяющими значительно экономить металл” [4]. Педагогическая практика совмещалась с обучением основам управления: Гагарин “возглавил участок (27 рабочих)” – и заслужил отличный отзыв. “Его зовут после окончания учебы приехать на завод мастером. Юра ответил: «Я подумаю». О каждом дне своего пребывания в Ленинграде юноша подробно сообщает матери. Он очень скрупулезно описывает (послания сохранились) экскурсию на Кировский завод, на «Аврору», в Эрмитаж, где его буквально потрясает Военная галерея 1812 года” [4].

Гораздо большим, однако, потрясением стало для него извещение об отчислении из аэроклуба за пропуск занятий. В марте 1955-го, подключив все свои знакомства и возможности, размахивая заполненной “пятерками” зачетной книжкой из техникума, Гагарин добивается приема у руководителя клуба Г. Денисенко (что любопытно, во время войны служившего в корпусе, которым командовал будущий начальник Гагарина генерал Каманин) и уламывает того восстановить его – с обещанием сдать всю пропущенную теорию на “отлично” и при этом не запустить основную учебу в СИТе: условием допуска к полетам Денисенко поставил предоставление красного диплома. Гагарин на все согласился – и на экзаменовку, и на тему дипломной работы, которую ему выдали в техникуме: “Проект литейного цеха серого чугуна с разработкой конвейера с годовым выпуском восемь тысяч тонн литья, разработка технологического процесса изготовления детали «Каретка» по чертежам А27-61-12 и урока производственного обучения учащихся РУ 2-го года обучения по теме «Формовка в 2-х опоках»” [4].

Утром Гагарин готовится к зачетному прыжку с парашютом, днем изучает теорию авиадвигателя и забегает в спортзал, вечером пытается “определить режим работы литейного цеха серого чугуна, рассчитать фонд времени, дать анализ программного задания, разработать технологический процесс изготовления детали «Каретка» и техническую документацию”. Ночью – разгружает баржи на Волге. Такого рода образ жизни не слишком хорошо сказывался на перспективах получить красный диплом. “Он значительно отставал от графика выполнения дипломного проекта. По свидетельству А. П. Акуловой и В. Г. Филиппова, с Гагариным произошел тогда серьезный разговор. Вадим Георгиевич сказал ему:

– Если не войдешь в график, то отзовем тебя из аэроклуба. <…>

Юра заметно похудел, осунулся. Некоторые подшучивали над ним: «И гагары тоже стонут…»” [4].

Двадцатого мая 1955 года Гагарин – чья голова превратилась в компьютер по расчету “плавильного, формовочного и стержневого отделений, заливки и выбивки, сушки для форм и стержней, землеприготовительного отделения, очистки и обрубки литья, склада шихты и земли, вспомогательных отделений” [4] – отдает на отзыв свой дипломный проект литейного цеха Г. Ф. Цукерману, консультанту, начальнику литейного цеха завода “Серп и Молот”. В этот же день в аэроклубе вышел приказ о допуске курсантов-пилотов к учебным полетам на самолете Як-18. Гагарин допускается к полетам, которые должны начаться 30 мая на учебном аэродроме в Дубках. Туда должны выехать все курсанты, жить в палатках и готовить технику к полетам. Но 23 июня у него – защита диплома, и это мероприятие, перед которым надо все время общаться с научным руководителем и оппонентами. Как оказаться в двух местах одновременно? Мартьянов, инструктор, разрешает ему приезжать на аэродром – и учиться летать – когда ему удобно.

Синхронно Гагарин – раз уж 23 июня он все же защитился, получил диплом с отличием и вошел в пять процентов лучших выпускников СИТа за 1955 год – пробует совершить еще один радикальный маневр: поступить в Московский институт стали и сплавов. С одной стороны, таким образом он не терял специальность (и потраченные на ее изучение годы), как в случае переквалификации на летчика, и даже наоборот, перепрыгивал на следующую социальную ступень – из квалифицированного рабочего становился инженером или научным работником. С другой – избегал попадания в коридор, ни к каким особым карьерным высотам его не приводивший: мастер производственного обучения по литейному делу, место распределения – Сибирь, город Томск.

Теоретически он мог поступить в Институт стали и сплавов: “в то время технические вузы принимали вне конкурса выпускников техникумов своего профиля (так называемые пять процентов) и присылали в техникумы соответствующие разнарядки” [24]. И Гагарин пытался получить направление – обращался, во всяком случае, за рекомендациями в комитет комсомола. Однако то ли в этот год разнарядка не пришла, то ли томскому ремесленному училищу позарез нужен был мастер производственного обучения по литейному делу – но, так или иначе, ход в Институт стали и сплавов был для Гагарина заблокирован.

Надо было либо спокойно собирать чемоданы и переезжать в Томск, либо уламывать директора выдать “свободный диплом”, чтобы увернуться от распределения и поступить либо в институт, либо в училище гражданской авиации, либо как-то разыгрывать карту аэроклуба: окончить его, получить направление от военкомата и поступить в военное летное училище – с тем чтобы делать карьеру офицера. Это было простое, но далеко не идеальное решение – фактически оно означало самому явиться на призывной пункт с просьбой забрить тебя в солдаты – притом что с армией отношения у Гагарина на тот момент были улажены. В СИТе с 1953 года открылась – крайне редкая вещь для тогдашних техникумов – военная кафедра, студенты получали военную специальность “Эксплуатация и ремонт автомобилей и гусеничных машин” и, соответственно, отсрочку от призыва в армию (феноменальное везение: Тимофей Чугунов и Александр Петушков, которым 19 лет исполнилось чуть раньше, чем Гагарину, ушли служить; Гагарин подпадал под следующий призыв – но ровно в этот момент СИТ, обеспокоенный срывом “подготовки мастеров производственного обучения для ремесленных училищ” [19], открывает у себя военное отделение).

Гагарин бьется за любую возможность проскользнуть между Сциллой Томска и Харибдой армии. Он записывается на прием к директору училища, но тот отправляет его восвояси: сначала отработай положенные три года, а затем делай все, что душе угодно [4]. “Родионова можно было понять: он отвечал перед министерством за каждого выпускника, не прибывшего на место назначения. Тогда с этим было строго” [4].

Тем временем в Дубках – учебном лагере аэроклуба, куда уехал, вместо того чтобы сесть на поезд Саратов – Томск, Гагарин, оставшийся после защиты диплома без жилья (из общежития его уже выставили), – вовсю готовились выпустить курсантов в первый самостоятельный полет. “Началась активная подготовка к полетам. Она начиналась на земле. В специально оборудованных классах имелись макеты аэродрома, служб, самолетов, щиты с оборудованием зон полета. Здесь преподаватели и инструкторы отрабатывали детали полета, начиная с посадки в самолет и кончая приземлением и стоянкой. Казалось, чего проще – сесть в самолет, но и это оказалось для курсантов делом непростым” [4]. “За каждым отделением звена закреплялся один самолет, летчик-инструктор и техник. За гагаринским отделением закрепили самолет Як-18” [6]. Их наставниками в летном деле были летчик-инструктор Д. П. Мартьянов и техник С. Е. Фомин. Самолет был совсем новый, надежный и легкоуправляемый. Для обслуживания самолета техник привлек курсантов.

На многих фотографиях, сделанных курсантом В. Калашниковым, Юра Гагарин изображен в тот момент, когда он обслуживает самолет. “Прежде чем подняться в воздух, – писал Ю. А. Гагарин, – мы основательно изучили самолет Як-18, немало потрудились на аэродроме. Нам пришлось мыть машины, таскать баллоны, работать под руководством инструкторов и техников. Возвращались с аэродрома усталые, пропахшие бензином и маслом, в комбинезонах, на которых темнели масляные пятна” [4]. “Вскоре курсантам выдали летное обмундирование, шлемофоны. Все с нетерпением ожидали самостоятельных полетов” [4].

Первый самостоятельный полет – взлет, простой круг, посадка – Гагарин выполнил 1 июля. “Я вырулил самолет на линию старта, дал газ, поднял хвост машины, и она плавно оторвалась от земли. Меня охватило трудно передаваемое чувство небывалого восторга. Лечу! Лечу сам!” [13].

Поскольку 1 июля совпало с советским праздником – Днем Воздушного флота, в лагерь явился Е. Иванов, корреспондент саратовской газеты с характерным названием “Молодой сталинец”; видимо, вспомнив пророчество Циолковского, как будет выглядеть первый человек, преодолевший земное притяжение, – “открытое русское лицо, глаза сокола”, он обратил внимание именно на Гагарина – и стал первым в мире репортером, подробно описавшим того, кому суждено будет стать “символом идеала ЮНЕСКО и веры в человека”: “Юноша немного волнуется, но движения его четки и уверенны. Перед полетом он тщательно осматривает кабину, проверяет приборы и только после этого выводит свой Як-18 на линию исполнительного старта. Гагарин поднимает правую руку, спрашивая разрешение на взлет”. Если верить преподавателю С. И. Сафронову, то выбрал журналист его сам: “Он не ходил в отличниках, и в то же время у него не было плохих оценок. Были ребята, которые летали лучше его, но он быстро их догонял. Корреспондентам молодежной газеты мы давали совсем другие кандидатуры, а они снимали и писали о Гагарине. Как вот это получается, не знаю. Он всегда чем-то притягивал. Он даже замечания выслушивал с радостью” [17].

Е. Иванов не акцентировал внимание читателей своей газеты на том, что после удачного полета Гагарин подарил Мартьянову – была такая традиция, подношение принимали даже некурящие инструкторы – хорошие сигареты “Тройка”. Вторая извлеченная из планшетки пачка была раскурена вместе с другими курсантами; тоже “заведенная на заре авиации” [25] традиция, не подлежащая нарушению.

В день летали по четыре-пять раз – лишь бы погода позволяла. Лагерь находился в рабочем состоянии с понедельника по пятницу – а вот на выходные приходилось обеспечивать себя едой и теплом самостоятельно. Иногда Гагарин оставался в пустом лагере и подкармливался на кухне у руководителя клуба Денисенко [18], иногда уезжал в Саратов – там его пригласил пожить к себе товарищ по аэроклубу Михаил Соколов, чересчур жизнерадостный молодой человек, чья летная судьба сложилась не лучшим образом именно из-за этой его особенности: “После удачного полета с радости позволил себе лишний раз крутануть самолет. Плакал парень, просил простить… Мы были неумолимы” [17]. Его отчислили из аэроклуба за “воздушное хулиганство”. Иногда Гагарин ночевал у него, иногда отправлялся в более далекие экспедиции.

Одна из них описана сразу несколькими свидетелями. Гагарин и его друг Виктор Калашников поехали к его сестре Рите, которая в тот момент жила в спортлагере на Волге. “И вот фактически в одной палатке мы провели несколько дней вчетвером… Свободных палаток не было, ну, у нас там были лишние койки. Поместились вместе. Вечером у костра Юра рассказывал о своей жизни” [16]. У Риты была подруга, которая жила с ней в одной палатке. Она запомнила Гагарина как юношу, у которого “был фотоаппарат. Они стали нас фотографировать, а мне это не понравилось, одеты были не очень, в одних трусах и майках. Я стеснялась, а этот парень стал приставать, чтобы вместе сфотографироваться. Его настойчивость мне не понравилась. Я его еще раньше запомнила по одному вечеру танцев, который индустрики проводили в Доме учителя. Он тогда подошел ко мне и пригласил на танец. Я – маленькая, а он вроде бы еще меньше. Маленьких я не любила. И отказала ему. Ко мне потом подходит Калашников и говорит, чтобы я ушла с вечера, так как мой отказ – это оскорбление индустрикам. Я обиделась и ушла. И вот он снова здесь!.. Потом Рита говорит мне, что они остаются ночевать. Я возмутилась, но Рита говорит, а куда ж мы их денем. Мы с Ритой спали вместе, а они – на Ритиной койке. Наутро я говорю: «Дайте мне пленку, я проявлю ее и сделаю фото». Ребята переглянулись и отдали. Я сама проявила ее и сделала снимки, какие мне понравились, а пленку сожгла” [7].

Трудно сказать, было ли предложение “щелкнуться” просто проявлением дружеских намерений – или завуалированной офертой вступить на более скользкую тропу, но мемуаристки часто описывают Гагарина как молодого человека с фотоаппаратом, хорошо освоившего как репортажную, так и постановочную съемку. Некоторые сохранившиеся фотографии, особенно из коллекции В. Калашникова, достаточно красноречивы.

Раз уж обо всем этом зашла речь, заметим, что женская фамилия, чаще всего всплывающая в связи с саратовским периодом Гагарина, – Миронычева, Римма Миронычева. Об отношениях с Риммой внятно рассказывали гагаринские друзья, а в нулевые годы она сама – тогда уже Римма Гаврилина – дала одно-два интервью российским таблоидам. Настаивающая, что “никакой любви у нас не было”, она тем не менее припоминает несколько ярких эпизодов из истории их отношений – в том числе, как Гагарин (“юркий, улыбчивый, общительный, находчивый, вечно что-нибудь сморозит, подшутит, тискнет тебя, ущипнет”) при пособничестве будущего завкафедрой истории Московского авиационного института В. Порохни затащил ее к себе на урок немецкого языка и, крепко держа за руки, не отпускал, пока не прозвенел звонок. В другой раз те же двое “вообще искупали меня в фонтане возле техникума. Я сопротивлялась, как могла, отбрыкивалась. Но все равно оказалась в воде. Выбралась оттуда вся мокрая, рабочая форма прилипла к телу. Показаться в таком виде в аудитории было невозможно. Пришлось, погрозив ребятам кулаком, идти домой переодеваться” [4].

Лагерная жизнь временами оказывалась не менее пикантной, чем гражданская. Мартьянов описывает пир, состоявшийся сразу по двум поводам: Денисенко получил звание подполковника, а начальник штаба, бывший военный штурман П. Соколов – выиграл десять тысяч (немалая, даже на старые деньги, сумма). “Они поставили бочку пива на аэроклуб с этих денег. Ну а буфет обслуживал наш именно состав летный аэроклуба, после полетов, конечно, слетали, показали полет строем” [15]. Гагарин с Соколовым установили на бочку качок – и разливали пиво по кружкам [3], после чего помогли Мартьянову разобрать буфет “и отвезти его в Сельскохозяйственный институт, откуда он был” [15].

В июле Гагарин с трудом отрабатывал посадку, в августе – летал уже более-менее свободно, а в сентябре пришла пора выпускных экзаменов.

Двадцать седьмого сентября курс в аэроклубе завершался, и надо было решаться – что дальше?

Гагарин узнал, можно ли призваться таким образом, чтобы его – как обладателя диплома аэроклуба: налет 42 с половиной часа, 81 самостоятельный вылет, вся теория и практика на “отлично” – направили не абы куда, а в военно-летное училище. Оказалось – можно. “Октябрьский райвоенкомат сделал запрос в 1-е Чкаловское авиационное училище имени К. Е. Ворошилова на нескольких выпускников Саратовского аэроклуба, в том числе и на Юрия Алексеевича Гагарина. Вызов пришлось долго ждать. Там тоже шли затяжные дожди, и очередной выпуск задерживался. Наконец, 17 октября, пришел вызов” [4]. Саратовская – да и, похоже, металлургическая – эпопея заканчивалась. Семь лет, потраченные на изучение профессии, которая ему не пригодилась, превратились, тем не менее, в символический капитал, и ценность его впоследствии будет только увеличиваться. Очень вовремя, однако ж, ему удалось запрыгнуть в поезд, идущий в противоположном направлении. Директор СИТа написал на папке “Личного дела” Гагарина “Призван в ряды Советской Армии” [4], а сотрудники Октябрьского райвоенкомата сделали в личном деле Ю. А. Гагарина запись: “Призван на действительную воинскую службу и по его просьбе направлен для поступления в военное авиационнoe училище летчиков” [3].

Глава 5. Валюта

Счастливо избежавший депортации в Томск, Юрий Гагарин был призван в ряды Советской армии 27 октября 1955 года Октябрьским райвоенкоматом города Саратова и направлен на учебу в Первое Чкаловское военно-авиационное училище летчиков имени К. Е. Ворошилова. То есть он все-таки поступил в училище – или 21-летнего молодого человека попросту забрали в армию после окончания техникума? Скорее поступил, хотя и без экзаменов; и поскольку он сам проявил инициативу и декларировал желание продолжить службу в качестве офицера, то смог выбрать место ее прохождения сам; в принципе, обучение в училище приравнивалось к прохождению армейской службы. Хорошо; но зачем же он по второму разу пошел учиться на летчика, если уже стал летчиком в Саратовском аэроклубе? Затем, что в аэроклубах обучали летчиков-любителей, а вот профессионалов – в училищах.

Путаница не заканчивается и на этом: так, Гагарин поступил в Чкаловское училище – а окончил Оренбургское. Как так? Дело в том, что город Оренбург с 1938 по 1957 год носил имя летчика Чкалова, а затем по загадочным причинам (возможно, кому-то пришло в голову, что странно называть город по имени человека, который никогда в нем не был) переименовался обратно; соответственно, пришлось переназывать и училище.

Из Оренбургского летного вышли более двухсот летчиков-асов, героев Советского Союза – в том числе Чкалов (еще когда училище находилось в Серпухове; из Серпухова его перевели потому, что в Оренбурге более солнечно – что важно для летчиков, – чем в Подмосковье), Бахчиванджи, Полбин, Грицевец, Юмашев – это было то советское офицерское учебное заведение, которое могло быть и мечтой стремящегося к небесной романтике юноши, и прототипом для описанного Виктором Пелевиным в повести “Омон-Ра” Зарайского Краснознаменного училища имени Маресьева, где курсантам принудительно ампутируют ноги.

“Здание военного училища, в которое мы приехали, стояло на высоком берегу Урала, сливалось с пейзажем, вписывалось в необозримый простор” [1]. До революции в монументальном строении с производящим впечатление помпезного фасадом (плюс фонтан перед входом) был кадетский корпус. Глядя на это архитектурное сооружение, легко вообразить, что Гагарин на протяжении двух лет вел жизнь блестящего гвардейского прапорщика, курсирующего между манежем и самыми блестящими из салонов города.

В действительности в городе было больше верблюдов, чем лошадей, место светских салонов занимали танцплощадки, да и в самом здании училища курсанты проводили не так уж много времени. Собственно дом на Советской был лишь витриной армейской жизни; большую часть времени обучения курсанты базировались в гарнизоне и в летных лагерях, где условия были сильно попроще (так, один из командиров Гагарина, имея намерение “вспомнить те времена и условия, в которых жил и работал коллектив подразделения, а в его среде воспитывался Юрий Алексеевич Гагарин”, посвятил в своих мемуарах несколько больших абзацев диковинному обилию мух и, в частности, досадному эпизоду, когда некий инспектировавший лагерь генерал обнаружил насекомое у себя в тарелке: “Дело в том, что наша столовая была расположена около большой навозной кучи, и мухи буквально одолевали нас. Фельдшер М. Павлюк вел решительную борьбу с мухами, он на ночь на столах рассыпал какую-то мушиную отраву и официантки буквально мушиное стадо сметали со столов кучами, а к вечеру в столовой их было видимо-невидимо” [4]).

С октября 1955 года по 8 января 1956 года (дата принятия присяги) Гагарин проходит курс молодого бойца – это означает, что его вводили в строй как солдата: он должен был ознакомиться с основами строевой подготовки, приобрести навыки стрельбы, выучить устав – словом, новобранцев вымуштровывали, давали почувствовать вкус армейской жизни. “У нас с Толяном все нормально, – пишут Гагарин и его сослуживец своему саратовскому авиаинструктору. – Учеба проходит неплохо. Занимаемся в одном классном отделении, спим через несколько коек друг от друга. В увольнение пока мы еще не ходили. Присягу еще не приняли, но думаем, что скоро будем принимать. Все дни заняты учебой. Преподаватели здесь хорошие, но строгие, а командиры тоже. Шприца дают часто. Бываем в Зауральской роще на занятиях. Здесь часто бывают морозы. Сегодня, например, мороз – 29. Кроме того, дуют сильные ветры. Но мы привыкаем. Привыкаем к солдатской жизни. Нам это не очень трудно. <…> Часто только приходится, как у нас говорят, рулить, то есть драить пол. <…> Время свободное проводим хорошо. В клубе смотрим в неделю два раза кино. Кроме того, каждую неделю бывают в клубе танцы. На танцах много городских девчат. Мы с Толяном танцуем вовсю…” [5]. Удивительным образом танцплощадка находилась на территории училища, и девушки сами приходили знакомиться с курсантами, которым даже не надо было получать увольнение.

“В октябре 1955 года Гагарин был зачислен на 1 курс летного училища. Молодцеватый капитан с улыбочкой окинул взглядом шеренгу одетых во что попало юнцов.

– Полагаете, что вы уже курсанты? Ошибаетесь! Курсант – это человек, а вы?.. Даже на человекообразных пока что не похожи. Вот вытрясем из вас гражданскую пыль, тогда и поставим диагноз – кому летать, а кому так и ходить на четвереньках. Словом, штафирки вы мои волосатенькие. В порядке живой очереди – к парикма-аа-херу!

Первым лишился своей любовно взращенной шевелюры тезка Гагарина – Юрий Дергунов. Минуту-другую Дергунов разглядывал в зеркале собственное неузнаваемо-лопоухое отображение. Потом пропел:

– Удивительный вопрос:

Почему я без волос?

– Чтобы каждый диверсант

распознал, что ты курсант! —

с лету продолжил Гагарин, опустив ладонь на оболваненную под ноль голову” [10].

Озадачивающе не похожую на обычные фотографию “забритого” Гагарина можно увидеть в Музее Оренбургского летного училища – на выданном 20 января 1956 года комсомольском билете № 02959544. После принятия присяги солдат становится курсантом-специалистом – и элементом соответствующей структуры (экипаж, звено, эскадрилья); у него начинались теория, история и тактика полетов (причем тактика не только советских вооруженных сил, но и армий предполагаемых врагов – США, Великобритании, Франции), радиообмен (ежедневно 30-минутный тренаж на прием и передачу азбуки Морзе). Курсантов обучали искусству распознавать марки иностранных военных самолетов по силуэтам – и не только марки, но и “тактико-технические данные, слабые и сильные стороны, авиабазы, где подобные самолеты базируются, какие на этих авиабазах средства противовоздушной обороны и т. д.” [27]. Затем начиналась собственно летная подготовка – основы газовой динамики, матчасть самолета, устройство двигателя, взлеты, посадки, полеты провозные, полеты вывозные, полеты контрольные, полеты по маршруту, полеты строем, высший пилотаж; результаты заносились в летную книжку, и на основании этих сведений присваивалось звание военного летчика такого-то класса.

Сразу же по прибытии в училище Гагарина – довольно взрослого, 21-летнего, окончившего с отличием школу, ремесленное училище и техникум, с относительно большим, как у “стариков”, налетом, пользующегося авторитетом у однокурсников, – делают помкомвзвода и присваивают ему сержантское звание. Начальство оценило биографию Гагарина и с самого начала рассматривало его как перспективного командира. Он становится старшим в своем экипаже (из восьми человек). Однако в какой-то момент это благоволение начальства обернулось против него.

Второй год своей училищной жизни, с конца октября 1956 года [23], Гагарин проводит уже не в самом Оренбурге, а в гарнизоне у разъезда Ветелки, 9 километров от станции Меновой двор, 18 километров от облцентра. Там стоял учебный полк, в котором служили и курсанты, и солдаты-срочники. Зимой жили в казарме (двухэтажное здание; на первом этаже – солдатская казарма с двухъярусными койками, на втором – курсантское общежитие с одноярусными; зимы были снежные, и снега наметало столько, что курсанты скатывались с горки, на чем придется, прямо из окна второго этажа [6]), летом – в лагере в больших шестиместных палатках.

Если на первом году обучения курсанты осваивали и так знакомый Гагарину по Саратовскому аэроклубу Як-18 (правда, модифицированный – посадка осуществлялась не на хвостовое, а на носовое колесо, соответственно, невысокому пилоту было легче контролировать профиль посадки, а сам самолет не “козлил”), то на втором – реактивный самолет МиГ-15: быстрее, легче, маневреннее и, теоретически, более послушный в управлении. (Сам самолет – именно тот, гагаринский – можно увидеть во дворе Оренбургского летного.) МиГи лучше подходили для выполнения фигур высшего пилотажа, однако это была новая техника, освоение которой было связано с немалым риском. Именно на этой модели МиГа, по злой иронии судьбы, через 11 лет Гагарин и погибнет. Для 1960-х это было уже экстраординарным происшествием – однако в середине 1950-х в МиГ-15 оставалось еще много неустраненных дефектов конструкции (в частности, он легко входил в штопор – то есть начинал вращаться вокруг своей продольной оси с одновременным снижением – и с большим трудом из него выходил), и запах одеколона “Шипр”, которым заливали мешочки с останками погибших на МиГе пилотов, врезался в память многих летчиков той эпохи [8].

Судя по очень подробному – и запутанному: такое ощущение, что из одних гагаринских инструкторов можно было сформировать целую эскадрилью – рассказу гагаринского преподавателя Акбулатова, МиГ-15 попортил Гагарину много крови. Его коллеги по экипажу уже давно летали самостоятельно, а он все оставался на вывозной программе. Гагарин совершал одну и ту же ошибку в технике пилотирования – высокое выравнивание профиля посадки.

“Проверял его Иван Михеевич Полшков, и тот отстраняет Гагарина от дальнейших самостоятельных полетов. Не допускает. Конечно, такой удар трудно переносится инструкторами, тем более таким молодым, как Анатолий Григорьевич Колосов. И Гагарин, тоже видя, что его не выпускают, значит, недоработок много еще, тоже опускает плечи, ходит ниже травы тише воды, как-то забитый такой. Конечно, это очень неприятно. Не один раз отдавали на проверку Гагарина – и все получалось на оценку «удовлетворительно». А чтобы лететь самостоятельно, надо иметь твердую четверку или пятерку. Бились долго над Юрием Гагариным. Вот как Иван Михеич пишет в письме: «Было указано раньше о том, что Юрий Гагарин по теоретическим дисциплинам учился только на пятерки, что касается полетов на МиГ-15Бис, были серьезные затруднения. Мне приходилось трижды летать с ним на предмет выпуска его самостоятельно. И трижды я отклонял выпуск по неподготовленности. Частично малой успеваемости в полетах способствовал малый рост Юрия, 1 метр 62 сантиметра, что затрудняло определение расстояния до земли при посадке. Были и другие причины, связанные с его способностями. Качество полетов и после выпуска летать самостоятельно было посредственным. Стоял вопрос об отчислении его из училища. Был оформлен материал об отчислении. Но когда инструктор Колосов прилетел с полевого аэродрома и попросил меня продолжить обучение Гагарина, мотивируя тем, что Гагарин слезно просит разрешить ему летать, я оставил его для продолжения обучения»” [22]. “Самое страшное – это высокий профиль посадки. А посадка – это основной элемент для летчика. Вот здесь Иван Михеич пишет, что причиной этого является малый рост Юрия. Да вы знаете, я скажу не совсем так. Я еще меньше ростом Юрия Гагарина на два-три сантиметра, может, я уже имел опыт какой-то: у меня полеты были с хорошим и отличным качеством, особенно посадка. Здесь дело в другом. Гагарин имел налет по сравнению с другими курсантами в два раза меньше на учебных самолетах. Поэтому опыта было меньше и труднее давались полеты и особенно основные элементы: взлет, расчет, посадка. Со временем он придет к успеху, когда дальше будет летать, когда будет больше опыта, практики. И второе, Иван Михеич подчеркивает, что трижды проверял его и был материал предоставлен на отчисление. Я беседовал с командиром полка, с бывшим заместителем командира полка недавно, будучи в Оренбурге. И вот сейчас я могу обобщить все данные. <…> Гагарин уже больше полумесяца ходил на старт и каждый раз хотел вылететь самостоятельно. Желание огромное, а не получается. <…> И тогда майор Беликов, видя, что Гагарин уже отстал от остальных курсантов – те уже летают в зону самостоятельно, а он еще не вылетел, – приказывает Колосову написать представление об отчислении Юрия Гагарина от дальнейшего обучения, как не справившегося с летной программой – по нелетной успеваемости. Колосов пишет и предоставляет этот материал Беликову, тот подписывает и передает этот материал командиру полка. Командир полка завертелся, как всегда, у командира много работы, и он не подписал сразу этот документ, все некогда было. А Гагарин уже был отстранен от полетов – всё. Раз уж написано представление об отчислении. Ну и ходит, конечно, в тяжелом, тяжелом положении: и глаз не поднимает, и голова опущена. Подходил он к инструктору Колосову, к Беликову с просьбой оставить его. «Я хочу, я должен быть летчиком». Но материал уже был отправлен.

Когда Колосов перегнал самолет на основной аэродром, он встретил там командира полка и просил Ивана Михеича Полшкова, чтобы тот не подписывал документ, а оставил дальше учить курсанта Гагарина… желание огромное у этого молодого человека стать летчиком. Он так поставил вопрос, что поможем всеми силами, чтобы он стал летчиком. Тогда Полшков дал добро и добавил несколько дополнительных полетов к тому, что он отлетал и чтобы дальше продолжали учить Гагарина. Прекрасно взлетел, построил маршрут, заходит на посадку, подходит к земле, чуть высокий профиль, исправил это высокое выравнивание и произвел посадку. Первый полет он сделал, значит, он вылетел самостоятельно. Вылетел самостоятельно – он уже является летчиком” [22].

Сам Гагарин упоминает о том, что Акбулатов, инструктор по воздушному бою, разрешил ему подкладывать на сиденье подушечку – чтобы таким образом, не привставая, увеличить пространство обзора. Трудно сказать, насколько эффективной на самом деле была эта подушечка; в конце концов, именно на этом самом “высоком профиле” горели многие курсанты, независимо от роста, – и безжалостно отчислялись. Гагарину повезло.

Еще больше Гагарину повезло в другом отношении: по каким-то причинам (возможно, потому, что многих курсантов со старшего курса отчислили за неуспеваемость, нарушения дисциплины и по состоянию здоровья; возможно, в связи с тем, что Хрущеву уже тогда начало казаться, что при наличии ракетных войск роль авиации в современной войне уменьшается – и лучше потратить бюджеты на изготовление ракет, чем на лишний год обучения курсантов) “командование училища получило задание досрочно выпустить дополнительную эскадрилью летчиков” [28], но так или иначе, его – одного из троих курсантов, кто уже и так умел летать и имел свидетельство летчика аэроклуба, – досрочно перевели со второго курса на выпускной третий. Это, конечно, было ему очень на руку: он выигрывал целый год – сокращалась его казарменная жизнь, он получал офицерское звание, возможность строить карьеру, зарабатывать деньги; мало того, именно благодаря ускоренному выпуску Гагарин и попал в конечном счете под программу набора космонавтов. Оборотной стороной везения была необходимость догонять своих однокурсников – что в случае теории можно было взять за счет усидчивости; но вот летную практику форсировать было сложнее. Кроме того, он, “салага”, оказывался в коллективе “стариков”, что также не добавляло психического комфорта.

О том, что курсантская жизнь Гагарина складывалась не так гладко, как он сам описывал в “Дороге в космос”, можно понять уже по намекам в книге Лидии Обуховой [25]. “Длинная казарма с двухэтажными кроватями – их новый дом – вписывалась в определенные строгие правила. Но кроме распорядка дня, утвержденного начальником ЧВАУЛ, неизбежно должен был возникнуть, наладиться и устояться сложный мир взаимоотношений между вновь приехавшими и «старичками». Невидимая лестница главенств и авторитетов… игра самолюбий принимала порой жестокие формы. В глухой ночной час раздался осторожный шелест босых ног, чирканье спички о коробок. Воскрешая стародавние проделки бурсаков, клок подожженной бумаги вспыхнул у босых пяток спящего: только что назначенного помкомвзвода Гагарина… Злая забава оборвалась в самом начале. Ночные проказники не могли предвидеть молниеносную реакцию. Газетный ком только порхнул огненным голубком у верхней нары, а Гагарин уже стоял обеими ногами на полу. Завязалась молчаливая потасовка. Юра Гундарев – второй помкомвзвода из новичков – выскочил из сна несколькими секундами позже и нырнул в ночную свалку немедля”.

Несколько десятилетий спустя писательница Татьяна Копылова – соавтор Анны Тимофеевны Гагариной по “Слову о сыне” – публикует нечто гораздо более откровенное. “В 1984-м из Оренбурга пришло письмо, заинтриговавшее нас с Анной Тимофеевной. Было оно от полковника в отставке Ивана Михеевича Полшкова, бывшего командира полка боевого применения (полка реактивных истребителей), приданного Чкаловскому летному училищу. В этом полку проходили последнюю перед выпуском практику будущие военные летчики. Иван Михеевич писал, что у него есть документ, который нигде не опубликован и даже не упоминается. Когда мы встретились, он пододвинул ко мне пожелтевшие листки. Бросилась в глаза дата – 4 марта 1957 г., выделенные жирным шрифтом фамилии и фраза: «Объявляется приговор Военного трибунала Южно-Уральского военного округа от 28 февраля 1957 года об осуждении курсантов 1-го ЧВАУЛ Бушнева И. Л., Шпанько Б. Г., Ошуркова Е. Н. за нанесение побоев помощнику командира взвода сержанту Гагарину за его требовательность по службе». Подсудимый Бушнев, будучи недоволен требовательностью по службе пом. командира взвода сержанта Гагарина, склонил подсудимых Шпанько и Ошуркова на избиение Гагарина, на что они ему дали свое согласие. В осуществление этого намерения – при активном участии Шпанько – в ночь на 30 января 1957 года, когда после отбоя весь личный состав лег спать, в том числе и Гагарин, Ошурков и другие курсанты напали на Гагарина и подвергли его избиению, при этом Шпанько и Ошурков завязали себе головы полотенцами, чтобы их не узнали, а Бушнев в это время стоял у входа в казарму с целью предупреждения исполнителей в избиении Гагарина, в случае появления кого-либо из командования. В результате преступных действий Бушнева, Шпанько и Ошуркова сержант Гагарин был избит” [24].

Несмотря на хитроумный маневр с завязанными полотенцами (страшно подумать, на кого были похожи в этот момент Шпанько и Ошурков), злоумышленников удалось вычислить; с ними не стали церемониться и отдали их под суд. Те признали себя виновными; за принуждение к нарушению обязанностей по военной службе трибунал вкатил Бушневу и Шпанько по 3 года с отбыванием в исправительно-трудовом лагере, а Ошуркову – 2, с отбыванием в дисциплинарном батальоне. “…На помощниках командиров взводов лежала малоприятная обязанность – обеспечение внутреннего распорядка подразделения: подъем, зарядка, посещение занятий… И Гагарин всегда исполнял эту обязанность, не делая исключений ни для себя, ни для других. Его требовательность пришлась не по вкусу троим друзьям. Особенно их раздражал ранний подъем на утреннюю зарядку. Вот и предупредили сержанта: что подчиняться ему не будут. Но и тот ответил категорично: «Распорядку в казарме будут следовать все». Троица повторила угрозу. Помкомвзвода вновь подтвердил: «Никаких исключений!» Тогда угрозу привели в исполнение. Избит Гагарин был жестоко, до потери сознания – на несколько дней его поместили в госпиталь. Остальные курсанты настояли, чтобы хулиганы пошли к командованию. Заседание трибунала состоялось через месяц. К этому времени Гагарин был уже здоров и по-прежнему исполнял свои обязанности младшего командира” [24].

Несколько иная – и, вполне вероятно, более правдоподобная, чем конфликт из-за подъема на зарядку – версия событий изложена однокурсником Гагарина: “Гагарин был службист. <…> Он был старшиной эскадрильи и докладывал начальству о всех нарушениях курсантов, даже о тех, кто опаздывал с увольнения. Сами понимаете, молодые люди, неохота расставаться с девчонкой, ну и опаздывали. А Гагарин докладывал о них. Однажды ребята устроили ему «темную», дали понять Гагарину, что делать так нельзя” [28].

О том, что Гагарин был из тех, кому “больше всех надо”, вспоминает и один из преподавателей, И. Скутин, – по его словам, сознательный Гагарин отчитал однажды своего однокурсника, завалившего экзамен по истории КПСС: “Ты что, собираешься стать воздушным извозчиком, а не летчиком-офицером Советской Армии?” [29].

Историю с устроенной Гагарину “темной” подтвердил в личном интервью автору этой книги и В. С. Кислов, бывший в 1957 году замом старшего инженера авиационного полка, в котором служил Гагарин.

Этот эпизод, однако, не отбил у Гагарина охоты продолжать службу в армии; армия была структура, которая по разным параметрам соответствовала его характеру – и он пробыл внутри нее до самого конца жизни. “С детства я любил армию”. В “Дороге в космос” есть несколько озадачивающих гражданского человека абзацев.

“Мне не надо было привыкать к портянкам и сапогам, к шинели и гимнастерке. В казарме всегда было чисто, светло, тепло и красиво, все блестело – от бачков с водой до табуреток.

Я тоже становился солдатом, и мне по душе были и артельный уют взвода, и строй, и порядок, и рапорты в положении «смирно», солдатские песни, и резкий протяжный голос дневального:

– Подъ-е-ом!

<…> Меня ни чуточки не тяготило, что это повторялось изо дня в день. В армии я привык жить и учиться по уставам. Уставы отвечали на все вопросы, связанные с жизнью, учебой и службой, ясно указывали, как служить, изучать военное дело, овладевать оружием и боевой техникой, повседневно повышать политическую сознательность. Как только мне удавалось выкроить свободную минуту, я заглядывал в устав. Он стал законом моей жизни” [1].

Проще всего списать подобного рода пассажи на фантазии “правдистов”-гострайтеров (официальные биографы вообще не знают меры: “любил воинский порядок, строевой шаг и солдатские песни” [29]) или, если угодно, на то, что неглупый Гагарин любил армию потому, что армия была для него, юноши из социальных низов, из провинции, без жилья и без каких-то особых связей, идеальным карьерным лифтом.

Однако несмотря на муштру, несмотря на крайне неприятный эпизод с устроенной ему “темной”, Гагарину, похоже, и впрямь нравилось в армии, которая не была демонизирована общественным мнением и действительно сильно отличалась от нынешней. На тот момент это была, возможно, самая сильная армия в мире – сталинская армия, которая десять лет назад бомбила Берлин, которая оккупировала пол-Европы и стерла в пыль немецкую военную машину. Это была армия, которая даже в мирное время проводила немыслимые по сегодняшним меркам учения – и по-настоящему, всерьез готовилась к третьей мировой – настолько, что отрабатывала на своих солдатах действия в условиях использования ядерного оружия. Всего за год до прибытия Гагарина в Оренбург на Тоцком полигоне, в Оренбургской области, маршал Жуков проводит учения с 45 тысячами солдат и офицеров – и взрывает над ними настоящую атомную бомбу: просто чтобы изучить возможность прорыва обороны противника с использованием нового оружия. Некоторые из гагаринских пилотов-инструкторов участвовали в испытаниях – им было дано задание пролететь через радиоактивное облако (на самолетах Ил-10 с негерметичными кабинами). Все это очень похоже на еще одну главу из отчета о преступлениях советского режима против своих граждан – однако учения были хорошо организованы; теоретически могли быть страшные жертвы – однако обошлось (хотя свои дозы радиации, конечно, получили все участники).

Мы упоминаем обо всем этом для того, чтобы было понятнее, кто именно сидел 12 апреля 1961 года в раскрашенной в зеленый цвет ракете – а затем разъезжал по миру с оливковой ветвью в одной руке и белым голубем в другой и рассказывал, что единственная война, которую ведут советские космонавты, – это война против природы. Даже если бы Гагарин носил на рту тряпочную повязку, чтобы никого случайно не проглотить, и подметал перед собой метелкой дорожку, чтобы ни на кого не наступить, его декларативная приверженность принципам ахимсы вызывала бы у скептиков глубокие подозрения. И, в целом, небезосновательно. Преподавателями Гагарина были фронтовики, обучавшие его вовсе не выполнению фигур высшего пилотажа и цирковым фокусам в мирном небе, а тактике ведения боя. На протяжении двух лет Гагарина готовили не просто к службе в гарнизоне, а натаскивали для участия в третьей мировой войне – которую ждали, которой опасались – и ответом на угрозу которой и стал запущенный ровно в тот момент, когда Гагарин получал лейтенантские погоны, спутник.

Кстати, если уж на то пошло, “почему советский спутник оказался первым в космосе? Да потому, что у американцев были базы в Европе для военно-воздушных сил. Они могли бомбить Москву с европейских баз обычными самолетами. А мы не могли ответить Америке никак… У нас был огромный стимул. Единственная возможность ответить американцам на удар по Москве – это ответный удар по Вашингтону и Нью-Йорку. Это все у нас понимали… И запуск первого спутника, который мы провели в спешном порядке, имел целью вовсе не изучение космоса. Главное было – показать американцам, что мы их можем накрыть. И они это поняли. Раз мы можем запускать спутники, значит, любой город Америки может быть, увы, поражен… <…> это – очень сильно способствовало сохранению мира” [7].

Мысли Гагарина в Оренбурге были заняты не только строевой подготовкой и “высоким профилем посадки”, о чем свидетельствует следующий анекдот, приведенный А. Дихтярем:

“Капитан Федоров прохаживался туда-сюда перед шеренгой вытянувшихся по ранжиру курсантов. Гагарин, как самый мелкокалиберный, на левом фланге.

– Что есть погоны? – спрашивал сам себя и сам же себе отвечал: – Погоны – это не только деталь одежды. Это прежде всего символ мужественности, и носить погоны должно с достоинством!

После занятий курсант Гагарин подошел к курсанту Репину:

– Что есть бюстгальтер? Отвечайте, курсант!

И, не дождавшись ответа, выдал собственный вариант:

– Бюстгальтер – это тебе не только деталь одежды. Это прежде всего символ женственности, и носить его должно с достоинством! Так и напиши своей девушке, Репин” [10].

Тут самое время упомянуть, что именно к оренбургскому периоду относится наибольшее количество признаний женщин, с которыми Гагарин якобы имел какие-то отношения. Какими бы ненадежными ни были эти свидетельства, ясно, что Валентина Горячева была далеко не первой попавшей в его поле зрения женщиной; у летчика Гагарина был если не большой опыт (об этом трудно судить), то, по крайней мере, широкий диапазон выбора – и вот тут он прекрасно обходился без всякой подушечки.

Вообще, мемуары женщин, живописующих свои отношения с Гагариным (в диапазоне от “спала-с-ним” до “пожирал-меня-глазами”), представляют особый интерес, особенно если зачитывать их бивис-и-баттхедовским голосом. Несостоявшиеся супруги охотно рассказывают, как отказали ему, как он предлагал на них жениться, некоторые даже транслируют сны, в которых они снились Гагарину (“…рассказала свой сон: будто он готовил меня в космос. Гагарин уговаривал, а я отнекивалась: «Юр, ты же прекрасно знаешь, сын у меня, муж. Вдруг разобьюсь, у меня же семья…»”) [14]. Удивительнее всего даже не сам сон про “готовил меня в космос” – “где ракета?” – “да вон же – в огороде”, а то, что о таких снах можно было рассказывать по радио; вот уж правда эпоха невинности. Проблема в том, что чем больше подробностей в этих всплывших в 1990-е мемуарах, тем менее достоверными они кажутся.

Алмазом, кохинором этой коллекции является опубликованный в таблоиде рассказ [12] некоей К. Шерстневой, позиционирующей себя как подругу и, в молодости, соседку Наины Ельциной – в девичестве Гириной: якобы будущий космонавт был женихом будущей вдовы экс-президента РФ. Слух распространился настолько широко, что Н. И. Ельциной пришлось публично опровергать его. Сама возможность этой комбинации кажется настолько курьезной, что биограф не находит в себе сил не упомянуть о ней; однако на этом мы перестаем тасовать колоду не вполне приличных карт из несостоявшихся невест Гагарина.

О том, что Гагарин всерьез задумывается в Оренбурге о женитьбе, рассказывают вовсе не только претендентки на его руку, сердце и фамилию. Так, лейтенант Акбулатов запомнил не только высокий профиль посадки Гагарина, но и ряд других подробностей. “Вот такой еще штрих, он обращался ко мне: «Товарищ капитан, мне бы вот в город». Не раз обращались ко мне с такой просьбой. Время было напряженное. Я говорил, ребята, вот закончите, потом будете отдыхать, сейчас главное учеба, финал – к финишу пришли. Какой тут отдых. «Да вот я жениться хочу». Я говорю: «Жениться я всем запрещаю, пока вы не закончите военное училище. И даже не подходите ко мне насчет женитьбы. Запрещаю жениться каждому. Успеете – это никуда не денется»”[17] [2].

Что касается женитьбы курсанта Юрия Гагарина на работнице оренбургского телеграфа, а впоследствии студентке медучилища Валентине Горячевой, которую сам он называл смешным словом “Валюта”, то по понятным причинам мы не можем обсуждать, была ли она “идеальной Гагариной”. Она, безусловно, была – в смысле: была при живом муже – женщиной не светской; держалась напряженно, скованно; ни на секунду не забывала о том, что ей следует быть осмотрительной; встречала журналистов с плотно сжатыми губами – и дочерей своих научила тому же.

Есть свидетельства, что она хорошо готовит; неудивительно при профессии отца: “Иван Степанович был большой мастер кулинарии, но особенно удавались ему беляши – любимое кушанье уральских казаков” [1].

Для нас важно, что ее мемуары – “108 минут и вся жизнь” (в соавторстве с прикомандированным журналистом из “Красной звезды” Михаилом Ребровым), которые, теоретически, могли бы стать откровением, – на самом деле можно читать разве что со спичками между век. Тем не менее в этой по-настоящему пуританской книге не без живости описана сцена их знакомства, состоявшегося на танцплощадке (дотошный писатель Нагибин в своих “Рассказах о Гагарине” щеголяет знанием деталей: “Во время танца запрещалось курить, толкаться, произносить вслух нецензурные слова; полагалось уступать дамам место на скамейке и приглашать к танцам не свистом или пощелком пальцев, а по всем правилам вежливости. Возле площадки продавалось мороженое, морс, ситро, а крепкие напитки были оттеснены к детскому городку” [11]). “Он пригласил меня танцевать. Вел легко, уверенно сыпал бесконечными вопросами: «Как вас зовут? Откуда вы? Учитесь или работаете? Часто ли бываете на вечерах в училище? Нравится ли это танго?..» Если откровенно, то первое впечатление от знакомства с Юрой складывалось как-то не в его пользу. Невысокий, худощавый. Голова большая, короткий ежик волос, торчащие уши. Говорит быстро, после каждой фразы как-то двигает припухшими губами, будто припечатывает слова. Сказать о нем подвижен – значит ничего не сказать. Кажется, будто он одновременно находится в разных местах” [13].

Существует, кстати, и менее каноническая версия той же сцены.

“…Девушка с сомнением посмотрела на очень уж невидного кавалера.

– Позвольте представиться, – курсант «Лысенький», рост метр пятьдесят шесть. Впрочем, через год, даю вам слово, будет метр пятьдесят семь, а может, даже метр пятьдесят восемь.

– Откуда же вы уверены, что подрастете? – рассмеялась девушка.

– Разве я говорил, что подрасту? – с веселым удивлением глядел на нее Гагарин. – Волосы за год отрастут на сантиметр, а то и на два. Вот и выйдет метр пятьдесят восемь!

Девушка снова засмеялась и приглашение приняла” [10].

Как бы то ни было:

“Потом был другой танец, третий…

В десять часов музыка смолкла. Он проводил меня до выхода (выходить за проходную училища им тогда не разрешали) и, словно мы уже обо всем договорились, сказал:

– Итак, до следующего воскресенья. Пойдем на лыжах” [13].

Но вместо лыж они пошли в кино, а на пресловутом “третьем свидании” – в гости.

В доме 35 по улице Чичерина в Оренбурге сейчас находится охраняемый государством памятник истории и культуры – Мемориальный музей-квартира Юрия и Валентины Гагариных, хотя на самом деле это квартира семьи Горячевых, а Гагарин прожил здесь после свадьбы всего лишь неделю[18].

Сам Гагарин называет в мемуарах две комнаты в коммуналке на шесть семей на втором этаже бывшего купеческого особняка “просторной жактовской квартирой”, то есть квартирой, входящей в жилищно-арендное кооперативное товарищество. Здесь демонстрируются книжка с “записью акта о браке”, с подчеркнутым “в браке не состояли”, чайный свадебный сервиз, вышитые В. И. Горячевой салфетки, лыжный костюм, туфли, охотничьи и рыболовные принадлежности, пикейное покрывало, кружка, из которой Гагарин пил кумыс, и деревянные лыжи – на которых они не пошли в тот раз, однако все-таки пошли в другой.

Именно здесь… Впрочем нет, мы должны воспроизвести еще один характерный армейский анекдот оренбургского периода:

“Гагарин, без пяти минут молодожен, спрашивает однокурсников:

– Братцы, два вопроса на засыпку! Вопрос первый: может ли сестра стать женой?

– Да ты что! Это ж кровосмесительство, уголовно наказуемое! – возмущается самый морально стойкий – Захаров.

– Молодец, курсант Захаров! Отличный ответ! – хвалит товарища Гагарин. – Теперь вопрос второй: может ли жена стать сестрой?

Этот вопрос ставит всех в тупик.

– Чепуха какая-то, а не вопрос, – высказал общую точку зрения Захаров.

– Ты меня разочаровал, курсант Захаров, – сокрушенно вздохнул Гагарин. – Даю правильный ответ: жена сестрой стать может. Доказываю: моя будущая жена учится в медицинском училище и по окончании – кем станет? Совершенно правильно: сестрой. И не просто сестрой, а сестрой медицинской.

– Ишь, куда вывернул! – решил взять реванш Захаров. – Но если так, тогда ведь и сестра стать женой может!

Гагарин задумчиво посмотрел на Захарова.

– И станет, – сказал он. – Только не твоей, курсант, не твоей!” [10].

…Так вот, именно здесь, на Чичерина, они и гуляли свадьбу.

В конце октября Гагарин, научившийся летать на Як-18 и МиГ-15Бис, имеющий налет 116 часов 41 минуту, в том числе 586 посадок [17], окончил училище по первому разряду. Две недели, пока аттестации рассматривались в Москве, в Министерстве обороны, курсанты “пребывали в так называемом «голубом карантине»”, то есть “в нетерпеливом ожидании офицерских званий” [1]. Именно в этом лимбе Гагарин узнает об успешном запуске спутника с собакой Лайкой (если можно считать успешным полет живого существа в один конец).

Наконец 5 ноября ему присваивают звание “лейтенант”, вручают диплом, значок “Военный летчик 3-го класса” и часы “Штурманские” (которые производились специально для выпускников Оренбургского училища [26]; именно они, что любопытно, были на Гагарине 12 апреля 1961 года). На свадьбу он явится в парадной офицерской форме: синяя фуражка с голубым околышем, синий же двубортный мундир с галунными погонами; черные ботинки, шитый золотом пояс [30].

Иван Степанович, отец Валентины, был поваром в санатории “Красная Поляна” (по версии Гагарина [1]; по другой – в ресторане “Астория” [16]), так что, надо думать, в списке праздничных блюд значились вовсе не только беляши. Известно, что Гагарины – Горячевы пригласили на свадьбу слепого баяниста – и он сыграл им “Вальс цветов”, “Березку”, “Амурские волны”, а также польку, танго и популярные в те время песни – “Подмосковные вечера”, “Катюша”, “Огонек”, “Земля целинников” [3]. По радио передавали выступление Хрущева на юбилейной сессии Верховного Совета СССР. Узнавшая “близкий и родной голос” Валентина простодушно пошутила: “Вот и побывал у нас на свадьбе Никита Сергеевич” [1].

В какой-то момент погас свет – вылетели пробки, и молодые, словно персонажи кинофильма, режиссер которого не имеет понятия, что ему делать с постельными сценами, остались в темноте.

Что, пожалуй, и к лучшему; дальнейшее обсуждение гагаринского брака невозможно; ограничимся лишь упоминанием о том, что литературные негры Борзенко и Денисов, на протяжении многих лет шлифовавшие вместе с Гагариным свой вечнозеленый бестселлер “Дорога в космос”, вспомнили, что незадолго до своей гибели Гагарин специально позвонил им и попросил вставить в книгу, в ту главу, где говорилось о его жене Валентине Ивановне, шикарную фразу: “Моя любовь, как перстень, не имеет конца”[19] [19]; история, которая в немецко-русских словарях могла бы, пожалуй, иллюстрировать непростое немецкое существительное Drachenfutter: подарки, которые делает виноватый муж, с тем чтобы вернуть расположение жены – буквально “корм для дракона”.

Почему Гагарин не зажился на жениной квартире? У новобрачного, закончившего училище по первому разряду, было достаточно причин остаться в Оренбурге – ему предлагали работать инструктором, предоставляли квартиру, его молодая жена продолжала учебу и не могла уехать. Однако все равно он отказывается от самого очевидного жизненного сценария – и уезжает служить в Заполярье.

Впрочем, сначала Юрий Алексеевич и Валентина Ивановна наносят блиц-визит в Гжатск – чтобы, по просьбе не терпевшего ущемления его отцовских прав на сына Алексея Ивановича, продублировать свадьбу.

“Ноябрь 1957. Купейный вагон скорого поезда Чкалов – Москва. Молодой летчик в новеньком, с иголочки, мундире военного летчика, свесив голову с верхней полки, заводит разговор с попутчиком, расположившимся внизу:

– Обратите внимание на симпатичную гражданку напротив. По странному совпадению мы с ней изменили свое гражданское состояние в один и тот же день, в одном и том же загсе, и нам выдали свидетельство с одним и тем же номером…” – судя по очередному анекдоту от А. Дихтяря [10], настроение у молодых было неплохое; да и с какой стати было им печалиться? В Гжатске к их приему готовились, и вторая свадьба удалась не хуже первой. Сестра “Зоя приурочила к этому событию угощение: забила большую крольчиху. А Алексей Иванович играл на гармони” [20]. По словам Т. Д. Филатовой, Гагарины могли себе позволить и еще более роскошное меню: “Мы держали большое хозяйство: корову, поросят, кроликов, кур. Молоко продавали, излишки из сада и огорода дарили, урожаи были хорошие, мы не нуждались. По большим праздникам бабушка Анна Тимофеевна запекала свиной окорок в ржаном тесте. К свадьбе Юры и Вали забили кабанчика, сварили холодец, приготовили домашние колбасы” [21].

Однако ж и в Гжатске молодые люди пробыли всего ничего – лейтенанту Гагарину надо было ехать на Север, в полк, а студентке Гагариной – возвращаться в Оренбург, в медучилище. Расставались они – почти на девять месяцев – в Москве, на Казанском вокзале, откуда уходили поезда на юго-восток. Последние слова перед расставанием? “Не грусти, Валюта” [1].

Глава 6. Лапландия

Тот, кто захочет описать службу Гагарина в Заполярье, столкнется с той же трудностью, что летающие в тех местах истребители: отсутствие ориентиров, слишком однообразный ландшафт, не за что зацепиться глазу. Одинаковые озера, одинаковые сопки, одинаковая тундра; зимой просто все белое, море и берег сливаются; опытный авиатор может летать здесь по приборам – а вот на какие стрелки смотреть биографу?

Не то чтобы среди гарнизонных сослуживцев по 769 ИАП 122 ИАД ВВС СФ не оказалось ни одного сколько-нибудь ответственного мемуариста, позаботившегося о будущих авторах серии “ЖЗЛ”. Кое-кто проявил сознательность; однако все доступные свидетельства (есть и недоступные: наверняка у вдовы, В. И. Гагариной, хранятся письма, которых должно быть очень много – они ведь только что поженились и тут же расстались на девять месяцев; логика подсказывает, что Юрий писал Валентине каждый день) крайне пресны – словно холод и тьма вызывали не только депрессию и авитаминоз, но еще и атрофию памяти и неспособность к творчеству. Приехал, стоически переносил погодные условия, летал хорошо, потом уехал; мемуаристы оживляются, лишь когда речь заходит о разнообразии плодово-ягодного ассортимента в тамошних лесах и рыбного – в водоемах.

Заполнить эту лакуну в хронике гагаринской жизни цитатами из никоим образом не противоречащих друг другу рассказчиков означало бы погубить эту книгу на корню; простой список сослуживцев с инициалами и указанием должностей выглядел бы более увлекательным.

Первое, что вызывает вопросы, – причина: почему все-таки после окончания Оренбургского летного училища Гагарин выбирает в качестве места службы чудовищно некомфортную Арктику – а не Оренбург и не Украину, которую ему вроде бы тоже предлагали. Официальный ответ на вопрос: “Потому что там всегда трудно” (более развернутая версия: “чувствовал себя сыном могучего комсомольского племени и не считал себя вправе искать тихих гаваней и бросать якорь у первой пристани”).

Сейчас, когда наиболее естественной моделью для жизнестроительства представляется консюмеристская, выбор этот кажется непостижимым. Между тем следует осознать, что и официальная, и массовая культура навязывала людям тогдашней эпохи совсем другой стереотип. Стать полярным летчиком означало выбрать очень престижную социальную практику; круче было работать разве что летчиком-испытателем. Не просто летчик – а Полярный Летчик. Может летать зимой, ночью, в пургу, исключительно по приборам; и никогда не сдается. Как Саня – “Бороться и искать, найти и не сдаваться” – Григорьев в “Двух капитанах”. Каверинский роман, кстати, вышел, когда Гагарин был еще подростком, а вот экранизация – в 1955 году, как раз примерно в тот момент, когда он совершает первые свои полеты. Таким образом, “неофициальный” ответ не так уж отличается от официального: романтика; даже если нет войны – это не значит, что нет места подвигу; летать – так там, где сложнее всего.

Гагарин поехал служить туда из Оренбурга не один, а еще с несколькими приятелями-выпускниками – Дергуновым, Злобиным, Репиным, Дорониным, Ильиным и Киселевым; и даже если в их выборе, помимо желания научиться летать в самых сложных условиях, было еще и желание получать “северную надбавку” к жалованью и побыстрее сделать карьеру в условиях, максимально приближенных к боевым (рядом граница с Норвегией, базы НАТО, американцы нарушают воздушное пространство – есть возможность отличиться), – в этом нет ничего криминального.

По существу, Гагарин провел два года в Лапландии; да-да, примерно оттуда – если верить рекламе кока-колы – каждый год вывозит на оленьих упряжках мешки с подарками Санта-Клаус. Места были сначала лопарские, однако колонизированные русскими монахами еще в XVI веке. Это была территория идеальная для того, чтобы основать там какой-нибудь монастырь (его и основали – Свято-Троицкий Трифоно-Печенгский, самый северный православный монастырь), ну или на худой конец разместить там пограничный авиаполк.

В 1920 году по Тартускому договору российская часть Лапландии была передана Финляндии – и четверть века, до 1944-го, здесь не было русских. Во время войны тут хозяйничали немцы – которые сделали эти места своим северным плацдармом, построили аэродром – и летали с него бомбить Мурманск. В 1941–1942 годах тут шли тяжелейшие бои и на земле, и в воздухе. Одно из мемориальных мест называется Долина Смерти; о боях здесь в гагаринские времена ходило много историй – про то, как один советский летчик протаранил “мессершмитт”, оба поврежденных самолета сели на лед озера – и затем русский летчик дрался с двумя немецкими, убил их и с обмороженными ногами шесть дней полз к своим; выжил – и воевал дальше. Про то, как другой летчик выпрыгнул из горящего самолета без парашюта, упал с трехкилометровой (!) высоты – и тоже остался жив: удачно упал в сугроб. Все это были не абстрактные персонажи военной мифологии, а живые люди, офицеры, которые, выбравшись из этих своих сугробов и отряхнув снег, стали учить искусству войны новое поколение летчиков, Гагарина в частности.

Луостари – поселок на северо-востоке от Мурманска, в 13 километрах от норвежской границы и в 30 от финской. Бывший оплот православия, превратившийся в северный форпост СССР. Что значит это “на северо-востоке от Мурманска”? Значит, что очень далеко, и не то что жить, а даже добраться туда было непросто. Поезд Москва – Мурманск. Декабрь: “Мурманск встретил его сильным ветром и метелью. Маленькие деревянные дома, очень скользкие деревянные тротуары и только на «пяти углах» были видны многоэтажки. Получив в штабе авиации направление в далекий военный городок, Юра поехал в Печенгу. Железная дорога была проложена по болоту, и поезд шел очень медленно. Часто проверяли пограничники. За окном мелькали заснеженные сопки, карликовые березки, вцепившиеся корнями в громадные камни. В Печенге его встретили на машине, и снова дорога – уже до места службы” [8].

При аэродроме размещались три полка морской авиации, два боевых, один учебный, в котором осваивались новички, а затем их переводили в боевой полк. Летать было сложно – слишком мало ориентиров (главный – Генеральская сопка рядом с поселком; раньше она называлась Спасительной, потому что якобы Трифон Печенгский скрывался в ее пещерах от язычников-лопарей; а Генеральская – потому что там погиб летчик, Герой Советского Союза Алексей Генералов). “Местность вокруг аэродрома гористая, и это, конечно, затрудняло полеты, особенно в пасмурную погоду. При взлете сразу по курсу возникали две полукилометровые сопки. Нужно было быстро набирать высоту и уходить в сторону. При посадке также нельзя было допускать малейшей оплошности – четвертый разворот между сопок приходилось делать, снижаясь до высоты 400 метров. Еще одна опасность подстерегала летчика недалеко от торца взлетно-посадочной полосы. Воздушные потоки могли затянуть самолет в каменистый овраг, по дну которого текла речка. Поэтому надо было строго выдерживать глиссаду и во время выпуска шасси” [10]. Главный ужас – полгода полярная ночь. Что это значит? Что примерно в полдень на полчаса наступают сумерки – а затем опять, на 23 с половиной часа, тьма. Плюс частые бураны. Новички зимой не летали, осваивали теорию и занимались на тренажерах (каких конкретно, не указано, но один мемуарист упоминает о том, что “здоровые парни стояли у стола и игрушечными самолетиками выводили в воздухе замысловатые кривые” [21]).

Впервые ему дали самому полетать не то в конце марта, не то в начале апреля 1958 года – в общем, через три месяца. А дальше: “усердно учился летному мастерству”, много времени отдавал общественной деятельности, занимался спортом. Как ни странно, самое простое и адекватное свидетельство – вот это: “На втором году службы в части Юрий Гагарин стал отличным летчиком, уверенно летал в заполярном небе, в сложных метеоусловиях. Он быстро понимал и осваивал самые трудные элементы воздушного боя… Здесь, на Севере, он приобрел свою небесную «походку» и свой «почерк» в воздухе, постигал различные науки истребительной авиации” [9].

Да-да, дело было не только в “сложных метеоусловиях”; его натаскивали именно на ведение боя, на истребление других самолетов; “И” в “ИАП” и “ИАД” означает именно “истребительный”. Главным источником тревоги – боевой тревоги – были американские самолеты-разведчики типа U2, нарушавшие границу – слишком высоко и быстро, чтобы угнаться за ними на МиГах. Пауэрс, взлетевший в Афганистане, должен был приземлиться именно на территории Норвегии, обшарив предварительно взглядом территорию гагаринского полка. Такого рода инциденты случались не часто – но к ним готовились и их опасались. С самим Гагариным ничего такого не происходило, но он много раз слышал о них. За нарушителями надо было гнаться – на том самолете, который быстрее всего удавалось поднять, – и атаковать; близко, очень близко, подвергая себя смертельному риску, подлетать к ним – и стрелять, даже если технические возможности машин и оружия оказывались очевидно неравными.

Он научился взлетать в пургу, сажать самолет на обледеневшую полосу, летать в полярную ночь, ориентируясь исключительно по приборам. На октябрь 1959 года у Гагарина были должность старшего летчика и общий налет 265 часов.

Чем он занимался остальные 16 тысяч часов? Смотрел на северные сияния; играл в баскетбол; ходил в походы по местам боевой славы; много читал (хотя, наверное, удивился бы, если бы кто-то сказал ему, что через пять лет он станет настоящим литературным критиком, чьи статьи с рекомендациями писателям будут печатать ведущие профильные издания) Циолковского и Беляева – которые обещали ему, что скоро не нужно будет с вечера загружать дровами печку и засыпать в жаре, а утром обнаруживать в графине замерзшую воду: приполярные области будут отапливаться с помощью подвешенных в космосе искусственных солнц; мечтал – какими бы надуманными ни казались сейчас эти предположения – о космосе. “Я настолько «болен», что в одном письме передать свои страдания не могу, о своих переживаниях не могу никому сказать. Мне даже снятся корабли, ракеты, темное безмерное пространство космоса, астероиды и Маленький принц…” [1] – пишет он брату, и мы тоже очень надеемся, что это не чье-либо позднейшее, задним числом, сфабрикованное сочинение.

“Горы хлеба и бездны могущества” – формула Циолковского, объясняющего обывателю, зачем нужно покорять космос, завораживает даже сейчас, даже самого твердолобого обывателя; можно себе представить, как эта мантра действовала на Гагарина. Мало того: по сути, ведь именно с осени 1957-го реально началась новая эпоха: только что запущен спутник, и советская пропаганда, воодушевленная невиданным интернациональным резонансом этого события, изо всех сил раздувает “космическую истерию” (в хорошем смысле; людям действительно нравилось; “Правда” сообщила, что в адрес “Москва… Спутник” поступило 60 396 телеграмм и писем). Все медиа только и твердят о том, что “космическая целина” вот-вот будет “вспахана”, причем прорыв человека за пределы атмосферы даже не рассматривается в качестве существенного события: “покорение” Луны, Марса, Венеры, полет вокруг Солнца – вот чего ждут, на самом деле.

Второй “психической бомбой”, накрывшей население СССР в целом и Гагарина в частности, был фантастический, и в жанровом, и в оценочном смысле, роман Ивана Ефремова “Туманность Андромеды” – который тоже напечатан именно в 1957 году (в журнале “Техника – молодежи”, а затем книгой в “Молодой гвардии”). Будущее – впервые с 1920-х годов – перестало быть абстрактным, у него появился четкий формат: не просто коммунизм, а коммунизм, связанный с мирной космической экспансией, коммунизм, включающий в себя не “советскую власть плюс электрификацию всей страны”, а установление контакта с другими цивилизациями, утилизацию их знаний и опыта, доступ к колоссальным ресурсам интеллектуальной энергии, радикальное изменение мира в лучшую сторону, максимально полная реализация возможностей разума, постоянный рост – экономический, эмоциональный и интеллектуальный; наконец, достижение личного бессмертия – когда-нибудь.

“Космос стал в повестку дня, как целина, – пишет Гагарин брату. – Система нашей жизни замкнута, не может же существовать космос без выполнения какой-либо функции… Циолковский пишет, – а я его читаю почти ежедневно (старая, еще техникумовская привязанность), – что в космосе царствует гармонический разум. Это, конечно, не мистика, а хорошо организованная функция космоса, работающая на отлаженном механизме физических законов” [1]. Самым захватывающим для читателей “Туманности Андромеды” из социального круга Гагарина было то, что и в обществе будущего элитой останутся летчики, пилоты – именно они будут осуществлять экспедиции к планетам Великого Кольца, ради них будет добываться анамезон, они будут бороться с притяжением железной звезды и сражаться с бесплотными космическими тварями. Словом, интересное будущее ожидало всех, но летчиков – в особенности. И если уж люди будущего могли провести несколько лет в плену у железной звезды – то и нынешним летчикам можно было побыть несколько лет пленниками Заполярья.

Можно было просто ждать чего-то такого – а можно было предлагать свои услуги. “После запуска третьей космической ракеты, которая обогнула Луну, сфотографировала ее невидимую с Земли часть и передала фотографии на Землю, Гагарин, услышав эту новость по радио, как того требует военный устав, подал рапорт по команде с просьбой зачислить его в группу кандидатов в космонавты” [11]. “Рапорт был лаконичен и ясен: «В связи с расширением космических исследований, которые проводятся в Советском Союзе, могут понадобиться люди для научных полетов в космос. Прошу учесть мое горячее желание и, если будет возможность, направить меня для специальной подготовки” [12]. Надо ли говорить, что рассчитывать на то, что кто-либо откликнется на подобного рода предложение, было безумием.

Конечно, самым неприятным по месту службы был климат (вообще нет солнца зимой и слишком много света летом); однако на солнце список бытовых неудобств не заканчивался. Несколько месяцев Гагарин, есть свидетельство, прожил вместе с двумя сослуживцами в маленькой комнате на двоих – и поскольку кроватей не хватало, им пришлось сдвинуть две кровати и спать втроем поперек них (об этом рассказал Л. Обуховой С. Казаков [13]). Мы упоминаем об этом не для того, чтобы разжалобить читателя (в конце концов, Гагарин был офицер и выбрал себе эту карьеру добровольно) или намекнуть на гомосексуальный менаж-а-труа – нет, это все чушь; важно то, что такого рода быт определяет сознание: коллективистское. К концу жизни Гагарин придет к выводу, что это очень важная психологическая особенность; в своей книге “Психология и космос” он замечает, что в СССР “формировать экипажи для длительных космических полетов несравненно легче, чем в капиталистических государствах. Советские люди – коллективисты по своему духу” [22].

Все эти Дергуновы, Злобины, Казаковы были настоящими друзьями, и коллектив тоже был настоящий, с очень понятными общими проблемами и задачами, ничего выморочного и виртуального. “Главное, что отличало этот гарнизон от «асфальтированных», – дух товарищества воинов, чувство сплоченности, единой семьи, долга и ощущение собственной значимости. Каждый знал, что он стоит на страже рубежей Родины. «Не ныть вопреки трудностям» – таков девиз всех” [14]. Это была жизнь, за которую постоянно можно было себя уважать; идеальный климат для существа рахметовского типа, склонного прибегать к радикальным самоограничениям, чтобы протестировать свои возможности в качестве потенциального гражданина общества будущего.

Как и во всяком оторванном от Большой земли коллективе, здесь возникают своя субкультура, свой отчасти идиолект, свои дурацкие шутки. В мемуарах Семена Казакова, служившего с Гагариным на Севере и затем часто встречавшегося с ним в Гжатске, есть такой эпизод: Гагарин, только что прокативший друга на новенькой французской “матре” со скоростью 190 км/час, спрашивает его: “«Ну как?» – «Пятьсот». Юрий Алексеевич схватился за живот и, буквально сотрясаемый смехом, покатился по траве… В этой ситуации он явно не ожидал такого ответа. В гарнизоне, где мы жили, был один добросовестный и очень исполнительный штабной работник, которого, однако, все звали не иначе как «начальник паники»: была у него какая-то суетливость в характере, всегда случалось что-то экстренное, чрезвычайное, хотя на самом деле ничего особенного никогда не происходило. И поэтому он попадал иногда в смешное положение, а потом делал вид, что это так и нужно, и вот этот «начальник паники» во время полетов подошел к технику, который готовил самолет к очередному вылету, и спросил: «Ну как?» Техник, скрывая улыбку, ответил: «Пятьсот». – «Что такое ‘пятьсот’?» – «A что такое ‘ну как’?» С тех пор гарнизонные остряки на подобные вопросы всегда отвечали «пятьсот», и каждый вкладывал в этот ответ свой смысл” [15].

Гарнизон располагался на бывших монастырских землях, но монастырем не был: здесь жили чужие жены, женщины, работавшие в общепите, библиотекари, медсестры. Ни одна из этих прекрасных дам не вошла ни в какую известную нам историю. Впрочем, в Музее ВВС Северного флота в Сафронове демонстрируется фотография: “Ю. Гагарин – дежурный по летной столовой в пос. Луостари”. Тут же приводится и “история снимка”: “В декабре 1958 года в столовую с фотоаппаратом пришел штурман эскадрильи Игорь Кириллов. Работницы попросили их сфотографировать. В компанию напросился Юрий Гагарин. Кириллов разрешил со словами: «Ладно, становись, салага, только фото не испорть»”. На фотографии изображен Гагарин в каком-то рабочем, что ли, халате в окружении шести женщин, из которых три выглядят довольно молодо. Группировка персонажей на снимке напоминает композиции, в которых обычно снимался основатель журнала “Playboy” Х. Хефнер – только вот халат на Гагарине совсем не флоридского покроя, да и женщины одеты таким образом, что понятно – снимаются они не на фоне бассейна, за стенкой – Северный Ледовитый океан.

В августе 1958 года к мужу приехала Валентина – и им отвела комнатку у себя в доме местная учительница; затем они переехали в выделенную им начальством гарнизона свою, с отдельным входом. В Сафронове, в Музее ВВС, есть “Дом, где жил Гагарин” – в смысле тот, где поселился уже с женой; это финского типа небольшой коттедж на две семьи; внутри – экспозиция: кухня с печкой, дровяник/туалет, гостиная – радиола, тумбочка с тюлевым покрывалом, настенный коврик с оленями; обстановка реконструирована по фотографиям.

Может быть, по искреннему порыву, может быть, от скуки, может быть, от этого было не отвертеться, может быть, для того, чтобы получить пространство для карьерного маневра, – Гагарин заканчивает в Луостари Университет марксизма-ленинизма и подает заявление о вступлении в партию. Представление о характере вовлеченности Гагарина в работу идеологических органов дает “План работы комсомольского комитета полка за 1959 год” [16]. “Вот первое задание, которое комитет комсомола поручил Гагарину: провести комсомольско-молодежный вечер на тему «Мы к коммунизму держим путь» 25 января 1959 года. В феврале он проводит беседу с личным составом своей третьей эскадрильи: «Карта Родины в семилетнем плане развития народного хозяйства СССР». В марте Юрий организует вечер вопросов и ответов по материалам 21 съезда КПСС. Последнее комсомольское поручение: Гагарин проводит ленинское чтение по теме: «Речь Ленина на заседании Моссовета рабочих и крестьянских депутатов 6 марта 1920 года»” (рутинная и довольно беззубая, надо сказать, – по ленинским меркам – речь, в которой оратор предостерегает поляков от военной авантюры, клеймит мелкобуржуазных сибирских крестьян и подмосковных огородников-спекулянтов; видимо, текст был выбран Гагариным для анализа как аналог четьи-минейного, подходящий к календарной дате 6 марта). Чтобы офицеры, особенно не летающие в зимних условиях, не разбалтывались, командиры придумывали им задания и развлечения. Помимо спорта (ежеутренняя зарядка с последующим обтиранием снегом) молодым офицерам предписывалось дежурить в столовой, изготавливать стенгазеты, не возбранялось ходить в кино, на танцплощадку и участвовать в художественной самодеятельности. Гагарин пел в хоровом кружке в Доме офицеров – “в хоре, который не раз занимал призовые места на Флотских смотрах” [17].

Чтобы не опускаться до описания рыбалки и походов в лес за морошкой, голубикой и грибами, передадим слово Тому Вулфу[20] – которому принадлежит, по-видимому, лучшее из имеющихся описаний повседневной жизни Гагарина и его сослуживцев. В конце концов, контингент, из которого набирались будущие космонавты, был более-менее одним и тем же в СССР и США, а определенной разницей в имущественном положении американского и русского летчиков можно пренебречь:

“Каждый вечер… <…> военные летчики собирались в офицерских клубах и ревностно нарезали нужную вещь на правильные дольки, чтобы о ней можно было поговорить. Была ли на свете более захватывающая тема для разговоров? Беседы начинались за пивом, потом парни делали перерыв на обед, снова возвращались к разговору, становились всё расточительнее и все болтливее. Они пили хорошие и дешевые напитки из гарнизонной лавки до двух ночи. Еще не поздно! Почему бы не сесть по машинам и не устроить небольшие гонки? Похоже, каждый летчик считал себя непревзойденным водителем. Он был готов на всё, чтобы добыть новейшую модель, особенно спортивного автомобиля. И чем пьянее он был, тем больше уверялся в своих водительских навыках и в том, что нужная вещь выведет его из любых передряг. Небольшая гонка, парни! (Ведь был лишь один способ выяснить это!) Пилоты гораздо чаще разбивались в автомобилях, чем в самолетах. К счастью, среди начальства всегда находилась добрая душа, которая констатировала «смерть при исполнении служебных обязанностей», чтобы вдове было легче получить страховку. И это был единственно правильный выход, потому что сама система уже давно негласно одобрила цикл «полет-и-выпивка, выпивка-и-автомобиль». Каждому летучему жокею было знакомо чувство, когда ты встаешь в полшестого утра после двух-трех часов сна, выпиваешь несколько чашек кофе, выкуриваешь несколько сигарет, а затем, содрогаясь, идешь на летное поле” [18].

В один из дней погибает – прямо рядом с поселком врезается на мотоцикле в грузовик – ближайший гагаринский друг и конфидент того времени, сокурсник по Оренбургу Юрий Дергунов; судя по доступным источникам, Гагарин чувствует себя осиротевшим, у него случается приступ депрессии.

Семнадцатого апреля 1959 года у Гагарина рождается первый ребенок – дочь Елена; и вряд ли климат и условия жизни в Заполярье были особенно хороши для младенца и его матери.

Жизнь в закрытом коллективе, где “ничего особенного никогда не происходит”, тем временем продолжается. Шутки для внутреннего пользования. Много рыбы. Много ягод. Много марксизма-ленинизма. У нас нет данных, что Гагарин жаловался кому-то на жизнь, но, конечно, он чувствовал себя лишенным много чего – света, тепла, родителей, “культуры”, личного пространства. По старшим коллегам было понятно, как он сам будет выглядеть через десять и двадцать лет соответственно; перспектива слишком очевидна: есть определенный потолок, выше которого не прыгнешь. Асом, лучшим летчиком полка он вряд ли станет – а просто тянуть офицерскую лямку, медленно и наверняка? И пусть даже, с его коммуникабельностью и склонностью поюморить, он чувствовал себя в этом коллективе замечательно – но характер у него был более моторный, чем у окружающих (“мяч-попрыгун” [19]); и он не просто “интересовался космосом”.

У Гагарина, несомненно, было “чутье форварда” – он понимал, что наступил важный момент, страна владеет космической инициативой и готовится к решающему прорыву. Почему бы не предположить, что в какой-то момент перспектива провести жизнь полярным летчиком перестает увлекать Гагарина; как и в случае с литейным делом, он осознает, что если есть шанс пересесть в поезд, идущий в другом направлении, то стоит попробовать. Он начинает писать рапорты: возьмите в летчики-испытатели, возьмите для исследований космоса, возьмите в гражданскую авиацию.

Сразу скажем, что самое пикантное из того, что удалось обнаружить, – это рассказ бывшего приятеля Гагарина по Саратовскому аэроклубу В. А. Калашникова о том, как уже в 1960-м летом он встретил в Саратове Гагарина, оба были в отпуске, и тот рассказал, что, оказавшись на Севере, в какой-то момент хотел уйти работать в “Аэрофлот”: “Ему в Ленинграде предложили переучиваться на Ту-104 вторым пилотом. Собирался уже, говорит, вернувшись из отпуска, написать рапорт на демобилизацию. Но тут по возвращении…” [6].

К счастью для Гагарина – хотя сам он и не знал об этом – кое-кто уже шел ему навстречу с другой стороны радуги.

“В начале 1959 года у Келдыша состоялось совещание, на котором вопрос о полете человека в космос обсуждался уже вполне конкретно, вплоть до того, «а кому лететь?».

– Для такого дела, – сказал Королев, – лучше всего подготовлены летчики. И в первую очередь летчики реактивной истребительной авиации. Летчик-истребитель – это и есть требуемый универсал. Он летает в стратосфере на одноместном скоростном самолете. Он и пилот, и штурман, и связист, и бортинженер…

Большинство поддержало Сергея Павловича. Было решено поручить отбор кандидатов в космонавты авиационным врачам и врачебно-летным комиссиям, которые контролируют здоровье летчиков в частях ВВС” [3].

И вот осенью 1959-го – “летчики были уже тепло одеты, в теплых куртках, шлемофонах” – в Луостари приехала группа врачей; молодых летчиков стали дергать на собеседования. Учитывались не только состояние здоровья и росто-весовые показатели (у чересчур крупных особей шансов не было), но и уровень профподготовки, морально-политические качества и психологические особенности – коммуникабельность, вредные привычки и т. п. [5]. “В конце беседы задавали в основном три вопроса. Первый – «Желаете ли Вы летать на более современных типах самолетов, на новой технике?» Как правило, на этот вопрос все летчики давали положительный ответ. Второй – «Хотели бы Вы летать на новых типах самолетов и работать летчиком-испытателем?» Большинство летчиков давали свое согласие и интересовались, когда это будет. А когда задавали третий вопрос – «Хотели бы Вы полететь на ракетах вокруг Земли?» – то по мимике лица, по взгляду сразу можно было определить, желает ли этот человек полететь или нет” [4]. “Примерно трое из десяти отказывались сразу. Отнюдь не от страха. Просто им нравились их служба, коллектив, друзья, ясны были перспективы профессионального и служебного роста, налажен семейный быт, и ломать все это из-за дела туманного, неизвестно что обещающего, они не хотели” [3].

В итоге в Луостари выбрали троих, в том числе Гагарина и Георгия Шонина, которому тоже удалось стать космонавтом.

Куда именно их отбирали, никто так и не понял; но когда они вернулись в полк из Москвы – в ожидании дальнейших распоряжений, то пришла бумага “с приказом дать им максимальный налет” [20].

Глава 7. Мавритания

О серьезности намерений командования отобранные в первый отряд летчики могли судить по двум признакам: во-первых, их начальником стал генерал Каманин, очень значительная фигура из советского героического пантеона; во-вторых, в начале марта 1960 года их, простых лейтенантов, повели знакомиться к маршалу ВВС Вершинину. Затевалось что-то ОЧЕНЬ КРУПНОЕ – и настолько секретное, что лучше всего было просто прикусить язык и не задавать лишних вопросов: в космос так в космос, по ходу тренировок всё объяснят.

В массовом сознании предполетная подготовка космонавтов обычно ассоциируется с вращением на центрифуге; недаром даже Джеймс Бонд в одной из серий едва не гибнет внутри этого аппарата – умение справляться с космическими перегрузками считалось sine qua non[21] для джентльмена 1960-х годов. Гагарина, естественно, тоже крутили; однако по яркости негативных впечатлений моделирование перегрузок далеко уступало другим испытаниям. Два, судя по величинам информационных всплесков, главных и наиболее длительных стресса – это месячная парашютная подготовка и десятидневное пребывание в сурдокамере. Это только кажется, что раз Гагарин и так был летчиком, то несколько лишних прыжков с парашютом стали для него лишь дополнительным удовольствием.

На самом деле общеизвестно, что летчики – которым иногда приходится катапультироваться и, чтобы не терять форму, совершать раз в год тренировочные прыжки – прыгают крайне неохотно (если вы когда-нибудь прыгали хотя бы с 800 метров, то поймете, что шагнуть из самолета в дыру-колодец, наполненный звенящей пустотой, вообще обходится психике не так уж дешево). И уж конечно в тот момент, когда они соглашались стать потенциальными космонавтами, их никто не предупреждал, что придется совершить 40 сложных прыжков – в том числе затяжных, ночных и с приводнением; что будут и нераскрывшиеся основные парашюты, и чудом не совершившиеся приземления на ЛЭП, и сломанные ноги, и затенения куполов… Разумеется, однажды подписавшись на участие в парашютной программе, дальше соскочить было невозможно – не струсишь же перед товарищами. Приходилось преодолевать себя, и бог знает, каких сил это стоило Гагарину.

Крайне изматывающей, и психологически, и физиологически, – несмотря на бодрые доклады в автобиографии, – была отсидка в сурдокамере. Зачем их туда законопачивали? Затем, что, если корабль выйдет на нерасчетную траекторию и не удастся затормозить его, пилоту придется летать 10–15 суток внутри, по сути, консервной банки – и надо было хоть как-то подготовить его к этой, далеко не чисто гипотетической, проблеме. Сурдокамера была не только трудным аттракционом; отделенная от внешнего мира посредством сложных механизмов и, в случае экстремальных ситуаций, трудноразблокируемая, она представляла собой еще и опасное предприятие – хотя бы потому, что вероятность погибнуть в ней, как оказалось, составляла 1 к 20 (по состоянию на 2010 год смертельный риск совершения самого космического полета оценивался как 1:62).

По существу, сурдокамера была не чем иным, как психологической пыткой.

Непонятно, невероятно, с какой стати взрослый, 26-летний, уже сформировавшийся, семейный человек без принуждения позволяет истязать себя на протяжении многих месяцев, больше года. Есть простое объяснение: во-первых, Гагарин был мужчиной, и ему предлагали пройти интересный обряд инициации; во-вторых, его брали “на слабо”. Это достойное объяснение – однако, каким бы мачо вы ни были, если вам предложат просто “на слабо” выдержать перегрузку 12 g, совершить ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров и просидеть пару недель в помещении размером с ящик из-под холодильника, вы, скорее всего, откажетесь.

Почему же он согласился? Чтобы понять, что происходило в голове у Гагарина после того, как его выдернули из Луостари, попытаемся очертить горизонт ожиданий его и других молодых людей, которых отобрали “на опыты”. Сейчас, когда границы космоса давно пройдены человеком, можно прибегнуть к такому аналогу. Представьте, что вас отобрали в группу людей, которым предстоит осуществить первое в истории человечества путешествие во времени. Перспектива очень странная; ясно, что никакой гарантии – ни успешного протекания эксперимента, ни возвращения – никто вам дать не может. Тем не менее вы, скорее всего, во-первых, представляете, что вас ждет в случае успеха (и обложка журнала “Time” – это самое скромное предположение); во-вторых, вам чертовски интересно – вы читали про это множество книг, видели кучу фильмов, вы смотрели в детстве “Гостью из будущего” – так неужели вы откажетесь залезть в машину времени? Да нет, конечно. Как бы счастливо ни складывалась ваша жизнь, какими бы мизерными ни были шансы на успех, каким бы благоразумным, рассудительным и даже трусливым вы ни были, есть такие вещи, от которых глупо отказываться – даже если они смертельно опасны.

Так что Гагарин, несомненно, осознавал, что он выиграл в лотерее – и несмотря на то, что у него была семья, которую он подвергал риску остаться без кормильца; что, простаивая без полетов, он терял с таким трудом добытую летчицкую квалификацию; что очень велика была вероятность отчисления из отряда за малейшую провинность или “отсева” из-за внезапно проявившегося несоответствия по медицинским параметрам; несмотря на крайне непрочный социальный статус (никакой страховки, ни психологической, ни финансовой, не предусматривалось – в случае чего ему просто пришлось бы отправиться обратно за полярный круг дослуживать в полк, где за время его отсутствия коллеги продолжали делать карьеру, а он потратил время зря); несмотря на новую беременность жены; несмотря на чередование воодушевляющих и нервирующих известий о запусках ракет, которые то летят хорошо и куда надо, то летят плохо и взрываются; несмотря на все это – игра стоила свеч.

Это была скорее беготня вокруг стульев под музыку, длившаяся целый год; и то, что стулья иногда убирали, а иногда нет, без поддающейся прогнозированию закономерности, вряд ли могло служить утешением. Сами будущие космонавты потеряли за этот год много сил и нервов[22], но из них делали – и сделали – настоящую элиту. Их осознанно, намеренно не только тестировали и “объезжали”, но еще и “гуртовали” – и, скрепив их совместно пройденными испытаниями, сколотили из них уникальную социальную ячейку – первый отряд, который, как ни крути, был аналогом самых славных институций.

По сути они были советские рыцари Круглого стола – ну или королевские мушкетеры – или джедаи из “Звездных войн”; суть аналогии ясна. Соответственно, они имели право пользоваться, абсолютно заслуженно, преимуществами и благами этого статуса. Если СССР был хоть сколько-нибудь патерналистским государством – то окончательно отобранным членам первого отряда удалось ощутить на себе эту отеческую заботу на 200 процентов. Они испытывали много приятных чувств: социальной защищенности, причастности к братству, причастности к государственной военной тайне, к армейской элите. Уже в 1960-м, до полета, их позвали на трибуну мавзолея в праздник 7 Ноября: знак уважения. После того как инициация была пройдена, можно было не сомневаться, что если они будут соблюдать условия контракта, то и государство обойдется с ними по-честному.

События неполных двух лет – начиная с осени 1959 года и до весны 1961-го – описаны полнее, чем какие-либо другие в жизни Гагарина (разумеется, тоже с гигантскими лакунами). Ничего удивительного: хотя Гагарин еще не был тогда поп-идолом, он все время находился не просто на виду, но под контролем – обвешанный датчиками, иногда почти сюрреалистическими; говорят, что под койками, на которых они с Титовым спали в ночь на 12 апреля, стояли приборы, фиксировавшие количество поворотов во сне; это тоже входило в правила игры, и он не возражал против такой абсолютной прозрачности. По существу, это была жизнь-за-стеклом; за ним наблюдают: начальство отряда космонавтов, врачи, лаборанты, жена, инженеры-коллеги Королева, ракетчики, конкуренты/товарищи по отряду – уцелевшие и сошедшие с дистанции, отдельные инструкторы, журналисты (в этом смысле очень ценен опубликованный недавно дневник журналистки Т. Апенченко, которой позволено было присутствовать во время испытаний первого отряда – чтобы потом написать “повесть”; повесть вышла, однако шанс свой она не использовала и советским Томом Вулфом не стала, однако некоторые нюансы происходящего ухватила очень живо), инструкторы по специальным дисциплинам, обслуживающий персонал, случайные знакомые.

Вся эта информация до поры до времени была доступна лишь для внутреннего использования. Задним числом американские источники подтрунивают над завесой секретности, которая якобы очевидным образом свидетельствует о низменном, неспортивном характере советской программы и открыто соревновательном, высокоромантическом – американской. Да, НАСА еще в 1959 году, осознав, что космонавтика – это запасной театр военных действий, а астронавты – группа воинов-поединщиков эпохи холодной войны [40], показало “международной общественности группу из семи отобранных опытных летчиков-испытателей” [11] и развернуло широкую информационную кампанию, представляя “«великолепную семерку» как «right stuff» – лучшее американской нации, сияющих знаменосцев американской цивилизации. На устремленных к победе космических парней (Space-Boys) был возложен нимб прототипов нового человеческого вида и создателей будущего” [11].

У СССР тоже были парни, которые собирались “искать путь во Вселенную”, – но ни в какой “Огонек”, “Лайф” или “Пари матч” их не сдавали. СССР приходилось отказываться от свободного рынка информации и принимать протекционистские меры – но не потому, что это был Мордор, населенный подлыми орками, а потому, что денег было много меньше, а задачу требовалось выполнить ту же самую – и шанса, если что, еще раз все начать заново не было. И если бы имена будущих космонавтов и тех, кто готовил их полеты – Королева, Келдыша, Глушко, Тихонравова, Чертока, Пилюгина, Феоктистова и т. д., – широко рекламировались в печати – то где гарантия, что ЦРУ, чьи финансовые возможности были практически безграничны, не пошло бы по кратчайшему пути достижения цели?

Осознавая, что обладают колоссальным потенциалом популярности – они ведь знали о том, что творится в Америке с их коллегами из конкурирующей фирмы, участниками проекта “Меркурий”, – члены первого отряда испытывали странное, труднопередаваемое ощущение: их распирало от внутреннего превосходства. Они (и особенно Гагарин, выигравший поул-позишн) понимали, что они не такие, как все, что еще чуть-чуть – и плотина прорвется; по-видимому, это наполняло их жизнь особенной силой. Гагарин в конце 1960-го сам был как ракета, заправленная топливом и готовая лететь: и даже не важно, как там она полетит, – уже сам вид ее был невероятно величественным. Оставалось только показать ее по телевизору.

Или не по телевизору. На ютьюбе есть запись – трехминутный документальный фильм под названием “Аварийная работа с изделием 8 К 64. 24 октября 1960 г.”. Там показан взрыв этого самого изделия – ракеты – на старте, взрыв, случившийся меньше чем за полгода до 12 апреля, взрыв, при котором погибли 74 человека, в том числе один маршал, Неделин. Гагарин этот фильм видел и прекрасно понимал: где 74, там и еще один – никто и не заметит; информация о неудаче будет скрыта – и никто даже не узнает о подвиге, разве что через полвека в Сети вывесят еще один ролик. Посмотрите и подумайте, хватило бы у вас смелости дать согласие оказаться даже не рядом с точно такой же ракетой – а, по существу, внутри ее.

Можно сколько угодно сегодня скептически пожимать плечами – а, “космонавты”, подумаешь – агицен паровоз, но надо понимать, что члены первого отряда космонавтов, даже неслетавшие, – как пилоты, выступающие в “Формуле-1”: среди них есть такие, которые годами не поднимаются на подиум, которых вечно все обгоняют на круг, однако, даже и так, эти “плохие” гонщики – все равно самые быстрые люди на планете, выигрывавшие, чтобы попасть в эту элиту, десятки и сотни соревнований.

Гагарин прошел – добровольно – в 1960 году такие испытания, что говорить, будто он всего лишь более сложный по сравнению с собакой или крысой организм, который, ну да, слетал, запихнули в капсулу, куда ж деваться, – нечестно. Каким бы деревенским простаком он кому-то ни казался, он был сообразительнее, выносливее, храбрее многих, многих и многих. И именно поэтому он оказался внутри “Востока” – а не “случайно”.

Что до официального назначения его “номером один”, то многие полагают, что Гагарин получил этот статус уже в тот момент, когда снял ботинки перед входом в макет корабля – после чего его и “заметил” Королев. Это не так.

Момент принять решение, кто первый, а кто запасной – Гагарин или Титов? – наступил лишь дня за три до полета, и сделать это должен был Каманин, чтобы затем формально предложить кандидата Госкомиссии.

Он его и принял – несмотря на то, что Титов даже по весу подходил для полета лучше: “корабль Гагарина вместе с командиром весил 4725 килограммов”, тогда как верхняя норма была 4700, и поэтому легкий Титов был уместнее. Но вот тут уже действительно включился Королев и приказал оставить Гагарина: в случае чего, сказал он, “можно снять некоторую контролирующую аппаратуру, которая в самом полете никакого участия не принимает” [10]. Вряд ли это было так уж просто – потому что вес корабля и так снижали всеми правдами и неправдами: ровно поэтому “Восток”, на самом деле, даже не был шаром – с его “лба” срезали 100 мм теплозащиты [86].

Сам Гагарин, чьи отношения с Титовым не всегда были безоблачными, впоследствии на каверзные вопросы – а как вышло, что ты первый, а не Титов? – отвечал, что подготовлены они были одинаково, да только вот – “нервы подвели товарища!” [6].

Ярослав Голованов обнаруживает в логике “окончательного выбора” целый букет нюансов: “Оба космонавта были русскими. Но Гагарин из Гжатска, со Смоленщины – исконной российской земли, а Титов – с Алтая. Алтай тоже, конечно, не Никарагуа, но все же нет в нем тех исторических корней, которые есть в Смоленщине. И почему у первого космонавта, русского человека, нерусское имя: Герман? Отец любил Пушкина и назвал сына в честь героя «Пиковой дамы»? То, что любил Пушкина, это хорошо, но ведь не станешь всем объяснять, кто такой был Герман, а если человек вообще не читал «Пиковую даму»? Юрий – лучше. Понятнее. Оба паренька деревенские. Но то, что Гагарин учился в ремесленном училище на формовщика-литейщика и закончил школу рабочей молодежи, как бы приобщало его к рабочему классу. Гагарин олицетворял союз серпа и молота. Даже то обстоятельство, что у Юры были две дочки, а маленький сынок Германа умер вскоре после рождения и детей тогда у него не было, тоже было отмечено мандатной комиссией” [10].

По-майклгладуэлловски реконструируя ход мыслей Каманина и Королева, Голованов приходит к неожиданному озарению: “Гагарин не являлся ярко выраженным лидером” – и выиграл чемпионат не по победам на отдельных гонках, а по сумме очков, за счет не лучших, но стабильно хороших результатов. “Волынов был ведущим парашютистом, Быковский лучше других перенес испытания в сурдобарокамере, Николаев – на центрифуге, Шонин – в термокамере. Отмечались успехи Комарова в изучении техники, Варламова в точных науках. Беляев являл собой пример опытного и справедливого командира. Карташов был отличным охотником, Леонов лучше всех рисовал, Попович – пел, Варламов – играл на гитаре, Рафиков – жарил шашлыки. Что делал лучше всех Гагарин? Этот вопрос заставлял моих собеседников задуматься. Хорошо играл в баскетбол. Но и Филатьев хорошо играл в баскетбол. Отсутствие некоего главенствующего преимущества может показаться недостатком, но оно было как раз огромным достоинством Гагарина. Очень точно об этом сказал Алексей Леонов: «Он никогда и никому не бросался в глаза, но не заметить его было нельзя». Дело не в том, что он не был первым, а в том, что он никогда не был последним, а чаще всего – второй” [10].

Однако если К. Феоктистов называет Гагарина “сереньким”: “провинциальный мальчишка, в общем”, “особого интеллекта-то у него не было на тот момент” [75], то проницательный Ярослав Голованов, наблюдавший за Гагариным много лет, настаивает, что о Гагарине-“середнячке” говорить не приходится – потому что тот обладал рядом качеств, которых ни у кого другого не было. “Я встречался с ним несколько лет, наблюдал его в разных ситуациях и считаю, что главным его достоинством был ум. Именно ум, а не образованность – эти понятия часто путают. Гагарин был от природы умным человеком. Приходилось читать о нем как об этаком рубахе-парне: что в голове, то и на языке, – искренность которого почти граничит с инфантильностью. Это неправда. Если хотите, Гагарин был совсем не так прост, как кажется. Когда надо, он скажет, а когда надо – промолчит. Однако не было случая, чтобы его молчание могло принести какой-то вред другим, поставить человека не то что под удар, а просто в невыгодное положение. Быковский сказал как-то, пусть грубовато, но точно: «Юра был себе на уме, но без подлянки». Это был высокопорядочный, честный человек, обладавший особой природной интеллигентностью, которая, кстати, не столь уж редко встречается у простых и даже вовсе не образованных людей, особенно в русских деревнях” [10].

* * *

В 1959 году наши медики отобрали в частях ВВС около двухсот кандидатов. Теперь их надо было вызывать в Москву на медицинскую комиссию. Центральный госпиталь ВВС в Сокольниках сразу обследовать, причем тщательно обследовать, такую массу народа не мог, поэтому летчиков вызывали партиями по 20 человек [10].

Сценарий игрового фильма “Гагарин – первый человек в космосе”:

Сцена 14. Унылая советская действительность.

Осень 1959 года. Валя стоит в длинной очереди женщин в мешковатых одеждах с пустыми сетками в руках. Рядом в коляске лежит закутанная шестимесячная Лена. Эта часть города лишена ярких красок, здесь уныло и аскетично. Задыхаясь от волнения, к очереди спешит офицер ВВС Юрий.

ЮРИЙ: “Валя! Валя! У меня потрясающие новости!”

Юрий от восторга не контролирует себя, он вытаскивает Валю из очереди.

ВАЛЯ: “Юра! Я потеряю свою очередь!”

Юрий пытается жестами объяснить, что он не может говорить в присутствии других людей.

ЮРИЙ: “Это очень важно!”

Валя неохотно позволяет ему отвести ее в сторону.

ЮРИЙ: (понизив голос): “Я подошел им!”

ВАЛЯ: “Правда? Но для чего?!”

ЮРИЙ: “Это… Я не могу тебе сказать!” [5].

…они прибывали в госпиталь с октября до конца декабря 1959 года (например, Г. С. Титов появился здесь 3 октября, Ю. А. Гагарин – 24 октября, а, скажем, Г. С. Шонин – только 30 декабря). Поэтому комиссия завершила свою работу и подвела окончательные итоги лишь в начале 1960 года. В итоге этого отбора был сформирован первый отряд советских космонавтов в составе 20 человек [2].

ПАВЕЛ ПОПОВИЧ:

В отдельном флигельке, на первом этаже была палата, мы еще называли ее палата лордов [3].

ГЕРМАН ТИТОВ:

– Будем знакомы, Юра! – И он протянул мне руку. Чуть сдвинутая фуражка придавала его юному лицу выражение какого-то озорного мальчишества.

– Герман, – отвечаю я и крепко пожимаю руку своему новому товарищу. “Станем ли мы друзьями?” – мелькает в сознании.

А Юра сдвигает фуражку на затылок, – я вижу чистый без единой морщинки лоб, – таинственно озирается по сторонам и, сощурившись, говорит полушепотом:

– Есть идея…

Не понимая его толком, я удивленно взглянул на Юру, а он, наклонясь ко мне, прошептал: “Бросаем авиацию и подаемся в писатели. – А потом добавил: – Псевдоним я уже придумал… – И тут он громко и весело воскликнул: – Юрий Герман…” [77].

11 января 1960 года в Министерстве обороны СССР вышла совершенно секретная директива ГШ ВВС № 321141 “О формировании в/ч 26266 и группы ВВС № 1”. Так были зашифрованы будущий Центр подготовки космонавтов (ЦПК ВВС) и первый отряд космонавтов [6].

Весной в жизни молодых летчиков произошло событие чрезвычайной важности: 7 марта их принял сам главнокомандующий ВВС, Главный маршал авиации Константин Андреевич Вершинин. Надо быть молодым военным летчиком, который считает своего комэска наместником Бога на земле, чтобы понять, что это для них значило: беседовать с главкомом! Сидели, как зайчики, прижав ушки и поедая начальство глазами. Вершинин был ласков, приветлив, поздравил с новым назначением, пожелал успехов [10].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

…и об отважной шестерке космонавтов. Я познакомился с ними месяцев десять тому назад в кабинете Вершинина, когда главком впервые принимал группу космонавтов [9].

КЛАУС ГЕСТВА (немецкий историк космоса):

Континуитет истории воздухоплавания и космонавтики, мост между героическими деяниями Великой Отечественной и триумфальными достижениями холодной войны олицетворял генерал Н. П. Каманин, известный летчик-герой 1930-х годов и увенчанный наградами военный командир. С начала 1960-х он был ответствен за отбор и подготовку космонавтов и в этой должности превратился в публичную фигуру [11].

Утром 11 марта <1960> Гагарины и Шонин улетали к новому месту службы, в Москву. Хотя Валя плохо переносила воздушные путешествия, но на этот раз и она согласилась на полет, понимая, что всякие опоздания для Юрия исключены. Столица встретила будущих покорителей космоса сдержанно, даже буднично, в спешке. Временно их разместили в небольшом двухэтажном особняке армейской спортивной базы на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. Первой, 10 марта, в нем поселилась семья Поповичей, Павел и Марина с дочкой Наташей [8].

ПАВЕЛ ПОПОВИЧ:

Не было никаких удобств, стульев. Только солдатские койки. А на полу расстелены газеты с надписями: стол, стул, ногами не вставать. Позже генерал-лейтенанту Василию Яковлевичу Клокову, замполиту начальника Института авиационно-космической медицины, удалось убедить чиновников в Моссовете, что мы – будущие космонавты и нуждаемся в более достойном жилье, нежели полуразрушенные бараки. И нам выделили каждому по комнате [3].

Гагарины получили маленькую комнатку на первом этаже, почти без мебели. Две кровати, стол, два стула, солдатская тумбочка, бывалый шкаф для одежды. Женатые, но без детей, и холостяки разместились на втором этаже. Размещение получилось, как у новобранцев. Но всё же женщины и тут сказали свое веское слово. Вскоре на коммунальной кухне уже что-то варилось и жарилось для вечернего коллективного обеда… Так начала складываться “космическая команда” на Ленинградском проспекте в столице.

Утром 14 марта, в воскресенье, на небольшом автобусе приехал полковник Карпов и разом увез всю мужскую половину. Для космических новобранцев в это воскресенье началась новая жизнь. По Ярославскому шоссе автобус доставил их на территорию будущего Центра подготовки, где в двухэтажном особняке обосновались его управление, учебные аудитории и столовая. Полковник Карпов объявил о порядке занятий на первую неделю и предоставил слово генерал-лейтенанту Каманину [8].

Он <Каманин> так и сказал:

– Не за горами то время, когда люди полетят на Марс и на Венеру, и на многие другие планеты. Мы должны сейчас уже начинать готовить этих людей!

На Марс и на Венеру! Уже сейчас готовить! [14].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Вот уже пятые сутки мы все время вместе. Я провожу с ними занятия, мы вместе занимаемся спортом, едим за одним столом, играем в шахматы, смотрим кино. Все они доверчиво и с уважением относятся ко мне, а я начинаю подмечать их сугубо индивидуальные черты и интересы. Вчера, например, когда мы все после ужина пошли в кино, Титов попросил разрешения не идти с нами, а почитать Пушкина – оказывается, он увлекается поэзией и много читает. Попович, Николаев, Быковский и Нелюбов прилично играют в шахматы, иногда садятся и за преферанс. Юра Гагарин безразличен к картам и шахматам, но увлекается спортом, не оставляет без внимания остроумного анекдота или веселой шутки [9].

Объем тренировок будущих космонавтов… так, например, за одну тренировку по тяжелой атлетике каждый из моей группы поднимал в среднем от 5 до 8 тонн. Годовая кроссовая подготовка составляла в сумме 300–400 километров плюс 500 километров лыжной. За одно занятие по плаванию ребята преодолевали 1500–2000 метров. Количество прыжков в воду на одном уроке колебалось от 50 до 70, в зависимости от того, с чего они выполнялись – с трамплина или вышки. <…> Когда мне впервые довелось увидеть Юрия Алексеевича в спортивном зале, то я, откровенно, по-доброму позавидовал ему. Небольшого роста, коренастый, быстрый и отлично координированный, он бросался в глаза [15].

– Фигура атлета.

Гагарин смеялся в ответ, отшучивался:

– Стараемся, действуем, как умеем [16].

Как ни странно, но занятия боксом скорее вредны для будущего пилота. Наблюдения показали, что у курсантов авиационных училищ, начавших заниматься боксом, появляются на первых порах обучения серьезные недостатки в управлении самолетом из-за излишней резкости движений. Дело в том, что во время занятий боксом спортсмен, хотя и должен реагировать быстро, само движение всегда совершает в полную силу. И конечно, если пилот будет дергать рычаги управления тоже на “всю мощь”, то из этого ничего хорошего не получится. В спортивных же играх, особенно в коллективных, воспитывается точное взаимодействие с партнером, развивается чувство соразмерности движений [17].

МАРИНА ПОПОВИЧ:

Слово “космонавт” тогда вслух еще не произносилось. Мы, жены, знали лишь о том, что наши мужья летчики-испытатели [18].

В апреле 1960 года в Энгельсскую дивизию дальней авиации, где находилось подразделение НИИ ВВС имени Чкалова, прибыла необычная группа курсантов. Очень скоро лица большинства из них стали известны всему миру. Но вряд ли сейчас знали бы мы многое об этом периоде жизни первого отряда космонавтов, если бы не начальник парашютно-десантной службы военной части в Энгельсе майор Максимов. Очень скоро “секрет” пребывания в Энгельсе первого отряда космонавтов был раскрыт. В летном городке новых курсантов окрестили “лунатиками”. Ходили слухи, что таинственную группу готовят к полету на Луну. Постоянно закрепленного за отрядом космонавтов самолета не было. Использовали то старенький Ли-2, то вертолет Ми-4. А чаще всего летали на “аннушке” – Ан-2 [20].

Все космонавты знали, как воспользоваться парашютом в случае чего. Ю. А. Гагарин, например, имел до этого пять парашютных прыжков. Зачем им нужны еще прыжки? Но когда главный тренер познакомил их с программой парашютной подготовки, все летчики ахнули. Оказывается, это будут не просто парашютные прыжки, а настоящие парашютные полеты с различной высоты, при различном направлении и силе ветра, с посадками не только на землю, но и на воду… Будут прыжки с задержкой раскрытия парашюта от 10 до 50 секунд. Это же мастерская норма! Никто не собирался готовить их в мастера спорта СССР, но чтобы научиться скользить в воздухе, делать виражи, управлять парашютом, приземляться на выгодном участке земли, уметь держаться на воде, надо каждому получить звание инструктора парашютного спорта [21].

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ:

В эти работы с парашютом мы вкладывали уже несколько другой смысл: а именно как тренировка человека к действиям в экстремальных условиях, вот как это нами толковалось [22].

Дело в том, что психологи (в особенности те, которые сами любят прыгать с парашютом) считают, что парашютная подготовка развивает многие необходимые космонавту качества – мужество, способность действовать в состоянии стресса и многие другие.

Тренировались с трамплинов и двух вышек разной высоты. Парашютные рамки были закреплены на тросах – космонавт катился на них до самой земли, ноги вместе, носки чуть вогнуты.

– Бывало, орешь через электромегафон: ноги! Чтоб не болтал ими, а держал как надо [23].

Он <инструктор Никитин> учил их приземляться и приводняться, приговаривая при этом вполне серьезно: “Желающих могу проинструктировать, как прилуняться и примарсианиваться”. Какой-нибудь остряк тут же подхватывал:

– A привенериваться можете научить?

– Это вы отлично умеете и без меня, – отвечал Никитин [24].

– Первые дни ребята ходили подавленные, чувствовалось: прыжки в их душах эйфории не вызывают, – вспоминал Максимов. – И Гагарин стал шутить реже. Поначалу он мне не понравился – раздражали его постоянные шуточки, подначки[23]. Я думал: посмотрим, как ты будешь хохмить в воздухе, когда прыжки начнутся. Последнюю свою шуточку он выдал еще до начала прыжков. Занятия проходили на парашютной вышке. Прыгать с нее – одно расстройство. По правилам прыгаешь солдатиком: сгибаешь ноги в коленях, отталкиваешься – и вниз. Но вся штука в том, что оттолкнуться нет сил. Юра по этому поводу рассказал юмористическую историю, услышанную от Сафронова – командира своего звена в Саратовском аэроклубе. Тот мальчишкой оказался однажды в Горьком в городском парке, куда пришел легендарный летчик Чкалов, гостивший у родственников. Дружок Сафронова, племянник Чкалова, тянул дядюшку на популярный в те годы аттракцион – парашютную вышку. Чкалову, видно, было неловко отказываться, и он вместе с подростками взобрался на площадку, подошел к перилам. Ребята смотрели на него, разинув рот, ждали, что первый летчик страны покажет класс. Чкалов же вместо этого оборачивается к ним и заявляет: “Ну что, братцы, вы тут попрыгайте, а я пока вниз пойду, пивка попью”.

– Вот и я предлагаю последовать примеру Валерия Павловича, – с серьезной миной заявил Гагарин.

Тем не менее на следующий день он первым забрался на вышку [20].

Запомнил Максимов одно из первых занятий. Он объяснял тогда устройство и укладку совершенно нового парашюта. Минут через 20 к нему подходит старший лейтенант Гагарин и просит самостоятельно уложить парашют на завтрашний прыжок. Следом за ним подходит старший лейтенант Леонов и тоже просит самостоятельно уложить парашют. Максимов рассердился: только что объяснил, а они уже все поняли. Позвал укладчика и сказал ему, чтобы он “погонял” этих двух храбрецов, а если не справятся, то назавтра отстранить их от прыжков. Через некоторое время укладчик доложил, что парашюты они уложили правильно [21].

АНТОНИНА ВАСИЛЬЕВНА БУЛАВИНА (бывшая старшая медсестра профилактория летчиков):

Звали мы их лунатиками, потому что у них был особый распорядок дня. Днем учились, ночью иногда отрабатывали высотные прыжки, спали не вовремя [25].

Прыжки производились днем и ночью с самолетов Ан-2, Ли-2 и Ил-14 и с вертолета Ми-4 в/ч 62648 на летное поле № 1 или полигон “Гурьяново”. По информации директора Энгельсского музея дальней авиации С. А. Воронова, Гагарин был единственным из отряда, кто совершил ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров с самолета Ту-16 [25].

ВАЛЕНТИНА ВАСИЛЬЕВНА ПЛАТОНОВА (работала официанткой в летной столовой):

Из-за прыжков они иногда приходили ужинать очень поздно, порой еле волочили ноги. Были как выжатый лимон. Ели, как правило, молча. Иногда позволяли себе по чуть-чуть коньяку. <…> Гагарин был хороший, простой, но какой-то слишком правильный, даже закрепощенный. Как будто знал, что первым полетит в космос, и боялся сделать малейшую ошибку [25].

Быковский, первый прошедший одиночество в барокамере, победительно похлопал себя по карману:

– Две сотни. Хватит на всех?

Наутро после потаенной пирушки Максимов наметанным взглядом окинул Юрия. Замотал головой: “Прыгать не разрешу”. – “Макс! – взмолился тот. – Никитичу только не говори”. – “Сказать не скажу. А будешь за это подбирать чехлы”. Подбирать чехлы, которые срываются с парашютов гораздо раньше приземления и разносятся ветром в радиусе нескольких километров, дело долгое и хлопотное – останешься без ног. “Но зато хороший вентилятор мозгам”, – ворчал Максимов [79].

Есть сведения, будто Никитин настоял, чтобы в программу парашютной подготовки первого отряда космонавтов не включали катапультирование. Они пока что не были к этому подготовлены, в том числе психологически [26].

Никитин выделял еще Гагарина, Леонова и Шонина, но и у всех других за эти полтора месяца набралось несколько десятков прыжков разной сложности. Они уже освоились в небе и научились подчинять себе парашют, если попадали в критические ситуации. Так, Аникеев победил глубокий штопор, Заикин не испугался длительного затенения купола, Титов не сробел, когда у него не раскрылся основной парашют. Никитин оказался прав: ребята действительно сплотились в один дружный коллектив. Вчера еще незнакомые, там, в степи под Энгельсом, они объединились единым делом, открыли в себе естественное желание помогать друг другу, научились сопереживать, – подружились. Тогда космонавты не знали еще, что сам факт полета в космос очень скоро разделит их маленький мир и, даже оставаясь друзьями, они будут жить как бы в разных измерениях, не знали, что час этого раздела стремительно приближается [10].

Как ни суровы были испытания и тренировки, космонавты чувствовали себя отлично, жили дружно и весело, и если что и волновало их, то только мысль: а когда же старт? И естественным было желание увидеть тех, кто создавал ракету-носитель, двигатели, сам корабль, систему управления. Космонавты то и дело слышали: “Главный приказал”, “СП требует”, “Глушко ждет…”, “Глушко говорит…” Но кто они? Как бы узнать тех, кто руководил созданием ракетно-космической системы и мощных двигателей? [27].

Космонавты вернулись с парашютных тренировок. Прошло буквально несколько дней, а на занятия, которые возобновились в здании Института авиационной медицины, приехал невысокий плотный человек лет пятидесяти [10].

По тому, как все забегали вокруг него, как “сопровождали”, космонавты сразу поняли, что это большой начальник. Но почему он в штатском?! <…> Расспрашивал мало, но очень внимательно разглядывал. Потом быстро уехал. “Это Королев!” – сказал вечером Карпов “по секрету”. Так состоялась их первая встреча [10].

ПОЛКОВНИК КИРИЛЛОВ:

Меня действительно поразила вся его фигура: мощная, сильная. Крупная голова, широкие надвисшие плечи, из-за чего руки казались длиннее обыкновенного. Слегка кривоватые ноги с узким тазом и почти шарообразная голова с залысинами, крючковатый нос. В общем, он бросался в глаза сразу, как говорят криминалисты, был создан из особых примет. Я подумал, черт побери, это – Король, самый настоящий Король [29].

Не только по своей манере, но и внешне Королев походил на Жукова… <…> такой же невысокий, крепко сбитый, безжалостно-бескомпромиссный в достижении поставленной цели [30].

1 мая 1960 года космонавты услышали о полете над территорией Советского Союза американского летчика-шпиона Пауэрса, которого сбили советской ракетой [21].

Соединенные Штаты подозревали, что в районе Байконура Советы построили огромный ракетный полигон… Летом 1957 года самолеты-шпионы У-2 доставили первые высотные фотографии развивающегося космодрома… Летевший в мае 1960 года над советской территорией на самолете-шпионе У-2 Фрэнк Пауэрс был сбит во время попытки получить фотографии комплекса “Байконур” [30].

Для полета 1 мая (это был двадцать четвертый шпионский рейд У-2 над советской территорией) выбрали маршрут, уже опробованный в мае 1957 года. Из Пешавара (в Пакистане) У-2 направлялся в Тюра-Там. Отсюда путь лежал к Свердловску, точнее, к Челябинску-40 (комбинат “Маяк”), центру атомной промышленности. По дороге надлежало сфотографировать несколько военных аэродромов. Следующей и главной целью считался Плесецк. Там, по данным ЦРУ, сооружалась стартовая площадка межконтинентальной ракеты (напомню: два старта “семерки” в Плесецке заступили на боевое дежурство в декабре 1959 года, еще два предполагалось сдать в следующем, 1961 году). После Плесецка У-2 предстояло пролететь над Северодвинском, сфотографировать судоверфи, на которых строили атомные подводные лодки. Следующая цель – Североморск, главная база Северного флота. Оттуда уже рукой подать до Норвегии, до аэродрома в Бодо. Самолет пилотировал опытный пилот Фрэнсис Гарри Пауэрс, ему уже приходилось летать над Советским Союзом. Тогда все закончилось благополучно, он не сомневался, что и сейчас его миссия пройдет успешно [30].

В мае 1960 года в один из ангаров аэродрома привезли остатки сбитого американского самолета-разведчика, пилотируемого Ф. Пауэрсом. Аппаратуру, которая более или менее сохранилась, выставили в Колонном зале Дома союзов в Москве, где проходила пресс-конференция, связанная с этим полетом [31].

Американцы окружили нашу страну военными базами, на которых стояли в боевой готовности бомбардировщики с атомными бомбами, а сами за океаном были недосягаемы. У нас в качестве ответного оружия в спешном порядке создавались межконтинентальные баллистические ракеты [23].

КОНСТАНТИН ФЕОКТИСТОВ:

К весне 1960 года космический корабль стал реальностью. Конечно, пока он был беспилотным, без системы обеспечения жизнедеятельности. Первый запуск состоялся 15 мая. Сажать на Землю этот корабль задачей не ставилось, на нем и защиты тепловой не было. Но программу спуска предполагалось отработать вплоть до сгорания его в плотных слоях атмосферы. Вышел корабль на орбиту отлично и летал хорошо, передавая на Землю нужную телеметрию в течение четырех дней. Запустили по радио программу спуска, включился тормозной двигатель, но корабль, вместо того чтобы пойти на снижение, ушел на более высокую орбиту [32].

Предстояли испытания в невесомости. В мае 1960 года начались ознакомительно-тренировочные полеты на самолете УТИ-МиГ-15 (воспроизводилась кратковременная невесомость). <…> Космонавтам нужно было выполнить три полета по параболическим траекториям. В первом полете они знакомились с состоянием невесомости, отрабатывали ведение радиопереговоров. Во втором – изучались координация движений, острота зрения, возможность приема пищи. В третьем – регистрировались физиологические параметры. Результаты каждого полета тщательно анализировали медики. Для изучения заданных усилий в условиях невесомости использовался специальный дозиметр. Левой рукой Гагарин держал его на уровне глаз, а большим пальцем правой руки нажимал на рычаг, создавая мышечное усилие в 750 г. Результаты фиксировала специальная кинокамера. Проводились и пробы письма. Гагарин писал имя, фамилию, дату полета, показывающие, что кратковременное пребывание в состоянии невесомости не влияет на почерк космонавта, закрепленного в кресле. За три параболических полета Гагарин получил оценку “отлично” [33].

А за Борисом Волыновым, от усердия едва не сломавшим динамометр, – <закрепилась> кличка Слон [34].

“Отдадим еще порцию кровяных телец на алтарь медицинской науки!” – шутил он во время проведения над ним очередной “экзекуции”.

Зная о напряжении прошедшего дня, врач с сомнением покачал головой. Гагарин по пояс разделся и смиренно подставил свое тело и голову под датчики, которые наклеивали с применением спирта.

– Ох! С устатку граммов пятьдесят бы этой жидкости для полнокровного сна, – проговорил Юрий, с иронией глядя на врача.

А тот отрицательно закачал головой.

Когда процедура наклейки датчиков закончилась, Гагарин, взглянув на медсестер и лаборанток, сочувственно сказал:

– Эх, девчонки, мне-то спать, а вам дежурить! [36].

Герман Титов однажды рассказал мне такой случай. Когда первую группу космонавтов готовили на “Соколе” в Москве, врачи в качестве эксперимента тайно подбросили вечером в пищу препарат, от которого у группы (20 человек) головы разболелись. И утром стали ждать: кто признается в недомогании? Ни один не рискнул, боясь дисквалификации по здоровью. И вдруг… “Сегодня работать не могу, плохо себя чувствую” – это был Гагарин. Медики переглянулись, оценив поступок Юры. В тот день всех освободили от занятий… [80].

Мне рассказывал один из кандидатов в космонавты, что главным пугалом считался КУК – концентратор ускорения кориолиса; проверка вестибулярного аппарата. Как и в той, первоначальной, гагаринской группе, отсев был сразу чрезвычайно велик – из двенадцати остались… двое. Но уж у этих-то вестибулярный аппарат оказался первоклассным, особенно у моего рассказчика. И если его товарищ все-таки иногда “выдавал харч” после положенного кружения, то он держался бойко [37].

И все эти испытания ужасно противные. Но противнейшее из противных – вращение на кресле Барани (в просторечии “кориолис”). Это кресло изобрел Роберт Барани, выдающийся отоларинголог XIX века. С виду совершенно безобидно: небольшое такое кресло (скорее стул), только железное, покрашенное белой краской. И стоит не на четырех ножках на полу, а на одной массивной ноге, на которой и вращается. Сзади прикреплена штанга, за которую доктор вращает кресло. Тебя сажают в кресло, подлокотники “застегивают” железной рейкой (не вывалишься, если что) и – поехали!

Исследование проводилось по такой схеме: минута вращения – минута отдыха, во время вращения испытуемый медленно опускает и поднимает голову, и в соответствии с теоремой Кориолиса от сложения поступательного и вращательного движений возникает кориолисово ускорение (которое и выводит тебя из строя). Нужно выдержать пятнадцать вращений, а тошнота возникает уже на пятом, да еще какая-то особенно противная. Невзирая на это, доктору, проводящему исследования, нужно отвечать, что чувствуешь себя хорошо. Эти исследования проводил отоларинголог Иван Иванович Брянов. Он очень жалел своих подопытных. До сих пор помню его негромкий ласковый голос с характерной интонацией: “Начали” – медленно опускаешь голову; “Начали” – поднимаешь. После восьмого вращения он говорил: “Полскотинки переехали”, – и становилось легче, появлялась надежда, что доживешь. “Доживали” не все… А тот, кто доживал, не сразу обретал нормальное состояние тела и духа.

Были и такие испытания, которые поначалу вызывали у нас усмешку и к которым мы относились с некоторым пренебрежением. Заходишь в кабинет – висят качели, симпатичная медсестра предлагает сесть и начинает тебя раскачивать. Тебе приятно, ты смеешься, шутишь, кокетничаешь с сестрой. Проходят 10, 15, 20 минут – тебе уже не до смеха, какие там комплименты! Начинаешь глазами искать то ведро, которое скромненько стоит в углу и ждет своего “звездного часа”. <…> Ну и еще одно испытание, которое тоже начинается с ухмылочки, но завершается, как правило, уползанием на четвереньках в прямом и переносном смысле этого слова. Заходишь в кабинет, и симпатичная сестра нежно привязывает тебя к столу. Молча лежишь 20, 30, 40 минут, час, и потом вдруг стол опрокидывается на 45 градусов и ты оказываешься вниз головой и продолжаешь лежать еще долго-долго! Почему-то считалось: пройти эти испытания – значит побывать в “гестапо” [38].

Казалось бы, что особенного может пилот почувствовать на вибростенде?! Садишься в кресло, которое начинает вибрировать – почти как в самолете в минуты перед стартом, когда уже заработал двигатель. Но у некоторых начинались боль и тошнота. А вибростенд неистово дребезжал, дрожал. И так сильно, что у Юры зyб на зуб не попадал. Казалось, вот-вот мясо начнет отслаиваться от костей [34].

Был еще один стенд – оптокинетический раздражитель, в просторечии барабан – круглая такая палаточка, внутри кресло на неустойчивой опоре (на трех резиновых подушках, надутых воздухом), стенки внутри расчерчены наклонными черно-белыми полосами. Тебя сажают в кресло, дверь закрывают, и барабан начинает вращаться. Возникает иллюзия, что барабан стоит на месте, а вращаешься ты, и твоя задача сохранить равновесие – не качаться слишком сильно и тем более не упасть (вместе с креслом!). Испытания идут с записью физиологических функций, тренировки – без записи.

Как любил говаривать Герман Титов, хочешь жить – умей вертеться! [23].

Перед вращением <на центрифуге> надо настроиться на ритм дыхания, рекомендованный врачами. Начинает работать карусель. Перегрузки вдавливают тело в кресло. Дышать становится все тяжелее. Перегрузка шесть, это значит вес тела возрос в шесть раз. Ни ноги, ни руки не поднять. Перегрузка растет, начинают слезиться глаза. Чугунная тяжесть наваливается на грудь, на голову, на все тело. Следить надо и за крестом, который расположен прямо перед глазами… Толстые пересекающиеся линии, как только они начнут расплываться, следует немедленно сообщить врачу, и перегрузку снимут [18].

13 декабря 1960 года.

…Первым на двенадцать “же”[24] пошел Юрка. Я волновалась, когда его вращали, и все тоже волновались. Герка в шутку прятался за вибростенд. Когда закончили вращение, все бросились к креслу. Юрка был такой же, как после предыдущих испытаний. Но когда он встал с кресла, мне показалось, что чувствует Юрка себя неважно. Был какой-то неразговорчивый и быстро ушел. Гера после вращения был веселее. Это заметил и Григорий Федулович, который так и считает, что Гера в этот раз перенес испытание лучше. Можно, конечно, объяснить почему: все-таки Юрка шел на неизвестное, а Гера шел по проторенной дорожке. Когда Ада спрашивала Юрку после вращения о самочувствии и впечатлениях, то он пожаловался, во-первых, что задувало под очки и поэтому он не мог точно реагировать на огни. И еще, что крест на двенадцати чуть-чуть серел (он белый на черном. – Л. К.) [14].

Но все же режим физических тренировок на перегрузки при старте и возвращении был крайне избыточен и беспощаден. Живых людей сознательно подводили к границе между жизнью и смертью [6].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

Тут до Конрада стало доходить. Сначала это было лишь чувство, но затем оно сформировалось в мысль: “Подопытные кролики” [40].

А врачи в перерывах между испытаниями пытливо заглядывали в глаза и участливо спрашивали: “Как здоровье? На что жалуетесь? Не жмет ли сердечко?” Да если бы и жало, то разве нашелся хотя бы один, кто поверил в искренность врачей? Не зря Юрий Гагарин, Алексей Леонов и Виктор Горбатко подняли бунт на корабле во время проведения бесконечных проверок состояния их здоровья: им не нравились неизвестность и длительность повторяющихся без конца самых трудных и мучительно переносимых тестов, особенно постепенно повышающиеся нагрузки на центрифуге, которую они люто возненавидели. Летчики не любили как центрифугу, так и врачей, но притворялись, что любят их. Сами врачи по прошествии многих десятков лет признались в этом, в частности, врач Иван Брянов говорит так: “Если бы космонавты во время прохождения комиссии сфокусировали на нас свою нелюбовь за придирчивость, то смерть наша была бы легкой и мгновенной”. Бунт кандидатов в космонавты как тихо начался, так тихо и закончился, и начальство о нем не узнало. И это было в общих интересах всех [12].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

В результате все летучие жокеи начинали считать врачей своими естественными врагами. Отправиться на прием к врачу было невыгодным делом. Пилот мог либо сам справиться со своей бедой, либо капитулировать в приемной доктора. Выйти из строя по медицинским причинам не было унизительным. И тем не менее это было унижение – ведь это значило, что у тебя больше нет одного не поддающегося определению и очень существенного качества, которое могло утратиться в любой момент [40].

16 июня <1960>. В этот день первичная партийная организация рассмотрела заявление Юрия Алексеевича Гагарина, в котором он просил принять его в члены КПСС… Хочу быть активным членом КПСС! [41].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

Да, именно так. Белые халаты вручили каждому по пробирке для анализа спермы. Что? Ничего особенного: поместите свою сперму в пробирку. Как? Посредством эякуляции. Что вы хотите этим сказать? Мастурбация, обычная процедура. Лучшие результаты достигаются с помощью фантазий, сопровождаемых мастурбацией с последующей эякуляцией. И где, черт побери? В ванной. Двое парней заявили, что согласятся, если с ними пошлют медсестру – помочь, вдруг заклинит? Белые халаты посмотрели на них так, как будто они школьники, ляпнувшие непристойность [40].

ЮРИЙ ГАГАРИН:

Домой приходил усталый, ног под собой не чуял. Понянчусь с дочкой, присяду и начинаю клевать носом. Жена беспокоится, допытывается: что, мол, с тобой? И вынудила-таки сказать:

– Собираюсь в космос… Готовь чемодан с бельишком…

Валя восприняла это как шутку, но вопросов больше не задавала [42].

И вот тут я увидел, как Сергей Павлович вызвал к себе своих замов и с гневом заявил о том, что они упускают подготовку космонавтов, о том, что нельзя рассчитывать <на то>, что только медики должны готовить этих людей. Но те слова, которые он употреблял, неудобно произносить перед микрофоном, но вы понимаете, что это было очень резкое суждение. Королев был человек резкий, и для достижения своей цели, для достижения задач, которые он ставил, он очень резко ставил вопросы и, не стесняясь, их обнажал. И, уж конечно, очень быстро, буквально на следующий день появились и связисты, и специалисты по космической технике. Космонавты стали ездить на основную техническую базу, где готовились аппараты [43].

28 июля <1960> – новый старт. На борту корабля собачки Чайка и Лисичка. Через 30 секунд полета взорвалась камера сгорания двигателя. Ракета упала в степи. Животные погибли [44].

28 июля. Подошла очередь Гагарина на эксперимент в сурдокамере [41].

В полной изоляции от внешнего мира находится будущий космонавт. Десять суток предстоит ему пробыть одному [45].

Место проведения – барокамера[25], которая находилась в старом здании, которое сотрудники ГНИИ АиКМ называли “Мавританией”. В этом здании была гостиница “Мавритания”, в которой, как описано в романе Л. Н. Толстого “Воскресение”, Катюша Маслова как будто отравила купца. Здание действительно было старинной постройки, барокамера установлена в большом помещении (возможно, это была “зала”) с высокими сводчатыми потолками [46].

Сурдокамера – довольно большое и сложное сооружение, с очень толстыми звуконепроницаемыми стенами… По своему оборудованию и назначению сурдокамера очень похожа на “башни молчания”, которые в свое время были построены в Колтушах по идее И. П. Павлова… “Башни молчания” широко использовались для исследований слуха и органов чувств, а затем и для исследований высшей нервной деятельности человека [17].

Для наблюдения за будущим космонавтом установлены специальные телевизионные и киносъемочные камеры, кроме того, обслуживающий персонал и научные работники могут видеть испытуемого через специальные смотровые люки. <…>

Чего только в этой толщине не заложено, чтобы в камеру не проник звук! В стенках спрятана целая лаборатория. Она будет стеречь тишину. Снаружи камера похожа на рубку корабля, который готовится к отплытию. Здесь даже иллюминаторы. Но они не пропускают дневного света. Освещение там только внутреннее. Камера изолирована от всего: от звука, от света, от внешнего мира. Даже атмосфера у нее будет своя [47].

Почти две недели находился он в абсолютной изоляции. Для Валюши это была его очередная “служебная командировка”. Юрий составил для себя четкий распорядок, в котором главным была работа. Он читал Ефремова, рисовал звездное небо, записывал свои размышления о характере предстоящего полета [8].

ИВАН ЕФРЕМОВ (“Туманность Андромеды”):

– Романтика! – громко и презрительно сказал Пур Хисс и тут же съежился, заметив неодобрение зрителей.

– Да, настоящая романтика! – радостно воскликнул Дар Ветер. – Романтика – роскошь природы, но необходимая в хорошо устроенном обществе! От избытка телесных и душевных сил в каждом человеке быстрее возрождается жажда нового, частых перемен. Появляется особое отношение к жизненным явлениям – попытка увидеть больше, чем ровную поступь повседневности, ждать от жизни высшую норму испытаний и впечатлений [48].

БОРИС ВОЛЫНОВ:

Представьте: небольшая металлическая барокамера. Все заставлено банками, склянками, едой… Стоит кресло авиационное. Спинку отбрасываешь для сна – и встать уже невозможно, нет места для ног. Когда спинка вертикально, можно “развлекаться” – зарядку делать, бегать, прыгать. Но на одном месте [49].

ВИКТОР ГОРБАТКО:

Особенность тут в том, что меня слышат, а я – совершенно нет. То есть мы готовились на случай, когда в полете нет связи с Землей, на случай одиночества. В первых полетах, когда летали по одному, было очень важно знать, насколько человек готов к этому моменту, когда связь с Землей прервется и, кроме молчаливого космоса, рядом никого нет [1].

ЮРИЙ ГАГАРИН:

Отрезан от всего мира. Ни звука, ни шороха. Никакого движения воздуха. Ничего. Никто с тобой не говорит. Время от времени, по определенному расписанию, ты должен производить радиопередачу. Но связь эта – односторонняя. Передаешь радиограмму – и не знаешь, принята она или нет. Никто тебе не отвечает ни слова. И что бы с тобой ни случилось, никто не придет на помощь. Ты один. Совершенно один, и во всем можешь полагаться только на самого себя [42].

По сигналу ведущего врача в сурдокамере погас свет. И тотчас послышался не то шелест, похожий на движение змеи, не то скребущие звуки, словно что-то грызла крыса. Потом глухо и страшно что-то ухнуло. Раздались стоны и вопли, от которых даже у меня, человека, сидевшего в светлой лаборатории и знавшего, что идет эксперимент, побежали мурашки по спине. В то же мгновение врачи включили зычные ревуны, способные оглушить и разъярить любого человека. В камере забегали алые, синие и зеленые лучи. Огненные вспышки, слепящие молнии в сочетании с ревом и шипением могли свести с ума любого [27].

…вырабатывается способность плодотворно работать и не прерывать свою деятельность даже при помехах. В качестве помех используются музыкальные ритмы, внезапные слуховые раздражения (сирена, джаз, трещотки и т. п.), световые воздействия (яркие вспышки). Это напоминает испытания героев народных сказок и мифов, идущих к заветной цели. На своем пути они встречают всевозможные преграды и препятствия, слышат голоса, видят вспышки огней, узнают образы близких людей, пытающихся отклонить их от верного пути. Человек в сурдокамере, как герой сказок, не дает отвлечь себя от стоящей перед ним задачи, выполняет ее несмотря ни на что [17].

С Поповичем повторили тот же эксперимент: погас свет, в сурдокамере что-то зашипело, захрюкало и засвистело. Потом заметались жуткие лучи, ударили в набат невидимые колокола. В те секунды, когда слепящие лучи метались по камере, высвечивая то лицо космонавта, то приборы, то кресло, то стены, мы увидели широко раскрытые глаза Поповича – он хохотал, от удовольствия размахивая руками, и даже прыгал. “Во дают! – кричал он. – Во дают!” [27].

Гагарину “в полете” был задан “перевернутый” распорядок дня: днем он должен был спать, а ночью нести вахту. Юрий быстро перестроился: он без труда освоил новый рабочий ритм. Надо работать – он четко проводил методики, был организован и дисциплинирован. Наступал отдых – Юрий ложился, быстро засыпал, сон был глубоким, спокойным. Просыпался в точно назначенное время и сразу приступал к делу. Во время пребывания в СБК-48 он ежедневно вел дневник и вносил в него необходимые записи: параметры микроклимата объекта (температура, влажность), показатели межэлектродного сопротивления перед регистрацией электрофизиологических параметров; личные впечатления, оценку своего самочувствия, настроения (например: “…самочувствие хорошее. Настроение бодрое. Все идет нормально”), а также рационов питания (см. отрывки из его дневника) и пр. [50].

В вынужденном одиночестве он читал Пушкина, Маяковского, пользовался библиотекой, подаренной будущим космонавтам издательством “Молодая гвардия”. Увлеченно мастерил, напевая свою любимую “Я люблю тебя, жизнь” [33].

С утра физзарядка, велоэргометр, ходьба и бег на месте, проведение анализов, а также наблюдения и отчеты о температуре, давлении в сурдокамере, ведение рабочего дневника и многое другое. Дежурные на связь не выходили, хотя и смеялись над шутками неистощимого на выдумки обследуемого. Чтобы не скучать, Гагарин загрузил себя дополнительной работой с астронавигационными приборами.

Меню Гагарина состояло из содержимого туб с супами, копченой колбасы, плавленого сыра, хлеба [45].

ФАИНА КАЗЕЦКАЯ (повар):

Когда будущие космонавты сидели подолгу в барокамере (бывало, не одну неделю, практически без движения), то мы больше готовили овощных блюд. Морковные, капустные котлеты, омлеты [51].

Ю. ГАГАРИН, В. ЛЕБЕДЕВ (“Психология и космос”):

Во время опытов в сурдокамере космонавтам и испытателям давалась определенная программа деятельности, занимавшая 4 часа в сутки. В остальное время они были предоставлены самим себе. Но если первым космонавтам (Гагарину, Титову, Николаеву и Поповичу) разрешалось воспользоваться книгами, другие космонавты этого были лишены. В их распоряжении находились лишь набор цветных карандашей, бумага, деревянные чурбачки и нож [52].

Вдруг послышалась странная песня:

– Вот порвались шнурки…

На Земле включили телевизор…

Пора готовиться к записи…

Сколько мне дали электродов…

Один электрод с желтым шнурком…

Другой электрод с зеленым шнурком…

Третий с красным…

Голос у певца был такой, будто он пел в банку. А он продолжал:

– Скоро пора обе-е-дать…

На первое суп-пюре…

На второе плавленый сыр…

На третье плавленая колбаса!

– Ну уж это ты врешь, – засмеялась лаборантка из отдела питания.

– Ночью мне приснились беляши… – продолжалось пение.

Мне было непонятно все это, и Федор Дмитриевич просто объяснил:

– Иссякли впечатления в камере. Вот он и ищет новых впечатлений. Поет, как казах, обо всем, что видит… [47].

ЮРИЙ ГАГАРИН:

Трудновато было порой в этой “одиночке”. Тем более что, входя в нее, не знали, сколько времени придется пробыть наедине с самим собой, со своими мыслями. Несколько часов? День и ночь? Несколько суток? [42].

– Юрий Гагарин в заточении любил поюморить, – вспоминает кандидат биологических наук Ирина Пономарева, работавшая когда-то лаборанткой в отделе отбора и подготовки Института авиационной и космической медицины. – Представляете? Вечер. И вдруг вместо кодового штатного сообщения Юра неожиданно четко докладывает: “Пройдено сорок миллионов километров! Приближаемся к планете Венера! Подготовить посадочную площадку! Лаборант, вы готовы?” В каком-то замешательстве я что-то ответила и тут же, спохватившись, отключила обратную связь, ругая себя за нарушение режима и условий эксперимента [53].

От Юрки отдает только спокойствием, но не больше. У него есть круг заученных стереотипных фраз, которыми он может ограничиться в разговоре, иногда он так и делает. На любую похвалу Юрка отвечает всегда одной фразой: “Как учили!” На вопрос: “Какую книжку или музыку тебе передать?” – тоже есть свой неизменный ответ: “Про любоф”. Сидя в камере, он часто повторял это слово, даже тогда, когда его никто ни о чем не спрашивал, просто замолкает музыка – и сейчас же из динамика слышится Юркин голос:

– Про любоф! Давай про любоф!

Как-нибудь подшучу над Юркой, спрошу у ребят: “Хотите, Юрка сейчас скажет одну фразу, а мы его и просить об этом не станем?.. Достаточно будет похвалить: «Юр, молодец ты какой… здорово сидел сутки!» – и вы услышите ответ: «Как учили!»” [14].

– Страшной силы, – применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич [55].

У Юрия было очень подвижное лицо. Малейшие оттенки настроения отражались на нем, как у всякого горячего по натуре человека [4].

Ю. ГАГАРИН, В. ЛЕБЕДЕВ (“Психология и космос”):

Сильному, уравновешенному типу высшей нервной деятельности с хорошо сбалансированными и подвижными нервными процессами соответствует сангвиник… <…> к представителям этого типа отнесли и одного из авторов этой книги. Сангвиник, по характеристике Павлова, “горячий, очень продуктивный деятель, но лишь тогда, когда у него много есть интересного дела, то есть постоянное возбуждение”. Сангвиник подвижен, легко приспосабливается к изменяющимся условиям жизни; он быстро находит контакты с окружающими, а потому общителен, не чувствует скованности с новыми для него людьми. В коллективе сангвиник весел, жизнерадостен, с охотой берется за новое живое дело, способен сильно увлекаться. Чувства у него легко возникают и легко сменяются, поэтому он без труда может преодолеть гнетущее настроение, если оно возникает в опасных ситуациях; обычное же его состояние – оптимистическое. Большая подвижность нервных процессов сангвиника способствует гибкости ума сангвиника, она помогает ему легко переключать внимание и схватывать новое [52].

Кончились десятые сутки. В помещении, где находилась сурдокамера, собрались медики В. И. Яздовский, О. Г. Газенко, Н. Н. Гуровский, кинооператоры, журналисты. Открылась массивная дверь, и появился Гагарин… такой же, как всегда, здоровый, веселый, но только страшно соскучившийся по людям и живой человеческой речи. Обследование подтвердило: реакция на изоляцию была адекватной, отмечались быстрая ориентация в окружающем пространстве, умение владеть собой, эмоциональная устойчивость, чувство юмора, доброжелательное отношение к людям [46].

По результатам выполнения заданий при необычном, перевернутом распорядке: ночью – деятельность, днем – отдых. Одиночество перенес легко. Отклонений от нормы не обнаружил [41].

Весь август и часть сентября 1960 года прыгали на большое лесное озеро. С разной высоты, в разную погоду, выполняя самые различные задания. Прыгать на воду не простое дело. Одно из заданий состояло в следующем. Космонавт делает затяжной прыжок. Но когда до воды остается всего несколько метров, нужно было освободиться от подвесной системы и приводниться без парашюта. За время спуска тело набирает большую скорость, и пилот, одетый в комбинезон, погружается в воду. Требовалось не только нaучитьcя умело управлять своим телом, но и с точностью до секунды отсчитать время, умело регулировать дыхание. А потом вплавь добраться до лодки [34].

Полюбилось им и не знакомое никому раньше занятие – прыжки на батуте, которые они до этого видели только в цирке. Как-то, уже поздней осенью, ребята пошли к сетке, чтобы “покрутить сальто”. На брезенте, которым был покрыт батут, лежал слой снега. Федор Михайлович стоял, раздумывая. А космонавты недолго думая подняли брезент вместе со снегом, стряхнули и начали “крутить сальто”. Не у всех это ловко получалось. Юрий для такого занятия так просто тяжеловат [47].

19 августа – старт прошел благополучно. Белка и Стрелка вернулись на Землю. В корабле вместе с собачками находились 12 мышей, насекомые, растения, грибковые культуры, семена кукурузы, пшеницы, гороха, некоторые виды микробов и другие биологические объекты [44].

…а также растения – традесканция и хлорелла [27].

Хорошо перенес пребывание в космосе и цветок. Он начал распускаться перед полетом и продолжал цвести после приземления [57].

Космический полет собак Белки и Стрелки, продолжавшийся более 25 часов, в течение которых корабль-спутник совершил 17 полных оборотов вокруг Земли.

…пришли к однозначному заключению, что только суточный полет вызывал реакцию типа “стресс”… Одновитковый полет вообще не вызывал заметных сдвигов в обмене веществ… Настораживали некоторые итоги полета второго космического корабля-спутника, в частности, некоторые особенности физиологического состояния собаки Белки. Животное было крайне беспокойным, билось, старалось освободиться от крепежных элементов. Собака лаяла, и по всему было видно, что она плохо себя чувствует. Особенно бурно вся эта симптоматика стала проявляться после четвертого витка полета. Сказанное приводило к выводу о необходимости осторожного подхода и планирования предстоящего полета человека вокруг Земли на корабле “Восток” только на один виток, то есть минимально возможной продолжительности [58].

Но самая страшная новость приходит к Королеву от члена-корреспондента АН Олега Газенко из Института медико-биологических проблем: тамошние светила зарождающейся космической медицины сообщили, что “полеты собак проходят с некоторыми сдвигами в их физиологическом состоянии!”.

Королев, прочитав в полученном оттуда секретном отчете такое заключение, закатывает медикам дикую истерику:

– Что значит “некоторые”?! Я вас спрашиваю! Насколько именно: на один процент, наполовину или же у собак полностью слетает крыша, и они вместо того, чтобы лаять, начинают мяукать?! [59].

Всего в догагаринских полетах участвовали сорок восемь собак. Двадцать из них погибли [60].

Полигон, 1960 год. Работаем для запуска человека в космос. Известно, что американцы форсируют свои “прыжки” на ракете. Сергею Павловичу это не нравится: “Что же, они «прыгнут» и будут первыми?! Надо подумать и дать точное определение, что такое пилотируемый космический полет”. Георгий Михайлович Гречко (будущий космонавт, а тогда молодой инженер, работавший в ОКБ Королева. – Л. Д.) реагирует быстро: “Пилотируемый космический полет – это такой полет в космосе, который совершали, совершают и будут совершать только русские!” [23].

Начало сентября выдалось радостным для семейных космонавтов – они получили в Звездном новые квартиры [8].

В 1960-м первые космонавты и немногочисленные сотрудники центра были расквартированы около подмосковной станции Чкаловская. Рядом с ней и вырос будущий Звездный.

В советское время Звездный (до конца 1960-х годов – Зеленый) городок был засекречен и изолирован. На картах и указателях он не значился, въезд был только по пропускам. Из Москвы до него можно было добраться на автобусе, которого не было в официальных списках маршрутов [54].

АНАТОЛИЙ КАРТАШОВ (полковник, летчик-испытатель первого класса, отчислен из первого отряда по состоянию здоровья):

По тропинке через лес, весь изрытый траншеями теплотрасс, фундаментов, телефона, он проводил меня в класс, где стояли обычные школьные деревянные парты, на стене висела доска.

И городок тогда еще не был Звездным, а назывался “41-й километр”.

Валентин Бондаренко жил выше всех, на пятом этаже офицерской хрущевки. Он спускался с криками “Подъем!”, всех будил, нажимая по очереди кнопку звонка. Я жил на четвертом. Ниже – Горбатко, Хрунов, Волынов, Варламов… Гагарин жил в другом подъезде, за стенкой нашей кухни.

Помню, мы получили квартиры. Их надо было обставить. А в те годы хорошую мебель, холодильник, черно-белый телевизор и прочие хорошие вещи купить без блата было невозможно. Наш замполит майор Никирясов (хороший, кстати, был замполит, умел разговаривать с людьми, заботился о личном составе) договорился с руководством базы Военторга. Приехали мы туда, Никирясов ведет всю ораву мимо группы людей. “И куда эти старшие лейтенанты прутся! Я – жена подполковника, стою в очереди!” – поджала губы расфуфыренная молодая дамочка. “Надо было за старлея замуж выходить!” – весело обернулся к подполковничихе Гагарин, и мы пошли дальше [61].

ФАИНА КАЗЕЦКАЯ (повар):

А где-то году в 1960-м мне предложили ехать работать на так называемый 41-й километр, там в лесу формировалась новая воинская часть. Место, скажу я вам, было очень красивое. Возле штаба – березовая роща, большие поляны, поле. На этом поле начиналось строительство военного городка, который позже назвали Звездным. Столовая для будущих космонавтов размещалась в небольшом щитовом домике. Плиту на кухне топили дровами. Это чуть позже мы получили современный пищеблок, когда вошел в строй учебный корпус… уже когда меня взяли на 41-й километр, то нас пару раз посылали на курсы повышения квалификации при ресторане “Метрополь”. Но наши космонавты – выходцы из простых семей, предпочитали домашнюю пищу, ели с аппетитом все, что приготовим. В части было небольшое подсобное хозяйство, держали поросят, курочек, коров. Мы разбили грядки. И, начиная с весны, все время подавали ребятам салаты из зеленого лучка, петрушечки, капусты, морковки, других свежих овощей. Миски с салатами стояли в зале всегда: подходи, набирай, сколько хочешь. А из основных блюд… борщи, рассольники, солянки, щи, отбивные, котлеты, пельмени. Бывало, уезжали из части на тренировки, потом возвращались и – с ходу: маманя, давай картошечку, хоть и вчерашнюю, но свою. Помню, Юра Гагарин очень любил молоко, причем сырое, некипяченое. А такое запрещалось давать космонавтам. Ну, не дай бог… Вот и приходилось обманывать: мы пастеризовали молоко так, что по вкусу оно почти не отличалось от свежего, и хранили его в специальных запечатанных бутылках в холодильниках [51].

24 октября 1960 года на старте взорвалась ракета Р-16 – межконтинентальная стратегическая. На запуске присутствовал главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения маршал М. И. Неделин. Система защиты неожиданно заблокировала старт, ракетчики хотели его отложить, но маршал настоял. Взяв стул, он сел рядом с ракетой в ожидании пуска. Пуск не состоялся, но сама собой вдруг заработала вторая ступень, произошел страшный взрыв. На фермах находились люди. Я видел кинокадры, как они прыгали с большой высоты и разбивались. А те, кто стоял рядом, были охвачены огненным смерчем. Погибли много солдат, офицеров и гражданских специалистов. Погиб и маршал Неделин. Всего пострадали 125 человек. Мне пришлось быть на кладбище, где похоронены жертвы этой катастрофы. На могильных памятниках фотографии, в основном – молодых людей [21].

…Пошли действия и операции, которые в нормальных условиях никто бы не санкционировал. Главная заповедь испытателей – около заправленной ракеты никто не должен находиться – здесь была проигнорирована полностью! Заправленная ракета, как виноградная гроздь, была вся “обвешана” номерами расчетов и испытателями. В какой-то момент прошла несанкционированная команда на разблокировку запуска ракеты. Запустились двигатели второй ступени, прожгли топливные баки первой ступени и – взрыв! По рассказам немногочисленных оставшихся в живых очевидцев – опустошительная картина [38].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Вторая попытка <14 октября 1960 года> запуска ракеты на Марс также оказалась неудачной. Кроме того, попытка пуска <24 октября 1960 года> новой ракеты Р-16 закончилась ее взрывом на старте и гибелью 74 человек, в том числе маршала Неделина. Причины этих неудач точно не установлены, и их никто не рискнет установить. Дело в том, что пуски приурочивались к выступлению Хрущева в ООН в Нью-Йорке, и поэтому были допущены преступная спешка и неорганизованность. Начальство “давило на всех и вся” и “выдавило” грандиозные провалы [9].

Как повлияет на подготовку будущих космонавтов 24 октября? [4].

Королев мгновенно среагировал и пригласил к себе на встречу будущих космонавтов. Разговор был длительным. Сергей Павлович ничего не скрывал [4].

Он стоит на кремлевской трибуне. Мимо проходит праздничная демонстрация. Взрослые высоко поднимают детей. Плывут над головами транспаранты. Проносят макеты космических кораблей. Несут портреты людей, известных всей стране. Но никто еще не знает названия корабля “Восток”, не улыбается с портрета лицо Гагарина. 7 ноября 1960 года Юрий был со своими друзьями-космонавтами на трибуне среди других гостей. Он пришел сюда пешком, пробираясь сквозь праздничные толпы, сквозь смех и гомон москвичей. Неизвестный гость Октябрьского праздника. Дежурные смотрели на его пригласительный билет, вежливо козыряли, прочитав: “Гагарин Юрий Алексеевич”. Вслед не оборачивались: дежурные не знали, кто такой Юрий Алексеевич Гагарин [47].

Вчера был первый выпускной экзамен, да, именно выпускной, у к<осмонав>тов. И кое-кто открылся с новой стороны. Последним отвечал Юрка. Он-то уж блеснул перед комиссией: обилие формул и формулировок, фундаментальное знание вопросов ошеломили даже инженеров. Ну еще бы – Юрка окончил индустриальный техникум с отличием! [14].

КОНСТАНТИН ФЕОКТИСТОВ:

Потом они <будущие космонавты> сдавали экзамены. Уже тогда и на занятиях, и на экзаменах среди отобранных ребят был заметен молоденький старший лейтенант Юрий Гагарин. На экзаменах и зачетах набирал хорошие баллы, начальству нравился, особенно Н. П. Каманину. Отряд космонавтов тоже, кажется, воспринимал его как подходящего парня. Выделялся Гагарин внешним добродушием и обаянием. Был, что называется, мужичком себе на уме. Как-то на одной из лекций я произнес перед шестью отобранными для первых полетов парнями речь о том, что они ничего не знают и что для того, чтобы хоть в минимальной степени приблизиться к уровню работы, в которую они входят, им нужно не только пройти курс подготовки, но как минимум получить высшее образование. И вот в перерыве ко мне подходит Гагарин и, изображая простодушную любознательность и желание немедленно рыть землю, спрашивает совета, дескать, собирается он поступить в институт, но не знает, в какой лучше, “может быть, вы посоветуете?”. Ну я, конечно, развесил уши и начал с пылом убеждать, что тут никакого сомнения и быть не может– МВТУ, и только МВТУ! А он поддакивал и соглашался. Потом я, конечно, понял, что к чему, но его наивное лукавство осталось в памяти чем-то симпатичным [75].

Смиренье, как известно,

Лишь лестница для юных честолюбий [64].

Интересно представить, что будет с каждым из них, если он станет первым? Какие качества в каждом усилятся прежде всего?..

Юрка, мне кажется, останется самим собой, может быть, прибавится в нем “начальника” [14].

ПОЛОЖЕНИЕ о космонавтах Союза ССР за 1960 г.

Должностные оклады выплачиваются космонавтам в следующем размере (в месяц): слушатель-космонавт 3000 рублей, космонавт – 3500 рублей, инструктор-космонавт – 4000 рублей, старший инструктор-космонавт – 4500 рублей [62].

1 декабря 1960 года на орбиту вышел корабль с Пчелкой и Мушкой. Программа полета была выполнена полностью. Однако при спуске тормозная двигательная установка вышла из-под контроля. Корабль пошел по нерасчетной траектории, а потому была выдана команда на подрыв спускаемого аппарата [44].

ЕВГЕНИЙ КАРПОВ (руководитель Центра подготовки космонавтов):

Случилось непредвиденное: снижаясь по очень крутой траектории, при входе в плотные слои атмосферы аппарат прекратил свое существование. Это прискорбное известие всех нас очень огорчило, потому что сгоревший спутник был из серии запускавшихся на ту самую космическую орбиту, которая подготавливалась для полета человека [63].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

…в пустынях Нью-Мексико, примерно в восьмидесяти милях к северу от Эль-Пасо и мексиканской границы, на военно-воздушной базе Холлоумэн, являвшейся частью ракетного комплекса “Белые пески”, НАСА была организована колония шимпанзе для проекта “Меркурий”. Этот факт не скрывали, но о нем мало кто знал [40].

Команда Байконура читала и обсуждала американские методы, сравнивая их со своими. Одна вещь озадачила их – впрочем, это была не столько озабоченность, сколько удивление: почему американские медики предпочли шимпанзе собакам в качестве дублеров людей? Общее мнение: “Они лучше выглядят на фотографиях”. И Гагарин снова расхохотался [65].

С первых же дней пребывания в отряде мы внимательно следили за подготовкой американских астронавтов. Мы заочно знали каждого из семи отважных парней, отобранных для полетов на космических кораблях “Меркурий” [78].

Зная английский язык, Юрий Алексеевич регулярно просматривал американскую прессу, интересовался биографиями американских исследователей космоса, был в курсе всего, что делалось там в этой области [81].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

Поединок был обычным делом во всем мире в дохристианскую эпоху, а в некоторых местах сохранился и в Средневековье. Самый сильный солдат одной армии сражался с самым сильным солдатом другой, и это заменяло битву между целыми армиями.

Астронавт, воин поединка, теперь имел гораздо большее политическое значение, чем любой другой вид пилотов за всю историю… [40].

22 декабря – новый запуск. Авария случилась на 425-й секунде полета. Спускаемый аппарат отделился от ракеты. Он приземлился в сибирской тайге. Собаки Комета и Шутка остались живы, так как не сработала катапульта, и они приземлились в аппарате, а не на парашюте. Там они и дождались спасателей [44].

Помню, на одном из праздничных вечеров в клубе он <Гагарин> отобрал у товарища, продававшего лотерейные билеты, всю пачку билетов и выигрывал всё подряд.

– Сто сорок пятый! Кто сто сорок пятый? Детская присыпка!

– Давай сюда! – весело кричал Юрий, протягивал билет и складывал Вале пятнадцатый по счету выигрыш: – Пригодится!

– Восемьдесят седьмой! Губная помада. Помада? Ни у кого?!

– Гагарин! – кричала праздничная толпа.

И Юрий, под общий хохот, снова протягивал билет. Его Валя – она от души смеялась вместе со всеми, едва удерживала в обеих руках выигрыши, а муж все выигрывал и выигрывал.

– Двести двадцатый! Кто двести двадцатый, шампанское!

– Э-э… Это вещь. Мы сейчас пустим по кругу! – говорит Юрий.

И бутылка шампанского пошла по кругу… [47].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Все шестеро космонавтов – отличные парни. О Гагарине, Титове и Нелюбове сказать нечего – они не имеют отклонений от эталона космонавта [9].

К 1 января 1960 года первая шестерка была подготовлена к полету в космос весьма неплохо, разве что Москву и своих близких редко видели, дети росли (у кого они были) на глазах у матерей, отцы их практически не видели. Психологи, работающие с космонавтами, были убеждены, что человек не выдержит негативного воздействия агрессивных факторов космоса в виде радиации, невесомости, огромного разброса температур в большом диапазоне – от температуры плюс 120–130 до минус 130–150 по Цельсию в открытом космосе. Причем в первую очередь космонавт должен был, по их мнению, сойти с ума, хотя бы потому, что бездонный космос не имел ориентиров – глазу было не за что зацепиться [12].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

30 января, накануне полета, был сделан окончательный отбор. В это же время по первоначальному плану должны были выбрать и первого астронавта [40].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Все последнее время и сейчас, когда я пишу эти строки, меня неотступно преследует одна и та же мысль – кого послать в первый полет, Гагарина или Титова? И тот и другой – отличные кандидаты, но в последние дни я все больше слышу высказываний в пользу Титова, и у меня самого возрастает вера в него. Титов все упражнения и тренировки выполняет более четко, отточенно и никогда не говорит лишних слов. А вот Гагарин высказывал сомнение в необходимости автоматического раскрытия запасного парашюта, во время облета района посадки, наблюдая оголенную, обледенелую землю, он со вздохом сказал: “Да, здесь можно крепко приложиться”. Во время одной из бесед с космонавтами, когда я рекомендовал им пройти катапультирование с самолета, Гагарин отнесся к этому предложению довольно неохотно. Титов обладает более сильным характером. Единственное, что меня удерживает от решения в пользу Титова, – это необходимость иметь более сильного космонавта на суточный полет. Второй полет на шестнадцать витков будет бесспорно труднее первого одновиткового полета. Но новый полет и имя первого космонавта человечество не забудет никогда, а второй и последующие забудутся так же легко, как забываются очередные рекорды.

Итак, кто же – Гагарин или Титов? У меня есть еще несколько дней, чтобы окончательно решить этот вопрос. Трудно решать, кого посылать на верную смерть, и столь же трудно решить, кого из двух-трех достойных сделать мировой известностью и навеки сохранить его имя в истории человечества [9].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

На роль шимпанзе-астронавта был выбран самец, а в качестве дублера – самка. Этого самца военно-воздушные силы купили в Камеруне, в Западной Африке, восемнадцать месяцев назад – тогда ему было примерно два года. Все это время каждое животное имело свой номер. Этот самец был объектом испытаний номер шестьдесят один. Но в день полета прессе объявили, что его зовут Хэм. Это слово было сокращением от Holloman Aerospace Medical Center[26] [40].

MARY ROACH (“Packing for Mars”):

Диспенсер, из которого по мере надобности выкатываются банановые шарики, убрали перед тем, как Шепард и Гленн взошли на борт корабля, но отпечаток от него остался. Как отчеканил однажды летучий жокей Чак Игер – у которого “нужной вещи” было побольше, чем у кого-либо еще: “Не хотел бы я убирать с сиденья обезьянье дерьмо перед тем, как усесться в капсулу” [74].

31 января 1961 года в США на баллистическую траекторию высотой 250 километров и дальностью 675 километров выводится пилотируемая капсула с обезьяной Хэмом. Ее обнаружат через четыре часа в Атлантическом океане после приводнения. Сергей Королев, узнав эту важнейшую новость из Кремля, с досадой выговаривает своему верному соратнику Сергею Охапкину:

– И слепому видно, что запуски мартышек американцами – это не самоцель! У них там уже человек 15 астронавтов готовы лететь хоть сегодня! Но если они свою обезьяну Хэма, слетавшую вчера, запустят в настоящий космос раньше нашего космонавта – я этого позора не переживу! [59].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

20 марта.

Все время меня преследует мысль, что мы действуем медленно и растопыренными пальцами. На каждый наш спутник США запускают три-четыре своих спутника; сейчас в космосе летает более 15 американских спутников, причем их спутники в четыре-пять раз легче наших. Они запустили 22 спутника “Дискаверер” для отработки разведывательной аппаратуры, а запуск спутника “Эхо-1” (надувной шар диаметром 30 метров) является отличным экспериментом по усовершенствованию средств связи. Американцы непрерывным потоком получают обширную информацию из космоса и настойчиво совершенствуют аппаратуру для своих будущих космических кораблей. Нам необходимо признать, что американцы, отставая от нас в весе спутников и в мощности ракетных двигателей, в то же время опережают нас по средствам связи, телеметрии и электронике. Мы потеряли связь с АМС, летящей к Венере, на удалении в два миллиона километров, а американцы уже имеют опыт связи на расстоянии 37 миллионов километров [9].

MARY ROACH (“Packing for Mars”):

Директор стартовой площадки ракеты “Меркурий” Гюнтер Вендт однажды сделал выговор <Алану> Шепарду, пригрозив, что заменит его одним из тех парней, которые работают за бананы. Шепард, как гласит история, запустил ему в голову пепельницей [74].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Во время нашего разговора я спросил его: “Правда ли, что в феврале этого года ты по карнизу пятого этажа перебирался из своей квартиры в квартиру Титова?” – “Николай Петрович, так ведь это было давно, там и опасности-то никакой не было”, – ответил Юрий [9].

Я читал его письмо к матери от 13 февраля 1961 года. Он переживает за Валю, которой скоро рожать, просит привезти кое-что по хозяйству и две подушки, а то им с Валей не на чем спать, а главное, скорее самой приехать, – возможно, впереди у него будут такие дела, что свидеться больше не придется… [76].

Сценарий игрового фильма “Гагарин – первый человек в космосе”:

Сцена 63. Героя часто не понимают даже самые близкие люди.

Дом родителей Юрия.

ОТЕЦ: Сынок, давай выпьем за твой приезд.

Юрий качает головой, отодвигая стопку.

ЮРИЙ: Мне нельзя, папа, я тренируюсь.

ОТЕЦ: Ты можешь хоть на секунду об этом забыть?! Что для тебя более важно – эти тренировки или чувства твоего отца?

Юрий сдается и делает небольшой глоток.

ОТЕЦ: Ну давай, Юра, скажи нам наконец, для чего они там тебя готовят.

ЮРИЙ: Папа, я не имею права. Это государственная тайна.

ОТЕЦ (теряя терпение): Пф!.. Подумаешь, какой он стал таинственный! С каких это пор в нашей семье появились тайны друг от друга?!

ЮРИЙ: Я могу только сказать, что это связано с полетами.

БРАТ БОРИС: Тебя пошлют бомбить Вашингтон? [5].

Я спрашивал у его брата Бориса, знал ли кто из родственников, что Юра полетит в космос.

– Никто не знал. А я знал!

– Откуда?

– Он прислал матери письмо, просил приехать к нему. Мы были у него в марте 1961 года. Приехали в Москву в “Детский мир” купить костюм моей дочке. Вышли из магазина, у тротуара стоит черная “Волга”. Я спрашиваю: “Юра, а у тебя скоро такая будет?” – “Скоро”, – сказал он и посмотрел на небо. “А денег где возьмешь?” – спрашиваю. “Тут одно дело предстоит, – отвечает он, – если все удачно обойдется, отломится мне на «москвича», будем на рыбалку ездить!” [76].

7 марта.

Родилась вторая дочь Гагарина – Галина [41].

– После того как появилась вторая дочка, Юра сказал жене: “Будем… до победного”. Валя тогда огрызнулась: “Еще чего захотел”. И больше рожать не стала, – рассказывает Зоя Алексеевна [73].

А тут однокурсник Саша Шикин орет: “Ты, Юрка, бракодел! У меня два сына, у тебя – девчонки…” – “А мы на этом не остановились”, – парирует Юрий Алексеевич [71].

Вчера у Юры родилась дочь, вторая дочь! Назовут ее, кажется, Олей. Юрка молодец – он всем говорил, что хочет девчонку, что девчонки лучше – на Валю это хорошо действовало. Она, бедная, наверное, переживает. Ребята над Юркой подшучивают… Я увидела его утром, он такой веселый, как всегда, улыбка до ушей, меня поздравляет, а о своем молчит… От Владимира Васильевича только и узнала. Скорее побежала его поздравлять, а он уже – в больницу к Вале. Надо ее навестить, встретить из роддома – это уж обязательно. Числа 14-го это будет. Интересно, какой день был вчера у Юрки на работе? [14].

ВИКТОР ГОРБАТКО:

В тот день, 9 марта 1961 года, он ходил по квартирам с дипломатом, получал поздравления и наливал всем нам по рюмке водки. Сам Юрий не пил, поскольку в ближайшем будущем должен был отправиться на Байконур [72].

9 марта, когда у Гагариных собрались друзья, чтобы отметить 27-летие Юры, Сергей Павлович преподносит ему поистине “королевский” подарок: новый корабль уходит на орбиту с собакой Чернушкой и антропометрическим манекеном, в груди, животе и ногах которого были закреплены клетки с крысами, мышами, препараты с культурой тканей и микроорганизмов [10].

Всем известно, что Юрий Алексеевич с малых лет любил животных, птиц и все живое на Земле. Я был свидетелем, когда Юрий Алексеевич был страшно огорчен и недоволен работой медиков. Врач-хирург Гелиос Лукич Ярошенко решил сделать хирургическую операцию на кролике с целью определения возможности проведения хирургического вмешательства в условиях невесомости. Были подготовлены плексигласовый контейнер, специальные хирургические инструменты и кролик. Юрий Алексеевич зашел в медицинскую комнату, все это увидел и рассердился. Потом он попросил, чтобы в те дни, когда тренируются космонавты, никаких экспериментов с животными не проводилось, так как многие космонавты не переносят вида крови, что может снизить переносимость невесомости [7].

Американцы в газетах называли этот спутник “ноевым ковчегом”. Полет прошел без замечаний, корабль благополучно приземлился через 115 минут [10].

Чернушка, мыши и морские свинки перенесли полет великолепно [9].

ЕВГЕНИЙ КАРПОВ:

В марте ведь сгорели собачки. Гагарин мне говорит – давайте поедем к Сергею Палычу – говорят, у него настроение – успокоим его. Поехали к нему в Подлипки. Гагарин ему – ну что собачки – вот были б мы, включили бы ТДУ, сориентировались бы [63].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

16 марта.

На отдых разместились в санатории Приволжского военного округа ВВС на берегу Волги, играли в пинг-понг, шахматы и бильярд. Космонавты, я, Яздовский и Карпов спали в одной большой комнате. Космонавты чувствуют себя хорошо, бодры, веселы и, как всегда, очень жизнерадостны. Юрий Гагарин – первый кандидат на полет – почему-то бледнее и молчаливее других. Его не совсем обычное состояние, по-видимому, можно объяснить тем, что 7 марта у него родилась вторая дочь, и только вчера он привез жену домой из больницы. Наверное, прощание с семьей было нелегким, и это тяготит его. <…>

23 марта.

Вечером получили неприятное сообщение из Москвы: погиб слушатель-космонавт старший лейтенант В. В. Бондаренко. Нелепая первая жертва среди космонавтов. Он погиб от пожара в барокамере на десятые сутки 15-суточного эксперимента, проводившегося в Институте авиационной и космической медицины [9].

…Валентин Васильевич Бондаренко. В то время отрабатывался американский вариант чисто кислородной среды в корабле, и нелепая случайность привела к трагедии: ватка, смоченная в спирте, попала на включенную в сеть электроплитку, вспыхнула и… пока открывали двойную дверь шлюза, человек обгорел [46].

… друг Валя с веселым прозвищем “Звоночек” [69].

…он каждое утро сбегал по лестнице, стучал во все квартиры и звал всех на утреннюю зарядку [70].

…за 20 дней до полета Гагарина [69].

…Вернемся к барокамере. На ее стене, ближе к окну, щит, на котором четыре вентиля – четыре светлых металлических колеса диаметром сантиметров двадцать. На одном из них повешена бумажка с надписью “Вентили не трогать”. <…> И еще одно объявление: “Не курить!” Петр Иванович здесь блюститель техники безопасности. Он прав, потому что стоит только повернуть один из вентилей, как в камере не останется воздуха – он весь уйдет в ту цистерну, которая стоит с левой стороны. И испытатель может погибнуть. Был уже здесь один несчастный случай, правда, не с испытателем, а с двумя механиками, которые работали в камере, а в это время включили емкость, то есть ту самую цистерну. Дверь сразу присосало, они как ни пытались ее открыть – ничего не вышло. Рядом никого не было, они кричали, но никто не пришел. Выбили стекла, но воздух отсасывался быстрее, чем входил через маленькие оконца. Так и погибли те двое… [14].

Американский радиокомментатор Франк Эдвард решил переплюнуть Пирсона. В эфир были переданы имена “пяти несчастных жертв космоса”. “Русские” имена выглядели так: Терентитий (!) Щиборин, Петр Долгов, Вассикевич (!) Завадовский, Геннадий Кихайлов (!) и Алекс (!) Белоконев. Оказывается даже, что “двое из них должны были лететь к Луне” [67].

ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ Юрия Гагарина в ООН 16 октября 1963 года:

– Подполковник Гагарин, были ли человеческие жертвы в СССР при осуществлении программы космических полетов?

– По этому поводу существует много разговоров и, я бы сказал, клеветы. И наша газета, в частности “Известия”, подробно отвечала на эти вопросы. Я вам могу заявить со всей ответственностью, что у нас – в течение вот, в процессе всего исследования космического пространства – при полетах и подготовке к ним – никаких человеческих жертв не было [68].

Глава 8. Виток

Услышав 12 апреля 1961 года по радио сообщение диктора Левитана о запуске советского космического корабля с человеком на борту, Аркадий Штерн, бывший летчик-испытатель, чья профессиональная карьера была прервана после того, как его арестовали и на полтора десятка лет бросили в сталинские лагеря, испытал нечто среднее между “бешенством и отчаянием. Однажды узаконенная ложь разрослась, перешагнула все видимые и невидимые барьеры и стала претендовать на звание правды”.

Дело в том, что в 1930-е годы он был участником отряда, занимавшегося исследованиями стратосферы на аэростатах и во время рекордного подъема их группа обнаружила, что небо – твердое: вместо космоса там – обледеневший купол. Всё как в Библии: действительно, небесная твердь, действительно, ангелы, действительно, звезды-светильники. “Минтеев со Штерном сами увидели гигантские многокилометровые сосульки льда, свисающие с радужного небесного свода, туннель, по которому двигалось, шевеля длинными извилистыми щупальцами протуберанцев, Солнце, странных крылатых существ, очищающих небесный свод от наледи, а однажды, когда Штерн, Минтеев и Урядченко поднялись на рекордную высоту, хрустящая чистота дня позволила им наблюдать фантастическую и чудовищную картину – гигантские плоские хвосты Левиафанов, на которых в первичном Праокеане покоился диск Земли”. Затем результаты засекретили, летчиков пересажали, но Штерн выжил – и умудрился сохранить доказательство того, что он не сумасшедший и в самом деле знает правду: в спичечном коробке он держит частицу светящегося вещества, доставленного оттуда, куда до него никто не поднимался. Гагарин полетел в космос – аллилуйя? “Аркадию Наумовичу было искренне жаль обаятельного молодого человека, смотревшего сейчас на читателей с газетных полос всего мира. Ясное дело, что свою новую роль этот молодой человек играл не для собственного удовольствия и не по своей прихоти. Это был приказ партии, а приказы партии всегда выполняются, даже если для их осуществления надо положить жизнь”.

События 12 апреля вызвали не только цунами ликования, но и множество конспирологических “подлинных версий происшедшего”. Интернет ломится от “фактов” на тему “Гагарин не летал в космос” – однако ни одно из сообщений такого рода и близко не подошло по степени художественной убедительности к дерзкой повести малоизвестного писателя-фантаста, нашего современника Сергея Синякина “Монах на краю земли”. Так что если вы в самом деле верите в то, что 12 апреля есть не что иное, как “космический блеф Советов”, то имеет смысл поверить и в небесную твердь, и в “диск Земли”, и в ангелов со светильниками; потому что прислушиваться к тем, кто выстраивает “разоблачения” на “неопровержимых фактах” (в “Советской России” написали, что у Гагарина был синий скафандр, а сам Гагарин в мемуарах говорит, что оранжевый; а на пресс-конференции он заявил, что никаких проблем с невесомостью не испытывал – ну ясно ведь, что врет), означает обкрадывать себя самого: променять ГАГАРИНА на какого-то венгерского журналиста [109]; не слишком ли дешево?

Есть две крайности. Советская пропаганда преподносила полет Гагарина как образцово-показательный, полностью соответствовавший заданию и расчетной траектории; момент идеального синтеза Человека и Машины, природного интеллекта и искусственного автомата. Антисоветская, и до 12 апреля позволявшая себе злобные пророчества в духе “ага, полетите вы, с крыши на чердак!”, имела наглость утверждать, что Гагарин 12 апреля сидел дома. Истина находится не “где-то посередине”, а гораздо ближе к официальной советской версии – хотя и не полностью совпадает с ней.

Полет недурно документирован; факт его осуществления подтверждается несчетным количеством разномастных – и гораздо более надежных, чем журналистский околокосмический гнус – свидетелей. Некоторые нюансы озадачивают: так, через пару месяцев после возвращения Гагарин “преподнес в дар Музею Карла Маркса и Фридриха Энгельса в Москве книгу Владимира Ильича Ленина «Что делать?», побывавшую в первом космическом рейсе” [50]. Проверить, действительно ли ради красивого жеста (Ленин задал программу – Гагарин выполнил) в “Восток” вместо двух-трех лишних туб с вареньем положили книжку, сложно, но нельзя не признать, что у того, кто выбирал текст, был некий вкус: описанная Лениным сектантского типа организация профессионалов, работающих в условиях тотальной секретности, цель которой – сохранение постоянной работоспособности, с тем чтобы перехватить управление в кризисный момент, – определенно имеет сходство с отрядом космонавтов.

Если что и непонятно – то события, предшествовавшие полету, точнее – что все-таки происходило в первые пять дней апреля 1961-го, когда Гагарин вдруг пропадает с радаров. Известно лишь, что 5-го, накануне отлета в Казахстан, он (якобы) побывал на Красной площади; не слишком много. Тянул ли он в каком-нибудь московском ресторане лимонад? или вскакивал по ночам укачивать ребенка? или убивал дни у бильярдного стола? И как именно он проводил следующую неделю, в Тюра-Таме, готовясь к полету? Почему об этом никто не распространяется? Слонялся ли он эту неделю вокруг ракеты, как жених вокруг церкви? О чем они разговаривали в эти дни с Титовым?

Основные обстоятельства полета общеизвестны; у всякого советского человека была в голове каноническая версия – “Поехали!”, “Какая же она красивая!” и т. д. – однако со временем даже эти детали изглаживаются из коллективной памяти. Сейчас обывательское представление о событиях, происходивших 12 апреля 1961 года, можно суммировать примерно следующим образом: ну, слетал, ну, вернулся. (Курьез в том, что отчеканил эту формулу не кто иной, как сам Гагарин, произнесший ровно эту фразу – “Думал, ну, слетаю, ну, вернусь; а чтобы вот так…” – вечером 14 апреля.)

Это хорошая формула – но не ответ на те вопросы, которые в самом деле интересны.

Вопрос в том, был ли это триумфальный, экстатический, опьяняющий полет – условно говоря, под Первый концерт Чайковского или “Полет валькирии” – или мрачный, гротескный, сводящийся к переживанию зомбированным старшим лейтенантом ограниченности своих возможностей, как в пелевинской повести “Омон-Ра”? Кем там был Гагарин? Командиром космического корабля – или пассажиром космического корабля? Он правда сам чем-то там управлял – или сам только выполнял приказы, ать-два? Просто прокатился, как паразит и захребетник, Емеля на печи, – или сам вез кого-то, оберегал, нес ответственность – за кого-то, кому еще только предстояло появиться на свет и ради кого, собственно, он и “разрезал космос”, уверяя себя, что “я работал, жил жизнью своей страны”? Какой он там был? Скрючившееся в три погибели существо, переживающее свою абсолютную незащищенность, – или распрямившийся, наконец, во весь рост Человек, наслаждающийся абсолютной свободой, ощущением рухнувших границ, наполненный гордостью за страну, народ, себя, – едва удерживающийся от того, чтобы прямо там, в корабле, не грянуть “Родина слышит, родина знает, где в облаках ее сын пролетает…” – как он запел при спуске, если поверить его каноническому отчету?

Чтобы понять, что на самом деле произошло 12 апреля 1961 года, попробуем смоделировать – как обстояли бы дела, если бы полет закончился катастрофой, причем не сразу же, а уже после того, как о нем раструбили по всему свету. Во-первых, диктор Левитан, который, как известно, к вечеру этого дня охрип – новостей вдруг стало столько, что пора было изобретать вакцину, – сохранил бы свои голосовые связки в целости и сохранности: в какой-то момент сообщения о том, над каким континентом пролетает сейчас майор Гагарин, прекратились бы. Одновременно изменилась бы и тональность эфирной музыки – в жесткую ротацию вместо “Все выше и выше и выше” попал бы моцартовский “Реквием”.

Был бы объявлен траур? Вряд ли; однако неудачи такого рода не проходят для массового сознания бесследно. Массовый порыв энтузиазма сменился бы коллективной депрессией. Полеты в космос “с человеком на борту”, конечно, не были бы прекращены – но, несомненно, заморожены по крайней мере на месяц: еще не хватало сразу после Гагарина угробить Титова. Первым полетел бы в космос американец Шепард – да, всё по той же баллистической траектории, не “облетел”, а “побывал”, но американские СМИ объявили бы этот “прыжок” величайшим достижением человечества – и именно Шепарда встречали бы ревом вувузел на всех континентах.

Инициатива в космосе, которую СССР удерживал начиная с 1957 года, с запуска спутника, была бы перехвачена американцами. В распоряжении СССР не оказалось бы колоссального кредитного плеча – за счет которого ему удалось успешно и безнаказанно выстроить Берлинскую стену и помогать кубинской революции. Кеннеди не нуждался бы в реванше – и не стал бы просить у конгресса деньги на лунную программу – и потратил бы их, например, на декоммунизацию Кубы (мало кто знает, что один из двух наших кораблей, доставлявших в октябре 1962 года на Кубу оборудование для ядерных ракет, назывался “Юрий Гагарин”. Тогда “Гагарин” развернулся в 500 милях перед линией американского блокадного карантина. Как бы повело себя это судно в альтернативном 1962-м – и не началась бы с гибели того “Гагарина” третья мировая война? Большой вопрос). Никакой высадки на Луну в 1969 году не было бы. Имя “Гагарин” стало бы синонимом чрезвычайно обидного неудачного стечения обстоятельств; смелый парень, но родившийся чересчур рано – техника опять подкачала. Население СССР лишилось бы второй по значимости за все 70 лет существования СССР победы, колоссального антидепрессанта, позволяющего преодолевать житейские трудности, – 12 апреля.

Словом, это важный день; к тому, как он складывался, следует отнестись с должной серьезностью.

Запуск 12 апреля был на самом деле третьим в серии удачных королёвских запусков. Серия эта, целиком посвященная испытаниям возможности пилотируемого полета, началась 9 марта 1961 года, продолжилась 25 марта – и триумфально увенчалась 12 апреля. Только в первые два раза летали манекены, а на третий – живой человек, чье имя вы знаете.

Манекенов – или манекенЫ – делали из дерева, и еще когда полет только готовился и фигура зловеще покоилась в углу ЦУПа, ее прозвали “Иван Иванович”, хотя сам Королев употреблял и имя “Буратино”. Куклу одевали в настоящий скафандр со шлемом, а в шлем вставляли колонку – чтобы подпустить туда звук: Иван Иванович все время пел [1]. Не только смеха ради – он и в космосе должен был петь – “чтобы западным прослушивающим станциям ясно было, что это не шпион”; то есть не он сам, конечно, а магнитофон. “Кто-то, однако ж, сообразил, что таким образом появляется почва для возникновения слухов о сошедшем с ума космонавте. Тогда запись заменили – на хоровое пение: даже у самого доверчивого представителя западных спецслужб хватило бы ума понять, что вряд ли русским удалось запихнуть в корабль-спутник целый хор. Также – чтобы получить как можно больше данных о качестве звука – в репертуар был добавлен голос, зачитывающий рецепт русского супа” [3].

25 марта Гагарин и Титов, при скафандрах, как на генеральную репетицию, ездили вместе с Иваном Ивановичем и собакой – имя придумал Гагарин – Звездочкой, они летали парой, – на старт “Востока-3А”. Тогда Гагарин и увидел и услышал, с очень близкого расстояния, меньше километра, пуск ракеты – грандиозное зрелище.

А потом опять улетел в Москву – и пока еще не знал, кто полетит: он или Герман.

8 апреля Госкомиссия утвердила полетное задание: “Одновитковый полет вокруг Земли на высоте 180–230 километров продолжительностью 1 час 30 минут с посадкой в заданном районе. Цель полета – проверить возможность пребывания человека в космосе на специально оборудованном корабле, проверить оборудование корабля в полете…” [5].

9-го – Каманин, наконец, сообщил Гагарину о своем решении утвердить его командиром “Востока”. Тот на протяжении всех трех оставшихся ему дней “был совершенно счастлив, белозубая улыбка не сходила с его лица. Встретив его, Королев довольно хмуро спросил:

– А чему ты, собственно, улыбаешься?

– Не знаю, Сергей Павлович, – задорно ответил Гагарин, – наверное, человек я такой несерьезный…

Королев посмотрел на него строго и ничего не сказал” [7].

Каманин отметил не только радость Гагарина, но и “небольшую досаду” его товарища.

10 апреля Гагарину предложили написать письмо родным, которое они получат в случае его гибели. Позже оно было опубликовано, разошлось на цитаты (“в технику я верю полностью”, “жизнь есть жизнь, и никто не гарантирован, что его завтра не задавит машина”, “ну а свою личную жизнь устраивай, как подскажет тебе совесть, как посчитаешь нужным. Никаких обязательств я на тебя не накладываю, да и не вправе это делать”, “я пока жил честно, правдиво, с пользой для людей, хотя она была и небольшая”, “хочу, Валечка, посвятить этот полет людям нового общества, коммунизма, в которое мы уже вступаем, нашей великой Родине, нашей науке”. “Вырасти из них не белоручек, не маменьких дочек” [14]) и, пожалуй, превратилось из исторического документа в литературный факт; в нем есть не только эмоции и клише, но и свой ритмический рисунок.

Корабль должен был управляться автоматически (и все, что внутри – тоже: “даже забрало скафандра закрывалось автоматически” [22]), с земли, но если вдруг что-то пойдет не так, манипулировать аппаратом мог и космонавт. Никто, однако ж, не знал, не сойдет ли тот с ума от какого-то не фиксируемого сквозь атмосферу космического излучения, с непривычки, от боли или страха; не столкнется ли там “с чем-то неизвестным и ужасным, что заставит оцепенеть его мозг” [16]; поэтому решено было дать ему запечатанный конверт с кодом разблокирования ручной системы управления. Запечатанный – потому что получение доступа к нему предполагает, что космонавт вменяем, и это какая-никакая проверка. Комическим образом, инженеры Ивановский и Галлай, из дружеских чувств к Гагарину, сообщили ему код заранее – “125”.

Взвинченность, связанная с риском гибели “человека на борту”, чувствовалась и среди конструкторов; не превратятся ли они в ментальных инвалидов первыми? Королев, стремясь подбодрить Гагарина, в очередной раз объяснял ему устройство подстраховочных систем безопасности. Обратив внимание на постоянные поддакивания Гагарина, он “вдруг на полуслове прервал свою лекцию и совсем другим, разговорным тоном сказал:

– Я хотел его подбодрить, а выходит – он меня подбадривает.

На что Гагарин философски заметил:

– Наверно, мы оба подбадриваем друг друга” [13].

Перед полетом Гагарин продемонстрировал прекрасные результаты по части давления, пульса и температуры, отказался от снотворного – и заснул (Гагарин рассказывал, что ему “вспомнилась мама, как она в детстве целовала меня на сон грядущий в спину между лопаток” [28]) в “маршальском домике”, где до своей гибели останавливался на космодроме маршал Неделин. На соседней, тоже не то “полутораспальной” [9], не то обычной армейской, с панцирной сеткой [26] кровати спал Герман Степанович Титов. Якобы под кроватями стояли специальные “датчики, которые регистрировали количество поворотов во сне” [27]; но что это за приборы и какой принцип лежал в основе их работы, так и осталось нерассекреченным.

Гагарин осознанно старался не “расплескать” свое абсолютно здоровое состояние: подвернутая по дороге к ракете лодыжка, приступ аллергии на цветение – “достаточно было соринке попасть в глаз первому кандидату для полета в космос, или температуре у него повыситься на полградуса, или пульсу увеличиться на пять ударов – и его надо было заменить другим подготовленным человеком”, за которым далеко ходить не надо было.

Впоследствии Гагарина часто спрашивали, думал ли он перед полетом о вечности; отвечал он то так, то эдак, скорее отшучивался. Некоторые его знакомые отвечают на этот вопрос сами, основываясь на собственных наблюдениях – и, в частности, припоминают случай, когда Гагарин “засорил глаз, постоянно тер его” – однако на предложение принять медицинскую помощь отвечал: “Глаз не п… – и дальше матом – переморгает”. Простым он был парнем. Если бы думал о вечности, подобрал бы более приличное слово [30]. Эта самая “вечность”, сколько можно понять, использовалась людьми 1960-х как синоним чего-то паранормального, выходящего за пределы измеряемого научным способом физического опыта. Так, один “цюрихский профессор, представляющий некие неназванные журналы, издающиеся в Юго-Восточной Азии, спросил, испытывал ли майор Гагарин «то, что в восточных странах мы называем вечностью». Ответ… <…> был уклончиво-отрицательный” [95].

Утро 12 апреля началось с паники – по крайней мере, на верхней площадке старта, рядом с кабиной корабля: топливо испаряется, космонавты задерживаются [31], где они могут быть, не выкрала ли их американская разведка. Выяснилось, что дело было в Титове – тот отказался надевать скафандр, не понимая, какой в этом смысл, если сам он никуда не летит [32]. Привилегия ехать на старт в автобусе без скафандра оказалась доступна “дублеру дублера” – Григорию Нелюбову.

Запуск ракеты – сложный процесс; видимо, в силу невозможности проконтролировать всё, ракетчикам отчасти приходится полагаться на удачу – отсюда широко известная и несколько даже показная их суеверность. “После заправки корабля или межпланетного аппарата” нужно “плюнуть три раза под задние колеса тепловоза, увозящего специальную платформу с заправленным кораблем”. “Королев верил в «счастливое» пальто, в кармане носил две копеечные монеты тоже «на счастье»” [7]. Гагарин не стал бриться и по дороге на старт – и, если верить другим космонавтам, попросил остановить автобус за полкилометра до ракеты, чтобы “тайком от врачей” выкурить сигарету [23], на счастье. Так или иначе, место считается историческим – и уже несколько поколений космонавтов копируют гагаринский алгоритм перед своими полетами.

День был солнечный – “миллион километров видимости” [28]. “Тюра-Там – это все-таки не пустыня, это предпустынье, северный край песков Кызылкума, сползающих в Туранскую низменность, и весной здесь хорошо: чистое, высокое небо, пряный ветер гуляет по степи, и радуются жизни птицы в небе, рыбы в Сырдарье, все твари земные от верблюда до скорпиона. По обеим сторонам бетонки, бегущей из города к «площадке № 2», расстилались красным ковром дикие тюльпаны” [7].

На старте Гагарину выдали переносной блок с аккумулятором, который позволяет вентилировать скафандр, вручили белый гермошлем и снабдили удостоверением личности – не для инопланетян, конечно: мало ли где он приземлится. Провожающим пришло в голову, что до чтения документа дело может не дойти – и поэтому нужен какой-то более простой знак, какую именно институцию представляет Гагарин. Так ему прямо там, кисточкой, написали на шлеме красные буквы – СССР. Гагарин наблюдал за росписью в зеркальце на правой руке скафандра [37] – которое ему еще пригодится.

Гагарина расцеловали на прощание – Руднев и Королев; впоследствии, из опасения передачи инфекции воздушно-капельным путем, введут запрет прикасаться к космонавту перед полетом [35].

Наверх поднимались на лифте – очень высоко, как 17– или даже 20-этажный дом. Гагарин рассказывал о том, как его “охватил небывалый подъем душевных сил”; те, кто принимал рапорт, заметили “насильную улыбку, маску бодрости” [44].

Когда до старта оставались “считаные минуты” [45], Гагарин сделал “предполетное заявление” – про “могучий космический корабль”, который через несколько минут унесет его “в далекие просторы Вселенной” [45], про посвящение полета “людям коммунизма”, про желание всех обнять, про торжественную музыку, гудящую у него в крови [16; 45], и про то, что вся его жизнь кажется ему “сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты”. Это патетическое признание тоже вошло в сокровищницу текстов русской культуры и является такой же неотъемлемой частью гагаринского образа, как шлем “СССР” и улыбка, хотя ни для кого не тайна, что написан текст, видимо, не самим Гагариным и что “существовали дубли этого заявления, прочитанные Германом Титовым и Григорием Нелюбовым” [7], да и произнес его Гагарин не на фоне ракеты, на Байконуре, а в Москве, под запись.

Ракета была армейского зеленого цвета – обычной, серийной межконтинентальной баллистической ракетой Р7 Минобороны СССР [55], изготовленной на заводе в Куйбышеве.

На чем именно летал Гагарин – и как именно выглядело унесшее его в космос оборудование, никто долго не знал. То есть полагали, что знали, ведь бесконечно воспроизводившиеся изображения ракеты и корабля в газетах, на плакатах, на открытках – тривиализовали гагаринскую технику, делали ее простой и понятной – чего ж тут непонятного – “Летит-летит ракета, она стального цвета. А в ней сидит Гагарин…”. И цвет, и сидение в ракете – все это на самом деле не вполне соответствовало истинному положению дел.

Один из первых вопросов, которые были заданы Гагарину на послеполетной пресс-конференции, звучал проще некуда: “Каковы технические данные космического корабля «Восток» и каков стартовый вес ракеты-носителя?”

Тем более издевательским оказался ответ: “Господин корреспондент, я надеюсь, что вы достаточно образованный человек и знакомы с физикой и математикой. С помощью элементарных формул, подставив к ним суммарную мощность двигателей и скорость космического корабля «Восток», о которых уже сообщалось в печати, вы сможете решить уравнение, в котором из трех параметров два известны” [103].

И ладно бы дело было в конкретном корреспонденте, который чем-то не понравился Гагарину.

На самом деле, серия оскорбительных ответов продолжалась в течение нескольких лет – и какие только коленца ни выкидывал Гагарин, чтобы сохранить тайну.

“– Мистер Гагарин, на Западе охотно соглашаются с тем, что первые космические корабли Советского Союза системы «Восток» – отличные корабли. Вероятно, успех ваших полетов зависит и от топлива. Не можете ли вы назвать хотя бы некоторые компоненты, входящие в формулу топлива?

– Послушайте, – громко обратился он к иностранному корреспонденту. – Вот я вижу в вашем кармане яркую автоматическую ручку. Она, наверное, фирмы «Паркер»?

– О да, о да! – просиял иностранец. – Фирма «Паркер» – лучшая в мире.

– Согласен, хорошая фирма, – подтвердил Гагарин, – и авторучки выпускает хорошие. Так вот берите свою ручку фирмы «Паркер», открывайте блокнот и пишите. Я дам вам полную формулу нашего космического топлива. – И под аплодисменты всего зала Гагарин весело сказал: – Это энергия и мужество советского народа, воспитавшего меня и моих товарищей космонавтов” [50].

Как на самом деле выглядит “Восток”, посторонним стало понятно только в 1965 году, когда корабль, давно замененный на более сложные “Восходы”, выставили сначала на ВДНХ, а затем показали на Парижском аэрокосмическом салоне в 1967-м. До того информацию о конфигурации корабля и его устройстве мало того что скрывали и ретушировали, так еще и нарочно морочили голову, демонстрируя заведомо искаженные чертежи и намеренно сфабрикованные копии – другой формы, с лишними и отсутствующими деталями: пусть ломают себе головы; сам Сергей Павлович Королев в этом участвовал – видимо, не без удовольствия.

Сейчас это кажется неправдоподобным, но даже сама сферическая форма “Востока” стала открытием – так что шведские газеты через пять лет после полета принялись острить, что Гагарин-то, оказывается, “путешествовал как барон Мюнхгаузен – на пушечном ядре” [114].

Впрочем, даже и тогда иностранцы не знали, что корабль “Восток” был не что иное, как “копия разведывательного корабля «Зенит-2», из которого, чтобы поместить кресло космонавта, «выкинули» фото– и радиоаппаратуру и т. д.” [56]. “Сфера кабины составляла в диаметре 2,3 м, а весь объем помещения равнялся 6 куб. м” [82] (сам Гагарин эту цифру никогда не называл. “Насколько просторно было в кабине космического корабля? – Да, очень просторно, гораздо просторнее, чем в кабине самолета”).

Что было правдой, так это название – “Восток”. Корабль, объяснял Гагарин, назывался “Восток” – “потому что на востоке восходит солнце и дневной свет теснит ночную тьму, двигаясь с востока” [28], хотя сформулировал он это позже, во всяком случае, перед полетом это не обсуждалось – “Восток” и “Восток”. Американский Голованов – Джеймс Оберг, даром что иностранец, подметил, что “восток” – это не только термин с соответствующими “политическими и географическими коннотациями”, но еще и “восход солнца”, “восход, воспарение человека в космос. Вне всякого сомнения, то была идея Королева (и наверняка он выбрал это название еще несколько десятилетий назад)” [20]. Однако, похоже, слово было выбрано случайно, “с потолка”, как камуфляжное, “никакое”, и так называли не конкретно эту модификацию космического корабля, а все космические “шарики” – как пилотируемые, так и “спутники-шпионы”. Когда надо было писать “сообщение ТАСС”, его вспомнили – и вписали [7].

Шаром, если уж на то пошло, была только одна часть космического корабля – спускаемый аппарат; был еще и второй отсек – приборный: два соединенных основаниями усеченных конуса. Представьте себе небольшую, сплюснутую с полюсов, бетономешалку с большеразмерной сферической кабиной и без колес – вот на таком “корабле” летал Гагарин.

Старт ракеты – разного рода проверки оборудования – организован так, что космонавту приходится полтора-два часа сидеть закупоренным в капсуле и ждать собственно взлета; “только на закрытие люка и на отвод установщика и ферм требуется больше часа” [9].

Пока его коллеги мучились с проверками, Королев по радиосвязи развлекал Гагарина – пока еще “Юру”, но очень скоро тому предстояло превратиться в “Кедра”. “Позывной выбирался из двух условий: 1) слово должно быть четкое, звучное; 2) оно не должно входить в лексикон переговоров с Землей. Поэтому не может быть позывного «Пульт» или «Горизонт»” [7] – но могут быть “Орел” (как у Титова через полгода), “Беркут”, “Сокол”, “Чайка” и т. п.; на Гагарине арборетум закончился и “пошла орнитологическая серия” [7].

Они (Королев был “Заря”: Я “Заря”. Юра, как дела? Прием. – Как учили. Все нормально, все хорошо [15]) обсудили с Гагариным перспективу совместного пения после полета и репертуар – в частности, шлягер того года, песню “Ландыши”, которую тут же переделали на что-то вроде

Ты сегодня мне принес

Не букет из алых роз,

А бутылочку “Столичную”.

Заберемся в камыши,

Надеремся от души.

И зачем нам эти ландыши?[27][102].

Интересны, конечно, не только документально зафиксированные реакции Гагарина, но и “психология”: болтая с Королевым и инженерами – о чем он на самом деле думал? О вечности? О коммунизме (влепил ведь про коммунизм в частном предполетном письме жене, когда писал о детях, – “вырасти людей достойных нового общества – коммунизма”, никто его за язык не тянул)? О том, что случится с дочерьми, если он не вернется? О том, что уже завтра сможет купить себе “Волгу”? О том, как будет развлекаться на седьмой, например, день полета – если тормозная установка не сработает, за атмосферу корабль так и не зацепится, а запас еды, воды и кислорода – закончится? Или он был такой человек, что ни о чем особенном даже и не задумывался: приказали – надо выполнять: “как учили”? Или же просто, как гоголевский Селифан, долго почесывал у себя рукою в затылке? “Бог весть, не угадаешь. Многое разное значит у русского народа почесывание в затылке”. Скорее всего, ему просто было ужасно страшно. Представьте себе, что вас через полтора часа временно аннигилируют, чтобы переправить в будущее на машине времени. Да, с собачками такое уже делали, и вроде вернулись они такими же, как были – вроде; но ведь у них не спросишь. А вот маршал Неделин решил посидеть на табуретке недалеко от ракеты, точно такой же, – и что с ним произошло? Гагарин пришел и улегся внутри ракеты.

Наконец настал исторический момент – и “Заря” объявила “Подъем”, а “Кедр” – с пульсом 150, услышав, как разводятся фермы, почувствовав, как ракета принялась покачиваться [24], “напрягся, весь подобрался, как кот, готовый к прыжку” [7], и, когда она, наконец, оторвалась, – сам перерезал красную ленточку: “Поехали-и!”[28] [50].

В какой-то момент корабль разделился с ракетой-носителем – и вышел на околоземную орбиту.

Оставим сейчас на минуту в покое основную тему (знаете-каким-он-парнем-был) и подумаем про другое: знаете-что-этому-парню-там-грозило?

Мы даже не станем рассматривать пресловутый “кирпич на голову” (притом что в космосе никакого кирпича не надо – в корабль, летящий на скорости 28 тысяч км/час, врезается однограммовый метеорит – который тоже не просто болтается посреди нигде, а движется, например, еще быстрее, происходит микровзрыв – и возникает дыра метр в диаметре; это если однограммовый; и в этом сценарии нет ничего слишком невероятного).

Ну вот, например, пожар на борту. Многим это предположение покажется нелепостью (ну с какой стати вдруг пожар: что он, с сигаретой в руке там, что ли, заснет?), однако тут надо понимать, что никто ведь не знал, как именно поведут себя электроприборы в невесомости, не начнут ли искрить – а учитывая размеры помещения и возможную закислороженность среды – это означало взрыв и, по сути, переход тела в молекулярное состояние.

Могла произойти разгерметизация корабля. Могла не произойти – но сработал бы датчик и автоматически начал бы менять условия среды – и тоже все пошло бы кувырком. Разумеется, и в открытом космосе человек может находиться, вон Леонов же ничего, выходил. Ну так у Леонова был специальный скафандр, защищающий тело от всевозможных негативных факторов среды. Кстати, что там были за метеоусловия? Бывает лучше: на солнечной стороне улицы – плюс 150, в тени минус 140; как-то так.

И если бы он все же приземлился не так, как на самом деле – не совсем там, а совсем не там? Плюхнулся бы в трудноснимаемом скафандре, с необрезанными стропами, еле-еле избежав гибели от удушения, потеряв по дороге лодку из аварийного запаса, куда-нибудь в холодную воду, в шторм, около мыса Горн, где “из-за сильного постоянного волнения не мог дежурить спасательный корабль” [80] – а именно так произошло бы, если бы одна из ступеней недоработала 1,5–2 секунды. Теоретически скафандр с теплоизоляцией должен был поддерживать нормальную температуру в течение суток – но если бы за сутки его не нашли? А если бы приземлился где-нибудь на границе Конго и Уганды, как барон Мюнхгаузен, между львом и крокодилом? Смех смехом – а вот что бы тогда было?

А психотравма от соприкосновения с бесконечностью? Ведь правда: впервые

за всю историю человек вошел в бессмысленное, неупорядоченное, бесконечное пространство – где не было никого и ничего; в никуда; и какое же страшное одиночество он должен был там чувствовать; какую чудовищную “заброшенность”. А сумасшествие? Ведь даже в состоянии искусственно спровоцированной невесомости, всего-то секунд на сорок, люди вели себя не вполне адекватно – а смогут ли функционировать в нормальном режиме нейроны мозга через 40 МИНУТ невесомости? Непонятно; у собак-то про это не спросишь.

Выбрали первым – хорошо, да; радость радостью, перспективы перспективами; но “теоретическая вероятность благополучного возвращения его на Землю составляла всего 60 процентов (да и то на бумаге)” [12].

Согласно другим подсчетам, “надежность полета” Гагарина составляла 0,73, причем самыми опасными были первые 25 секунд полета: “спасения не было. Если бы была авария, то она привела бы к гибели космонавта” [49].

Каманин вспоминает, что после запуска “было несколько неприятных секунд: космонавт не слышал нас, а мы не слышали его. Не знаю, как я выглядел в этот момент, но Королев, стоявший рядом со мной, волновался очень сильно: когда он брал микрофон, руки его дрожали, голос срывался, лицо перекашивалось и изменялось до неузнаваемости” [9].

В какой-то момент что-то не то произошло с телетайпами, передававшими информацию с датчиков о полете, и на лентах “выскочили «тройки» вместо «пятерок». А это уже означало не что-нибудь, а аварию ракеты-носителя!”. В комнату ворвался Королев, уверенный, что отказали двигатели, все подавленно молчат – и вдруг связь восстанавливается: все в норме. Кроме самого Королева, который, едва придя в себя, “в распахнутом белом халате выбегает в коридор; следом выскакивает его соратник Воскресенский, которого главный конструктор в одно мгновение хватает за шиворот:

– Ну?

Тот пытается освободиться от мертвой хватки шефа:

– Что значит «ну»?

Королев выдавливает сквозь зубы:

– Орбита, спрашиваю, какая? Параметры орбиты!..

Воскресенский вырывается и из соседней комнаты соединяется с баллистиками. Через несколько минут возвращается к Королеву с паническим выражением на посеревшем лице:

– Сергей, это – конец! Триста двадцать на сто восемьдесят!

Королев снова хватает соратника за полы пиджака и цедит сквозь зубы:

– В каком смысле «конец»? Сколько он там будет теперь болтаться при отказе тормозного двигателя?

Воскресенский с готовностью выкрикивает:

– Недели три, не меньше! А может, и целый месяц! Они там и сами толком ни хрена не знают!..” [32].

Катастрофы, к счастью, не случилось, однако один из отказов в системе радиоуправления привел к тому, что “высота апогея оказалась примерно на 100 километров больше расчетной” [16], Теперь “бутылочным горлом” оказывался момент, когда включается тормозной двигатель. Если бы он отказал, то Гагарин носился бы вокруг орбиты в течение трех недель – при том, что “ресурс системы жизнеобеспечения рассчитан на 10 суток” – то есть не то чтобы даже умер голодной смертью, а от удушья, “по исчерпанию запасов воздуха” [16]; а до того несколько дней летал бы в саркофаге, осознавая, что его ждет неизбежная “медленная и мучительнейшая смерть” [42].

Как бы то ни было – выше, чем хотелось бы, – но Гагарин уже в невесомости – и летит; летит быстро, быстрее, чем кто-либо еще за всю историю человечества, “со скоростью 8 километров в секунду (60 км/час)” [53] – не то “не ощущая движения”, не то ощущая (“Чувствуется ли скорость полета космического корабля?” – “Да” [9]), в абсолютной тишине и “глубочайшей тьме” [59], “хозяином неба”… “Это было одиночество короля, ничем не нарушаемое, над куполом мира” [2].

“Сбылись слова К. Э. Циолковского: «Земля – колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели»” [62].

Впоследствии на выступлениях перед публикой Гагарин часто брал в руки подходящий сферический предмет, например апельсин из вазы, прочерчивал на нем “экватор” – и показывал путь своего корабля [68], к радости фотографов, которые с удовольствием делали “символические” кадры космонавта с земным шаром в руке. Летел он на восток – над Сибирью, Японией, затем “на юго-восток по краешку Южной Америки, затем на северо-восток через Западную Африку. Эта траектория космического корабля впоследствии позволила Гагарину легализовать свои революционные приветствия, которые он рассылал многим странам третьего мира” [20].

Например, пролет над Африкой позволил одному из академиков СССР заявить, что “тов. Гагарин видел Конго, где совсем недавно был злодейски убит доблестный борец за счастье конголезского народа Лумумба” [67].

Много больше, чем Конго, людей интересовала невесомость: как это? Об этом его стали спрашивать еще в ходе самого полета, и, судя по стенограмме, Гагарину нравилось – “Самочувствие отличное. Чувство невесомости благоприятно влияет. Никаких таких не вызывает явлений” [15]. В официальном отчете Гагарин особо отметил, что координация движений сохраняется, на работоспособность не влияет, “интересно”, но не некомфортно [9]. “Ноги я поднял и без всякого напряжения опустил, а они… висят” [84].

Пробовал ли делать резкие движения? Пробовал – но был пристегнут, поэтому только изгибаться: ничего особенного, “иллюзий не было” [24]. Садиться? (Он ведь лежал, как в ванной.) Да, брался то за одну, то за другую ручку и привставал.

Уже задним числом он придумал множество описаний и сравнений, чтобы передать свои ощущения от невесомости. “Не похоже ни на одно земное ощущение. – Каждый мускул как будто ниточкой к чему-то подвешен. Законно!” [23]; “наоборот, легче было, – и может быть, мы на отдых будем летать в космос” [57]; “человек находится в таком взвешенном состоянии, что он не сидит в кресле, не лежишь на спине, а получается такое чувство, ощущение, что как будто ты лежишь на груди” [24]; “состояние непривычное, а предметы будто живые, как в детском стихотворении о Мойдодыре, – вдруг убегают от тебя” [89].

Среди этих разбегающихся предметов оказался один очень важный – карандаш. Сейчас все знают, что Гагарин довольно быстро упустил его, и тот улетел, однако на протяжении многих десятилетий этот факт шокировал цензоров-перестраховщиков – и не подлежал обнародованию. В автобиографии Гагарин уверял, что “писалось легко, а фразы одна за другой ложились на бумагу бортового журнала” [28].

На самом деле, “Гагарин привез на Землю почти пустой бортовой журнал” [87]; единственное, что ему удалось накарябать – на плавающем планшете, в гермоперчатках, – это “9 часов 42 минуты. Взлетели. Самочувствие хорошее. Слышу «Амурские волны». Связи с Землей нет” [83]. Всякие прочие пространные репортажи, приведенные Юрием Нагибиным и другими сочинителями, были заимствованы из отчетов, написанных Гагариным постфактум.

Виноват оказался карандаш, точнее крепление: “Ушко было привернуто к карандашу шурупчиком, но его, видимо, надо было или на клей поставить, или потуже завернуть. Этот шуруп вывернулся, и карандаш улетел” [24].

Фиксация деталей полета осложнялась еще и тем, что телевизионное изображение оказалось неудовлетворительным (“за телевизионные передачи Гагарина мы все немного краснели”, как признался Борис Черток [21]), да еще прервалась аудиозапись. Гагарин заметил, что “в магнитофоне кончилась вся лента”, и вручную стал перематывать, чтобы записывать только собственно доклады, без пауз, но что-то у него не получалось, да и шум приборов в кабине мешал [24]; поэтому “послушать полет Гагарина” целиком невозможно.

Несмотря на все эти технические оплошности, которые позже будут истолкованы конспирологами как доказательства “лживости русских”, ЦРУ и АНБ с помощью электронной разведстанции на Аляске перехватывали телевизионные и радиотрансляции с “Востока” – и “подтвердили, что на борту находится человек, а не манекен” [46].

Сразу после 12 апреля появилось много толкователей – что на самом деле означал этот полет – и кто такой, в связи с этим, сам Гагарин; варианты предлагались разные, вплоть до “первая встреча звездного неба с нравственным законом” – а Гагарин, соответственно, “живое воплощение нравственного закона. Такое, как Будда или Иисус. Никак и ничуть не меньше” [96].

Все это, конечно, не более чем набор слов; однако ж странно, – и, пожалуй, промыслительно – что именно советский и русский человек первым оказался в космосе.

Рациональное объяснение этому предложил [2] великий конструктор Б.Черток. Советская пилотируемая космонавтика обязана своим успехом трем счастливым “ошибкам”. Во-первых, немцы в конце войны слишком много внимания уделяли производству ракет “Фау-2” – в ущерб “обычному” вооружению; и, стратегически проиграв союзникам, невольно снабдили их несколькими хорошими идеями. Во-вторых, американцы недооценили перспективы ракетостроения – понадеявшись на превосходство своей дальней авиации; имея в распоряжении Вернера фон Брауна, они могли бы добиться приоритета в космосе – если бы вовремя сообразили то, что понял Хрущев. Наконец, в-третьих, советские ядерщики в конце 1940-х неправильно рассчитали вес атомной боеголовки с зарядом, Королеву пришлось построить для них более мощную, чем нужно было на самом деле, межконтинентальную ракету – и поэтому в какой-то момент на нее оказалось возможным водрузить корабль с экипированным космонавтом.

На самом деле, кроме ошибок и везения 1940—1950-х, есть определенная историческая инерция.

Кибальчич разработал проект летательного аппарата на реактивной тяге, Циолковский придумал строить ступенчатые ракеты и объяснил смысл этих дорогостоящих мероприятий, Королев начал строить ракеты за тридцать лет до 12 апреля и, когда этот день наступил, смог взять на себя ответственность за риск; да, на месте Гагарина мог быть много кто, но он – их продукт, их творчество, их потомство.

Что это значит? Что, по-видимому, космос русского/советского человека – космос в широком смысле, космос как мир идей и явлений – все-таки как-то соответствовал Космосу тому, большому.

* * *

Полет проходил “нормально”, корабль медленно – в штатном режиме – вращался вокруг своей оси; Гагарин сфокусировался на иллюминаторе.

Что он, собственно, там видел?

Видел небо – совершенно черное, как на лакированном палехском подносе. Видел звезды: “очень хорошо: они яркие, четкие” [106]; “очень красивое зрелище. Продолжается полет в тени Земли. В правый иллюминатор сейчас наблюдаю звезды. Она так проходит слева направо по иллюминатору. Ушла звездочка. Уходит, уходит” [24]. Видел Солнце – и отметил, что оно “в космосе светит в несколько десятков раз ярче, чем у нас на Земле” [106].

Не увидел Луну, не попалась.

Хорошо, а Землю?

Да: “Какая же она красивая!”

Впоследствии у Гагарина появилась манера фамильярно называть ее “шариком” (“облетел вокруг шарика”); но не так чтоб размером с апельсин или даже глобус; ведь Земля и с Луны-то кажется огромной – а оттуда до Земли 380 тысяч километров. С трехсот километров (“аж” с трехсот – или все-таки можно презрительно махнуть рукой: “всего с трехсот”?) Гагарин увидел ее как широкоформатную плоскую громадину – хотя и заметно, что по бокам закругляющуюся. Этот горизонт, искривляющийся дугой, оказался “самым красивым зрелищем: окрашенная всеми цветами радуги полоса, разделяющая Землю в свете солнечных лучей от черного неба”.

На встречах с поклонниками Гагарин цитировал Лермонтова про “В небесах торжественно и чудно спит Земля в сиянье голубом…”; с восхищением [90].

“Как житель Южной Америки, хочу вас спросить: красив ли наш континент с высоты космического полета?

Ответ: Очень красив” [84].

“– Юрий Алексеевич, скажите, из космоса видно, что Земля имеет круглую форму?.. Или она вроде как блин? <…>

– Могу заверить, что Земля наша круглая, – засмеялся Гагарин. – Сам видел, собственными глазами” [63].

Вопросы военного ведомства, на которые Гагарин обязан был ответить, касались не столько эмоций и эстетики, сколько нюансов восприятия, имеющих “оборонный” аспект.

“Вопрос: Как вы прикидываете, какие минимальные размеры предметов вы надежно можете различить своим глазом без прибора, без фотографий – смотришь и видишь: вот дорога идет, видно ее, а тропинку не видно, идет поезд, видно, а автомобиль, например, не видно?

Ответ: Ну, поездов я не видел, автомобилей тоже. Но вот реки и притоки рек видно. Обычные пашни, они видны как квадраты, вспаханные или невспаханные. Это видно было с высоты, когда работала третья ступень и конец третьей ступени.

Вопрос: Вот вы летите над городом, можно нарисовать схему улиц?

Ответ: Над городами я не пролетал, и таких, наверное, городов не было. Мне кажется, что предметы размером метров в сто можно наблюдать. Вот острова, потом притоки этих рек больших, они, по-моему, не такие большие эти притоки, a их видно хорошо” [24].

Хорошо – а будь у него в руках фотоаппарат, что можно было бы сфотографировать? Гагарин объяснил, что на цветную пленку можно запечатлеть “голубой ореол вокруг Земли” и оранжевый свет, появляющийся при выходе из тени; “на Земле таких цветов не удавалось наблюдать” [24]. А еще как и какие видны цвета? Лес – зеленый, водная поверхность – серая.

Часы тикали, и на 40-й минуте наступил один из опаснейших моментов космического путешествия. Гибель при прописанной Гагарину по протоколу контрольной попытке произвести прием пищи кажется комичной в силу нелепости, однако в ней не было ничего невероятного. Никто не знал, сработают ли глотательные рефлексы, будет ли пища проходить по пищеводу и т. д. Да просто мог поперхнуться – мало ли, с непривычки, в невесомости; а если бы Гагарина стошнило внутри гермошлема? Это тоже может показаться абсурдом – что значит “стошнило”, с какой стати? Однако в невесомости – тошнит, просто у человека с натренированным вестибулярным аппаратом это начинается не сразу, и Гагарину (в этом смысле) повезло, что его полет был не слишком продолжительным. А Титова – тошнило. Терешкову – тоже. И так далее. Захлебнуться рвотой внутри шлема – дело тридцати секунд; отсылаем читателя к книге Мэри Роуч “Packing for Mars” [3], где такого рода перспективы описаны с подобающей скрупулезностью.

Часа за два до обеденного гонга Королев, развлекая мающегося без дела Гагарина, уже закупоренного в корабле, напоминал ему о разнообразии выбора – “колбаса, драже там и варенье к чаю”, “63 штуки, будешь толстый” и т. п. – пока, дойдя до идеи использовать все это изобилие в качестве закуски, а затем сообразили, что диалог фиксируется: “Зараза, а ведь он записывает ведь всё, мерзавец. Хе-хе”[29] [15].

“Чтобы крошки и пыль от пищевых продуктов не попали в дыхательные пути” [82], еда – сытная, но не особенно вкусная, по отзыву Каманина [9] – была упакована в тубы, на манер зубной пасты: плавленый сыр, шоколадный соус, кофе с молоком. Хлеб был напечен небольшими буханочками-шариками по 9 граммов максимум: целиком в рот [93]. Гагарин остановился на следующем меню: щавелевое пюре с мясом, мясной паштет и шоколадный соус [92]. Начал, однако, он с тубы, где был черносмородиновый сок с мякотью: “Была установлена возможность питания человека в космосе – может проглотить или нет?” [94].

Пока Гагарин воевал со своими тубами, жители Земли узнали, что началась космическая эра. В 10.02 диктор Левитан возвестил “о первом в мире полете человека в космическое пространство” и голосом, звучащим как орган, грянул: “С человеком на борту!”

Помимо технических данных – период обращения вокруг Земли 89,1 мин, минимальное удаление – 175, максимальное – 302, Левитан уведомил, как зовут человека и в каком он звании; Гагарин тогда еще не знал, что он уже майор – благодаря Хрущеву, который настоял на немедленном повышении. Маршал “Малиновский сказал, довольно неохотно, что даст Гагарину звание капитана. На что Никита Сергеевич рассердился: «Какого капитана? Вы ему хоть майора дайте»[30]” [71].

Разумеется, бухнуть во все колокола до того, как Гагарин приземлится живым, было крайне рискованно – не дай бог разобьется? – но если не сообщить о полете задолго до его завершения, то “зарубежный мир может дискредитировать результаты и истолковать их как подлог” [69].

На случай катастрофы заранее были составлены тексты сообщений и о неудаче. “Короткое – на случай гибели космонавта при выводе его на орбиту или на старте. И второе – в случае невыхода на орбиту, но при нештатной посадке на какой-либо иностранной территории или в акваторию Мирового океана. В нем содержалось обращение ко всем государствам, в частности к тому государству, на территории которого мог приземлиться космонавт, с просьбой оказать содействие в его розыске и возвращении” [105].

Надо сказать, именно на последнем, “послеобеденном” этапе полета вероятность того, что придется вскрывать “черный конверт”, оказалась наибольшей.

Пора было выводить человека на борту с орбиты – и поэтому над Африкой должна была включиться тормозная дистанционная система; если бы она не послушалась, то Гагарин в “Востоке” вращался бы вокруг Земли еще недели три – вторую половину этого затянувшегося полета мертвым.

Постепенно спутник затормозил бы сам, зацепившись за атмосферу: на не слишком высоких орбитах аппарат не летает в космосе вечно, а опускается все ниже – пока, наконец, притянутый земной гравитацией, не обрушивается на землю, сгорая в атмосфере, если у него нет защитной термооболочки. Оболочка у “Востока” была – но где именно он приземлится, рассчитать было невозможно; “по теории вероятностей – в океане!” [21]. На этот случай в кабине, кроме десятисуточного запаса пищи и воды, был еще и 40-килограммовый “носимый аварийный запас” (НАЗ) – еда-вода на трое суток, надувная лодка (она же кровать), радиопередатчик “Пеленг” [24], секстант – для определения координат приземления, ракеты и дымовые патроны – подавать сигнал, сухое горючее, порошок для окраски воды или снега – чтоб увидели поисковики [63], пистолет и охотничий нож (“медведи и волки удостоверений не читают” [36]), порошок от акул [79] – которых, как ему сказали на лекции, надо отпугивать “ударяя по воде “плоскими предметами”. На случай приземления в Заполярье космонавтам объясняли, что “белого медведя можно есть всего, кроме печени – она ядовита. Правда, нам рекомендовали в него не стрелять, даже если захочется съесть, так как убить его из пистолета трудно, а раненый он опасен [16]”.

Гагарин прекрасно знал, что можно и чего нельзя делать в случае приземления за границами СССР. Можно – показать выданный “конверт с обращением от имени Правительства СССР с просьбой помочь гражданину Советского Союза вернуться домой” [79], на требование назвать свой адрес указать “Москва, космос” [16]. Нельзя – “называть место старта; сообщать данные, касающиеся носителя и других технических средств (можно рассказывать данные по оборудованию кабины в объеме, опубликованном в открытой печати); рассказывать о военных и гражданских руководителях; сообщать сведения об институтах, военных и гражданских учреждениях и т. д.; давать письменные объяснения устройства и выполнять какие-либо схемы корабля” [16].

К счастью, ТДУ включилась и отработала планово.

Проблема в том, что, когда сорокасекундное торможение прекратилось, произошло “возмущение после воздействия тормозного импульса” [4] – и “закрутка” аппарата: корабль принялся вращаться вокруг своих осей, очень быстро. Гагарин чувствовал себя примерно так, как белье в стиральной машине, работающей в режиме “отжим”, – и наблюдал, как Земля проскакивает у него в иллюминаторе. Чтобы объяснить, на что похоже это кувыркание [32], он придумал особый термин: “Получился «кардибалет»: голова-ноги, голова-ноги с очень большой скоростью вращения. Все кружилось. То вижу Африку (над Африкой произошло это), то горизонт, то небо. Только успевал закрываться от Солнца, чтобы свет не падал в глаза. Я поставил ноги к иллюминатору, но не закрывал шторки. Мне было интересно самому, что происходит” [24].

Это вращение продолжалось долго, десять минут, которые были физически очень неприятны для Гагарина и, похоже, испугали его: он не просто крутился – но понимал, что, похоже, команда на разделение частей корабля – спускаемого аппарата от приборно-агрегатного отсека – не прошла, автоматика – не сработала.

Так он и доложил – тормознуть тормознуло, а разделения – нет.

Близким знакомым он якобы конфиденциально рассказывал, что оказался “на волосок от гибели” – и даже сообщил Земле о нештатной ситуации [32]; однако, судя по его подробному докладу, Гагарин не счел нужным паниковать и отбил ключом “ВН” – все нормально [24]. Это свидетельствует о его изрядном хладнокровии – поскольку он понимал, что формально что-то пошло не так – и это может запустить цепочку событий, ведущую к катастрофе.

На его счастье, не разъединившиеся кабели между приборным отсеком и спускаемым аппаратом все же сгорели в плотных слоях атмосферы.

Вопрос о задержке с разделением и кручении аппарата по осям при спуске – считать ее штатной или нет – разбирался после полета детальнее прочих. Теоретически “«механизм» разделения отсеков был задублирован трижды(!), и если одна часть не срабатывала, то была другая, дублирующая, а потом и третья” [12].

Но Гагарин то ли не знал об этом “запасе прочности”, то ли был слишком возбужден – словом, он ждал, и ждал, и ждал – когда же части разделятся, а сам он мало того что кувыркался, так еще и “в центре огромного костра” [101].

После торможения “Восток” вошел в атмосферу, и обшивка корабля загорелась. Так и должно было быть – однако “представьте мое состояние, когда я увидел раскаленный металл, который, как из вагранки, тек тонкой струей по стеклу иллюминатора, я слышал потрескивание кабины. Признаюсь, было не до улыбок” [100].

Наконец в 10.35 – на эти самые 10 минут позже, чем предполагалось, разделение произошло.

Невесомость исчезла, а потом стала расти перегрузка. “Это один из самых важных для космонавтов момент, и сопровождался он чувством радости, что наконец-то космонавт пошел на реальный процесс приземления. Радость уступает место боли, которая растет вместе с перегрузкой” [4].

Итак, еще раз: он падает в шаре, он видит, что он в центре костра – плазменного облака с температурой 8—10 тысяч градусов, он слышит жуткий треск сгорающей обшивки и не слышит Землю, связи нет, все дрожит – “корабль как будто несется по гигантским ухабам” [4], при этом крутится вокруг обеих осей, перегрузки растут – и достигают, наконец, 10 ж. В какой-то момент вся эта комбинация умотала его – и, похоже, он теряет на пару секунд сознание. “Был такой момент, примерно секунды две-три, когда у меня начали «расплываться» показания на приборах. В глазах стало немного сереть. Снова поднатужился, поднапрягся. Это помогло, всё как бы стало на свое место. Этот пик перегрузки был непродолжительным. Затем начался спад перегрузок. Они падали плавно, но более быстро, чем они нарастали” [24].

“Мой самый худший момент?” Его <Гагарина> правая рука выстреливает вверх. “Первая минута, – рука падает вниз, – и вход в плотные слои атмосферы. – Он постукивает по столу пальцем. – Но «худший» – слово относительное. Ни одного «плохого» момента не было. Все работало, все было организовано должным образом, ничего не ломалось. По существу, это была прогулка” [88].

* * *

И вот тут загорелась табличка “Приготовиться к катапультированию!”.

Крышка люка отстрелилась – и Гагарин вылетел на кресле в атмосферу.

Глава 9. Майор

Если в последних минутах полета было нечто величественно-люциферическое: низвержение ангела, обожженного звездным огнем, то после приземления жанр происходящего вдруг резко сменился. Космос был пространством тотальной неизвестности – после входа же в атмосферу Гагарин очутился не просто на планете Земля и даже не просто в СССР, а – надо же, как будто Бог ему ладонь подставил – под Саратовом, в хорошо знакомой ему местности; то есть вот он летел-летел себе от Африки на северо-восток, долетел до России, еле-еле, совсем уже по инерции, спланировал над Волгой – и плюхнулся на другой стороне, совсем рядом с восточным, соответственно, – летел-то с запада – берегом. На google-картах можете посмотреть, насколько близко от обрыва к реке; и все, что происходило с ним дальше, было вот именно что приземленным, в хорошем смысле.

История про то, как он в своем скафандре напугал старушку, судя по всему, была его коронным анекдотом, “цыганочкой с выходом”; многие припоминают, как Гагарин “весело, в свойственной ему юмористической манере рассказывал о приземлении” [4]. На самом деле не так уж все было и весело; называя вещи своими именами, он приземлился едва живой, чуть не задохнувшийся. И на первой своей фотографии – причем сделанной даже не сразу, а уже где-то через час, наверное, Гагарин выглядит как человек, побывавший в эпицентре какого-то страшного космического катаклизма: лицо опухшее, заплывшее, уставшее; и хотя тому есть научное объяснение [35] – под воздействием перегрузок мягкие ткани, в том числе лица, деформируются, расплющиваются, но ощущение такое, что за ним все еще видна космическая дыра, из которой он выпал; незакрывшаяся дверь.

Подробности приведены ниже; пока скажем лишь, что у космического полета стихийным образом возник новый аспект – о котором мало кто задумывался на стадии планирования: реакция землян на появление человека из космоса. Надо понимать, до какой степени странным для населения было это событие – допускающее самый широкий диапазон толкований: от подбитого американского шпиона до потустороннего существа, решившего вторгнуться в земную реальность. Разумеется, было бы замечательно, если бы русские механизаторы продемонстрировали всего лишь невозмутимость в сочетании с хорошими манерами и поприветствовали космонавта в духе Генри Мортона Стэнли, обнаружившего в дебрях Африки пропавшего доктора Ливингстона: Major Gagarin, I presume?[31] Однако то, что происходило в окрестностях деревни Смеловки, никоим образом не напоминало встречу двух викторианских англичан. Вокруг человека с оранжевым парашютом моментально возникла кутерьма; темп жизни вдруг резко увеличился; массы пришли в движение, словно сотрясение поверхности от столкновения с живым метеоритом придало им импульс.

Это важно – Гагарин стал веществом, вызывающим в социуме бурную химическую реакцию; представьте себе кусок карбида, брошенный в воду. Существует удивительная фотография – на которой нет самого Гагарина, но видно, как сотни людей бегут по полю к месту его приземления; это похоже не столько на почуявшую сенсацию толпу, сколько на “великую миграцию” животных по африканской саванне: бескрайние равнины, до самого горизонта заполненные крупной живностью; движущаяся, бегущая биомасса.

Очень существенная деталь: из обычного человека Гагарин превратился в “бестселлер” вовсе не на Красной площади и даже не во Внукове, когда шел докладывать Хрущеву по красной ковровой дорожке, а сразу же, лишь только коснулся земли; “социальная эпидемия”, гагариномания началась непосредственно в поле. Она была стихийным, практически не срежиссированным явлением. Гагарин в том виде, в котором он просуществовал дальнейшие семь лет, не был продуктом советской пропаганды.

Пропаганда лишь использовала тот факт, что там, в космосе, у Гагарина появилось некое магнетическое свойство: его словно опрыскали там “совершенными духами”, вызывающими всеобщую любовь, – вроде тех, что изобрел персонаж романа “Парфюмер”. Отныне каждый человек на Земле начинает ценить время, проведенное в обществе Гагарина, – притом что от него самого в ответ ничего не требуется. Гагарин становится кем-то вроде живого будды; с его стороны достаточно одного присутствия, улыбки, приветственного жеста. Он излучает нечто эдакое, “a certain je ne sais quoi”; возможно – раз уж мы все равно прибегли к макароническому стилю, семь бед – один ответ, – это как раз то, что называется “glamour of space”. С этого момента в воспоминаниях о нем начинают доминировать “евангельские” ноты: это почти всегда благая весть о встречах с ним. Все его действия фиксируются и хронометрируются. Люди начинают воспринимать его жизненную траекторию как детерминированную (ага – он не случайно приземлился там же, где учился летать). Вокруг него возникает особая микросреда, внутри которой люди перестают стремиться к личной выгоде и ведут себя экономически иррационально – все хотят не получить что-то от него, а дать, подарить, преподнести, пожертвовать ему что-то.

В сюжете о гагаринском приземлении обычно акцентируют историю о неточно зафиксированном месте, о том, замкнул он круг вокруг Земли или не замкнул, о лжи с катапультированием – однако всё это мелочи, на которые могут обращать внимание лишь те, кто сознательно не хочет понимать, о какого рода событии идет речь. В конце концов, никто не устраивал воскресшему Христу или укравшему огонь Прометею пресс-конференции относительно того, как именно они вернулись из мира мертвых и с Олимпа соответственно, – в спускаемом аппарате или катапультировались в какой-то момент? Нелепо подменять метафизические проблемы инженерными; и глупо не заметить происшедшей трансформации, не увидеть, что, по сути, из старшего лейтенанта Гагарин превратился ни в какого не в майора, а в гения, в художника, в творца, в существо, способное преобразовывать духовные свойства окружающей среды. Такого рода заявления могут показаться неуклюжими метафорами биографа-халтурщика, некритически усвоившего формулировки из советской пропагандистской литературы; однако если у каких-либо событий есть не только буквальное значение, но и “высший смысл” – то, уж конечно, это именно тот случай. Сюжет о гагаринском приземлении годится не только в качестве материала для отчета Госкомиссии.

Православная Пасха в 1961 году праздновалась 9 апреля.

12 апреля, соответственно, было средой Пасхальной недели. Разумеется, важно не то, что была среда, а то, что была весна, что было утро, что он упал на пашню – ну да, как проросшее зерно, как вернувшееся солнце, как воскресшие Осирис, Адонис, как Христос; невозможно не обращать внимания на всю эту удивительным образом совпавшую символику, на то, как фантастически ловко он, среди прочего, вписался в календарный миф о возвращении-воскрешении. Во всем, что происходило под Смеловкой, была не только пронзительная новизна, но и присутствовало странное ощущение дежавю, чего-то уже однажды происходившего; слишком много совпадений. Полет был своего рода распятием, а возвращение – Пасхой. И все это движение растревоженных масс – тоже, некоторым образом, напоминает “явление Христа народу”; да даже запрет сразу после приземления на поцелуи – на что, в сущности, это было похоже? Правильно: где-то мы это уже слышали. Noli me tangere[32].

Если вы полагаете, будто все эти подозрительные совпадения – тоже “умер” и “воскрес” весной, тожe сын плотника – никому не приходили в голову, то вы ошибаетесь.

Гагаринское перемещение “на небо” и обратно стало объектом пристального внимания не только конкретных элит (научной и военной), но и народа в широком смысле. Возможно, сегодня кому-то кажется, что “в народе” Гагарин воспринимался исключительно как материал для частушечников: “Я сидела на Луне, чистила картошку, вдруг Гагарин прилетел, заиграл в гармошку”. Однако не надо быть семи пядей во лбу, чтобы обратить внимание на то, как легко известная триада “Циолковский – Королев – Гагарин” накладывается на христианскую тернарную модель “Отец – Сын – Дух”; и, конечно, люди подмечали эту озадачивающую “рифму” – и, размышляя о феномене Гагарина, учитывали ее. Для тех, кто имел желание покопаться в “совпадениях” поглубже, открывались самые широкие возможности. Анна Тимофеевна и Алексей Иванович – как Мария и Иосиф; немцы в Клушине – как Ирод; переезд в Гжатск – как бегство в Египет; а уж до чего похож был воздвигнутый на месте приземления “временный обелиск”, с фотопортретом товарища майора, на кенотаф – лучше и не вспоминать. Авторы распространенных в СССР бессовестно китчевых палехских миниатюр “о Гагарине” просто артикулировали, на самом деле, то, что все интуитивно и так чувствовали. Мало кто имел возможность заявить об этом вслух – но подсознательно все понимали, на что все это похоже. На что-на что? На то, что история с умершим и воскресшим существом повторилась в России.

Безусловно, никто из тех, кто, увязая в ледяной грязи, несся к месту приземления, не имел представления ни о чем подобном. Также вряд ли можно списать их ажитацию, их животную радость только на левитановское сообщение по радио о “человеке на борту”; мало ли о чем сообщают по радио; да и там ведь не объясняли самое главное – а зачем он летал в космос? Какой во всем этом смысл?

Смысл, несомненно, был, и в том числе прагматический; но невозможно ведь объяснить ликование жителей Энгельсского района прагматичностью – хотя теоретически они могли бы радоваться Гагарину потому, что счастливое приземление этого человека означало, что их внуки, скорее всего, будут общаться с ними посредством работающих через спутник мобильных телефонов и приезжать к ним на автомобилях, оборудованных спутниковой системой навигации “ГЛОНАСС”; или, допустим, потому, что раз Гагарин слетал и вернулся живым, то космос – покоряем, и теперь у человечества и у жителей Саратовской области тоже появился доступ к неисчерпаемой ресурсной базе; или потому, что если солнце возьмет да и остынет, то у них будет шанс эвакуироваться куда-то еще.

Так что же, спрашивается, они почувствовали, что такое спровоцировало их бег? Что им был этот космос?

У Василия Шукшина есть напоминающий платоновский диалог рассказ “Космос, нервная система и шмат сала”, в котором двое существ в оболочках деда и внука – один скептик, второй прозелит – пытаются нащупать, в чем же состоит “космический императив развития человечества” [4]. Они приходят к поразительному ответу – исчерпывающе объясняющему ажиотаж, возникший в момент гагаринского приземления:

“– А чего они туда летают? Зачем? <…>

Ну, во-первых: освоение космоса – это… надо. Придет время, люди сядут на Луну. А еще придет время – долетят до Венеры. А на Венере, может, тоже люди живут. Разве не интересно поглядеть на них?..

<…> Мы же еще не знаем, сколько таких планет, похожих на Землю! А их, может, миллионы! И везде живут существа. И мы будем летать друг к другу… И получится такое… мировое человечество. Все будем одинаковые.

– Жениться, што ли, друг на дружке будете?

– Я говорю – в смысле образования! Может, где-нибудь есть такие человекоподобные, что мы все у них поучимся. Может, у них все уже давно открыто, а мы только первые шаги делаем. Вот и получится тогда то самое царство божие, которое религия называет – рай”.

Еще полвека назад недомолвки компетентных органов, касающиеся нюансов приземления Гагарина, вписывались привередливыми экспертами в книгу о “космической лжи Советов” самыми крупными литерами из возможных. Тот факт, что Гагарин ударился о пашню не в капсуле, а ногами, на парашюте, катапультировавшись из металлического шара на высоте семи километров, стал поводом для стигматизации как самого космонавта, так и его “хозяев”: о какая бессовестная, какая аморальная ложь. Сейчас, даже если сдуть пыль с этого мало кому интересного тома, не вполне ясно: какая, в сущности, разница, в кабине Гагарин прилетел или держался руками за стропы; прилетел же, и именно оттуда, откуда нужно. И раз руководство космической отрасли посчитало необходимым засекретить детали – по-видимому, у них были на то важные причины: например, чтобы не открывать кому ни попадя дислокацию действующей зенитно-ракетной части. Да даже если бы и не было, а просто из стандартной советской одержимости секретностью, – все равно это ничего не меняет. Называли же в проектной документации Звездного городка общественную баню “лабораторией повышенной влажности” – ну и что?

Любопытнее – раз уж зашла речь о расхождениях между “официальным” нарративом о полете и реальностью – вот что.

Крайне маловероятно, что Гагарин – как он сам потом с улыбкой тысячу раз рассказывал – наслаждался при спуске прекрасной погодой и распевал “во весь голос, что называется, на всю Вселенную: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает…»” [14].

Во-первых, у него почему-то открылся не только основной, но и запасной парашют: очень опасно, резкое снижение управляемости, парашюты могут спутаться друг с другом и скрутиться.

Во-вторых, шлем его, с “СССР”, был герметичный, и тот воздуховод, по которому внутрь поступал воздух в “ракете”, при отделении от “шарика” оторвался, а клапан, через который внутрь мог поступить воздух из атмосферы, застрял где-то под оранжевым космонавтским костюмом – и в течение шести минут, дыша лишь тем, что осталось в скафандре, Гагарин судорожно пытается расстегнуться; ему помогло – точнее, его спасло – зеркало на рукаве: с его помощью он нашел в последний момент нужный тросик и открыл его [12; 13;15].

В-третьих, его, и так полузадохнувшегося, на плохо управляемых парашютах, несло в студеную Волгу; между прочим, “при покидании корабля у него оторвало ранец с надувной лодкой и всеми припасами” [11].

Неудивительно, что выглядел он во второй половине того длинного дня “каким-то расхристанным” [8].

Вдохнув, наконец, порцию свежего воздуха, перед “окончательным” приземлением Гагарин успел приметить, что спускаемый аппарат, из которого его вышвырнуло, благополучно соприкоснулся с землей и чудом, замерев в десяти метрах от крутого откоса, не шмякнулся в реку – в километре от того, куда несло его самого, и в 280 километрах западнее, чем предполагалось и где его ожидали поисковики. Выяснится – из-за некорректной работы одного из приборов двигатель третьей ступени ракеты-носителя выключился только со второй попытки, от сигнала запасной системы, – и позже, “с перелетом” [64]. Курьез, однако, в том, что Гагарин узнал место – “железную дорогу, железнодорожный мост через реку и длинную косу, которая далеко в Волгу вдается” [10] – потому что за год до того он умудрился пройти парашютную подготовку именно здесь, под Саратовом.

“Случилось, как в хорошем романе” [30], как сказано в его официальных воспоминаниях; что да, то да.

Из-за того, что Гагарин приземлился рядом с секретной ракетной частью – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное”, власти, от греха подальше, методично принялись наводить тень на плетень. Решение указать местом репатриации Гагарина на Землю адрес “у села Смеловка, в 26 километрах юго-западнее города Энгельса” [5] привело к тому, что это “ложное место приземления” стало “одним из символов Саратовской области” [20]. Сначала его оборудовали временным обелиском, а впоследствии отгрохали там помпезный мемориал – с уменьшенной копией вэдээнхашного “ятагана” – клинком в землю, с каменными истуканами, с барельефами двенадцати первых космонавтов, с вычеканенными портретами Циолковского и Королева и раллийной автотрассой.

Ответственные лица – ожидавшие Гагарина “на линии Ростов – Куйбышев – Пермь” [3] – задним числом заявили, ожидаемо, что приземление произошло тютелька в тютельку в заранее подготовленном районе: “Мы, – плел полковник Борисенко, спортивный комиссар, чья задача была запротоколировать мировые рекорды, да вот беда: находившийся в 10.55 за сотни километров и от Смеловки, и от Подгорного [5], – не отрывали глаз от неба, где с секунды на секунду должна была появиться оранжевая точка – купол гигантского парашюта. Вот он! Все ниже, ниже… Наш вертолет поспешил к месту посадки…” [5].

Подлинное место – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное” – находится в запустении; до 1993 года в части стояли передвижные пусковые ракетные установки и “радиотехническая батарея со станцией наведения и обнаружения” [1]. По заброшенному объекту – если кто-то любезно привезет вас туда; без наводки знатоков найти его сложно – можно свободно гулять, с некоторым риском сломать себе шею о разбросанные там и сям прямо в траве фрагменты руинированных зданий “режимного объекта”.

Там или сям, так или иначе, но в 10.55 Гагарин крепко стоял на Земле – испытывая, надо полагать, примерно то же чувство, что за 44 года до него автор прихваченной им в космос брошюры, который ночью с 25 на 26 октября произнес задумчиво: “Es schwindelt”. Голова идет кругом.

Социальная эпидемия, “нулевым пациентом” которой суждено было стать Гагарину, началась вовсе не во Внукове, в знаменитой сцене с развязавшимся шнурком, а раньше – непосредственно в поле. Первой партии тех, кто вступил в контакт с “Колумбом Вселенной”, – это были сельхозрабочие и военные, – повезло больше других: все они были обласканы прессой и с удовольствием делились приятными воспоминаниями о том, как еще за завтраком слушали по радио сообщения о “с человеком на борту” – а ближе к обеду увидели и “борт”, и этого самого человека (причем по отдельности).

Щедрее всех зачерпнули славы пожилая колхозница-татарка Анна Тахтарова и ее внучка Рита – которые осуществляли весенний высев клубней картофеля и одновременно рутинный выпас своей коровы Звездочки, когда увидели человека в шлеме, оранжевом демаскирующем костюме и с обрезанными парашютными стропами.

Он никуда уже не летел и медленно ковылял по направлению к ним – не первую сотню метров – по чавкающей под ногами свежей пашне, в неудобном скафандре.

Испугавшись странного существа, аборигены дали деру. Попытки навести мосты и внушить им, что он не представляет опасности (“Свой, свой, советский!” [10]), увенчались успехом не сразу – женщина неважно владела русским языком [23].

Появление в небе двух парашютных систем со множеством оранжевых куполов не осталось, однако ж, незамеченным и другими местными жителями: группа случившихся неподалеку механизаторов принялась азартно комментировать шансы “пузыря” лопнуть при приземлении – после того, как “тракторист Яков Лысенко крикнул: «Хлопци, лэтыть щось такэ!»” [17]. Мнения механизаторов разделились: если одни полагали, что это может быть тот самый советский, который на борту и о ком говорили по радио, то другие, ссылаясь на тот же источник – “только что передавали”, – склонялись к идее, что, пока “Гагарин над Африкой пролетает” [24; 27], в их полях потерпел крушение некто другой: американский летчик-шпион, коллега недавно сбитого при похожих обстоятельствах Пауэрса.

Чтобы перевести решение вопроса о государственной принадлежности пришельца в практическую плоскость, группа механизаторов выдвинулась на место событий – причем по дороге разделилась: если одних больше заинтересовал железный шар, то других – его обитатель. Разговор с последним только-только начинал превращаться из натянутого в непринужденный, как появилось новое действующее лицо – получивший информацию от засекшей странный объект еще в воздухе части ПВО майор. “Взяв с собой вооруженного солдата, Гассиев выехал на задержание. Он предполагал, что в воздухе шпион” [3].

Гагарин, увидев, наконец, представителя госвласти, сделал все возможное, чтобы втолковать ему, кто он и в чем заключаются его неотложные нужды. В ответ на формальный рапорт Гассиев объяснил, что Гагарин теперь уже не старлей, а майор… Тот расплылся в улыбке, лед растаял, о шпионской версии было забыто; новые друзья обнялись и от избытка чувств расцеловались; замок гермошлема до крови расцарапал подбородок Ахмеда Гассиева.

По дороге к части ПВО, где был телефон, они успели поболтать. “– Осознал, что совершил? – Пока нет. – Утерли нос Америке? – Не говори. Здорово утерли” [2].

Мобильные политаналитики оказались очень близки к истине. “С точки зрения пропаганды, первый человек в космосе стоит, возможно, более ста дивизий или дюжины готовых взлететь по первому приказу межконтинентальных ракет”, – сопливилась “Нью-Йорк геральд трибюн” [24]. В тот же – и ряд следующих – день провел в Белом доме серию совещаний не кто иной, как президент Кеннеди. “«Если кто-нибудь может сказать мне, как их догнать. Давайте найдем кого-нибудь. Мне все равно, если он знает как, пусть это будет хоть сторож». Пристально поглядев на лица сидящих вокруг, президент добавил: «Нет ничего более важного». <…> Кеннеди испытывал во время встречи мучительную боль. Он… рухнул в кресло… постоянно ерошил волосы на голове, постукивал по зубам ногтями, совершал другие знакомые нам жесты, выдающие волнение”… [37].

Совершив контрольный звонок и поглядывая на часы – когда уже за ним пришлют вертолет, Гагарин избавился от скафандра, вручил эти самые часы – и заодно уж пистолет – на ответственное хранение Гассиеву, дал первый в жизни автограф (опять же Гассиеву, прямо в партбилете), отказался от рюмки “с дороги” и щедрого предложения покачать его, зато согласился сфотографироваться “с личным составом части и с ребятишками, детьми офицеров и сверхсрочников” [3].

Не менее драматично разворачивались события на месте посадки “Востока”. Одним из первых к обуглившемуся с одного бока шару на мотоцикле прорвался один из тех же механизаторов – А. С. Мишанин, который и раньше слыл “большим знатоком всяческих механизмов” [22]. Осуществив несанкционированное проникновение в недра секретного объекта, Мишанин быстро освоился внутри и принялся нажимать, как он выразился, “штыри” и кнопки. Приборы по инерции жужжали, щелкали и верещали, и даже транспарант “Приготовься: Катапульта!” продолжал тревожно мигать [24]. Несмотря на то, что главная цель беглой ревизии механизмов космического корабля была установить, “как они работают: доброкачественно или недоброкачественно” [22], наиболее острый интерес у него вызвал отдел с провизией. Золотистые тубы с разноцветными этикетками – соусы, пюре, супы – подействовали на исследователя настолько магнетически, что он не устоял перед искушением и принялся распихивать их по карманам и за голенище.

В этот момент снаружи постучали. То были хорошо знакомый читателю Гассиев, который уже отвез Гагарина в часть ПВО, и ракетчики из службы поиска.

На вопрос, кто он и что делает внутри, Мишанин не смутился и сообщил: “Я космонавт номер два”. Именно это прозвище впоследствии надолго прилипло к нему [22].

Гассиев запомнил внутри откусанное яблоко и карандаш на веревочке [23].

Шар простоял в поле больше суток. За это время его изрядно потрепали – на сувениры. Вывезли его со второй попытки, на большом вертолете, прикрепив к кольцу с цепями [26].

Тубы находчивый Мишанин принес домой и угостил детей; его не преследовали. Его коллег, однако ж, позарившихся на радиопередатчик и “лодку, мгновенно надувающуюся от маленького баллончика”, ждали неприятности. “Вскоре приехал хмурый капитан КГБ и сказал, что, если через полчаса НАЗ не принесут, он арестует все село. <…>

– Кажись, она рваная, – сказали похитители, но деревенское их лукавство не сработало – хмурый капитан молча бросил лодку в машину и уехал, не попрощавшись…” [24].

В Энгельсе, куда Гагарина доставил очередной летательный аппарат, к космонавту сразу приклеилась огромная толпа. Он получил свой первый букет – флору в пожарном порядке понадрали прямо из цветочных горшков; телеграмму от Хрущева (попавшую в Книгу рекордов Гиннесса как самую дорогую в мире – крайне многословную); выпил не то два стакана виноградного сока из баночки [45], не то бутылку лимонада [8]; съел яблоко; дал официальные показания про свои “три первых абсолютных мировых космических рекорда” (“рекорд продолжительности полета (108 минут), рекорд высоты полета (327,7 километра) и рекорд максимального груза, поднятого на эту высоту (4725 килограммов”) [5], доложил по телефону о выполнении задания главкому “Вершинину, Малиновскому, Брежневу и Хрущеву – именно в такой последовательности” [44].

Хрущев, надо отдать ему должное, сразу почуял главное: “Своим подвигом вы сделали себя бессмертным человеком” [47].

Несмотря на гагаринское заверение – “Вы правильно сказали, Никита Сергеевич, я чувствовал себя в космическом корабле хорошо, как дома” [47] – свидетели отметили, что в Энгельсе выглядел он неважно: “видно было по глазам, что он прошел очень серьезные испытания. <…> Улыбка довольно часто появлялась на его лице, но было ясно, что он внутренне волновался” [46]; “чувствовалось, что перегрузки для него не прошли даром: лицо у него было желтоватого цвета”; “какое-то серое, со щетиной”; “Гагарин старался держаться молодцом, но чувствовал он себя не очень хорошо. Его подташнивало, и он постоянно утирался платочком”; “очень удивленный и смущенный таким количеством народа, он постоянно потирал голову, приглаживая волосы”; “порой смотрел прямо перед собой и как будто ничего не видел” [8]; “выглядел сильно переутомленным” [53]; “голос был усталый. На минуту откинулся в кресле, закрыв глаза. Потом встрепенулся и сказал: – А вот Луну так и не удалось посмотреть. Но это не беда, посмотрю в следующий раз…” [24]. Врач Волович – который расщедрился и подарил Гагарину свой полярный меховой шлемофон; аксессуар через пару дней будет запечатлен на одной из самых “иконических” фотографий Гагарина – позже подтвердил, что космический полет вызвал у того огромную психическую нагрузку: “Жалоб было немного – на сильную потливость и небольшое чувство усталости” (“Полежать бы сейчас, отдохнуть. Ни есть, ни пить совсем не хочется”) [52]. Поразительно, что первый медосмотр удалось осуществить лишь через несколько часов после полета – в самолете Энгельс – Куйбышев.

Давление было “словно и в космос не летал” (“– А может, и правда не летал?” [52] – зловеще пошутил Гагарин, словно предчувствуя купание в океане не только человеческого обожания, но и недоверия) – но по дороге пульс космонавта несколько раз учащался. К самолету в Энгельсе им пришлось прорываться чуть ли не с боем; чтобы просто разглядеть Гагарина в “человеческом море” [16], фотограф вынужден был забираться на столб; потом это море опрокинуло заграждения аэродрома и хлынуло на пассажирскую стоянку [42].

В Куйбышеве космонавта встретили Каманин и Титов, а затем прилетел и Королев. Когда, после трогательных объятий, речь зашла о намерении Гагарина отразить в отчете о 108 минутах наличие чрезвычайной ситуации, Королев якобы дал понять, что не советует ему предавать это гласности – потому как “это нанесет огромный ущерб великому делу освоения космоса, в которое вожди поверили далеко не сразу, а лишь после титанических усилий сотен тысяч участников работ. Так как навсегда подорвет доверие партии и правительства к нашей космонавтике. И, прежде всего, к нам, создателям космической техники. Иными словами – в нашу с тобой, Юра, способность ее осваивать во славу Отечества”. Получив твердое обещание “любой ценой докопаться до причины возникшей в твоем полете неполадки и о принятых мерах доложить лично”, Гагарин успокоился – и остановился на формулировке: “Полет прошел нормально, техника работала отлично” [11].

“Карантин” продолжался всего пару суток. За это время Гагарина вдоль и поперек исследовали медики, он много играл в бильярд[33], раз-другой примерял сшитый на заказ за несколько часов парадный мундир пошива местного военного ателье, прокатился на катере по Волге с заездом на остров, где – опровергнув мнения об утрате после полета физической формы – продемонстрировал на турнике исполнение “солнышка” [61] и поучаствовал в пикнике, который сложно назвать импровизированным (отдыхающие привезли с собой “…пакет с бутербродами, ящик с минералкой и две-три бутылки водки” [60]). “На обратном пути Гагарину предложили управлять катером, смеялись, что катер – не ракета, а Волга – не космос” [60].

Проветрив голову, Гагарин принялся репетировать: Каманин изображал Хрущева, Гагарин тараторил рапорт – сначала излишне поспешно, но затем ему удалось найти баланс ритма, громкости и тембра. Возможно, успеху поспособствовали не только природный талант и режиссер, но и реквизит – потому что в числе прочих бонусов Гагарину удалось обзавестись новой майорской шинелью – некоего Анатолия Васильевича Кириллова [63], который заказал ее индпошив еще в марте, но при попытке получить готовую продукцию в ателье выяснил, что оплаченное им обмундирование реквизировано в пользу первого космонавта СССР – уже отбывшего в Москву, на торжественную встречу.

Глава 10. Приданое

Евангелие часто используют в качестве подкидной доски, на которую ложатся карты гагаринской биографии; палехские искусники, намалевавшие в 1980-е годы серию в высшей степени китчевых лаковых икон с Гагариным, очень точно, повторимся, выразили “народные” представления о подлинном статусе Гагарина, смысле его жизненного пути и важности “двенадцатого апреля” для формирования новой коллективной идентичности.

Въезд Гагарина в Москву 14 апреля 1961 года – не менее важный эпизод для этого нарратива, чем известный сюжет “Вход Господень в Иерусалим” для Евангелия. Как и в мифе-первоисточнике, то был миг наивысшего триумфа – официальное признание миссии; волна обрушившегося на Гагарина социального успеха в этот день стала для него самой высокой в его жизни.

Государство продемонстрировало массам человека, при жизни узревшего космический рай, – и одновременно способность социалистического строя воскрешать своих лазарей, отправленных в бездонную тьму космоса. Каким бы воинствующим атеистом ни был Хрущев[34], возможно, интуитивно он чувствовал сакральные обертоны события – и распорядился декорировать сцену соответствующим образом. Гагарину был предоставлен лучший из имеющихся “белых ослов” – светлый кабриолет ЗИЛ-11B (многие думают, что это “чайка”, однако это – НЕ “чайка”), увитый – в России всегда было плохо с пальмовыми ветвями – гирляндами цветов.

День начался с того, что дикторы по радио, подпустив в голоса колокольно-торжественных нот, провозглашали: “Сегодня третий день космической эры!” 14-го же апреля достигли пика экзальтации газеты, которые тоже избегали называть дату обычным порядком; первые полосы представляют собой настоящий музей, в котором собраны самые экстравагантные образцы аллилуйной литературы:

Здравствуй, Юрий Гагарин, космонавт дерзновенный!

Честь и слава тебе в этот день торжества!

С возвращеньем из космоса, разведчик Вселенной,

Поздравляют тебя вся страна и Москва! [22][35].

От самого Гагарина 14 апреля требовалось вовсе не только отрапортовать генсеку об успешном выполнении задания, по возможности не растянувшись – из-за развязавшегося шнурка или еще по какой-то причине – посреди красной ковровой дорожки.

Что требовалось – и с этим Гагарин также справился идеально, – так это продемонстрировать одновременно триумф и смирение; не изобретать оригинальную манеру поведения – никаких изгнаний меновщиков из храма или исцелений хромых и слепых – а войти в резонанс с колебаниями народной психики и вибрировать в такт с ними; при этом конкретные слова, которые произносились Гагариным в первые пару недель после полета, пока он еще не освоился в новом амплуа, тоскливы, как зубная боль или тексты на “госуслугах”, – “родные мои соотечественники… безмерно рад, что моя любимая Отчизна… ведет наша родная Коммунистическая партия… большое вам спасибо, дорогой Никита Сергеевич… дорогие москвичи, за теплую встречу… полет в космос посвятили XXII съезду Коммунистической партии… и ее ленинскому Центральному комитету…” [21] – лучше даже и не цитировать казенные гагаринские алаверды витиеватым, туго закрученным хрущевским здравицам.

Единственная его реплика, на которой хочется сфокусироваться, – это фраза, которую обронил новоиспеченный Герой Советского Союза, разглядывая вечером 14-го, после кремлевского приема, свое отражение в зеркале одного из особняков для вип-гостей на Ленгорах – и потирая уши, оглохшие от двадцати артиллерийских залпов салюта – салюта, устроенного по приказу Министерства обороны во всех столицах союзных республик, а также Ленинграде, Сталинграде, Севастополе и Одессе, – в его честь: “Понимаешь, Валюша, я даже не предполагал, что будет такая встреча. Думал, ну, слетаю, ну, вернусь… А чтобы вот так… Не думал…” [36].

Ага, вот он – монолог человека, выигравшего в лотерею; осознаваемый даже и самим виновником торжества триумф посредственности, случая, везения. Вот он – еще один Емеля-дурачок, чья печь вдруг – по щучьему велению – поехала, да и приехала, причем именно к тому месту, где его поджидал царь с самым красным из всех возможных кафтанов и Марьей-царевной в придачу. Лежал себе лежал – да и вылежал, наконец, себе судьбу, как многие “национальные” персонажи; ведь что такое, в сущности, “ложемент Гагарина” – приспособленное под индивидуальные особенности его фигуры лежачее кресло, в котором он провел полтора часа в космосе, – как не современная версия печи Емели и Ильи Муромца и дивана Обломова? Так?

Вряд ли, однако, правильно интерпретировать это гагаринское замечание именно таким образом.

Советская пропаганда любила рисовать Гагарина боевым роботом социализма, любимое чтение которого – армейский устав. Интеллектуалы-инженеры – Катыс, Феоктистов, пытающиеся соблюдать декорум, однако внутренне раздраженные тем, что звания героев и “Волги” достались “молокососам”, – склонны (хотя бы и с оговорками) рисовать Гагарина “сереньким”, “мужичком себе на уме”, тянущимся к знаниям, но в целом недалеким.

Что ж, происхождение (и иногда – манеры, и иногда – речь) Гагарина можно назвать плебейским, однако он был гораздо более тонко чувствующей, способной к самоанализу личностью, чем принято предполагать: во-первых, у него было то, что называется “благородная душа”, а во-вторых, весьма основательная интеллектуальная база. Может быть, он и не был таким интеллектуалом, как Титов (тот вслух, вызывая аллергию у предпочитавших менее экстравагантные способы проведения досуга соседей, декламировал по вечерам жене “Войну и мир” – и, кстати, получил в свое время предложение сыграть роль князя Андрея в экранизации Бондарчука), однако для среднестатистического офицера Советской армии Гагарин был очень высокообразованным (техническое, военное – и высшее инженерное: три образования) и очень начитанным человеком.

В его читательском активе был основной корпус русских классических текстов (включая – есть свидетельства – “Войну и мир”, “Анну Каренину” и “Воскресение”); классическая и современная фантастика, в диапазоне от Жюля Верна, Циолковского и Уэллса до Артура Кларка; множество стихов (рассказывают, что он вдохновенно декламировал целиком есенинскую поэму “Анна Снегина”). Советские источники имеют обыкновение акцентировать верность Гагарина советскому же литературному канону: “Повесть о настоящем человеке” Б. Полевого, “Молодая гвардия” А. Фадеева, М. Шолохов, производственные романы В. Попова “Сталь и шлак”, “Закипела сталь”, “Испытание огнем”. Все это правда – но далеко не вся правда. А. А. Леонов вспоминает, что, когда он впервые увидел Гагарина, тот держал в руках “Старик и море” Хемингуэя. Последняя книга, которую прочел Гагарин? Не угадаете: “Уловка-22” Хеллера.

Помимо русской классики и современной литературы, Гагарин, еще в Саратове, планомерно проштудировал составленную Горьким в начале 1930-х книжную серию “Жизнь молодого человека”: “Рене” Шатобриана, “Адольфа” Констана, “Страдания молодого Вертера” Гёте, “Красное и черное” Стендаля, “Без догмата” Сенкевича, “Исповедь сына века” Мюссе, “Оберманна” Сенанкура, “Шагреневую кожу” Бальзака, “Ученика” Поля Бурже, “Единственного и его собственность” Макса Штирнера. Он прекрасно понимал не только, кто такой Жюльен Сорель и в чем состоит теория Раскольникова, но и что значит жизнестроительство, к чему ведет стремление к абсолютной личной независимости, кто такой “фаустовский человек” и что такое “фаустовская ситуация”.

Соответственно, следует понимать, что Гагарин – каким бы симплициссимусом[36] его ни рисовали – вполне осознанно выстраивал проект своей если не карьеры, то жизни в целом. Именно он, он сам, добился того, чтобы на него обратили внимание и стали им “заниматься”. Он тоже стал героем воспитательного романа – такой же молодой человек из низов общества, делающий карьеру с расчетом на свое упорство и личные качества; при этом он умудрился не утратить иллюзии, а напротив, без особого ущерба для личности обзавестись новыми (да еще и заразить ими страну). Именно Гагарин – кто бы мог подумать – оказался идеальным воспитанником этой серии, тем самым молодым человеком ХХ века (а вовсе не фольклорным Емелей; на самом деле, “пролежал” Гагарин всего полтора часа, а до того бегал, как Штольц, Жюльен Сорель и Раскольников, вместе взятые), кто прекрасно усвоил преподанные Горьким умные уроки – и чья собственная история, именно в силу критического освоения этого материала, этого чужого опыта, радикально отличалась от историй его двойников из XIX века.

И до и после полета Гагарин несомненно осознавал – как абстракцию – свой класс (рабоче-крестьянский пролетариат) и свою касту (офицер-воин) и вел себя так, как требовали соответствующие кодексы поведения. Психологическая драма его души состояла в том, что, добившись максимального из возможных личного успеха, имея представление об индивидуалистической эгоцентрической этике и пережив эмансипацию от некоторых классовых и кастовых принципов, он – даже после того, как увидел свой гигантский портрет на фасаде Исторического музея[37], – не стал культивировать в себе ощущение собственной исключительности и чувство отчуждения от вознесших его масс, не дистанцировался от них, а, наоборот, где только мог, проявлял солидарность с ними; имея возможность преодолеть силу классового притяжения и оказаться в зоне, свободной от всяких ограничений, Гагарин – еще раз подчеркнем: сознательно – выбрал этику другую, коллективистскую, общинную. Мы покажем, что это произошло не сразу, не в первые послеполетные дни и даже месяцы; однако в конце концов произошло – несомненно; природный ум, хорошая интеллектуальная база, склонность к рефлексии, общение с интеллектуалами всех мастей – ну и, надо полагать, интуитивное представление о том, что его жизненный путь странным образом рифмуется с чьим-то еще, – помогли Гагарину сделать этот выбор.

* * *

Персональный лайнер, набитый командованием и журналистами, эскорт из семи самолетов-истребителей, пролет над Кремлем, встреча на летном поле с политбюро и Кабинетом министров в полном составе, проезд с кортежем из семнадцати мотоциклов в открытом лимузине сквозь толпы приветствующих, прием в Георгиевском зале, награждение “Золотой Звездой” Героя… Сын Хрущева утверждал, что “встречу Гагарина целиком придумал Никита Сергеевич” [6]; но сыграла, конечно, свою роль и сталинская традиция чествования вернувшихся героев – челюскинцев и их спасателей (среди которых был Каманин), папанинцев, Чкалова, Байдукова и Белякова и т. п.

Петр Воробьев, летчик самолета, утром 14 апреля доставившего Гагарина из Куйбышева в Москву, был одним из тех, кто выпускал космонавта на трап: “застегнут. Галстук вроде нормально – а на ботинки не обратил внимание. Дверь открыл – он пошел – идет по трапу – я глянул сзади – смотрю: у него шнурок вот так ходит правый. Меня аж пот прошиб” [14].

Гагарин знал, что ему предстоит долгий трудный день.

От трапа самолета к трибуне вела красная ковровая дорожка – “длинная-предлинная” [13]. Довольно быстро выяснилось, что пройти ее – под взглядами первых лиц государства и камерами – будет нелегко: “Вот сейчас наступлю на него и при всем честном народе растянусь на красном ковре. То-то будет конфузу и смеху – в космосе не упал, а на ровной земле свалился… [13]. Чертов шнурок, продолжает Воробьев, “полностью был распущен, вот так телепался. Он заметил – и замедлил движение, приостановился. У меня аж сердце екнуло – сейчас станет завязывать, а на него ж весь мир смотрит, дорожка красная 100 метров длиной. Он с трапа когда сходил – он <шнурок> бьет по ногам. А он пошел строевым” [14].

“И все мы”, рассказывает будущий биограф Гагарина Ярослав Голованов, “замерли, не дыша, беззвучно молясь всем богам: «He упади!» A он шел и шел” [15].

Не запаниковал, не остановился, не грохнулся, отрапортовал; так проблема с развязавшимся шнурком превратилась в преимущество: с “автоматом” уж точно не могло произойти ничего подобного, а тут – сразу видно, что обычный человек, с кем не бывает.

Удостоверившись, что Гагарин публично заявил о готовности “выполнить любое задание партии и правительства”, Хрущев снял перед Гагариным шляпу, обнял его и трижды поцеловал. Кажется, они оба понравились друг другу еще по телефону – и личное знакомство укрепило эту взаимную симпатию. “Человек искренний, увлекающийся и не злой”, полагают компетентные наблюдатели, Хрущев относился к Гагарину не только как к важной шестеренке в своем идеологическом механизме, но еще и “по-отечески любил этого ясноглазого парня, который оказался таким молодцом” [36]. Что касается космических успехов СССР – воплощением которых оказался Гагарин, то Хрущев по-настоящему упивался ими (и, надо сказать, модернизация армии за счет “перехода с бомбардировщиков на ракеты” во многом его личная заслуга; то же касается управления ВПК в период холодной войны – Хрущев, несомненно, был весьма компетентным руководителем) – и в особенности унижением Америки. Еще в ноябре 1957 года он травил на собраниях партактива анекдоты, услышанные от “дипломатов одного буржуазного государства”: “летит спутник над Лондоном и над Парижем и издает звуки пик-пик-пик. Летит дальше над Америкой и начинает – ха-ха-ха” [64]. Теперь в его распоряжении оказался передатчик нового поколения; Гагарину – от какой там птицы, говорите, произошла его фамилия? – предстояло назубок выучить этот текст – и транслировать его еще громче, еще ядовитее, еще заливистее.

“Отчеканив свой рапорт, – рассказывал Гагарин Ярославу Голованову, – он в ту же секунду погрузился в какую-то прострацию, как бы в сон. Чувство это усиливали лица вождей, которых он знал по портретам, но не воспринимал как живых людей, и которые с интересом рассматривали его теперь, а многие – радостно целовали. «Это Брежнев, это Козлов, это Ворошилов, Микоян…» – отмечал он про себя, но все эти знакомые незнакомцы были гораздо ближе к миру сна, чем реальной жизни” [18].

После вельмож и военачальников дошла очередь и до родственников – о перспективе встречи с которыми здесь Гагарин, похоже, и не догадывался: “Он как-то смущенно подошел к жене, обнял ее, ткнулся носом в Валину шею…” [16]. “Целуя родных, не понимал, как попали они сюда, ведь они жили в Гжатске, как оказалась здесь Валя, мелькнула даже мысль: «А на кого же она оставила девочек…»” [18].

Затем они сели в семиместный ЗИЛ-111B-кабриолет[38] – то есть сели Хрущев и Валентина, а Гагарин, “в традициях американских конфетти-парадов” [20], поехал стоя, на манер принимающего парад генерала. “Если сейчас вы посмотрите кадры, то Хрущев там еле угадывается на заднем сиденье” [8] – но “явно наслаждался триумфом и воспринимал первый полет в космос как свой политический успех, но при этом уже не возвышался над «героем дня»” [20].

Люди с цветами и плакатами там и сям попадались на обочинах уже на Киевском шоссе, но на Ленинском проспекте – где ЗИЛ по мере продвижения к центру сбросил скорость с 60 километров до пяти – началось нечто невообразимое. “Пробиться на балконы домов, мимо которых пролегал путь торжественного кортежа, было потруднее, чем получить билеты на самый популярный спектакль. Никто не прогонял ребятню с крыш, деревьев и заборов. Приветствия были и на огромных полотнищах, и на листках бумаги: «Наши в космосе!», «Ура Гагарину!», «Здравствуй, Юра!». Взрыв патриотической гордости рождал радость и веселье, душевную раскованность и легкость. Сказать коротко, это было счастье” [17]. “Фонарные столбы вдоль проспекта были пронумерованы и расписаны между предприятиями и организациями. <…> Откуда брались в руках у москвичей флажки и цветы – раздавали, что ли? Но встречать космонавтов на Заре космической эры люди выходили сами. И народу всегда было видимо-невидимо” [15].

На Красной площади Гагарину снова приходится хвататься за голову: на здании Исторического музея висел гигантский портрет Ленина – а под ним он, Гагарин. Словно этого было недостаточно, “у центра Красной площади, на Лобном месте, декораторы соорудили устремленную ввысь огромную 22-метровую космическую ракету” [22].

Оказавшись рядом с Гагариным на трибуне мавзолея, Хрущев опять не стал мелочиться: “Если имя Колумба, который пересек Атлантический океан и открыл Америку, живет в веках, то что можно сказать о нашем замечательном герое товарище Гагарине, который проник в космос, облетел весь земной шар и благополучно вернулся на Землю. Имя его будет бессмертно в истории человечества. <…> Теперь можно, как говорится, и потрогать человека, который вернулся прямо с неба” [21]. Речь Гагарина в целом оказалась менее выразительной, но зато запала в сердца благодаря удачному началу: “Родные мои соотечественники!”[39] [21].

Где-то внизу, в двухсоттысячном человеческом мальстреме, был и Королев с женой – но разглядеть их Гагарин, конечно, не сумел. “На площади, – отмечал один из иностранных корреспондентов, – так много людей, что женщины тянут вверх руки с пудреницами и пытаются сквозь эти самодельные перископы увидеть того, ради кого они пришли сюда, – хотя бы в маленьком зеркальце” [47].

После речей мимо трибуны повалили люди – причем шли не колоннами, как “маршируют” на демонстрациях 1 мая и 7 ноября, а “гуляючи”, необычной “неорганизованной толпой”. В руках они держали самодельные плакаты: “Ура, мы первые!”, “Чур, я второй!” [15], “Могём!”, “Фантастично!”, “Бесконечно рады!”, “Даешь космос!”, “Космос наш!” [21], “Юра, ты молоток!”, “Все там будем!” [6], “Нашему Юрке слава!” [11].

Некоторые описывают эту “самодеятельность” как свидетельство наступления момента уникального единения народа и государства. Но возможно, то был период, когда “космический нарратив” вдруг, на некоторое время, перешел в общественную собственность, – и государство просто вынуждено было смириться с тем, что “космос”, в смысле: тема космоса – теперь общая. Иллюстрацией этого явления стала хрипота диктора Левитана, который 12 апреля столько раз за день объявил сообщение ТАСС, что под вечер потерял голос, что и было зафиксировано в тосте ракетчиков: “Ракета улетела, налей еще стакан, и пусть теперь охрипнет товарищ Левитан!” [5]. Левитан, представляющий государство, не справился с “феноменом Гагарина”, он оказался слишком широк даже для него; а вот народ, “я/мы” – справимся; вот что значил этот шутливый тост. Показателен в этом смысле и случай, зафиксированный одним ленинградским мемуаристом: Александровская колонна на Дворцовой площади оказалась “покрытой надписями в честь Гагарина до такой высоты, что ума было нельзя приложить: кто и как туда мог забраться? Но все только мирно покачивали головами, даже милиция” —

и обсуждая друг с другом инцидент, пришли к следующим выводам: “Вот это нарушили так нарушили, товарищ старший лейтенант, а?!” – “Сегодня пусть, товарищ Круглов! Сегодня Гагарин уж до того нарушил – на все века…” [24]. Гагарин, таким образом, на короткий момент легитимировал право граждан нарушать монополию государства на “объявление чрезвычайного положения” и составление иерархии событий. Это означает, что полет краткосрочно изменил жизнь не только военных, инженеров и политиков, но и общества в целом. Момент, потенциально опасный для властей, – так же, как стихийное, “народное”, чреватое созданием альтернативного исторического нарратива, празднование Дня Победы; и поэтому “космическая повестка” – и фигура Гагарина – была вновь перехвачена государством, ре-национализирована, чтобы превратиться в “официальную” пропаганду, под полным контролем разного рода администраций.

“Само празднование началось примерно с 11 утра – юноши и девушки 15–17 лет танцевали на улицах, кричали и маршировали. Затем на грузовиках стали подвозить еще людей, и пешком они тоже прибывали – и задолго до начала площадь оказалась заполнена толпой”. Опрошенной корреспондентом “Los Angeles Times” иностранной студентке-туристке Арлен О’Коннелл, умудрившейся 14 апреля 1961 года оказаться в Москве, удалось точно подметить неоднородность реакции населения на полет – и выявить часть общества, которая воспринимала себя как целевую аудиторию Гагарина – и стала его социальной базой: “подлинный энтузиазм проявляли юноши и девушки и образованная часть населения” [25], тогда как “крестьяне, а также люди пожилые и необразованные” не обращали на парад внимания и “попросту занимались своими делами так, как будто ничего и не происходит”. “Похоже, они не вполне в состоянии уловить, в чем, собственно, состоит значимость полета” [25].

Впрочем, как всегда, жизнь оказывается богаче наших о ней представлений – и хорошую иллюстрацию этого тезиса мы найдем, если посмотрим, что происходило в те апрельские дни в Гжатске.

Анна Тимофеевна Гагарина, утром 12-го узнав о полете сына от невестки-радиослушательницы, инстинктивно поняла, что нужнее сейчас в Москве: “накинула телогрейку и побежала на железнодорожную станцию. Не помню, как добежала. Одно только сверлило голову: скорее к Вале! Юра просил ей помочь! Вот он что имел в виду! Скорее к Вале, к их детишкам…” Упоминание о телогрейке кажется скорее фигурой речи, синоним “впопыхах”, “наспех”, однако это иллюзия: Анна Тимофеевна пришла на вокзал буквально “в халате, в домашних тапках, поверху телогрейка”; о шоке, в котором она находилась, свидетельствует и то обстоятельство, что она забыла в кассе сдачу с десяти рублей – но не находила в себе сил даже вернуться к окошечку. Уже по дороге она была поражена количеством смеющихся людей – а на Белорусском вокзале куча людей размахивала плакатами “Ура Гагарину!” и радостно вопила: “Приземлился! Ура! Прилетел!” Заплакав от избытка чувств, она спустилась в метро; там ее принялись утешать: не время лить слезы, “человек поднялся в космос! Знаете? Его зовут Юрий Гагарин. Запомните!” [2].

Что касается ее мужа, Алексея Ивановича, то он в достопамятное утро шел в сторону реки Гжать, чтобы, переправившись на другой берег, поучаствовать в строительстве частного дома в составе бригады шабашников. У пристани плотника настиг незнакомый мужчина, чья речь о преодолении небесной тверди показалась Алексею Ивановичу неадекватной – особенно когда тот полез целоваться. Впоследствии выяснилось, то был секретарь Гжатского горкома партии; он и снабдил, заимообразно, “отца всемирного героя” необходимой для приобретения праздничной снеди суммой [73]. Современники вспоминают, что в дальнейшем к новому статусу – и своего, и сына – Алексей Иванович относился с простительным наиближайшему родственнику скепсисом: “Да какой он герой? Вот собаку послали в космос, так почему ей героя не дадут? Обычный парень, как все…” [77]. “Перигей я, конечно, понимаю. А что он еще в каком-то апогее был – не укладывается. И что Юрка за один час всю Землю облетел, не верю. Не мог он всю Землю. Мне вон, чтобы на шабашку добраться, и то полтора часа надо. А она вон – рядом” [73]. Впрочем, на язык ТАСС эти монологи переводились в несколько ином ключе: “родительское спасибо тебе, сынок, от всей семьи нашей, от твоих земляков-гжатчан… Продолжай и дальше высоко держать знамя Страны Советов, вырастившей и воспитавшей тебя” и т. п. [104].

Менее расторопные – или рангом пониже – московские журналисты атаковали тем временем братьев и сестру Юрия Алексеевича. Валерий Дранников, легендарный репортер, взявший первое интервью у Валентина, вспоминал, что его информант сам страдал от нехватки сведений: особенно беспокоил его касающийся брата вопрос – “он теперь с бабами сможет?” [48]. К слову сказать, вопрос этот будет волновать далеко не только В. А. Гагарина. Так, один из свидетелей, в 1964 году наблюдавших за пребыванием в Норвегии Ю. Гагарина и В. Быковского, рассказывает [49], как кто-то из публики спросил: “Ну а как там в космосе, насчет этого, ну как его…” В зале вначале раздался взрыв хохота. Потом публика притихла и с напряжением стала ждать ответа. В. Ф. Быковский, сделав небольшую паузу, как бы что-то обдумывая, улыбнулся и ответил: “Да так же, как и на Земле”. Многие, раз уж на то пошло, любопытствовали, влияет ли полет в космос на репродуктивные возможности человека. Когда у Титова в 1963 году родилась дочка, о чем писали иностранные газеты? Правильно: “voler ne rend pas stérile” – полеты в космос не делают мужчину бесплодным [50].

Особенно лакомым куском для прессы, естественно, была “жена астронавта”. Поначалу власти перестраховались – мало ли что она наговорит, и по чьему-то приказу Валентину Ивановну с детьми заперли в квартире [1] – в информационном вакууме. Здание меж тем уже осадили журналисты; в какой-то момент они уже привязали было веревку к крыше, чтобы спустить по ней человека на заветный балкон, и если бы не охранник… [3]. В какой-то момент шлюзы все же открылись – и в квартиру хлынули корреспонденты “от «Мурзилки» до «Правды»: фотографии со стен срывают, интервью берут. Валентина не может покормить грудью ребенка” [1]. К счастью, на помощь явились товарищи Гагарина, которые – не объясняя, кто они, но одетые в красноречивые летные куртки – выпроводили всех посторонних.

Уже через несколько часов карантин был снят, и Валентину Ивановну с детьми эвакуировали в Москву на встречу с Юрием Алексеевичем. Воспользовавшись отсутствием семьи, власти, будто крутанув поворотный круг на сцене, полностью поменяли декорации: из двухкомнатной квартиры Гагарины, сами о том не зная, переехали в четырехкомнатную того же дома: она сложилась из “трешки”, где раньше жили космонавты-холостяки Иван Аникеев, Валерий Быковский и Дмитрий Заикин, и еще одной смежной квартиры в другом подъезде; стену между ними сломали[40].

Вскоре место строителей заняли служащие доставки в военной форме [3].

В секретном перечне “подарков Ю. А. Гагарину” (Распоряжение Совета Министров СССР от 18 апреля 1961 года) упоминаются автомашина “Волга”[41] (черная, естественно; “только Юрий сел за руль, как машина «уткнулась» в водосточную трубу. Его товарищ только засмеялся, выгнал Юру с водительского места и сам сел за руль” [59]), телевизор “Рубин”, радиола “Люкс” и еще несколько небрендированных электроприборов (стиральная машина, холодильник, пылесос), единиц мебели (меблировка спальни, столовой, детской, кабинета, кухни; ковровые дорожки; пианино) и домашнего текстиля (постельное белье – шесть комплектов. Одеяла – две штуки) [35].

Помимо товарной составляющей премии, была, ожидаемо[42], еще одна – которая вызывала нездоровый интерес советских шутников всех мастей: “Куда сел Юрий Гагарин, возвратясь из космоса? На кучу денег” [66]. Действительно, самому Гагарину пришлось экстренно распихать по карманам 15 тысяч новых рублей; его родителям, двум братьям и сестре вручили пачки потоньше по тысяче рублей [35].

Несмотря на то, что на пресс-конференции на вопрос, много ли он зарабатывает и стоит ли быть космонавтом, Гагарин ответил – “Если ради денег, то настоятельно советую: не стоит” [115], зарабатывал он и после полета, по советским меркам – и уж тем более по сравнению с самим собой – дополетным, весьма прилично; так что и четыре года спустя по стране циркулировали остроты насчет “кинотеатра имени Гагарина” – с утренним сеансом “Два гроша надежды” и вечерним – “Бешеные деньги” [66].

Так или иначе, к утру 14 апреля все семейство Гагариных, к их изумлению, в полном составе было переправлено в Москву, снабжено казенной “экипировкой” – и на протяжении суток участвовало в самых престижных мероприятиях, какие только проводились в стране.

Документ, где перечисляются символы статуса, которыми государство наделяет Гагарина и его семью, любопытен сразу в нескольких отношениях: как аусвайс в мир социалистической элиты; как примета эпохи: свидетельство поощряемого сверху здорового, “каждому по потребностям”, консьюмеризма; наконец, просто как прогулка по музею дефицита 1960-х. Итак, Гагариным привалило. Ему: “Пальто демисезонное. Пальто легкое летнее. Плащ. Костюм – 2 (светлый и темный). Обувь – 2 пары (черные и светлые). Рубашки белые – 6 штук. Носки – 6 пар. Шляпа – 2. Белье нижнее шелковое – 6 пар. Трусы, майки – 6 пар. Платки носовые – 12 штук. Галстуки – 6 штук. Перчатки – 1 пара. Электробритва – 1. Два комплекта военного обмундирования (парадное и повседневное). Чемоданы – 2”. Ей: “Пальто демисезонное. Пальто летнее. Платья – 3. Черный костюм. Шляпы – 2. Гарнитуры – 6. Чулки – 6 пар. Туфли – 3 пары. Сумки дамские – 2. Перчатки – 2 пары. Косынки – 2 (шерстяная и шелковая). Блузки – 2 штуки. Кофта шерстяная – 1 штука”. Детям: “Кровать детская. Детская коляска. Пальто – 2 (зимнее и летнее). Шапочки – 2 (зимняя и летняя). Обувь – 4 пары. Белье – 6 пар. Куклы, игрушки. Детское приданое” [35].

После демонстрации родители Гагарина отобедали вместе с правительством и в компании нескольких высших лиц государства сходили на концерт, где их усадили в первом ряду. Соседом Алексея Ивановича оказался сталинский еще нарком Микоян, проявивший себя хорошим товарищем, но плохим конспиратором. “Танцевала известная балерина. Анастас Иванович наклонился к Алеше, заметил: – Какая фигура! Алеша его тона не понял, с осуждением ответил: – Да, да, платье ей надо бы подлиннее!” [38]. Анна Тимофеевна пересказывает этот диалог с явным удовольствием.

Искусство искусством, а обед по расписанию. Не полагаясь на способность старшего поколения Гагариных самостоятельно приобрести бальные платья, Кабмин выделил им для путешествия на кремлевский прием готовые комплекты из резервов: “Экипировка для матери: Пальто летнее. Пальто зимнее. Плащ – 1. Платья – 2. Платок пуховый. Туфли – 2 пары. Белье – 6 пар. Чулки – 6 пар. Кофта шерстяная – 1 штука. Экипировка для отца: Пальто летнее и зимнее. Плащ. Фуражка. Белье – 6 пар. Рубашки – 6 штук. Костюм – 2 (темно-ceрый и темный). Ботинки – 2 пары (светлые и темные). Галстуки – 4. Носовые платки – 6 штук. Носки – 6 пар” [35]. “Алексей Иванович долго хвастался перед соседями своей тростью и каракулевой шапкой, подаренными правительством. В каракуле, правда, по городу он не ходил, а вот трость любил” [39].

Прием в Кремле разворачивался одновременно в двух секциях – Георгиевском зале и Грановитой палате – с космической интенсивностью. Хрущев “выразил уверенность, что недалеко то время, когда будут осуществляться межпланетные сообщения” [21] – и насилу удержался от того, чтобы постучать туфлей по столу: “Главное для нас: пусть тот, кто точит ножи против нас, знает, что Юрка был в космосе, все видел и теперь все знает. А если надо – еще полетит, а если ему надо подкрепление – может другого товарища взять, может полететь и лучше рассмотреть” [35].

Председатель Президиума Верховного Совета Брежнев наколол “летчику-космонавту” (специально учрежденное звание [6]) на грудь Звезду[43] Героя и орден Ленина. Хор Большого исполнил “Славься!” Глинки. Гагарин познакомил Хрущева с будущими космонавтами [44], а “жена одного чернокожего дипломата как увидела Юру, сорвала с себя обручальное кольцо с бриллиантами и надела на его палец” на глазах у изумленного мужа [34]. Присутствовал там, инкогнито, и Королев. Его никто не славил – но “он был спокоен, он принимал это как должное. Глаза его выражали всё. В них была вполне понятная и объяснимая тоска. Он фактически был в какой-то мере обижен, что ли, или глубоко оскорблен тем, что вот мы все создатели этого вида техники, которые обеспечили запуск этого человека на орбиту (который выполнил очень ограниченную задачу, которую может выполнить любой другой летчик), мы оставались в тени, как будто мы здесь совершенно ни при чем, наравне с этой многотысячной толпой участников этого банкета. И эта тоска у него в глазах, эта боль – они всегда просматривались, но он ни разу не обмолвился ни одним словом. Ни разу”[44] [43].

Поначалу Гагарин сетовал на шок от того, что всякое его появление в том или ином месте вызывает массовый психоз – когда люди спихивают друг друга с деревьев, потому что даже там мест, откуда его можно увидеть, не хватает.

Одним из моментов такого рода воспользовался еще 15 апреля С. П. Королев, который привез Гагарина в свое КБ в Подлипках – и представил ему эту толпу со словами: “Юра, ты видишь их? Это они тебя породили, так что не зазнавайся” [46].

Сам Гагарин впоследствии нередко размышлял о природе своей славы и способе распорядиться ею; по-видимому, его беспокоил определенный дисбаланс между масштабами поступка и его информационных последствий: “Недавно мне довелось где-то прочитать такую мысль: «Лучше быть заслуживающим почестей, но не получать их, чем пользоваться ими незаслуженно». Здесь очень верно указывается на то состояние, которое так нередко приходится в какой-то мере испытывать. И после короткого молчания добавил: – Во всяком случае мне” [49].

Несмотря на распространенное представление о том, будто все гагаринские “пресс-конференции были помпезными театральными постановками, в высшей степени заорганизованными; вопросы ограничивались по соображениям временного регламента и безопасности, а атмосфера была настолько безличной, насколько она может быть во время брифинга в казарме” [55], уже самая первая его встреча с журналистами – в Большом зале Дома ученых на Кропоткинской – курьезно выбивалась из этого формата.

Дело в том, что в середине апреля 1961 года Гагарину остро – пока еще – не хватало ни гуттаперчевости, ни фирменной “простоты”, позволявшей ему на голубом глазу свести к минимуму ущерб от самых смертоносных уколов. “Правдисты” Денисов и Борзенко еще только приступали к “автобиографии” Гагарина – и базовый набор тезисов, касающихся “сложных моментов”, – которые нужны всякому селебрити для общения с прессой, – просто не был пока сформулирован.

Как назло, двухчасовая пресс-конференция транслировалась по телевидению – и поэтому Гагарин, совсем еще неотесанный в медийном смысле и отчаянно боящийся выболтать что-то “секретное”, ерзает на стуле от неловкости и втягивает голову в плечи.

По сути, он зачитал заранее подготовленное заявление и ответил на вопросы, текст которых тоже получил заранее [54]; даже и с такой серьезной страховкой он все время оглядывается на партнера – Евгения Константиновича Федорова – предположительно представителя КБ, то есть эрзац Главного Конструктора, Королева, но на деле подсадного академика, не имевшего к полету никакого отношения.

Гагарину удалось сгенерировать несколько “мемов” – которые зал встречал смехом.

“– Когда вам сообщили о том, что вы первый кандидат? – прочитал Гагарин очередную записку, улыбнулся какой-то извиняющейся улыбкой и ответил: – О том, что я первый кандидат, сообщили мне своевременно” [50].

“– Отличались ли истинные условия вашего полета от тех условий, которые вы представляли себе до полета?

– В книге Циолковского очень хорошо описаны факторы космического полета, – ответил Юрий Алексеевич, – и те факторы, с которыми я встретился, почти не отличаются от его описания” [56].

“– А какой иллюминатор у вашего корабля? Квадратный? Круглый?

<Гагарин:> – Хороший иллюминатор, очень хороший!” [57].

“Гагарин мне понравился. Самое интересное, что я узнал на той пресс-конференции, что он весил 69,5 килограмма” [51].

При этом к Гагарину – “ладному и обаятельному” – все равно относились скорее доброжелательно – и искренне аплодировали ему и после “откровенностей” (“Лично я хочу еще много летать в космосе. Летать мне понравилось. Хочу слетать к Венере, к Марсу, по-настоящему полетать” [53]), и после самых скованных ответов; Голованов объясняет, что смех свидетельствовал не об агрессивном настрое аудитории, а наоборот – был попыткой “ободрить его, помочь справиться с тем чувством неловкости, какое вызвал навязанный ему ответ” [50].

Спичрайтеры Гагарина должны были донести до аудитории свой взгляд не только на технические подробности уникального полета, но и на принципы циркуляции информации в социалистическом обществе.

Скрытность здесь свидетельствовала не о склонности администраций разного рода к шулерству, а о намеренном отказе от политики “кликбейта” и стремления накручивать “рыночную стоимость” той или иной информации: “Без крикливых заявлений и рекламного набата, спокойно и решительно мы прокладывали все новые и новые трассы во Вселенной, следуя научно продуманному стратегическому плану” [52].

Отсюда и полное отсутствие стыда за утаивание; максимум – самоирония. Тот же Голованов вспоминал, как “на одном «космическом» юбилее, который отмечался в довольно узком кругу, был веселый капустник, где пародировали подобные встречи. Вопрос: Вы говорили, что ели в космосе варенье из смородины. Какая была смородина – красная или черная? Ответ: (<Гагарин> долго шепчется с академиком Е. К. Федоровым) Хорошая была смородина.

Помню, Сергей Павлович Королев смеялся тогда до слез” [50].

Да, русские скрывали имена всех, кто готовил полет, печатали в прессе только заведомо неточные рисунки ракеты и корабля, никаких фотографий, и “не сообщали даже таких элементарных сведений, как длина и осевая нагрузка ракеты”. Однако сколько бы ни жонглировали американские газеты словами “неприемлемость”, “недобропорядочность”, “нечистоплотность”, в гибридной войне, которую вели между собой США и СССР, прием работал: “Чего бы ни добилось ЦРУ в других частях света, в Советском Союзе оно терпело неудачу” – и, судя по “Нужной вещи” Тома Вулфа, правительство США кусало ногти от ощущения бессилия – и было деморализовано [58].

Всю вторую половину апреля Гагарин продолжал пожинать блага.

Родителям резервный фонд Кабмина выделил ни много ни мало целый “сборный дом из трех комнат” [35]. В идеале было бы привезти его откуда-то готовым и устроить сюрприз для вернувшихся из Москвы Гагариных. Однако так далеко возможности администрации не распространялись – и поэтому райкомовские чиновники даже посоветовались с будущими жильцами, где заложить фундамент и как лучше поставить “обычную трехкомнатную секцию-квартиру”, накрытую крышей. “Получилась городская квартира в саду. Землю вокруг обнесли заборчиком”. “Алексею Ивановичу”, вспоминает Анна Тимофеевна, “было в новинку, что жить он будет в доме, созданном не его руками. Люди мы не капризные, никаких особых запросов не высказывали” [38]. Но одну вещь Анна Тимофеевна запомнила – и не простила: пока их не было, некие “дяденьки” выцыганили у оставшихся на хозяйстве детей кропотливо собранные “семейные фотографии, письма, Юрины конспекты, дневники еще со школьных времен” [38].

Разумеется, гагаринская семья рада была пролившемуся на них золотому дождю – однако превращать свою жизнь в музей движущихся по заранее заданным траекториям восковых фигур не собиралась. Свой норов был у Анны Тимофеевны, а уж у Алексея Ивановича и подавно. Поэтому, несмотря на рекомендации местных чиновников, они, например, выращивали фрукты и овощи на любезно разбитых для них декоративных клумбах для цветов [38] – и якобы даже торговали произведенной агропродукцией, с порога отвергая всякие попытки обвинить их в мелкобуржуазном уклоне: “А я что, украл яблоки? – отвечал Алексей Иванович, держась за ящики с урожаем. – Свои продаю” [61]. Бывшая соседка божилась, что Анна Тимофеевна “выходила на центральную площадь города и торговала яблоками прямо под окнами исполкома. Председатель исполкома самолично бежал скупать у нее фрукты, чтобы она быстрее ушла” [34].

В политическом отношении родители Гагарина и впредь позволяли себе какое-никакое, а все же диссидентство. Так, уже в ту эпоху, когда в воспоминаниях Анны Тимофеевны Хрущев превратился в окутанного туманом “одного из руководителей Коммунистической партии” [38], Алексей Иванович позволял себе держать на стене “в дальней комнате большой портрет Н. С. Хрущева, исполненный на ковре. После октябрьского пленума ЦК <когда Н. С. Хрущев был снят> им не раз намекали, что ковер этот надо куда-то переместить, а попросту убрать. <…> A я Хрущева уважаю за то, что он не побрезговал мной… в кои это времена можно было, чтоб меня, простого колхозника, царь поцеловал! Я понимаю, что это из-за Юрки… Но вот посмотри! – Он принес и показал телеграмму Н. С. Хрущева и Н. П. Хрущевой с соболезнованиями по поводу гибели Юрия Алексеевича. – Видишь, – продолжал Алексей Иванович, – какой душевный человек Хрущев. И тут не забыл. Может, если бы был Хрущев, и Юрка жив остался” [40]. Отправленное 4 июля 1961 года письмо, несмотря на насыщенность идеологическими штампами, выглядит искренним: “Дорогой Никита Сергеевич! Мы, простые люди, родители Юрия Алексеевича Гагарина Анна Тимофеевна и Алексей Иванович, от всего сердца благодарим Коммунистическую партию, Советское Правительство и лично Вас, Никита Сергеевич, за ту огромную заботу и внимание, за все то, что Вы для нас сделали” [35].

Глава 11. Шарнаш

Преодолев однажды силу земного тяготения, Гагарин по возвращении вновь, разумеется, оказался в его власти – и ощущал его так же, как все остальные. Однако его продлившаяся в реальности всего полтора часа уникальность удивительным образом пролонгировалась – в глазах едва ли не всего населения планеты он продолжал оставаться свободным от гравитации телом. Из просто гражданина СССР он превратился как бы в спутник СССР, в своего рода оторвавшуюся от Земли Луну – вызывающую, как известно, иррациональный интерес даже у самых далеких от проблем освоения космоса обывателей.

Непонятно, кто именно первый решил, что вечером, наступившим вслед за “утром космической эры”, Гагарину положено ездить куда-то с визитами, – однако так получилось, что все страны наперебой стали зазывать его на огонек. Чем, собственно, они руководствовались, отправляя эти приглашения? Может быть, тем, что раз уж он все равно пролетал над их территориями и мог видеть любые секретные объекты, – то почему бы теперь не позвать его в гости по-человечески? И чего они, собственно, от него хотели?

Наиболее внятный ответ на эти вопросы дал один экзальтированный кипрский джентльмен, принявшийся вдруг посреди лондонской пресс-конференции чуть не на коленях умолять русского майора об одолжении: “Мы будем целовать нашего Гагарина, если он приедет на Кипр”.

Да-да: именно этого они и хотели по большому счету – ничего больше: целовать “сына Земли”, совершившего “звездный рейс”. “Нашего Гагарина”. Вопрос в том, насколько это оправдывало риск выдачи выездной визы “нашему” – да-да, все-таки НАШЕМУ – 27-летнему майору, слетавшему к звездам, но политически неоперившемуся.

Нет ничего удивительного в том, что пропагандистская машина в полной мере использовала Гагарина в качестве представителя своих интересов внутри страны и в странах-сателлитах; что первой его поездкой, совершенной буквально через пару недель после приземления, была Чехословакия – и затем Куба, Польша, Венгрия и т. д.; то был хорошо спланированный “круг почета”, выездная агитационная кампания, организованная по понятной модели. Но допустить сход космонавта с запланированной дипломатической орбиты и попадание в очевидно опасный “метеоритный пояс”?

Те, кто разрешал, по существу, неалгоритмизированные, рассчитанные на удачу, первые выезды Гагарина в “настоящую”, “капиталистическую” заграницу, сами, по-видимому, не знали, каких дивидендов ожидать, – однако сочли оправданными риски выставить на торги подвергшийся редизайну идеологический продукт в момент, когда политические рынки Запада оказались в состоянии волатильности (Британия теряла одну колонию за другой; США были еще не вполне готовы принять на себя роль глобального полицейского, которую ранее выполняла Британия; кроме того, США не понимали, что делать с пожаром практически у себя на заднем дворе: Кубой).

По существу, с Гагариным советская пропаганда предложила переживающему глобальный политический кризис миру – и Западу, и своим, и третьим странам – своего рода открытую платформу. Не очень понятно, что конкретно означала для них способность СССР летать быстрее и выше всех прочих стран (скорее всего, некое военное преимущество), – но ясно, что к этому можно было присоединиться: жить плетень в плетень, дружить домами, заключать экономические контракты и т. д.

Эффект после запуска этой “платформы” превзошел самые смелые ожидания. “Гагарин” стал самым успешным проектом советской власти не только по части техники, но и в качестве “мягкой силы” – позволившей продолжить политическую экспансию из космоса на чужие территории. Впоследствии главной реакцией этих авантюристов было – тоже – не столько даже удовлетворение, сколько безмерное удивление. Каманин, советское официальное лицо, ошеломленно записывает в дневнике: “Наблюдая миллионные толпы людей, так горячо приветствующих Гагарина, я часто вспоминал свои юношеские впечатления от одной лубочной картинки, изображающей встречу Иисуса Христа с народом. Запомнился светлый лик Божества в центре и полтора-два десятка удивленных и вопрошающих лиц на заднем плане” [9].

Несомненно, некоторые визиты Гагарина за границу были своего рода операциями прикрытия для выглядящей в глазах Запада неблаговидной деятельности СССР – строительство Берлинской стены, попытка установить ракеты на Кубе, недемократические выборы в ГДР. Однако что касается мая – июня 1961 года, то более правдоподобным выглядит “советское” – в данном случае речь идет о Бразилии – объяснение: “Крайне зависимая в политике и экономике от США страна хотела продемонстрировать свою значимость, принимая советского посла мира” [15].

Первый раз[45] на чужом поле Гагарин сыграл в Праге, но Чехословакия была сателлитом СССР, поэтому у скептиков были основания списывать энтузиазм пражан либо на обычные гиперболы официальной прессы, либо на то, что он носил неестественный характер и был инспирирован желающими выслужиться перед СССР властями. Допустим (хотя есть основания полагать, что это не так – весной 1961-го в Чехословакии правда из каждого радиоприемника звучала песня “Dobry den, majore Gagarine”, да и заваливали его не гвоздиками с ленточками, а сиренью, которую чехи рвали просто так, от себя).

Дальше были Польша, Египет (с эскортом из мотоциклистов и бедуинов на верблюдах Гагарин прибыл в Гизу, поглядел “пляски на лошадях” и скоростное (7,5 минуты) восхождение подростка-рекордсмена на пирамиду Хеопса, сфотографировался между лап Сфинкса, съездил в Луксор посмотреть Карнак, пронесся мимо колоссов Мемнона, добрался до Асуана, где советские инженеры как раз помогали строить плотину на Ниле, слетал в Александрию, вернулся в Каир, согласился принять орден “Ожерелье Нила” и шикарной ручной камерой, в обществе президента Насера, заснял выступление гимнастов на стадионе и авиашоу: несколько эскадрилий египетских истребителей выстроились в небе так, чтобы образовать литеры Y и G), Греция (с посещением Акрополя, дегустацией кокореци, участием в массовом танце каламатьяно и попытками увернуться от севших к нему на хвост левых, которых преследовали власти – и которые назойливо преследовали Гагарина, умоляли его “Спаси Грецию! Спаси нас!”, уворачивались от полицейских дубинок – и ставили его в неловкое положение), Кипр, Финляндия, Афганистан, Бразилия, Куба, Австрия…

Модель организации гагаринских гастролей в странах первого и второго мира везде более или менее одна и та же: помпезная встреча в аэропорту, прием в ратуше, с вручением символического золотого ключа от города, пресс-конференция для журналистов из деловых и развлекательных изданий, митинг с рабочими на крупном, желательно металлургическом заводе, культурная программа – в идеале, классическая музыка, лекция для студентов университета, пресс-конференция в научном обществе, посещение памятников старины, кладбищ и воинских мемориалов, аудиенция у первого лица страны, турне по второстепенным городам – автограф-сессии на площадях, обеды с бургомистрами, торжественный прием в советском посольстве, финальный обед, отлет[46].

В странах третьего мира вариативность была шире.

Самой изматывающей и, по существу, кошмарной поездкой Гагарина была индийско-цейлонская, где он встречался с Неру и Индирой Ганди, заезжал в Болливуд и Калькутту, прикоснулся к Зубу Будды, выступал на 40-градусной жаре по 18 (восемнадцать!) раз в день; где его “высосали” (его слово) – и даже не компенсировали никакой культурной программой (“даже слонов в Индии не видели”, – жаловался он Каманину). Самой гротескной оказалась Западная Африка: Либерия и Гана[47].

Для “полного погружения” мы выбрали короткую, но самую яркую в смысле драматургии, экземплярную – и наполненную анекдотическими ситуациями – поездку.

В Англию.

Во-первых, это путешествие лучше прочих документировано разными, не только просоветскими СМИ (советские газеты как раз почему-то особенно на нем не акцентировались; странным образом в “Дороге в космос” об Англии Гагарин рассказывает едва ли не сквозь зубы; большую часть этих удивительно скучных пяти страничек занимает его пересказ собственных ответов на пресс-конференции – тех, что показались ему удачными).

Во-вторых, в Англии были “боевые условия”. Британия любопытна тем, что никогда не была страной, проявлявшей излишний энтузиазм относительно чужаков, особенно если эти чужаки прибывают в униформе конкурирующего военного блока. Англию – которой свойствен скепсис относительно чьих-то еще технологических достижений (по сути, это иррациональное предубеждение против чужих идей, комплекс, известный в социальной психологии под названием NIH – Not-Invented-Here[48]) – трудно было рассчитывать поразить космосом. Наконец, в Англии была Флит-стрит, чья манера добывать информацию и способ представления ее нередко характеризовались как отдающие желтизной. Вот, казалось бы, идеальные условия для наступления момента истины: здравомыслящая и недоверчивая публика, наглая, готовая облаять хоть черта, хоть дьявола пресса, прагматично настроенные политики. Сейчас они достанут свою самую крупную лупу, защипнут пинцетом – и расскажут, наконец, всю правду, кем на самом деле был этот вульгарный пэтэушник.

Контекст этой поездки? 25 мая Кеннеди произнес в конгрессе свою историческую “Лунную речь”, в которой потребовал выделить на ближайший финансовый год 531 миллион долларов на подготовку высадки американского астронавта на Луну. Никто не сомневался, что обращение было внеплановым, – и ясно, кто на самом деле в тот момент диктовал повестку дня. Да и что там сомневаться-то: “На дворе крайне необычное время. И мы столкнулись с крайне необычным вызовом”. “Это самое важное решение из тех, что мы как нация должны принять. Однако все мы вместе видели, что происходило в последние четыре года, – и убедились в значимости космоса и покорения космоса человеком; и никто не может предсказать наверное, что в конечном счете будет означать владение космосом”.

Между прочим, до Англии Гагарин должен был посетить с визитом Францию – но тамошние власти (точнее, Синдикат воздухоплавательной индустрии) отозвали приглашение, сообразив, что космонавт окажется в Париже одновременно с Кеннеди, – и опасаясь не столько даже непредвиденных последствий подобного соседства, сколько гнева Америки (на что и указала, справедливо, газета “Известия”: чего они боятся – что внимание публики будет привлечено не к тому человеку?).

Поездка в Англию сразу пошла не так, как запланировано. Разумеется, можно было рассчитывать на что-то вроде теплого, с поправкой на традиционную ксенофобию и снобизм англичан, приема – но чтобы через три месяца после полета в чужой стране советского офицера встречали едва ли не с большим энтузиазмом, чем на родине? Чтобы по пути из Хитроу его забрасывали букетами толпы встречающих – как на Ленинском проспекте по пути из Внукова? Чтобы, увидев приехавшего с визитом представителя СССР, женщины штабелями падали от восторга в обморок?

Хваленая Флит-стрит, с ее априорным иммунитетом к чересчур теплым эмоциям, также проявила себя как организм, оказавшийся не в состоянии выработать политические антитела против гагаринской “инфекции”. Собственно, первый раунд был проигран еще в Москве. В начале июня 1961-го Гагарина выдернули из Сочи, чтобы он встретился с Берчеттом и Перди. Эти двое были австралийскими журналистами, которым дали добро на эксклюзивное интервью с “самым недоступным человеком в мире. Один московский ученый в шутку сказал им: «Ну, вот если б это был Хрущев, я уверен, никаких проблем бы у вас не возникло. Этот с журналистами каждый день разговаривает. А вот Юрий Гагарин…» – и он покачал головой” [57].

Тем не менее им повезло: Гагарин собирался с визитом в Англию, и было сочтено политически целесообразным позволить ему пообщаться с журналистами; на основании беседы и других собранных материалов те обещали издать в Лондоне целую книгу, которая должна была дополнить не выглядящую надежной гагаринско-борзенковско-денисовскую “автобиографию”.

“Это была его первая и единственная встреча с западными журналистами – так, чтобы с глазу на глаз. Единственное, что их разделяло, – стол” [57]. Антураж этой встречи выглядел очень многообещающе, однако иначе как журналистским фиаско ее не назовешь. Австралийцам так и не удалось добиться от Гагарина ничего внятного – ну или хотя бы каких-то живых, никем ранее не зафиксированных реакций. Оставшись с носом, Берчетт и Перди, как и все остальные их коллеги, блеют про невероятно ярко-синие глаза, обезоруживающую улыбку и – барабанная дробь, потрясающая интимная подробность – родинку на левой щеке майора, вместо того, чтобы выяснить то, о чем спросил бы любой западный журналист: почему он солгал о том, как именно приземлялся, как он относится к разоблачению культа личности Сталина и что он думает о возможности секса в космосе?

То же самое, по существу, произошло и с самой Флит-стрит: она впала в ту же истерию, что и покупатели газет. Нет, разумеется, английская пресса очень пристально наблюдала за космонавтом и изо всех сил пыталась обнаружить в его поведении какой-либо аспект, не соответствующий официальному досье. Да, они подметили, что Гагарин очень маленького роста, что он чересчур коротко стрижен (зачем-то прямо перед поездкой ему почти выбрили виски), что он, загадочным образом, все время аплодирует самому себе; однако ничего более криминального, чем жалобы на боль в руке после тысяч рукопожатий, выискать не удалось. Еще менее впечатляющими оказались попытки проникнуть вглубь психологии, в “душу” космонавта – скрывающуюся за фасадом официальной риторики. В лучшем случае все ссылаются на таинственный блеск бездонных синих глаз – и “космическую” улыбку; вывод, который можно сделать из этих пристальных наблюдений, сложно назвать оригинальным: он человек не земной, а небесный. И правда: такое ощущение, что они воспринимают его как пришельца – гуманоида, но не вполне человека.

О том, что творилось во время этих встреч в голове у самого Юрия Алексеевича, остается только догадываться. Постороннему может показаться, что “работа”, которую он выполнял на “второй орбите”, по своей незатейливости очень напоминала его “деятельность” на первой. Что от него требовалось – так это кататься в открытом автомобиле при любой погоде, приветственно махать рукой, улыбаться в камеру, проявлять аппетит (ведь кормили не просто от души – кормили с выдумкой: салатом “Восток”, супом “Ракетным”, жарким “Орбита”, тортом “Гагарин” и мороженым “Юрий”; это подлинное меню в Сан-Паулу), иногда переодеваться в национальную одежду (в Либерии туземцы напялили на него полосатый халат, водрузили на голову головной убор из перьев, а в руки сунули копье, которое велели держать покрепче), механически, но с чувством воспроизводить один и тот же рассказ о своем полете, минимально поддерживать светскую беседу – ну и вовремя брить щеки, чтобы не слишком много людей поцарапались при поцелуях.

На самом деле от него требовалось кое-что другое: быть иконой.

Надо понять, что он не был готов для этой работы. Одно дело быть предметом внутреннего, автохтонного культа; особенности этой ситуации он мог обсудить с Буденным, Ворошиловым, Маресьевым, Каманиным, наконец; и совсем другое – подвергнуться конвертации; стать воплощением карго-культа для настороженной и склонной к скептицизму западной общественности.

Возможно, его готовили быть героем; возможно, он даже проходил инструктаж по улучшению своих манер у некоего московского профессора Хиггинса – но никто не объяснял ему, как быть поп-звездой, голливудским селебрити; да и кто, спрашивается, в Советском Союзе мог объяснить ему это? Генерал Каманин, что ли? Одно дело махать рукой с мавзолея, стоя рядом со Сталиным или Хрущевым, – и совсем другое вести беседы с английской королевой и Брижит Бардо. Кого они могли нанять консультантом, который объяснил бы Гагарину, как отвечать, когда тебе говорят, что месяц назад здесь был американский президент и посмотреть на него пришло вдесятеро меньше людей, чем на тебя? Когда девушка показывает на тебя пальцем и визжит от восторга: “Ой, у него же на щеке порез от бритвы!” Кого? Элвиса Пресли? Марлона Брандо?

Вся эта жизнь рок-звезды тоже была невесомостью – средой, такой же неприспособленной для советского гражданина, как космос; и разумеется, Гагарину приходилось кувыркаться в ней и застывать иногда в очень нелепых позах. Что его выручало, так это высокая – выше, чем у среднестатистического человека – стрессоустойчивость, позволявшая ему не слишком явно шарахаться от магниевых вспышек. Стрессоустойчивость – и способность к адаптации к сложным условиям. Он мог компенсировать незнание языков постоянной улыбкой, отсутствие светских навыков – осторожной галантностью; неловкость от попадания в незнакомую ситуацию обычно сглаживалась незатейливым политическим юмором (“Берясь за гладко выструганные небольшие деревянные палочки для еды, которые заменяют японцам и ложку, и ножик, и вилку, Юрий Алексеевич пошутил: «Самое лучшее оружие в мире!»”[49] [13]).

В чем он не всегда был силен – так это в ответах на вопросы. Его пресс-конференции – о которых мы еще расскажем отдельно – производят удручающее, а иногда и комичное впечатление. Он худо-бедно мог сделать доклад на заданную тему (как правило: мой полет и его значение для партии и правительства) или произнести пятиминутную приветственную речь, уснащенную нечеловеческим количеством идеологических и псевдофутурологических клише (“недалек тот час, когда в космос и на другие планеты Вселенной полетят обитаемые корабли и лаборатории и в одних экипажах с русскими будут также…” – далее текст в зависимости от того, в какой столице он в данный момент находился). Но на пресс-конференциях приходилось отвечать экспромтом на конкретные, часто нарочно неудобные вопросы – и вот с этим Гагарин не справлялся катастрофически.

И тем не менее он не смущается и прет как на буфет, даже если очевидно проигрывает противникам по технике.

– Мистер Гагарин, скажите: какие марки вин и коньяков вы предпочитаете?

– На дегустацию вин и коньяков у меня нет времени.

– Танцуете ли вы твист?

– К сожалению, не располагал временем, чтобы научиться.

– Американские источники сообщают, что их новейшая ракета “Сатурн” гораздо мощнее советской и сможет закинуть на Луну целый локомотив.

– А зачем на Луне локомотив? [70].

– Что бы вы почувствовали, если бы вас поцеловала Софи Лорен?

– То же самое, что и вы, если она, конечно, поцелует [27].

Стрессоустойчивость, да; но ведь и факторов стресса было гораздо больше, чем можно себе представить. Что ему запоминается из всей этой круговерти первого дня в Лондоне? “Женщина с розовыми волосами”. Боже правый.

С другой стороны, следует осознавать, что окружение было далеко не такое враждебное, как мы предполагаем сейчас, экстраполируя на ту эпоху нынешнюю ситуацию. У Кингсли Эмиса был – мало кем ныне читаемый – роман “Русские прятки”, в котором описана оккупированная русскими Англия – полностью деградировавшая, впавшая в дикость и невежество, вплоть до того, что англичане забывают свой язык. Странным образом, единственными, кто пытается удержать их в цивилизованном состоянии, оказываются офицеры русских оккупационных войск – напоминающие скорее благородных офицеров из “Войны и мира”, чем варваров. Разумеется, это гротеск и сатира, в которых все наоборот, – однако еще и роман, свидетельствующий о том психологическом контексте, в котором очутился Гагарин.

Гагарин приезжал на Запад вовсе не в статусе бедного родственника, которому повезло, что вот и его позвали на этот праздник жизни, а как представитель державы-победительницы – во-первых, со своей, вполне конкурентоспособной культурой; во-вторых, державы, в зоне досягаемости ядерного оружия которой находились слишком многие. При этом в начале 1960-х СССР не казался Западу всего лишь “Верхней Вольтой с ракетами” – скорее уж речь шла о “советском Джаггернауте” [59]. Это была “модная” страна, страна-opinion-maker[50]; чего никак нельзя было сказать о самой Британии. Британии, которая находилась в жесточайшем кризисе самоидентификации (именно к этой эпохе относится саркастическое замечание Дина Эчинсона о том, что “Великобритания потеряла империю и пока еще не понимает, чем ей заняться”). Которая осознала, что колониальная система на глазах терпит крах – и, соответственно, привычная модель развития – и экономического роста – больше не годится. Которая склонна была насолить своей союзнице Америке – казавшейся слишком богатой, слишком вульгарной, слишком пресыщенной, слишком самоуверенной и слишком надменной.

Приезд Гагарина был отличным поводом дать понять, что при желании у Британии найдутся другие партнеры – посговорчивее и повежливее. И у русских был хороший фронтмен – лучше, чем у американцев, с их занудой космонавтом Шепардом и смазливым, но склизким, ассоциирующимся с мафией, ФБР и ЦРУ Кеннеди.

Надо сказать, официальные лица, британский истеблишмент, допустив саму возможность визита, по мере его протекания испытывали все более возрастающий дискомфорт и растерянность. И немудрено, – представьте, если бы в 1961 году в Москву (ну хорошо, Лондон не Нью-Йорк: в Киев) приехал бы американский натовский офицер – и его вдруг стали встречать толпы с цветами. Запрещать ажиотаж? Спрашивать “кто последний” и тренироваться перед зеркалом пошире улыбаться? В этом смысле поступок королевы – которая, в обход любого регламента, приглашает советского офицера к себе во дворец на ланч – следует признать исключительно дальновидным. Впрочем, она и в дальнейшем будет проявлять себя в подобных ситуациях как женщина предприимчивая и инициативная; эпизод с цветами, возложенными к народному мемориалу в память глубоко презираемой ею Дианы, иллюстрирует ту же черту характера Елизаветы Виндзор.

“Гагарин в Англии” – это пьеса, главный герой которой – Гагарин, но вообще-то она прежде всего про саму Британию, которая вдруг оказалась в очень нестандартных обстоятельствах; про очень странное для обоих контрагентов ощущение.

Herald Journal, 19 июля 1961 года:

На прошлой неделе газеты всего мира заполонили отчеты о тошнотворном спектакле, который устроила Великобритания – публично проституировавшая себя ради нового героя коммунизма, космонавта Юрия Гагарина. Этот спектакль был пощечиной Дяде Сэму и всем тем людям на планете, которые посвятили себя борьбе за свободу [20].

“Дейли миррор” писала: “Сегодня утром в 10 часов 30 минут майор Юрий Гагарин прибывает в Лондон. Гагарин храбрый человек. Он символ величайшей победы науки, которая когда-либо была достигнута” [2].

FRANCIS SPUFFORD (“The Red Plenty”):

То был “советский момент”. Он начался, когда запустили спутник, в 1957-м, апофеозом его был 1961-й – когда Юрий Гагарин совершил первый в мире космический полет, но затем, после кубинского ракетного кризиса в 1962-м, года за два, он рассеялся в воздухе – вместе со страхом. Однако пока этот момент длился, у СССР была репутация, восстановить которую теперь практически невозможно [1].

Стало известно еще в пятницу, что он приедет в Англию. Вчера, после сомнений о том, какой должна быть процедура встречи, британское правительство наконец решило, кто будет приветствовать героя с мировым именем, кого мы пошлем приветствовать от имени всего британского народа Гагарина, когда он сойдет с самолета. Его встретит не премьер-министр Макмиллан, не министр иностранных дел лорд Хьюм, не министр по вопросам науки лорд Хейлшем, а Френсис Ф. Тэрнбулл <секретарь канцелярии министра>. Объяснения, которые дают этому, заключаются в том, что Юрий Гагарин не глава государства. Но никто не считал, что Гагарин является главой государства. Однако остается фактом, что он совершил подвиг, перед которым меркнет все, что когда-либо сделали Макмиллан или кто-нибудь из его министров… [2].

Во вторник 11 июля самолет с Юрием Гагариным прибывал на лондонский аэродром “Сентрал” [2].

Ровно через три месяца после полета корабля “Восток” [3].

Park City Daily News, 15 июля 1961 года:

Это был второй визит Гагарина на Запад – первый состоялся в прошлом месяце, это была Финляндия, – и один из немногих после его полета, когда перед ним не раскатывали красную ковровую дорожку. “Никаких указаний на этот счет мы не получали”, – заявил служащий аэропорта [4].

АЛЕКСАНДР СОЛДАТОВ (посол СССР в Великобритании):

Когда до приземления советского самолета оставалось около одного часа и мы сели в машину, чтобы ехать в аэропорт встречать Юрия Алексеевича, главный секретарь английской королевы позвонил по телефону и спросил меня по поручению королевы, сможет ли, по нашему мнению, майор Гагарин принять приглашение на обед в Букингемский дворец 14 июля, в пятницу. Мы ответили, что, по нашему мнению, сможет, но окончательный ответ мы дадим сразу по прибытии Юрия Алексеевича в Лондон [61].

Time, 12 июля 1961 года:

Улыбаюшийся, одетый в новенькую, с иголочки серо-оливковую униформу советских ВВС, Юрий Гагарин выпрыгнул из турбореактивного аэрофлотовского Ту-104 в аэропорту города Лондона, куда он прилетел, чтобы поспособствовать продвижению московской торгово-промышленной ярмарки. Великобритания устроила ему пышный прием. Тысячи людей выстроились вдоль 14-мильной дороги в Лондон – чтобы взглянуть на первого в мире космонавта [5].

Поскольку друзья Советского Союза в течение нескольких дней помещали в газете “Дейли миррор” схему маршрута Юрия Гагарина от аэропорта до советского посольства, то население Лондона имело возможность заранее выстроиться по пути следования наших машин [61].

Они махали ему руками и скандировали “Гагарин” – так что его кортежу, состоявшему из автомобиля и сопровождавшего его мотоэскорта, приходилось прилагать определенные усилия, чтобы протиснуться сквозь толпу. Стоя в открытом серебристом “роллс-ройсе” со специально отчеканенным номерным знаком “YG-1”, Юрий махал в ответ и улыбался изо всех сил [5].

ОЛЕГ КУДЕНКО (“Орбита жизни”):

На его открытом новеньком серебристом “роллс-ройсе” был прикреплен номерной знак “J.G-1” – “Юрий Гагарин – первый”. Знакомые журналисты говорили мне потом, что специальный номерной знак отбивался только один раз – по случаю приезда в Лондон нового американского президента Кеннеди [6].

Этот номерной знак с поразительной поспешностью был заказан организаторами выставки – “Industrial and Trade Fairs Limited”, несмотря на совет Форин-офиса отказаться от этой идеи, – на том основании, что даже президент Кеннеди и его жена, которые были в Лондоне с визитом за месяц до того, не удостоились подобной чести. Несмотря на то, что номер YG1 уже был продан некой знаменитости за пять фунтов стерлингов, сотрудники “Industrial Trade Fairs Limited” связались с дежурным сотрудником Министерства транспорта и получили ответ, который сочли утвердительным. Так Минтранс и Форин-офис, к своему удивлению и разочарованию, впервые обнаружили этот номерной знак уже по дороге в аэропорт, когда было слишком поздно вмешиваться [67].

ТОМ ВУЛФ (“Нужная вещь”):

В течение трех недель после нового триумфа Советов – полета Гагарина – одно ужасное событие следовало за другим. Соединенные Штаты направили марионеточную армию кубинских беженцев свергнуть просоветский марионеточный режим на Кубе, а вместо этого последовало унижение, известное как Залив Свиней. Конечно, это событие не имело непосредственного отношения к космическому полету, но оно усилило ощущение того, что сейчас не время совершать храбрые и отчаянные поступки, соревнуясь с Советами. Печальная истина была такова: наши парни всегда все портят [55].

Glasgow Herald, 12 июля 1961 года:

Пышногрудая блондинка хвастается номером Юрия.

Пышногрудая блондинка-певица объявила сегодня, что советский космонавт Юрий Гагарин перемещался по Лондону в автомобиле с ее номером.

Вчера советский космонавт разъезжал в “роллс-ройсе” с уникальным номерным знаком – YG-1. YG-1 – Юрий Гагарин, первый человек в космосе. Однако номер YG уже зарегистрирован на имя Яны Гард, пышногрудой блондинки, исполняющей песни под творческим псевдонимом Яна. Она приобрела регистрацию на YG-1 пять лет назад за пять фунтов у предыдущего владельца – из соображений саморекламы, чтобы сделать свою персону более узнаваемой. Увидев фотографии Гагарина, на которых его приветствуют на автомобиле с известным ей номером, она обратилась к репортерам и задала вопрос: “А что он делает с моим номером?”

Официальная цель приезда Гагарина в Лондон – участие в Советской торгово-промышленной выставке-ярмарке; идея возить его с номером YG-1 возникла у Джеймса Брюстера, чья фирма занимается обеспечением положительного образа ярмарки в медиа. Господин Брюстер отказался прокомментировать историю с похищенным номером – заявив только, что он не является представителем Яны.

Отделение Лондонского совета – органа, занимающегося регистрацией автомобилей и одобрившего номер Гагарина, выразило свое замешательство. “Понимаете, все делалось в такой спешке, – говорит представитель ведомства. – Этот номер – он даже вообще не лондонский. Он из графства Йоркшир. Похоже, тут мы дали маху”.

Яна, ранее использовавшая данный номер на трех своих предыдущих автомобилях, сейчас ездит с ним на спортивном “мерседесе” стоимостью 11 тысяч долларов. “Мне кажется, он красивый и храбрый мужчина, – говорит она. – Я бы с удовольствием с ним повстречалась. И уж мы бы смогли с ним договориться, у кого больше прав на этот номер. Надеюсь только, что полиция не отберет этот номер и он не совершит чего-то такого, после чего они начнут разыскивать меня” [8].

В тот момент, когда он поворачивал на Кенсингтон-Хай-стрит, толпа прорвалась через полицейские заграждения и выплеснулась на мостовую. В 100 ярдах от места происшествия одинокая фигура за забором Кенсингтонского дворца помахала космонавту рукой: то была принцесса Маргарет, которая прождала полчаса, чтобы хотя бы одним глазком увидеть Юрия [5].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Первый космонавт даже не предполагал, что своим поворотом в сторону ликующей массы народа он окажется “не совсем” джентльменом. Принцесса Маргарита с двумя своими приближенными 40 минут ждала появления героя под неперестающим дождем, а он не обратил на нее внимания. Ведь она была на той стороне, где возвышались особняки и дворцы [9].

Надо сказать, что принцесса Маргарет была не чужда космонавтики, например, 18 марта 1960 года она посетила британскую обсерваторию Джодрелл-Бэнк и передала по командной радиолинии сигнал на борт межпланетной станции Pioneer-5. При этом ответный сигнал был принят через 25 секунд, покрыв расстояние в 1,67 миллиона километров, установив в то время новый мировой рекорд дальней космической связи [10].

Весь день… шла пресс-конференция на советской торгово-промышленной выставке в Эрлс-Корт… [2].

Эта ярмарка – ответ на недавнюю успешную британскую выставку в Москве; главная ее цель – собрать как можно больше немедленных заказов прямо на месте [11].

Цель выставки – продвигать торговлю Британии и России [8].

Ottawa Citizen, 12 июля 1961 года:

Русские демонстрируют свои товары. Похоже, модели – живые и пластмассовые – последняя советская уловка, применение которой должно помочь выиграть соревнование по мирному сосуществованию.

Две фигуристые блондинки, облаченные в последние наряды от Центрального дома моды в Москве, дважды в день элегантно прогуливаются вдоль подиума в холле Эрлс-Корт – и уже очевидно, что это главный хит советской торговой ярмарки… [11].

Ottawa Citizen:

Совсем ку-ку из-за Гага[51]

Любимец дам Юрий Гагарин, совершивший одиночный полет в космос для Советского Союза, оказался в окружении советских девушек-моделей на русской ярмарке-выставке в Лондоне [11].

Эта выставка – самая большая из тех, что Советский Союз когда-либо проводил за границей.

По словам представителей советской стороны, выставка дает полное представление о повседневной жизни в новой России – стране будущего.

По сравнению с ВДНХ лондонскую ярмарку отличают почти капиталистическая чрезмерность в расходовании средств и прямо-таки бросающийся в глаза буржуазный флер в дизайне.

Главный зал – Космос: здесь посетитель попадает в открытый космос. Мало того что здесь присутствует сам майор Гагарин – здесь же стоит и его космический корабль “Восток”, который кажется солнцем, вокруг которого вращается вселенная – и закручиваясь, сворачивается в соборную крышу Эрлс-Корт [12].

Times, 12 июля 1961 года:

За ним, словно Ковчег Завета, предназначенный для того, чтобы молиться космосу, стояла модель спутника, опасно балансирующая на подставке, и полдюжине людей приходилось удерживать ее от падения [53].

Среди выставленных экспонатов – новая малолитражка “запорожец” – заднемоторный автомобиль, напоминающий гоггомобиль. Также выставлены модели “москвича” и “Волги” [12].

FRANCIS SPUFFORD (“The Red Plenty”):

Не поленитесь представить себе некоторые выглядящие маловероятными, однако ж факты: в 1950-х СССР был одной из самых быстрорастущих экономик в мире, уступающей по скорости преодоления послевоенной разрухи только Японии. И данные эти взяты не из официальной советской статистики того времени – и даже не из алармистских приписок ЦРУ, а вычислены получившими доступ к архивам историками-скептиками. На протяжении второй половины 1950-х советская экономика росла на 5 %, 6 %, 7 % в год. Как не без иронии указал Пол Кругман, показатели роста СССР в 1950-х вызывали точно такие же тревожные комментарии, как сегодня – рост экономики Индии и Китая. Понятно, что “рост” не означал в советском контексте в точности то же самое, что, скажем, в Америке (в среднем 3,3 % в год за тот же период) или в Британии (в среднем 1,9 %). Советский рост рассчитывался по-другому, он в большей степени проявлялся в тяжелой промышленности и не обязательно подразумевал соответствующее увеличение жизненного уровня [1].

…Секции, посвященные атомной энергетике, синтетическим тканям и резинам…

Фэшн-шоу. Не то чтобы Диору или Бальма пора нервно грызть ногти, однако ярмарка неопровержимо свидетельствует о том, что советская модная индустрия сильно выросла за последние годы [11].

На пресс-конференции в холле моды ярмарки очень многие поклонники Юрия натолкнулись на газетчиков Флит-стрит – самых матерых, проворных и агрессивных в мире, – которые, однако, насилу сподобились задать хоть сколько-нибудь профессиональные вопросы [5].

Британские ученые после обстоятельного рассказа Гагарина о полете “Востока” и решенных при этом проблемах подарили ему два тома научной переписки Исаака Ньютона и фотографию радиотелескопа в Джодрелл-Бэнк, который следил за полетом советского космического корабля по орбите [13].

Пока Юрий Гагарин осматривал выставку, у выставочного здания толпились тысячи лондонцев. Попасть же сюда смогли лишь те немногие счастливчики, которым удалось достать билет еще накануне. Рвение англичан понятно. Попав на выставку в Эрлс-Корт, они как бы окунулись в советскую действительность. Разумеется, особым интересом пользовался зал космических исследований с макетом звездного неба под куполом. Напряженно вслушивались и молодежь, и люди старшего поколения в голос диктора, рассказывающего о том, как советский человек проникает в космос. А сколько вопросов было задано первому космонавту, когда он выступал на пресс-конференции! [2].

Сам Юрий тактично уклонялся от разного рода нелепых вопросов – вроде того, снятся ли ему кошмары (ответ: нет, не снятся) [5].

Нет, ничего подобного никогда с ним не было. Спал он вполне нормально, и вообще ему ничего такого особенного не снится [14].

Одна женщина спросила его, можно ли использовать для исследования космоса женщин. Юрий – обладатель блестящих ярко-синих глаз – был сама галантность: “Это могло бы быть очень кстати, так как у женщин более развито чувство прекрасного, чем у мужчин. Соответственно, если уж мужчине полет показался прекрасным, то женщине, надо полагать, он покажется еще более прекрасным” [5].

НИКОЛАЙ НОСОВ (“Незнайка на Луне”):

На все вопросы отвечал Мига и, нужно сказать, делал это весьма находчиво, то есть когда можно было, отвечал на вопрос прямо, когда не знал, что сказать, отвечал уклончиво, но ни разу не сказал “не знаю”. Так, на вопрос одного из корреспондентов, сколько времени космонавт пробудет в их городе, Мига ответил:

– Сколько потребуется.

На вопрос, посетит ли он другие города, сказал:

– Посетит, если захочет.

На вопрос, не имеет ли космонавт намерения закупить в их городе какие-нибудь товары, ответил:

– Это будет зависеть от того, какие товары мы сможем ему предложить [16].

Как он себя чувствовал, когда стал знаменитостью? “Я по-прежнему обычный смертный. Моя «Золотая Звезда», звезда Героя Советского Союза, имеет номер 11 175. Это означает, что 11 174 человека сделали нечто очень достойное передо мной” [5].

Например, у мистера Хрущева – три “Золотых Звезды” и еще он Герой Социалистического Труда [14].

НИКОЛАЙ ДЕНИСОВ (“Хорошо, хорошо, Гагарин!”):

Среди многих вопросов, заданных на пресс-конференции… был и такой: “Кто в СССР является главным руководителем всех работ по изучению космоса?” – “Никита Сергеевич Хрущев, – под всеобщие аплодисменты четко произнес Гагарин. – Мы, советские космонавты, называем его первооткрывателем космической эры” [13].

Хрущев его просто обожал. Как-то, помню, Юра позвал меня с собой на одно мероприятие, где все “шишки” собрались. Один Никита Сергеевич запаздывал. И вот входит он, шляпу кому-то отдал и первым делом, не замечая никого из членов политбюро, бросается к Гагарину обниматься [17].

На выходе из Эрлс-Корт он появился с букетом гладиолусов.

Толпа скандировала: “Юрий, Юрий!” Майор обезоруживающе улыбался, а одна женщина, в восторге от того, что смогла разглядеть в герое космоса хоть какую-то человеческую слабость, выкрикнула: “Он порезался, когда брился!” [53].

Еще до того, как массовая сцена была закончена, дюжина женщин упала в обморок под наложившимся друг на друга воздействием давки и сексуальной привлекательности Юрия [5].

Одна из девушек, посмелее прочих, пробилась сквозь толпу охотниц за автографами – и запечатлела на загорелой щеке Гагарина поцелуй. Это была 23-летняя Оливия Брайден: “Теперь я вошла в историю – я первая английская девушка, которая его поцеловала. Я решилась на это сразу, как только его увидела – он стал самым первым из тех, кто заставил затрепетать мое сердце” [18].

The Southeast Missourian, 13 июля 1961 года:

В среду вечером миловидная британская медсестра, работница стоматологической клиники, поцеловала советского космонавта Юрия Гагарина – после чего объявила его “самым целуемым человеком во вселенной”. “О, до чего же это было прекрасно, невероятно! – сказала 23-летняя Оливия Брайден. – Я без ума от него. Я запомню это на всю жизнь”. Оливия выпрыгнула из засады на русского (рост пять футов пять дюймов) в тот момент, когда тот, намереваясь покинуть советское посольство, направлялся к стойке ресепшна. Она обвила руки вокруг его шеи и звонко, с оттяжкой, чмокнула его в щеку. Юрий, женатый мужчина, чья супруга осталась в Москве, выглядел смущенным. И не только он – но и советские телохранители. Они сграбастали девушку в охапку и оттолкнули ее обратно в толпу, собравшуюся, чтобы поглазеть на космонавта.

Гагарин – которого советский премьер Хрущев целовал после полета как в щеки, так и в рот – быстро восстановил потерянное было самообладание. Он улыбнулся, залез в автомобиль и стер со щеки помаду носовым платком.

“Да, у меня есть бойфренд, – сказала Оливия репортерам, – и я сомневаюсь, что он будет в восторге от этого” [19].

Herald Journal, 12 июля 1961 года:

Гагарин не кто иной, как солдат коммунизма. А вот для британцев, похоже, не имеет значения то, что он за честь почтет сбросить на свободный мир водородную бомбу. Нет, им нет дела до того, что он обратит в рабство даже ту молоденькую британскую медсестру, которая в порыве инфантильного энтузиазма поцеловала его [20].

Колумнистка “Дейли телеграф” Уинифред Карр написала: “Его отношение к нам – наиболее приятное в майоре Гагарине. Раз уж мы делаем из мужчины кумира – ему недостаточно быть храбрым, красивым и хорошо воспитанным. Раз уж мы женщины, то нам хотелось бы думать, что и мы ему нравимся”.

“Он не только рад был встретиться с нами, – написала Ольга Франклин, русскоговорящий репортер “Дейли мейл”, – он по-настоящему демонстрировал это”. Также она сообщила, что Гагарин заставил ее почувствовать себя “королевой” [18].

Майор Гагарин – космонавт с сексапилом. Девушки, с которыми побеседовали наши фотографы, выглядели романтично-счастливыми и демонстрировали воодушевление не меньшее, чем если бы им удалось встретиться с Элвисом Пресли или Марлоном Брандо [8].

Гагарин похож на Линдберга. Как и у Гагарина, у того были свежее лицо, мальчишеская фигура и скромная, обезоруживающая улыбка. <…> Однако учитывая то, что русский успех был чрезвычайно существенной частью пропагандистской войны, Юрий Алексеевич умудряется вносить свой вклад в эту победу с чрезвычайно линдбергианской светскостью и грациозностью [18].

Go gaga over Gaga?

За три дня своего визита в Лондон русский космонавт Юрий Гагарин очаровал больше сердец, чем Чарлз Линдберг в 1927 году.

Домохозяйки и школьницы осаждали его на улицах [18].

…буквально покорили англичан, уж не говоря об англичанках, которые даже выбегали в бигудях из парикмахерских и радостно приветствовали: Юрий! Юрий! [61].

Главным сувениром-бестселлером советской торговой ярмарки в Эрлс-Корт была цветная открытка с изображением космонавта. Первое, о чем спрашивали знакомые всякую журналистку, которой удалось прорваться на его пресс-конференцию, было: “Ну как он? В самом деле такой хорошенький?” [18].

ДЖОНАТАН КОУ (“Какое надувательство!”):

И тут Родди озаряет вдохновение.

– Я знаю! – говорит он, хватаясь за маленькую педальную машину и с трудом протискиваясь на место водителя. – Я буду Юрий Гагарин, это мой космический корабль, и я только что приземлился на Марс.

Ибо, подобно любому другому мальчишке его возраста, Родди преклоняется перед молодым космонавтом. В начале года его даже взяли на встречу с героем, когда тот приезжал на выставку в Эрлс-Корт, и Мортимер держал сына на весу, чтобы мальчик смог пожать руку человеку, долетевшему до звезд. Теперь же, неловко втиснувшись на сиденье слишком маленькой машинки, Родди старательно крутит педали, урча, как настоящий космический двигатель.

– Гагарин – центру управления полетом. Гагарин – центру управления полетом. Как слышите меня? [21].

Когда я писал роман “Какое надувательство!”, мне нужно было найти какое-то важное событие для мальчика, который родился в начале 1950-х. И мне показалось, что самое очевидное – сделать так, чтобы его героем был Гагарин [22].

Вчера вечером 27-летний космонавт страдал от болей в правой руке, которой он поприветствовал более двух тысяч человек. После семидесяти минут непрерывных рукопожатий на приеме в русском посольстве он был таким уставшим, что вынужден был удалиться для отдыха непосредственно перед началом второго приема.

К тому моменту, когда он доехал до русского посольства, герой космоса был практически погребен под цветами [23].

Он ускользнул от последней назначенной встречи – обеда в роскошном отеле “Дорчестер” с бизнесменами, торгующими с Россией. Представитель советского посольства сказал: “Майор Гагарин устал и отправился спать”.

Однако же вскоре после десяти часов вечера космонавт отбыл в официальном автомобиле в сопровождении трех человек, причем за ним следовал еще один посольский автомобиль, внутри которого находилась группа модно одетых женщин. Было объявлено: “Майор Гагарин и дамы после прогулки по Вест Энду отправятся танцевать”.

Источник добавил: “Боюсь, если я сообщу вам, с кем и куда он едет танцевать, самое малое, что случится со мной, – это потеря работы” [24].

Майор Гагарин примерно час колесил по центральному Лондону… Ему удалось остаться неузнанным. В 23.15 машина подкатила обратно к русскому посольству. Тамошний источник сообщил: “Майор Гагарин очарован вечерним Лондоном”.

Daily Sketch процитировала космонавта, который, принимая ключ от номера, сказал у стойки регистрации: “Проклятая рука меня добьет” (“Оh, my hands are killing me”) [24].

Times, 13 июля 1961 года:

…Гостеприимство, граничащее с истерией… [53].

НИКОЛАЙ КАМАНИН (“Летчики и космонавты”):

…позволю себе так выразиться, “погружение в океан всечеловеческого преклонения”. Напомню: в начале 60-х годов XX века на планете не было человека популярнее Гагарина [56].

Вот возле него появился какой-то высокий, сухопарый, с засученными до локтя рукавами рубашки человек средних лет. Протянув Юрию Алексеевичу какую-то бумагу, он попросил:

– Плиз, мистер Гагарин… Плиз, автограф…

Движением, ставшим привычным, Юрий Алексеевич достал из внутреннего кармана кителя авторучку, чтобы поставить свою подпись. Но тут же, попристальнее вглядевшись в поданный ему зеленоватый листок, отрицательно покачал головой.

– Nou, – сказал он. – It is dollars… nou автограф.

Человек в рубашке с засученными рукавами оказался американцем, остановившимся в отеле “Британия”, а протянутый им листок для автографа – стодолларовой купюрой. Многие иностранцы и раньше просили Гагарина расписываться на их документах, на деньгах. Но Юрий Алексеевич, верный своему принципу, никогда этого не делал.

– Yes! It is hundred dollars… – обрадованно забормотал американец, услышав от Гагарина английскую речь. – Please autograph… It is verry good!..

– Nou, nou, – еще более настойчиво ответил Юрий Алексеевич. – It is verry bad!.. – и, вырвав из записной книжки чистый листочек, он расписался на нем, поставил дату и вместе со стодолларовой купюрой отдал американцу.

Тот остался недоволен таким оборотом дела. С сожалением посмотрев на Гагарина, который, по его мнению, не понимал, что представляют для их владельца 100 долларов с гагаринским автографом, он спрятал деньги в бумажник и, принужденно поклонившись, направился к выходу [13][52].

Дневник Юрия Гагарина:

Летим в Англию. Посадка в Лондоне. Теплая встреча в аэропорту… Далее как в карусели. Пресс-конференция, вручение золотой медали космического общества, разговор с лордом Дройдом о пользе грудного молока в воспитании ребенка… Все хотят видеть, потрогать, похлопать. Даже рука устала от приветствий… Ha приеме видел женщину с розовыми волосами… [26].

Ю. А. Гагарина пригласил в гости профсоюз литейщиков Англии [27].

По дороге в Манчестер майор Гагарин в течение шести минут управлял самолетом “Viscount” компании “British European Airways” “Сэр Исаак Ньютон” [23].

Ровно через три месяца после полета на корабле “Восток” стройная фигура Юрия Гагарина показалась на трапе британского авиалайнера “Viscount”. Взлетно-посадочная полоса манчестерского аэродрома была заполнена толпами встречающих; то и дело срабатывали вспышки фотокамер… Самолет вынужден был заходить на посадку сквозь плотные облака; свирепый ливень хлестал асфальтированную дорогу; цилиндры и фраки ожидающих появления космонавта чиновников насквозь промокли. Однако чего дождь так и не смог охладить – так это теплоту улыбки Гагарина и неподдельный энтузиазм сотен людей, которые собрались в зале прилета: люди напирали на ограждения и пытались любой ценой занять место, откуда хотя бы одним глазком можно было разглядеть их кумира [3].

Юрия Гагарина приветствовали жители Манчестера – крупнейшего порта и промышленного города Англии. На летном поле аэродрома собралось множество людей во главе с лорд-мэром города мистером Биггсом. Несмотря на дождь, а он назойливо нас преследовал в ходе почти всей поездки, толпы манчестерцев стояли плотными шпалерами на протяжении нескольких миль пути к штаб-квартире профсоюза литейщиков [9].

Приехав в Манчестер в проливной дождь, Юрий увидел толпу встречавших его людей и настоял, чтобы на пути в город крыша его кабриолета “Bentley” была опущена. “Раз они могут стоять под дождем, – сказал он, – значит, и я могу” [5].

“Наименьшее из того, что я могу сделать для этих людей, – промокнуть вместе с ними!” Мы приехали в профсоюз литейщиков насквозь промокшими – “продрогшими до костей”, как в таких случаях говорят русские. Однако тот феноменальный энтузиазм, с которым британцы приветствовали первого человека в космосе, быстро согрел нас [28].

Прибытие советского офицера ВВС вызвало в Манчестере настоящий ажиотаж – такого здесь уже много лет не было. Толпа сбила с ног переводчика Гагарина и едва не опрокинула самого космонавта [29].

Маленькие дети наряжались в самодельные космические скафандры и сбегали с уроков, чтобы помахать ему с тротуара. Девочки-подростки заполнили платформу, построенную для него в Траффорд-парке, и высовывались за полицейские ограждения, которые окружили аэропорт “Рингуэй” и офисы в Брукс Бар – чтобы получить автограф, подарить букет цветов или сорвать поцелуй. Матерые фабричные рабочие сломя голову мчались, чтобы пожать ему руку или похлопать его по спине, пробормотать неумелые слова восхищения, а команда “Манчестер Юнайтед” прервала тренировку, чтобы выйти с тренировочной базы и помахать “Магеллану Космоса”. После серых лет послевоенной суровости это казалось почти волшебством – появление первого человека, который преодолел границы Земли и рассмотрел “сквозь иллюминаторы <своего космического корабля>… бриллиантовую россыпь ярких, ярких, холодных звезд”. Мэри Макклеллан, ехавшая на митинг на заводе Metrovickers тем утром, думала, что по контрасту с одетыми в серое бизнесменами и одетыми в темные комбинезоны рабочими Гагарин, в своей ярко-зеленой униформе, производил невероятное впечатление; и выглядело это так, будто его сняли на цветную пленку – настолько резко контрастировал он с той монохромностью, которая его окружала [3].

Узнав об этом, многие англичане отказались от различных поездок, чтобы остаться дома и увидеть первого космонавта.

Потом состоялась многотысячная встреча с рабочими машиностроительного завода “Метрополитен-Викерс”. Рассказывают, что до начала митинга Юрия Алексеевича привели к литейщикам и он, в нарушение программы встречи, попросил у них разрешения провести плавку. Английские литейщики с недоверием отнеслись к этой затее космонавта. Но Гагарин успешно справился с плавкой, вызвав одобрение признанных мастеров своего дела [27].

Будучи и продуктом, и выражением всего лучшего, что было в зрелой советской системе, он, казалось, воплощал собой нового “Социалистического Человека” и восхищал свою аудиторию в профсоюзных офисах своими словами о том, что “в глубине души так и остался литейщиком”. Получив в дар почетное членство союза рабочих литейного завода и медаль, украшенную обнадеживающей надписью “Вместе отольем лучший мир”, Гагарин отдал дань “союзу, который является одним из самых старых в мире и имеет такие прекрасные традиции”, после чего пожелал его участникам всевозможных успехов в “отстаивании прав рабочего класса и работы во имя мира во всем мире”.

Он подробнее рассказал об этих своих чувствах в тот же день, но позже, в речи, обращенной к рабочим на заводе “Метро-Викерс” – на тот момент это было крупнейшее промышленное предприятие в Западной Европе, – умело обходя большинство не имеющих компромиссного решения проблем холодной войны, Юрий подчеркнул потребность в сокращении вооружений и мирном сотрудничестве в продвижении границ науки и техники и в преследовании политики понимания разрядки. Он объяснил, что, “хотя на борту космического корабля находился только один человек, потребовались десятки тысяч людей, чтобы полет оказался успешным. Более семи тысяч ученых, рабочих и инженеров точно так же, как вы, нарядились для того, чтобы отпраздновать успех полета”. И под громовые аплодисменты заключил: “В космосе хватит места всем… Я предвижу великий день, когда советский космический корабль сядет на Луну и из него выйдет группа ученых, которые присоединятся к британским и американским ученым, работающим в обсерваториях в духе мирного сотрудничества и соревнования – вместо того, чтобы думать о войне” [5].

Пятьдесят лет спустя после встречи с Гагариным Стэнли Нельсон, работавший чертежником в КБ на Metrovicks, вспоминал, что Гагарин был единственным русским, которого он когда-либо видел. Несмотря на то, что тот был представителем страны, с которой в любой момент могла разразиться война, улыбающееся лицо Гагарина вызвало ответную улыбку у тысяч работников манчестерского Metrovicks, пришедших на встречу с ним в Траффорд-парк. Нельсон вспоминал, что “русскость” Гагарина в тот момент не имела никакого значения. “Обычному человеку все это неважно, пропаганда не пропаганда, он принимает людей такими, какие они есть на самом деле” [67].

В Манчестере митинг закончился тем, что толпа грянула “For he’s a jolly good fellow” – “Ему, веселому доброму парню”. После церемонии небо прояснилось и несколько тысяч человек принялись скандировать: “Хотим Юрия!” – пока он не появился на пороге офиса [23].

…Советский культ космонавтов имел успех не только внутри страны, но и на международной арене. <…> Они были реактивными посланцами глобальной советской кампании обаяния и как носители симпатий своей страны привлекали к себе внимание всего мира [54].

НИКОЛАЙ КАМАНИН (“Летчики и космонавты”):

После митинга майора Гагарина пригласили в мэрию Манчестера. Машины продвигались медленно. Десятки тысяч людей стояли на всех тротуарах. У центрального подъезда здания мэрии военный оркестр исполнил гимн Советского Союза. Мистер Биггс, надевший по такому случаю золотую цепь, пригласил гостей на ланч. Даже и здесь манчестерцы решили отличиться. Ланч был сервирован на “коронационном сервизе” [52].

НИКОЛАЙ КАМАНИН (“Гражданин Советского Союза”):

…стоимостью в пять тысяч фунтов стерлингов [2].

Тогда как Уайтхолл пытался продемонстрировать свою отстраненность, ситуация в Манчестере была в корне иной. Визит Гагарина был организован заранее, в его организации принимали участие местные гильдии, и его приветствовали гражданские лидеры, которые были вне себя от счастья; именно они и устроили космонавту щедрый прием в городском совете. Шел дождь, красный флаг развевался рядом с Юнион Джеком[53] над Альберт-сквер, и духовой оркестр принялся играть государственный гимн СССР – в честь первого космонавта.

В эпоху до “Битлз”, когда рок-музыка еще не заняла в культуре нынешнее прочное положение и, соответственно, амплуа рок-звезды еще не было вполне точно очерченным, первому человеку в космосе был гарантирован статус, обычно зарезервированный для визитов королевских особ и голливудских звезд.

Молодой Мартин Кеттл <будущее золотое перо газеты Guardian> приклеивал постеры с Гагариным на стены своей спальни, в то время как на страницах “Таймс” один корреспондент точно передал чувства многих, для кого “все эти космонавты были фантастической ахинеей”, трэшем из пальп-фикшна, комиксов и радиопередач – пока вдруг “однажды утром вся эта белиберда” не сделалась научным фактом. Так кто же, вопрошал он, “откажется пройти несколько сот ярдов, чтобы увидеть этого невероятного человека, который явился к нам и говорит с нами” [3].

Позднее известный английский общественный деятель К. Зиллиакус скажет: “Тем, кто считает, что в нашей стране живут сдержанные, холодные, несклонные выставлять свои чувства напоказ люди, нужно было бы побывать у нас, когда Англию посетил Юрий Гагарин. Вслед за Юлием Цезарем он мог бы сказать: «Пришел, увидел, победил»” [30].

Если популярность Гагарина среди манчестерцев была бесспорна, то природа и долгосрочное политическое значение его визита по-прежнему вызывали сомнение, и их пришлось горячо обсуждать в течение следующих нескольких недель на страницах местной и центральной прессы. Комментаторы, и слева и справа, были единодушны в том, что этот визит не слишком изменил внутренний политический ландшафт и вряд ли смог стереть глубоко укоренившиеся предубеждения – или вызвать серьезную переоценку позиции Британии в холодной войне. Однако престиж рабочего движения в целом и Союза рабочих-литейщиков в частности очень сильно поднялся после визита молодого космонавта. Гагарин был мощным символом силы организованного труда и социалистической мысли [3].

…Непродолжительный полет, и Юрий Гагарин снова в Лондоне [9].

Тем временем британская “желтая” пресса, весь понедельник устраивавшая истерики на тему “должно ли британское правительство обеспечить Гагарину прием в качестве VIP-гостя”, сама устроила ему прием, достойный “Героя Соединенного Королевства” [51].

АЛЕКСАНДР СОЛДАТОВ (посол СССР в Великобритании):

…факт, довольно интересный и довольно характерный для атмосферы, которая была тогда в Англии. Однажды поздно вечером мне сообщили, что в посольстве ожидает т. Гагарина одна пожилая женщина, уже бабушка, которая приехала из Уэльса со своим внуком для того, чтобы вручить Юрию узелок со своими семейными драгоценностями, так как она не хочет, чтобы эти ценности попали во время будущей войны фашистам! Она хочет, чтобы эти драгоценности были использованы для дела укрепления мира. Мы напоили и накормили старушку и внука и постарались убедить вернуться со своими драгоценностями домой [61].

The Palm Beach Post, 14 июля 1961 года:

11-летний мальчик кокни, одетый в космический костюм, поджидал его у дверей советского посольства. Когда русский спросил мальчика, как того зовут, паренек ответил: “Лучше я не буду говорить, а то, знаете, я сачкую. Прогуливаю школу, чтобы посмотреть на вас”. Рассмеявшись, Гагарин подписывает ему свою книгу [29].

В нашем распоряжении было мало времени. Решили его посвятить осмотру города [9].

Всё интересовало Юрия Алексеевича, и он использовал каждую минуту, чтобы увидеть и узнать как можно больше…

В музее истории Лондона среди витрин со множеством коронационных одежд королей Великобритании он обратил внимание на скромную витрину, где за стеклом лежали вещи русской балерины Анны Павловой… слепок ее ноги и белая балетная пачка с крупным драгоценным камнем.

Он посетил Гайд-парк, Кенсингтонский сад. Вспомнив понравившийся ему фильм “Мост Ватерлоо”, ездил на этот ветхий, ничем не примечательный мост [32].

Предполагалось, что рано утром, еще до того как нахлынут туристы, экскурсия пройдет относительно спокойно. Но не тут-то было! Исторический лондонский Тауэр, этот древнейший замок, ставший лишь недавно своеобразным музеем, был буквально захвачен молодежью и школьниками [9].

Расчет на тишину не оправдался. Громовой возглас “Едет!” потряс воздух, как только показалась машина с красным флажком. Попасть в крепость удалось не сразу. Пробиться сквозь ряды возбужденных, кричащих людей был бессилен даже фельдмаршал лорд Александер, который должен был встретить гостя у “Дома королевы”. Не помогла и конная полиция [2].

На десять минут оказался из-за толпы узником тауэрского замка [31].

Потом поездка в мэрию. Лорд-мэр Лондона сэр УэлиКоэн торжественно встретил советского героя у здания “Меншен-хауз”, расположенного в северном квартале Сити [2].

По распоряжению лорд-мэра Лондона вся работа в офисах Сити была приостановлена – потому что все выбежали встречать гостя. “Для лондонского Сити это огромная честь, – сказал лорд-мэр, – встретиться с одним из величайших первопроходцев человечества” [28].

Перед встречей с Макмилланом астронавт стал почетным гостем на приеме, устроенном в его честь членами Королевского космического общества.

“Он с охотой ответил на все наши вопросы, – сказал профессор У. МакКри, президент Королевского астрономического общества. – Он не стоял как истукан и говорил экспромтом. Он в состоянии был отвечать на вопросы так, как может только тот, кто знает свою тему. Он отличный наблюдатель”.

На вопрос, какой вопрос он задал космонавту, МакКри ответил: “Я спросил его об облаках, которые он видел в космосе” [31].

Профессор Бернард Ловелл, радиоастроном, директор Джодрелл-Бэнкской обсерватории и радиотелескопа, заявил:

“Майор обсуждал технические вопросы техническим языком. Можно сказать, что он – продукт масштабных образовательных программ в России” [31].

Реальный масштаб общественного энтузиазма по поводу визита, который состоялся в разгар холодной войны, в любом случае застал правительство врасплох. Правительство Макмиллана, которое первоначально отказалось пригласить космонавта в Великобританию, спешно прибавило дополнительный день к его графику и предложило сдержанную официальную санкцию тому, что первоначально воспринималось как спонсируемый тред-юнионами тур, целью которого было продвижение экономического сотрудничества между Востоком и Западом [3].

Несколько позже Гагарина принял премьер-министр Англии Гарольд Макмиллан. Эта встреча не могла не состояться, поскольку английский народ уже высказал свое уважение и восхищение первым советским космонавтом [2].

…Гагарина провезли по Моллу – чтобы встретиться с Макмилланом в Доме Адмиралтейства, где в тот момент находилась резиденция премьер-министра – Даунинг-стрит была на реконструкции. Министерство иностранных дел придумало специальный “роллс-ройс” с регистрационным номером YG-1, и появление Гагарина привлекало огромные толпы людей, машущих британскими и русскими флагами – так что его кавалькада с мотоэскортом насилу смогла пробраться сквозь толпы приветствующих. Лондон находился в праздничном настроении. Макмиллан наблюдал этот шумный спектакль из верхнего окна в арке Адмиралтейства. “Да уж, – обернулся он к Джону Виндэму, – было бы намного хуже, если бы они послали собаку!” [34].

Макмиллан задал космонавту несколько общих вопросов, поинтересовался самочувствием, пригласил осмотреть кабинет и виды из окон квартиры.

Юрий Алексеевич преподнес в подарок английскому премьер-министру экземпляр своей книги “Дорога в космос” с автографом. Гарольд Макмиллан от имени правительства Великобритании подарил советскому космонавту серебряный поднос работы английских мастеров. Шестидесятисемилетний глава английского правительства проводил двадцатисемилетнего космонавта до машины и тепло с ним попрощался [2].

“Юрий – чудесный парень”, – говорит Макмиллан.

Макмиллан охарактеризовал советского космонавта майора Гагарина как “чудесного парня” [35].

Ему свойственна советская манера самому аплодировать в ответ на наши аплодисменты [14].

…Гагарин, испытавший травматические переживания войны в детском возрасте, вызывал доверие как “посол мира”. Его дружелюбное выражение лица противоречило стереотипному образу свирепых и злых русских. Своим юношеским весельем и наглядным способом изложения ему удалось очаровать и расположить к себе людей во всех странах [54].

Гагарин был приглашен на прием, устроенный в его честь министерством авиации Англии. Государственный министр Дж. Эмери, маршал авиации Роналд Лиз и другие высшие чины Королевских военно-воздушных сил поздравили Ю. Гагарина. Здесь присутствовали многие известные английские летчики, авиационные командиры, деятели авиации. В общей беседе, которая проходила в дружественной обстановке, назывались имена наших пилотов-рекордсменов, отдавалось должное достижениям советской авиации. Ход всего разговора показал, что слава о наших Ту, Илах, Анах и других замечательных машинах, показанных на воздушном параде в Тушине 9 июля 1961 года, докатилась до Англии.

Разговор шел об авиации, покорении космоса. Но не только об этом. Нет-нет да и переходил на самую важную, самую злободневную тему – о мирном сосуществовании.

Выступление Н. С. Хрущева на приеме в Кремле 9 августа 1961 года:

Toт, кто так думает, он, видимо, сам боится, а мы войны не хотим. Мы всё прошли. Не склонились мы, когда немцы были под Москвой, когда были под Сталинградом, не склонились. Так что же вы думаете, если Аденауэр хочет нас напугать своим бундесвером, что мы можем поднять руки, мы можем сказать ему – если организуешь нападение на нас, немецкой нации не будет в этой термоядерной войне. Разрядка этих бомб будет на немецкой земле. Мы всё сделаем для того, чтобы защитить себя. Мы их постараемся пустить в дело, держать не будем [58].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Наивными выглядели попытки тех, кто пытался спрятаться за фразу, что мы, мол, солдаты и наше дело выполнять приказы, а не думать. Ведь когда английские летчики отражали атаки “юнкерсов”, они не только выполняли приказы, но и думали кое о чем. Да, мы дружили в военное время, когда у нас был один общий враг. Зачем же нам ссориться в мирное? Сейчас только безумцы не понимают, что такое война.

– Авиация у вас сильная, – говорили английские летчики в беседе с Ю. А. Гагариным. – Русские летчики умеют драться. И авиационная техника у вас высокая. И… ракеты. И… вообще… [2].

Н. С. ХРУЩЕВ:

Мы говорили, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила. И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если мы взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна у себя выбить. Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать эту бомбу [64].

Нам приятны такие отзывы, но мы говорим о другом, о том, что наши народы могут обо всем договориться, не размахивая бомбой [2].

На приеме в министерстве авиации министр подарил некурящему майору серебряный портсигар – и в качестве ответной благодарности получил книгу мистера Гагарина о его полете в космос [14].

Когда Гагарин посетил Англию в июле 1961 года, в Кабинете состоялся крупный разговор об уровне королевского гостеприимства, которое надлежало выказать. Должен ли это быть официальный банкет в Виндзоре? Однако Хрущеву в 1956-м устроили в Виндзоре всего лишь чаепитие. Может быть, визит к королеве-матери в Кларенс-хаус?

Расписание королевы на тот момент было очень плотным, и запрос пришел очень неожиданно. Наконец Гагарин был приглашен к королеве в Букингемский дворец на один из регулярных ланчей, на котором в тот раз должны были присутствовать Бад Флэнэган из Crazy Gang и лорд Маунтбаттен [34].

“Поехали в Букингемский дворец” – в этих его словах чувствовалась едва ли не обреченность; своей почти уже всемирно известной улыбкой Юрий напомнил, что нас ждет главное событие его визита в Британию [28].

Перед оградой Букингемского дворца выстроились около семи тысяч человек [4].

Встречали его по торжественному ритуалу, заложенному два столетия назад. Сменялись караулы, менялись местами гвардейцы, одетые в золотые мундиры и высокие шапки из медвежьего меха, эффектно двигались всадники. Парадный вход начинался с широкой лестницы, по бокам которой были узкие лестницы, на них стояли встречающие и детская коляска, в которой находился сын королевы Эндрю. Гагарина и сопровождающих его людей провели в небольшую гостиную. Начальник имперского штаба лорд Маунтбаттен, обращаясь к Юрию Алексеевичу, сказал:

– Я уже пожилой человек. Много видел на своем веку, многое, что мне пришлось пережить или испытать, останется в памяти на всю жизнь… Но есть событие, которое наиболее глубоко запало в мою память, и я горжусь им. Это было в дни моего далекого детства: королева Великобритании держала меня на руках… Эндрю тоже всю жизнь будет помнить, как он в коляске встречал первого в мире космонавта [27].

АЛЕКСАНДР СОЛДАТОВ:

Как бы подчеркивая большое значение, которое они придают визиту Юрия Алексеевича Гагарина, королева сказала, что впервые в истории королевской семьи всем слугам и придворным служащим было разрешено выстроиться в вестибюле, с тем чтобы они могли поприветствовать Юрия Алексеевича. Лорд Маунтбаттен спросил меня, заметил ли я на правом фланге выстроившихся слуг ребенка в детской коляске, подчеркнув, что это был младший сын королевы принц Эндрю, так как королева хотела, чтобы Эндрю, когда будет уже стариком, смог бы с гордостью говорить, что он видел первого в мире космонавта… [61].

НИКОЛАЙ ДЕНИСОВ (“Хорошо, хорошо, Гагарин!”):

В приемном зале, устланном огромным ковром бледно-зеленых тонов, с окнами, выходящими в подстриженный на английский манер парк, нас уже ожидало десятка два джентльменов и дам. Каждый из этих людей, пожимая руку Гагарину, бормотал свое имя, но, признаться, ни мы, ни Юрий Алексеевич не запомнили их. Да и зачем? И без того было понятно, что это представители лондонской знати, удостоенные высокой чести увидеть советского космонавта не где-нибудь на улице, а в королевских апартаментах [13].

Королева сформировала свой список гостей на ланч еще до визита Юрия в Лондон [37].

Приглашения для большинства гостей разлетелись задолго до дня визита Гагарина, поэтому пристроить пять дополнительных гостей оказалось настоящей головной болью для дворцовых администраторов – которым пришлось полностью перетряхивать план рассадки. Из уважения к русским гостям или еще по каким-то причинам, но для торжественного обеда был выбран зал 1844 – имеющий давнюю историю связей с Россией. В 1844 году королева Виктория принимала почтивших Лондон визитом императора Николая Первого и его супругу именно в этом зале – и возможно, это было королевской оплошностью: ведь нынешние русские гости представляли Советский Союз, который в ходе кровавой революции и Гражданской войны сверг императорскую власть. Впрочем, если гости и ощущали некоторую неудовлетворенность этим обстоятельством, то, похоже, не чувствовали себя вправе опротестовать решение хозяев [67].

Нас – тех, кто сопровождал его в Букингемский дворец к королеве, было трое: советский посол Александр Солдатов, генерал-лейтенант Николай Каманин и я, его переводчик [28].

В числе других гостей были комик Бад Флэнэган, главная надзирательница самой крупной в Британии женской тюрьмы (миссис Джоанна Келли) и начальник альпинистской экспедиции, который привел команду, покорившую Эверест (сэр Джон Хант). В ожидании выхода хозяйки приема мы понемногу потягивали разносимые лакеями какие-то напитки, обмениваясь с присутствующими ничего не значащими фразами о погоде, о красотах Лондона, о достопримечательностях тех его мест, где уже довелось побывать [13].

“В это время без всякого предупреждения в гостиную вошла приятная женщина средних лет, очень просто одетая, без каких-либо украшений и следов косметики – это была королева Англии. Рядом с ней шли ее муж – принц Филипп и десятилетняя дочь”, – пишет Каманин [27].

Но вот дворецкий, широко распахнув боковую дверь, громко провозгласил:

– Ее Величество Елизавета Вторая[54].

Все затихло. Но кое-кто из присутствовавших не мог сдержать улыбки. В дверях появилась сначала маленькая пузатенькая собачонка какой-то очень невзрачной породы. Вбежав в зал на своих коротеньких лапках, она деловито внюхалась в воздух, фыркнула и, покрутившись на одном месте, уселась напротив двери, как бы поджидая хозяйку и всем своим видом словно сообщая ей – здесь, мол, все в порядке [13].

ЛЬЮИС КЭРРОЛЛ (“Алиса в стране чудес”):

У Алисы возникли некоторые сомнения: не нужно ли и ей, по примеру садовников, пасть ниц; но что-то никаких таких правил поведения во время шествий вспомнить она не могла.

“Да и вообще-то, – подумала она, – кому тогда будут нужны шествия, если все кругом будут лежать лицом вниз и ничего не увидят?”

И она решила просто постоять на месте.

Когда процессия поравнялась с ней, все вдруг остановились и с любопытством поглядели на Алису [38].

– Как вам понравились Лондон и его жители? – спросила королева у советских гостей.

– До сих пор об англичанах я судил по романам Диккенса и Голсуорси, – ответил Гагарин. – Они всегда представлялись мне замкнутыми, невозмутимыми. А тут мы встретили людей с открытыми улыбками и горячими сердцами.

– Вы правы, – заметила Елизавета. – Форсайтов становится все меньше и меньше. Другие времена – другие нравы [49].

АЛЕКСАНДР СОЛДАТОВ:

Принц Филипп интересовался некоторыми техническими подробностями, в частности, вопросом о том, как обеспечивается устойчивость космического корабля [61].

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ:

В 61-м ему <Гагарину> Италия вручала орден. И он меня с собой взял в посольство на улицу Веснина. Золоченые канделябры, ножки у мебели гнутые, все кланяются… Юра речь говорит. И тогда я впервые услышал такие слова: “Дамы и господа!” И дальше: “Уважаемый господин посол!” Он же никогда не был ни в каком посольстве! Я просто рот раскрыл, как же это здорово и как красиво! Потом он подошел, послихе ручку поцеловал. “Юрка, откуда у тебя это?” – спрашиваю. А он смеется: “В «Консуэло» вычитал”. После и английская королева удивлялась, откуда у него такое воспитание [42].

Чтобы справиться с немотой, иногда охватывающей подданных, оказавшихся лицом к лицу со своим монархом, конюшие могли намекнуть народу на возможные темы для бесед. “Ее Величество может спросить, далеко ли вам приходится ездить на работу. Будьте готовы ответить на этот вопрос, можете к нему же добавить, добираетесь ли вы на поезде или автомобиле. Она может спросить, где вы оставляете машину – здесь? Или – откуда вы? Сложившийся круг вопросов: продолжительность рабочего дня, расстояние от дома до работы, место рождения” [43].

…королева спросила Гагарина:

– Полетит ли в Советском Союзе в космос девушка?

– Обязательно, – ответил Юрий Алексеевич, – ведь у нас полное равноправие.

Сфотографировались на память, что по этикету не положено королеве. Журналистам она пояснила:

– Я сфотографировалась с небесным, то есть неземным, человеком и поэтому ничто не нарушила [9].

…приглашенных, в числе которых, кстати сказать, был и один из весьма популярных в Англии комиков – артист Лондонского мюзик-холла. Замечу попутно, что он не упустил возможности для собственной рекламы, опубликовав пространные интервью о завтраке и своей, в значительной степени высосанной из пальца, беседе с советским космонавтом. В общей сложности мы пробыли в Букингемском дворце свыше двух часов [13].

В меню были яйца-пашот, сырный соус и седло барашка с гарниром и приправами. Флэнэган меж тем сообщает, что Гагарин “набросился на еду. Боже, видать, парень и впрямь проголодался!” Позже он добавил: “Отличный парень, ничего дурного про него не скажешь. Очень непритязательный” [67].

– Юрий Алексеевич не знал, как пользоваться столовыми приборами, – рассказывал один из журналистов. – Все лорды испытывающе глядели на Гагарина: как он будет ими пользоваться? Космонавт понял это и говорит им: “Давайте есть по-русски”. Берет самую большую ложку и кладет ею какой-то салат себе в тарелку. Королева, как воспитанная дама, говорит: “Господа, давайте есть по-гагарински”. Тоже берет большую ложку… Потом, в минуту откровения, сообщает Юрию Гагарину: “Я и сама не знаю, как ими пользоваться. Мне лакеи подают, какую нужно” [26].

А знаете, какой был случай со мной? Букингемский дворец, встреча-завтрак с английской королевой. Протокол древний, строгий. Удостаиваются утреннего завтрака с королевой очень и очень немногие. За столом двое, королева и я – ее гость; слева и справа лежит непомерное количество предметов, которыми надо пользоваться в зависимости от подаваемого блюда. С улыбкой говорю: “Ваше величество, я впервые на завтраке с Ее Высочеством Королевой, простой, еще вчера старший лейтенант, простите меня, если невольно нарушу этикет”. Королева улыбчиво отвечает: “Дорогой господин Гагарин, я родилась и выросла в этом дворце, но поверьте, я до сих пор так и не знаю, в какой последовательности надо пользоваться всеми этими вилками и ножами”. И шепотом добавляет: “Вы берите каждый раз вилку и нож, которые лежат с края” [15].

Гагарин, допив чай, выловил из чашки ломтик лимона и, к ужасу всех присутствовавших… [44].

МИХАИЛ ВЕЛЛЕР (“Самовар”):

…Слопал лимон из чая на файв-о-клоке у английской королевы – она, аристократически разряжая конфуз, сделала то же самое [45].

…и, проглотив свой ломтик, с улыбкой сказала: “Delicious!” [44].

…и с того прецедента они по этикету могут жрать лимон из чашки [45].

ВЛАДИМИР ЛЕБЕДЕВ (руководитель медико-психологической подготовки космонавтов в Звездном):

Позже Гагарин рассказал нам следующую историю. Как деревенский паренек, о королях и королевах он знал только по сказкам. А тут королева после официального приема пригласила его на ланч. Юра рассказывал: ему настолько хотелось убедиться, что это живая королева, что под столом он потрогал королеву чуть выше колена. Та улыбнулась и продолжала пить кофе. Леша Леонов тогда изрек: “Юра, ты травишь!” Гагарин не стал ничего доказывать. Когда я стал писать мемуары, то вспомнил об этом рассказе и мне захотелось проверить, шутил ли Юра. В английских газетах, освещающих его визит, сообщалось, что королева высказала восхищение героизмом Гагарина и даже нарушила протокольную часть. Она восторженно подошла к космонавту и стала его тискать руками. Кроме того, королева сфотографировалась с Гагариным, чего ей по статусу не положено было делать, поскольку тот был из простолюдинов. Но королева вышла из этого положения, сказав, что Гагарин, слетав в космос, стал небесным человеком [46].

Quebec Chronicle-Telegraph, 16 июля 1961 года:

В обращении с женщинами Гагарину свойственна традиционная для русских застенчивая формальность [18].

– А как, миледи, понравился вам наш Гагарин?

– О! Он прямо обворожителен… Я читала в газетах, что чуть ли не все наши молодые лондонки уже успели влюбиться в него… Это и немудрено. Кстати, а сколько ему лет? Двадцать семь. Как жаль, что я уже не настолько молода, как та отважная девушка, которая вчера расцеловала Гагарина возле вашего посольства…

– Что вы, миледи! – сделал ей довольно неуклюжий комплимент один из нас. – Глядя на вас, можно сказать: вы – ровесница нашего героя.

– Благодарю вас. Я и не подозревала, что русские могут быть так милы [13].

Из дневника Гагарина:

Завтракал у королевы в Букингемском дворце. Во как! Королева приняла хорошо. Была обходительной, корректной. Подарил книгу “Дорога в космос”… Обрадовалась… [47].

Заголовок в Daily Mail:

СДЕЛАЙТЕ ЕГО СЭРОМ ЮРИЕМ! Присвойте ему рыцарское звание! [5].

ХОДЖА АХМАД АББАС (“Пока не достигнем звезд”):

Визит Юрия в Лондон был, несомненно, очень важным для развития англо-советских отношений, ибо впервые так много англичан сумели увидеть простого советского человека, не являющегося ни политиком, ни идеологом, и в то же время типичного представителя советского народа. Но не менее важным был этот визит и для советских людей. В конце концов, если не считать дипломатических визитов руководителей правительства, впервые простой советский человек попал в среду английских капиталистов, аристократов и “джентльменов”. Он встретился с ними, как с равными, и был признан ими за его выдающийся подвиг, составляющий не меньшую гордость всего его народа. Советские люди были очень довольны теплым, великодушным, восторженным приемом, который оказали Гагарину все слои британского общества, и тем, что их молодой человек сумел держать себя с достоинством в таком необычном окружении и выйти победителем. “Теперь они будут знать, что такое простой советский человек”, – сказал мне молодой советский журналист, глядя на фотографии в “Дейли уоркер”, на которых был запечатлен прием Юрия в Лондоне [46].

Из дворца Гагарин поехал на Советскую торговую выставку, где произнес удивительную речь, обращенную к пяти тысячам британских мальчиков и девочек, пришедших на ярмарку:

“Я надеюсь, многие из вас здесь, в этом зале, смогут совершить космические полеты – как пассажиры, пилоты, ученые, участники космических миссий – но, наверное, все-таки большинство в качестве пассажиров… Полеты в космос требуют от человека больших познаний в науках – математике и других. Я бы хотел пожелать каждому из вас счастья, побольше встреч со всем интересным, много веселья и в общем – всего наилучшего”.

Ему с энтузиазмом аплодировали [63].

…

Когда программа встреч, поездок, пресс-конференций была уже исчерпана, мы несколько часов посвятили посещению Хайгейтского кладбища, где покоится прах основателя научного коммунизма – Карла Маркса. Дорога туда пролегает через рабочие кварталы. И хотя поездка эта не значилась ни в каких планах, трудовой народ Лондона понимал: советский космонавт не сможет улететь из британской столицы, не побывав на могиле Карла Маркса. Вот почему в тот день на всех улицах, прилегающих к Хайгейтскому кладбищу, толпились строители, докеры, металлисты, электрики, железнодорожники… [49].

St Petersburg Times, 16 июля 1961 года:

Толпа из трех тысяч человек наблюдала за тем, как Гагарин возложил на могилу Маркса букет из красных роз и белых гвоздик и отдал честь. Затем он простоял по стойке смирно в течение двух минут под проливным дождем – после чего вернулся в машину [37].

Строгий памятник Карлу Марксу окружили тысячи людей. Проникнутые глубоким чувством классовой солидарности, они молча наблюдали, как первый в истории Земли космонавт-коммунист возлагал на могилу первого коммуниста планеты венок живых цветов с лаконичной надписью на ленте: “От Юрия Гагарина”. Весь как-то подобравшись, с пристальным взглядом серо-синих глаз, повидавших беспредельность звездного океана, он, поднеся руку к козырьку фуражки, строго стоял перед гранитным пьедесталом, на котором золотились бессмертные слова: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” [49].

ДЖОН ЗАРНЕЦКИ (cтарший исследователь по изучению проблем поверхности в проекте “Гюйгенс”, доктор):

Я учился в Хайгейте в северном Лондоне. Нас отпустили в школе на целый день, чтобы мы могли увидеть Юрия Гагарина. Почему-то все мои одноклассники сбежали играть в крикет или футбол или к своим Gameboy – или чем там еще увлекались дети в 1961 году. А я пошел на Хайгейтское кладбище. Этот парень прошел мимо нас – и он оказался гораздо меньше, чем я ожидал. На нем были военная форма и большая шляпа, которая делала его едва ли не карликом, и он стоял там. Он отдал честь, и я вдруг осознал, что этот чувак пробыл в космосе 93 минуты, – и от этого обалдел: реальная фантастика. Для меня это был решающий момент. Я подумал: и я тоже хочу быть, как он, даже притом что я не понимал, что к чему [40].

В отражении этих стремлений Гагарин вызывал отклик у рабочего класса, жившего под постоянной угрозой термоядерной войны и пытавшегося ухватить дух нового, более открытого и яркого хрущевского СССР. То, что мечты о восстановлении отношений и социалистическом прогрессе, которые лелеет советский премьер-министр и его протеже, должны были в конечном счете испариться в ходе осуществленной Кеннеди блокады Кубы и возвращения к гонке вооружений, но летом 1961 года это ни в коем случае не было ясно. Приятная атмосфера, в которой проходил визит Гагарина в Великобританию, – в противоположность тяжеловесному, неуклюжему приему, позже, во время его в целом провального визита в гомулковскую Польшу, – обеспечила то, что репутация СССР у британской публики, похоже, оказалась на тот момент лучше, чем в любой другой после мая 1945-го день; тогда как советские фирмы, которые выставлялись в Эрлс-Корт, заключили рекордное количество контрактов со своими обеспокоенными коммерческими конкурентами [3].

FRANCIS SPUFFORD (“The Red Plenty”):

Это не были ряженые революционные крестьяне, размахивающие красными флагами и произносящие на митингах страстные речи, как это представлено в иконографии фильмов Эйзенштейна; и это не был Советский Союз Иосифа Сталина – государство всеобщей мобилизации, массового террора и сурового тоталитарного труда. Вдруг, неожиданно, появилось место, не особенно веселое, но разумно организованное, немилитаристское – и высокотехнологичное, с лабораториями и небоскребами, которое делало все то же самое, что на Западе, но при этом грозило, пока “момент” длился, сделать это самое все – лучше. Американские колледжи беспокоились, что им не под силу выпускать такое же удивительное количество инженеров, как в СССР. Страдальческие вопли о необходимости самокритики заполнили страницы публицистики европейских и американских газет – колумнисты вопрошали, как свободное общество собиралось соответствовать стальной стратегической воле к процветанию, которой обладал успешный СССР. Помощник президента Кеннеди Артур Шлезингер составил для Белого дома записку, в которой высказывалась тревога относительно “повсеместной советской приверженности кибернетике”. И пока “советский момент” длился, это было похоже на то, что где-то рядом вот-вот проклюнется некая альтернативная версия современной жизни: та, с которой приходилось считаться, извлекать из нее уроки – на тот случай, если она в самом деле опередит западную модель и оставит капиталистические страны плетущимися далеко в хвосте [1].

Хрущев выиграл ценный пиар-успех на Западе, в то время как для самого Гагарина визит был настоящим триумфом: подтвердились его дипломатические навыки и та политическая роль, которая на него была возложена и которая пока еще не стала обременительной. Однако, наверное, самый долгосрочный эффект его пребывания в Британии и тот, которым, вероятно, был бы больше всего доволен сам Гагарин, было семя идеализма и надежды, которое он заронил в сердца и умы британских рабочих. Этого, по крайней мере, было достаточно, чтобы преодолеть самые отталкивающие реалии эры холодной войны и дать понять, что дальше будет лучше [3].

К концу недели мальчишеская улыбка космонавта и неизменная скромность завоевали всю Великобританию [5].

На фоне Берлинского кризиса, эскалации конфликта во Вьетнаме и неудавшегося американского вторжения на Кубу это непосредственное излияние народного чувства в честь советского авиатора, который действовал как неофициальный посол, может на первый взгляд казаться неуместным. Однако при ближайшем рассмотрении причины того теплого приема, который был оказан Гагарину, понять нетрудно. Контраст между стареющими советскими лидерами и Юрием – который был молодым, динамичным и очаровательным – был разительным. Ему были свойственны неиспорченное очарование, яркая индивидуальность, он был общительным – и его слава надежно опиралась на его личную храбрость, его навыки и знания, спортивность. В результате он нравился одинаково мужчинам и женщинам, молодежи и старикам [3].

На выходе из здания советского посольства 27-летний майор ВВС, намеревающийся проследовать в лондонский аэропорт, попал в кольцо из неистовствовавшей от восторга толпы из двух тысяч человек. Женщины расталкивали друг друга, чтобы оказаться рядом с его открытым лимузином. Некоторые с криками падали на землю. Кустарник и зеленые насаждения были растоптаны, а лужайка перед посольством была, по существу, уничтожена. Сам Гагарин, как и ранее, сохранял спокойствие и с невозмутимой улыбкой приветствовал толпу, размахивая своей фуражкой [66].

Весь путь до самолета Гагарин стоял в открытом “роллс-ройсе”, махал рукой и улыбался толпам приветствовавших его людей на улицах [62].

Ту-104 уже готовился к взлету, чтобы увезти его домой, однако приветственные крики тысяч людей, собравшихся на крыше здания аэропорта, практически заглушали рокот реактивных двигателей лайнера.

В тот момент, когда Гагарин начал подниматься по трапу, навстречу ему бросились механики и члены экипажа – чтобы попытаться пожать ему руку, похлопать по спине и обняться с ним.

Его отъезд был драматическим апофеозом пятидневного приема – одного из самых восторженных из тех, что когда-либо был оказан иностранцу в Британии [66].

Уже во время пребывания <в Англии> Юрия Алексеевича Гагарина английская пропаганда старалась внушить англичанам мысль, чтобы они не отождествляли “личные достоинства” Юрия Алексеевича Гагарина с политикой СССР [61].

По возвращении в Москву Никита Хрущев, осмысляя триумф Юрия, возможно, сообразит, что было бы лучше всего, если бы первый полет Гагарина в космос стал бы и последним: Юрий, дока по части связей с общественностью, – явно слишком яркий талант, чтобы впустую растрачивать его где-то в космосе [5].

Советский астронавт майор Юрий Гагарин присоединится к галерее бессмертных в Музее восковых фигур мадам Тюссо. Источник сказал, что статуя Гагарина будет выставлена в следующем месяце и займет место рядом с советским премьером Хрущевым [50].

Quebec Chronicle-Telegraph, 16 июля 1961 года:

Вместе с Юрием Гагариным в наш век, век, когда всем управляют автоматы, пришло дуновение личного мужества и человечности. И то, что дуновение это пришло из страны, которую считают наиболее далекой от гуманности, выглядит особенно многообещающе [18].

Herald Journal, 13 июля 1961 года:

Гагарин – коммунист. И все те, кто приветствует коммунизм, напрашиваются на проблемы, верят они в это или нет. Возможно, Британия просто играла роль хорошего спортсмена. Британцы известны своим отношением к спорту. И вот они протянули свою руку человеку, намеренно посвятившему себя уничтожению капитализма и распространению коммунистического владычества в самых дальних уголках Земли. Им все равно, что они – инструмент в руках того, кто пообещал американцам – и, соответственно, британцам, – что их внуки вырастут при коммунизме, хотят они того или нет [20].

FRANCIS SPUFFORD (“The Red Plenty”):

Эпоха, когда Советский Союз представлялся страной, уверенной в своем будущем, конкурентоспособной, созревшей для того, чтобы стать донором идей, выветрилась из нашего сознания. В 1970-е годы СССР оказался всего лишь “Верхней Вольтой с ракетами” – по выражению одного американского дипломата, потрясенного тем, что хорошие дороги заканчивались в нескольких километрах от Москвы; ну так, значит, он и до, и после того должен был быть Верхней Вольтой с ракетами. Представить себе Советский Союз в качестве объекта зависти чрезвычайно трудно. Почти немыслимо. В силу этого мы склонны предполагать, что “советский момент”, по-видимому, был чистой иллюзией. Ну, может быть, проекцией фобий Запада; возможно, недоразумением, связанным с тем, что заголовки – вроде тех, где сообщалось о запуске спутника, подразумевали, что и вся остальная советская жизнь была соответствующей. Для испытывающих обеспокоенность западных наблюдателей начала 1960-х разумно было предполагать, что общество, которое в состоянии запускать спутники, должно было как-нибудь решить простые повседневные проблемы – такие как обеспечение населения свежей зеленью и производство детской обуви. Когда выяснилось, что это не было так, что английские детские сандалики казались в Советском Союзе невообразимой роскошью, космические ракеты перестали обозначать абстрактную, вызывающую зависть “высокую технологию”. Что они стали напоминать – так это любимые проекты некоего фараона. Пирамиду, в основании которой была бедность; памятник жестокости – но при этом еще и несколько комичной [1].

Глава 12. Глициния

Для биографа, решившего сочинить альтернативное – “разоблачительное”, такое, где у каждого известного события есть либо экономическая, либо личная, словом, низменная, “подлая”, не романтическая, не любовь-к-небу и не стремление-к-звездам, подоплека – жизнеописание Гагарина, открывается самый широкий спектр возможностей.

Далеко не аристократическое (фамилия в этом смысле скорее клеймо) происхождение. Был в оккупации; сведений о том, что на самом деле творилось в доме Гагариных в эти полтора года бок о бок с немцами, кот наплакал, а их собственные “пионер-геройские” отчеты никем не подтверждены и, раз так, могут быть поставлены под сомнение. В юности Гагарин бросил школу и спешно покинул место жительства – подозрительно, не правда ли? Случайно – явно не собираясь строить на подвернувшейся специальности дальнейшую карьеру – поступил в подмосковное ПТУ на литейщика. Затем – чтобы избежать армии? – записался в аэроклуб и поступил в военное училище, где совершил нечто такое, за что был избит товарищами до полусмерти. Женился на дочери повара – ясное дело, чтобы гарантированно иметь доступ к горячему питанию. Затем уехал служить в Заполярье – да платили больше потому что. Долго на Севере не вынес: возьмите меня хоть куда, хоть в гражданскую авиацию. Перед полетом мечтал о том, что разбогатеет. После – разбогател, по советским меркам; не отказывал себе во внебрачных связях и с достойным лучшего применения энтузиазмом работал чем-то средним между политической марионеткой и свадебным генералом советского правительства.

Что там со “связями”? О том, что Гагарин рано сформировался физически, “как мужчина”, и уже к четырнадцати-пятнадцати годам имел немалый опыт общения с девушками, недвусмысленно указывается еще в воспоминаниях Л. Н. Толкалина. Но и в дальнейшем поток свидетельств – от довольно тривиальных до весьма экстравагантных, вроде истории про датированные серединой 1950-х отношения Юрия Гагарина с Наиной Гириной, которая шире известна как Наина Ельцина, – не иссякает. Разумеется, после 12 апреля 1961 года жизнь также не остановилась. Слухи ходили об “отношениях” Гагарина практически со всеми светскими персонажами тех лет – Аллой Ларионовой, Маргаритой Тереховой, Эдитой Пьехой, Светланой Светличной – да что там: с Брижит Бардо и Джиной Лоллобриджидой.

Обладательницы более скромных фамилий рисуют его кем-то вроде латиноамериканского мачо – и не брезгуют транслировать в мемуарах подробности (“он неожиданно схватил меня за руку и стал горячо шептать: «Хорошо, красавица, где мы можем встретиться сегодня вечером? Скажи, куда мне прислать машину. Ответ ‘нет’ я не приму!»” [31]). Авторы английской биографии “Starman”, только что не объявившие Гагарина предшественником Харви Вайнштейна, упоминают о том, что в номере гостиницы “Юность”, специально зарезервированном за ним стараниями ЦК комсомола (это правда), часто бывали посетительницы: среди прочего, некая чемпионка по лыжам и некая чемпионка-шахматистка (это могло бы быть правдой).

Безусловно, слетавший космонавт Гагарин был желанной добычей любой женщины, в чьем кодексе поведения отсутствовало табу на связь с женатым мужчиной, – а заодно и идеальной знаменитостью для любой ми-ту, посчитавшей себя жертвой харрасмента. Однако проверить степень достоверности всех этих апокрифов сложно – слишком много заинтересованных лиц. Собственно, никаких особенных штрихов к портрету героя эти сведения не добавляют – но сам факт циркуляции слухов говорит о том, что у Гагарина, хайли лайкли, была и “темная сторона Луны” – другая, потаенная биография, выходящая за рамки официального, зафиксированного в “Дороге в космос”, канона. Как там написал композитор Прокофьев в какой-то анкете? “Отношение к сексу: спортивное”.

Особая тема – Гагарин и алкоголь. Да, у нас нет данных, что, пользуясь своим статусом рок-звезды, он устраивал сид-вишесовские или мик-джаггеровские дебоши, – но есть множество свидетелей, описывающих, что полдень, наступивший вслед за “утром космической эры”, Гагарин провел с рюмочкой в руке; более того, несмотря на разговоры о том, что сам бы он, может, и держался, но его “спаивали” на бесконечных банкетах[55] [9], – свидетели часто припоминают, что Гагарин часто сам был инициатором, “угощал”: заказывал в буфете или доставал из кармана припасенную бутылочку коньяку [34]. Потом, “неизбежность” злоупотреблений алкоголем для человека в положении Гагарина – довод, кажущийся разумным, но на деле сомнительный: слава Нила Армстронга, первого человека на Луне, в какой-то момент была сопоставима с гагаринской – но ни пьяницей, ни вуманайзером его никто не называл. Другое дело, что Гагарин существовал внутри особой культуры и представлял собой, вольно или невольно, идеальный образец другого национального характера; так что нет ничего удивительного в том, что он вел себя так, как принято вести поп-иконам здесь, а не, к примеру, в Америке. Удивительного нет – но и неизбежности нет.

Можно было написать биографию в таком ключе – спивался, амортизировался, деградировал; однако если биограф добросовестный, то он вынужден будет признать, что, по сути, для этого нет достаточных оснований.

В конце концов, за Гагариным бдительно следила вся страна, не сказать вся планета – и никому так и не удалось поймать его за руку на чем-то действительно скверном. Да, донжуанский список Гагарина почти бесконечный – что почти наверняка означает его полную фиктивность. Алкоголь – ну да, употреблял – но “не больше нас с вами. По крайней мере под капельницей после запоя замечен не был никогда. И держать себя в руках умел достойно – опять же, по крайней мере, дирижировать иностранным оркестром после обильного фуршета никогда не рвался” [25].

И, главное, если даже иногда он и вел себя не так, как должен вести себя человек, являющийся для людей образованных – “живым символом способности человеческого духа вырваться за пределы естественной физической среды” [33], а для широких масс – воплощением всех мыслимых добродетелей, то у нас нет ни одного свидетельства, что он разрушил чью-либо жизнь или нанес кому-либо сколько-нибудь значительный ущерб; тогда как свидетельств обратного характера, приписывающих ему благородные поступки, – не то что десятки: сотни. Именно поэтому можно быть уверенным: “разоблачительная” биография Гагарина никогда не будет написана.

Тем не менее мы не будем делать вид, что “такого” Гагарина не было, – и отведем для него своего рода резервацию – отдельную главу. Центральным эпизодом этой главы мы сделали так называемый “форосский инцидент” – поскольку совсем избежать разговора о “Форосе” невозможно: бровь-то все видели, в газетах про шрам писали. Как можно это не объяснить? Про обезобразивший молодого космонавта шрам ходили самые дикие слухи – от “последствий космической болезни” до “это ему Титов бутылкой в лобешник треснул”. Конец слухам положил генерал Каманин, который описал этот эпизод со всеми подробностями – можно было бы даже сказать “смакуя”, если не учитывать свидетельство Я. Голованова о том, что сам Каманин в тот момент собирался застрелиться; “форосское падение” потрясло генерала не на шутку.

Если полет в космос был “одно прекрасное мгновение”, чрезвычайно удачным стечением обстоятельств, то “полет” в Форосе был своего рода анти-12 апреля: мгновением кошмарным; все то же самое, но в очень кривом зеркале. Гагарину невероятно не повезло – не повезло, что все это произошло буквально накануне открытия съезда партии, где примут программу “морального кодекса строителя коммунизма”, не повезло оказаться в чужой комнате, не повезло нарваться на несговорчивую девушку, не повезло, что туда явилась жена, не повезло, наконец, что он зацепился за что-то ногой и, выпрыгнув с… Потерпите, подробности последуют ниже.

Насколько такая глава может помешать канонизации? Уместно ли рисовать на палехских шкатулках типа, выпрыгивающего из окошка? Чистому все чисто, грязному все грязно. На самом деле, нет никакой “темной стороны Юрия Гагарина”. Есть просто очевидная “рифма” к его полету в космос – тоже полет, и тоже изменивший жизнь Гагарина – хотя и не так радикально, к счастью. В сущности, мы останавливаемся на этой истории так подробно только для того, чтобы показать, что в 1960-е перед Гагариным был открыт и этот путь – он мог деградировать, наслаждаться дружескими угощениями и накапливать такого рода инциденты. Он, однако, выбрал другую стратегию поведения – и “форосский инцидент” стал неприятным, но все же исключением из правил, нештатной ситуацией.

У нас нет свидетельств того, насколько сильно “инцидент” впечатался в сознание самого Гагарина. Однако можно предположить, что достаточно – в конце концов, шрам на брови не просто немного исказил красивое лицо Гагарина, но изуродовал его навсегда, и каждый раз, когда он смотрелся в зеркало и видел вмятину и сшитую – вечно поднятую, “клоунскую” – бровь, он наверняка вспоминал о происхождении этой метины.

Для советских журналистов гагаринский шрам был табу, его либо ретушировали, либо вообще старались не снимать слева, однако иностранцы непременно его замечали – и, во-первых, допытывались, откуда он взялся, а во-вторых, пытались описать, как он выглядит. Изящнее всех выразился один француз, бравший у Гагарина интервью в 1963 году: он сравнил шрам над левым глазом космонавта с аксан сирконфлекс – диакритическим знаком в виде крышечки-домика, используемым во французском языке [32].

Соблазн позволить себе психологическую реконструкцию гагаринских “мыслей” о “форосском ужасе” очень велик – однако у нас нет ни дневниковой записи[56], ни записанного разговора об этом – так что полное отсутствие доказательств делает все эти “реконструкции” изначально никчемными. Поэтому лучше уж сошлемся на один многозначительный апокриф. Один из источников рассказывал автору биографии, будто бы существует фотография, на которой запечатлен телевизор, показывающий трансляцию с XXII съезда КПСС: трибуна, за ней Хрущев и, по правую руку от него, Герман Титов. Перед телевизором сидит, с забинтованной головой, Гагарин – и видно, что он плачет.

* * *

После возвращения Титова из космоса они с Гагариным поехали отдыхать в Форос на дачу Максима Горького [1].

14 сентября на самолете Ил-14 вылетели на отдых в Крым. Гагарин с семьей, Титов, полковники Азбиевич, Рудный, Аристов с женой и я с Марией Михайловной разместились на бывшей даче А. М. Горького (в двух километрах от основной базы санатория “Форос”) [9].

В том самом “Форосе”, в котором через 30 лет гэкачеписты “заточили” президента СССР [6].

Первая неделя отпуска прошла хорошо, все время стояла солнечная погода [9].

Все было сделано для того, чтобы Юрий адаптировался и отдохнул после полета в космос: отличное питание, покой, фильмы и экскурсии. Он был окружен вниманием и заботой обслуживающего персонала дачи. Но Гагарин оказался “трудным” отдыхающим [3].

– Где-то 25 августа заехали космонавты: Гагарин с женой Валей и дочкой Галей и Титов без семьи, – рассказывает Анна Дмитриевна. – С ними была большая свита: Каманин, охранники, врачи, медсестры. Я в тот день ходила в гости к сестре. Вернувшись, узнала, что разместились космонавты в моем корпусе на втором этаже. Рано утром Гагарин пришел с моря, увидел меня и говорит: “Новенькая?” – “Это вы новенький, а я старенькая”, – отвечаю [5].

Каким же в Форосе был Гагарин? Как говорится, всё “записано со слов”. Имена некоторых наших рассказчиков пока сохраним в секрете, тем более что в те времена все сотрудники партийной здравницы давали расписку о неразглашении.

Юрий отличался веселым нравом и не всегда следовал строгому распорядку. Однажды с Юрием совершенно случайно рядом оказались электрики, которых вызвали для того, чтобы установить обогреватели в номерах, куда поселили замерзающих гостей из Сирии. Оказалось, что южные гости спали после долгого пути и надо было ждать. От нечего делать (а дело было перед ужином) электрики решили поиграть в бильярд. Вдруг совершенно неожиданно в бильярдную зашел Гагарин. Испуганные ребята бросили кии и решили ретироваться. Но Гагарин сказал: “Играйте-играйте”, а потом тихо, оглядываясь по сторонам, спросил: “Ребята, у вас нет закурить?” Пришлось угостить героя папироской. Юрий снова, оглядываясь по сторонам, покурил в свое удовольствие и поблагодарил своих спасителей.

Потом появился Каманин, и Юрий, как ни в чем не бывало, стал играть с ним в бильярд. Вскоре появились сирийцы, и электрики ушли в освободившиеся номера ставить обогреватели. Осталось добавить, что Гагарину тогда категорически запрещалось курить [3].

Ане Афанасовой было 22 года, когда ее приняли на должность санитарки в правительственный санаторий “Тессели” близ Фороса.

В состав санатория, кроме бывшей дачи Максима Горького, входило два двухэтажных корпуса. С учетом того, что отдыхали здесь только иностранцы и наши высокопоставленные соотечественники, от персонала требовались дисциплина и умение держать язык за зубами. Жил персонал в тех же корпусах. Комната Афанасовой была на первом этаже. Далекие события лета 1961-го Анна Дмитриевна помнит в подробностях.

Прибывшая компания жила дружно и весело, в общении все были очень просты. Только Каманин, по словам моей собеседницы, мужик был серьезный, его все боялись. Притащат ребята ящик коньяку, спрячут у Ани в комнате и таскают потом по бутылке. Не напивались, но пили хорошо, – молодые [4].

Однажды космонавты спрятались на камне-острове Тайвань (так они его окрестили), выпили там, отдохнули, а потом назад вплавь. Ну а на берегу, как всегда, все это время шли сумасшедшие поиски пропавших – паника, переполох [3].

МАРИНА ПОПОВИЧ:

18 сентября. Сегодня космонавты встали раньше обычного. Слушаю, как они готовятся идти в море. Их проводник Макаров, они его называют “Адмиралом Макаровым”, дает последние наставления. Через четверть часа затарахтела моторная лодка. Отчалили. Не возвращались долго. Этот день у рыбаков был самый счастливый – привезли килограммов тридцать рыбы [30].

21 сентября, группой в составе двадцати трех человек, ездили в Севастополь. Осмотрели город, побывали в Панораме и Диораме, на Сапун-горе. Обедали на крейсере “Михаил Кутузов”, где нас принимал командующий флотом адмирал Касатонов. Посещение города прошло хорошо, но к концу обеда Гагарин и Титов были заметно навеселе [9].

Юра приехал в Крым с женой, дочками и няней, Герман – один. Купались, загорали, вечером пошли с Германом в пивнушку, которая располагалась в церкви у самых Байдарских Ворот. Герман находился в состоянии непрерывного восторга. В пивнушку он надел легкую курточку на молнии, берет и, когда мы там сидели, всё спрашивал: “Как думаешь, узнают меня?” Ему и хотелось, чтобы непременно все-таки узнавали, но одновременно хотелось испытать тайное томление Гарун аль-Рашида.

Потом появились две делегации: от моряков-черноморцев и от пионеров Артека, обе приглашали в гости. Каманин отказывал, понимал, что всё это для него лишняя головная боль. Космонавты настаивали, потому что на даче они скучали. Сначала решено было ехать в Севастополь. Гагарина и Титова сразу увезли на флагманский корабль, а мы с Жорой Мосоловым пошли гулять по городу, потом сидели в ресторане. Космонавты вернулись очень сильно навеселе. В автобусе пели песни. Остановка на Сапун-горе. Тут оба сразу протрезвели, внимательно слушали экскурсовода, Гагарин записывал что-то в Книге почетных гостей, я их фотографировал [1].

В Артеке всё было весело и трезво: песни, пляски, красные галстуки. Но туда примчалась делегация из Ялты, приглашали на обед. На обратном пути заехали в Массандру, вина попили [1].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

25 сентября были в Артеке, где пионеры показали нам очень интересную спортивную игру “Снайпер”. На обратном пути обедали в ресторане “Ялта”, перед обедом осмотрели завод “Массандра” и попробовали более двенадцати различных вин. За Гагарина пили вино выдержки с 1934 года, за Титова – 1935-го, за меня – 1908-го [9].

В книге почетных посетителей объединения он оставил такую запись: “С большим удовольствием посетил винзавод «Массандры», все очень интересно и необычно. Очень жаль, что продукцию завода не всегда найдешь в наших магазинах – мало выпускают. Желаю коллективу завода самых больших успехов в производстве превосходных отечественных солнечных напитков. Летчик-космонавт СССР майор Гагарин” [7].

В Массандре, в книге отзывов: “Вино ваше прекрасно! Такое могут делать только хорошие люди. С уважением – Юрий Гагарин” [8].

Обедом “дирижировали” первый секретарь Ялтинского горкома партии А. А. Куценко и его первый заместитель Н. Н. Дементьев. Оба любят крепко выпить. В этой и других встречах они спаивали Германа и Юрия [9].

Потом – обед с “отцами города” в Ялте. Герман “положил глаз” на секретаря горкома комсомола – красавицу с толстой косой – и исчез вместе с ней. Юру удалось запихнуть в машину. На Форос вернулись уже под вечер, легли спать [1].

Вечерами, когда все собирались в холле, Гагарин старался быть в центре внимания и, как выразилась Анна Дмитриевна, “заслонял Титова спиной”. Любил космонавт номер один пошутить и по поводу того, что жена у Титова – официантка. Чувствовалось, отношения между космонавтами не очень приязненные [5].

Гагарин и Титов любили разыгрывать везде сопровождающего их Каманина. Шутники постоянно исчезали из-под его контроля. Так, однажды после очередной встречи с отдыхающими они спросили у организаторов мероприятия: “Где можно помыть руки?” – и зашли в туалет. Оттуда они уже не вышли. Каманин бегал по всему Форосу, но не нашел беглецов. Оказывается, они вылезли из туалета через окно и сбежали от охраны. Потом их все-таки обнаружили на спортплощадке, где они, как ни в чем не бывало, играли в волейбол с отдыхающими. А чем они занимались до этого – так и осталось загадкой.

Отличался юмором и Титов. Во время одной встречи с отдыхающими, среди которых было много красивых молодых женщин, у Титова спросили: “Не жалеете ли вы, что летали в космос?” Посмотрев на женщин, он ответил: “Я только жалею, что рано женился” [3].

МАРИНА ПОПОВИЧ:

29 сентября. Утром шли на быстроходном катере в Гурзуф, в гости к Гагариным. Посетили Никитский ботанический сад. Ездили в заповедник. На обратном пути встретили стадо оленей. Олень – гордое красивое животное. Особенно радовалась этой встрече Наташа. Юра фотографировал, но снимков, как всегда, не сделает. Очень повеселились. Выступление московского “Мюзик-холла” с их космической программой. Особенно понравился конец представления: экипаж готов к полету, звучит марш. И вдруг – бах! – “ракета” взлетела. Павел чуть не свалился со стула от неожиданности, потом за кулисами вспоминали, что, мол, шуму при запуске вашей “нарошечной” ракеты чуть ли не больше, чем от всамделишной [30].

ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ:

Я поехал туда, чтобы сделать статью за подписью Титова к годовщине запуска первого спутника. Гагарина увидел первый раз на теннисном корте [1].

ЯРОСЛАВ ГОЛОВАНОВ:

Я спускался к морю и из-за деревьев еще издали заметил теннисный корт и быстрые фигурки на нем. Он, помню, играл без майки, в коротких белых трусиках. Крепкий, ладненький, какой-то хорошо подогнанный весь. Он играл с большим азартом и при всяком ударе издавал резкий звук, как бы быстро выдыхал воздух. Так дышат фехтовальщики во время боя. И удары оттого, что он так помогал себе, тоже становились резче. Он очень старался, как говорят, выкладывался, носился по площадке со всех ног, но проиграл. Крутя в руках ракетку, подошел, весь еще в азарте игры, еще не отдышавшийся, с дорожками пота на блестящей спине, и предложил: сыграем?

Он хотел победы [26].

Девушка поняла, что Гагарин ее сразу выделил: старался о чем-нибудь попросить, остаться наедине в комнате, намекал на встречи. Но Аня не допускала и мысли о каких-то вольностях, к тому же у нее был парень. К первому космонавту обращалась на “вы”, а вот с глазу на глаз могла и пошутить: “Не мылься, бриться не будешь”. Как-то, не выдержав, сказала: “Юрий Алексеевич, что вам от меня надо? Вон сколько за вами девчат гоняется”. На что услышала: “Запомни, Аня, догоняют не того, кто стоит, а того, кто убегает” [5].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Возвращались в “Форос” на двух автомобилях “ЗИМ” и автобусе. До Диорамы Гагарин ехал в машине вместе с Валентиной Ивановной, мной и Марией Михайловной. После осмотра Диорамы Гагарин, ничего нам не сказав, пересел в автобус. Это обидело Валентину Ивановну, было по меньшей мере бестактно. Проезжая в Золотой долине мимо ресторана, автобус остановился, из него вышли Гагарин, Масалов, Ахмеров и направились к ресторану. Желая предупредить злоупотребление спиртным, я также поднялся в ресторан. Быстро выпили по стакану вина и спустились к машинам. Я сказал Юре, что его зовет Валентина Ивановна. Гагарин подошел к машине и спросил: “Ну, что тебе нужно?” Валя настойчиво просила его сесть в машину и ехать вместе с нами. Гагарин отказался, а Валя не согласилась перейти по его просьбе в автобус. Тогда он сердито хлопнул дверью машины и пошел в автобус один. Валя заплакала, мне и Марии Михайловне было очень неудобно. На следующий день я сказал Гагарину: “Вчера мне в первый раз было стыдно за тебя, ты очень обидел Валю”. Юра признал свою вину и заверил меня, что он уже извинился перед Валей и больше ничего подобного не допустит [9].

Вообще поведение Гагарина мне не нравилось, особенно отношение к жене. По словам Анны Дмитриевны, жена Гагарина Валя, ревнуя мужа, следовала за ним по пятам. Он же, бывало, утром выйдет в коридор и, сделав вид, что направляется к морю, прячется за дверь. Валя вылетает следом и сразу к дежурной: “Где Юра?” Не получив ответа, бежит искать мужа на пляже. А он тем временем зубоскалит с медсестрами [4].

Как-то Гагарин вернулся на катере с экскурсии из Балаклавы. На вопрос сотрудницы А. П. Андриановой: “Вы уже приехали?” – Юрий ответил: “Не приехали, а пришли. Пехота!”

Иногда Гагарина и Титова привозили на танцы в санаторий. Как только к космонавтам начинали приставать желающие получить автограф, Юрий сразу приглашал танцевать свою Валентину. Титову только и оставалось отдуваться за двоих, а Юрию он говорил: “Хитренький ты!” [3].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Герман зачастил в Ялту, возвращался поздно и изрядно выпившим. 26 сентября я обнаружил, что охранник Титова – Роберт Ахмеров – пьет, спаивает Германа и занимается сводничеством. Серьезно поговорил с Титовым и Гагариным, предупредил их, что они на скользком пути, объявил, что немедленно отправлю Ахмерова в Москву. Оба признали свои ошибки и очень просили не наказывать Ахмерова. Герман уверял меня, что во всем виноват только он сам. Я им поверил. Ахмеров сдержал слово и вел себя хорошо, но Масалов, Серяпин, Логинов и другие продолжали пьянки и плохо влияли на Гагарина и Титова [9].

Гагарин и Титов частенько исчезали, прятались, за что их “воспитывали” то Каманин, то директор санатория Чернявский. Смешно было даже представить, чтобы их нотации испугали героев космоса. Узнав, что на Байдарах есть ресторан, космонавты шутили: “Хорошо бы туда съездить”, но им запрещалось без разрешения покидать дачу [3].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

4 октября. За девять часов до назначенного отъезда из “Фороса” случилось происшествие, которое попортило очень много крови мне и многим другим людям, несущим ответственность за Гагарина. Это происшествие могло закончиться очень печально для Гагарина, меня и нашей страны. Юрий Гагарин был на волосок от нелепой и глупейшей смерти [9].

ЮРИЙ ГАГАРИН (“Дорога в космос”):

Стояла мягкая, золотая осень. Накануне съезда мы собрались лететь в Москву, приготовили вещи. Но тут со мной произошла маленькая неприятность – совершенно случайно я упал и довольно глубоко рассек левую бровь, ударившись об острый угол кирпича, которыми для красоты окантовывают на юге садовые дорожки. Глаз затек, бровь вспухла, и ехать с таким лицом в Москву было неудобно. Я сильно переживал и остался на несколько дней в Крыму, вручив свою судьбу докторам, которые довольно искусно заштопали рану [2].

– Откуда у вас шрам на лице? Из космоса мы вас встретили целым и невредимым.

– Бывает, – ответил космонавт. – Осенью я отдыхал на юге. Однажды, разыгравшись с дочуркой Галкой, я споткнулся. И чтобы Галка не ударилась, я успел поднять ее над головой, а сам налетел на острый крымский камень. Вот и оставила Земля свою отметину. Ничего, – продолжает Юрий Алексеевич, светясь своей по-прежнему открытой и теплой улыбкой. – Как говорится у нас, русских, до Галкиной свадьбы заживет. И не только до свадьбы, заживет до следующего полета в космос [9].

Не всегда удавалось протолкаться к космонавтам, которых постоянно окружали жаждующие внимания и автографа поклонницы. Так как Юрий Гагарин предпочитал отшивать просителей словами “рука болит”, то основная нагрузка ложилась на безотказного Титова [10].

Но Герман Титов Анне нравился – скромностью, воспитанностью, культурой. С ним было интересно говорить на любые темы. Заметив приставания Гагарина к девушке, Титов сказал Анне, что ему неудобно за поведение Юрия.

Утром 4 октября машина должна была отвезти космонавтов в Симферополь [5].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

В этот день (3 октября) Юра с территории дачи не отлучался, за исключением прогулочной поездки на катере. Как я позже узнал, эта прогулка была опасной. Гагарин на четырехместную моторную лодку сажал по шесть-семь человек, на лодке отсутствовали средства спасения. Юрий уходил далеко в море и делал очень резкие и опасные развороты [9].

Как-то Юрий решил порыбачить. Сел один на весельную лодку. Сначала все шло прекрасно, было тихо, но потом задул береговой ветер, который становился все сильнее и сильнее. Лодку стало уносить в море. Все попытки приблизиться к берегу ни к чему не приводили. На берегу началась паника. Вызвали даже пограничный катер из Балаклавы. Директор и охранники были сильно напуганы, но ничего не могли сделать и только бегали по берегу. В конце концов, из последних сил Юрий с помощью местных рыбаков добрался до берега в стороне от дачи. Его лодка причалила к пляжу санатория. Он был совершенно мокрым и очень замерз. Впоследствии Гагарин сказал: “В космосе было легче. Смотрите, какие я набил мозоли, до крови”. Несколько дней после этого случая Юрий ходил с перевязанными ладонями. И даже в этом он обнаружил преимущество – не надо было давать автографы [3].

В один сильно ветреный день многие из нас пришли на лодочную станцию, досадуя на плохую погоду. Он первым заметил шлюпку, которая показалась из-за мыса. Сильный ветер с гор отгонял шлюпку от берега. А гребец, вместо того, чтобы направлять лодку вблизь берега, вел ее по стремнине <…>:

– Кто этот недотепа, туды его мать, сумасшедший! [11].

Гагарин катался на моторной лодке, попал в шторм, еле выбрался живым, мозоли на руках от штурвала, пришел в медпункт показаться – и там с ней <Аней> познакомился [12].

Герман Титов должен был уехать раньше Гагарина. Накануне отъезда Титова решено было организовать проводы. Нужно было знать характер Юры, чтобы понять, как проходили проводы. Пили то кефир, то коньяк, переодевались в женскую одежду, то есть веселились, как говорится, на полную катушку [3].

Ночью Юра вспомнил, что в столовой ему улыбалась хорошенькая официантка, и решил ее навестить. Валя проснулась – нет “первого в мире”! И бросилась его искать. Комната официантки была на втором этаже [1].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

За день Гагарин чрезмерно “напрощался”. После ужина Юра сразу лег спать. Женщины играли в карты [9].

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ:

Ну, сидят они с ребятами, играют в карты. Он встает: “Пойду зайду к себе”. Заходит в номер, а замок нечаянно захлопывается. А там как раз случайно уборку делает нянечка, очень, как мне Герман говорил, красивая девчонка. И вот Юрий с ней стоит, разговаривает, а внизу жена. Прошло минут десять, жена хочет войти в номер, а дверь закрыта, она ж случайно захлопнулась. Жена кричит: “Юра, Юра!” И Юрий думает: “Ну что я ей сейчас смогу объяснить? Она устроит скандал, причем не мне, а этой девочке”. Вот случись такое со мной – ну что тут делать? Он – на подоконник и прыгать. Там высота-то всего два метра, космонавту что? [13].

Как рассказала медсестра Аня, она после смены с дежурства зашла в комнату отдохнуть, лежала на кровати одетой и читала книгу. Гагарин вошел в комнату, закрыл дверь на ключ и со словами: “Ну что, будешь кричать?” – пытался ее поцеловать… В это время раздался стук в дверь, и Гагарин выпрыгнул с балкона [9].

Сценарий игрового фильма “Гагарин – первый человек в космосе”:

Сцена 185. Космонавт № 1 пожинает плоды известности.

МЕДСЕСТРА АННА: Что там интересного в космосе, товарищ Герой Советского Союза?

ЮРИЙ: Я не единственный герой в Советском Союзе…

АННА (смотрит на него): А передо мной стоит только один. (Пауза.) Потанцуем?

Юрий соглашается. Валя сверху видит Юрия и Анну.

ЮРИЙ: Я не управлял кораблем, просто должен был следить за показаниями приборов.

АННА: Но я слышала, ты мог самостоятельно набрать код, который вывел бы тебя с орбиты.

ЮРИЙ: Да. 1-4-5. Но я так и не воспользовался им.

АННА: Код 2-3-7 выведет тебя на мою личную орбиту. Попробуй.

Внезапно она разворачивается и уходит. Юрий провожает ее взглядом. Валя следит взглядом за Юрием. Генерал Каманин наблюдает за Валей [14].

Комментарий Алексея Леонова:

Недосказанная правда хуже лжи! Особенно категорически не приемлю сцены из личной жизни Гагарина. Хотя бы этот эпизод с “медсестрой Анной”… [14].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Юра достоверно изложил обстоятельства своего ранения, но, по-видимому, заботясь о спокойствии Вали, утверждал, что, заходя в комнату, из которой выпрыгнул, он не знал, что там находится медсестра Аня, и что он только хотел подшутить над женой, спрятавшись от нее. Хотя я и убежден, что мотив посещения комнаты был другой, не стал настаивать на своем. Версию Гагарина нельзя считать совсем невероятной, и она в какой-то мере смягчает само происшествие и не будет поводом для раздора в семье [9].

“Все занимались подготовкой к отъезду, я в это время читала книгу у себя в комнате, – вспоминает Анна Дмитриевна. – Вдруг слышу – клац, кто-то повернул ключ, торчавший в двери с моей стороны. Входит Гагарин. Говорю: «Ты что здесь забыл?» – «Принес тебе фотографию подписать», – а сам хватает за руки и с поцелуями лезет. Я давай отбиваться, но у него столько силы. Вдруг слышу Валин голос: «Юра, Юра, ты где?» – «Он здесь!» – кричу. Гагарин: «Ты что, сдурела?» Хотел рот мне закрыть, да так влепил, что из носа кровь пошла. Я к двери, открыла и кричу в коридор: «Здесь он!» А сзади слышу какой-то глухой звук, это Гагарин с веранды выпрыгнул и упал. Там высоты-то было… Первый этаж, но на склоне” [4].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Балкон возвышался над уровнем земли на два метра, под ним была асфальтированная дорожка, окаймленная с внешней стороны цементированной бровкой. При прыжке Гагарин зацепился ногами за виноградные лозы, потерял равновесие и упал лицом на цементную бровку [9].

Под окном была круглая клумба, отороченная кирпичами, стоящими уголком. Ноги Юры зарылись в мягкую землю клумбы, и он со всего маху ударился бровью об острый край кирпича [1].

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ:

А под окном росла глициния китайская. И он ногой зацепился за ствол и приземлился головой. Ударился о бордюр, рассек себе голову [13].

Я внимательно осмотрел номер и балкон и, признаюсь: я бы не стал прыгать без особой причины с балкона, тем более для розыгрыша жены. Высоковато! Прыгнул он, как известно, неудачно – прямо на куст винограда, росшего под балконом. Лоза стволовой ветки была обрезана, на нее-то и угодил головой Гагарин. К счастью, сук попал в правую бровь, а не в глаз. Естественно, бровь пробита, часть надбровной дуги раздроблена, все лицо залито кровью, Юрий без сознания [15].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Из опроса Рудного, Масалова, Азбиевича, Титова, медсестры Ани, Валентины Ивановны и других людей я установил следующее. Гагарин проснулся около 22 часов, помогал купать Галку, а потом спустился в гостиную на первый этаж, где Валентина Ивановна с другими женщинами продолжала играть в карты, а мужчины – в шахматы. Юра “болел” за шахматистов, “помогал” жене, менял пластинки на проигрывателе, танцевал и был в нормальном состоянии. В 23.47–23.48 Юра сказал Вале: “Кончай играть, пошли спать!” – и вышел из гостиной. Через две-три минуты Валя, закончив играть в карты, спросила: “А где Юра?” Жена Серяпина с ехидцей сказала ей, что он пошел по коридору направо и зашел в одну из комнат. В коридоре находились три комнаты, из которых отдыхающие уже уехали. В двух комнатах Валя никого не обнаружила, третья – была закрыта на ключ изнутри. Валя резко постучала в закрытую дверь. Через несколько секунд она открылась, в комнате горел свет, а в дверях стояла медсестра Аня (27 лет). На вопрос Вали: “Где Юра?” – Аня ответила: “Ваш муж выпрыгнул с балкона” [9].

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ:

Юра мне рассказывал, как на самом деле все происходило. Никаких танцев с медсестрой не было. Юра зашел К СЕБЕ в номер, а не к ней! Там убиралась молоденькая девушка. Юра даже не говорил с ней. Но все дело в том, что дверь, оснащенная английским замком, автоматически за ним захлопнулась. А через минуту постучалась Валя. Ситуация глупая, и Юра, чтобы никому не усложнять жизнь, решил прыгнуть с балкона, тем более высоты там было около полутора метров. Но он зацепился за ветку глицинии и рассек бровь. Вот как было на самом деле! [14].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

В 22.00 я с женой ушел отдыхать, а в 23.50 она разбудила меня криком: “Коля, вставай! Внизу что-то случилось!” Через минуту я увидел Гагарина лежащим на садовой скамейке. Лицо и рубашка Юрия были в крови, на лице – рваные раны [9].

Гагарин ударился головой о кирпич в окантовке клумбы и лежал на земле без сознания, кто-то кричал, что он мертв [4].

Когда потом мне рассказывал об этом Каманин, он говорил, что вид у Юры был ужасный: все лицо в земле и залито кровью. Николай Петрович признался, что хотел застрелиться [1].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Валя в слезах кричала: “Что же вы все стоите, помогите ему! Он умирает!” [9].

Начали звать на помощь, сразу же сообщили дежурной медсестре Румянцевой Анне Алексеевне: “Гагарин убился!” Юрий действительно сначала временно потерял сознание. Прибежала и его московский врач Екатерина Петровна. Гагарина принесли в корпус и положили на кровать. Постепенно Юрий пришел в себя, лицо его было в крови. Но даже в этой ситуации, беспомощно лежа с разбитой головой, Гагарин продолжал шутить. Он спросил у 24-летней медсестры Румянцевой: “Ну, как думаете, смогу я еще полететь на Луну?” [15].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Срочно вызвали врача и начальника санатория. Через четыре часа приехали флотские врачи, сделали на месте операцию. Заключение: пробита надбровная кость, но рана не смертельная, над левой бровью останется шрам. Порекомендовали в течение трех недель сохранять постельный режим [9].

Кто-то из солдат спросил космонавта, при каких обстоятельствах он получил ранение брови. Юрий Гагарин смутился и, как показалось мне, покраснел. Но мгновенно взял себя в руки и широко улыбнулся своей обезоруживающей гагаринской улыбкой:

– Можно так сказать: спортивная травма [16].

– А откуда у вас шрам между бровей? – спрашивал один отдыхающий.

– Однажды ехал на “Волге” по Крыму, и на дорогу неожиданно выскочил ребенок, – рассказывал герой. – Я резко затормозил и ударился головой о руль [17].

…отправили в Севастополь [15].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

В сознание Гагарин пришел нескоро, сказалось сильное сотрясение мозга. В госпитале срочно сделали операцию, раздробленную кость надбровной дуги “залатали”, бровь зашивал нейрохирург подполковник Владимир Крамеров. Шрам глубокий, через всю бровь. Поместили в отдельную палату, обеспечили охрану, контроль, медперсоналу строжайше запретили что-либо говорить [9].

Аня понимала: случись что с Юрием Алексеевичем, ее ждут серьезные неприятности… От шока отнялись ноги… Потом кто-то отнес Аню в постель, Каманин возле ее дверей выставил охрану. По очереди заходили разные люди, спрашивали, как могло такое произойти. А Анна Дмитриевна думала об одном: как неудобно лежать на заколотой косе, но поднять руки и распустить волосы не было сил. Хорошо, Титов догадался – вытащил из косы шпильки, назвал умничкой, сказал, что ни один волос с ее головы не упадет, он, мол, это ей обещает. Во время их разговора в комнату вошла подруга Валентины Гагариной, бросила Ане: “Видишь, что ты наделала? Недотрога, что бы с тобой стало, если бы…” Но Титов ее перебил: “А что изменилось бы? Случись по-твоему, Юра, что, вышел бы к Вале из этой палаты?” И добавил: “Больше бы было таких людей, лучше бы на свете жилось”. После его ухода девушка, наконец, разревелась. “С ногами” она лежала дня три [4].

На место происшествия срочно вызвали директора В. К. Чернявского и начмеда Н. П. Хадзарагова, а из Севастополя – опытных нейрохирургов, и на втором этаже коттеджа Юрию сделали операцию под местной анестезией. Боль была сильной, так как была даже раздроблена кость. Рану обработали, наложили швы. Юрий был терпеливым и не произнес ни слова. Из Москвы вызвали даже хирурга Вишневского, настолько все были напуганы происшествием. После операции у кровати круглосуточно дежурили, не отходя ни на минуту, через день, по 24 часа, медсестры Л. С. Коновальцева и А. А. Румянцева. Почти все время рядом была и жена Валентина [3].

АЛЕКСЕЙ ЛЕОНОВ:

А через неделю, кстати, съезд XXII, и ему там выступать. Так ему специально гримеры бровь приклеивали [13].

На меня, фронтовика, его рана произвела тяжелое впечатление. Половина левой надбровной дуги была вмята в череп, усилия врачей и гримеров не дали стопроцентных результатов, и в глаза бросался глубокий шрам, заполненный чем-то темно-бордовым [18].

Придя в сознание, Гагарин стал упрашивать Анину сменщицу Любу привести Аню к нему.

– Я не хотела его видеть. Но Люба приходила опять: он очень просит, пожалуйста, – продолжает моя собеседница. – Выбрав момент, когда в палате никого не было, зашла. Гагарин лежал забинтованный, глаза налиты кровью. Смотрит на меня и говорит: “Если б мог, я бы встал перед тобой на колени. Умоляю, прости меня”. Я говорю: “Ладно, чего уж там”. Он пожал мне руку. И всё. У нас ведь было не больше минуты [4].

Вставать ему не разрешали. Как-то в эти дни Юрий пошутил с медсестрой Румянцевой: “Вот станешь беззубой старушкой и будешь рассказывать своим внукам, как ухаживала за Гагариным”. Иногда от нечего делать Юрий, видя, что медсестра Румянцева сидит над тетрадками (она училась тогда в вечерней школе), говорил ей: “Ну, давай, будем решать твои задачи” – и начинал помогать ей. Иногда Юрий, устав от врачей, просил медсестру: “Закрой, пожалуйста, дверь и скажи, что я сплю”.

В день отъезда вызвали “чайку”. В машину его несли на носилках, и в этот момент он хохотал, наверное, представив со стороны картину выноса своего тела [15].

Аня пролежала несколько дней. Как-то заглянул директор санатория, присел на кровать, упрекнул: “Что же ты натворила?” А потом с улыбкой добавил: “Ну, ничего, ты правильно поступила. Иначе на нас такое пятно легло бы”. Больше в санатории Аня не слышала ни слова упрека. Все ведь видели, как Гагарин к ней относился. Может, кто-то из девчат этому и завидовал [5].

…о Валентине Гагариной. Это была простая женщина без украшений и косметики. За маленькой дочкой присматривала няня, а Валентина старалась быть рядом с Юрием. Но из-за многочисленных мероприятий ей это не всегда удавалось. Как-то, разоткровенничавшись с медсестрами, она рассказала об их женитьбе, о том прекрасном времени, когда Юрий учился в училище и они жили в общежитии. “Та жизнь дороже мне, чем настоящая, – говорила она и жаловалась на судьбу: – Он теперь не мой” [15].

Вскоре в санаторий приехал незнакомый Ане мужчина, вежливо объяснил ей: не следует никому рассказывать о том, что случилось. А меньше чем через год Афанасова уволилась, разонравилась ей работа. В 1962-м переехала к родителям в Запорожье, чуть позже – в Лежино. Вышла замуж (с тех пор она – Барановская), родила дочь и сына. Много лет проработала на Запорожском абразивном комбинате [4].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

14 октября <1961>.

Вчера Гагарина самолетом привезли из Крыма в Москву и поместили в авиагоспиталь в Сокольниках. Самочувствие его удовлетворительное. Консилиум врачей решил, что еще десять дней Гагарин должен соблюдать постельный режим. На открытие 22-го съезда КПСС он уже не попадет. Сегодня вместе с Валей были у Юрия. Я не стал читать ему нотаций, а только сказал: “Благодари Бога, тебе еще раз повезло, а могло быть очень плохо. Надеюсь, ты не хуже меня понимаешь, какие неприятности ты доставил себе, командованию, партии и народу. Ты получил очень дорогой урок, и из него нужно сделать выводы на всю жизнь”. Юра сказал: “За эти дни я многое передумал, наделанных глупостей я сам себе не прощу, необходимо менять курс поведения”.

17 октября.

Сегодня открылся 22-й съезд партии. Гагарин и Титов делегаты съезда. Титов на съезде, а Гагарин в госпитале [9].

17 октября в Москве открывался XXII съезд партии, и Хрущев задумал, что он будет сидеть в президиуме съезда с Гагариным по правую руку и с Гагановой[57] по левую. Теперь все его планы поломались, и Никита Сергеевич пришел в неописуемую ярость (удивительно, как Каманин уцелел). Тут Каманин вспомнил о Титове и понял, что дело совсем плохо: космонавт № 2 исчез. Немедленно в Ялту были брошены “службы поиска”, которые вскоре обнаружили Германа и вернули в Форос [1].

Из речи Н. С. Хрущева:

Первыми дерзнули покинуть свою колыбель – Землю – и совершили триумфальные полеты в космос граждане Советского Союза Юрий Алексеевич Гагарин и Герман Степанович Титов, делегаты ХХII партийного съезда [28].

ЮРИЙ ГАГАРИН:

Душа моя рвалась в Кремлевский дворец. И море, и горы, и цветы как бы утратили свои краски, поблекли, и я впервые в жизни затосковал. Ранки заживали, но моя голова была еще забинтована. А как хотелось скорее попасть на съезд, где лучшие люди страны выступали с его высокой трибуны [2].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Утром звонили Фрол Романович Козлов и маршал Захаров, оба интересовались состоянием здоровья Гагарина и тем, когда он сможет быть на съезде. Я ответил, что еще не менее недели Гагарин будет находиться в госпитале. 4 октября я написал доклад в ЦК и министру, где изложил обстоятельства происшествия и указал, что до 24–25 октября Гагарин будет соблюдать постельный режим. Все начальство, начиная с Хрущева, очень недовольно происшествием. Сегодня утром Вершинин мне сказал: “С космосом справились, а на Земле начудили”. Из-за отсутствия Гагарина ни он, ни Титов не избраны в президиум съезда. Короче говоря, случившееся с Гагариным происшествие уже начинает сказываться, все наши противники будут пытаться использовать ситуацию и против ВВС, и против меня лично.

20 октября.

Американское радио передает, что Гагарина нет на съезде КПСС, потому что он заболел лучевой болезнью [9].

ЮРИЙ ГАГАРИН:

Буржуазная пресса писала, будто я заболел какой-то “космической” хворобой, ходили слухи, что я разбился в автомобильной катастрофе [2].

А страна множилась слухами: и что он пострадал в драке, и что его сбила машина, и что он в пьяном виде упал с балкона многоэтажного дома! [18].

В прошлом месяце Гагарин отменил поездки в Италию и Индию в связи с точно не названной болезнью [27].

Врачи уже разрешили Гагарину сегодня ходить по палате, завтра – по зданию госпиталя, послезавтра – выйти на прогулку. 23-го или 24-го числа Юрию можно будет поехать на съезд [9].

ВИКТОР ТУРОВЦЕВ (инструктор ЦК КПСС):

В октябре 1961 года в недавно открытом Кремлевском дворце съездов состоялся ХХII съезд КПСС. Я в то время работал инструктором отдела парторганов ЦК КПСС по союзным республикам. Дня за два до открытия съезда меня и моего сослуживца Женю Соколова пригласил к себе первый заместитель заведующего отделом товарищ Пигалев.

“Товарищи, – сказал он, – вам двоим предстоит выполнить одно очень деликатное и ответственное поручение. Вам известно, что с Юрием Алексеевичем Гагариным произошел несчастный случай. Так вот, сейчас товарищ Гагарин находится под наблюдением врачей. Но он избран делегатом XXII съезда партии и хочет принимать участие в его работе. Однако врачи не дают полной гарантии, что работа на съезде ему не повредит. Мы здесь в ЦК посоветовались и решили: товарищ Гагарин примет участие в работе съезда, но с некоторыми ограничениями. А именно – Гагарин будет приезжать к началу заседаний, но его будут подвозить не ко Дворцу съездов, а к входу в Большой Кремлевский дворец. Вам поручается встречать товарища Гагарина, постоянно находиться при нем и оказывать ему всяческое внимание” [18].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

Сегодня был у Гагарина, передал ему подарок от швейцарской часовой фирмы – золотые именные часы-хронометр [9].

“Но это еще не все, – продолжал Пигалев. – За несколько минут до начала очередного заседания съезда кто-то из вас должен провести товарища Гагарина по переходу из царских покоев Большого Кремлевского дворца во Дворец съездов, пройти с ним в зал заседаний и проводить его до места в зале. Далее кто-то из вас должен стоять у дверей зала заседаний и, как только объявят перерыв, быстрым шагом войти в зал, подойти к креслу товарища Гагарина и таким же быстрым шагом проводить его в помещение царских покоев. В перерыве им будут какое-то время заниматься медики, а затем вы обязаны будете создать для товарища Гагарина обстановку партийного товарищества, не забывая при этом о его героическом подвиге” [18].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

22 октября Гагарина впервые сфотографировали после травмы. Фотографии Юры с искусственной левой бровью показали Козлову, Малиновскому и Хрущеву с просьбой разрешить Гагарину появиться на съезде. Ответа пока нет, но через мандатную комиссию съезда я все оформил и выпустил Юру в “свет” [9].

Съезд продолжался девять дней, но Гагарин появился день на пятый. Рана была очень заметна, приказано было не фотографировать его анфас. Пашка Барашев опубликовал потом в “Труде” коротенькую легенду о том, как Юра гулял в Крыму в горах с младшей дочкой на руках, оступился и, спасая ребенка, разбил себе голову. Впрочем, Пашке никто не верил [1].

Так, понял я про себя, мы будем провожатыми Юры. Ну что же, такое не каждому выпадает в жизни. “Но дело не в том, чтобы показывать товарищу Гагарину на его место в зале заседаний съезда. Это мог бы сделать кто-то из работников Кремля. Вам же выпало высокое доверие не просто сопровождать его, но, что самое главное, оградить от праздного любопытства, от попыток кого-то из делегатов приставать к нему с вопросами, с предложениями сфотографироваться вместе и т. п. Мы также дали команду телевидению и всем СМИ никоим образом не фотографировать товарища Гагарина. Но если вы заметите, что кто-то сфотографировал товарища Гагарина, вы имеете право взять фотоаппарат из рук делегата и засветить пленку. Все ли вам понятно?” – спросил Пигалев. “Да”, – ответили хором мы с Женей [18].

На трибуну вышла старая большевичка Дора Лазуркина, которая при Сталине провела около десяти лет в лагерях. “Вчера я советовалась с Ильичом, – с растроганными чувствами сообщила она. – И он будто бы передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным” [29].

На XXII съезде КПСС была единогласно принята резолюция о выносе тела Сталина из мавзолея. В ней откровенно говорилось о преступлениях Сталина. Кто же голосовал за эту резолюцию? Посмотрим список делегатов съезда. Старые большевики Е. Д. Стасова, А. В. Артюхина, маршалы Рокоссовский, Малиновский, Соколовский, Конев, легендарный герой Маресьев, космонавты Гагарин, Титов… [31].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

После дневного заседания на несколько минут забежал Юрий Гагарин. В газетах уже появились его новые снимки. Следы ранения на лице почти незаметны: бровь сделана очень искусно и хорошо маскирует надбровный шрам. Юра до сих пор сильно переживает случившееся, и, судя по его заверениям, он сумеет сделать правильные выводы [9].

Съезд принимает третью (и последнюю) программу КПСС – программу построения коммунизма. 1980 год видится из 1961-го новым обществом новых людей. Их должны воспитать 12 заповедей включенного в программу “Морального кодекса строителей коммунизма”. <…>

7. Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни.

8. Взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей. <…>

На полпути к высшей формации для нее будут созданы экономические предпосылки: запланировано, что в 1971 году СССР превзойдет США и по абсолютному объему производства, и по производству на душу населения [20].

НИКОЛАЙ КАМАНИН:

4 октября.

Сегодня Гагарин прямо из госпиталя поехал на съезд. Я рекомендовал ему побыть там до первого перерыва и вернуться в госпиталь [9].

Стремясь оправдать жертвы и страдания предыдущих поколений, Хрущев провозглашает: “Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!” [20].

Н. С. ХРУЩЕВ (политик года-1957 по версии журнала Time):

Политики везде одинаковы: они обещают построить мост там, где и реки-то нет [20].

Н. С. ХРУЩЕВ:

Я хочу сказать, что не надо упрощать, как некоторые упрощают коммунизм, считают его вроде анархическим обществом – сегодня человек здесь спит, кушает, а завтра будет в другом месте спать и кушать. Ничего подобного этого при коммунизме не будет, при коммунизме будет порядок, иначе это будет бродячее стадо людей, а не организованное коммунистическое общество. Об этом надо сказать, потому что еще есть обывательское представление о коммунизме, опошление его, отсюда и общие одеяла и пр. и пр. Нет, это будет организованное дисциплинированное общество, оно будет обеспечено всем, в чем люди нуждаются. Но если человек скажет: “дай мне птичьего молока”, то ему можно сказать, что ты – дурак [22].

Завоевание космоса накрепко связалось тогда с построением коммунизма. <…> А вы вспомните! Для фанатов фантастики вообще сложилась четкая параллельная хронология: исследование гигантских планет Солнечной системы – это коммунизм в одной, отдельно взятой стране и мировое разоружение. Начало межзвездных перелетов, отмена границ и денег во всем мире. Интенсивное исследование Галактики – развитой всепланетный коммунизм… Каждый новый полет ощущался не как победа в спорте и даже не как наращивание технического и военного могущества, но самое главное как несомненный признак того, что идет движение в будущее, к общей справедливости и общему счастью. В газетах это состояние называлось коммунизмом, но людям до названий и дела не было, плевать им на названия! Целью были общая справедливость и общее счастье. Идет движение! Шаг за шагом! Если мы луноход послали, значит, скоро здесь, на Земле, жизнь у всех у нас станет добрее и честнее. Поэтому космос так волновал всех [23].

Гагарин мечтательно проговорил:

– Сегодня нас, космонавтов-коммунистов, на съезде – девять. А через год, через два, через десять? А знаете, когда-нибудь через много-много лет состоится очередной съезд партии. И вот там внизу будут сидеть делегаты, прибывшие с Луны, Марса и Венеры [24].

Глава 13. Омбудсмен

Чтобы составить представление о жизни Гагарина в те семь лет, что прошли между его космическим полетом и гибелью, небесполезно просмотреть феноменально смешной – до сих пор – фильм Г. Данелии “Тридцать три” (1965), в котором описана гротескная история рабочего Травкина из поселка Верхние Ямки, в одночасье ставшего самым популярным человеком в стране, а затем и в мире. У него обнаружен тридцать третий зуб: уникальная особенность, благодаря которой перед человечеством наверняка откроются самые радужные перспективы.

Радио, телевидение, газеты раздувают вокруг Травкина истерию. Его жизнь превращается в непрерывное турне; он вызывает обожание обывателей, его привозят в родной городок на правительственной “чайке”, он – главная звезда новогоднего “Голубого огонька”; сотрудник местного музея пытается приобрести у жены права на его череп; комичная, нелепая по самой своей природе слава растет как снежный ком (пока не выясняется, что Травкин стал жертвой диагностической ошибки некомпетентных дантистов и зубов у него все-таки столько, сколько положено). При чем здесь Гагарин? Сейчас, пожалуй, и не догадаешься, а в 1965-м было очевидно, что “Тридцать три” – сатирическая комедия, высмеивающая культ космонавтов[58].

Авторы фильма не то чтобы намекают на то, что все космонавты – самозванцы, но дают понять, что, какими бы значительными ни были совершенные ими вселенские подвиги, достоинства их самих как личностей абсурдно раздуты, а те почести и привилегии, которые им достались, чересчур велики. И, уж в любом случае, тот, кто слишком долго живет на дивиденды от однажды совершенного подвига, выглядит смешным и жалким. Естественно, в какой-то момент в фильме Травкину попадается на глаза метафорическое зеркало: клетка с белкой в колесе.

Есть мнение, что если послеполетная жизнь Гагарина и представляет какой-либо интерес, то не для биографа, а для историка, исследующего повседневную жизнь советской элиты в 1960-е. Ведь после 1961 года Гагарин превратился в живой сувенир, а вся его деятельность, по сути, сводилась к тому, что он высаживал елочки, разрезал ленточки, целовался с королевами и киноартистками, ну и, по вечерам, прокручивал дырки в кителе для новых орденов; разве нет? Подобного рода представления стали возникать вовсе не задним числом; уже в 1963 году Гагарин и другие успевшие к тому времени слетать космонавты подвергаются резкой критике собственного начальства: “кушают, как верблюды”, “стригут купоны”, “присваивают чужой труд”, “не пишут, а только подписывают”, “работать не хотят”, “занимаются тунеядством”, “надо решить, какие у нас космонавты – разового или многоразового действия” [9].

И, конечно, несмотря на то, что Гагарин тщательно контролировал себя, чтобы никто не мог обвинить его в “зазнайстве”, трудно было не увидеть, что Гагарин изменился.

“В 1961 году перед полетом в космос Гагарин был старшим лейтенантом и имел вес 64 килограмма. Через три года он стал полковником, депутатом Верховного Совета, членом ЦК ВЛКСМ и почетным гражданином десятков городов. Он заметно пополнел (до 72–73 килограммов), немного обрюзг, перестал систематически заниматься спортом” [9]. Он раскатывает по Москве на красном французском гоночном автомобиле (который в какой-то момент пришлось перекрасить в черный цвет; красный выглядел слишком вызывающе даже для первого космонавта). Он завсегдатай “Голубых огоньков” – и вся страна наблюдает, как он снимает на портативную кинокамеру, немыслимый по тем временам гаджет, эстрадных артисток. Он привозит из-за границы горы подарков, в том числе “веселые” – то есть раздражающие невыездных – сувениры: взрывающиеся сигареты (прикуривший оказывается засыпан табаком; реплика Юрия Алексеевича: “Забыл? У нас не курят!”) и ручки с выплескивающимися на одежду чернилами (которые, впрочем, вскоре исчезают без следа). Он всегда при деньгах – и с видимым удовольствием угощает знакомых дорогим алкоголем, не глядя на буфетные и ресторанные наценки[59].

Леонов так описывает гагаринскую экономику: “Как полковник и командир отряда он получал 380 рублей. За полет в сложных условиях платили по два рубля в минуту, в простых условиях – рубль. То есть за эти полеты было еще ну рублей 150–180 в месяц” [3].

На самом деле, Леонов, скорее всего, ошибается. В 1962 году был принят секретный документ о размерах должностных окладов, в котором сказано, что для просто космонавтов он составляет “до 350 рублей”, для “инструкторов-космонавтов – до 400 рублей; для старших инструкторов-космонавтов – до 450 рублей” [4]. Гагарин был старшим инструктором. У Каманина в “Скрытом космосе” приводится выписка из зарплатной ведомости, из которой следует, что со всеми надбавками Гагарин получал до 640 рублей в месяц – во времена, когда зарплата первого секретаря ЦК КПСС составляла 800 рублей. Сведения датированы мартом 1962 года [9], когда Гагарин был еще майором; то есть суммы надбавок за выслугу лет и звание в дальнейшем ощутимо увеличились. Время от времени Гагарину давали денежные премии, а еще его назначали своим наследником разные люди. Например, в декабре 1967-го “подданная Соединенных Штатов Роджерс (штат Калифорния), умирая, завещала по три тысячи долларов Гагарину и Титову” [9]. Однако, поскольку все отношения с заграницей контролировались, использовать эту валюту Гагарину не удавалось: он сдавал ее государству (официально это называлось “передать средства в Фонд мира”).

Он становится разборчивым в том, что касается одежды; носит хорошие костюмы, – есть фотографии, на которых их даже можно назвать шикарными, – галстуки, шляпы, длинные пальто, темные очки; те, кто имел возможность наблюдать за ним до и после полета, отмечают, что “Юра стал франтом” [11]. Нет-нет, ничего слишком экстравагантного, однако тирольская охотничья шапочка привела его преподавателя из Академии Жуковского в некоторое изумление [12].

Он заядлый бильярдист. Он азартный болельщик. Он спец по шашлыку. Он эксперт по русской бане и финской сауне. Он охотник, о чьих трофеях складываются легенды. Это уже не “элементы сладкой жизни” – это она, сладкая жизнь, и есть.

Словом, если вас раздражал Гагарин и у вас было право голоса, – вы имели много поводов сказать ему, что он “кушает, как верблюд”, “занимается тунеядством” и т. д.

Автору всех этих обидных формулировок генералу Одинцову трудно было осознать, что служить ролевой моделью, “радовать собой” людей – и делать все, чтобы энергия этой радости не уходила в космос, а работала на благо государства, – все это и вправду было общественно-полезной деятельностью. Люди в Советском Союзе 1960-х жили в условиях перманентного товарного дефицита – при этом государство нуждалось в их труде, но адекватно расплачиваться за него не могло. Обмен был очевидным образом неравноценен – и чтобы сгладить раздражение, требовалась социальная смазка. Именно в таком качестве и использовали Гагарина – потому что он был живым доказательством того, что деньги, недополученные мобилизованными гражданами и экспроприированные в пользу государства, были не украдены, а потрачены по назначению – на укрепление оборонного потенциала, на создание положительного образа страны, на инвестиции в технологии. И поскольку подобного рода пропагандистских инструментов – которые по-настоящему убедительны и которые не девальвируются со временем – было немного, пользовались ими на 200 процентов.

Надо поддержать узбекских хлопкоробов? Гагарин. Съездить на похороны погибших на атомной подлодке моряков и объяснить вдовам катастрофу? Гагарин. Разнести в пух и прах художников-абстракционистов и писателей-нонконформистов? Гагарин. Произнести речь в ООН о недопустимости засорения космоса металлическими иголками и призвать к ответу американскую военщину за совершенную диверсию? [13]. Гагарин. Стать почетным судьей на первых в СССР шоссейно-кольцевых гонках? Гагарин. Выступить с приветственной речью на трех съездах комсомола и принять участие в шестидесяти заседаниях ЦК ВЛКСМ? Опять же он.

Высаживал, значит, елочки и разрезал ленточки? Да, именно так. Чтобы дать представление о том дольче фар ниенте, которое практиковалось им после полета, опишем вкратце, например, его поездку в Мурманск – предпринятую в декабре 1965 года под не вполне естественным на сегодняшний взгляд предлогом: самолично вручить Мурманскому обкому ВЛКСМ переходящее Красное знамя за шефство над Северным флотом. Разумеется, тур на Север состоял не из одного мероприятия, а из целой цепочки – и растягивался на четыре-пять дней.

Из обкома комсомола Гагарин переезжает на атомный ледокол “Ленин”, потом на рыбокомбинат, потом в морской торговый и рыбный порты, потом на траулер “Поллукс”, потом на транспортный рефрижератор “Алексей Венецианов”, потом идет на экскурсию в краеведческий музей, встречается с комсомольско-пионерским активом Мурманска во Дворце культуры. Переезжает из Мурманска в Североморск, проводит мероприятия в нескольких воинских частях, выходит в море на атомной подводной лодке К-35.

О том, до какой степени изматывающими были эти турне, можно судить по кое-где всплывающим воспоминаниям очевидцев. Помимо официальной программы все время возникали “левые”, стихийные мероприятия: все хотели зазвать Гагарина, а он не всегда мог отказывать; или даже не мероприятия: просто люди узнавали его – набрасывались с объятиями, выцыганивали автографы – и глазели.

Так, после посещения атомного ледокола “Ленин” – а встреча с командой длилась до десяти вечера – ему, по просьбе моряков-пограничников, пришлось переехать на корабль “Алмаз” и на протяжении трех часов, до двух часов ночи, рассказывать им о космосе и отвечать на очередные, не исключая идиотские, вопросы дотошных романтиков звездного неба. “Используются ли вторично корабли или делаются новые?”; “Слышно ли в корабле, как попадают в него метеориты?” [14].

Затем его отвезли в гостиницу, а в шесть утра он уже выезжает на следующую серию встреч, в поселок Заозерный.

“На дороге гололедица, темно, метет поземка. В первой машине командующий Северным флотом адмирал флота М. С. Лобов и Гагарин. Машины едут медленно, на поворотах и спусках заносит, на подъемах буксуют. Кто был на Севере – знает, что зимой на обочины дорог с оживленным движением, как правило, насыпают кучи песка или гравия. А на наиболее скользких и крутых подъемах даже дежурят небольшие, по два-три человека, бригады рабочих, которые эту отсыпку делают сами. На одном из таких подъемов машина забуксовала. Трое уставших рабочих, точнее работниц, начали отбивать песок от замерзшей кучи и не торопясь бросать на дорогу. И тут из машины выскочил Гагарин и со словами: «Девчата, давайте помогу» – выхватил у одной из женщин лопату.

– Что ж, соколик, помоги, – ответила одна из них.

Вслед за Гагариным вышли из машин и мы и взялись за лопаты. Освободившиеся от работы женщины смотрели на нас и приговаривали, какие внимательные и работящие мужики стали. Через пять минут машины медленно пошли в гору. Возвращая лопаты, мы стали прощаться с женщинами. И вот когда Юрий Алексеевич подал свою лопату немолодой работнице, та его узнала.

– Гагарин!!! – эхом понесся в сопках ее крик.

Она бросилась обнимать его. Ее подруги, увидев, что это действительно первый космонавт, последовали ее примеру. Они долго не отпускали Гагарина. По просьбе женщин он каждой из них подписал свою фотографию” [15].

То же самое, разумеется, происходило вовсе не только в рабочих поездках. Крым, Гурзуф, летний кинотеатр. Он знает, что светиться нельзя – набросятся, затискают, зацелуют, и поэтому днем ходит в широкополых шляпах и темных очках[60]. Наступает, однако, вечер, и очки приходится снять; в низко надвинутой на глаза шляпе тоже в зале сидеть странно; его мгновенно узнают – люди выстраиваются вокруг него, как железные опилки по силовым линиям магнита. Образуется живое кольцо; самые робкие просто глазеют, те, кто побойчее, требуют автограф и позволения сфотографироваться с ним, самые отчаянные – умоляют выступить с рассказом перед отдыхающими. Он выступает, его опять спрашивают, как там насчет метеоритов, слышно или нет в космосе. Проще все отрицать. “Ни одного пробоя, ни одного более или менее серьезного попадания в корабли не было. Ни одного раза не слышали”, – отвечает он с улыбкой (попробуй не улыбаться – мгновенно обвинят в “зазнайстве”; попробуй не сфотографироваться – настучат; однажды в президиум на каком-то мероприятии, где он присутствовал, передали записку “Просим обратить внимание на поведение космонавта Гагарина. В перерыве он отказался сфотографироваться с нами” [17]). Дальше – девушки с букетами, их надо поцеловать, иначе обидятся; потом администрация пытается договориться, чтобы на следующий день космонавт посадил дерево в их парке и отобедал с директором, и еще автограф для жены…

Это было не исключение, а стандартная схема; как и всяким людям, вложившим в другого человека любовь, всем этим курортникам кажется, что он тоже находится в долгу перед ними.

Может быть, сначала, в 1961-м, он и мог плавать в “океане человеческого преклонения” [9] 24 часа в сутки, с удовольствием; но позже чувствовал, что такого рода купания вытягивают из него силы, так что, возвращаясь домой, он вывешивал на дверь табличку “Не беспокоить”. Только вот кто обращал на нее внимание? Не постучишься – нечего будет рассказывать внукам; и к нему стучали – женщины, пионеры, партработники, гаишники[61], иностранцы: “Юр’Алексеич?”

Соответственно, Звездный городок с его пропускной системой был для него не только местом работы и жительства, но и резервацией, где вокруг него не вскипала человеческая масса; одно из очень немногих мест, где он мог более-менее нормально функционировать. Но и там его могли достать по телефону; трубку обычно брала жена – но даже она не могла защитить его от звонков из МИДа, из ЦК, из Министерства обороны. Приезжайте туда-то, выступите там-то, встретьтесь с тем-то, подпишите то-то.

В круг его “представительских” обязанностей входило не просто откликаться на приглашения от разного рода органов и присутствовать на мероприятиях, но и выступать на них с речами. Можно представить себе, как он вымучивал из себя все эти приветствия. “Дорогие товарищи! <…> – Я счастлив тем, что мне представилась возможность выполнить большое, очень почетное поручение и передать привет капитанам хлопковых кораблей от капитанов космических кораблей. Мне очень приятно присутствовать на совещании, которое обсуждает такие важные интересные вопросы. Если вкратце оценить выступления, которые были здесь вчера, которые прозвучали сегодня, то все они отражают желание молодых тружеников полей получить как можно больше хлопка, как можно лучше и рациональнее собрать урожай, дать стране больше «белого золота»… – Главное – любите технику. Относитесь к сельскохозяйственным машинам так же заботливо, как космонавты к звездным кораблям… Космонавты, ученые, инженеры, рабочие-специалисты, создающие мощные ракеты и обеспечивающие их успешный полет, не пожалеют сил и создадут новые космические корабли. Космическое пространство осваивается для того, чтобы оно служило человеку!”

Собственно, именно на такие, гагаринские прежде всего, речи – гайдаевская пародия про “космические-корабли-бороздят-Большой-театр”. “Гагарин, подняв правую руку, сказал: «И в заключение. Урожай у вас в этом году будет хороший. Обязательства вы взяли высокие. Задор у вас боевой. Так позвольте пожелать вам самых больших успехов в труде и в личной жизни»” [19]. Есть множество свидетельств, что Гагарин подходил к своим выступлениям ответственно и готовился, даже если ему предстояло произнести стандартную порцию ритуальных заклинаний. Сохранился рассказ [5] одного комсомольского работника о том, как Гагарин угодил в Смоленск на комсомольскую конференцию. Времени оставалось в обрез, и ему всучили готовый текст – просто прочти с выражением. Он, однако, просмотрел проект доклада и отказался: “С этим выступать не буду!” Как же так, начинает оправдываться функционер, мы же всё тут упомянули: и новые задачи комсомола, и анализ деятельности областной организации, и примеры убедительные. Гагарин не спорит, но все равно отказывается: “На трибуну с такой речью не пойду, не пойду-у!.. Мне не поверят. Не могу я так говорить”. И он садится и ночью пишет себе доклад, основной массив которого – да, идеологические штампы (“Успехи социализма, естественно, вызывают стремление буржуазных идеологов морально разоружить нас… Они стремятся разложить молодежь, оторвать от родной партии, спекулируя на наших трудностях и недостатках…”), однако речь его оживает за счет язвительных примеров, которые он успел накопать, сам, без чьей-либо помощи. “Я не открою секрета, если еще раз скажу, что нам нужно научиться работать не вообще, а конкретно с каждой категорией населения – возрастной, профессиональной, социальной. Но разве это не смешно, когда одну семнадцатилетнюю первокурсницу из пединститута, такую хрупкую девушку, прикрепили к хулиганствующему лоботрясу, на год старше ее? Да еще посоветовали ей – ходи с ним в кино, на танцы и вообще как можно больше будь с ним, влияй на него, мол, денно и нощно. А у нее довольно ревнивый друг, ему тоже хочется ходить с ней в кино и на танцы”.

Гагарин был сложной личностью – и тонким инструментом, посредством которого власти СССР осторожно и по возможности аккуратно манипулировали сознанием своих и чужих граждан; однако в те моменты, когда требовалось забить этим микроскопом гвоздь, никто не испытывал никаких особенных угрызений совести; его просто брали – и шарашили им по шляпке.

О том, как именно использовали Гагарина – с нюансами, можно понять, например, по сюжету о его отношениях с поэтом Евгением Евтушенко. История, неприятная во многих отношениях, дает представление и о социальном статусе Гагарина, и о том, насколько самостоятельной фигурой был “сын голубой планеты” – и насколько далеко простирались его возможности.

Евтушенко был поп-звездой – не как “Битлз”, конечно, но весьма значительной и уже тогда до некоторой степени конвертируемой: этой фамилией могли козырять в западных газетах, когда надо было подчеркнуть, что Гагарин – совок и раб системы. Евтушенко представлял некую не то чтобы диссидентскую – чего уж такого диссидентского в поэме “Братская ГЭС”? – но полуофициальную линию. Его стратегия состояла в том, чтобы вести себя непоследовательно: оставаясь гражданином СССР и декларируя себя как человека стопроцентно “советского”, он критиковал страну за рубежом, после чего каялся – и в следующий выезд опять артикулировал чересчур либеральные идеи. Естественным образом, многочисленные нюансы этих его сложных отношений с “режимом” служили главным источником для его “гражданской поэзии”.

Гагарин рано или поздно пересекался практически со всеми суперзвездами советского шоу– (в широком понимании) бизнеса. Еще с саратовских времен он обожал ходить не только “в кино и на танцы”, но и на спектакли и концерты – и был благодарным зрителем, всегда очень бурно реагирующим на происходящее на сцене. В круг его знакомых – в диапазоне от близких друзей до эпизодических, но ярких встреч – входили композитор Александра Пахмутова и ее муж поэт Николай Добронравов, куплетисты Шуров и Рыкунин, бард Владимир Высоцкий, диктор Юрий Левитан, эстрадник Аркадий Райкин, драматический актер Вячеслав Тихонов, лауреат Нобелевской премии по литературе Михаил Шолохов, певцы Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль, Лариса Мондрус, Эдита Пьеха, комики Авдотья Никитична (В. Тонков) и Вероника Маврикиевна (Б. Владимиров). Ему очевидно льстило внимание советской артистической элиты – и он очень охотно контактировал с ее представителями.

Поэт Евгений Евтушенко тоже был звездой – и, разумеется, не обошел в своих текстах космическую тематику. Стихи – понятные, пламенные, без особенных выкрутасов, да еще в исполнении Евтушенко, который на сцене завораживает кого угодно, – Гагарину наверняка нравились. Казалось бы – чего делить этим двоим, если никаких личных поводов для конфликта между ними не было. Однако ж параллельными эти прямые не остались.

“В 1963 году Евтушенко опубликовал в западногерманском журнале «Штерн» и во французском еженедельнике «Экспресс» свою «Преждевременную автобиографию молодого человека». В ней он рассказал о существовавшем антисемитизме, о «наследниках» Сталина, писал о литературной бюрократии, о необходимости открыть границы, о праве художника на разнообразие стилей вне жестких рамок соцреализма” [6].

Как должно реагировать на это хрущевское государство? В лагерь – уже не те времена. Лишить гражданства и выслать за границу – еще не те. Механизм работал следующим образом. Некто из ЦК комсомола звонит Каманину – пусть Гагарин с Титовым подпишут коллективное письмо комсомольцев о том, что молодежь протестует “против попыток извратить в искусстве и литературе советский реализм, скатывания некоторых авторов на позиции абстракционизма” [9]. Гагарин подписывает: да, возмущен, и не только живописью, но и музыкой, мне отвратительны все эти истеричные вопли и завывания – как их там, “твист”, да?[62] Этого мало – звонят еще раз: не просто подмахни, а сам напиши гневную отповедь, ведь проштрафился же – ну так пусть получает. Чтобы понятно было, что его не левиафан ругает, а реальный народ, легальным представителем которого ты являешься. Так появляется текст Ю. А. Гагарина “Слово к писателям” [20]: “Что можно сказать об автобиографии Евгения Евтушенко, переданной им буржуазному еженедельнику? Позор! Непростительная безответственность!”

На этом “травля” Евтушенко не заканчивается.

Гагарин выступает на Всесоюзном совещании молодых писателей: “Я не понимаю вас, Евгений Евтушенко. Вы писатель, поэт, говорят, талантливый. А вы опубликовали в зарубежной прессе такое о нашей стране и о наших людях, что мне становится стыдно за вас. Неужели чувства гордости и патриотизма, без которых я не мыслю поэтического вдохновения, покинули вас, лишь только вы пересекли границы Отечества? А ведь без этих чувств человек нищает духом… обкрадывает свое творчество… В своей недоброй памяти «Автобиографии» Евгений Евтушенко хвастается тем, что он, дескать, никогда не изучал никакой электротехники и ничего не знает об электричестве. Нашел чем хвастаться! С каких это пор невежество порою возводится в степень некой добродетели?” [21].

Теперь предоставим слово Е. А. Евтушенко: “Кстати, однажды произошел очень любопытный случай с Юрием Гагариным. Он выступал в Союзе писателей и сказал про меня, что как это поэт может говорить, что не понимает природы электричества? Мы же все образованные люди. Тогда поднял руку академик Капица и сказал: «Юрий Алексеевич, мы просим вас, если вы знаете, раскройте, наконец, секрет электричества всему человечеству, потому что я всю жизнь бьюсь над разгадкой этой тайны и до сих пор почти ничего понять не могу!» Гагарину стало неловко, и он потом передо мною даже извинился” [23].

“К слову, Евтушенко на Гагарина за эти слова не обидится и спустя год примет его приглашение выступить в Звездном городке” [22]. После обструкции, устроенной ему в советских СМИ в марте 1963 года, поэт Евгений Евтушенко находился в глубокой опале. Как вдруг сам Юрий Гагарин… <…> пригласил его выступить в Звездном городке 12 апреля 1964 года на вечере, посвященном Дню космонавтики. Евтушенко согласился, поскольку устал от опалы и хотел реабилитироваться в глазах публики (этот вечер должны были транслировать в прямом эфире по ТВ). Однако приход поэта завершился громким скандалом. Вот как об этом вспоминает сам Е. Евтушенко:

“Я очень волновался и взад-вперед ходил за кулисами, повторяя строчки главы «Азбука революции» <из поэмы “Братская ГЭС”>, которую собирался читать. Это мое мелькание за кулисами было замечено генералом Мироновым, занимавшим крупный пост в армии и в ЦК.

– Кто пригласил Евтушенко? – спросил он у Гагарина.

– Я.

– По какому праву? – прорычал генерал.

– Как командир отряда космонавтов.

– Ты хозяин в космосе, а не на земле, – поставил его на место генерал.

Генерал пошел к ведущему, знаменитому диктору Юрию Левитану, чей громовой голос объявлял о взятии городов в Великую Отечественную, показал ему красную книжечку и потребовал исключить меня из программы концерта. Левитан сдался и невнятно пролепетал мне, что мое выступление отменяется. Я, чувствуя себя глубочайше оскорбленным, опрометью выбежал из клуба Звездного городка, сел за руль и повел свой потрепанный «москвич» сквозь проливной дождь, почти ничего не видя из-за дождя и собственных слез. Чудо, что не разбился. Гагарин кинулся за мной вдогонку, но не успел. «Найдите его, где угодно найдите…» – сказал он двум молодым космонавтам. Они нашли меня в «предбаннике» ЦДЛ, где я пил водку стаканами, судорожно сжимая непрочитанные машинописные листочки… <…> с Гагариным я больше никогда не виделся…”

Очень любопытная психологически ситуация. Интересно, что Гагарина можно было смутить, любопытно, что он и выполняет приказы науськивающих его кураторов – и извиняется перед объектом травли. Он ведет себя не так, как от него ожидаешь; и это означает, что, на самом деле, несмотря на обилие анекдотов о нем, мы очень плохо понимаем, что происходило в голове у Гагарина в 1960-е годы.

Вот как, например, он переживал свое ставшее вскоре очевидным всему миру вранье про приземление в спускаемом аппарате? Что думал о Титове, который после полета стал избегать его – так и не простив, по-видимому, упущенное первенство? Не планировал ли развестись с женой, не хотел ли завести сына? Прочел ли он “Один день Ивана Денисовича” и “Над пропастью во ржи”, и при каких обстоятельствах впервые услышал “Битлз”, смотрел ли “Блоу ап” и нравился ли ему Шон Коннери в роли Бонда? Что чувствовал, когда попадал в среду, где окружавшие его организмы не испытывали благоговения перед его биографией – и третировали его как всего лишь продукт “совка”?

Каким бы “простым” ни был Гагарин, он не был примитивным – и что было внутри этой по-своему сложной натуры, как именно он “матерел”, как задубевали клетки его души – вот это интересно.

Перспективный материал для ответа на эти вопросы может дать внешнеполитическая деятельность Гагарина – его дальнейшие, уже после английского триумфа, заграничные поездки.

Если в первые месяцы после полета его возили по миру скорее в качестве ярмарочного медведя – то был круг почета, в котором от него мало что требовалось, да он и сам не мог предложить ничего особенного – то впоследствии жанр этих поездок несколько изменился.

Кишащая скрытыми угрозами и непредсказуемыми иностранцами, которые в любой момент могли выкинуть что-нибудь подозрительное – подарить катер или автомобиль[63], предложить искупать слона или съездить в варьете на танец живота, – “заграница” уже не была для него тотально чужой, хуже космоса, средой. Он перестает быть похожим на персонажа советской кинокомедии, архетипического советского человека, Семена Семеныча Горбункова, который и рад возможности попутешествовать, но шарахается от любого незапланированного контакта, любого отступления от стандартного сценария – не дай бог влипнуть в какую-то историю.

Он осознавал, чего от него ждут, понимал, какие опасности его подстерегают, – и уже не боялся совершить какой-либо faux pas[64].

Его больше не шокируют – подумаешь, невидаль – женщины с розовыми волосами.

Он интуитивно понимает, что на окурке от “Лайки” автограф дать можно, а на долларовой купюре или фотографии какого-нибудь американца – нет.

Он знает, как действует на публику его появление в белоснежной фуражке, белом кителе, белых брюках, белых носках и белых туфлях – так называемой “тропической форме для жарких районов”, в которой никто, кроме него, не ходил [45] – и которая отчаянно напоминала экипировку латиноамериканского диктатора средней руки. “Страшной силы, – применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич” [31], – и он в целом научился носить этот невиданный для советского офицера костюм так, чтобы не выглядеть ряженым, – с достоинством.

Он привыкает к тому, что мальчишки, лезущие под колеса его кабриолетов, демонстрируют ему стрижки “под Гагарина” (и, если уж на то пошло, девушки – прически “Полюби меня, Гагарин!”: косички с бантиками набок [32]).

Что в городе, куда он приезжает, часто объявляют выходной день.

Что там, где нет электричества, тысячи людей выстраиваются вдоль его пути и держат в руках факелы и свечи – чтобы ему было светло.

Что ужины состоят из шести перемен блюд, а приносят их слуги на золотых подносах.

Что во время прогулок с женой незнакомые женщины, часто иностранки, буквально бросаются ему на шею, принимаются целовать – а жена продолжает шагать рядом, делая вид, что ничего странного не происходит [64].

Поднабравшись опыта, он смог эволюционировать от кунсткамерной диковинки в сторону настоящего дипломата, чья задача – “укреплять дружбу между народами”, ну или, по крайней мере, пропагандировать не тот образ СССР, который навязывали ему геополитические противники, а другой, более привлекательный.

Чтобы визит в ту или иную страну оказался удачным, следовало соблюсти определенный декорум. Гагарин – надо полагать, не без участия Каманина – разработал нечто вроде ритуального заклинания, которое магическим образом действовало на аборигенов; произносить его следовало по частям, каждую в свое время. На начальной стадии визита космонавт сообщал, что, во-первых, он некоторое время назад уже пролетал над этой страной (“…Япония из космоса виделась, как и вся Земля, очень маленькой, точно затерявшийся в океане Вселенной островок. А она, как я вижу, не такая уж маленькая” [33]) – и теперь хотел бы познакомиться с ее жителями поближе с чуть меньшего расстояния (запасной вариант: пролетал много где, но именно над этой страной, к сожалению, не довелось, и ровно поэтому ему хотелось бы все-таки ее увидеть). Во-вторых, в порыве откровенности Гагарин признавался, что приехать в страну Х – “страну свободы и героизма” (если, например, это была Куба), “страну мужественных людей и давних традиций” (Финляндия) – было его “старинной заветной мечтой”. Третьим пунктом шла благая весть: недалек тот день, когда жители и вашей страны тоже выйдут в космос (приняв, подразумевалось, дружески протянутую руку СССР). Затем следовал некий нейтральный, мало к чему обязывающий призыв: “Берегите нашу и вашу землю от тайфунов, от цунами, от войн!” Для финального аккорда приберегался тонкий комплимент: я поездил по вашей стране (городу, региону), здесь очень красивая природа, очень живописный ландшафт, очень вкусная еда – но что мне понравилось и запомнилось больше всего, так это люди. Вы и ваши соотечественники встречали меня так тепло, что знакомство с вами было самым главным событием в моей поездке. И раз так – расстояния больше не являются препятствием для взаимовыгодных отношений: “Хотя египетский Нил и русскую Волгу разделяют тысячи километров – они близки друг другу, как брат и сестра. Их связывает большая дружба народов”.

Он мог и не говорить этого, но услышав эту музыку, туземцы таяли – и запоминали момент встречи с Гагариным на всю жизнь; он тем временем паковал в чемодан очередной комплект символических ключей от города.

Все эти спектакли невероятно бесили американских наблюдателей, которые комментировали их со всей едкостью, на которую были способны. “С момента своего знаменательного полета, – ерничала засекшая его на Кубе Washington Post, – майор Гагарин останавливался во многих странных местах, над которыми он до того – якобы – просто пролетал. Финляндия, Британия, Болгария, Куба: нигде не упоминается о том, какое место для следующей поездки не входит в список его давних заветных мечтаний. Надо полагать, уж конечно, это не Соединенные Штаты: кубинское правительство, наблюдающее за утомительно односторонним характером воздушных сообщений между островом и США, уменьшило пассажиропоток до двух полетов в день, и майору Гагарину придется записаться в долгий лист ожидания, чтобы заполучить место для полета в северном направлении” [35].

Освоив придворный этикет и сформировав базовые светские навыки, он легко принимает сложные подачи очень непростых собеседников. Он не смущается, когда Фидель обращается к нему с предложением поучаствовать в напоминающем оперетту диалоге. “Вчера Гагарин на протяжении 4 часов 47 минут сидел и слушал речи Кастро. В какой-то момент Кастро повернулся к нему и в шутку заметил, что он проговорил уже столько, что Гагарин за это время мог бы облететь земной шар два раза. «Всего лишь полтора», – отвечал Гагарин. Кастро в ответ снова взялся за микрофон со словами: «У меня еще половина круга»” [34]. Он экспромтом – когда цейлонский премьер-министр пожаловалась ему, что у нее недавно убили мужа, – сообщает, что горит желанием съездить к его могиле и возложить цветы – чем, разумеется, мгновенно завоевывает расположение сиятельной вдовы [40].

Он преодолевает всякую зажатость – и когда в Осаке его приглашают на сцену японцы, выряженные советскими трактористами, – чтобы вместе с ними спеть “Подмосковные вечера”, он выходит и поет не ломаясь.

Он осваивает – очень быстро, уже к лету 1961-го – элементарный, но очень эффективный речевой трюк: запараллеливать местную, текущую тематику – с космической; иногда гагаринские конструкции выглядят настолько изощренными, что диву даешься его находчивости. Дарят ему англичане книгу Ньютона – он отвечает, что особенно это приятно потому, что его космический полет совершался по законам земного тяготения, открытым Ньютоном.

Приехав на ювелирный завод, он одаривает аудиторию уместным сравнением: “А ведь планета Земля – словно огромный бриллиант на ладони” [36].

Обедает в Каире наверху башни, в медленно вращающемся вокруг оси сооружения ресторане – что бы тут сказать? “Словно на центрифуге”, – пошутил Юрий Алексеевич, присматриваясь к движущемуся за зеркальными окнами красочному пейзажу [31].

Участвует, в ходе визита в Калькутту, в рекламной презентации – вряд ли осознавая, что это за жанр – чая “дарджиллинг”: “Я знаю, этот чай входит в ежедневный рацион миллионов рабочих. Надеюсь, в свой следующий полет в космос я тоже не позабуду захватить с собой индийский чай” [66].

Встречается со строителями электростанции – пожалуйста: “И у вас, друзья, космические трассы: чтобы летать в космос, необходимо создать космический корабль, для этого нужен металл, а чтобы выплавить металл, нужны руда, уголь, электроэнергия…” [37].

Чем бы эдаким взять химиков? “Мы, космонавты, по характеру нашей профессии, может быть, раньше, чем кто-либо, сталкиваемся с химией в ее чудодейственном проявлении. Возьмите, к примеру, топливо, которое двигает наши ракеты…” [37].

Ну, хорошо – а вот, к примеру, бросили его на винные погреба? Какая связь между космосом и дегустацией марочных вин? “В этих подвалах большое обилие замечательных вин. Пожалуй, придирчивый человек найдет здесь вино по своему вкусу. Позвольте пожелать вам заполнить существующие подвалы обилием медалей за замечательные вина. Если для этого не хватит металла на Земле, обязуемся доставить с Луны или других планет. Большое спасибо работникам сельского хозяйства и виноделам за ваш благородный труд” [34].

Кубинская студентка – “королева красоты”, “мисс фестиваль” – преподносит ему огромный букет цветов. Чмокнуть ее в щечку, приобнять – это понятно; ну а дальше? “Когда мне снова придется совершить посадку после космического полета, мне бы очень хотелось, чтобы местом такого приземления была широкая степь, на которой росли бы вот такие чудесные цветы. Я принимаю их как символ вечной молодости и дружбы” [39]. Контакты с царством растений бывали и менее безобидными. В школе в Киржаче устроили встречу с учениками, один вручал Гагарину модель ракеты – и по ходу умудрился задеть вазу с цветами: вода вылилась прямиком космонавту на брюки: “В космос летал – репутации не замочил, а в Киржач приехал – подмочил!”

Помимо школьников наиболее опасным видом поклонников были девушки – которые: а) дарили ему букеты; б) непременно хотели с ним поцеловаться. Разумеется, не такая уж тяжкая это епитимья – целоваться с девушками, однако публичное проявление сексуальности противоречило советским моральным нормам, и поэтому Гагарину приходилось держать себя, так сказать, на вожжах – и замирать истуканом.

“Ранняя” (когда еще на вопрос журналистов, какой момент был самый страшный, он, шутя только наполовину, отвечал – “Вот, когда женщина с цветами на меня набросилась” [65]) гагаринская манера целоваться с поклонницами особенно четко видна на знаменитой фотографии, где запечатлен его контакт с Лоллобриджидой. Дело обстоит следующим образом: это ОНА целует его, а он подставляет щеку и, чтобы не провоцировать ее на слишком длинный сеанс, смотрит ей не в глаза, а куда-то в сторону, не делая ни малейшей попытки прикоснуться к ней губами. Разумеется, подобное поведение вызывало насмешки или, по крайней мере, сочувственные комментарии иностранных наблюдателей: “Он несомненно очень робок. Когда девушки протягивают ему цветы, он приобнимает их, однако при этом несколько отстраняется влево – так, чтобы не дотрагиваться до их щек своей щекой. Он крайне сдержан и почти не выдает своих чувств” [41]. (Впрочем, есть и другие свидетельства: на своей фотографии для Лоллобриджиды он написал: “Я был в небе, видел много звезд, но ты самая красивая из звездочек” [38].)

Учась на ошибках, он начинает чувствовать, где что уместно говорить. То есть еще в Индии он вещает с трибуны о коммунистической программе и исторических решениях XXII съезда КПСС – а уже через неделю, на Цейлоне, заметив, что агитация такого рода отпугивает аудиторию, старается держаться более общего курса: мир во всем мире и освоение космоса.

Он осваивает искусство, давая интервью, отвечать развернутыми репликами – а не так, как в первые недели: “да”, “нет”, “как учили”, “полечу, когда потребуется”. Иногда его риторические комбинации выглядят чрезвычайно поэтичными. “Я не считаю себя всего лишь бесстрастным техническим работником, которого запихнули в летательный аппарат, чтобы зарегистрировать чисто научные результаты. Наоборот, я бы сказал, что человек нуждается, даже в космосе, в ветке сирени. Потому что вовсе не техника делает человека, а сам человек создает технику. Я думаю, люди нового общества, которое мы строим, будут более развитыми, чем их предшественники: они будут нуждаться в искусстве и в эстетике. Чтобы цивилизация не дегуманизировалась, духовный прогресс должен идти в ногу с прогрессом в науке и технике” [42]. Ветка сирени, надо же; так мог бы разговаривать святой Франциск – но подполковник Советской армии?

Он держится весьма уверенно и все время шутит. В Швеции, где его пытались взорвать (поступил анонимный звонок о том, что помещение якобы заминировано), он прокомментировал вопрос – ну а что если бы бомба и в самом деле взорвалась? – с великолепной невозмутимостью: “Что ж, орбита моего полета наверняка была бы ниже космической. Так что не страшно” [43]. В Англии на вопрос, какая именно достопримечательность на Земле привлекла его взгляд в космосе – Великая Китайская стена или Гран-Каньон, он не преминул отметить: “Ни то ни другое. По правде сказать, размеры нашей родной России. Вот это да” [62]. На Цейлоне, сойдя с трапа самолета и очутившись внутри живого коридора из поющих и танцующих молодых девушек, которые, как выяснилось, отгоняли таким образом от гостя злых духов, Гагарин тут же заявил, что “с такими красивыми девушками он готов изгнать с Цейлона всех злых духов” [40].

Неудивительно, что его не только встречали, но и провожали люди, скандирующие: “Хорошо, хорошо, Гагарин!”

Это в 1961 году его могло стошнить от слишком щедро налитого в сувенирный бокал-рог киндзмараули [44]; теперь он в состоянии себя контролировать – и поэтому прекрасно держится после свежего пива, которое преподносят ему – тоже в огромном сосуде, теперь уже в виде ракеты – в Дании на заводе “Карлсберг”.

Он учится лавировать между расставленными империалистами ловушками. В Париже, на улице, ему захотелось однажды попить – и услужливые руки тотчас же протянули ему бутылку пепси-колы. Можно представить себе, насколько соблазнительно выглядел в жаркий день этот изящно упакованный напиток – маркированный, однако, как продукт сугубо американский, то есть такой, ассоциироваться с которым в условиях холодной войны советскому космонавту было бы неправильно. “Pas de pepsi cola”, – решительным жестом Гагарин отстраняет от себя запретный плод – и требует чего-нибудь более кошерного: “je veux quelque chose de français” [46]. Ему несут “Перье” – и, при всей анекдотичности этой ситуации, надо признать, что он сделал виртуозно точный выбор[65].

Он хорошо экипирован – какими бы странными ни казались его дорожные аксессуары посторонним. Так, человек, сопровождавший Гагарина в поездке по Франции в 1967 году, вспоминает, что по вечерам Гагарин доставал из чемодана нитку с иголкой и шкатулку, полную пуговиц: дело в том, что поклонники, даже через шесть лет после полета, когда в космосе скорее хозяйничали американцы, постоянно в пароксизме страсти выдирали ему пуговицы с мясом: им хотелось не просто дотронуться до великого человека, но и унести домой какой-либо сувенир. Новые пуговицы к своему белому парадному кителю он пришивал сам [47].

Несмотря на накопленный опыт, в любой момент он мог угодить в какой-нибудь неприятный капкан; нарушение неизвестных ему социальных протоколов могло запороть весь достигнутый эффект от триумфальной поездки. В Вене его поселили в отель “Imperial” в роскошный номер, где предыдущую ночь провела оперная дива, – и пресса не упустила возможность оттоптаться на этом: глядите-ка, коммунист-то наш [70]. В Париже советское посольство заказывало для Гагарина в фирме “Крайслер” напрокат открытый лимузин – и те слили прессе [48], что им было сказано: автомобиль может быть любого цвета, кроме красного. Русские опасались спровоцировать принимающую сторону – осознавая, что та и так сделала то, на что сами они вряд ли бы пошли: пустили к себе офицера чужой армии; лишний дипломатический скандал был совершенно ни к чему. В той же Вене Гагарин остался однажды без завтрака – потому что работники его отеля и вообще всей австрийской туриндустрии очень некстати решили устроить забастовку [50]. Следовало ли публично высказать солидарность с их действиями – или же потратить последние калории на то, чтобы предать их анафеме за срыв пропагандистского тура? Гагарин, как всегда, выбрал соломоново решение – поехал завтракать в советское посольство (где, впрочем, его никто не ждал, и ему пришлось долго торчать перед запертыми дверями – под камерами фотокоров правых газет) [70].

Случались ситуации, когда Гагарину требовалось балансировать на карнизе между стремлением вовлечь в свою орбиту новых адептов – и опасностью оказаться в очевидно неподобающем обществе. Таким тонким моментом была августовская, 1961 года, поездка Гагарина в Канаду – по приглашению американского миллионера Сайруса Итона.

С одной стороны, Итон, охарактеризованный американскими газетами как “человек, которого Кремль наградил, пожалуй, самой значительной меткой позора, которую может получить американец, – сатанинской Ленинской премией мира” [49], – был безусловно “наш человек”. С другой – Итон был очевидный классовый враг, и когда он водил Гагарина по опрятным улочкам маленького канадского города, демонстрируя ему трогательный праздник, в котором принимали участие волынщики и барабанщики в шотландских килтах, и нашептывал ему, что не сомневается в том, что очень скоро он, Гагарин, станет и первым человеком, ступившим на Луну, – ясно было, что деньги его нажиты не честным трудом, а эксплуатацией других граждан; как быть? Да, “Сайрус Итон – американец, который пожимает красную руку, отвесившую Соединенным Штатам пощечину” [49]; но как реагировать, когда этот американец предлагает Красной Руке принять в дар новый автомобиль – такой, какого Красная Рука никогда не сможет купить себе в Советском Союзе? Что могло стоять за этим соблазнением?

Все время требовалось смотреть в оба – и самому рассчитывать степень опасности выбираемой траектории. Понятно, что следовало почаще выступать перед рабочими-металлургами и отказываться от участия в “принижающих” (выражение Каманина) мероприятиях. Но когда металлурги не подворачивались? Внештатные ситуации норовили возникнуть буквально на ровном месте. Может ли советский космонавт за границей посещать увеселительные заведения – а если нет, то что, спрашивается, ему делать по вечерам? Или, допустим, на “Аиду” в Венскую оперу сходить можно (он сходил), а, например, в кабаре “Лидо” в Париже уже нельзя (наверное, нельзя, но он все равно сходил).

В Японии его затащили в магазин фототехники [33] – выбирай бесплатно сколько хочешь; портативные видеокамеры, “кэноны”, “никоны” – вроде бы от чистого сердца, и бизнес не пострадает – Гагарин в магазине, такая реклама! – брать или не брать? Ведь и это тоже, теоретически, могло быть провокацией – не в том смысле, что его таким образом пытались “завербовать”, а в том, что могли сфотографировать и украсить снимок в газете какой-нибудь противной подписью – вот он ваш идеальный коммунист, сначала поет, какой у них там в СССР мир будущего, а потом тащит из супермаркета авоськи, набитые электроприборами. В той же Японии пресса пронюхала, что Гагарин отоварился в магазине игрушек куклами для дочерей; на ближайшей пресс-конференции газетчики, с ядовитыми улыбками поздравив Гагарина с приобретениями, осведомились: означает ли это, что в Советском Союзе с куклами не ахти – настолько, что приходится везти их с загнивающего Запада, в смысле Востока? Ответ Гагарина вошел, как говорится, во все хрестоматии: “Я купил японских кукол, потому что знаю: это самые красивые и изящные куклы в мире. Но мне искренне жаль, что сегодня у нас зашел разговор именно об этом. Сейчас все попадет в телевидение, печать. И вы своим вопросом, увы, испортили праздник (сюрприз) двум маленьким девочкам”[66] [27]. Неудивительно, что некоторые журналисты сами побаивались его обидеть – и транслировали не столько то, что он говорил, сколько свои собственные переживания от контакта с ним. Так, один французский журналист, пытающийся за отведенные ему полчаса произвести любительскую лоботомию и проникнуть в тайны гагаринской психики, фиксирует приливы отчаяния и нежности: “Однако ему приходится быть импульсивным. Я несколько раз чувствовал по ходу нашего интервью, как он раздражается, когда смысл вопроса мог быть неправильно интерпретирован. В этот момент контакт с его голубыми глазами прерывался. Однако он сдерживается, потому что не хочет ранить собеседника. Потому что он – любезный Юрий, и потому что он – Гагарин, космонавт номер 1” [41].

Все эти поездки, несомненно, не только обогащали Гагарина опытом ведения конфликтов, но и развивали его личность, расширяли кругозор, служили своего рода антидотом от советских торжественных мероприятий, бесконечных профилактических мер, направленных на искоренение “зазнайства”, от однообразной будничной атмосферы. Воспитанный в бедности, проживший несколько лет в землянке, десятилетия не имевший отдельной комнаты, он окунается в культуру достатка и даже, пожалуй, роскоши: живет в Imperial и Ambassador, ест буйабес в портовых ресторанах, пьет шампанское в Лидо. Он вступает в неожиданные контакты: на Цейлоне – с писателем Артуром Кларком, в Канаде – с настоящим американским миллионером, на Кубе – с Че Геварой. Гагарин-турист наблюдает другой жизненный уклад, другую архитектуру, другой дизайн, другую моду, слышит другую музыку, чувствует – несмотря на насыщенность протокольными мероприятиями – воздух другой, не такой, как в СССР, свободы; сталкивается с невиданной экзотикой.

Даже в самых чудовищных пропагандистских турах – как на Цейлоне, когда ему приходилось выступать по 18–20 раз в день, первый раз в семь утра, последний – в 12 ночи, у него случаются моменты абсолютного счастья, которые действуют на него как гигантские таблетки прозака. “В ботаническом саду он увидел, как купают в речке слонов. Его восхищению не было предела. Он очень хотел сам провести купание слона, и когда ему это разрешили, то по блеску его глаз было очевидно, что в этот момент он чувствовал себя самым счастливым человеком” [40].

Что-то подобное, по-видимому, он испытал в Париже – когда его пустили за штурвал бато муш на Сене. На Кубе – во время пикника на пляже, напоминающем декорации из ролика “Баунти”; коснувшаяся его несколько раз во время купания в океане настоящая акула лишь усугубила ощущение нереальности происходящего – то была добрая акула, не чета тем, империалистическим, что в бессильной злобе разевали свои зубастые пасти по другую сторону пролива.

В бессильной? Все хорошее когда-нибудь кончается, и нельзя не заметить, как расклад сил – и, соответственно, контекст внешнеполитической деятельности Гагарина – постепенно меняется. Да, сначала он колесил по миру в атмосфере непрекращающегося триумфа, “восходящего тренда”, регулярно подтверждающегося новыми успешными запусками. Однако даже тогда, когда стадионы ревели от восторга, даже когда к нему выстраивались многотысячные очереди, “мы знали, что в многочисленных толпах было немало и таких, которые с удовольствием разорвали бы нас на куски”, – осознает Каманин.

Медленно, едва-едва заметно, внешний рынок постепенно развернулся: на каждый советский спутник Америка запускает три-четыре своих, развивает на полученные от конгресса астрономические средства программу “Джемини”, успешно продвигается в создании мощной ракеты-носителя “Сатурн”. Для Гагарина это означает, что “бычий” тренд сменился “медвежьим” – и ему приходилось не только принимать поздравления, но и объясняться и едва ли не оправдываться.

Везде ему задавали один и тот же вопрос: когда вы полетите на Луну? Сначала эти вопросы скорее льстили его самолюбию и национальной гордости, но с течением времени все более воспринимались как каверзные – надо было объяснять, почему годы идут, а никаких точных сроков не названо; а поскольку в 1963-м, например, их и не было – то есть СССР не мог выполнить раздаваемых Гагариным и Хрущевым обещаний, – то Гагарину попросту приходилось делать хорошую мину при плохой игре.

Особенно осторожно следовало держаться с американскими журналистами, которые постоянно пытались подловить его на чем-то, травили по поводу лжи относительно способа его приземления, задирали – полетел бы он в космос на американском корабле? И вообще, если что-либо в его словах можно было интерпретировать так, чтобы выставить Гагарина и СССР агрессорами и лицемерами, – они никогда не упускали этих возможностей. С ними Гагарин избегал общаться – или, по крайней мере, старался не подпускать их к себе на критическое расстояние; на пресс-конференциях он не шутит с ними и реагирует на их уколы с максимальной корректностью и сдержанностью.

Но иногда – ведь совсем отказаться от общения с журналистами невозможно, это была его работа – попадает в засады.

О том, как трудно иногда приходилось за границей Гагарину и как выглядят его дипломатические неудачи, – можно понять по выложенной на сайте ООН записи пресс-конференции [52] Юрия Гагарина (и по большей части помалкивавшей Валентины Терешковой), где Гагарин, попавший в тотально враждебную, совершенно не подвластную его чарам среду, выглядит крайне ненаходчивым полемистом, с узким спектром речевых возможностей.

В Нью-Йорк, на заседание Генассамблеи ООН, они с Терешковой заехали в середине октября 1963 года, буквально на день, по дороге из Мексики в ГДР.

“– Подполковник Гагарин, почему СССР не желает сотрудничать с США в осуществлении совместного проекта по лунной программе?

– А какие у вас есть данные по этому вопросу?

– Вы сказали в Мехико, сэр, вас цитировали, что СССР не готов сотрудничать с США по осуществлению этого проекта.

<Терешкова смеется.>

Гагарин: Такого моего заявления не было.

– Значит, СССР готов сотрудничать с Соединенными Штатами в осуществлении высадки на Луну? (Смех в зале.)

– Этот вопрос был выдвинут президентом Соединенных Штатов Америки. Но он выдвинут так, в общих вопросах. И нужно, конечно, тут уточнение по этим вопросам. Но вот я так тоже слышал, так примерно так же, как вы, в Мексике, что конгресс США запретил эти совместные исследования. (Хохот, очень сильный смех в зале, иронические аплодисменты.)

– Правда ли, что были сообщения о том, что подполковник Гагарин будет командиром корабля, который отправится на Луну, – это так?

– А это какое агентство сообщало? <Заметим, что Гагарин предпочитает произносить слово “агентство” с ударением на первом слоге.>

– Это сообщение содержалось <в информации> из Кубы.

– Вообще-то, по секрету могу сказать, что я очень хочу полететь на Луну. Так же как наши все советские космонавты. Валентина Владимировна тоже мне составляет конкуренцию, она тоже хочет полететь на Луну. Каждому хочется лететь, и кто из нас полетит, пока еще неизвестно, но по крайней мере у всех у нас есть такое стремление. И нам очень хочется, чтоб наша мечта сбылась”.

Мы видим, что, услышав некомфортный для себя вопрос, Гагарин сам отвечает вопросом, пытаясь перевести разговор на достоверность источника информации, а когда его все-таки принуждают что-то ответить, произносит нечто совершенно невразумительное или уходит, что называется, в глухую несознанку, ссылаясь либо на неосведомленность, либо на некомпетентность в данном вопросе.

“– Если СССР первым отправит космический корабль на Луну, то выдвинет ли он юридические претензии на Луну?

– Ну, тут вопросы юридические, мы космонавты, а не юристы. Наше дело летать, а законы устанавливать, права устанавливать – это дело юристов.

– Поскольку подполковник Гагарин отрицает большую часть заявлений, которые ему приписывали в последнее время, можете ли вы прокомментировать и такое заявление, приписанное вам, – что Советский Союз сможет отправиться на Луну в будущем году?

– В будущем году – такого заявления я не делал по крайней мере. То что в предстоящем десятилетии будут такие полеты – это я говорил. <…>

– Когда иностранцам будет позволено присутствовать при запуске космической ракеты?

– Господа, опять мы не по адресу вопросы задаем. Я космонавт, я с удовольствием покажу, как мы летаем, если у вас будет такое разрешение. А разрешение дает наше правительство, Академия наук этим занимается. По-моему, вам лучше обратиться туда”.

Конец злополучной пресс-конференции в ООН больше похож на агонию танковой колонны, попавшей в засаду в узком ущелье: Гагарин запутался в постромках, он не в состоянии ни отшутиться, ни сколько-нибудь резко отбрыкнуться на откровенно оскорбительные инсинуации. Его провоцируют, и он не может ответить; он почти в нокауте. Несколько раз очевидно, что смех в зале относится непосредственно к нему; единственный, кто спасает его, – это переводчик на английский, формализующий его сбивчивые ответы.

“– После возвращения английского астронома Ловелла[67] из СССР он сделал заявление, что, по сути, США ведут гонку за Луну с самими собой и что СССР по существу вышел из этой гонки. Правда это?

– Видите ли, я бы не хотел переубеждать господина Ловелла в этом вопросе. Но все-таки Луна в какой-то степени представляет интерес для человечества.

– Это все-таки не совсем ответ на вопрос. Я спросил – правда ли, что Советский Союз отказывается?

– Знаете, всеми этими проектами занимается Академия наук. Я не являюсь академиком, не вхожу ни в какой совет – так что лучше все-таки у них спросить”.

Занавес.

По сути, пресс-конференция в ООН – журналистский аналог “темной”, устроенной ему в оренбургской казарме.

В. И. Гагарина приводит состоявшийся однажды в Швеции диалог Гагарина с каким-то президентом, потрясенным находчивостью Гагарина. “«Кто вас учит отвечать на вопросы, господин Гагарин?» – спросил президент. «Те, кто их задает», – тут же последовал ответ” [1]. С учетом его ооновских реплик эта тоже кажется скорее беспомощной, чем эффектной, скорее неуместно-дзенской, чем остроумной.

Такой Гагарин – невеселый и ненаходчивый, путающий ударения в словах – сегодня выглядит крайне непривлекательно. Начинаешь сомневаться в его речевой компетентности – и вообще в способности адекватно слышать, что он сам говорит; и правда, если вспомнить, иногда он становился страшным занудой и изъяснялся тяжеловесными, театральными, выспренними, с претензией на глубину, замечаниями. “Да, – задумчиво сказал Гагарин, – вот как раз на тишину время труднее всего найти. А она ведь союзница многих добрых дел и начинаний” [53]. “Вот и получается, что мы гости на Земле: пришел и ушел. Как те звездочки, что «падают» в августе: чирк – и нет. A мы еще ссоримся, затеваем драчки, треплем друг другу нервы, укорачиваем и без того эту удивительную и короткую жизнь. Мало того – войны затеваем, чтобы уничтожать друг друга. Мы же гости на Земле, – как-то нежно и утвердительно повторил он, – и должны делами… <…> продлевать жизнь пришедшим после нас поколениям…” [54]. “Иногда я целиком отдавался тишине, какую даже трудно представить. Я всегда любил тишину. Тишину раздумий, тишину труда. Жаль, что в наш энергичный двадцатый век мы все меньше обращаемся к ней, к тишине!” [55]. И ведь все эти псевдоглубокомысленные, явно почерпнутые из советской беллетристики фразы он произносит даже не с трибуны, а в частных разговорах, с друзьями.

Добавьте к этим “философствованиям” другую черту его речевого портрета – постоянные шутки и “розыгрыши”, остроумие которых остается под большим-большим вопросом. Добавьте экстраординарную соматическую – наводящую на мысль о том, что, возможно, лучше всего было бы рассматривать этого человека через оргстекло, – подвижность. Может быть, на самом деле Гагарин вовсе не был таким уж привлекательным, каким пытался представить его официальный советский канон?

Может быть.

Возвращаясь к пресс-конференции в Нью-Йорке.

На самом деле, то, что сейчас кажется катастрофой, тогда никоим образом так не выглядело. Судя по газетным отчетам, никто из журналистов не ушел с этой пресс-конференции разочарованным – не более, чем обычно, по крайней мере. Смех и аплодисменты кажутся издевательскими – но они вовсе не издевательские. Впервые было произнесено что-то конкретное – что у СССР есть лунная программа и по ней кто-то готовится (пусть даже все это было неправдой). И разоблачения британского астронома вовсе не были убийственными – он мог заявлять все что угодно, а тем временем один за другим советские корабли удачно стартовали в космос; Гагарин знал об этом – и всего лишь проявил свою обычную сдержанность.

Прессу больше интересовало, правда ли, что Терешкова помолвлена с кем-то из космонавтов и вот-вот выйдет замуж – и если да, то за Андрияна Николаева или за Павла Поповича? Никто и не ждал от Гагарина остроумия и откровений – журналисты всего лишь надеялись, что он хоть чуточку проговорится, потому что завеса секретности была настолько плотной, что прогнозировать следующие шаги СССР в космосе не было никакой возможности. Именно поэтому реплики Гагарина, искрометные или вялые, в любом случае воспринимались как откровение – хотя бы и двусмысленно-пифийское.

Гагарин и Терешкова продолжали быть триумфаторами. Их визит в Мексику оценивался страшно нервничающими американцами, которым Советы лезли непосредственно в подбрюшье, как “феноменальный пропагандистский успех для Советского Союза” [56]; причем прием был, по характеристике Los Angeles Times, “спонтанным” и “несрежиссированным” – и пока одни 500 мексиканцев, одетые в национальные костюмы, распевали старинную революционную песню “Валентина”, а другие 500 лупили друг друга за право подойти к “космической паре”, “20 представителей из насчитывающей в общей сложности 50 человек американской делегации на конференцию прибыли практически незамеченными” – просто потому, что им не повезло приземлиться “в тот же час, когда прилетели русские” [56].

Хьюстон, У ВАС проблемы – вот что это все означало.

Затем эти самые русские улетели на помощь Вальтеру Ульбрихту в Восточную Германию, где как раз должны были пройти выборы, – и даже там, даже несмотря на шок населения от только что возведенной Стены (которую власти обещали, клялись, божились не строить – а затем взяли и построили), их тоже встречали пьяные от счастья толпы с цветами и флажками [73], скандировавшие: “Wir gruessen Gagarin, den ersten in All, Wir sind die ersten am Tag der Wahl” – “Приветствуем Гагарина, он первый в космосе, а мы – первые в день выборов”; донельзя уместная рифма “Аll – Wahl” [72], космос – выборы, которую лучше всех, похоже, запомнила В. В. Терешкова. От “гостей из космоса” требовались скорее символические, чем конкретные поступки: “делами продлевать жизнь пришедшим после нас поколениям”. “Космическая пара” (пара в смысле “Himmelgeschwister”, “небесные брат и сестра”; земного Юрия Алексеевича сопровождала Валентина Ивановна) прогулялась вдоль недавно возведенной Берлинской стены, пошарила рентгеновскими лучами своих улыбок по избирателям на участке района Панков – а затем отправилась на футбольный матч ГДР – Венгрия, где Валентина Владимировна вышла на поле и со всей присущей ей грациозностью (корреспондент “Шпигеля” отметил, что, похоже, в Нью-Йорке Walja нашла себе хорошего парикмахера) пнула мяч к центру поля [57]. Сборная ГДР проиграла – ну так зато Национальный фронт Ульбрихта выиграл выборы с результатом 99,96 процента.

В октябре 1963-го у них все получалось хорошо; Гагарин приносил своим работодателям много пользы – и был нарасхват; и, наверное, у него были поводы ценить тишину больше, чем у всех остальных.

“Он совершенно не вправе был распоряжаться своим временем, своими действиями. Он получал указания об участии в многочисленных внутренних и внешних общественно-политических мероприятиях. Куда лететь, где выступать, кого приветствовать – это все ему приказывалось” [24].

Да, это правда, он был человеком подневольным и твердо усвоил неписаный закон общества, касающийся поведения в двусмысленных обстоятельствах: “не чирикать”. Именно поэтому у нас нет четкого понимания того, как реагировал Гагарин – у которого, похоже, не было собственной политической физиономии – на важнейшие события своей эпохи. Что он почувствовал, когда узнал о снятии Хрущева – который облагодетельствовал его и чей ковер-портрет висел в доме у его родителей? Гагарин был опытный дипломат и даже в беседах с друзьями предпочитал уклоняться от слишком резких суждений: “Может ли, – ответил он вопросом на вопрос своего друга В. С. Порохни, – состояться любой начальник, если не будет проявлять воли, необходимой при выполнении своих обязанностей. И сам ответил – нет. А Хрущеву приписали волюнтаризм. Субъективизмом да, Никита Сергеевич страдал. Но назови хотя бы одного из великих, кто во всех случаях жизни, особенно при принятии важных решений, не отстаивал своего мнения. Короче, в случае с Хрущевым, на мой взгляд, была допущена ошибка. Невзирая на то, что он не раз меня по команде «смирно» держал, я его считаю мудрым руководителем”.

Далее Порохня пытается спровоцировать Гагарина: “A как же, Юра, И. В. Сталин, которому мы с тобой поклонялись безмерно (озадачивающая деталь. – Л. Д.). Ведь Хрущев его превратил в чудовище, пугало для всего человечества, унизил как Верховного главнокомандующего… <следующий абзац посвящен перечислению грехов Хрущева перед Сталиным…>?” Гагарин подпускает туману: “Я человек от техники, нахожусь вне политики, и мне трудно судить, почему так поступил Никита Сергеевич. Но, невзирая на эту вселенскую размолвку, я с величайшим уважением отношусь к обоим политическим и государственным деятелям…” [25].

Гагарина в 1960-е можно представить послушной шестеренкой режима, воплощением конформизма. Посмотрите на его позднюю фотографию, где он запечатлен в длинном плаще-пыльнике, мягкой шляпе, роговых очках и с портфелем, как у членов политбюро, – человек, который вроде как слетал в будущее? Посмотрите, как он без тени улыбки зачитывает – и ладно бы на партсобрании, но нет – на “Голубом огоньке”! – свои клишированные мантры – “стоящий во главе всего прогрессивного человечества… поздравить дорогую нашему сердцу мудрую Коммунистическую партию… до чего радостно сознавать, что страна наша уверенно воплощает в жизнь программу, принятую историческим…” [67]; хоть бы, что ли, кто-нибудь удалял такие записи с ютьюба. Конечно, хорошо бы, чтобы он взбунтовался, цапнул вскормившую его руку, плеснул Брежневу в лицо порцию пинаколады и уехал воевать куда-нибудь во Вьетнам с американцами – как Че Гевара, который плюнул в какой-то момент на все свои представительские функции и отправился в Боливию. Конечно, здорово было бы, если бы вместо того, чтобы по бумажке зачитывать идиотские отчеты об обязательствах и урожаях, он орал комсомольцам: “Вы все жалкое стадо рабов!” – так, как ровно в те же годы переругивался со своей публикой какой-нибудь Джим Моррисон. Если бы вместо того, чтобы сочинять приторные ньюэйджевые тропари – “Люди, будем хранить и приумножать эту красоту, а не разрушать ее!” – он бился на сцене в истерике, задавая всем этим хлопкоробам и офицерам Генштаба неудобные вопросы – что они сделали с Землей? что они сделали с нашей прекрасной сестрой?

Чего нет, того нет; может, не способен был к этому; а может – не успел. По крайней мере мы точно знаем, что все послеполетные годы, когда сама система, внутри которой он жил, что называется, стимулировала его к недобросовестности и он мог спокойно обналичивать доставшуюся ему славу, – он все равно рвался летать и в конце концов красиво погиб. Да, жалко, что у нас не было своего Джима Моррисона, но… Америка дала миру Моррисона, Аргентина – Че Гевару, а Россия – Гагарина; все разные; и “наш Юрочка” уж как-нибудь будет не хуже прочих.

Гагарин регулярно подписывал гневные петиции, да и сам снимал стружку с американских империалистов, китайских “любителей опасных авантюр” и прочих политических оппонентов СССР – но скорее на манер рабочих тамбовского завода из песни Высоцкого: “давите мух, рождаемость снижайте, уничтожайте ваших воробьев”.

Для военного пилота он успел сделать впечатляющую политическую карьеру, однако значимость политической деятельности Гагарина не стоит преувеличивать: никакого участия в принятии решений в ключевые моменты 1960-х – возведение Берлинской стены, Карибский кризис, снятие Хрущева – Гагарин не принимал. Он летал на своем, четко прописанном эшелоне, занимаясь представительской и мобилизационной работой: разовые выступления на слетах, конференциях, открытых собраниях, юбилейных торжествах, деловых встречах с аппаратом генералов и офицеров ГлавПУРа, Министерства иностранных дел, в посольствах, с военным атташатом и т. п. Мероприятия, на которых его почему-то не оказывалось, были обречены на мгновенное забвение – зато туда, куда он обещал хотя бы просто заглянуть, набивались толпы – с твердым намерением рассказывать об этом моменте внукам и правнукам.

Рутинная “общественная нагрузка” подразумевала циркуляцию по разного рода комсомольским кабинетам и участие в сессионной и представительской деятельности в качестве депутата Верховного Совета СССР (шестого и седьмого созывов). Каким бы опереточным учреждением ни был советский парламент, Гагарину, хочешь не хочешь, приходилось отрабатывать статусные привилегии. В Звездном городке, в специальном здании, где космонавты-депутаты встречаются с “трудящимися”, у Гагарина была комната с табличкой на двери “Гагарин Ю. А. Второй и четвертый понедельник с 17–30 до 18–30”. Разумеется, далеко не всякий трудящийся мог проникнуть в Звездный городок и припасть к ногам Гагарина – но правда и в том, что волонтерская деятельность Гагарина не ограничивалась только приемными днями.

По сути, Гагарин был омбудсменом – хотя сам не знал об этом, потому что ни должности, ни даже слова такого в Советском Союзе не было. Благотворительность и защита элементарных гражданских прав – называя вещи своими именами – были его постоянным занятием, причем занимался он этим больше, чем космосом, политикой, женщинами и раздачей автографов. Повторимся: СССР 1960-х годов был страной, не слишком приспособленной для комфортного существования, там не хватало очень многих вещей, и этот дефицит мог быть очень болезненным для тех, кто не принадлежал к элитам[68].

Гагарин же, уникальным образом, получив доступ в консьюмеристский рай, сохранил связи с “обычными людьми”, и при этом влиятельность его на этом, не политическом уровне была сопоставима с возможностями президента США: он мог “выбить” вам все что угодно, от кожаного футбольного мячика до квартиры в Москве. Собственно, большинство историй о Гагарине в 1960-е – это именно сюжеты о его участии в перераспределении тех или иных товаров и благ. Модель везде одна и та же: чего-то не было и не предвиделось в ближайшие годы – на горизонте нарисовывается Гагарин – с его помощью появляются контрамарки в театр, лекарства, вагон цемента, обувь, одежда, асфальтовая дорога, запчасти, спортинвентарь. Инженеры королёвского КБ эксплуатировали популярность Гагарина, когда им нужно было надавить на смежников. “Земляки” – клушинцы, гжатцы, смоляне – полагали себя вправе просить Гагарина о постройке детских садов, агроферм, кинотеатров и поликлиник. Рабочие заводов, где он отродясь не был, обращаются к нему с просьбами об улучшении жилищных условий – и он находит время написать тамошним начальникам, чтобы те помогли с обменом квартиры; и они помогали. Не слетавший пока еще космонавт Горбатко просит его написать письмо в автосервис, чтобы ему починили разбитую в аварии машину, и Гагарин пишет [60].

Когда космонавтки из женского отряда ощутили неотложную потребность в обновлении гардероба, именно Гагарин повел их на штурм спецсекции ГУМа – за платьями: “незабываемая картина… По верхнему этажу универмага очень быстрым шагом идет Гагарин, следом стайка девушек, за ними несется огромная толпа покупателей и продавцов” [27].

О том, как действовала на разного рода хранителей дефицитных ресурсов и благ бумага за подписью Гагарина, точнее прочих выразилась В. Пономарева: “как если бы там взорвалась бомба средних размеров” [28].

Помимо “товарного” патронажа был еще и, как бы это сказать, бытовой.

Космонавт Борис Волынов рассказывает, как “Гагарин собирал деньги, чтобы сделать хороший подарок уборщице, работавшей в нашем подъезде” [29]. Еще кто-то – про то, что когда сын какого-то космонавта в Звездном заперся в ванной – то к кому побежали за помощью? Правильно, к Гагарину.

Да, все эти рассказы о добром Гагарине выглядят чересчур однообразно и кажутся приторными; еще немного – и мы узнаем, что он переводил через улицу старушек и снимал котят с дерева, однако непонятно, почему их надо игнорировать. В одиночку этот человек на протяжении многих лет вел благотворительную кампанию. Он был настоящей дойной коровой. Судя по всему, это занимало довольно много времени – даже притом что он умел беззастенчиво задействовать свою харизму, славу и обаяние, притом что ему никогда не отказывали, но по скольким телефонам ему нужно было позвонить! Не то чтобы мы хотели выдать Гагарина за мать Терезу – но факт остается фактом: он улучшил жизнь очень, очень многих людей.

Ну что – “занимается тунеядством” и “присваивает чужой труд”?

Он прожил семь лет в условиях, в общем, незатухающей гагариномании. Французский журналист, бравший у него интервью осенью 1967-го, отмечает, что Гагарин не просто звезда – он еще и научился вести себя, как подобает звезде, “улыбаться тем, кто на нее смотрит, аплодирует, просит автографы” [30]. Он больше не скалится в камеру – но источает спокойное расположение.

На фотографиях последних двух лет лицо Гагарина перестает быть похожим на налитое яблоко; фирменная улыбка производит впечатление искусственной, приросшей к лицу, глаза гаснут, в них видна (то есть, разумеется, не видна, но должен же биограф, диагностирующий проблемы своего пациента по косвенным признакам, сослаться хоть на что-нибудь, хоть на глаза) усталость от контактов, слишком интенсивных социальных связей; “речь была поставлена как у хорошего актера, все слова произносились четко, не глотались, не комкались, не было ничего лишнего, откровенно патетического. Улыбался мало, выглядел уставшим, не безразличным, а именно уставшим” [26]. В 1968-м ему исполнилось всего 34 года, но матерел он быстрее, чем обычный человек: слишком много времени провел в странных, неестественных условиях; слишком многими шариками жонглировал – и слишком много из них держал в воздухе одновременно.

Проблемой было не отсутствие работы – а отсутствие трения.

Пожалуй, одна из важных характеристик гагаринского пятилетия после полета – ощущение, что чего-то нет. У него нет практически никаких неразрешимых проблем, дефицита чего-либо. Деньги, автомобили, женщины, слава, жилплощадь, алкоголь, путешествия, отдых, здоровье, спорт, общение с друзьями и родственниками, с элитами (политической, военной, артистической, научной) – всё в изобилии, всё абсолютно доступно. “Горы хлеба и бездны могущества”; посул Циолковского относительно последствий покорения космоса сбылся если не для всего человечества, то уж для “первого гражданина Вселенной” точно; выиграв это звание, он обеспечил себе место первого в любой очереди. В этом состоянии, несомненно, было гораздо больше плюсов, чем минусов – но состояние это было неестественным. На что это похоже – так на ощущение от долгого пребывания в невесомости: известно, что у космонавтов, проводящих на орбите больше месяца, за ненадобностью атрофируются многие мышцы.

И, может статься, Гагарин продолжал бы жить на дивиденды от своего подвига: наслаждаясь славой и довольствуясь той работой, которая у него хорошо получалась. Что бы ни сочиняли авторы сатирических фильмов, люди его любили, а он, в ответ, продолжал оказывать им множество услуг; обстоятельства складывались таким образом, что всё способствовало тому, чтобы его статус законсервировался окончательно. Он жил бы и жил, размеренно и с достоинством, и тень от его подвига становилась бы все длиннее.

Но у Гагарина была одна проблема.

Во время своего полета он не успел увидеть Луны.

Луна: вот что его интересовало, и вот ради чего он должен был перепрыгнуть через свою тень.

Глава 14. Луна

Есть известный анекдот о французском психоаналитике Жаке Лакане, который в апреле 1961-го вдруг понял, что его чрезвычайно взбудоражил гагаринский полет в космос. Он немедленно связался со своей приятельницей, обладавшей нужными знакомствами, и заявил ей: “Я совершенно точно хочу отправиться в СССР. Я бы о многом мог им рассказать”; рассказать – и узнать самому о новой психологии, основанной на космических исследованиях. Преодолев множество препятствий, приятельница смогла устроить встречу Лакана с советским академиком, деканом психфака МГУ А. Н. Леонтьевым, руководителем общества “Франция – СССР”, который прибыл с визитом в Париж. Был организован торжественный обед. “Дамы вели оживленную беседу”, однако “психолог Леонтьев и психоаналитик Лакан хранили молчание”. Чтобы развязать разговор, кто-то заговорил “о полете Гагарина и советских исследованиях психофизиологии космонавтов”. Неожиданно Лакан заявил: “Никаких космонавтов нет”. “Леонтьев с возмущением начал приводить доказательства того, что событие имело место на самом деле, что оно – реально. Лакан, ни секунды не сомневаясь, парировал: «Космонавты не существуют просто потому, что нет никакого космоса. Космос – это точка зрения»” [1].

Суть анекдота в том, что Лакан повел себя как чудак и философ, а шокированный дзенскими шутками коллеги советский академик показал себя недалеким обывателем. Лакан имел в виду, что “cosmos” – платоновско-пифагоровское гармоничное упорядоченное пространство, макрокосм, и “l’espace” – бессмысленное бесконечное пространство – это не одно и то же. Гагарин побывал не в космосе, не в порядке, а в бессмысленной бесконечности, в абсолютном беспорядке, и именно поэтому Лакану были любопытны изменения, произошедшие в его психике; хотя, строго говоря, никаким КОСМОнавтом Гагарин не был.

Стоит ли уточнять, что “никакого приглашения приехать в Советский Союз Лакан так никогда и не получил”.

Был ли Гагарин на Земле “космонавтом”, в лакановском смысле, в большей степени, чем там, на орбите? Пожалуй, да: СССР был именно что космосом – конечным, хорошо структурированным, замкнутым (до известной степени), гармоничным, упорядоченным во всех смыслах пространством; и уж “точка зрения” здесь присутствовала в полной мере; впрочем, и тут было обилие факторов, способствующих дезориентации.

Теоретически, по возвращении из космоса, Гагарин должен был сложить парашют, отрапортовать об успешном приземлении – и занять очередь к следующей ракете: кто последний? Так было в теории, но не на практике – потому что на практике космонавт со следующим порядковым номером вовсе не поступал в диспенсер автоматически; все решалось в индивидуальном порядке.

Успехи в тренировках значили многое, но далеко не всё. Многое зависело от того, как ведет себя потенциальный кандидат, не увиливает ли он от общественной работы, не обнаружился ли у него кариес, сколько раз он опоздал на общую утреннюю зарядку, сдал ли вовремя доклад про “социализм-надежная-стартовая-площадка-для-полетов-в-космос”, наконец, от каких-то иррациональных обстоятельств (так, по слухам, Б. Волынов долго был “невыездным”, в космическом смысле, потому как выяснилось, что он недостаточно арийского происхождения). Вычисление следующего кандидата на полет было предметом византийских интриг.

Самой громкой карьерной катастрофой первого отряда было отчисление в 1963 году троих космонавтов – Нелюбова, Аникеева и Филатьева. Григорий Нелюбов, что любопытно, имел шансы стать космонавтом номер один: он был гагаринским вторым дублером и даже ехал с ним в автобусе на старт – что, однако, не помешало Каманину вышвырнуть его из отряда за нелепый конфликт с патрулем в самоволке. Нелюбова отправили в обычную армейскую часть, где он и погиб три года спустя странной, плохой – и наводящей на предположение о самоубийстве – смертью: под поездом.

Слетали-то при жизни Гагарина – из первого отряда – кто? Титов, Николаев, Попович, Быковский, Леонов, Беляев, Комаров – и это за семь лет, в среднем по одному человеку в год. Что это значит? Что годы шли, лейтенанты старились – а очередь (в которой было то 20 человек, то 6, то 12; количество потенциальных космонавтов все время менялось) не двигалась, ну или двигалась невероятно медленно. Главная проблема была даже не со своими, которые честно писали номера на ладони и являлись на перекличку, – а с посторонними, которые лезли изо всех щелей, один нахальнее другого. Локтями приходилось толкаться с инженерами из ОКБ-1 (Феоктистову космонавты, когда узнали, что он добился места в экипаже, объявляли бойкот – поскольку считали людей от ОКБ высокомерными “малоподготовленными” пролазами); с врачами из Центра космической медицины, ну то есть от Минздрава; с “мамзельками” – женщинами, которых пропихивали по гендерной квоте; с более квалифицированными летчиками – с удостоверениями ветеранов войны и дипломами пилота-испытателя. Красной тряпкой для Гагарина и его товарищей было выражение “смешанный экипаж”: это когда к “нормальному” летчику подселяли кого-то гражданского; подобного рода гибрид назывался “военно-исследовательский корабль”. При этом самих полетов в космос все время оказывалось меньше, чем запланировано. Борьба с источниками задымления, свидетельствующими о появлении конкурентов, отнимала много сил. Приходилось интриговать – и напирать на собственное преимущество: здоровье (то есть гарантия, что пилот не выйдет из строя во время полета, особенно в нештатной ситуации), летчицкий опыт, молодость… все это мало кого трогало. Женщина Терешкова, инженер Феоктистов, врач Егоров – и это только при жизни Гагарина; а ведь он еще не дожил до, прости господи, иностранцев – “Интеркосмоса”.

Была еще одна опция занятости – дублер. Этот статус подразумевал участие в тренировках по полной программе (то есть запускается новая серия аппаратов – “Восход” или “Союз” – где уже совсем другая система управления, другая матчасть, другие технические возможности – и все это надо освоить, сдать экзамены, сохраняя при этом должную физическую форму). Титов был дублером Гагарина, а в следующий раз полетел сам; однако это не стало правилом. Некоторые космонавты по много лет были чьими-то дублерами – и так ни разу и не слетали: очередь.

С чем было связано возникновение этой очереди? Ведь изначально-то предполагалось, что Военно-воздушные силы, в чьем ведомстве находились космические летательные аппараты, будут заказывать “промышленникам” сразу много космических кораблей – например, десять “Востоков”: запуск, запуск, запуск – и, соответственно, все космонавты находятся в жесткой ротации. Однако Министерство обороны в какой-то момент отказалось их заказывать – полагая, что “Востоки” не имеют военного значения. Разумеется, если бы генералы ВВС в детстве смотрели “Звездные войны”, то идея создать не просто пару кораблей, а космический боевой флот попала бы на более благодатную почву; однако ничего подобного, к сожалению, советская кинокультура не создала.

Так или иначе, болезненнее всего эти трения между летчиками из ВВС и бухгалтерами из Министерства обороны – космос был дорогим удовольствием, предполагающим оплату счетов не только за ракету и скафандр, но и за содержание космодрома, станций слежения, службы поиска (девять тысяч человек; проектная стоимость – 25–30 миллионов рублей [9]), – отражались как раз на самих космонавтах.

Теоретически, никто бы не упрекнул Гагарина, если бы декларируя свою готовность в любой момент выполнить новое задание родины, он на самом деле не стал бы стремиться ко второму полету. Вот Титов: героически слетал – однако, формально оставаясь в отряде космонавтов до 1970 года, одновременно прошел курс обучения на летчика-испытателя, написал диплом по орбитальному самолету “Спираль” и, продолжая шагать в ногу, в какой-то момент сначала маршировал на месте, а потом – в том же ритме – направился в другую сторону. Вот Терешкова: тоже официально всегда была на низком старте (анекдотически: из ее последнего заявления, сделанного в 2007 году, следует, что она в любой момент готова лететь на Марс, хотя бы в одну сторону [3] – о чем многие вспомнили в начале 2020-го), но на самом деле посвятила себя общественной работе, то есть, по сути, стала живым сувениром.

Гагарин, взаправду одержимый Циолковским и Туманностью Андромеды, идеями “звездоплавания” и межпланетных путешествий, вешать перчатки на крюк не собирался. Он продолжил выстраивать свою карьеру внутри иерархической структуры ВВС, причем именно по космической линии.

По сути, после апреля 1961-го перед Гагариным открывались две возможности космической карьеры. Первая – непосредственно космонавтская, очень эффектная, но в действительности крайне малоперспективная: слишком длинная очередь на следующий полет. Вторая – административная/организационная. Он не отказался от первой, но занялся и второй; космическая карьера Гагарина была лишь отчасти “боевой” и в гораздо большей степени – бюрократической.

В любом случае даже в качестве “Колумба Вселенной” Гагарин остался служащим в определенной воинской части офицером, от которого требовалось соблюдать соответствующие предписания, вплоть до обязанности одеваться должным образом.

Гагарин был офицером Советской армии – и кадровым, и по типу сознания. Разумеется, при всей своей декларированной в “Дороге в космос” любви к уставу Гагарин понимал, что он и его товарищи занимают исключительное положение – и, де-юре соглашаясь соблюдать армейские формальности, де-факто желал привилегий и прежде всего – минимизации контроля. Армейское начальство меж тем совершенно не собиралось отпускать вожжи и предоставлять космонавтов самим себе. Существовала должность начальника Центра подготовки космонавтов – то есть, по сути, всего Звездного городка; на нее назначался генерал, которому велено было держать всех этих рок-звезд своего времени в ежовых рукавицах. Возникало поле для конфликта. Первым начальником ЦПК был Евгений Анатольевич Карпов – тот самый человек, который, по сути, отбирал летчиков для первого отряда и был “лицом, принимающим решения” еще даже до Каманина[69].

Карпов был скорее либерал и не слишком затягивал вожжи; космонавты при нем подраспустились. Затем Каманин – с 1960-го дирижировавший всем, что касалось людей из ВВС, – назначил начальником ЦПК генерал-лейтенанта М. Одинцова – и вот с этого момента (1963 год) жизнь космонавтов превратилась в ад. Одинцов был командиром, который не желал признавать, что космонавты чем-то отличаются от обычных офицеров, выступал за соблюдение распорядка дня, требовал исполнения “Положения о космонавтах”, в том числе – нарядов, раз в два месяца, и отмены всех их стихийно образовавшихся привилегий. “Одинцов запретил членам отряда после занятий уезжать домой, на Чкаловскую. Генерал рекомендовал им и – более того – требовал оставаться в Звездном городке, заниматься самоподготовкой, ужинать там и только потом уезжать домой.

Конечно, это вызвало волну недовольства. По правде говоря, такое нововведение и не могло понравиться – у всех ведь были семьи, дети. А Одинцов считал, что делает лучше для них, для соблюдения режима” [2]. Именно Одинцову, кстати, принадлежит копирайт на формулировки “кушают, как верблюды” и “не пишут, а подписывают”.

Космонавты, однако, были прекрасно осведомлены о своих возможностях – и моментально взбунтовались против генерала-сатрапа. “Гагарин и Беляев подготовили и провели 21 февраля партийное собрание отряда космонавтов с докладом Гагарина «Роль коммунистов в соблюдении режима труда и отдыха космонавтов»” [9]. Разбираться с “бунтом” космонавтов пришлось Каманину, который быстро уловил, что “главный заводила всей этой кутерьмы – Гагарин. Его обидело официальное отношение к нему Одинцова: если Карпов всегда советовался с Гагариным и часто уступал ему даже в принципиальных вопросах, то Одинцов решил держать в отношении с ним официальный тон. Гагарин утверждает, что ему трудно командовать отрядом (нет возможности установить постоянный контроль), и просит дать ему адъютанта отряда” [9].

Одинцов продержался всего несколько месяцев; после него – надолго – начальником ЦПК стал генерал Николай Федорович Кузнецов. “С легкой руки Гагарина, космонавты прозвали его «нашей теткой»” [9], – не без удовольствия отмечает Каманин, понимающий, что термин “дядька”, скорее всего, зарезервирован за ним. Кузнецов, несомненно, осознавал, что должность эта естественным образом подходит самому Гагарину – который, да, был слишком молод, однако этот недостаток с избытком компенсировался его статусом и возможностями. Кузнецова раздражало, что Гагарин, полковник, со дня на день ожидавший представления к генеральскому званию, все время наступает ему на пятки – и, разумеется, поселится в его кабинете сразу же после того, как окончит Академию Жуковского.

Гагарину приходилось тратить чрезвычайно много энергии и нервов на борьбу за свои права и привилегии. Возможно, сам он и остался бы “просто космонавтом”, но его авторитет требовалось капитализировать, и товарищи выталкивают его в первые ряды, а начальство расчищает пространство для административной карьеры. Еще в мае 1961 года Гагарину вручают капитанскую повязку – назначают командиром первого отряда космонавтов, а в ноябре 1963-го Каманин предлагает Гагарину самому занять должность заместителя ЦПК – что уже больше напоминает, если продолжить спортивную аналогию, должность даже не главного тренера (это все-таки Каманин), а замдиректора футбольного клуба. “Ему крайне необходимо приобретать опыт руководителя: должность командира отряда космонавтов он освоил (в этой должности он уже более двух лет), а назначение заместителем начальника Центра даст ему возможность полнее подготовить себя к будущей роли начальника ЦПК” [9].

Перед каждым пилотируемым пуском Гагарин прилетает на космодром и провожает в полет своих товарищей. Он ведет связь после выхода кораблей на орбиту (любопытно, что позывной “Кедр” сохранился за ним и на Земле [4]). Черток рассказывает, что Гагарин очень профессионально вел переговоры с теми, кто летит (“Мне нравились его спокойствие и умение находить нужные слова в довольно нудных, но обязательных переговорах, когда надо было по интонации и тембру голоса определять самочувствие космонавтов. Ведь никакого ЦУПа с системами обработки и отображения информации тогда мы не имели. Источником оперативной информации «в реальном времени» был сам космонавт. <…> Мне нравилось наблюдать за Гагариным, когда он вел переговоры с экипажем. Он сам явно не скрывал, что получал при этом удовольствие” [4]).

Кроме того, Гагарин администрирует не только профессиональную деятельность своих товарищей-космонавтов, но и повседневную жизнь всего гарнизона: потенциальных космонавтов, их жен, обслуживающего персонала, охраны и т. д. Его возможности и претензии простирались довольно далеко: он мог издать распоряжение о запрете ношения на территории Звездного военной формы – и останавливать людей на улицах (их было немного, и все так или иначе знакомые) с замечаниями: “Я же давал команду, чтобы в летном обмундировании по городку не ходить” [5]; мог затребовать снегоуборочную машину только для того, чтобы замести следы при краже автомобиля у только что купившего ее товарища (“У летчиков принято разыгрывать друг друга. Юрий Алексеевич этой традиции остался верен” [5]); мог, подвозя приятеля-космонавта с работающей в здешней медсанчасти женой, спросить строгим голосом – даже не его, а ее: почему, собственно, она опаздывает на работу? Вообще, прорабатывать знакомых приходилось часто – за неявку на зарядку, за систематические опоздания, за нарушения дисциплины; к отчетно-выборным партсобраниям следовало писать на товарищей “аттестации” – причем непременно объективные, иначе обвинят, что “плетешься в хвосте отсталых настроений некоторых космонавтов” [9].

Странно, конечно, что человек, который хлопает по плечу Че Гевару, трогает за коленку английскую королеву и целуется с Лоллобриджидой, у себя дома работает еще и кем-то вроде управдома. Странно; но если главная характеристика публичной жизни Гагарина в 1960-е – отсутствие трения, доступность всего, то что касается профессиональной сферы, тут все было наоборот; он был не сам по себе, но часть механизма, в котором было полно паразитных шестеренок, замедляющих движение, увеличивающих потери на трение и создающих ненужный перегрев; и проще было выполнять многие странные обязанности самому; проще для всех.

Сейчас Центр подготовки космонавтов и Звездный городок не вполне одно и то же, первое – скорее структурно-административное понятие, второе – скорее уже географическое. В начале 1960-х никакого раздвоения не было: где одно, там другое. Еще в январе 1960-го вышла директива главкома ВВС, согласно которой учреждался ЦПК, состоящий из нескольких отделов (управление, учебно-тренировочный, клуб, охрана; 20 космонавтов, 70 военнослужащих, 99 рабочих и служащих). “Легковых автомобилей было всего четыре, один санитарный автобус и два грузовика. И – восемь караульных собак!” [6]. Позже рядом с военным аэродромом “Чкаловский” по Ярославской железной дороге стали строить не то что даже город, а особую войсковую часть, а по сути – государство в государстве.

Сейчас кажется, что от советского левиафана трудно было ожидать подобной заботливости, однако в тот раз начальство посоветовалось с космонавтами – раз уж многие из них, в том числе Гагарин, отказывались от подаренных им за полет огромных квартир в Москве на Кутузовском, лишь бы жить поближе к месту службы, – как бы они хотели, чтобы выглядели их дома[70].

Есть сведения, что по изначальному проекту семьи космонавтов должны были жить на американский манер, в отдельных коттеджах; однако Гагарин – яркий штрих для исследователей его характера – убедил начальство и коллег, что лучше будет жить в большом многоквартирном доме: “Зачем коттеджи? Давайте жить все вместе. Ведь так веселей!” [8]. И они зажили на манер Незнайки и его друзей – коммуной.

Космонавтские дома – точнее, первую из будущих двух 11-этажных “башен” – стали строить в 1964-м; а в 1965-м Гагарины въехали в новую квартиру; на тот момент уже начали работать школа, магазин, ясли, детский сад, бассейн. Снабжение в городке было, по общему мнению, фантастическим: ананасы, сервелаты, икра, хороший алкоголь; в этом смысле здесь точно был микрокоммунизм. “Городок был закрытым, хорошо охранялся, поэтому двери в квартиры никогда не закрывались. И когда детей укладывали спать, все – и мужчины, и женщины – шли играть в хоккей. Брали форму, брали клюшки и ночью – другого свободного времени не было – играли. Если взрослые уезжали на государственный прием, то все дети оставались в одном доме под присмотром кого-нибудь из старших” [10].

Космонавтские “башни” соединили одноэтажным переходом; к нему примыкала пристройка: большой зал и подсобные помещения. Квартиры здесь были – и есть, надо полагать, – трех– и четырехкомнатные, нетиповые, с большими кухнями и ванными. Гагариным досталась четырехкомнатная; если вам интересно, как выглядит эта квартира изнутри, посмотрите на youtube фильм “Гагарин, я вас любила”; там его вдова, Валентина Ивановна, допустившая в дом журналистов с камерой, позволила снять интерьеры.

Дома Гагарин часто ходил в спортивных штанах и белой майке. В квартире его жили белка в колесе [12] и попугай в клетке – идеальный набор для тех, кто склонен видеть в домашних питомцах отражение, метафору или ключ к жизни их хозяина. “В быту Юра был человеком скромным. <…> Я даже импортных шмоток у него не помню, ходил он в том же, что и все. Прислуги ни у кого из наших космонавтов никогда не было. Так что женам приходилось туго, ведь в доме всегда было полно людей. Помню, что жена Юры всегда ходила с сумками – то из магазина, то в магазин…” [13].

О том, что представляла собой рабочая – режимная – жизнь Гагарина в 1960-х, в те дни, когда он не был в командировках, можно понять по этому отрывку: “Жизнь была размеренной. Утром зарядка, это обязательно, потом завтрак. Мы спускались в столовую из своих «апартаментов», а ребята приезжали со Чкаловской, где они жили. После завтрака – медосмотр: пульс, давление, частота дыхания, кое-какие тесты. Перед испытаниями – на центрифуге, в термокамере – обследование было более серьезным. Раз в квартал проводился углубленный медицинский осмотр. После медосмотра – занятия: теоретические, тренировки на тренажерах и стендах, физподготовка; словом, день был напряженным. В шесть часов занятия заканчивались. После ужина ребята уезжали домой” [6].

Часто приходилось посещать московские и подмосковные “фирмы” – то есть конструкторские бюро: осваивать технику. Много времени посвящалось рутинным тренировкам, связанным с поддержанием имеющихся и освоением новых космических навыков. Все это кажется не ахти каким интересным, однако, если прислушаться к свидетельским показаниям, выяснится, что задания выполнялись самого удивительного свойства [14]. Например: “В горизонтальном полете и в условиях невесомости Юрий Алексеевич должен был написать текст «Циолковский – основоположник космонавтики»”. (И как? “Анализ почерка показал, что при фиксации космонавта к креслу кратковременная невесомость не оказывала существенного влияния на характер почерка, а в состоянии свободного перемещения в «бассейне невесомости» никому из шести человек не удалось произвести запись текста” [14].)

Или – чего только не предполагает, оказывается, профессия космонавта – к примеру:

“Во время полетов на самолете Ту-104А большое внимание уделялось дегустации космических блюд, предназначенных для потребления в реальных условиях полета. В дегустации участвовали Гагарин, Шаталов, Береговой, Волынов, Елисеев, Хрунов, Филипченко и другие космонавты. Они учились есть и пить в условиях невесомости. Дегустации подлежали суп харчо, борщ украинский, суп овощной, суп молочный; из вторых блюд – мясо куриное с черносливом, говядина духовая с картофельным пюре, колбасный фарш, язык говяжий, куры в томате, печеночный и перепелиный паштеты, сосиски-малютки, мясо сублимированное, мясные и рыбные консервы, творог с черносмородиновым пюре, вобла, каша гречневая, сыр российский. Из третьих блюд – сок виноградный, сок черносмородиновый с мякотью, абрикосовый сок, кисель яблочный, кофе с молоком, чай с сахаром, цукаты, ржаной и бородинский хлеб. В состоянии кратковременной невесомости космонавты учились пользоваться инструментами для еды, консервным ножом, пробойником, ложкой и вилкой – все инструменты, как и в реальном полете, были привязаны небольшими нитками к одной общей нити, чтобы в условиях невесомости не уплыли куда-нибудь. Хочу привести один любопытный документ – выписка из протокола 1967 года. «Вкусовые качества сосисок-малюток с применением томатного соуса ‘Деликатес’ хорошие. Томатный соус быстро выдавливался из тубы и плавно ложился на сосиски, по вкусу соус приятный, домашний. В пакет с гречневой кашей было налито 150 граммов горячей воды, в состоянии невесомости она быстро растворилась и была готова к употреблению, вязкость и вкусовые качества хорошие. С помощью ложки колбасный фарш в условиях невесомости держится хорошо, только в одном случае кусочек фарша оторвался от ложки и поплыл по кабине самолета, надо было пользоваться вилкой. Во всех случаях акт глотания не нарушался». Большинство космонавтов с удовольствием ели пищу в условиях невесомости, особенно им нравились украинский борщ, мясной паштет, сосиски-малютки, виноградный сок и цукаты. Юрию Алексеевичу по душе и по вкусу были печеночный паштет и абрикосовый сок. Все это он съедал с большим аппетитом”.

И ладно бы только дегустации. “Впервые в условиях кратковременной невесомости проводилось испытание бритв «Харьков» и «Агидель», которые работали хорошо: волосы сбривались, как и в обычных наземных условиях. Оба образца бритв были рекомендованы для поставки на борт. Юрий Алексеевич испытывал бритву «Харьков», замечаний не было” [14].

Бриться, жевать сосиски-малютки – это, пожалуйста, однако чего у Гагарина не было – так это летной практики. О том, насколько болезненным было для него отлучение от самостоятельных полетов, можно понять даже не только по рапорту 1967 года, где Гагарин просит освободить его от обязанностей зама начальника ЦПК (“считаю морально неоправданным находиться на должности… не имея возможности летать самому…” [15]), сколько по тому, что он ВСЕГДА, оказываясь на борту воздушного судна, просился за штурвал: мемуарных анекдотов на эту тему так много и они настолько однообразны, что мы даже не станем их специально цитировать. Естественно, ему никто не отказывал – а он всегда вел самолет аккуратно и ни разу не поставил своих благодетелей в неловкое положение.

Уже в конце 1962 года Гагарин подкатывает к Каманину с просьбой о включении в план тренировок на 1963 год 50 часов налета для каждого космонавта (из них 25 часов на истребителях). Каманин кивал, но предпочитал спускать вопрос на тормозах; в результате свой первый с 1960 года самостоятельный полет Гагарин должен был совершить… 27 марта 1968-го. Космические тренировки, поездки на пуски ракет и в центры космической связи, дрессировка космонавток, подготовка по программе “Союз и Луна”, тренировки парашютных прыжков… – да, он не летает, однако старается держать себя в космической форме, он все время надеется полететь – не на Луну, так хоть просто еще раз в космос. Начальство опекало и требовало “поберечься” – а он все время сигнализировал, что хочет еще, что не собирается вести жизнь фарфорового сувенира, – и, раз не давали летать, часто ездил прыгать с парашютом. Есть истории о том, как он отрабатывал чрезвычайно сложные прыжки с приводнением в Феодосии. Есть о том, как в Киржаче Гагарин с Беляевым угодили под кинжальный ветер – и приземлились на лесосклад: “Стоит навес, а во дворе беспорядочной грудой навалены бревна. Беляев угодил в кучу бревен, а Гагарин приземлился на крышу, провалился по пояс. Оба чудом уцелели…” [16]. Рисковал все время, ему нравилось (не говоря о том, что гонял – по-настоящему, с авариями – на своем катере и своих автомобилях).

Довольно много времени съедала учеба в Академии Жуковского (с 1961 по 1968 год). Идея (судя по всему, каманинская; он сам там учился) дать космонавтам – слетавшим (Гагарину и Титову) и потенциальным – высшее образование была очень удачной во всех отношениях. Во-первых, это было способом нагрузить членов первого отряда, которые и так часто болтались без дела – и могли начать морально разлагаться из-за постоянно откладываемых полетов. Во-вторых, таким образом увеличивалась конкурентоспособность космонавтов по сравнению с американскими астронавтами: у тех образовательный ценз изначально был выше – диплом инженера. В-третьих, они сами смогут постоять за себя в часто возникавших дискуссиях на тему “Нужен ли человек на борту военного космического корабля?”. В-четвертых, предполагалось, что следующее поколение космических аппаратов для осуществления полетов на Луну и Марс будет оснащено полноценными системами ручного управления – и космонавт не просто усядется в начиненную электроникой камеру и будет знать, на какие кнопки нажать в случае чего (как Гагарин и Титов), а понимать, по каким принципам все это работает.

Белоцерковский, преподаватель Гагарина, написавший о его обучении в академии целую книгу, транслирует напутствие Королева: “Покажите им, как тяжело быть в нашей «шкуре». Это очень важно. «Шкуру» космонавта они почувствовали, а «шкуру» главного конструктора нет. А им надо хорошо понимать трудности конструктора. Проблема-то одна, ее не разорвешь на части…” [17]. В любом случае государству выгоднее было инвестировать в дальнейшее образование людей с идеальным здоровьем – чем тренировать инженеров, которые в любой момент могли выйти из строя, не выдержав физических нагрузок.

Академия, конечно, была обязаловкой, то есть, по сути, косвенным налогом на право считаться космонавтом. Но несмотря на все издержки, связанные с обучением в сравнительно взрослом возрасте, космонавтам и самим было выгодно получить диплом инженера: академия повышала шансы попасть в космос – да и вообще высшее образование по тем временам автоматически поднимало их на более высокий уровень в социальной пирамиде.

Разумеется, космонавты – и Гагарин с Титовым в особенности – не были обычными студентами; ближайшей аналогией является обучение какого-нибудь принца Гарри в Сандхерсте. Преподаватели пытались делать вид, что ничего особенного не происходит, но, увидев в аудитории живого Гагарина, подходили к своему студенту за автографом. Самые строгие пытались держать марку, но в какой-то момент сдавались и они. Белоцерковский приводит впечатляющие подробности о профессоре А. А. Космодемьянском, который вел курс динамики полета. Сначала между космонавтами и лектором чувствовалась “какая-то отчужденность”, однако затем обоюдный интерес растопил лед – и между сторонами возникли не только формальные, но и человеческие – может быть, даже слишком человеческие – контакты. “В перерыве между занятиями, скажем, Аркадий Александрович с удовольствием щупал бицепсы Гагарина – они были просто стальными” [17]. Также возможности убедиться в хорошей физподготовке первого космонавта появились у преподавателей физики, астрономии, аэродинамики, высшей математики, английского языка и политэкономии.

“Космонавты поступили в академию без вступительных экзаменов. Поэтому у них не было того периода подготовки, когда поступающий освежает в памяти свои знания. Среднее образование и дипломы у них были, но вот такой подготовки они лишились. Из-за этого на первых порах слушатели-космонавты несколько уступали среднему слушателю академии по физико-математической подготовке. Это относилось ко всем без исключения, в том числе и к Юрию Гагарину. Поэтому оценки космонавтов на первой сессии были несколько ниже, чем в среднем по академии. Из-за этого пришлось несколько пересмотреть методику преподавания курсов, в том числе и математики” [17]. “Что касается Гагарина, то у него тоже вначале были пробелы в элементарной математике. Ho он их ликвидировал упорным трудом, причем добился успеха, пожалуй, даже быстрее других” [17].

Все эти многочисленные “несколько” и “пожалуй” настораживают, однако Гагарину всегда хорошо давалась учеба, так что сомневаться в искренности Белоцерковского не приходится. Еще подробности: после какого-то экзамена, “узнав оценку, он выходит во двор к ожидающим с нетерпением товарищам и облегченно вздыхает. Затем, почесывая в затылке и умиротворенно улыбаясь, бросает:

– Да, нелегкая это работа – из болота тянуть бегемота” [17].

Бегемота тянули медленно, по своему графику (например, они начали учиться осенью 1961-го, но экзамены за 1-й семестр 1-го курса сдавали только в начале зимы 1963-го).

“23 января (1962 года. – Л. Д.) собирал всех космонавтов, – пишет Каманин, – и советовался с ними об их дальнейшей учебе в академии. Все заявили, что совмещать занятия в академии с подготовкой к космическому полету невозможно; чрезмерно большая нагрузка может сказаться на их здоровье. Все высказались за то, чтобы космическую подготовку проводить в полном объеме, а академические занятия резко сократить – оставить лишь отдельные лекции, не сдавать зачеты и не защищать дипломный проект. Я настойчиво разъяснял им ошибочность их позиции. Через 2–3 года, когда у нас будут летавшие космонавты с высшим образованием (из нового набора), роль космонавтов, не имеющих высшего образования (из первого набора), будет более чем скромной. А командованию ВВС хотелось бы, чтобы из группы первых космонавтов выросли крупные руководители в области космонавтики. Я предложил простое и, на мой взгляд, единственно правильное решение: всех космонавтов (17 человек) разделить на две группы – «академическую» и «космическую». В 1962 году первая группа занимается только в академии, вторая – только космической подготовкой. В 1963 году группы поменяются местами, а начиная со второго курса (осень 1963 года), все будут заниматься только в академии (имеется в виду, что все уже слетают в космос по одному разу). Программу дальнейших полетов будут выполнять космонавты нового набора. Гагарин, Титов и другие космонавты, а также главком одобрили это предложение” [9].

Осенью 1965 года студенты-космонавты начинают обсуждать возможные темы дипломных работ. Вряд ли для кого-то станет большим сюрпризом информация о том, что тема, которая интересовала Гагарина больше других, – это “Освоение Луны”.

Уже на следующий день после успешного полета майора Гагарина СССР дал понять, что следующей его целью является покорение Луны. Никому из руководителей государства даже не потребовалось заявлять об этом вслух, как Кеннеди, – к счастью, аудитория была уже достаточно закошмарена, чтобы адекватно реагировать даже на косвенные намеки. Так, 13 апреля 1961 года в Париже, в Пале де Спорт, “«80 танцоров с Урала» исполнили перед тремя тысячами зрителей «танец искусственного спутника». Группа артистов, изображающих космическую ракету, кружилась вокруг солистки, на голове которой был водружен – внимание, тревога! – огромный желтый шар. Внезапно, – обеспокоенным тоном сообщает корреспондент L’Aurore, – от ракетной группы отделился человек, устремился к Луне и водрузил там советский флаг” [18]. В тот момент вера во всемогущество таинственного Главного Конструктора была настолько велика, что даже такого рода танцы – просто танцы – воспринимались как черная метка Америке. “Когда на заре космической эры корреспонденты спросили известного американского физика Тейлора: «Что увидят американцы, когда они посетят Луну?» – тот ответил, ни секунды не колеблясь: «Русского!»” [19]. “Я не хочу засыпать при свете коммунистической луны”, – ответил Линдон Джонсон “на обвинения ряда бизнесменов в слишком высокой стоимости новых программ «Джеминай» и «Аполлон»” [20]. Сам Том Вулф сочувственно прицокивает: “Боже мой, это гораздо хуже, чем спутник: каждую ночь над головой проплывает серебристая луна, оккупированная русскими”[71] [20].

Еще искреннее в скорый полет на Луну верили сами русские:

Примите поздравленья.

Уверены вполне,

Один из дней рожденья

Вам встретить – на Луне! [22].

Это стихотворение было преподнесено от имени журналистов “гагаринского пула” Валентине Гагариной, отмечавшей день рождения в Афганистане, в очередном мужнином туре. Совсем недавно отлетал целые сутки Титов, скоро полетит Андриян Николаев; декабрь 1961 года был хорошим временем для тех, кто не сомневался: еще чуть-чуть – и на Луну будут вывозить на экскурсии всех желающих, как в Суздаль, допустим.

Это для людей XXI века Луна – константа, символ чего-то неизменного, повторяющегося, циклического; “висит себе и висит”. Люди 1960-х воспринимали Луну по-иному: как объект, требующий немедленного действия.

Луна была не “отдельно”, “там”, а – “тут”, в поле зрения; циферблатом, по которому бежала стрелка, отсчитывающая часы до будущего. Каждый день, не ведущий к Луне, воспринимался как потеря времени.

Собственно, эта “аллергия”, связанная с Луной, началась еще с середины 1950-х: с ней что-то не так, и пора бы ее, как говаривал Ленин, “пощупать штыком”; Луна была аналогом Польши, которая отделяла Советскую Россию от Германии, второго – и главного – очага мировой революции; далековато и сложно, но – надо рисковать. Чтобы попасть в коммунизм в 1980 году, нужно было “пройти” Луну.

Люди 1960-х были так “накручены” – научной фантастикой, медиа, самой демографией (очень много тинейджеров-бебибумеров) – что чувствовали себя будто в изоляции; Земля, да, колыбель, но нельзя вечно жить в колыбели; это, как говорят футбольные комментаторы перед чемпионатом мира, как “выйти из группы” – надо делать обязательно.

Возможно, этот ажиотажный интерес объясняется еще и тем, что и сам СССР был своего рода “Луной” – отколовшимся от основной планеты телом, не слишком приспособленным для проживания – но по-своему красивым, экзотичным и, главное, выполняющим особую функцию: быть “первым островом на пути человечества в безбрежных океанах космоса” (П. Клушанцев).

Задним числом ясно, что это был самообман – но, по точной формулировке Виктора Пелевина, самый трогательный из всех национальных самообманов.

Соревнование с США – кто первый? – с самого начала приобретшее политическую окраску, теперь “домысливалось” как нечто вроде возвращения того, что изначально принадлежало Советскому Союзу по моральному праву. Луну следовало не просто “покорить”, но “от-воевать” у капиталистов – как, собственно, в “Незнайке на Луне”, книге, которая написана и опубликована как раз в эти годы. С Луной следовало “воссоединиться” – примерно как с Крымом в 2014-м; это база, выход в другие моря, “окно”; шестнадцатая республика СССР; там – наша история, наши вымпелы; мы первыми сфотографировали “темную сторону”. Техническая сложность освоения Луны (раскрутить ее быстрее с помощью взрывов, чтобы быстрее менялись день и ночь, искусственно создать атмосферу и т. п.), не вполне понятная массам и намеренно ретушируемая экспертами, которые осознавали, что оптимизм продается лучше скепсиса, в 1960-е была “переосмыслена” таким образом, что заменилась в коллективном сознании некой иной, враждебной захватившей Луну культурой, столкновение с которой приведет к необходимости изменить ее, осуществить политический “терраформинг”.

И кто лучше всех сможет справиться с этим – не “вообще”, а персонально?

Ну ясно же – кто.

Тот, кто уже покорил Луну – по крайней мере, в представлении поп-культуры. Тот, кто на протяжении нескольких лет был “лицом” советского лунного блефа – продолжавшегося почти до 1965-го.

Тот, кто сам был одержим Луной.

Луна была Святым Граалем, навязчивой идеей Гагарина.

Его страшно удручало, что во время своего полета он не видел ее; он жаловался на это, прибавляя, впрочем: “Но это не беда, посмотрю в следующий раз”. Она действовала на него магнетическим образом с юности – он к месту и не к месту поминал ее и мечтал о ней, как люди, всю жизнь промыкавшиеся по общежитиям, мечтают о собственной квартире. В Саратове, когда он только-только записался в аэроклуб и над ним принялись подшучивать приятели – не забудь, мол, как научишься, и нас прокатить, он угрожал им: “Подождите, я еще вас на Луну свожу!” [23]. Когда он появлялся откуда-нибудь неожиданно, то на вопрос, откуда он взялся, он непременно отвечал: “С Луны” [24].

Это выглядит выдумками некомпетентных биографов, однако, судя по многим косвенным признакам, ему действительно казалось, что он избран, предназначен для этой миссии. Убеждало его многое – и не только собственные предчувствия. Еще в 1954 году ему попался ноябрьский номер журнала “Знание – сила”, в котором был “фантастический” вкладыш – “№ 11 за 1974 год”, а там – рассказ кинорежиссера В. Журавлева “Как создавался фильм «Космический рейс»” – о консультациях Циолковского при съемках (тот сделал 30 чертежей нацеленного на Луну ракетоплана), “сообщение Академии наук СССР, и репортажи с борта корабля, и выступления ученых и членов экипажа о том, как готовился полет, и фотографии с краткими биографическими данными космонавтов, и описание траектории полета, и рисунки с изображением корабля”. Ирония в том, что главного конструктора и бортового инженера корабля “Луна-1” звали Ю. Н. Тамарин, он был 1934 года рождения и родом – из Смоленской области. Дальше, правда, редакция обрисовала в воздухе знак кавычек: “Мы признаемся, что… названные нами лица не существуют на самом деле, мы выдумали их в редакции, потому что не знаем еще фамилий будущих межпланетных путешественников, но мы не сомневаемся, что они уже родились и некоторые из них, возможно, будут держать в руках этот журнал. Безу-

словно, многие из наших читателей примут участие в постройке будущего межпланетного корабля, пошлют на Луну изделия своих рук. Желаем вам успеха в работе, передовики будущих десятилетий, надеемся, что вы приложите все усилия, чтобы подлинный, а не фантастический корабль отправился как можно скорее на Луну, а мы со своей стороны могли бы выпустить не фантастический, а подлинный отчет о первом межпланетном перелете” [25].

Именно Луна – а не начальник ЦПК и не моральный кодекс строителя коммунизма – требовала от Гагарина праведной жизни и самоотречения; Луна была тем страховым полисом, который навсегда оградил бы его от обвинений в том, что свои 108 минут он “просто лежал” в космосе. Луна была главным стимулом, который держал его в форме. Стимулом – и наглядной иллюстрацией фольклорных мудростей из серии “близок локоть, да не укусишь” и “видит око, да зуб неймет”.

Не то чтобы он как волк каждый вечер становился на четвереньки и выл на луну – но тем не менее он делал все возможное, в хорошем смысле из кожи вон лез, чтобы поучаствовать в проекте “Луна”; прекрасно осознавая, конечно, что его шансы попасть на Луну в ближайшее десятилетие, на пике формы, минимальны: очередь из космонавтов, статус государственного пропагандиста, отсутствие инженерного образования, связанный с работой не вполне здоровый образ жизни – всё против него.

Гагарин был одержим Луной – и умел заражать этой одержимостью окружающих.

Уверенность в том, что “лунное будущее” – близко и достижимо, меняла психологию людей, заставляла их поступать иррационально. Задним числом возникает ощущение, что людям неинтересно было отвечать на простой вопрос – правда ли, что инвестиции в Луну окупятся? Может, лучше построить завод по производству майонеза или полупроводников? – Конечно, нет!

Вот Южная Корея – вкладывала в 1970-е не в космос, а в полупроводники – и теперь там Samsung; и вероятность того, что в какой-то момент корейцы сами будут летать в космос чаще, чем те, кто годами ищет, кто просверлил дыру в обшивке МКС, довольно высока. Может быть, всем было бы лучше, если бы Гагарин вместо подготовки к полетам на “Союзе” занимался рекламой полупроводников и поисками инвестиций? – Нет.

В 1965 году выходит полудокументальный-полувыдуманный фильм Павла Клушанцева “Луна” – компендиум и квинтэссенция иллюзий “гагаринского поколения”, по которой понятно, почему мобилизовать энтузиазм масс было легко, а прислушаться к рациональным доводам – сложно. В фильме, очень наглядном и заразительном, объясняется, что такое Луна для человечества (“первый остров на пути в просторы космоса”) – и как именно человек обустроит ее в самые ближайшие годы. Поскольку на Луне человеку грозит опасное излучение, придется делать глубинные взрывы, создавать полости – а в них строить подземные жилища. “Человек внедрится в толщу луны – как семя в почву. Потом поднимается – как поднимается упругий росток и начнет наступление на лунную целину”. “Кладовая сокровищ”, Луна наверняка обеспечит человека полезными ископаемыми: нефть, может быть, золото, самоцветы, залежи льда. Луна даст космонавтике новые возможности: можно разгонять ракеты горизонтально, атмосферы ведь нет, “лунные города должны быть прекрасны. Человек станет на Луне крепко. И мне кажется, наступит такое время, когда по Луне засеменят ножки ребенка… Первый человек, родившийся на Луне… С него начнется новое поколение людей – жителей Солнечной системы. Сколько мы увидим прекрасного! Будет ли все это? Будет. Будет! Как говорит Циолковский – сначала робко, а затем завоюет все околосолнечное пространство… Счастливого тебе пути, человек!”.

В принципе, Луна досягаема: после того как 12 апреля 1961 года стало ясно, что человек может находиться в космосе, никакого совсем уж непреодолимого препятствия не было. Это была чисто инженерная задача – сконструировать летательный аппарат, который сможет осуществить мягкую посадку и затем снова взлететь с поверхности Луны. Задача, требовавшая, однако, миллиардов довольно дорогих рублей.

Министерство обороны, которому надо было бодаться с американцами на Земле, не понимало, в чем состоит оборонное – то есть военное – значение Луны. Некоторые советские военные полагали, что Луна – идеальный командный пункт, недосягаемый с Земли и не подверженный ядерным ударам: нет атмосферы – значит, и взрыв атомной бомбы неэффективен, одна яркая вспышка и излучение. Однако все это было только предположениями, а уж тратить оборонные бюджеты на межпланетные путешествия казалось шарлатанством и прожектерством. Гагарин понимал, что перспективы – есть, но доказать ничего не мог. Луна была очень-очень близко – и очень-очень далеко. Лиса и виноград.

Между тем официально от идеи покорения Луны никто не отказывался, так что между 1961 и 1966 годами СССР, называя вещи своими именами, блефовал. Танцы были, песни про “заправлены в планшеты космические карты” – тоже были, даже глобус Луны у Гагарина в кабинете стоял, а вот никакой конкретной лунной пилотируемой программы не было – что позволило астроному-шпиону Ловеллу сделать заявление, что, по существу, США ведут гонку за Луну с самими собой – и СССР в ней не участвует.

Когда эйфория кончилась и стало ясно, что американцы по всем параметрам выходят вперед в космической гонке (военное ведомство США под предлогом мифической лунной угрозы выкачивало из налогоплательщиков деньги и вливало их в свои предприятия), – “за Луну” взялись с несколько даже комической серьезностью. Проект покорения Луны в общих чертах (то есть, по сути, в сознании Королева) существовал уже с конца 1950-х; однако теперь был разработан план более-менее конкретный, с бюджетами и прописанными программами подготовки пилотов. Для потенциальных участников лунных экспедиций были организованы занятия в Московском планетарии, которые посещали не только космонавты, но и высшие чины из Министерства обороны (главком ВВС Вершинин, маршал Руденко), желавшие понять, во что, собственно, им предлагается вбухивать баснословные средства. Специалисты по Луне излагали всё, что им на сегодняшний день известно об этом теле. “Особенно интересным, – замечает Каманин, – было сообщение Козырева о том, что поверхность Луны формировалась под воздействием вулканических процессов и приливных явлений из-за влияния Земли. Метеорные тела тоже оставили свои отпечатки на лике Луны. Мне лунная поверхность представляется в виде слегка затвердевшего мха” [9].

Наиболее продуманный план подготовки экспедиции на Луну – с конкретными экипажами, с программой тренировок – был принят лишь в начале 1966-го и рассчитан на два с половиной года. Луну предполагалось освоить в три приема. Сначала – облет (шесть – восемь кораблей; не одновременно, конечно). Затем – высадка лунохода, который должен был обследовать места прилунения корабля с космонавтами. Наконец, настоящее вторжение: корабль с людьми. Состав группы космонавтов, которых должны готовить по программе облета Луны, постоянно меняется; в нее обязательно хотели включить людей от ОКБ. Гагарин должен был стать командиром одного из экипажей.

В 1968 году, за две недели до гибели Гагарина, была утверждена новая, “рассчитанная на 2,5 года программа подготовки космонавтов для экспедиции на Луну. Фактически уже с января этого года мы начали готовить по этой программе 18 космонавтов” [9]. “По программе облета Луны конкретные экипажи проходили интенсивную подготовку. Выезжали даже в Сомали для визуального изучения созвездия Южный Крест и других особенностей небосвода Южного полушария, которые нельзя наблюдать в Москве” [26]. Однако, даже если и так, все это по сути означало, что “первые полеты лунного корабля по орбите вокруг Земли могут состояться во второй половине” 1969 года, “а экспедиция на Луну – не раньше 1970–1971 годов” [9].

Общераспространенным является мнение – его охотно поддерживали преемники Королева, Мишин, а затем и Глушко, – что в последние годы своей жизни Королев сбился с пути, зашел в тупик и продолжал экспериментировать с созданием огромной лунной ракеты Н1 лишь в силу своего упрямства, хотя на самом деле понимал, что проект обречен на неудачу. В чрезвычайно любопытной книге “Марсианский проект Королева” [26] утверждается, однако, что Королев вовсе не был одержим Луной и что он вовсе не спекся на “лунной гонке”: его мечтой был Марс, а сама Луна интересовала его лишь постольку-поскольку, как промежуточная стадия; и именно поэтому он не форсировал лунную программу между 1961 и 1965 годами.

Понимал ли все это Гагарин и насколько утешительной была для него надежда, что в 1974-м кто-то – может быть, и он – полетит на Марс (в 1966-м уже и дизайн вымпелов придумали, и посадили четверых моряков в подводный контейнер на глубину 200 метров, чтобы те сидели там четыре месяца и выясняли, насколько важна проблема психологической совместимости при путешествиях в герметичных кораблях на дальние расстояния), трудно сказать. Теоретически у него был шанс поучаствовать в еще одном многообещающем мероприятии – облете Солнца: Королев планировал его как важный промежуточный этап, между лунным и марсианским. Разумеется, мы и так летаем вокруг Солнца – но Королев собирался лететь по гелиоцентрической орбите, отличающейся от земной, скорее всего, в другую сторону. Все это было очень интересно, но, скорее всего, Гагарин все-таки рассчитывал именно на Луну – и готов был лететь туда на чем угодно, хоть на метле [9], и на каких угодно условиях – даже в один конец[72].

Хотя важнейшим пунктом в дипломной теме “Освоение Луны” предполагалось сделать “Оборонное значение освоения Луны” – и именно в этом аспекте рассматривать автоматические устройства, обитаемые корабли облета, корабли и средства для прилунения и возвращения на Землю, тему не поддержал маршал Руденко, испытывавший сильные сомнения в том, что проект “Луна” будет реализован. Гагарину предложили на выбор три дипломные темы: “Орбитальный самолет-разведчик”, “Орбитальный самолет-перехватчик” и “Космический корабль для нанесения ударов по объектам на Земле” [9].

О том, насколько серьезным было обучение в академии, можно понять по выступлению Гагарина на защите диплома, которое можно использовать как мантру, вводящую в гипнотический транс [17]: “Была выбрана аэродинамическая схема летательного аппарата и произведено исследование его аэродинамических характеристик. Прежде всего рассчитаны статические характеристики данного аппарата. В принятой методике летательный аппарат заменяется крылом сложной формы в плане, которое, в свою очередь, заменяется вихревой поверхностью. Она представляет собой определенное количество косых подковообразных вихрей. Граничные условия удовлетворяются в расчетных точках. Затем по теореме Жуковского «в малом» находится распределенная нагрузка, действующая на крыло. А потом – суммарные характеристики. Результаты теоретических расчетов, которые проводились на электронно-вычислительной машине БЭСМ-2М, представлены на двух графиках. В качестве примера построены зависимости подъемной силы и момента по углу атаки…” (и это мы еще не дошли до “момента демпфирования по угловой скорости и по изменению положения центра тяжести”).

Нравы в академии были строгими, но космонавтам – особенно выпускникам – позволялись некоторые послабления. На празднование по случаю защиты диплома Гагарин приносит зажаренного целиком кабанчика.

Логика поступков Гагарина была задана ситуацией, а ситуация была такая: космос, точнее, пилотируемые космические полеты находились в ведении Министерства обороны, где сидели трезвые военные, которое не слишком верили в их практические перспективы. Логика подсказывала, что после одноразовых “Востоков”, “Восходов” и “Союзов” следовало попробовать создать многоразовый космический корабль типа “Шаттла” и “Бурана”, только поменьше, одно-двухместный. Но логика у всех заинтересованных сторон была своя – и со всеми приходилось бодаться. С министром обороны маршалом Малиновским – чтобы министерство заказывало космические аппараты; с его преемником Гречко – чтобы начинали создавать многоразовый космический корабль (Гречко прочел их доклад и, “назвав предложение фантастикой, потребовал от космонавтов оставить эту затею и «заниматься делом»” [28]); с ОКБ, которое выступало за дальнейшую автоматизацию и не верило в возможности дремучих летчиков, которые едва-едва могут освоить устройство космических приборов, – чтобы поверили в будущее пилотируемой космонавтики; с инженерами из бюро Челомея, которые требовали строить не корабли, а орбитальную станцию “Алмаз”…

У хорошо сведущего в бюрократических тонкостях Каманина был свой план того, как вернуть стратегическую инициативу и оказаться на Луне первыми: “…убрать Малиновского, передать космонавтику от Крылова к Вершинину <то есть чтобы космонавтику курировал не ракетчик, главком ракетных войск стратегического назначения, а непосредственно ВВС> и допустить космонавтов к руководству космическими делами” [9].

Чего Гагарину не хватает – так это реального Проекта: еще одного полета – просто по орбите, на Луну, вокруг Солнца или на Марс, и вот на этой “тяге в небо” как раз и фокусируются с удовольствием все мемуаристы. О чем они редко упоминают – так это об одном простом обстоятельстве: среди желающих был не один Гагарин, там худо-бедно действовал очень простой механизм, обеспечивающий порядок, – очередь, в которой стояли его ближайшие товарищи, – и пробиваться вперед, только потому, что он Гагарин, а иначе ему будет психологически очень некомфортно, было бы совсем уж свинством: еще не все ребята по разу-то слетали, а он уже лезет по второму. По большому счету у него появлялся шанс слетать во второй раз года после 1970-го.

Да, первый отряд был “боевым братством”, институцией того же рода, что королевские мушкетеры или рыцари Круглого стола; неточность этой аналогии состоит в одном важном обстоятельстве. Космонавтов было много, а возможностей слетать в космос – и перейти из разряда “нелетавших космонавтов” в настоящие – очень мало. “Звездные братья” поневоле были конкурентами друг друга. Особенно отчетливо это проявлялось в отношении “посторонних”; так, какими бы хорошими ни были отношения Гагарина с Терешковой, сколько бы ни водил он в спецсекцию ГУМа “особый бабий батальон при первом отряде” [6], он постоянно уговаривал Королева и Каманина “разогнать капеллу космонавток” [9].

Осенью 1965-го Гагарин начинает готовиться к полету по программе космического корабля типа “Союз” – гораздо более сложного, чем “Востоки” и “Восходы”. Осенью же слетавшие космонавты вместе с Каманиным подают Брежневу – напрямую, через голову командующего ВВС, маршала обороны и даже чересчур увлеченного автоматикой главного конструктора – челобитную, смысл которой в том, что: а) мало летаем; б) государство, ссылаясь на то, что нет средств, не заказывает пилотируемые корабли, за весь 1965-й слетал один “Восход”; в) американцы за тот же период времени запустили уже два “Джеминая” и планируют еще два до конца года. То есть: мы отстаем; вы не на том экономите; скорее дайте денег.

Затея ничем не кончилась – напрямую, из рук в руки, письмо передать не удалось, посреднические инстанции сочувствовали и обнадеживали – да-да, очень важно, будем обсуждать в ЦК; однако тем дело и кончилось. Каманин ворчит: “Никто даже не побеседовал с космонавтами по содержанию письма. Полнейшее равнодушие наших руководителей к космосу можно объяснить только растерянностью и боязнью разворошить серию наших провалов”.

Гагарин будет пытаться встретиться с Брежневым все дальнейшие годы – однако безрезультатно (что и породит конспирологические теории о якобы существовавшей взаимной неприязни Брежнева и Гагарина; последний якобы однажды, на каком-то кремлевском банкете, выплеснул Брежневу в лицо не то рюмку водки, не то бокал шампанского; все это не более чем фольклор).

На самом деле, в 1965 году – и на бумаге – все было далеко не так плохо. На начало 1966-го планы СССР по пилотируемым полетам выглядели следующим образом. “На 1966 год намечается 9 пилотируемых полетов: 4 – на «Восходах» и 5 – на «Союзах». В 1967 году планируется выполнить 14 полетов, в 1968-м – 21 полет, в 1969-м – 14 полетов и в 1970 году – около 20. В общем, за пятилетку предстоит совершить около 80 полетов многоместных кораблей (по два-три космонавта на борту)” [9].

Однако из-за трагической смерти Королева и последовавшей еще через полтора года гибели космонавта Комарова космическая машина СССР стала пробуксовывать. По вине промышленности – по настоятельной просьбе главного конструктора – по соображениям элементарной безопасности – сами поставьте галочку в более подходящем пункте, полеты все время откладывались; никто не хотел брать на себя ответственность. Главное достоинство Королева, по общему мнению, состояло именно в решительности; что и зафиксировано в знаменитом анекдоте “о лунном грунте, робких астрономах и харизматичном главном конструкторе. В течение многочасового совещания Королев никак не мог добиться ответа специалистов на простой и ясный вопрос: Луна твердая или покрыта толстым слоем пыли, в которой космический аппарат может утонуть, как в болоте? Было сказано очень много слов, но ответа не было. Тогда Королев встал и сказал:

– Итак, товарищи, давайте исходить из того, что Луна твердая?

– Но кто может поручиться? Кто такую ответственность на себя возьмет?

– Ах, вы об этом… – поморщился Сергей Павлович. – Я возьму.

Он вырвал из блокнота листок бумаги и размашисто написал: «Луна твердая. С. Королев»[73]” [27].

Страшная гибель Комарова (“было трудно разобрать, где голова, где руки и ноги. По-видимому, Комаров погиб во время удара корабля о землю, а пожар превратил его тело в небольшой обгорелый комок размером 30 на 80 сантиметров” [9]) была для Гагарина и его окружения еще большей травмой оттого, что гибель эта была предсказуемой. Как можно было “решаться на пилотируемый пуск, имея до этого подряд три аварийных беспилотных?” [4]. Это может показаться непоследовательным, однако космонавты пытались не только подгонять начальство, но и притормаживать. Так, есть сведения, что весной 1967-го космонавты передают Брежневу секретное письмо о недоработках планируемого к запуску корабля нового типа “Союз” – с целью предотвратить заведомо неудачный запуск; и эта подача также не была отыграна, и через несколько недель полет первого “Союза” с человеком на борту закончился катастрофой – там действительно были недоработки; космонавты не паниковали.

Гагарин был дублером Комарова; то есть если бы Комаров, понимая, что, скорее всего, погибнет – а он это понимал (про обстоятельства того полета вообще следовало бы написать отдельную книгу; эта история слишком напоминает детектив, потому что запуск “Союза” можно квалифицировать как преднамеренное убийство), отказался лететь на верную смерть, то в ракету пришлось бы лезть Гагарину; именно он 23 апреля ехал с ним в автобусе, в скафандре, с чемоданом, экипированный по полной программе, он поднимался с Комаровым в лифте на верхнюю площадку фермы обслуживания и оставался у корабля до закрытия люка. Комаров мог помотать головой в любую минуту – однако стиснул зубы и полез внутрь; погиб – и Гагарин остался жив.

Вообще, в смысле космической карьеры Гагарина послеполетное семилетие очевидно разделяется на две части – до смерти Королева и после. До – эйфория: СССР удерживает инициативу в космосе, обещает строить космические города, выводит человека в открытый космос; Королев планирует что-то невероятное, не то что на Луну – полет на Марс; никто не погиб; и даже если дела складываются не лучшим образом для самих летчиков-космонавтов, в самой космонавтике кризиса нет, рост продолжается.

После – очевидный кризис; черная полоса. Погибает Комаров. Гагарин, к счастью, не увидел, как Армстронг топчет – попирает! – Луну, но уже в 1967-м стали появляться серьезные опасения проиграть лунную гонку; возможно, тогда уж лучше сразу объявить о покорении Марса? И хотя официально проект будет закрыт только в 1972-м (“сколько Советский Союз потратил на лунную программу, неизвестно и поныне. Преемники Королева считают, что к моменту прекращения работ в январе 1973 года затраты составили 3,6 миллиарда рублей” [31]), мало кто верил, что Мишин или Глушко – генеральные конструкторы, преемники Королева, всерьез надеются на успех, а не просто стравливают пар чересчур ретивых сотрудников.

Гагарин не утрачивает способности магнетически воздействовать на публику, однако времена уже несколько не его, он “хромая утка”, его мнение можно игнорировать. Брежнев вместо Хрущева, Мишин вместо Королева; другой тип бюрократии, другой тип инженерной элиты. Мир вокруг Гагарина теряет пластичность первых дней творения, подмораживается. Звездный по-прежнему похож на город будущего, и гагаринские приятели по прошлой жизни возвращаются оттуда, что называется, с выпученными глазами (“Как в коммунизме побывал” [32]) – но и с ним уже все более-менее понятно: это скорее гетто для военной элиты, чем колония пионеров на другой планете. У Гагарина возникает ощущение, что начальство приняло принципиальное решение о недопущении его в космос. “Обстановка сложная. Меня хотят оттереть”[74], – записывает он в своем дневнике, цитаты из которого приводит жена [33].

Многие упоминают о том, что Гагарин в конце жизни выглядит уставшим, измотанным, задерганным. “Рассказывают, что он ходил с глубоко надвинутой на лицо шляпой, чтобы не узнавали прохожие” [34]. Его начинают раздражать журналисты – которые боялись упоминать о каких-либо аспектах космических полетов, связанных с риском, и поэтому превратили космонавтов в кретинов, от которых требуется всего лишь согласие за здорово живешь получить звезду Героя Советского Союза. То, что один из героев сгорел заживо, – кого это волнует, об этом ведь не трубят с утра до вечера, как об успешных запусках. Их, журналистов, не собирают ведь – как Каманин космонавтов – и не показывают останки: вот “что случилось с вашим товарищем, чтобы вы четко представляли себе, что может случиться с вами. Если после этого кто-то захочет уйти – отпустим” [6]. Гагарин проговаривается в интервью “Комсомолке” в мае 1967-го: “…ваши, может быть, чересчур бодрые репортажи о нашей работе способствовали тому, что космические полеты воспринимались некоторыми как заведомо счастливый и легкий путь к славе”.

Спадает эйфория не только у самих космонавтов и ракетчиков, но и у посторонних наблюдателей. Злее становится фольклор (“пошатались, поволынили, ни хруна не сделали, ели сели” – намеки на космические одиссеи космонавтов Шаталова, Волынова, Хрунова, Елисеева), откровенно ерническим – тон диссидентов[75].

* * *

Связь между Гагариным и Луной кажется сейчас, мягко говоря, неочевидной:

У Гагарина – своя история, которая сводится к 12 апрелю 1961 года.

У Луны – своя, которая сводится к 20 июля 1969 года.

На самом деле, мы экстраполируем на прошлое сегодняшние представления, тогда как в действительности на протяжении 1960-х, до гибели Гагарина, эти две линии были тесно связаны в коллективном сознании.

Гагарина в середине 1960-х воспринимали не столько как первого “человека на борту”, сколько в качестве будущего – причем “вот-вот” – “человека на Луне”.

Предположение автора этой книги состоит в том, что именно гибель Гагарина предопределила не вполне объяснимый выход СССР из Лунной Гонки. Широко распространенный – и намеренно тиражируемый – аргумент о том, что “бессмысленно лететь на Луну после американцев”, не выглядит убедительным: а зачем тогда, к примеру, американцы стали запускать свой спутник после советского? Зачем вообще, спрашивается, играть в футбол после первого гола?

Ясно, что у СССР на протяжении долгого времени не было лишних средств на полноценное участие в этой гонке: страна и так играла против Запада на многих фронтах одновременно; недешевое удовольствие. При этом заявить – после успешной реализации программы пилотируемых полетов в космос – об “отказе от Луны” было немыслимо. На протяжении нескольких лет ответом СССР на щекочущее самолюбие, но трудноисполнимое требование общественного мнения “ввести войска на Луну” было не принятие Лунной программы, а – жесткое использование коммуникативных способностей Гагарина, которому приказано было принять на себя репутационные риски, связанные с распространением заведомо ложной информации. Поскольку компетентные органы не хотели и не могли сказать ничего определенного на этот счет, именно Гагарин – публичное лицо советского космоса номер один – взял на себя блеф (и подвергся таким образом “плановой амортизации”).

Один из самых частых – если не самый частый, на круг – вопросов, которые задавали Гагарину публично, это – когда мы полетим на Луну? Когда ОН полетит на Луну? – потому что никто и думать не хотел, что на 12 апреля “главные события” в его жизни закончены; как же закончены, когда Луна – следующая.

Вот-вот полетим, я сам готов в любой момент, ученые вот только малость медлят, но уже скоро, недолго осталось – примерно это он произносил начиная с апреля 1961-го и дальше.

Правда это было или нет, но в “народном сознании” Гагарин не воспринимался как одноразовый космонавт – наоборот, судя по вопросам, которые ему постоянно задавали, именно его воспринимали как главного претендента на Луну; ну а кто еще лучше-то. Именно он “начал это дело” – и должен был продолжить – покорить и освоить; это “его проект”.

Возможно, именно осознание того, что надежды масс в этом направлении спроецированы именно на Гагарина, как раз и заставило гагаринское начальство все же предоставить ему место в Лунной программе, вовлечь его в подготовку, наряду с другими космонавтами. (Хотя, разумеется, прежде всего это сам Гагарин сделал все, чтобы его желание участвовать было замечено.)

Гибель Гагарина оказалась убийственной для самого Лунного проекта. Не просто – “нападающий выбыл из строя”, но скамейка запасных у нас длинная. Длинная, да; но Гагарин – “не все”, механически заменить его кем-то еще оказалось невозможно.

Гагарин, со своим “человеческим лицом”, гарантировал, что Луна будет освоена не автоматом, а человеком.

Не просто изучена – но гуманизирована, “очеловечена”.

Гагарин был ключевым звеном моста между Землей и Луной; моста, который, в техническом плане, предполагалось, почти построен – а вот “психологически” еще нет. Чтобы попасть на Луну – по-настоящему – нужно измениться, стать новым лучшим человеком (возможно, “высшей коммунистической расы”; неочевидно), перепрыгнуть через самих себя.

Гагарин воспринимался как образец существа, который преодолел самого себя. Как Чудо. Он и был живым Чудом (еще раз вспоминаем широко распространенные религиозные коннотации апрельского полета: человек, который поднялся в сферу божественного, символически умер – а затем воскрес, преодолел смерть). Луну можно было освоить, только поддавшись иррациональному чувству, поверив в нее, как в Чудо.

Луна должна была быть освоена человеком – не абстрактным, а именно Гагариным.

Теперь Гагарин погиб – пропал тот, кто должен был это сделать; хотя бы символически.

Ради Гагарина – можно было напрячься и “покорить Луну”. Ради просто луны – нет. Луна перестала источать очарование и притягательность: большой камень в космосе, вот и всё.

В момент гибели Гагарина Лунная Гонка как соревнование, чьему космонавту удастся совершить чудо, превратилась в соревнование, у кого больше денег – которое и закончилось самым предсказуемым образом.

Эта смерть – означала переход на новую стратегию – стратегию отказа СССР от пилотируемых полетов на Луну и изменение отношения людей к космосу.

О том, насколько силен оказался невроз, вызванный подавленной травмой от поражения в битве за Луну, остается только догадываться.

Мы не воспринимаем сейчас Луну как “Площадь Гагарина” – и у нас как не было, так и нет особых рациональных причин лететь туда сейчас.

Утрачен и политический смысл: какое уж тут “воссоединение с Луной”, когда даже и Украине-то мы не смогли объяснить, почему так долго прожили вместе.

Космос воспринимается уже не столько как статья национальной гордости, сколько как товар в нагрузку, вмененный населению налог, который не больно-то и хотелось платить. Советская власть плохо, неартистично воспользовалась кредитом доверия, который получила на завоевании космоса. Энтузиазм, поначалу искренний, перерождается в заорганизованный[76].

Резонансных, по-настоящему трогающих душу обывателей событий, связанных с космосом, становится все меньше, а курьезов – все больше.

* * *

Странным образом, 27 марта 1968 года на имя Гагарина в Звездный городок приходит письмо “от одной из американских нотариальных контор”. “В письме сообщалось, что созданное в США акционерное общество готово рассмотреть просьбу мистера Гагарина в случае, если он захочет приобрести земельный участок на Луне. Разумеется, ему, как первому космонавту, предоставляются льготы”. В те времена еще не было привычки сразу выбрасывать спам в корзину, поэтому офицер, распечатавший письмо, предложил тут же позвонить Гагарину и рассказать ему об этом предложении – “пусть посмеется” [38]. Он не знал, что к этому моменту Гагарин был уже мертв.

Глава 15. Господь сокрушает кедры

Гибель Гагарина вызвала колоссальный информационный и энергетический всплеск, “послесвечение” от которого наблюдается даже сегодня. Вы можете написать письмо в любую русскую газету и сообщить, что вам стала известна причина того, что произошло 27 марта 1968 года; ваше мнение опубликуют – даже если вы придете к выводу, что все дело в колдовстве; потому что редакторы, кем бы они ни были, к какому бы поколению ни принадлежали, тоже ощущают эту травму – спустя десятилетия. Общее количество свидетельств о жизни Гагарина – и версий того, что произошло с ним за 12 минут этого злосчастного полета – сопоставимо. Одних описаний облачности в то утро хватило бы составителям сводок Гидрометцентра на год. “Катастрофа века”, эта смерть вписывается сразу в две парадигмы – мучающее нацию происшествие, не получившее объяснения (у американцев это убийство Кеннеди, у англичан – смерть Дианы, у шведов – убийство Пальме, у поляков, похоже, – Качиньский), и ранняя гибель национальной иконы (Цой, Джеймс Дин, Че Гевара, Монро, Бодров). Нация не просто пытается гальванизировать своего любимца, но и, косвенным образом, чувствует свою вину: “Почему не уберегли? Он ведь национальное достояние. Его надо было в золотое кресло посадить и не пускать никуда” [1].

Смерть раньше естественно-биологического возраста была в кругу, где вращался Гагарин, скорее правилом, чем исключением; у него постоянно погибали друзья и знакомые, причем особенными, не похожими на обычные, смертями. Лучший друг Дергунов в Заполярье (разбился на мотоцикле). Товарищ по первому отряду Бондаренко (сгорел в сурдокамере). Генеральный конструктор и гагаринский сэнсэй Королев (зарезали на операции). Космонавт Комаров (сожгли заживо в спускаемом аппарате). Близкий друг, летчик Гарнаев (погиб в горящем вертолете). Наставник, парашютист-инструктор Никитин (столкнулся головой в воздухе с другим парашютистом). Неслетавший космонавт Нелюбов (бросился под поезд).

В 1968-м дошла очередь и до него.

Защитив в середине февраля 1968 года диплом, Гагарин сводил друзей во вращающийся – и в тот момент самый высокий в мире – ресторан с хорошо подходящим по тематике названием “Седьмое небо” – наверху Останкинской башни. Праздновать было что – вот только, как он сам однажды сформулировал с гениальным простодушием, – “Из ресторанов в космос не летают” [12], и в тот момент это чувствовалось особенно: “Три года непрерывных неудач рассеяли нашу былую уверенность в успешном осуществлении каждого очередного полета в космос” [9].

К стремительно распространяющемуся в профессиональной среде “пессимизму и унынию” [9] примешивалась личная тревога: вдова Королева говорит, что Гагарин был в феврале как “воспламеняющаяся спичка” и упомянул, что “надвигается скандал, но мне очень нужно отлетать 20 часов…” [18]. Похоже, окончание Академии им. Жуковского должно было принести ему еще и очередную должность и звание: начальника Центра подготовки космонавтов и генерала соответственно. Он уже прошел собеседование в ЦК – и, не обнаружив никаких изменений в своем статусе к уместной дате 23 февраля, положился на 12 апреля – “к седьмой годовщине полета. Еще торжественнее получится!” [19]. Валентин Гагарин полагает, что катастрофа планировалась злоумышленниками как раз потому, что “слишком много славы выпало на долю одного человека”; а теперь и должностей. “Хоронили его полковником, но фактически генеральская шинель у него висела на стуле. Весь генералитет считал его выскочкой, хотя, я думаю, просто завидовали ему” [20].

Задним числом возникает ощущение, что воздух в период между защитой диплома и крушением самолета был, что называется, наполнен электричеством. Анна Тимофеевна, вспоминая последний разговор с сыном, сообщает, что тот что-то скрывал – “чтобы не травмировать ее, сжигал это невысказанное в себе, и это при том, что сам отличался высокой эмоциональностью и большой впечатлительностью. Пытаясь объяснить свое состояние, Юра часто повторял: – Все так сложно, так сложно… Я боюсь, мама, я боюсь. Она решила, что его преследуют, хотят убить, сжить со света” [4]. Водитель служебной “Волги” Гагарина в конце 1980-х огорошил журналистов историями о том, как “незадолго до” трагического события в его автомобиле “трижды подряд лопался вдруг трубопровод, ведущий к бензонасосу. Дважды поломку замечали вовремя. В третий раз машина все-таки загорелась, но и тогда обошлось: Гагарин только вернулся в Звездный городок весь в саже. Пришел к Демчуку с шуткой: «Смотри, пехота, обгорел слегка…»” [21].

Зловещие предзнаменования или меланхолия, козни недоброжелателей или карьерный кризис, вместе или по отдельности, – все это только разожгло желание Гагарина снова стать полноценным летчиком.

27 марта Гагарин должен был приступить к самостоятельным вылетам – а прямо перед этим сдать зачет по пилотированию с инструктором. Начальство осознавало неустранимый риск такого рода деятельности – и очень тщательно подбирало Гагарину летчика в пару. Так, Каманин даже отверг предложение генерала Кузнецова проверить подготовленность Гагарина лично – поскольку тот давно утратил соответствующие навыки [9].

Одна свидетельница подтверждает, что 26 марта Гагарин вернулся домой в десять вечера, в хорошем настроении [4]; другая – что в районе часа ночи ужинал в ее столовой с несколькими товарищами [23].

Рано утром он приехал на аэродром Чкаловский в Щелкове.

Владимир Серегин, выбранный на роль инструктора Гагарина, был командиром полка с безупречной репутацией. Им предстоял “полет в зону” [6], где обычно выполняются фигуры сложного и высшего пилотажа: “по так называемой «коробочке», то есть взлет, набор высоты, облет аэродрома, заход на посадку и посадка” [6]. От Гагарина требовалось выполнить “простой пилотаж в зоне над районом города Киржач. Высота полета в зоне 4000 метров. Погода хорошая, двухслойная облачность: первый слой на высоте 700—1200 метров, второй – на высоте 4800 метров. Видимость под облаками и между слоями более 10 километров” [9]. Именно между слоями им и предстояло летать, избегая неожиданных попаданий в облачность – потому что если угодить туда “в нижней части фигуры в режиме пикирования, то перейти сразу же на пилотирование по приборам очень трудно, практически невозможно” [6].

Странным образом, гагаринский самолет пропал уже после того, как летчик успешно выполнил все задания и “запросил разрешение КП развернуться на курс 320 градусов для следования на аэродром. На этом в 10 часов 30 минут 10 секунд связь с самолетом прервалась. На все вызовы КП экипаж самолета не отвечал, но проводка самолета локаторами продолжалась до 10 часов 43 минут. Наблюдение за самолетом прекратилось на удалении 30 километров от аэродрома по курсу 75 градусов” [9].

Возможно – вот тут как раз и есть “горло” проблемы: что произошло? – роковым стало решение совершить разворот переворотом – ради того, чтобы вернуться побыстрее и “предоставить самолет для следующих полетов” [6] – например, в распоряжение летчика-космонавта Евгения Хрунова, которому тоже нужно было лететь в тот день. “Ho, выполнив «переворот» и имея желание больше снизиться, летчики могли задержаться на несколько секунд (на две-три секунды) с выходом из пикирования и попали в слой сплошной облачности. Самым вероятным исходом от попадания в облачность без работы приборов, да еще на большой скорости, может быть затягивание в глубокую нисходящую спираль, либо, при интенсивных попытках уйти вверх, – срыв в скоростной штопор. Оба варианта влекут за собой интенсивный, нерегулируемый проход облачности вниз до нижней кромки облаков, выход из-под облачности на большой скорости и дальнейшие попытки выровнять и вывести самолет из режима пикирования. Но высоты в 600 метров для этой задачи явно недостаточно” [6].

То есть он попал в штопор, летчики пытались остановить самовращение – и, наверное, вывели бы машину из пике, но им не хватило высоты [14].

Свидетели утверждают, что видели “сумасшедший” самолет, который “из-за облаков падает, кувыркаясь, то опуская, то задирая нос” [27].

Почему летчики не катапультировались? “В полете курсант сидит впереди инструктора, – объясняет инженер Константин Феоктистов, – но конструкция кабины такова, что в случае необходимости сначала должен катапультироваться сидящий сзади (то есть в данном случае инструктор) и только потом сидящий впереди. Если первым катапультировался сидящий впереди курсант, то инструктор уже не мог спастись. То есть в учебно-тренировочном самолете уже был заложен опасный логический замок. Судя по всему, он и сработал… <…> первым должен был катапультироваться Сергеев <Феоктистов путает фамилию Серегина>, а уже после него Гагарин. Но можно понять и Сергеева, которому, надо полагать, не раз напоминали о том, что он отвечает за жизнь своего курсанта. Можно понять и Гагарина: как он мог катапультироваться до Сергеева, ведь тем самым он обрек бы его на гибель” [26].

Самолет разрушился в 10.31 – через 50 секунд после последнего радиообмена с Гагариным. “Скорость составляла 680 километров в час, а перегрузка более 8. Это соответствовало выводу из пикирования близко к пределу возможностей человека и даже с превышением допустимой перегрузки для самолета” [14].

Взрыв – или “хлопок” – слышали многие. Некоторые свидетели вспоминают, что, кроме падающего – или вместо падающего, но зато ровно в момент, когда слышен был взрыв, – они видели другой самолет, “круто взмывавший за облака”, и “конфигурация у него была не такой, как у падающего” [27]. Особенно тревожным выглядит это сообщение на фоне того, что “через минуту после взлета Гагарина и Серегина (в 10 ч. 20 мин.) был произведен взлет пары более скоростных самолетов МиГ-21. При наборе высоты они, пробивая облачность, обогнали самолет УТИ МиГ-15. Такое нарушение могло привести к столкновению самолетов в воздухе” [4].

Между катастрофой самолета и обнаружением обломков – “в 64 километрах от аэродрома Чкаловский и в трех километрах от деревни Новоселово” [9] – прошло чуть больше четырех часов, и все это время о гибели говорили только предположительно – “кажется”; Каманин, узнавший о пропаже самолета, пока еще только бормочет: “Ну что же мне теперь, стреляться, что ли?” [28]; вдруг все же катапультировались? Место гибели, замеченное с вертолета, выглядело так: густой смешанный лес, весь в глубоком снегу, яма шириной 4–5 метров и глубиной в 2–3, по краям снег желтый, внизу – покореженные кресла летчиков. Верхушки нескольких деревьев срезаны под углом 50 градусов – крылом. “Останки летчиков во время взрыва были разбросаны от ямы на 20–30 метров” [30], детали самолета – на 100–200.

Не только самолета – пострашнее: “В трех метрах от ямы на снегу была обнаружена стопа человека, а чуть дальше – часть грудной клетки” [30], “обломок верхней челюсти с одним золотым и одним стальным зубом” [9]. Ранним утром “на высоте 10–12 метров на одной из берез обнаружили кусок какой-то материи. Он оказался частью куртки Гагарина. В грудном кармане куртки мы нашли талон на завтрак на имя Юрия Алексеевича Гагарина” [9].

Алексей Леонов, увидев первые находки, неопровержимо свидетельствующие о гибели друга, – планшет, водительские права, фотография С. П. Королева из гагаринского бумажника, наручные часы [9] – “заплакал, запричитал, а затем схватил меня <поисковика Ивана Колосова> за грудь и начал сильно трясти, как будто я был виноват в случившемся. Развел нас П. Р. Попович. Он оттащил разъяренного А. А. Леонова в сторону, сильно встряхнул и резко сказал, что в авиации и не такое бывает” [30]. Но и это было еще не все – Леонову предстояло увидеть что-то еще более страшное. “…А когда мне показали в эмалированном зеленом ведре… где-то чуть-чуть больше полведра. А накануне в субботу мы с ним были в гостинице «Юность», там у нас был хороший парикмахер, Игорь такой; и вот он его стриг – скобочка была тогда модная, бритвой. Я сидел сзади, говорю: «Игорь, ты не срежь!» – там миллиметров пять бархатная коричневая родинка. Он говорит: «Я знаю об этом». И когда я увидел эту часть шеи – уже понятно было. Я сказал – не надо искать. Все находится здесь. Пережить это было сложно” [10].

* * *

“В каждой квартире плакали и пили. Плакать не стыдились” [31].

* * *

В крематории было два гроба. “Служитель открыл заслонку, сказал: «Юрий Алексеевич первый». И вкатил гроб прямо в пламя” [31].

Власти объявили национальный траур. Урны с прахом выставили в Доме Советской армии. За 29 марта туда пришли попрощаться 40 тысяч человек.

Тридцатого урны долго везли на артиллерийских лафетах по Москве, к Красной площади, под взглядами сотен тысяч москвичей; в присутствии Брежнева, Косыгина и высшего генералитета прах замуровали в Кремлевскую стену.

Ярослав Голованов возмущался, что речи над могилой были чудовищно официальными; легко себе представить. “Никто, даже Андриян Николаев, не сказал, что Гагарин был веселым, жизнелюбивым, радостным человеком” [34].

Среди слушателей была Анна Тимофеевна, но не было Алексея Ивановича. Гагарин погиб в день рождения отца. “Никуда я не поеду, – говорил он, – потому что не знаю, чьи кости будут хоронить – Юры или Серегина…” [33].

Никто не знал – ничего.

Аварийная комиссия искала улики несколько недель; все это время лес около деревни Новоселово был оцеплен войсками.

Хорошо искала, по-честному: люди выстраивались в одну линию – и ползли; в первые дни по 600 человек одновременно, солдат и летчиков. За десять часов группа проходила участок около восьми – десяти километров длиной и шириной около двух, после отдыха возвращалась тем же маршрутом – еще раз. И грунт через ситечки – тоже по два раза просеивали.

Искали металлические предметы, фрагменты остекления кабины, погибших птиц – и таки нашли, много чего: 80 метеорологических шаров диаметром от 8 до 16 сантиметров с передатчиками – и Правительственная комиссия потом обследовала их на предмет следов столкновения с самолетом. Да что там шары – секундную стрелку от часов Гагарина нашли, КИ “Super Automatic” [3]. Живого орнитолога в лес вытащили, который подсказал, с какой именно тамошней птицей мог столкнуться самолет на высоте 4200 метров, – и каждое перышко, каждую косточку собирали, лишь бы найти останки этой мифической птицы; пытались даже узнать, не зарегистрирован ли какой-либо сейсмостанцией (!) сигнал от удара самолета о землю и взрыва [4].

Когда сошел снег, весь район, отмеченный на карте, прочесали вторично.

Однако никаких посторонних предметов, которые однозначно указывали бы на причину катастрофы, группой поиска так и не было обнаружено [29].

Страннее всего в “гибели Гагарина” даже не сама гибель – а отсутствие окончательного, общепринятого объяснения. Погода была нормальная, самолет исправен, летчики здоровы – и затем мертвы. Нет ни какой-либо очевидной – ни официальной версии.

“За время своей пятидесятилетней деятельности по созданию ракетно-космической техники, – разводит руками относительно всей этой истории конструктор Б. Е. Черток, – я бывал председателем, либо членом, либо любопытствующим специалистом многих десятков разного рода аварийных комиссий. Как правило, удавалось установить причину аварии однозначно. Даже когда космический аппарат погибал в миллионах километров от Земли. Случалось, что вероятных причин того или иного отказа в сложных больших системах могло быть несколько. Возможны и сочетания нескольких событий, приводивших к единому трагическому исходу. В этом случае в заключениях комиссий появляется формулировка «наиболее вероятной причиной следует считать…». Как правило, после нескольких запусков или в результате наземных экспериментов «наиболее вероятная» версия оказывается единственной либо появляется другая, однозначная и бесспорная” [2].

И что? И ничего: после публикации паллиативного оповещения (усложненные погодные условия… закритический режим… резкий маневр… отворот от облака… шар-зонд… экипаж погиб…) двери захлопнулись. Возмездие за гибель Гагарина должно было быть ужасным – но оно не последовало. Двадцать девять томов с материалами дела засекретили – так что ничего удивительного, что любой слух, любая конспирологическая версия, даже самая дикая, стали казаться в принципе правдоподобными – раз “они там что-то скрывают”.

Лодку расшатывали прежде всего сами летчики и космонавты, среди которых – такое ощущение – не было ни одного, кто соглашался бы с официальными результатами аварийной комиссии. Что касается обывателей, то они разделились на две части: одна половина была уверена, что Гагарин с Серегиным плюнули на задание и полетели в Ташкент на матч ЦСКА – “Пахтакор”; вторая – что они гонялись на реактивном истребителе за лосями. Сходились две эти партии только в одном: оба были мертвецки пьяны и вряд ли понимали, что вообще находятся в воздухе. Это, по крайней мере, было понятно – гораздо понятнее, чем рассуждения о возможных технических неисправностях, в диапазоне от невключенного генератора до взорвавшегося гидроаккумулятора.

История с гибелью Гагарина – искусительная тема не то что даже для читателя, а скорее для автора детективных романов: консилиум из Стига Ларссона, Ф. Д. Джеймс и Дэна Брауна был бы очень кстати. Здесь есть ненадежные свидетели. Есть неопровержимые по сути – и сомнительные по происхождению – доказательства. Есть множество скрытых интересов, каждый из которых тянет на мотив убийства. Есть закрытый если не коллектив, то корпорация, которая заинтересована не в раскрытии правды, а в сохранении прав и привилегий своих членов. Есть Большой Сюжет – о якобы существовавшем противостоянии Гагарина и партии, Гагарина и КГБ; сюжет, опирающийся на версию о том, что Гагарин, любимец Хрущева, протестовавший против из рук вон плохо организованного полета Комарова, стал при Брежневе кем-то вроде диссидента, который надоел генсеку до такой степени, что тот пытался убрать его с дороги[77]. Есть сведения о зловещих предзнаменованиях (за день до смерти Гагарина у них в доме ночью вдруг упала, разбив всякую мелочь, висевшая на стене картина Алексея Леонова) и странных, вопиющих о символическом истолковании, поступках главного героя – перед гибелью он точил ножи[78] [4].

Есть, наконец, фактор второго человека – возможно, следует расследовать покушение на жизнь не Гагарина, а Серегина, а сам Гагарин – лишь “коллатеральный ущерб”, как сестра Лизавета в “Преступлении и наказании”.

При этом, не исключено, ближе всего к истине самая простая, почти “житейская” версия [6] случившегося: ошибка в пилотировании, недостаточная компетентность летчика Гагарина. Возможно, он просто был очень уставшим – и вообще в те месяцы, и именно в то утро в частности: есть сомнительное, противоречащее другим, но все же свидетельство, из которого явствует, что в ночь перед гибелью на отдых у него было три-четыре часа. Психологически, однако, версия об ошибке экипажа неприемлема: они просто шли – или пошли – на аэродром после уже выполненного задания, им было не до развлечений, они не могли уснуть по дороге. Вылет, из которого они возвращались, был “рутинным”, формальностью, Гагарину надо было просто получить галочку – чтобы сразу же, через десять минут, пересесть из учебного самолета в боевой и наконец, после восьмилетнего перерыва, слетать по-настоящему, в одиночку.

Да и, если они сами виноваты, – зачем засекретили результаты расследования?

Были ли у Гагарина – при всей симпатии, которую он к себе вызывал, – тайные недоброжелатели? Наверняка; даже и явные-то были. Конкуренты? Множество: товарищи по отряду тоже хотели летать, армейские и комсомольские чиновники – занимать должности и иметь доступ к распределению финансовых потоков. Завистники? Спрашиваете. Были ли причины у тех, кто отвечал за полеты, замалчивать подоплеку происшедшего и выгораживать подлинных виновников аварии? Еще как были.

Это ведь не просто ДТП в воздухе; это означает, что система ПВО – причем не где-то в Сибири или на Крайнем Севере, а рядом с Кремлем, на заднем дворе начальника ПВО Московского округа – два кольца ракетных комплексов, способных “проследить траекторию полета любого самолета на расстоянии сотен километров” [2], оказалась не в состоянии отследить нахождение летающего объекта. Там, где все должно просматриваться насквозь, самолет “«потеряли» раньше, чем он разбился” [2] – и искали место падения четыре часа, словно он потерялся на темной стороне Луны. Как могут не работать локаторы в районе, где одновременно, в одном и том же квадрате, на разных этажах, летает множество самолетов, прыгают парашютисты и парят метеозонды; ведь там может возникнуть мясорубка?

Она и возникла – точнее, должна была возникнуть – в среде генералитета, после того как выяснилось бы, что там творилось.

Разумеется, приступая к работе над книгой, автор воображал, что он, как персонаж детективов Стига Ларссона, еще раз, со свежей головой, заглянет под все камни и, дуракам везет, обнаружит, много лет спустя, нечто странное, такое, на что никто никогда не обращал внимания, – например, увидит в каком-нибудь клипе из “Голубого огонька” 1967–1968 годов, как Гагарин в ужасе отшатывается от, допустим, Леонова; или, расшифровав одну из известных цитат в его личных дневниках, выйдет через это на сюжет о диверсии. Подозрительных обстоятельств – и многообещающих деталей – так много, что можно склеить из них хоть второй самолет, хоть зенитную ракету, хоть Гарри Поттера на метле; в любом случае их достаточно для создания атмосферы саспенса – читая отчеты обо всей этой истории, вы из советского реалистического романа попадаете в филип-диковский; вы чувствуете, что происходит что-то не то. Сложно сказать, что именно изменилось, но что-то – изменилось: лица, расстановка мебели, интонации, “буквально все какое-то не такое” [12].

Беда в том, что, помимо летчиков и авиаинженеров, расследование гибели Гагарина привлекает толпы сумасшедших – как некоторое время назад решение теоремы Ферма. Именно так они и поступали – не доверяя экспертам, искали “символические” события, переставляли слова в “Дороге в космос”, подозревали друзей и родственников.

Оставляя в покое американских гипнотизеров и инопланетян (хотя в целом эти версии тоже выглядят перспективно), сформулируем: причиной гибели Гагарина был некий сверхзвуковой самолет Су, взлетевший с соседнего, Раменского аэродрома и осуществлявший полет не в своей зоне. Не просто полет: этот второй самолет пролетел, снижаясь, с очень большой, примерно 1200 километров в час, скоростью очень близко – НАД Гагариным и Серегиным [7]; от воздействия спутной (вихревой) волны они стукнулись головами о фонарь[79], разбили его, временно потеряли сознание; произошла разгерметизация кабины. Это действительно хорошая, стройная версия, объясняющая и отсутствие радиодоклада об аварийной ситуации, и отсутствие адреналина в крови – не успели даже испугаться, и отказ от катапультирования, и подозрительный, на фоне присутствия всего остального, недокомплект осколков фонаря. И главное – ясно, почему над всей этой историей сразу же опустилась завеса таинственности: ПВО проспала неконтролируемый летающий объект.

Эта версия очень внятно изложена космонавтом Шаталовым – однако, по сути, принадлежит С. Белоцерковскому и А. Леонову. Научный руководитель Гагарина в Академии Жуковского и Алексей-“Блондин”-Леонов рыскали по киржачским лесам еще в 1968-м – остались недовольны официальной отпиской – и годами мечтали заново разворошить дело. Когда в 1986-м начиналась горбачевская оттепель, бывшие преподаватель и студент добились-таки своего: пройдя пятьсот миллионов инстанций, они получили доступ к архивам и к двадцати девяти засекреченным томам, впервые увидев множество сведенных вместе документов – от карт погоды до материалов радиообмена. Из материалов стало ясно, что многие свидетели ерзали на стульях, очевидным образом стараясь не столько помочь найти причину странной гибели, сколько отвести от себя обвинение, хотя бы косвенное; кроме того, обнаружилось, что кое-какие документы фальсифицированы (Леонов говорит, что его показания были переписаны кем-то еще, а указанный им интервал в 1,5–2 секунды превратился в 15–20). Первая ревизионистская статья, за подписью обоих, была опубликована в 1987-м [8]. В начале 1990-х, за подписью Белоцерковского, вышла “Гибель Гагарина. Факты и домыслы”; и какой бы убогой ни казалась эта тоненькая книжечка, напечатанная слепым шрифтом, по сути, это – библия для тех, кто заинтересован в установлении правды о 27 марта 1968 года.

Проблема этой книги в раздражающем диссонансе: журналистское название, обещающее сенсационное расследование, – и очень длинная, на половину книги, интродукция – про Гагарина вообще: жизненный путь, черты характера, обучение в Жуковке. На самом деле, дальше начинается расследование – просто оно совсем не выглядит сенсационным (хотя, по сути, таковым является). Главное достоинство Белоцерковского – и главная проблема – состоит в том, что он не журналист. То есть он догадался, что был второй самолет, – и даже понял, что именно этот самолет руководитель полетами еще 12 минут после гибели принимал за гагаринский МиГ – но никак, вообще никак, не развил эту тему.

Белоцерковский был чрезвычайно корректный, отвечавший за каждое свое слово ученый, аэродинамик, и собственно криминалистика была не в его компетенции. “Чужой истребитель” появляется лишь в последней четверти книги, изобилующей формулами, схемами и мемуарно-эссеистическими фрагментами, – поди доберись до него; да Белоцерковский и сам совершенно не акцентируется на нем – он предпочитает оперировать невпечатляющими терминами вроде “опасное сближение, повлекшее за собой сваливание в штопор” и говорить об имеющих конкретные числовые значения членах уравнения; а Чужой Истребитель – это “Х”. Однако Белоцерковский с Леоновым засекли его, это факт.

Дальше можно гадать: подлетел к гагаринскому МиГу Чужой Истребитель сверху или снизу, теряли они сознание на какой-то момент или нет, произошла ли разгерметизация наверху – или уже в тот момент, когда произошло столкновение с верхушками деревьев? Но сама ситуация, платформа, база – вот она, ее описал Белоцерковский.

Леонову досталось амплуа популяризатора – и детектива, попытавшегося рассчитать обнаруженный им с Белоцерковским “Х”. По его версии, этот второй летчик-фантом, наоборот, поднимался. Откуда он вообще взялся? “Выше летали самолеты с Жуковского, в частности, проводились испытания двухдвигательного, сверхзвукового Су-15 с изменяемой геометрией крыла. Вроде бы все разделено, как и положено, по зонам” [13] – в теории, но не на практике. Сначала Чужой вышел из своей высотной зоны, опустился под облака, понял, где он, включил форсаж – и стал набирать высоту – ну и пролетел совсем рядом, в 10–15 метрах, от самолета Гагарина – Серегина.

“…параллельным курсом, не видя его. Слепое стечение обстоятельств. При этом Су-15, поскольку шел уже почти на сверхзвуке, создал мощный возмущенный поток, который перевернул УТИ МиГ-15 и бросил его к земле” [13]. МиГ вошел в глубокую спираль, Гагарин с Серегиным были в сознании и пытались вывести машину из штопора; и тут свою роль сыграли заполненные керосином подвесные баки, радикально ухудшающие аэродинамические качества самолета [4].

Зачем и кто их навесил на гагаринский МиГ – об этом следовало бы написать отдельную книгу; версий предостаточно. Так или иначе, Серегин, который был испытателем этой модели, знал, что баки – это проблема и с ними нельзя вводить машину в искусственный штопор. Нельзя – но МиГ уже был в штопоре (именно в штопоре: “Если бы самолет беспорядочно падал, он бы затратил большее время, а если бы пикировал, то развил бы значительно большую скорость” [14]). Тем не менее Гагарин с Серегиным не сидели сложа руки, они пытались выйти из спирали – и вышли: смогли остановить вращение самолета, что и подтверждает угол, под которым срезаны верхушки берез: самолет не пикировал носом – тогда бы он срубил одно-два дерева, а срезал верхушки аж четырнадцати, потому что “шел на просадке – то есть они его выводили, и им не хватило всего 1,5–2 секунды, чтобы вывести самолет из этого положения” [15]. 200–300 метров. Именно на эти 200–300 метров у них, по-видимому, еще и врал бортовой баровысотомер – еще одна книга про почему врал; то есть они думали, что у них есть еще эти 300 метров (и поэтому не катапультировались) – а их не было.

Вообще, “ситуация эта была чрезвычайно скоротечной” [4]: весь процесс – от последнего радиообмена Гагарина с землей до взрыва – занял менее минуты, секунд 55.

Существование этого “второго самолета” подтверждается так же надежно, как и любого другого порядочного НЛО – многочисленными свидетельскими показаниями. Нечто диковинное – выскакивающие из облаков, необычно быстро снижающиеся и поднимающиеся самолеты, вроде как неодинаковые, дым, хлопки, огонь – видели крестьяне и дачники.

Важный свидетель – не названная по имени Сотрудница Зверопитомника Пятнистых Оленей – дала показания [4], что примерно в 10.30 (откуда такая точность? Именно в это время по расписанию надо кормить пятнистых оленей) она видела как-то странно валящийся, кувыркающийся самолет. Ей показали деревянную модель – она кивнула на МиГ. Следователь продемонстрировал приметливой даме несколько вариантов снижения – планирование, пикирование, нисходящую спираль, штопор. Она с уверенностью подтвердила, что видела штопор. А с какой стати она вообще стала смотреть вверх, на небо? Оказывается, сначала она услышала “хлопок”.

Ага: хлопок.

Хлопки – не то акустический эффект от включения форсажа, не то от преодоления самолетом сверхзвукового барьера, не то от падения самолета – слышали сам Леонов (который в тот момент был руководителем Лунной группы, отрабатывавшей на Киржачском аэродроме небесполезные на Луне навыки – парашютные прыжки) и еще некоторые космонавты. При этом Леонов настаивает, что слышал ДВА хлопка-взрыва[80] – с интервалом в полторы-две секунды: первый – это “сверхзвук”, а второй – взрыв от падения гагаринского МиГа, необязательно именно в этой последовательности (число “два”, впрочем, подтверждается мало кем из присутствовавших на месте свидетелей: Горбатко прямо говорит [16], что он слышал не два, как Леонов, а один хлопок; Попович тоже упоминает только про один[81]).

Леонов впоследствии рассказывал, что он проводил “следственный эксперимент” [15] – демонстрируя крестьянам 10 (десять!) разных моделей самолетов – и все они, независимо друг от друга, по отдельности, указывали, что это именно Су.

С тупым носом? Нет, нет, не с тупым: он был “остроносый”.

Остроносый, истребитель, Су – которого не должно было быть, но он был, был, был. Более того, они видели, как из хвоста этого остроносого – перед тем, как он ушел вверх в облака – пошел дым, а потом и огонь; форсаж, то есть, включил.

Почему этот второй самолет вообще никак не фигурировал на радарах?

Леонов: “Работал азимутальный локатор, а локатор высоты был неисправен, работал неустойчиво” [13]. Белоцерковский: “Наземный радиовысотомер из-за неисправности не работал. Поэтому изменения фактической высоты самолетов группа руководства полетами независимо устанавливать не могла. Контроль за высотой полета группа осуществляла лишь по докладам экипажей” [4].

Впрочем, какие-то следы на радарах Чужой Истребитель все же оставлял – и вот еще одна, полумистическая, с растворившимся в воздухе человеком, история – опять от Леонова. Теоретически земля, увидев, что летчик Су устремился под облака, должна была гаркнуть на него – ты куда снизился?! Но вхождение его в зону земля проспала, а затем, поскольку на Чкаловском аэродроме работал только азимутальный локатор, на четырех тысячах метрах летчик Су занял – в сознании диспетчера – место гагаринского МиГа. Тот вел его до аэродрома Жуковского. “И когда пришла комиссия – полковник доложил: зафиксирована проводка цели из зоны пилотирования на восток в течение двух минут. Маршал Кутахов <замглавкома ВВС> ему: «Пошел вон отсюда! Самолет уже две минуты в земле – а ты делаешь проводку!» С тех пор я не видел этого полковника – где он, чего он. Он исчез” [10].

У тех, кто знает про Чужого Летчика, очень хорошая доказательная база, однако справедливости ради надо сказать, что есть и альтернативные – и очень авторитетные – мнения. Степан Микоян, член аварийной комиссии, летчик-испытатель с огромным практическим опытом и, кроме того, автор специальных исследований на эту тему, проведенных в его летно-испытательном институте, уверен, что – даже если там правда был этот второй самолет – для МиГ-15 “попадание в струю не приводит к сваливанию в штопор, тем более если в струю попасть не вдоль нее, а под большим углом – тогда вообще ощущается лишь небольшая встряска” [14]. Такому летчику, как Микоян, в этом смысле можно доверять; если не доверять Микояну – то кому можно? То же и с Белоцерковским: профессор, фундаментальный ученый, специалист именно по аэродинамике. С. Белоцерковский твердит, что спутная струя, то есть вихревой след от второго самолета, могла свалить гагаринско-серегинский самолет в штопор. Микоян упирается: столкновение было – но не с самолетом, а с метеорологическим шаром-зондом, там их много летало. “При скорости самолета 600 км/ч сила удара о такой груз составит более пяти тонн. Если контейнер шара ударил в самолет в районе кабины, то это могло привести к ее повреждению и нарушению герметизации, а также воздействовать на летчиков, даже причинить им ранения (надо сказать, что на месте падения самолета было найдено только около двух третей остекления фонаря кабины). Самолет мог войти в штопор либо от этого удара, либо из-за резкого отклонения рулей при попытке избежать столкновения, либо от того и другого. Возможно, вследствие удара летчики некоторое время не имели возможности управлять самолетом” [14].

Тут ведь как: одни эксперты против других экспертов; теоретики против практиков.

Странным образом, горло, через которое проходит очень много информации, – Леонов: он слышал, он показывал, он видел, он обнаружил и т. д.

И если так – раз он автор Базовой Версии– к нему же и возникает большая порция вопросов.

Почему, если уже в 1968 году стало ясно, что был второй самолет – и, соответственно, летчик, обычный летчик, на которого можно было все свалить, – летчика этого все же не выдернули за волосы и не показали публике? Да, одновременно пострадал бы кто-то из начальства за плохую организацию полетов – но неужели это того не стоило: был бы виноватый, люди понимали бы, кто угробил Гагарина, и монумент первому космонавту не облепляли бы “сплетни базарные” [17] о том, что все это происки завидующего Брежнева.

И, кстати, если уж на то пошло.

Николай Каманин:

“30 апреля 1968.

Заезжала Терешкова за сувенирами для поездки. Валя рассказала мне, что Леонов зачем-то забрал у Валентины Ивановны дневник Гагарина. Я попросил Терешкову передать Валентине Ивановне мою настоятельную просьбу – немедленно вернуть дневник от Леонова и никому ничего не давать из записок и вещей Гагарина без совета со мной. Юра, оказывается, вел дневник. Об этом, по-видимому, от Леонова узнали Л. В. Смирнов и работники аппарата ЦК КПСС. Многим хотелось бы почитать дневник Гагарина, но прежде чем удовлетворить это любопытство, надо будет ознакомиться с ним самому. <…>

Вечером в тот же день он <Леонов> был в больнице у Гагариной и бухнул ей: «Ты знаешь, Юру и Серегина обвиняют в том, что они выпивали перед полетом». На Валентину Ивановну такое заявление произвело удручающее впечатление, и она сказала: «Еще одно такое ‘товарищеское’ сообщение, и я, наверное, перестану вас больше утруждать»”.

Для этого “товарищеского” сообщения у Леонова не было никаких оснований. Абсолютно точно установлено, что 26 и 27 марта ни Гагарин, ни Серегин не употребляли спиртного [9].

* * *

“– Дневникам Каманина можно доверять?

– Да. Хотя я считаю, что они подловатые и получилось так, что он как бы подглядывал в щелочку. Некоторые вещи просто не надо было писать. Их по-всякому можно истолковывать” [10].

Алексей Архипович Леонов[82] – член высшего политсовета “Единой России” и вице-президент Альфа-банка. В его рабочем кабинете висит большая парадная фотография Гагарина – и стенд, на котором схематически изображена офисного вида недвижимость: “Гостинично-деловой центр «Гагарин»”. На костюмном пиджаке в полоску – две золотые звезды героя; на левом запястье – золотые часы-хронометр. У него очень интонационно богатый голос – и несколько актерская, театрально аффектированная манера речи. Он любит риторические вопросы и умеет держать хорошие, близкие к мхатовским паузы; любит рассказывать истории в лицах, имитируя чужие голоса; умеет артистически, слово в слово, пересказывать собственные интервью; пожалуй, в театральном спектакле он смог бы идеально сыграть самого себя. Если бы гагаринская история была детективом и Леонов был одним из подозреваемых, очевидно, что следователю пришлось бы иметь дело с умным и опасным противником.

– Каманин “пишет, что после гибели к вам попадает дневник Гагарина. Можете рассказать про эту ситуацию? Что он из себя представлял?

– Дневник Гагарина? Нет, я его не видел, его у меня не было.

– Там написано: после гибели вы берете у жены дневник – это неправильно?

– Нет, неправильно. Что вы, я даже не знал, что он ведет дневник, я бы этого не смог бы брать, это просто было бы неправильно.

– А зачем Каманин тогда это написал?

– Ну, просто откуда-то слух мог пойти. Нет, я не брал никакого дневника.

– А что вы рассказали Валентине Ивановне про слух, будто он летел пьяным, это соответствует действительности?

– Кто?

– У Каманина написано, что вы.

– Нет, это глупость. Во-первых, это же уже не Каманин, а Лева, сын его, издает. Он когда приходил просил денег на это – я ему говорю: я не только не дам, но пинка дам. Это неприлично – то, что ты сделал. Отец бы этого не публиковал – некоторые вещи[83]. Нет. Никакого дневника я не брал” [10].

Памятуя об опыте “ферматистов”, мы все-таки не станем рассуждать, кому было выгоднее “убийство Гагарина” – Леонову, Титову, Брежневу или Линдону Джонсону, и предлагать свои версии того, почему все-таки в то утро на аэродроме “Чкаловский” не работал альтиметр и при каких параметрах полета УТИ МиГ-15 выводится из штопора, а при каких сразу надо катапультироваться. Слишком много потенциально ключевых улик априори не поддаются проверке. Правда ли, что в 10.31 под Киржачом можно было услышать не один, а два взрыва? Правда ли, что опрошенные Леоновым крестьяне видели под облаками нечто, напоминающее силуэт советского истребителя Су, а не, например, “Звезды Смерти”?

Хочешь не хочешь придется кому-то поверить; соображения объема не позволяют нам передать весь спектр мнений относительно причин гибели Гагарина; мы просто попытались изложить хронологию событий – акцентируя гипотезу об Истребителе с Чужого Аэродрома как рабочую.

Что в этой версии не объясняется – так это ЗАЧЕМ он это сделал? Просто так, для смеха, “из хулиганских побуждений”? Специально – с намерением осуществить диверсию – подкарауливал гагаринско-серегинский самолет, чтобы чиркнуть по нему воздухом и скрыться неопознанным? Или все произошло случайно, в силу трагической ошибки одного и фатального невезения двух других?[84]

Разумеется, такие удивительные пространственные совпадения происходят редко – но происходят же: так, в 1963 году один подросток, купаясь в притоке сибирской реки Бирюсы, поранил ногу о странный металлический шар, а внутри него оказалась медаль, на которой была выгравирована какая-то космическая схема. Это была уцелевшая часть тяжелого спутника, который неудачно запустили советские ракетчики на Венеру в январе 1961 года. Баллистические прогнозы показывали, что вероятность падения шара в океан – 90 процентов; шар не только попал на сушу, но именно на территорию СССР, затем – при крайне невысокой плотности населения – был обнаружен кем-то, кто попросил кого-то еще отнести его начальству, которое тоже, в свою очередь, передавало объект дальше и дальше – пока он снова не оказался в руках у Королева. “Случилось то, вероятность чего близка к нулю” [11].

Случилось один раз – случится и второй; возможно, нам еще преподнесут когда-нибудь на блюде голову этого проклятого летчика; а возможно, он сам – “как в хорошем романе”, как написал однажды Юрий Алексеевич – поднимется из зала на сцену, держа под мышкой автобиографию – “Я убил Гагарина”, разумеется, – в которой расскажет о том, что на самом деле произошло под Киржачом 27 марта 1968 года в 10 часов 31 минуту. В качестве компенсации – геростратова слава тоже ведь чего-нибудь да стоит – можно гарантировать этому джентльмену первое место в списке бестселлеров.

Эпилог

На космическом корабле “Земля” пассажиров нет: мы все здесь – экипаж.

Маршалл Маклюэн

“Идем ко дну. Настроение бодрое”. Юрий Алексеевич имел репутацию человека неунывающего и на вопросы из серии “как дела” рапортовал обыкновенно именно таким образом [1]; несмотря на угнетающие мысли о содержимом черных бочек[85], мы также не собираемся заканчивать нашу книгу в минорном тоне.

“Не обошлось в Павлодаре и без курьезов, связанных с Гагариным. После его полета в городском парке отдыха установили макет ракеты, на которой желающие имели возможность некоторое время кружить по заданному радиусу. Однажды ранним утром в эту ракету залез сторож, длинной жердью нажал на кнопку «пуск» и… поехал. Набравший скорость агрегат не позволил сторожу ни отключить его от энергосети, ни сойти на землю. Да и крик человека, попавшего в беду, ни до кого не дошел. Так он и кружил, пока не пришли уборщицы. Жалкое зрелище они увидели. На вопрос, зачем взрослый мужчина так поступил, сторож ответил, что хотел понять, как себя чувствовал в полете Гагарин. С тех пор сторожа стали звать парковым космонавтом, а аттракцион не знал ни минуты простоя до глубокой осени” [2].

В октябре 1965 года все газеты мира написали о советском 66-летнем жителе Иркутска, пенсионере Алексее Поликарпове, который вышел из дому 12 апреля 1961 года и за пять с половиной лет пешком прошел по территории СССР расстояние в 24 800 миль – такое же, как Гагарин за полтора часа своего орбитального полета. Он побывал во всех союзных республиках, а в его путевых документах проставлено 3175 печатей местных органов власти [3]. И это только первые строчки длинного списка курьезных попыток несанкционированной имитации; факт тот, что, странным образом, подвиг Гагарина – в отличие от подвигов Матросова, Маресьева или Стаханова – вызывает неосознанное желание повторить его – даже и самым нелепым способом. (Даже автор этой книги начал свои окологагаринские исследования с того, что зачем-то поехал на Киржачский аэродром и прыгнул с парашютом. Та же мотивация – и тоже, надо полагать, “жалкое зрелище”.)

Зачем все эти люди делали это? Почему им захотелось самим почувствовать себя Гагариным? Почему им нравится Гагарин? Зачем вообще всем нам Гагарин, гагаринская биография?

Стандартные тексты о Гагарине-человеке (мы ведь понимаем, что, когда речь заходит о таких фигурах, как Гагарин, слово “биография” подразумевает сразу две вещи: биография человека и биография идеи) обычно исчерпываются попыткой ответить на вопрос “знаете, каким он парнем был”, и так как парнем он был о-го-го, то никаких других вопросов вроде бы и не возникает; однако ж кое-что важное теряется – а именно: знаете, каким парнем он мог быть?

12 апреля 1968 года Гагарин – давайте попробуем поэкспериментировать в жанре альтернативной истории; как и все шарлатаны, мы оправдываем себя тем, что всего лишь разворачиваем “наиболее вероятный сценарий”, – становится генерал-майором и в том же году, вместо Кузнецова, начальником Центра подготовки космонавтов. Советский Союз привыкает к 34-летнему “генералу Гагарину”, космонавту, чиновнику[86] и летчику. 20 июля 1969 года он выжимает из себя самую “гагаринскую” из своих улыбок и стоически поздравляет американцев с высадкой на Луну[87], одновременно объясняя соотечественникам, как будет выглядеть программа реванша – ведь раз Лунная Гонка проиграна, должна быть выиграна другая. Варианта два: облет пилотируемого космического корабля вокруг Солнца и/или – полет на Марс. Кремль недоволен его “чириканьем”, у них нет лишних денег на космос, однако неугомонный генерал Гагарин все время тюкает свое начальство – когда, когда, когда; и кому же тюкать, как не ему, – ведь это ему на Западе приходится уворачиваться от каверзных вопросов журналистов.

И одно дело отвечать на этот вопрос о космосе абстрактному народу, который вкладывал свои силы в этот чертов космос на протяжении целого десятилетия; и другое дело – конкретному Гагарину; как знать, хватило бы у начальства духу позакрывать все “бесперспективные” программы.

В 1970-е рост Гагарина продолжается – и как личности, и внутри иерархии. На момент смерти Брежнева, в 1982-м, ему еще нет пятидесяти. Заматеревший – набравший вес, подобрюзгший, мимикрировавший под образ кремлевского старца, – он становится министром обороны вместо умершего Устинова, возможно – председателем Верховного Совета СССР. Вряд ли он сам намеренно стремится делать политическую карьеру – скорее, сами обстоятельства, судьба подталкивают его в этом направлении; судьба, которая обшкуривает его, превращает в конструктивно мыслящего чиновника по самым особым поручениям. К 1985 году он входит в состав политбюро; да, компания, в которой он оказывается, выглядит не так эффектно, как блестящие молодые летчики образца 1960 года, – но и Гагарин уже не тот.

Он накопил калории и для этой миссии тоже; и потом, каким бы одобрительным ни было наше “о-го-го”, не стоит идеализировать Гагарина – судя по принимаемым им решениям и некоторым характеристикам, он был достаточно (достаточно – не значит, что весь исчерпывался этими характеристиками) простоват, вульгарен и циничен, чтобы чувствовать себя своим среди обживших трибуну мавзолея существ. С крестьянским происхождением, с партбилетом в 26 лет – он был из них, из этого круга; лауреата Нобелевской премии по экономике Канторовича или артиста Высоцкого в каракулевой шапке-“пирожке” не представишь, а Гагарина – с легкостью.

Так или иначе, самое время… о том, как СССР мог бы пройти историческую развилку 1985 года, если бы на месте Горбачева оказался Юрий Алексеевич, лучше не фантазировать; однако факт: первый космонавт-президент СССР – это гораздо более правдоподобно, чем исполнитель роли Терминатора – в должности губернатора Калифорнии. Удалось бы Рейгану при живом – и постоянно растущем – Гагарине втянуть СССР в гонку вооружений? Удалось бы СССР (еще один всплеск энтузиазма – еще один поток кредитов – новая порция бензина в чихающий двигатель – оживающая экономика) проскочить возможность демонтировать социализм по китайскому варианту? У кого бы повернулся язык назвать страну, облетевшую вокруг Солнца и умеющую запускать людей на Марс, “Верхней Вольтой с ракетами”? А страну, где власть базируется на ресурсе доверия населения к человеку, который, по сути, воплощает в себе национальную идею, – “империей Зла”?

Мы осуществили эту мошенническую “реконструкцию” не для того, чтобы украсть у читателя несколько минут его времени, а чтобы показать, что у Гагарина, не погибни он, могло быть большое будущее – и сам он наверняка догадывался о своих перспективах[88].

Общепринятая версия биографии Юрия Гагарина – романтическая: чистый светлый юноша, слетал в космос, – а потом, под давлением обстоятельств, стал деградировать – и деградировал бы, наверное, окончательно, но дал уж бог красиво погибнуть молодым. Это очень хорошая версия, если вы художник, расписывающий палехские подносы, – именно такой персонаж вам и нужен. Но на самом деле, если непредвзято взглянуть на его жизнь – и не убедить себя заранее, что послеполетную биографию достаточно обозначить пунктиром, – более точной представляется версия другая.

Да, полет 12 апреля был “прекрасным мгновением” – но полет не был центральным событием гагаринской жизни, и, соответственно, послеполетные 1960-е годы не были чисто инерционным движением. Полет был лишь финалом инициации – а дальше включились и работали другие двигатели – даже если посторонним казалось, что летит он “просто так”, на еще той, королёвской, тяге.

Это означает, что Гагарин – НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ключевая фигура русской истории. Простой или сложный, он был человек, которому судьбой было предназначено стать монадой, вокруг которой объединится очень сложная структура; и уже к концу жизни он, во-первых, четко осознавал возложенную на него миссию; а во-вторых, был готов к ней гораздо лучше, чем вначале. Именно это движение – от простого к сложному, особенно трудное при имевшихся начальных данных; почти невозможное – но компенсировавшееся везением – мы и хотели показать в своей книге. Его полет, на самом деле, – только прелюдия, момент, когда он заработал гигантский стартовый капитал; выстроил себе ракету-носитель, “Энергию”. Но сам “Буран” – орбитальный самолет “ЮГ”, космический челнок, Гагарин как самостоятельная фигура, способная в одиночку изменить мир, – так и не успел взлететь.

А что если нет? Если бы он остался жив – и… и ничего? Пожалуй, с высокой степенью вероятности можно предположить, что Гагарин поддержал бы танки в Праге в 1968-м, “генералом в отставке лопатил бы землю в Подмосковье на приусадебном. Распухал бы от комаров и от водки. Принял бы ГКЧП, но затем перешел бы на сторону Ельцина, как все служаки” [6] – а в 2000-е стал бы членом “Единой России”, занял бы место в совете директоров какого-то банка, слушал бы группу “Любэ” (ну да, рабоче-крестьянско-военная тематика плюс обучение в люберецкой “ремеслухе”), подписывал бы письма с требованием осудить, замочить и обнулить, тыкал в виноватых – кто просверлил дырку в МКС, участвовал бы в рекламных кампаниях тех продуктов, маркетологам которых пришла бы в голову идея связать их с космическими высокими технологиями[89].

Можно сколько угодно иронизировать относительно того, что он заживо мумифицировался – а как иначе назвать всю его “представительскую деятельность”, поездки на комсомольские слеты и военные праздники. И, да, он произносил слово “агентство” с ударением на первом слоге, тыкал незнакомым людям, рассказывал анекдоты про старшину-рашпиля и носил плебейскую стрижку. И это называется “эволюционировал”? Может быть – если уж он в самом деле собирался “расти” – ему следовало бы для начала последовать примеру Элизы Дулиттл и обучиться хорошим манерам, исправить непрестижную фонетику, откорректировать мимику, сменить прическу? Может быть; но зачем? Гагарин был публичным лицом власти – и должен был выглядеть адекватно обстоятельствам: как раздавшийся в талии, пообтершийся, в папахе и шинели, мужчина, способный держаться на ногах после литра “Столичной”; “наш мужик”. Командир в особенной, не такой, как другие, со своими порядками, стране. Вечно модернизирующейся – и вечно в условиях кризиса, постоянно воюющей – горячо ли, холодно, с более-менее казарменными условиями проживания; где говорят одно, а подразумевают другое, где “подтянемся на ходу” означает перманентную “догоняющую мобилизацию”, но как-то уж так – иногда блефом, иногда работой до полусмерти – дело делалось, по-настоящему делалось; потом, конечно, все <прохлопали> – но наверняка это временно, “Юра, мы все исправим”.

Между тем “с высокой степенью вероятности” не означает “наверняка”: в этой книге мы пытались показать, что Гагарин был необычным, труднопрогнозируемым человеком и он в самом деле стремительно эволюционировал интеллектуально; и если уж вы сообразили, что группа “Любэ” может показаться синонимом пошлости – то и у него хватило б на это ума; даже и не сомневайтесь. Другое дело, что тогда как, столкнувшись со свинцовыми мерзостями российской действительности, большинство тонко чувствующих людей без труда находят оправдания для моральной паники, Гагарин склонен был копировать одного из своих учителей, Фридриха Артуровича Цандера, который, когда ему становилось “окончательно плохо”, сжимал себе руками голову и исступленно твердил: “На Марс, вперед, на Марс, на Марс!” [9].

Обрюзгший или по-юношески стройный, Гагарин обречен был представлять государство в любой актуальной форме – социалистическое, агрессивно-либеральное, монопольно-капиталистическое, “суверенную демократию” или конфедерацию швейцарского типа; отделенное от Запада Берлинской стеной – или соединенное с ним трубопроводом с максимальным диаметром. В том, что на Гагарине паразитировал бы любой из кремлевских режимов, можно не сомневаться; он ни при каких обстоятельствах, ни при каком устройстве общества не был бы аутсайдером; вопрос лишь в том, мог ли бы он стать именно центральным, руководящим элементом этой системы – или скорее пассивно примагничивался бы к ней. В любом случае отношения Гагарина с государством не выглядели как противостояние бесчеловечной машине, высасывающей из живого человека душу. Разумеется, нет; это был симбиоз, и он пользовался всеми плюсами партнерского статуса.

Пользовалось своим симбионтом и государство; ведь, конечно, не только СССР повезло с Гагариным – но именно власти, прежде всего. Благодаря Гагарину на какое-то время власти удалось нагрузить население Общим Проектом – космосом, причем персонифицировать и гуманизировать идею космоса. Космос стал так же притягателен, симпатичен и открыт, как вот этот конкретный человек, такой же, в перспективе, “наш”, “свой”, как он. Власти удалось привязать национальную идентичность к возможности совершать космические полеты; связать в сознании людей доступ в космос – и судьбу человечества в целом, да еще и национальную безопасность, экономическое развитие и будущее отечественной науки.

После того как Гагарин погиб, от “народа” отдалился не только космос, но и власть; и то и другое выглядело как холодное потенциально травматичное для психики пространство, от которого ничего хорошего не жди.

Гагарин воплощал собой Историю как процесс, в ходе которого человечество не просто стихийно эволюционирует, но последовательно занято реализацией некоего Проекта. Отсюда лишняя горечь от гибели: похоже, вместе с не успевшим “вырасти” Гагариным мы потеряли еще и надежду на то будущее, которое связывалось с этим Проектом[90].

С тех пор положение дел, сами знаете, только ухудшилось.

И раз так – с какой, вообще, стати в мире, где космос воспринимается как холодный чулан со спутниками, позволяющими обывателю войти в свой фейсбук в любом месте планеты Земля; где живая икона – Марк Цукерберг; где, чтобы проникнуть в верхние этажи социальной пирамиды, следует мечтать не о карьере полярного летчика, а клепать приложения для айфона; где человечество, вместо экспансии во Вселенную, выбрало другой, изоляционистский глобальный проект и другой путь самоорганизации – социальную сеть, – зачем в этом мире нам нужен Гагарин? Гагарин – который превратился даже не в героя идеологического комикса, а в китчевую фигуру, в экспонат краеведческого музея, который всегда может отвлечь на себя внимание в трудные моменты – например, когда очередной российский спутник по каким-то причинам не выходит на заданную орбиту?

Затем, что – даже и так – “идея Гагарина” все равно никуда не делась – и она все так же “работает”.

В чем она состоит сегодня? Очень просто: в осознании того, что, каким бы ловким бизнесменом ни был Цукерберг, мечтать стать Цукербергом – гораздо пошлее, чем мечтать о том, чтобы стать Циолковским, Королевым или Цандером. Что покорить социальную сеть и покорить космос – это разные по масштабу задачи. “Идея Гагарина” – в том, что решение проблемы дефицита электротоваров и обеспечение возможности критиковать начальство по телевизору – все это важно сегодня и неважно завтра, а главное для человечества – на Марс, на Марс, на Марс[91]. Что в этом, собственно, и заключается конструктивно понятая свобода – в работе, в возможности заниматься творчеством, в производстве новых знаний, в развитии, в духовной экспансии, в трансформации, в преодолении самих себя. Что не плохое или хорошее государство, а сегодняшнее, наличное состояние материи, “физика”, – есть то, что нужно преодолеть; выйти от физики к метафизике. В осознании, что “мы все – астронавты на нашем сферическом космическом корабле «Земля»” [14]. Что “каждый человек – луч света, мчащийся на свидание с Богом” [10], и Гагарин – пример человека, который прожил свою жизнь именно так – не как член тогдашней Общественной палаты, ездивший по Кутузовскому с мигалкой, а как луч света, мчавшийся на свидание с Богом. Вот в чем идея Гагарина: в том, чтобы все эти люди, которые открывают ресторан, заводят себе страничку на фейсбуке и думают, что они и есть “колумбы вселенной” сегодня, – почувствовали разряд тока, запрокинули голову наверх и прочли там составленную из звезд надпись: “Из ресторанов в космос не летают”; это следовало бы печатать на каждой странице каждого ресторанного меню, как печатают на сигаретах череп с надписью “Курение убивает”.

Капитализм может быть очень комфортным, но, как ни крути, в качестве образа будущего он – самый пошлый из всех возможных; люди могут жить так, как им хочется, но они должны по крайней мере осознавать, что, теоретически, у них были и другие возможности. И вот “Гагарин” – проводник идей Циолковского и Королева – и есть антидот от этой пошлости. Ничего не стоят ни ваши диеты, ни ваши гигабайты текстового и визуального хлама, хранящиеся на американских серверах, ни ваши супермаркеты, когда есть Марс, Венера, спутник Сатурна Титан и система альфа Центавра – космос: горы хлеба и бездны могущества. Вот что такое Гагарин.

Основные даты жизни и деятельности Ю. А. Гагарина

1934 9 марта – Юрий Гагарин родился в деревне Клушино Гжатского района Смоленской области в семье Алексея Ивановича Гагарина и его жены Анны Тимофеевны.

1941 Сентябрь – Юрий пошел в первый класс клушинской неполной средней школы. Вскоре учеба прервалась из-за немецкой оккупации.

1943 Февраль – угнаны на работу в Германию старший брат Юрия Валентин и сестра Зоя.

Весна – освобождение Клушина от немцев.

1945 24 мая – семья Гагариных переехала из Клушина в город Гжатск.

1949 – окончил шесть классов гжатской неполной средней школы. Поступил в ремесленное училище № 10 в городе Люберцы Московской области.

1951 Июнь – окончил с отличием ремесленное училище по специальности “формовщик-литейщик” и одновременно школу рабочей молодежи.

Сентябрь – поступил в Саратовский индустриальный техникум. В заявлении на имя директора техникума написал: “Я желаю принести как можно больше пользы моей Родине. Все требования, предъявленные ко мне, обязуюсь выполнить честно и беспрекословно”.

1954 – вступил в Саратовский аэроклуб.

1955 – окончил с отличием Саратовский индустриальный техникум. Поступил в 1-е Чкаловское военно-авиационное училище. Совершил первый полет.

1957 – окончил училище по первому разряду. Начал службу в истребительном авиационном полку Северного флота.

27 октября – в Чкаловском городском отделе ЗАГС состоялось бракосочетание Юрия Гагарина и Валентины Горячевой.

1959 17 апреля – родилась дочь Елена.

Декабрь – подал рапорт с просьбой зачислить его в группу кандидатов в космонавты.

1960 Март – направлен в Москву, где начал занятия в отряде космонавтов.

1961 7 марта – родилась дочь Галина.

12 апреля – совершил первый в истории человечества космический полет на космическом корабле “Восток”. За 108 минут облетел земной шар и приземлился в окрестностях деревни Смеловки Терновского района Саратовской области. На военном вертолете доставлен в город Энгельс, откуда на самолете в Куйбышев (ныне Самара).

14 апреля – прибытие на самолете в Москву, торжественная встреча в Москве на Красной площади. Гагарину присвоено звание майора авиации, вручены орден Ленина и “Золотая Звезда” Героя Советского Союза.

28 апреля – вылетел в Прагу (Чехословакия).

Май – назначен командиром отряда советских космонавтов.

22 мая – вылетел в Болгарию.

30 июня – по приглашению общества “Финляндия – СССР” выехал в Финляндию.

11 июля – по приглашению профсоюза литейщиков Великобритании вылетел в Англию.

20 июля – по приглашению правительства Польской Народной Республики вылетел в Варшаву.

23 июля – вылетел с дружеским визитом на Кубу.

28 июля – прибыл с визитом в Бразилию.

5 августа – по приглашению американского промышленника Сайруса Итона прилетел в Канаду.

Сентябрь – приступил к занятиям в Военно-воздушной инженерной академии им. Жуковского.

1962 29 января – прибыл с визитом в Каир (ОАР), затем полетел в Монровию (Либерия).

12 февраля – возвращаясь из Африки, посетил Грецию.

10 мая – началась многодневная поездка в Австрию.

21 мая – вылетел в Японию.

4 августа – присутствовал на VIII Всемирном фестивале молодежи и студентов в Хельсинки.

5 сентября – вылетел в Данию.

1963 27 сентября – посетил Париж.

10 октября – визит на Кубу.

12 октября – посещение мексиканской столицы Мехико.

17 октября – прибыл в Берлин по приглашению правительства ГДР.

Декабрь – назначен заместителем начальника Центра подготовки космонавтов.

1964 Март – визит в Швецию и Норвегию.

1965 6 мая – вылетел в ГДР.

16 июня – началось турне по городам Франции.

1966 – приступил к тренировкам для полета на новом космическом корабле “Союз”. Избран почетным членом Международной академии астронавтики.

1968, февраль – с отличием окончил Военно-воздушную инженерную академию им. Жуковского. Государственная аттестационная комиссия присвоила Гагарину квалификацию инженера и рекомендовала его в аспирантуру.

27 марта – погиб в авиационной катастрофе близ деревни Новоселово Киржачского района Владимирской области при выполнении тренировочного полета на самолете МиГ-15 с летчиком В. С. Серегиным.

30 марта – урна с прахом Юрия Гагарина захоронена в Кремлевской стене.

Индекс источников

ПРОЛОГ

[1] Пересказывается по: ФИНЛИ В. Тайная история красок. М., 2010.

[2] Характеристика Гагарина, приписываемая В. Гуляеву; цит. по: ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[3] ЛИМОНОВ Э. Священные монстры. М., 2004.

[4] ТОЛСТОЙ Л. Н.Война и мир.

[5] ГЛАДУЭЛЛ М. Переломный момент. Как незначительные изменения приводят к глобальным переменам. М., 2010.

[6] ЧЕРТОК Б. Е., АПОЛЛОНОВ В. В., АРИН А. О. и др. Космонавтика XXI века: Попытка прогноза развития до 2101 года. М., 2010.

[7] ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. М., 1999.

[8] РИД Л. Я. Карандаш (Моя родословная в изложении Леонарда Рида) // Экономическая политика. 2008. № 4.

[9] ЦИОЛКОВСКИЙ К. Э. Будущее Земли и человечества (1928).

[10] НАЗИРОВ Р. Г. Из дневника 1963 года. https://cyberleninka.ru/article/n/iz-dnevnika-1963-goda/viewer

[11] ANDREW JENKS The Cosmonaut Who Couldn’t Stop Smiling: The Life and Legend of Yuri Gagarin. Northern Illinois University Press, 2012.

[12] “Чехи знали, чем поразить Юрия Алексеевича. Ему показали глобус, на котором нет Америки! И кто-то щелкнул его в момент какого-то просто детского удивления перед этим фактом”. http://www.vmdaily.ru/article/43962.html

[13] КАМШАЛОВ А. И. – Цит. по: УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[14] Человек. Корабль. Космос. Сборник документов к 50-летию полета в космос Ю. А. Гагарина. Новый Хронограф. М., 2011.

[15] Das Archiv des lächelnden “Juri” – Körpers Gagarin im “Volk”, Erfurt 1963 – Holt Meyer – в кн.: “Gagarin als Archivkörper und Erinnerungsfigur” Edited By Matthias Schwartz, Kevin Anding and Holt Meyer. Peter Lang D, 2013.

[16] Славой Жижек в фильме “Houston, We Have a Problem!” (2016).

Глава 1. КЛУШ

[1] ГАГАРИН В. А. Мой брат Юрий. М., 1972.

[2] НАГИБИН Ю. Рассказы о Гагарине. М., 1979.

[3] МОЗГУНОВА Г. Предки Ю. А. Гагарина // Москва. 2006. № 7.

[6] Смоленская Духовщина сражается с мертвыми фашистами // Рабочий путь. 2010. 6 апреля.

[7] КАЦ В. О чем молчал Гагарин-старший // Секрет. Еженедельник.

[8] ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1986.

[9] КОЗЛЯКОВ В. Смута в России. XVII век. М., 2007.

[10] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. М. Гибель Гагарина: Факты и домыслы. М., 1992.

[11] Интервью с В. А. Гагариным // Семья. 2002. 4 марта.

[12] Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[13] Spaceman Is Really Son of Prince, Paper Says // Los Angeles Times. 1961. 13 Apr.

[14] ЛЬВОВ А. Историко-статистическое описание прихода села Клушино Гжатского уезда // Смоленские епархиальные ведомости. 1875. № 17–18, 20–21.

[15] BIZONY P., DORAN J. Starman: Truth Behind the Legend of Yuri Gagarin. Bloomsbury, 1998.

[16] СТЕПАНОВ В. А. Юрий Гагарин. М., 1987.

[17] Воспоминания о клушинском периоде старшего брата первого космонавта Валентина Алексеевича Гагарина. ММГ М-Ф-4705[92].

[18] Цит. по: ГОЛОШУБОВ Ю. День Гагарина в Скандинавии // Известия. 1961. 15 апреля.

[19] ВИНОКУРОВ А., ЗЕЛЬВЕНСКИЙ Ю. Первый космонавт – воспитанник аэроклуба. М., 1962.

[20] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[21] ОБУХОВА Л. Вначале была Земля. М., 1973.

[22] Время Гагарина // Правда. 1986. 31 марта.

[23] ДИХТЯРЬ А. Прежде, чем прозвучало “Поехали!”. Документальная композиция. М., 1987.

[24] КОНОНОВ В. Промывание мозгов // Новости Смоленска.

[25] Интервью с А. Селищевым, рисовавшим портреты членов семьи Гагарина // Факты (Киев). 2007. 12 апреля.

[26] The Princely House of Gagarin: http://www.gagarin.com/faq.html

[27] ОБУХОВА Л. Любимец века. М., 1972.

[28] АКБУЛАТОВ Я. РГАНТД[93]. № 300-1; 300-2.

[29] КАЦ В. То брат, то не брат // Секрет. Еженедельник.

[30] ДИХТЯРЬ А. Жизнь – прекрасное мгновенье. Документальная композиция. М., 1974.

[31] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[32] КУДЕНКО О. И. Орбита жизни. М., 1971.

[33] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 2007.

[34] КОММАРИ А. Русский, красный, человек опасный: http://lib.rus.ec/b/223679

[35] РОССОШАНСКИЙ В. И. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[36] Уездный город Г. Материалы подготовили А. Шушенская, Т. Ростова, Д. Тыкулов // Версия. 2004. 1 марта.

[37] БОБРОВА И. Почему улыбался Гагарин? // Московский комсомолец. 2000. 13–20 апреля.

[38] Московский комсомолец. 1961. 13 апреля.

[40] УСТИНОВ Ю. С. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[41] http://cosmosravelin.narod.ru/r-space/G.html

[42] ШАРОВ П. Незабываемая встреча с Гагариным // Новости космонавтики: https://www.roscosmos.ru/2547/

Глава 2. АИДА

[1] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[2] ФИЛАТОВА Т. Д. Личное интервью.

[3] BIZONY P., DORAN J. Starman: Truth Behind the Legend of Yuri Gagarin.

[4] ГАГАРИН В. А. Мой брат Юрий. М., 1972.

[5] ТОЛКАЛИН Л. Н. Личное интервью.

[6] КАЦ В. О чем молчал Гагарин-старший // Секрет. Еженедельник.

[7] ОБУХОВА Л. Вначале была Земля. М., 1973.

[8] ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1978.

[9] ОБУХОВА Л. Любимец века. М., 1972.

[10] ТОЛКАЛИН Л. Н. Наш одноклассник Юрий Гагарин (журнальный вариант) // Приокские зори. 2007. № 3–4.

[11] ВОЛК И., ТОМСКИЙ В. Сделано в России. М., 2009.

[12] Учительница первого космонавта Земли Нина Кондратенкова: Гагарин на уроках пускал самолетики // Собеседник. 2006. 12 апреля.

[13] ШАРОВ П. Учительница первого космонавта: www.federalspace.ru

[14] КОПАНЕВ А. Друг детства. – В кн.: Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[15] РАЕВСКАЯ О. Таким был наш Юрий. – В кн.: Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[16] ВУЛФ Т. Нужная вещь / Пер. с англ. М., 2000.

[17] МОЗГУНОВА Г. Предки Ю. А. Гагарина // Москва. 2006. № 7.

[18] ТОЛКАЛИН Л. Н. “Я знал первую любовь Гагарина”. https://www.amur.kp.ru/daily/23255/183546/

[19] ЧИВИЛИХИН В. Он не мог не летать! // Наш современник. 2004. № 3.

[20] РОБЕРТ С. АЛЛЕН. От фермы к фабрике: новая интерпретация советской промышленной революции. М.: РОССПЭН, 2013.

Глава. 3 ЛИТЕЙНАЯ

[1] ЧУГУНОВ Т. А. Личное интервью.

[2] ОБУХОВА Л. Вначале была Земля. М., 1973.

[3] Интервью с Г. Артемовым // Люберецкая газета. 2004. 22 октября.

[4] ЧУГУНОВ Т. А. С юности на всю жизнь. М., 2006.

[5] Из космоса – в Клязьму // Неделя Подмосковья. 2008. 30 апреля.

[6] Люберецкая панорама. 2006. 13 апреля.

[7] БЕЛОВ А. Воспоминания о юном Гагарине. – В кн.: БЕНИЦЕВИЧ Ю. Ф. Секрет Гагарина. М., 1995.

[8] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[9] Как дома – в космическом корабле // Труд. 1961. 16 апреля.

[10] ОБУХОВА Л. Любимец века. Л., 1972.

[11] БОРЗЕНКО С., ДЕНИСОВ Н. Первый космонавт. М., 1969.

[12] ВАЛЕНТИН ГАГАРИН. ММГ М-ЩФ-4705.

[13] ЧУГУНОВ Т. А. – В кн.: ДИХТЯРЬ А. Жизнь – прекрасное мгновенье. М., 1974.

[14] ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1978.

Глава 4. КАРЕТКА

[1] БУЧАРСКИЙ В. Саратовские небеса. Повесть о первом полете // Наш современник. 2009. № 3.

[2] ПОРОХНЯ В. С. Гагарин и его время. Автобиографическая повесть о моем поколении. Смоленск, 2000.

[3] КАЦ В. Именно с Саратовом… Саратов, 1998.

[4] РОССОШАНСКИЙ В. Парни из нашего города. Саратов, 2004.

[5] http://pics.livejournal.com/anubis_talas/pic/0000ef40/

[6] ЧУГУНОВ Т. А. Личное интервью.

[7] РОССОШАНСКИЙ В. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[8] ШАРОВ П. Характер Юры ковался в Саратове (интервью с В. Порохней). Специально для сайта Роскосмоса: http://www.federalspace.ru/main.php?id=87

[9] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 1994.

[10] Яикъ (Оренбург). 2007. 12 апреля.

[11] Беларусь сегодня. 2007. 12 апреля.

[12] Омич Леонид Романов: “Я жил с Гагариным полтора года” // Омская газета. 2001. 18 апреля.

[13] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[14] ХАЙРЮЗОВ В. 12 апреля. Отрывок из книги о Гагарине // Литературная газета: www.lgz.ru/article/8435

[15] МАРТЬЯНОВ Д. РГАНТД. № 313.

[16] ПОТЕМИНА Р. РГАНТД. № 318.

[17] ФЕДОРОВ В. В жизни бывает то, что бывает: http://www.warlib.ru/index.php?id=000040

[18] Он учил Гагарина летать // Липецкая газета: http://rus.ruvr.ru/.2010/04/12/6298577.html

[19] ЧУГУНОВ Т. А. С юности на всю жизнь. М., 2006.

[20] СТОЛЯРЖ Б. Знаете, каким он парнем был. М., 2004.

[21] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

[22] ОБУХОВА Л. Вначале была Земля. М., 1973.

[23] МИЦКЕВИЧ П. Гагарин мог стать не летчиком, а литейщиком // Комсомольская правда. Беларусь: http://kp.by/daily/24275.4/470332/

[24] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[25] СЕРКОВ Г. К. СМЗ ГМ-790.

[26] ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1986.

[27] Человек. Корабль. Космос. Сборник документов к 50-летию полета в космос Ю. А. Гагарина. Новый Хронограф. М., 2011.

Глава 5. ВАЛЮТА

[1] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[2] АКБУЛАТОВ Я. РГАНТД. № 300-1; 300-2.

[3] Яикъ (Оренбург). 2008. 9 апреля.

[4] СЕРКОВ Г. К. ГМ-790.

[5] КАЦ В. Именно с Саратовом… Саратов, 1998.

[6] НЕВРОВА Е. Если быть, то быть первым // Батайское время. 2008. 16 июля.

[7] РАУШЕНБАХ Б. В., БЕРНГАРДТ Э. Г. Штрихи к судьбе народа. Кн. 2. М., 2000. – Цит. по кн.: Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. / Под ред. Ю. М. Батурина. М., 2008.

[8] ХЛЫЗОВ В. Окольцованная птица: www.proza.ru

[9] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

[10] ДИХТЯРЬ А. Улыбка Гагарина. [Вырезка из немаркированного печатного издания журнального формата; хранится в музее Гагарина в Люберецком лицее № 10.]

[11] НАГИБИН Ю. Рассказы о Гагарине. М., 1979.

[12] Московский комсомолец. 2000. 18 февраля.

[13] ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

[14] Интервью с саратовской знакомой Гагарина Риммой Миронычевой: http://www.rodgaz.ru/index.php?action=Articles&dirid=16&tek=9183&issue=117

[16] Вечерний Оренбург. 2009. 4 марта.

[17] КУДЕНКО О. Орбита жизни. М., 1972.

[18] МАКАРЕНКОВ П. Встречи в пути. – В кн.: Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[19] БОРЗЕНКО С., ДЕНИСОВ Н. Первый космонавт. М., 1969.

[20] МЕРКУЛОВА М. И. ММГ М-ОФ-4638.1.

[21] Письмо Юрия Гагарина шло семь лет // Теленеделя. 2008. Март.

[22] АКБУЛАТОВ Я. РГАНТД. № 300-1; 300-2.

[23] КИСЛОВ В. С. Личное интервью.

[24] КОПЫЛОВА Т. Как Юрий Гагарин держал удар // Известия науки. 2004. 9 марта.

[25] ОБУХОВА Л. Вначале была Земля. М., 1973.

[26] Мои часы. 2003. № 5.

[27] БЕЛЕНЬКИЙ В. Небо для всех одно // Секрет. Еженедельник.

[28] РОССОШАНСКИЙ В. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[29] Гагарин в Оренбурге: Воспоминания, документы, выступления, очерки, фотографии. Челябинск, 1975.

[30] ГЛУШКО А. Восстановленные даты фотохроники первого космонавта // Государственная служба. 2004. № 2.

[31] ЧИВИЛИХИН В. Он не мог не летать! // Наш современник. 2004. № 3.

Глава 6. ЛАПЛАНДИЯ

[1] СТОЛЯРЖ Б. Л. Знаете, каким он парнем был. М., 2004.

[2] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[3] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 2007.

[4] КАСЬЯН И. РГАНТД. № 310; 386.

[5] Пресс-бюллетень № 1. 2010. Июль – август (Письмо П. В. Буянова журналисту “Комсомольской правды” Я. К. Голованову о проведении отбора летчиков ВВС в первый отряд космонавтов). РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 99.

[6] КАЛАШНИКОВ В. А. РГАНТД. № 309.

[7] РОСЛЯКОВ А. РГАНТД. № 320.

[8] Армия. (Журнал ВС Беларуси). 2006. № 4 (Письмо от жены военного летчика Светланы Приходько).

[9] Воспоминания летчика Леонида Хоменко: http://www.korzunovo.ru/index.php?pageOpen=history/Gagarin/text

[10] ВИЛЬЯМСКИЙ Н. Гагарин – морской летчик. – В кн.: Крылья над океаном. М., 1986.

[11] ХАЙРЮЗОВ В. 12 апреля // Литературная газета. 2009. 8 апреля.

[12] Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине [воспоминания Т. Чижевского]. М., 1991.

[13] ОБУХОВА Л. Любимец века. М., 1973.

[14] КОЗЬМЕНКО ИГОРЬ, сослуживец по Луостари: http://www.korzunovo.ru/index.php?pageOpen=history/Gagarin/text

[15] КАЗАКОВ С. Юрий Гагарин: портрет без ретуши. М., 1991.

[16] ХОМЕНКО Т. СМЗ ГМ-792.

[17] ИЛЬЯШЕНКО А. Ф. СМЗ ГМ-797.

[18] ВУЛФ Т. Нужная вещь. М., 2000.

[19] ЧУГУНОВ Т. Личное интервью.

[20] ЧЕБОТАЕВ И. К.: www.korzunovo.ru/index.php?pageOpen=history/Gagarin/text

[21] БУЗАНОВ В. Вот так и становятся космонавтами // Юный техник. 1964. № 4.

[22] ГАГАРИН Ю., ЛЕБЕДЕВ В. Психология и космос. М., 1968.

Глава 7. МАВРИТАНИЯ

[1] ГОРБАТКО В. РГАНТД. № 306.

[2] ГОЛЬДОВСКИЙ Д. Ю., НАЗАРОВ Г. А. Первые полеты в космос. М., 1986.

[3] ПОПОВИЧ П. Юрий выдержал испытание славой // Крылья Родины. 2001. Апрель.

[4] УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[5] БРАТЬЯ УОЛЛЕРЫ. Сценарий [нереализованный] игрового фильма “Гагарин – первый человек в космосе”: http://www.kp.ru/daily/23063/4720; Комсомольская правда. 2003. 2 июля. “Гагарин, ты летишь бомбить Вашингтон?!”

[6] ВОЛК И., ТОМСКИЙ В. Сделано в России. М., 2009.

[7] КАСЬЯН И. РГАНТД. № 310; 386.

[8] http://www.sovross.ru/modules.php?name=News&file=article&sid=4824

[9] КАМАНИН Н. Скрытый космос. М., 1995.

[10] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 1994.

[11] ГЕСТВА К. Гагарин – “Колумб космоса”. Культура памяти и культ космонавтов в транснациональной перспективе. – В кн.: Траектория в сегодня: россыпь историко-биографических артефактов (к юбилею профессора И. В. Нарского). Челябинск, 2009.

[12] ПОНАМАРЕВ Г. П. Судьба моряка в песках Байконура. М., 2010.

[13] ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1978.

[14] АПЕНЧЕНКО Т. Дневник сотрудницы Центра подготовки космонавтов / Материалы подг. А. Титков, Т. Ростова // Версия. 2004. 12 апреля.

[15] СТОЛЯРЖ Б. Л. Знаете, каким он парнем был. М., 2004.

[16] ЗАЛЮБОВСКАЯ М. Е. Сын Земли и звезд. Лирическая повесть о Гагарине. Киев, 1980.

[17] ДЕНИСОВ В. Г. Космонавт летает… на Земле. М., 1964.

[18] ПОПОВИЧ М. Обопрись о плечо. – В кн.: Сын Земли. Саратов, 1985.

[19] Интервью И. Свинаренко с А. Леоновым: http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=195289

[20] КАЦ В. Папарацци среди “лунатиков” // Труд. 2004. 4 августа.

[21] РОССОШАНСКИЙ В. И. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[22] ЛЕОНОВ А. РГАНТД. № 417.

[23] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[24] СТЕПАНОВ А. Юрий Гагарин. М., 1987.

[25] http://engelscity.ru/2006/12/30/jengelsskijj_ajerodrom.html

[26] КАЦ В. Именно с Саратовом… Саратов, 1998.

[27] РЯБЧИКОВ Е. И. Звездный путь. М., 1986.

[28] ЛЕОНОВ А. РГАНТД. № 468.

[29] КИРИЛЛОВ А. С. РГАНТД. № 436.

[30] ХРУЩЕВ С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2010.

[31] КУРАЛЕВ А. А. Воспоминания: http://www.roscosmos.ru/main.php?id=87#21

[32] ФЕОКТИСТОВ К. “Поехали!” – В кн.: Ю. А. Гагарин (К 50-летию со дня рождения). М., 1984.

[33] КАСЬЯН И. И. Первые шаги в космос. М., 1985.

[34] КУДЕНКО О. Орбита жизни. М., 1972.

[35] ХРУНОВ Е. В. Покорение невесомости. Записки космонавта. М., 1976.

[36] ДАВЫДОВ И. Триумф и трагедия советской космонавтики. М., 2000.

[37] ОБУХОВА Л. Вначале была Земля. М., 1972.

[38] БУЙНОВСКИЙ Э. И. Повседневная жизнь первых ракетчиков и космонавтов. М., 2004.

[39] КОТОВСКАЯ А. Конечно, Юра волновался, но он умел сдерживать эмоции: www.federalspace.ru/mail.php?id=87#13

[40] ВУЛФ Т. Нужная вещь. М., 2000.

[41] Сын Земли. Саратов, 1985.

[42] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[43] ГУРОВСКИЙ Н. Н. РГАНТД. № 435.

[44] ГУБАРЕВ В. О чем молчал Гагарин // Tribuna RT. 2006. № 13.

[45] http://epizodsspace.no-ip.org/bibl/ziv/1991/2/pochemu.html

[46] ФИШЕЛЕВ В. Воспоминания. Размышления. Дела далекие и близкие // Космический альманах. 2001. № 5.

[47] АПЕНЧЕНКО О. Труден путь до тебя, небо! М., 1961.

[48] ЕФРЕМОВ И. А. Туманность Андромеды.

[49] http://www.rg.ru/2010/01/11/volynov.html

[50] ПОНОМАРЕВА И. П. До и после первого космического полета // Космический альманах. 2001. № 4.

[51] http://www.facts.kiev.ua/archive/2002-10-24/35813/index.html

[52] ГАГАРИН Ю. А., ЛЕБЕДЕВ В. А. Психология и космос. М., 1968.

[53] Российская газета. 2004. 17 марта.

[54] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. М. Гибель Гагарина. Факты и домыслы. М., 1992.

[55] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

[56] РАЧЕВА Е. Когда спутники были маленькими // Новая газета. 2007. 5 октября.

[57] ДИХТЯРЬ А. Прежде, чем прозвучало “Поехали!”. М., 1987.

[58] История отечественной космической медицины / Под ред. И. Б. Ушакова, В. С. Бедненко, Э. В. Лапаева. М.; Воронеж, 2001.

[59] РУДЕНКО М. Юрий Гагарин погибал трижды // Русская Германия. 2005. № 17.

[60] МУЗЫЧЕНКО А. Хвосты ракеты // Новая газета. 2007. 12 апреля.

[61] http://epizodsspace.narod.ru/bibl/intervy/kartashov.html

[62] Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. / Под ред. Ю. М. Батурина. М., 2008.

[63] КАРПОВ Е. РГАНТД. № 385.

[64] ШЕКСПИР У. Юлий Цезарь.

[65] Rebel Journalism. The Writings of Wilfred Burchett. Cambridge University Press, 2007.

[66] ПЕЛЕВИН В. Омон-Ра.

[67] ЛУКЬЯНОВ Б. “Мы верим, друзья, караваны ракет…” Записки корреспондента ТАСС. М., 1965.

[68] Пресс-конференция Ю. Гагарина в ООН 16 октября 1963 г., на сайте радио ООН.

[69] ГОЛОВАНОВ Я. Прогулки с Гагариным // Комсомольская правда. 1994. 10 марта.

[70] Первым космонавтом мог стать харьковчанин // КП (Украина). 2009. 9 апреля.

[71] СТОЛЯРОВА Т. Неспетая песня Гагарина // Родная газета. 2004. 9 апреля.

[72] ГОРБАТКО В. Воспоминания // Смена. 2007. № 7.

[73] БОБРОВА И. Почему улыбался Гагарин? // Московский комсомолец. 2000. 13–20 апреля.

[74] ROACH М. Packing for Mars. NY., 2010.

[75] ФЕОКТИСТОВ К. Траектория жизни. М., 2000.

[76] ЧУЕВ Ф. Солдаты империи. М., 1998.

[77] КУЗНЕЦОВА Р. Подобные ангелам. Дневник “космической журналистки”. М., 2003.

[78] ШОНИН Г. Большое видится на расстоянье. – В кн.: Звездный путь. М., 1986.

[79] КАЦ В. Именно с Саратовом… Саратов, 1998.

[80] НАУМОВА Т. Первым делом самолеты. И девушки! // Трибуна. 2004. 6 марта.

[81] БОРЗЕНКО С., ДЕНИСОВ Н. Первый космонавт. М., 1969.

[82] Друг для друга. 2008. 25 ноября. № 47 (737).

[83] КАЗАКОВ С. Юрий Гагарин: портрет без ретуши. М., 1991.

[84] РЫБЬЯНОВ В. Гагарин угостил меня космической водкой // Слобода [Тула]. 2007. 8 августа.

[85] Пресс-бюллетень. 2010. Сентябрь – декабрь. № 2.

[86] Цит. по: Ю. А. Гагарин (К 50-летию со дня рождения): Сборник статей / Сост. В. Тищенко. М.: Знание, 1984.

Глава 8. ВИТОК

[1] РЯБЧИКОВ Е. И. Звездный путь. М., 1986.

[2] Человек. Корабль. Космос. Сборник документов к 50-летию полета в космос Ю. А. Гагарина. Новый Хронограф. М., 2011.

[3] ROACH М. Packing for Mars. NY., 2010.

[4] ПОНАМАРЕВ Г. П. Судьба моряка в песках Байконура. www.p-113.narod.ru/doc.html

[5] ДИХТЯРЬ А. Жизнь – прекрасное мгновенье. М., 1975.

[6] Интервью с А. Н. Зайцевым // Рабочий путь. 2008. 27 ноября.

[7] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 2007.

[8] ФЕОКТИСТОВ К. Траектория жизни. М., 2000.

[9] КАМАНИН Н. П. Скрытый космос. М., 1995.

[10] http://archive.svoboda.org/programs/far/2003/far.042803.asp

[11] БОРИСЕНКО И. Г. Шаг в новую эру // Земля и Вселенная. 1984. № 2.

[12] САЛАХУТДИНОВ Г. Десять лет с “Приключениями на орбитах” (ответ автора его рецензентам): http://www.astronaut.ru/bookcase/article/article115.htm?reload_coolmenus

[13] ГАЛЛАЙ М. Л. Встречи на аэродромах. М., 1973.

[14] ЛАРИОНОВ В. Интервью // Правда. 1991. 8 апреля.

[15] Полная стенограмма переговоров Юрия Гагарина с Землей с момента его посадки в корабль (за два часа до старта] до выхода корабля “Восток-1” из зоны радиоприема.

[16] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[17] РОССОШАНСКИЙ А. Феномен Гагарина. Саратов, 2004.

[18] КАСЬЯН И. И. РГАНТД. № 310, 386.

[19] ГАССИЕВ А. РГАНТД. № 304.

[20] OBERG J. Red star in orbit. N. Y., 1981.

[21] ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. Т. 2. М., 1999.

[22] Воспоминания В. И. Ярополова, участника запуска “Востока” (сайт Роскосмоса: www.federalspace.ru).

[23] ЧУЕВ Ф. Солдаты империи. М., 1998.

[24] Звездный рейс Юрия Гагарина // Известия ЦК КПСС. 1991. № 5.

[25] ГИМ. Московский сборник по науке. М., 2003. № 111065.

[26] ХОРОШИЛОВА Т. Неизвестный Королев // Отец космо. Сборник статей к 100-летию со дня рождения С. П. Королева. М., 2007.

[27] КАРПОВ Е. РГАНТД. № 385.

[28] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[29] АКБУЛАТОВ Я. РГАНТД. № 300-2.

[30] www.segodnya.ua/news/952930.html

[31] МЕЛЬНИКОВ А. Он мог стать первым космонавтом: http://www.chas-daily.com/win/2009/01/19/g_004.html?r=3

[32] РУДЕНКО М. Юрий Гагарин погибал трижды // Русская Германия. 2005. № 17.

[33] КУДЕНКО О. Орбита жизни. М., 1972.

[35] Воспоминания К. А. Керимова. – В кн.: Новые документы о полете Ю. А. Гагарина в космос. М., 2010.

[36] СУВОРОВ В. Двести сорок мгновений. Записки кинооператора // Техника – молодежи. 1990. № 9.

[37] ДАВЫДОВ И. Триумф и трагедия советской космонавтики. М., 2000.

[38] Огонек. 1968. № 15.

[39] УМАНСКИЙ С. П. Космонавтика сегодня и завтра. М., 1986.

[40] ДУБРОВСКИЙ А. “Главное – чтобы костюмчик сидел” // Наука и жизнь. 2006. № 4.

[41] ПЕЛЕВИН В. Код мира // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2001. 28 февраля.

[42] Сын Земли. Саратов, 1975.

[43] БУЙНОВСКИЙ Э. И. Повседневная жизнь первых ракетчиков и космонавтов. М., 2004.

[44] Неделя (Баку). 2002. 12 апреля.

[45] Заявление Ю. А. Гагарина перед стартом. http://www.energia.ru/ru/history/gagarin/press_radio.html

[46] ХАРДЕСТИ В., АЙСМАН ДЖ. История космического соперничества СССР и США. М., 2009.

[47] ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

[48] ЛЕОНОВ А. А. Личное интервью.

[49] ПОПОВ Е. И., ХАРЛАМОВ Н. П. “Сюрпризы” на орбите. М., 1990.

[50] Первый космонавт планеты Земля. М., 1981.

[51] БРУНИ Л. Самый первый, самый любимый // Время новостей. 2006. 12 апреля.

[52] ТИТОВ Г. С. Голубая моя планета. М., 1977.

[53] ДОКУЧАЕВ А. // Красная звезда. 1999. 24 апреля.

[54] http://www.epizodsspace.narod.ru/epiz/12-04-61.html

[55] Новости космонавтики. 2001. № 4.

[56] Выступление на Х пленуме ЦК ВЛКСМ // Пермские новости. 2004. 12 марта.

[57] ГАГАРИН Ю. Есть пламя. М., 1971.

[58] ПОРОХНЯ В. С. Гагарин и его время. Автобиографическая повесть о моем поколении. Смоленск, 2000.

[59] ЕФРЕМОВ И. А. Туманность Андромеды.

[62] Выступление А. Несмеянова // Известия. 1961. 13 апреля.

[63] ВОЛОВИЧ В. Г. На грани риска. М., 1985.

[64] СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ А. Ночной полет.

[66] http://www.rg.ru/2010/01/11/volynov.html

[67] Правда. 1961. 14 апреля.

[68] Цит. по: УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[69] Пресс-бюллетень № 1. 2010. Июль – август.

[70] ГЕНИС В. Довлатов и окрестности // Огонек. 1998. 19 апреля.

[71] ХРУЩЕВ С. Н. Никто не исключал, что Гагарин мог не вернуться // Би-би-си (Россия. 2007. 27 сентября).

[72] ГОРБАТКО В. Интервью // Смена. 2007. 16 июля.

[73] ДРАННИКОВ В. Той ночью в Гжатске // Гудок. 2006. 12 апреля.

[74] Книга рекордов Гиннесса (категория “Пределы”, раздел “Освоение космоса”).

[75] СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ А. Планета людей.

[76] КАЦ В. О чем молчал Гагарин-старший // Секрет. Еженедельник.

[77] ГАЛАС Я. Интервью с В. Линдеманом // Факты и комментарии [Ужгород].

[78] БОРЗЕНКО С., ДЕНИСОВ Н. Первый космонавт. М., 1969.

[79] ШИЛЬНИКОВ Е. Знаешь, каким он парнем был // Татьянин день. 2007. 13 апреля.

[80] ДЖЕМАЛЬ О. “Товарищ председатель Государственной комиссии…” Керим Керимов и его космос // Новая газета. 2003. 14 мая.

[81] ВОЛОВИЧ И. Космонавтов ждут на Земле // Космический альманах. 2001. № 5.

[82] ГАГАРИН Ю., ЛЕБЕДЕВ В. Психология и космос. М., 1968.

[83] Юрий Гагарин – русский народный герой. Эфир радио “Свобода”: http://archive.svoboda.org/programs/far/2003/far.042803.asp

[84] Утро космической эры. М., 1961.

[86] НАГИБИН Ю. Рассказы о Гагарине. М., 1979.

[87] ГЛОТИН Д. П. http://zwezda.perm.ru/local/zvezda/page.php/zvezda/2009-04-09/5

[88] Rebel Journalism. The Writings of Wilfred Burchett.

[89] ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1986.

[90] АЛЕКСИН А. Интервью газете “Московский комсомолец”: http://www.anatoly-aleksin.com/aa6.htm

[91] ПЕЛЕВИН В. Омон-Ра.

[92] КАСЬЯН И. И. Почему Гагарин? // Земля и Вселенная. 1991. № 2.

[93] КУДРОВА Р. В., начальник лаборатории отдела питания. РГАНТД. № 388.

[94] СТЕПЧИКОВ К. А., начальник отдела спецпитания. РГАНТД. № 391.

[95] Flight. 1961. 20 Jul.

[96] ПЕРВУШИН А. Антикосмизм на марше // Нева. 2005. № 9.

[97] http://redplenty.com/Soviet_Jokes.html

[98] ФОРМИН Г. Правда о возвращении Юрия Гагарина // Новости космонавтики. 2002. № 4.

[99] ЛИСОВ И. Полет Гагарина: нужна вся правда! // Новости космонавтики. 2002. № 4.

[100] РОССОШАНСКИЙ В. Парни из нашего города. Саратов, 2004.

[101] СМИРНОВ Н. И. По орбите дружбы. М., 1963.

[102] Интервью с П. Поповичем // Медицинская газета: http://www.mgzt.ru/article/310

[103] КАМАНИН Н. П. Гражданин Советского Союза // Авиация и космонавтика. 1962. № 3.

[104] АПЕНЧЕНКО О., ПЕСКОВ В. Дорога к звездам. Репортаж из дома первого космонавта // Комсомольская правда. 1961. 13 апреля.

[105] Начало космической эры. Вып. 2. М., 1994.

[106] Глядя в лицо Земли. Рассказывает Юрий Гагарин // Комсомольская правда. 1961. 14 апреля.

[107] France Soir. 1961. 13 Avr.

[108] КАТКОВ А. Л. СМЗ ГМ-№ 806.

[109] NEMERE I. Gagarin=kozmikus hazugsag? Danubius, 1990.

[110] Сообщение ТАСС от 12 апреля 1961 года.

[112] ГЛУШКО А. Восстановленные даты фотохроники первого космонавта // Государственная служба. 2004. № 2.

[113] ПИНЧУК А. // На страже Родины. 2004. 12 марта. № 53–54.

[114] SVEN GRAHN. “Soviet Space Deceptions – not so many after all!”: http://www.svengrahn.pp.se/histind/Fakes/Fakes.htm

[115] РОССОШАНСКИЙ В. И. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[116] Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. / Под ред. Ю. М. Батурина. М., 2008.

Глава 9. МАЙОР

[1] http://engelscity.ru/2006/12/30/mesto_prizemlenija.html

[2] СОЛАРЕВ А. // Российская газета-Неделя. 2005. 1 апреля.

[3] КАЦ В. Дорога из космоса.

[4] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[5] БОРИСЕНКО И. Первые рекорды в космосе. М., 1969.

[6] ГАГАРИН Ю., ЛЕБЕДЕВ В. Психология и космос. М., 1968.

[7] Известия. 1961. 15 апреля.

[8] http://engelscity.ru/2006/12/30/jengelsskijj_ajerodrom.html

[9] Из воспоминаний генерал-лейтенанта в отставке Ю. А. Мозжорина, в течение 30 лет руководившего ЦНИИмаш // Пресс-бюллетень № 1. 2010. Июль – август.

[10] Звездный рейс Юрия Гагарина // Известия ЦК КПСС. 1991. № 5.

[11] РУДЕНКО М. Юрий Гагарин погибал трижды // Русская Германия. 2005. № 17.

[12] ПОНАМАРЕВ Г. П. Судьба моряка в песках Байконура. Краснознаменск, 2012.

[13] ШИЛЬНИКОВ Е. Знаешь, каким он парнем был // Татьянин день. 2007. 13 апреля.

[14] Известия. 1961. 13 апреля.

[15] Доклад Ю. А. Гагарина от 14 апреля 1961 г. на заседании Государственной комиссии // Авиация и космонавтика. 1991. № 4.

[16] РУДЕНКО И. К. Воспоминания // Наука и жизнь. 1986. № 4.

[17] ОВЧАРОВ М. Гагаринское поле. Саратов, 1981.

[18] КАЦ В. Именно с Саратовом… Саратов, 1998.

[19] Правда. 1961. 14 апреля.

[20] КАЦ В. Гагарин стартовал не оттуда и приземлился не туда: http://www.svobodanews.ru/content/article/1765149.html

[21] НОСОВ Н. Незнайка на Луне.

[22] ЗЕРЧАНИНОВ Ю. Космическое Узморье // Юность. 1966. № 4.

[23] ГАССИЕВ. РГАНТД. № 304.

[24] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 1994.

[25] ЧЕРАНОВСКИЙ М. А., командир поискового отряда. РГАНТД. № 323.

[26] КАЦ В. Пристань первого космонавта: http://www.sovsekretno.ru/magazines/article/468

[27] НИШТ М. И., ГАНИЕВ Ф. И. Воспоминания // Новости космонавтики. 2001. № 4.

[28] Наука и жизнь. 1986. № 4.

[29] ГАССИЕВ А. Интервью от 22 июля 1983 г. // Парламентская газета.

[30] ГАГАРИН Ю. Дорога в космос. М., 1978.

[31] Лыткаринские вести. 2008. 14 ноября.

[32] УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[33] КУДРОВА Р. В., начальник лаборатории отдела питания. РГАНТД. № 388.

[34] Из воспоминаний конструктора А. В. Палло, участника поисково-эвакуационного отряда, направленного в район приземления Ю. А. Гагарина. РГАНТД. № 314; 872-1; 872-2.

[35] ДЕНИСОВ В. Г. Космонавт летает… на Земле. М., 1964.

[36] ВУЛФ Т. Нужная вещь. М., 2000.

[37] ХАРДЕСТИ В., АЙСМАН ДЖ. История космического соперничества СССР и США. М., 2009.

[38] ЭЛЛРОЙ ДЖ. Американский таблоид. М., 2010.

[39] http://www.vmdaily.ru/article/43962.html

[40] КАЦ В. “И где та фуражка?” // Секрет. Еженедельник.

[41] ФЕОКТИСТОВ К. Траектория жизни. М., 2000.

[42] ЦЕДРИК. СМЗ ГМ-№ 788.

[43] СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ А. Планета людей.

[44] БРОВКО И. РГАНТД. № 302.

[45] ЕВГРАФОВ. СМЗ ГМ-№ 786.

[46] РАФИКОВ М. РГАНТД. № 319.

[47] Беседа Н. С. Хрущева с первым космонавтом Ю. А. Гагариным. – В кн.: Утро космической эры. М., 1961.

[48] http://www.gudok.ru/newspaper/detail.php?ID=276197&year=2006&month=04&SECTION_ID=12824

[49] МОРОЗОВ Н. М. СМЗ ГМ-№ 960.

[50] Humanite. 1963. 25 Sept.

[51] Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[52] ВОЛОВИЧ В. Г. На грани риска. М., 1986.

[53] КАМАНИН Н. П. Скрытый космос. М., 1995.

[54] РОССОШАНСКИЙ В. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[55] Воспоминания спортивного комиссара ФАИ И. Г. Борисенко. 18 марта 1983 г. НИЦТД СССР.

[56] Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг.

[57] ЕРОФЕЕВ В. Воспоминания // Волжская коммуна (Самара). 2006. Март, июль – декабрь.

[58] Комсомольская правда. 1961. 14 апреля.

[59] Увлечения первого космонавта Земли // Родина. 2001. № 4.

[60] Волжская коммуна. 2006. 15 апреля: http://old.samara.ru/paper/41/6236/108485/

[61] Гудок. 2009. 12 апреля.

[62] Пульс Поволжья (Самара). 2006. 12 апреля.

[63] Комсомольская правда (Самара). 2005. 8 апреля.

[64] История Российского НИИ космического приборостроения. 1996. № 2.

Глава 10. ПРИДАНОЕ

[1] После полета Юрия Гагарина… Интервью с А. Я. Карташовым // Факты (Киев). 2004. 10 марта.

[2] Крестьянка. 1984. № 3.

[3] Мой отец полковник Николай Иванович Береговой // Черноголовская газета. 2003. № 14.

[4] Смена. 2007. 16 июля.

[5] ПОНАМАРЕВ Г. П. Судьба моряка в песках Байконура. Краснознаменск, 2012.

[6] Никто не исключал, что Гагарин мог не вернуться // Би-би-си-Россия: www.news.bbc.co.uk

[7] ГЛУШКО А. Восстановленные даты фотохроники первого космонавта // Государственная служба. 2004. № 2.

[8] ХРУЩЕВ С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2010.

[9] КАМАНИН Н. Скрытый космос. М., 1995.

[10] ДАВЫДОВА И. РГАНТД. № 393.

[11] Интервью с В. Песковым // Комсомольская правда. 2009. 12 апреля.

[12] Истеблишмент: http://establishment.com.ua/articles/2006/4/18/1103

[13] ГАГАРИН Ю. Дорога в космос. М., 1978.

[14] ВОРОБЬЕВ П. М. РГАНТД. № 393.

[15] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[16] ГОЛОВАНОВ Я. – В кн.: Сын Земли. Саратов, 1984.

[17] АДЖУБЕЙ А. Те десять лет. М., 1989.

[18] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 1994.

[19] РОССОШАНСКИЙ А. Феномен Гагарина. Саратов, 2004.

[20] ГЕСТВА К. Гагарин – “Колумб космоса”. Культура памяти и культ космонавтов в транснациональной перспективе. – В кн.: Траектория в сегодня: россыпь историко-биографических артефактов (к юбилею профессора И. В. Нарского). Челябинск, 2009.

[21] Утро космической эры. М., 1961.

[22] Вечерняя Москва. 1961. 14 апреля.

[23] Ветеран. 2004. 11 марта.

[24] УСПЕНСКИЙ Л. В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

[25] Peasants Nonplused by Soviet Spaceman // Los Angeles Times. 1961. 17 Apr.

[26] ТРАВИНА Е., ТРАВИН Д. Дети и отцы. Миф семидесятников о самих себе // Звезда. 2010. № 7.

[27] ДОВЛАТОВ С. Марш одиноких.

[28] АББАС Х. А. Пока не достигнем звезд. М., 1968.

[30] АКСЕНОВ В. – Цит. по: Частный корреспондент. 2009. 7 июля.

[31] KRAUSE P. Der Eichmann-Prozess in der deutschen Presse. Frankfurt am Main, 2002.

[32] L’Aurore. 1961. 15–16 Аvr.

[33] Гагарин улетал на орбиту под звуки рок-н-ролла // Экспресс-газета. 2005. 3 июня.

[34] БОБРОВА И. Почему улыбался Гагарин? // Московский комсомолец. 2000. 13–20 апреля.

[35] Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. / Под ред. Ю. М. Батурина. М., 2008.

[36] ГОЛОВАНОВ Я. Прогулки с Гагариным // Комсомольская правда. 1994. 10 марта.

[37] После первого полета в космос Хрущев пытался высмеять Патриарха // Сайт: pravoslavie.ru, 12 апреля 2006 г.

[38] ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1986.

[39] Российская газета. 2004. 5 марта.

[40] КАЗАКОВ С. Юрий Гагарин: портрет без ретуши. М., 1991.

[41] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

[42] ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. Кн. 3. М., 1999.

[43] КИРИЛЛОВ А. РГАНТД. № 436.

[44] ВЕЗИРОВ А.-Р. Мой приятель Юрий Гагарин // Огонек. 2004. 8 марта.

[46] Навигатор. 2007. 13 апреля.

[47] France soir. 1961. 15 Apr.

[48] Spaceman Is Really Son of Prince, Paper Says // Los Angeles Times. 1961. 13 Apr.

[49] КЛИМЕНКО И. Штрихи к портрету. – В кн.: Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[50] ГОЛОВАНОВ Я. – В кн.: Антология космического юмора. М., 2009.

[51] ГОЛОВАНОВ Я. Заметки вашего современника. Т. 1. М., 2001.

[52] Известия. 1961. 13 апреля.

[53] Там же. 15 апреля.

[54] Kentucky New Era. 1961. 15 Apr.

[55] Rebel Journalism. The Writings of Wilfred Burchett.

[56] ГОЛОВАНОВ Я. Дорога на космодром. М., 1982.

[57] Комсомольская правда. 1961. 15 апреля.

[58] ВУЛФ Т. Нужная вещь. М., 2000.

[59] Интервью с А. Репиной // Хронометр (Иваново). 2010. 22 апреля.

[61] ГАЛАС Я. // Факты и комментарии (Ужгород).

[62] Московский комсомолец. 1961. 18 апреля.

[63] ФИЛИНА Л. Ю. А. Гагарин у Королевых в Останкине: www.edu.of.ru/vdmako/default.asp?ob_no=49471

[64] Выступление тов. Н. С. Хрущева на собрании актива московской областной парторганизации 1 ноября 1957 г.: https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1004677

[65] https://foto-history.livejournal.com/11499211.html

[66] МЕЛЬНИЧЕНКО М. Советский анекдот. Указатель сюжетов. М., 2014.

Глава 11. ШАРНАШ

[1] SPUFFORD F. Red plenty: lessons from the Soviet dream // Guardian. 2010. 7 Aug.

[2] КАМАНИН Н. Гражданин Советского Союза // Авиация и космонавтика. 1962. № 1.

[3] GALLOW J. Yuri Gagarin in Manchester // Working Class Movement Library Bulletin. 1990. № 10.

[4] Park City Daily News. 1961. 11 Jul.

[5] Time. 1961. 21 Jul.

[6] КУДЕНКО О. Орбита жизни. М., 1971.

[7] Miami News. 1961. 12 Jul.

[8] Glasgow Herald. 1961. 12 Jul.

[9] КАМАНИН Н. Скрытый космос. М., 1995.

[10] http://www.cosmosravelin.narod.ru/r-space/G.html

[11] Ottawa Citizen. 1961. 31 Jul.

[12] Ottawa Citizen. 1961. 13 Jul.

[13] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

[14] Flight. 1961. 20 Jul.

[16] НОСОВ Н. Незнайка на Луне.

[17] МИТАСОВ Г.: www.ogoniok.com/archive/2004/4839/12-62-63/

[18] Quebec Chronicle-Telegraph. 1961. 21 Jul.

[19] Southeast Missourian. 1961. 12 Jul.

[20] Britain Plays Foolishly With Communist Fireball // Herald Journal. 1961. 16 Jul.

[21] КОУ ДЖ. Какое надувательство! М., 2003.

[22] Интервью с Дж. Коу “Бурный роман” // Афиша. 2007. 22 октября – 4 ноября.

[23] Sydney Morning Herald. 1961. 13 Jul.

[24] Age. 1961. 15 Jul.

[25] Ottawa Citizen. 1961. 11 Jul.

[26] Выдержки из личного дневника Ю. Гагарина цитируются по: ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

[27] РОССОШАНСКИЙ А. Феномен Гагарина. Саратов, 2004.

[28] Переводчик Б. Белицкий: http://english.ruvr.ru/radio_broadcast/2248140/

[29] Palm Beach Post. 1961. 12 Jul.

[30] Цит. по кн.: Сын Земли. Саратов, 1985.

[31] Palm Beach Post. 1961. 14 Jul.

[32] БОРЗЕНКО С., ДЕНИСОВ Н. Первый космонавт. М., 1969.

[33] http://interwiki.info/index.php?title=%D0%91%D0%B5%D1%80%D0%BD%D0%B0%D1%80%D0 %B4_%D0 %9B%D0%BE%D0%B2%D0 %B5%D0%BB%D0%BB)

[34] Leadership and Change: Prime Ministers in the Post-War World – Macmillan.

[35] Yuri: A Delightful Fellow, Says Mac (Reuter).

[36] ПАРФЕНОВ Л. Намедни. 1961–1970. М., 2009.

[37] St Petersburg Times. 1961. 15 Jul.

[38] КЭРРОЛЛ Л. Алиса в стране чудес.

[40] http://www.planetary.org/news/2004/1129_A_Conversation_With_John_Zarnecki.html

[41] Daily Express. 1961. 13 Jul.

[42] Интервью с А. Леоновым // Коммерсантъ. 1998. 27 марта.

[43] БЕННЕТТ А. Непростой читатель. М., 2010.

[44] http://www.tverlife.ru/news/19300.html

[45] ВЕЛЛЕР М. Самовар. М., 2007.

[46] БОБРОВА И. Почему улыбался Гагарин? // Московский комсомолец. 2000. 13–20 апреля.

[47] Известия. 2008. 28 октября.

[48] АББАС Х. А. Пока не достигнем звезд. М., 1968.

[49] ДЕНИСОВ Н. Н. // Срочно в номер. М., 1978.

[50] Associated Press. 1961. 24 Jul.

[51] Ottawa Citizen. 1961. 11 Jul.

[52] КАМАНИН Н. Летчики и космонавты. М., 1972.

[53] Times. 1961. 12 Jul.

[54] ГЕСТВА К. Гагарин – “Колумб космоса”. Культура памяти и культ героев в сравнительной перспективе. – В сб.: Траектория в сегодня: россыпь историко-биографических артефактов (к юбилею профессора И. В. Нарского) / Под ред. О. С. Нагорной, О. Ю. Никоновой, Ю. Ю. Хмелевской. Челябинск, 2009.

[55] ВУЛФ Т. Нужная вещь. М., 2001.

[56] КАМАНИН Н. П. “Готов. Решаюсь!” – В кн.: Ю. А. Гагарин (К 50-летию со дня рождения). М., 1984.

[57] Rebel Journalism The Writings of Wilfred Burchett. Cambridge, 2007.

[58] Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. / Под ред. Ю. М. Батурина. М., 2010.

[59] БРЕНДОН П. Упадок и разрушение Британской империи. М., 2010.

[60] ЗАЛЮБОВСКАЯ М. Сын Земли и звезд. Лирическая повесть о Гагарине. Киев, 1980.

[61] СОЛДАТОВ А., документ от 9 марта 1990 г. Музей космонавтики, г. Гагарин. ММГ – МN 1760.

[62] Yuri Given Big Sendoff By Britons // Washington Post. 1961. 16 Jul.

[63] Yuri Lunches With Queen, Hinors Marx // Washington Post. 1961. 15 Jul.

[64] Цит. по: ГУБАРЕВ В. Ее Величество “кузькина мать” // Парламентская газета. 2004. 3 ноября.

[65] Рабочий путь. 2007. 2 августа.

[66] Gagarin Home After Wild British Sendoff // Los Angeles Times. 1961. 16 Jul.

[67] GURBIR SINGH. “Yuri Gagarin in London and Manchester”, iBooks.

Глава 12. ГЛИЦИНИЯ

[1] ГОЛОВАНОВ Я. Заметки вашего современника. Т. 1. М., 2001.

[2] ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос. М., 1978.

[3] ФИРСОВ П. П. Форос. Страницы истории. Севастополь, 2004.

[4] ГАЕВ Ю. “Гагарин, я не любила вас!” // Экспресс-газета. 2008. 14 апреля.

[5] ГАЕВ Ю. “Это происшествие могло закончиться очень печально для Гагарина и нашей страны” // Факты и комментарии. 2006. 14 апреля.

[6] ПОРОХНЯ В. С. Гагарин и его время. Смоленск, 2000.

[7] Новости Крыма. 2008. 12 апреля.

[8] МЕТЕЛЬСКАЯ Н. Современники. М., 2003.

[9] КАМАНИН Н. М. Скрытый космос. М., 1995.

[10] ГАСПАРЯН В. В одном кадре с героем: www.portalus.ru

[11] ПОТЕХИН А. // Воложка. 2009. 14 апреля.

[12] PIERCE BIZONY, JAMIE DORAN. Starman: Truth Behind the Legend of Yuri Gagarin.

[13] СВИНАРЕНКО И. Путешествие из Москвы в Россию. М., 1999 (рассказ А. Леонова).

[14] БРАТЬЯ УОЛЛЕРЫ. Сценарий [нереализованный] игрового фильма “Гагарин – первый человек в космосе”. “Гагарин, ты летишь бомбить Вашингтон?!”: http://www.kp.ru/daily/23063/4720

[15] ИВАНОВ В. Б. Тайны Севастополя. Севастополь, 2006.

[16] ПИНЧУК А. // На страже Родины. 2004. 12 марта.

[17] КОШЕЛАПОВА И. Юрий Гагарин научил омича пользоваться кинокамерой // Комсомольская правда. 2009. 11 апреля.

[18] “Вам поручается постоянно находиться при товарище Гагарине” // Известия. 2009. 10 апреля.

[19] XXII съезд КПСС. Стенографический отчет.

[20] ПАРФЕНОВ Л. Намедни. 1961–1970. М., 2009.

[21] http://www.time.com/time/specials/packages/article/0,28804,2019712_2019694_2019593,00.html

[22] Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. М., 2004.

[23] РЫБАКОВ В. Се, творю. СПб., 2010.

[24] ЛЕБЕДЕВ Л., ЛУКЬЯНОВ Б., РОМАНОВ А. Сыны голубой планеты. М., 1971.

[25] МОРОЗОВ И. Черная легенда // Русский почтальон. 1998. 14 сентября.

[26] ГОЛОВАНОВ Я. Дорога на космодром. М., 1982.

[27] Yuri Explayns Hospital Stay // Palm Beach Post. 1961. 17 Nov.

[28] Материалы XXII съезда КПСС. М., 1962.

[29] Правда. 1961. 31 октября.

[30] ПОПОВИЧ М. – Цит. по: Сын Земли. Саратов, 1985.

[31] ИВАНОВА Л. “Куда мне прислать машину?” // Факты и комментарии. 2005. 11 января.

[32] LECHENE R. Youri Gagarine: “Je vais reprendre la route du Cosmos” // Humanite. 1963. 29 Sept.

[33] Humanite du samedi. 1963. 28 Sept.

[34] “Покоритель шведов”: http://www.duel.ru/200220/?20_7_1

[35] ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

[36] “Володька, откликнись!” // Известия. 2008. 28 октября.

[37] МЕСЯЦ С. А. Семь комментариев о коммунистической партии. Красноярск, 2005.

Глава 13. ОМБУДСМЕН

[1] ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

[2] Личное интервью с А. Леоновым.

[3] СВИНАРЕНКО И. Интервью с А. Леоновым: http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=195289

[4] Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. М., 2008.

[5] ОСИПОВ В. И. Посланец комсомольского ЦК. – В кн.: Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[6] АБОЛОНКО Ю.: www.epizodsspace.no-ip.org/bibl/evtushenko/stihi.html

[7] Washington Post. 1962. 22 Dec.

[9] КАМАНИН Н. П. Скрытый космос. М., 1995.

[11] Из космоса – в Клязьму // Неделя Подмосковья. 2008. 30 апреля.

[12] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. М. Гибель Гагарина. Факты и домыслы. М., 1992.

[13] ЛЕБЕДЕВ Л., ЛУКЬЯНОВ Б., РОМАНОВ А. Сыны голубой планеты. М., 1971.

[14] Гагарин в Оренбурге: Воспоминания, документы, выступления, очерки, фотографии / [Сост. А. Лазукин, А. Чернова]. Челябинск, 1975.

[15] УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина: воспоминания генерал-лейтенанта О. В. Зинченко. М., 2004.

[16] ПАВЛЕНКО-БАХТИНА Л. Как Авдотья Никитична откусила нос любимой девушке // Комсомольская правда. 2007. 29 января.

[17] ЧУЕВ Ф. Солдаты империи. М., 1998.

[18] УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[19] РЕЗНИЧЕНКО Г. О Юрии Гагарине. Мгновения встреч // Юность. 1984. № 3.

[20] Литературная Россия. 1963. 12 апреля.

[21] Комсомольская правда. 1963. 8 мая.

[22] РАЗЗАКОВ Ф. Скандалы советской эпохи. Скандал в Звездном (Евгений Евтушенко / Юрий Гагарин). М., 2008.

[23] За что Женю Евтушенко в Марьиной Роще из школы выгнали // Звездный бульвар. № 13 (138).

[24] ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. М., 1999.

[25] ПОРОХНЯ В. С. Гагарин и его время. Автобиографическая повесть о моем поколении. Смоленск, 2000.

[26] ВОЛК И., ТОМСКИЙ В. Сделано в России. М., 2009.

[27] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 2007.

[28] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[29] ГОЛОВАЧЕВ В. Обаяние Гагарина // Труд. 2006. 12 апреля.

[30] Humanite. 1967. 23 Sept.

[31] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

[32] ГАЛЛАЙ М. С человеком на борту. М., 1985.

[33] ИВАНОВ М. Юрий Гагарин и Рихард Зорге: http://www.cosmoworld.ru/spaceencyclopedia/gagarin/index.shtml?bl9.html

[34] ПОРОХНЯ В. С. Гагарин и его время. Автобиографическая повесть о моем поколении. Смоленск, 2000.

[35] Washington Post. Among friends. 1961. 25 Jul.

[36] Недаром был любим. Земляки о Юрии Алексеевиче Гагарине. М., 1991.

[37] ЗАЛЮБОВСКАЯ М. Сын Земли и звезд. Лирическая повесть о Гагарине. М., 1984.

[38] КИСЕЛЕВА Н. Ошеломительный поступок Гурченко: dni.ru 1.10.2007.

[39] http://science-in-life.ru/content/view/286/100/_

[40] Воспоминания посла на Цейлоне Н. Я. Тараканова ММГ – МN 1856.

[41] LECHENE R. Youri Gagarine: “Je vais reprendre la route du Cosmos” // Humanite Dimanche. 1963. 29 Sept.

[42] Je repars l’ame remplie de joie // Humanite. 1963. 4 Оct.

[43] УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[44] ЛЕОНОВ А. – Цит. по: БОБРОВА И. Почему улыбался Гагарин? // Московский комсомолец. 2000. 13–20 апреля.

[45] ГЛУШКО А. Восстановленные даты фотохроники первого космонавта // Государственная служба. 2004. № 2.

[46] France Soir. 1963. 30 Sept.

[47] СМИРНОВ В.: http://www.komsomol-museum.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=215:2010-02-05-04-54-44&catid=45:2009-12-12-04-15-20&Itemid=73

[48] Gagarine est monte a 300 metres pour visiter Paris // Le Figaro. 1963. 28–29 Sept.

[49] TAYLOR H. Cyrus Eaton – the American Who Shakes Red Hand That Slaps U.S. //Los Angeles Times. 1961. 21 Aug.

[50] Strike Shortens Gagarin’s Visit The Washington Post // Times Herald. 1962. 16 May.

[51] Зеркало недели. 1997. 12 апреля.

[52] http://www.unmultimedia.org/radio/library/classics/index1.html

[53] УСТИНОВА З. К. Моя профессия – репортер. СПб., 2004.

[54] КАЗАКОВ С. Юрий Гагарин: портрет без ретуши. М., 1991.

[55] ГАГАРИНА В. И. Он не просто мечтал // Звездный путь. М., 1986.

[56] NATANSON G. Mexico Gives Soviet Space Pair Avation Space // Los Angeles Times. 1963. 13 Oct.

[57] Two Cosmonauts Visit Berlin Wall // Washington Post. 1963. 21 Оct.

[58] СТЕПАНОВ А. В., СЕВЕРОВ Э. А. Гагаринит – новый редкоземельный минерал // Доклады АН СССР. Т. 141. 1961. № 4.

[59] Howard Simons Naming Rocks After Gagarin // Washington Post, Times Herald. 1961. 18 May.

[60] ГОРБАТКО В. Личное интервью.

[61] Cuban Pace Too Fast, Gagarin Ends Tour // Washington Post, Times Herald. 1961. 28 Jul.

[62] GURBIR SINGH. “Yuri Gagarin in London and Manchester: A Smile That Changed The World?”. iBooks.

[63] ЧИВИЛИХИН В. “Память”.

[64] https://www.mdr.de/zeitreise/video-205180_zc-9291bc85_zs-6c7954ac.html

[65] Интервью с Г. Гречко: http://www.gzt.ru/topnews/society/225428.html

[66] Presentation of Tea Cascet to Major Juri Gagarin, Raj Bhavan, Calcutta 1961.

[67] Космонавты поздравляют с Новым, 1963 годом. https://youtu.be/uDmE1g3Os8I

[68] https://luna.manchester.ac.uk/luna/servlet/detail/Manchester~14~14~1625~192987;JSESSIONID=9de4af22-54a9-4f5c-8018-de%20a16f3e63c8?qvq=q%3Abernard+lovell&mi=0&trs=5

[69] https://www.bbc.com/news/uk-england-manchester-19674135 “Reprasentant einer neuen Zeit”

[70] Juri Gagarins Österreich-Besuch im Mai 1962 MANFRED MUGRAUER http://www.klahrgesellschaft.at/Mitteilungen/Mugrauer_1_11.pdf

[71] Joni Krekola & Simo Mikkonen “Backlash of the Free World: the US presence at the World Youth Festival in Helsinki, 1962 Scandinavian Journal of History http://www.tandfonline.com/loi/shis20

[72] Das Archiv des lächelnden “Juri” – Körpers Gagarin im “Volk”, Erfurt 1963 – Holt Meyer – в кн: “Gagarin als Archivkörper und Erinnerungsfigur” Edited By Matthias Schwartz, Kevin Anding and Holt Meyer. Peter Lang D, 2013.

[73] https://www.mdr.de/zeitreise/gagarin-tereschkowa-besuch-ddr-oktober-100.html

Глава 14. ЛУНА

[1] ЮРАН А., РИСКОВ В., МАЗИН В., ЧЕРНОГЛАЗОВ А. Лакан и космос. СПб., 2006.

[2] НОВИКОВ С. П.: http://www.internetelite.ru/cosmopark/soshnin21.htm

[3] ROACH M. Packing for Mars. 2010.

[4] ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. М., 1999.

[5] ВОРОБЬЕВ Л. // Новости космонавтики. 2001. № 4.

[6] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[7] BIZONY P., DORAN J. Starman: Truth Behind the Legend of Yuri Gagarin.

[8] РОССОШАНСКИЙ В. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[9] КАМАНИН Н. Скрытый космос. М., 1995.

[10] ГАГАРИНА Е. Интервью // Известия. 2004. 5 марта.

[11] http://cheredintsev.narod.ru/announcement.html

[12] Интервью с В. Петуновым // Бульвар Гордона. 2008. 30 декабря. № 52 (192).

[13] ВЕЛИКАНОВА М. Испытатель Валерий Галайда // Московский комсомолец. 2006. 30 ноября.

[14] КАСЬЯН И. РГАНТД. № 310, 386.

[15] http://www.testpilot.ru/espace/bibl/kamanin/kniga3/12–67.html

[16] ЛЕОНОВ А. А. // Новости космонавтики. 2001. № 4.

[17] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. Диплом Гагарина. М., 1986.

[18] L’Aurore. 1961. 13 Avr.

[19] ЛУКЬЯНОВ Б. “Мы верим, друзья, караваны ракет…”. Записки корреспондента ТАСС. М., 1965.

[20] ВУЛФ Т. Нужная вещь. М., 2000.

[21] Соединенные Штаты спешат на Луну? // Правда. 1961. 18 июня.

[22] ДЕНИСОВ Н. Хорошо, хорошо Гагарин! М., 1961.

[23] ТЕЗИКОВ Н. И. СМЗ ГМ-№ 157.

[24] Интервью с женой летчика Репина Алевтиной Репиной // Хронометр (Иваново). 2010. 22 апреля.

[25] РОССОШАНСКИЙ В. Парни из нашего города.

[26] БУГРОВ В. Марсианский проект С. П. Королева. М., 2009.

[27] ГОЛОВАНОВ Я. Королев: факты и мифы. М., 2007.

[28] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. Гибель Гагарина. Факты и домыслы. М., 1992.

[29] ФИЛИНА Л. Ю. А. Гагарин у Королевых в Останкине: http://edu.of.ru/vdmcako/default.asp?ob_no=49471

[30] Гагарин хотел похоронить Королева на Луне. Интервью с А. Леоновым // Известия. 2006. 12 апреля.

[31] ХРУЩЕВ С. Н. Никита Хрущев. Рождение сверхдержавы. М., 2010.

[32] ВДОВИН Б.: http://oreshkovo.ru/forum/showthread.php?t=116

[33] Цит. по: ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

[34] ВОЛК И., ТОМСКИЙ В. Сделано в России. М., 2009.

[35] СОЛЖЕНИЦЫН А. В круге первом.

[36] ЗАЛЮБОВСКАЯ М. Сын Земли и звезд: Лирическая повесть о Гагарине. Киев, 1980.

[37] Рабочий путь. 2010. 27 мая.

[38] Первый космонавт планеты Земля / Сост. В. А. Митрошенков, Н. А. Цымбал. М., 1981.

[39] МОРОЗОВ И. За что могли убить Гагарина? // Литературная газета. 1998. 25 марта.

Глава 15. ГОСПОДЬ СОКРУШАЕТ КЕДРЫ

[1] Реплика скульптора С. Коненкова. – Цит. по: ГАНИЧЕВ В. Н. Неба житель: www.sp.voskres.ru

[2] ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. Кн. 3. М., 1999.

[3] КУЗНЕЦОВА Р. Подобные ангелам. Дневник “космической журналистки”. М., 2003.

[4] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. М. Гибель Гагарина. Факты и домыслы. М., 1992.

[5] ВОЛК И., ТОМСКИЙ В. Сделано в России. М., 2009.

[6] АКСЕНОВ В. Дорогами испытаний. М., 2010.

[7] ШАТАЛОВ В. Космические будни. М., 2008.

[8] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С., ЛЕОНОВ А. Последний полет // Наука и жизнь. 1987. № 5.

[9] КАМАНИН Н. П. Скрытый космос. М., 1995.

[10] ЛЕОНОВ А. А. Личное интервью.

[11] Звездная болезнь. Б. Черток рассказывает о неизвестных страницах российского космоса // Российская газета. 2004. 12 апреля.

[12] КАРРЕР Э., ФИЛИП Д. Я жив, это вы умерли. СПб., 2009.

[13] ГАРАВСКИЙ А. Юрий Гагарин: полет в вечность (интервью с А. Леоновым) // Красная звезда. 2008. 10 апреля.

[14] МИКОЯН С. А. Мы – дети войны. Воспоминания военного летчика-испытателя. М., 2006.

[15] Алексей Леонов разыскивает виновного в гибели Гагарина // Жизнь за всю неделю. 2007. 23 мая.

[16] Юрий Гагарин – первый космонавт планеты: http://www.echo.msk.ru/programs/all/52842/

[17] ЧУЕВ Ф. Гробы. Неопубликованное стихотворение на смерть Гагарина.

[18] Из воспоминаний А. Ф. Сальниковой. – Цит. по: ФИЛИНА Л. А. Ю. А. Гагарин у Королевых в Останкине: http://edu.of.ru/vdmcako/default.asp?ob_no=49471

[19] НОВИКОВ С. П. // Новости космонавтики. 2001. № 4.

[20] БАБАРЫКО С. Почему погиб Гагарин? // Смоленские новости. 2004. 5 марта.

[21] МОРОЗОВ И. За что могли убить Гагарина // Литературная газета. 1998. 25 марта.

[22] ГАГАРИН Ю. А. Ступени во Вселенную. Статья для сборника АПН “В 2017 году”, завершена 20 февраля 1968 года.

[23] Рассказ Ф. Казецкой. – Цит. по: ШУНЕВИЧ В. “Ночью накануне гибели Юрий Гагарин попросил стакан своего любимого сырого молока” // Факты. 2002. 24 октября.

[24] ПОПОВИЧ М. Автограф в небе.

[25] СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ А. Планета людей.

[26] ФЕОКТИСТОВ К. П. Траектория жизни. М., 2000.

[27] КАЗАКОВ С. Юрий Гагарин: портрет без ретуши. М., 1991.

[28] Юрий Гагарин – русский народный герой. Эфир радио “Свобода”: http://archive.svoboda.org/programs/far/2003/far.042803.asp

[29] РОССОШАНСКИЙ В. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

[30] КОЛОСОВ И. А. Незабываемые восемь лет // Космический альманах. 2001. № 4.

[31] ПОНОМАРЕВА В. Женское лицо космоса. М., 2002.

[32] ГУРЬЯНОВ С. Н. – Цит. по: ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. М., 1999.

[33] ГАЛАС Я. Интервью с В. Линдеманом // Факты и комментарии (Ужгород).

[34] ГОЛОВАНОВ Я. Заметки вашего современника. Т. 1. М., 2001.

[35] ГАГАРИН Ю. А. // Красная звезда. 1961. 17 октября (“Именно труд отливает металл и характеры. Мне очень понравилось выступление писателя Аркадия Первенцева на всеармейском совещании комсомольских работников. Он верно заметил: «Из ресторанов в космос не летают». Смысл нетрудно понять. Легкомысленно прожигающим жизнь путь в космос заказан”).

[36] ЧИВИЛИХИН В. Он не мог не летать! // Наш современник. 2004. № 3.

ЭПИЛОГ

[1] БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. М. Гибель Гагарина. Факты и домыслы. М., 1992.

[2] ПОРОХНЯ В. С. Гагарин и его время. Смоленск, 2000.

[3] Russian Pensioner Walks 24,800 Miles // Washington Post. 1965. 12 Oct.

[4] УСТИНОВ Ю. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

[5] ТОЛКАЛИН Л. Н. Личное интервью.

[6] ЛИМОНОВ Э. Священные монстры. М., 2004.

[7] Washington Post. 1962. 14 Sept.

[8] ПЕЛЕВИН В. Священная книга оборотня.

[9] ГОЛОВАНОВ Я. К. Королев: факты и мифы. М., 1994.

[10] УИЛБЕР К. Краткая история всего. М., 2006.

[11] BUCKMINSTER FULLER. “Operating Manual for Spaceship Earth”.

[12] МОРОЗОВ И. За что могли убить Гагарина // Литературная газета. 1998. 25 марта.

[13] КУДЕНКО О. И. Орбита жизни. М., 1972.

Краткая библиография

АПЕНЧЕНКО О. Труден путь до тебя, небо! М., 1961.

БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ С. М. Гибель Гагарина. Факты и домыслы. М., 1992.

БЕНИЦЕВИЧ Ю. Ф. Секрет Гагарина. М., 1995.

БОРЗЕНКО С. А., ДЕНИСОВ Н. Н. Первый космонавт. М., 1969.

БОРИСЕНКО И. Г. На космических стартах и финишах. М., 1975.

БУЙНОВСКИЙ Э. И. Повседневная жизнь первых ракетчиков и космонавтов. М., 2004.

ВИНОКУРОВ А., ЗЕЛЬВЕНСКИЙ Ю. Первый космонавт – воспитанник аэроклуба. М., 1962.

ВОЛК И., ТОМСКИЙ В. Сделано в России. М., 2009.

Гагарин в Оренбурге: Воспоминания, документы, выступления, очерки, фотографии / Сост. А. Лазукин, А. Чернова. Челябинск, 1975.

ГАГАРИН В. А. Мой брат Юрий. М., 1972.

ГАГАРИН Ю. А. Дорога в космос: Записки летчика-космонавта СССР. М., 1978.

ГАГАРИН Ю. А. Есть пламя! Статьи, речи, письма, интервью. М., 1971.

ГАГАРИН Ю. А., ЛЕБЕДЕВ В. А. Психология и космос. М., 1968.

ГАГАРИНА А. Т. Слово о сыне. М., 1986.

ГАГАРИНА В. И. 108 минут и вся жизнь. М., 1986.

ГОЛОВАНОВ Я. К. Заметки вашего современника. Т. 1–3. М., 2001.

ГОЛОВАНОВ Я. К. Королев: факты и мифы. М., 1994.

ГОЛОВАНОВ Я. К. Космонавт № 1. М., 1986.

ГОЛЬДОВСКИЙ Д. Ю., НАЗАРОВ Г. А. Первые полеты в космос. М., 1986.

ДЕНИСОВ В. Г. Космонавт летает… на Земле. М., 1964.

ДЕНИСОВ Н. Н. На берегу Вселенной. М., 1970.

ДЕНИСОВ Н. Н. Хорошо, хорошо, Гагарин! М., 1963.

ДИХТЯРЬ А. В. Прежде чем прозвучало “Поехали!”: Документальная композиция. М., 1987.

Дорога в космос: Воспоминания ветеранов ракетно-космической техники и космонавтов. Т. 1–2. М., 1992.

ЗВЕРЕВ Ю. В. Юрий Гагарин и Саратовская земля. Саратов, 1981.

КАЗАКОВ С. Д. Юрий Гагарин: портрет без ретуши. М., 1991.

КАМАНИН Н. П. Первый гражданин Вселенной. М., 1962.

КАМАНИН Н. П. Скрытый космос. Кн. 1. М., 1995.

КУДЕНКО О. И. Орбита жизни: Повесть-хроника. М., 1971.

МИТРОШЕНКОВ В. А. Земля под небом: Хроника жизни Ю. Гагарина. М., 1987.

МОЗГУНОВА Г. Предки Ю. А. Гагарина // Москва. 2006. № 7.

Мост в космос / Сост. Б. П. Коновалов, Н. Д. Шумилов. М., 1976.

НАГИБИН Ю. М. Рассказы о Гагарине. М., 1979.

Наш Гагарин / Авт. – сост. Я. Голованов. М., 1979.

Народом был любим: Земляки о Ю. А. Гагарине / Сост. С. Казаков. М., 1991.

ОБУХОВА Л. А. Вначале была Земля. М., 1973.

ОБУХОВА Л. А. Любимец века. М., 1972.

Он был первым: Воспоминания, публицистические заметки, документы. М., 1984.

Первый космонавт планеты Земля. М., 1981.

ПОНАМАРЕВ Г. П. Судьба моряка в песках Байконура. М., 2010.

ПОНОМАРЕВА В. Л. Женское лицо космоса. М., 2002.

ПОРОХНЯ В. С. Дорога на Байконур. Алма-Ата, 1977.

РОССОШАНСКИЙ В. И. Феномен Гагарина. Саратов, 2001.

СТЕПАНОВ В. А. Юрий Гагарин. М., 1987.

Советская космическая инициатива в государственных документах 1946–1964 гг. / Под ред. Ю. М. Батурина. М., 2008.

СТОЛЯРЖ Б. Л. Знаете, каким он парнем был. М., 2004.

Сын Земли: Книга о саратовских годах жизни Ю. А. Гагарина, его пребывании в Саратове / Сост. П. И. Ефимов. Саратов, 1985.

УСТИНОВ Ю. С. Бессмертие Гагарина. М., 2004.

ФЕОКТИСТОВ К. П. Траектория жизни. М., 2000.

ЧЕРТОК Б. Е. Ракеты и люди. Кн. 1–4. М., 1999.

ЧУГУНОВ Т. А. С юности на всю жизнь. М., 2006.

BIZONY P., DORAN J. Starman: Truth Behind the Legend of Yuri Gagarin. Bloomsbury, 1998.

OBERG J. Red star in orbit. N.Y., 1981.

Слова благодарности

Этой книги не было бы без участия множества людей, которым автор выражает глубокую благодарность. Неоценимую помощь в ее создании оказали беседы с А. А. Леоновым, В. В. Горбатко, Л. Н. Толкалиным, Т. А. Чугуновым, В. С. Кисловым и многими другими.

Автор благодарен Российскому государственному архиву научно-технической документации, особенно Г. А. Медведевой и А. В. Серегину. Автор признателен Владимиру Иванову за организацию серии экскурсий по Саратову и окрестностям и Игорю Храмову за экскурсию по гагаринским местам Оренбурга.

Отдельно автор хочет выразить глубокую признательность французскому режиссеру Жудит Деполь, которая собрала уникальный набор свидетельств о пребывании Юрия Гагарина во Франции и познакомила автора со своей коллекцией вырезок из французских газет 1960-х годов. Также спасибо А. Куридзену, Т. Копыловой, Е. Невровой и Mr. Gurbir Singh.

Автор благодарит за помощь сотрудников Объединенного мемориального музея Ю. А. Гагарина города Гагарина, особенно Т. Д. Филатову, директора музея М. В. Степанову и директора Люберецкого музея Ю. А. Гагарина – Е. П. Быкову.

Примечания

1

Настолько бородатый, что герой этой книги, сам заядлый анекдотчик, наверняка отрезал бы за него автору – он имел обыкновение так поступать – галстук до самого узла.

2

Цифры в скобках отсылают читателя к разделу “Индекс источников” в конце книги.

3

Если верить толкованию современного исследователя, гэдээровские избиратели воспринимали улыбку человека, явившегося к ним из космоса (речь идет о гагаринско-терешковском “Йури-Валйа-Фройндшафт”-туре в ГДР на выборы в 1963-м – агитировать за “наш” “Национальный фронт”), как подобие рентгеновского луча, который проникает в их “политическое мнение” – и делает их тела прозрачными для контроля со стороны “Национального фронта”. Те, кто не выберет “Национальный фронт”, по сути, откажутся от дружбы Юрия – что просто немыслимо, поскольку приведет их к тотальной десоциализации [15]. Фигура Гагарина как “улыбающегося Друга” выглядит в этом контексте крайне зловещей. И, если уж на то пошло, фраза Терешковой, которая находилась в Карл-Маркс-Штадте, в адрес Гагарина, который был в Эрфурте, по телемосту – “Товарищ Гагарин, почему не улыбаетесь?” – звучит вовсе не как шутка, а как окрик: “Оружие к бою!”

4

Кшатрии – каста воинов в Индии; люди, у которых импульс мужества превышает чувство самосохранения. – Прим. ред.

5

С точки зрения вечности (лат.). – Прим. ред.

6

Магия космоса (англ.). – Прим. ред.

7

Химический чистый образец раннего “диссидентского” нарратива находим, например, в дневниках литературоведа Р. Г. Назирова – в частности, в записи за 1963 год.

“Космонавт № 1 – негодяй. Юрий Гагарин – пьяница, болтун, хвастун и бабник. Хотя жена бьет его, он всё же не пропускает ни одной хорошенькой девушки. Бровь ему рассекли в пьяной драке из-за женщины. Но всё это ерунда, а главное он – доносчик, подлец с политическим оттенком. Он служил в северной авиации: ночные полеты, вьюги, метели, очень часто люди гибнут. Он сказал друзьям, когда в авиации начали набирать космонавтов: «Не всё равно, где погибать? Там хоть со славой погибнешь!» И подал заявление. С первого же момента он начал пробиваться, делать карьеру. Во что бы то ни стало он решил полететь первым и не стеснялся в средствах. Всех соперников он убрал с дороги посредством доносов. И полетел первым. В среде космонавтов его не любят” [10].

Как формировалась “романтическая” версия истории Гагарина, можно понять по байке, которую рассказал автору австрийский писатель и политический активист Вальтер Фамлер: “В детстве у меня была куча игрушечных жестяных насовских ракет; японский электрический космический корабль с американским гербом и надписью «U.S.A.F. – GEMINI X5» до сих пор стоит у меня на полке. А еще я помню, как отец разбудил нас, детей, ночью, когда происходила высадка на Луну – не пропускать же это «всемирно-историческое» событие. И мы, сонные, стали смотреть его по черно-белому телевизору. Когда «Аполлон» наконец прилунился и Нил Армстронг сделал первые шаги, мой отец выдернул штекер из розетки и сказал: «Ну вот что, ребята. Похоже, американцы таки высадились на Луну, но я вам должен сказать одну важную вещь: первый человек в космосе был советско-русский – и звали его Юрий Гагарин». И вот этот урок я запомнил на всю жизнь”.

8

Здесь в смысле – очевидцев (синоптиками называют первых трех евангелистов – Марка, Матфея, Луку – кто воочию видел Христа). – Прим. ред.

9

Впервые внимание автора привлек к нему Л. А. Юзефович.

10

Воспоминания членов семьи Гагариных о войне вообще вызывают у скептиков много вопросов, что неудивительно. До 1956 года о пребывании на оккупированной территории – если только у вас не было документального подтверждения, что вы водрузили красный флаг на здание немецкой комендатуры и пустили под откос эшелон, набитый эсэсовцами, – лучше было помалкивать вовсе. Позже об оккупации можно было говорить без каких-либо опасений – но определенный канон всё же следовало соблюдать, и литобработчики, помогавшие Гагариным писать мемуары, прекрасно это осознавали.

11

Жанр живописи эпохи барокко, аллегорический натюрморт, композиционным центром которого традиционно является человеческий череп. Подобные картины, ранняя стадия развития натюрморта, предназначались для напоминания о быстротечности жизни, тщетности удовольствий и неизбежности смерти (Википедия). – Прим. ред.

12

Аида Лукина, в замужестве Цибанова, впоследствии также обнародовала мемуары о своем однокласснике. Одно из ее весьма живых воспоминаний – о том, как гагаринская компания подожгла сухую траву в горпарке, приехала милиция, Гагарину удалось сбежать, но некоторых поймали. Утром он тоже пришел в отделение – сдаваться, из солидарности. Но от поздно раскаявшегося поджигателя отмахнулись.

13

Технология, позволяющая летательному аппарату оставаться невидимым для радаров противника. – Прим. ред.

14

Памятных предметов. – Прим. ред.

15

Судя по опубликованным данным и мемуарам, физическое развитие Ю. А. Гагарина происходило неравномерно. Так, Н. К. Щекочихина, дочка сестры Анны Тимофеевны, вспоминает, как в 1950-м ее двоюродный брат “опутывал свои бицепсы нитками в несколько рядов, напрягал мышцы и рвал их, доказывая, что они действительно железные” [27]. Примерно в это же время, если верить Б. Столяржу, Гагарин на вступительных экзаменах “пробежал стометровку за 12,6 секунды, километровую дистанцию преодолел за 2 минуты 46 секунд, прыгнул в длину на 5 метров 11 сантиметров, 26 раз отжался от земли, получил наивысшую оценку при выполнении специального гимнастического комплекса” [20]. Цифра “26” выглядит подозрительно – как же можно с такими результатами стать тренером? Нет, тут что-то не то.

Это “не то” аукнулось еще раз спустя десять лет. Согласно “Данным общефизической подготовки”, в рамках проведенной весной 1960-го проверки будущие космонавты оказались “физически подготовлены слабо. Большинство слушателей могли подтянуться на перекладине от 2-х до 5 раз, удержать «угол в висе» не более 1–5 сек.”. Из “Таблицы динамики силовых качеств космонавтов” выясняется, что в марте 1960-го он мог подтянуться на перекладине 6 раз, в сентябре – 8. (Титов лидирует в группе с динамикой 9—15.) Держание угла в висе: март – 15 секунд, сентябрь – 24. (Титов – 16 и 42 соответственно.) Фамилия Гагарина названа в числе тех четверых, у кого “функциональные изменения сердечно-сосудистой системы после бега свидетельствовали о крайне неудовлетворительной подготовленности организма к физическим нагрузкам (резкая возбудимость пульса при замедленном восстановлении его до исходного уровня, ступенчатый подъем максимального артериального давления)” [27]. Через 11 месяцев интенсивных тренировок Гагарин оказался в отряде по степени физподготовки уже на втором – опять же после Титова – месте в общем зачете.

16

Д. П. Мартьянов дожил аж до 2008 года – и умер вовсе не в постели: “Он трагически погиб в Москве – какой-то негодяй угнал машину и, убегая, сбил его” [23].

17

Любопытно, что лейтенант Акбулатов не только запрещал своим курсантам жениться, но и сам являл собой наглядный пример негативных последствий изменения матримониального статуса, о чем свидетельствует следующий анекдот: “Гагарин побывал у старшего лейтенанта Акбулатова. Не в гостях, разумеется, а выполняя приказание командира эскадрильи: доставить Акбулатову на дом срочный пакет. По возвращении в училище любопытные курсанты засыпали Гагарина вопросами: как там, что там у Акбулатова дома? Гагарин ответил песней: Акбулат удалой, / Бедна сакля твоя, / Кроме койки с женой, / Больше нет… ничего!” [10].

18

О характере отношений Гагарина с будущей тещей можно судить по сохранившемуся в ее памяти эпизоду: “Варвара Семеновна: «Ты уж мою дочь не обижай, она у меня младшая, последняя». – «Мама, вот стану я генералом, а Валя ваша генеральшей, тогда скажете». Варвара Семеновна безнадежно махала на него рукой и смеялась вместе с ним, не в силах сдержаться” [31].

19

Кстати, о перстнях: “При посещении <Гагариным> цеха ювелирных изделий <речь идет о смоленском заводе “Кристалл”> ему предложили приобрести для подарка жене золотое кольцо с бриллиантом стоимостью шесть тысяч рублей. На что Юрий ответил шуткой:

– Моя жена и без того красива. – А немного погодя серьезно добавил: – И не по карману это мне” [18].

20

Автор “Нужной вещи” – самой знаменитой книги об истории американского космического проекта.

21

Необходимым условием (лат.). – Прим. ред.

22

А. А. Леонов в личном интервью автору очень точно заметил: никто из нынешних космонавтов, скорее всего, просто не прошел бы испытания, которые выпали на долю первого отряда. Дело в том, что тогда, в 1959—1960-м, медики перестраховывались – и отбраковывали организмы даже с самыми незначительными отклонениями, которые легко корректировались, особенно по нынешним временам. Условно говоря, если у человека обнаруживался кариес – его спроваживали восвояси. В результате космонавты второго и других наборов уходили из отряда по состоянию здоровья, тогда как из первого – только по возрасту. О чем еще, кстати, это свидетельствует? О том, что не погибни Гагарин в 1968-м, он праздновал бы шестидесятилетний юбилей своего первого полета работоспособным моторным мужчиной.

23

Едва ли не перманентную, форсированную, бросающуюся в глаза шутливость Гагарина считают нужным отметить почти все мемуаристы. В один голос знакомые описывают его как хохмача, юмориста, пранкера. Он обожал наряжаться на Новый год в карнавальные костюмы – и с удовольствием играл в шутейных любительских спектаклях; особенно знаменит Гагарин-Нептун – посвящающий молодых космонавтов в профессию в бассейне Звездного. Он дарил знакомым тюбики с космической пищей – причем, ради пущего эффекта, не ленился переклеивать этикетки (“Как-то раз вручил мне тюбик с этикеткой водки «Столичная», я обрадовался (их борщи и каши не очень вкусные), приехал домой и решил отпраздновать успешный старт. Поставил стопку и налил из тюбика… борщ!” [84]). У “знатной прядильщицы” Валентины Гагановой, с которой сидел рядом на конгрессе по разоружению в президиуме, он однажды украл под столом туфлю, которые та сняла: жали. Заподозрила неладное, она все же честно отвечала на его сочувственные расспросы: какой размер, цвет, фасон. “И не признается, главное. Я ему: да кроме тебя никто не будет такого делать. Он вернул мне туфли”.

“Юраша был очень веселый! Редко злился и не любил ссор. Наоборот, шуткой и смехом всех мирил” [85]. “Хороший парень был, всегда улыбался, смеялся”. Был заядлым анекдотчиком. Распевал народные частушки – сам про себя: “Валентине Терешковой за полет космический подарил Гагарин Юра… <…> автоматический” и т. п. “Он же был большой хохмач”. “Речь его была легкой, с блестками юмора” [23]. Поражала его способность шутить даже в тех ситуациях, когда явно было не до смеха; очевидно, что юмор у Гагарина был не только массажем для ума, но и чем-то вроде защитной реакции организма.

Он был мастером разряжать в обществе напряженную атмосферу; тем человеком, который в состоянии поддержать угасающий разговор, заполнить паузу или перевести беседу в более подходящее русло – для этого в его арсенале имелся широкий выбор анекдотов и просто “шуток”. Он мог ни с того ни с сего вдруг осведомиться: ну-ка, кто был самым первым штурманом в России? Кто-кто: матрос Железняк: “Он шел на Одессу, а вышел к Херсону” [82]. Мог вдруг обратиться к вам с вопросом: “Всё хотел спросить – что, до сих пор так и не нашли?” Если вы знали, что последует дальше, то надо было подыграть: “У нас пока нет. Разве здесь обнаружили…” Не понимаете, о чем идет речь?

“Что-что, Юрий Алексеевич?” Видя, что интерес публики достиг своего апогея, он раскрывал карты: “Вы же знаете, что во всех армиях мира до сих пор ищут солдата, который старшину «рашпилем» назвал… У вас тут случайно не нашли?” Мемуаристы уверяют, что публика – даже и далекая от армии – принимала его бенефисы такого рода с большим энтузиазмом. “Буквально грянул смех, и стало проще” [83].

Природная жовиальность и умение пользоваться юмором как инструментом, “социальной смазкой”, позволили Гагарину на протяжении многих лет успешно играть роль медиатора между антагонистичными обществами и их фракциями: между Западом и Востоком, между интеллигенцией и властью, между технарями и гуманитариями, между русскими националистами и западниками, да даже и между мужчинами и женщинами.

Душа компании, Гагарин был из тех джентльменов, кого описывают формулой “ценитель женской красоты и знаток мужских характеров”. В. Шаталов в “Космических буднях” вспоминает про то, как Гагарин, увидев, что космонавты второго отряда, которым недавно дали ордера на новые квартиры в Звездном, живут практически без мебели, спят на полу, в лучшем случае на раскладушках, подмигнул ему: “Ну что, живете половой жизнью?” Из той же серии его знаменитый вопрос к женщинам из отряда космонавток: “Ну что, девчонки, без платьев ходите?” Пожалуй, пару совсем уж солдафонских шуточек лучше было бы выкинуть из памяти.

24

G[же] – единица измерения силы тяжести.

25

Историческую барокамеру, внутри которой Гагарин провел десять дней своей жизни, в 2018 году вывезли из Музея космонавтики на реставрацию – но с охраняемой автостоянки в Строгине ее украли злоумышленники и сдали на металлолом. Журналисты телеграм-канала Mash, опубликовавшие видео похищения (барокамера выглядит как строительная бытовка, только полностью железная, насквозь ржавая), сообщают, что, погрузив капсулу в грузовик, воры по иронии судьбы крикнули: “Поехали!” Уникальный артефакт утрачен навсегда.

26

Центр космической медицины Холлоумэн.

27

Эти дурацкие “Ландыши” тоже вошли в историю; о кое-каких нюансах, связанных с этой песней, – и об очертаниях культурного космоса Гагарина – автору этой книги рассказал Алексей Архипович Леонов.

– “Ландыши” – это как раз в 61-м году появилась эта песня. Мы ее переделали со своими словами – и договорились так. Поскольку радиоуправление шло с радиостанций, по всему СССР разбросанных, я когда выхожу на связь, я не называю себя “Заря-3”, а называю “ландыш” – тогда он понимает, что с ним ведет разговор космонавт, его товарищ, и с ним можно откровенничать. Это техническая часть песни “Ландыши”…

– А культурная? Вот Гагарин – он так всю жизнь и слушал “Ландыши” – или что-то еще? “Битлз” он мог слушать, хотя бы теоретически?

– У него были записи – тогда еще только появились магнитофоны – песни времен войны 1812 года гусарские. Я запомнил – “Гренадерам у трактира сена подстели”, такие какие-то.

– Казачьи?

– Да, казачьи песни. Вот это у него было. Кто ему дал?..

– А Элвиса Пресли он не мог слушать?

– Нет.

– Потому что не нравилось или потому что запрещено было?

– А мне до сих пор не нравится, педерастов этих, Элтона Джона…

– А то, что стиляги слушали, – вы не слушали?

– Нет.

– Потому что вы были офицерами?

– Не поэтому. Ну не нравилось это [48].

28

“Поехали” – и последовательность букв, и фрагмент аудиозаписи гагаринского голоса, где слышны его просодические особенности, в частности, долгота и открытость гласных – превратилось в объект нематериального культурного наследия человечества, который, к счастью, не нуждается в защите ЮНЕСКО, поскольку не подвергается никаким видимым угрозам исчезновения и используется довольно крупными языковыми коллективами как слово-шибболет: пароль, по которому свои узнают своих.

В России негласно распространено представление о том, что это текст, с которым русский народ гарантированно войдет в “книгу истории человечества”.

Копирайт на это слово приписывали себе несколько гагаринских инструкторов периода его полетов в Оренбурге и Заполярье: так, Ядкар Акбулатов заявлял, будто Гагарин сам признавался ему потом, что это ж “вы всегда, как летать в зону, на пилотаж, меня поднимали на большую высоту, на 12 тысяч метров, тоже ведь страшновато, вы всегда с такой простотой: «поехали», как будто на телеге. Такое вдохновение дает, уверенность, что прекрасно все – ну я и сказал на старте перед пуском” [29].

Любительские этнолингвистические анализы феномена “поехали” обычно выявляют сугубо национальные – классовые, крестьянские – лейкоциты в крови Гагарина, которые трактуются импрессионистически: “так проявились и его доброе, душевное отношение к ракете, как к умному, живому существу, и его открытое сердце. Поехали! Так в старину обращались к любимому коню” [1].

Также существуют “постмодернистские” экзегезы этого текста – в частности, версия о том, что “«Ну, поехали» на самом деле цитата из Диккенса, точнее реплики попугая, сказавшего «ну, поехали» в момент, когда кошка тянула его из клетки” [51].

29

Сергей Павлович и Юрий Алексеевич упомянули “самогон”; если уж на то пошло, в космическом корабле действительно было спиртное – бутылка коньяку, в составе НАЗа (неприкосновенный аварийный запас). Мы знаем об этом благодаря тому, что глазастый майор Ахмед Гассиев, встретивший Гагарина, приметил, что один из охранявших место приземления сержантов украл обнаруженную под креслом непочатую бутылку армянского коньяка и выпил ее [19]. В дальнейшем испытания “приема” именно этого напитка в условиях невесомости осуществлялись в Центре подготовки космонавтов с надлежащей серьезностью. “Для этой цели, – пишет И. Касьян, – был взят на самолет коньяк в маленькой подарочной бутылочке. В первой горке я успел отвинтить пробку и сделать два глотка. Во второй горке – три глотка. Все было нормально, как и на Земле – вкус сохранился, неприятных ощущений не было. Коньяк в условиях невесомости был приятен на вкус и запах. В орбитальном полете принимать его можно. Об испытаниях коньяка было доложено Ю. А. Гагарину, который ответил, что это необходимо учесть при комплектации пищевых продуктов на борт космического корабля” [18].

30

“Капитан Гагарин”? Сам Гагарин, отвечая на вопрос, было ли в его службе что-то такое, о чем ему пришлось пожалеть, не то шутя, не то всерьез, отвечал, что “жалеет, что не довелось походить в капитанах”. “Мне это звание всегда казалось очень привлекательным. Оно объединяет и зрелость, и молодость” [113], ну и вообще – “самое красивое звание”. Был ли гагаринский “скачок” уникальным? И да и нет. С Титовым, например, ничего подобного не произошло – он сначала стал капитаном (разумеется, досрочно, в апреле 1961-го, за свои дублерские заслуги), а затем, перед полетом, тоже с невероятным опережением, но без каких-либо перепрыгиваний, получил “майора”; а вот Валентине Терешковой 16 июня 1963 года, приказом ГК ВВС № 0502, было присвоено воинское звание “лейтенант” и в тот же день приказом МО СССР № 149 – “капитан” [112]. Кстати, раз уж речь зашла о квалификационных званиях: “Квалификацию и знак «Военный летчик 3-го класса» Юрий Гагарин получил по выходе из военного училища. После полета в космос, перескочив через квалификацию «Военный летчик 2-го класса», он получает сразу 1-й. Подобные случаи были, но чаще всего у летчиков-испытателей или высококвалифицированных военных летчиков, получавших сразу 1-й класс, после введения приказом министра обороны этих квалификационных знаков” [112].

31

Майор Гагарин, я полагаю? (англ.). – Прим. ред.

32

Не прикасайся ко Мне (лат. Noli me tangere) – евангельский сюжет, описывающий первое после Воскресения явление Христа Марии Магдалине, которая, таким образом, первая увидела воскресшего Спасителя. “Он же сказал ей: «не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему»” (Ин. 20:11–17). Сюжет использовался для написания икон “Не прикасайся ко Мне” (“Noli me tangere”), где Мария Магдалина изображена протягивающей руки к Христу. – Прим. ред.

33

“Космонавт № 1 легко и крепко держал кий, обладал правильным кистевым упором, основным техническим элементом бильярдной игры. Хорошо знал, когда применить тот или иной упор: открытый, закрытый, V-образный, для наката или оттяжки, на поручне, при ударе по битку, стоящему вплотную к борту, для удара через шар и два шара.

Умел наносить удар левой рукой, а при необходимости и правой из-за спины. Одним словом, лобовой удар, бортовой контртуш, накат, остановку, плоский удар, прокатку вместо резки – все эти и многие другие премудрости игры Юрий Алексеевич познал еще курсантом авиационного училища в Оренбурге. И как каждый офицер, при удобном случае любил погонять шары” [59].

34

Апрельский полет вошел в резонанс с усилившейся в 1960-е – в рамках большого процесса десталинизации – атеистической кампанией, и Хрущев без колебаний воспользовался Гагариным как молотком, чтобы забить последний гвоздь в гроб религиозных предрассудков.

Видимо, для того, чтобы “церковники” на всю жизнь запомнили нанесенный им “сокрушительный удар” [13], на банкет в Кремле 14 апреля 1961 года пригласили патриарха Алексия I со свитой, и если сам Гагарин придрейфовал к нему исключительно ради светской беседы о природе вещей и фотографии на память, то Анна Тимофеевна, наплевав на то, что Хрущев только что особо отметил значение полета ее сына для атеистической пропаганды, подошла за благословением [37]. Что касается блицдискуссии патриарха с летчиком-космонавтом, то она по большей части касалась такого аспекта полета, как невесомость: “Патриарх заметил, что тело, подчиняясь законам физики, грубо говоря, болталось в пространстве, а душа, не подчиняющаяся никаким материальным законам, оставалась на месте” [37]. Гагарин, даром что крещеный, похоже, не принял эти соображения слишком всерьез и никогда их сам не транслировал – а наоборот, много раз уверял впоследствии, что, “облетев всю небесную канцелярию”, он “никого не встретил – ни всемогущего, ни архангела Гавриила, ни ангелов небесных. Выходит, небо-то чистое!” [21]. “В потоках писем, идущих ко мне, я с удовлетворением читал признания, в которых верующие под впечатлением достижений науки отрекались от бога, соглашались с тем, что бога нет и все связанное с его именем – выдумка и чепуха” [13].

35

Карикатурным зеркалом советских газет оказалась мировая – в основном американская, разумеется, – пресса. Ерзая, как на сковородке – кого же ей подсунули красные? – она пыталась ответить на вопрос: Who is mister Gagarin? Поскольку никаких собственных источников у западных газетчиков не было, они пошли по самому скользкому пути: попытались сфабриковать альтернативные, основанные на крайне сомнительных свидетельствах, биографии. По правде говоря, автор этой книги долго не верил в часто встречающиеся в советской прессе байки о том, что у Гагарина сразу после 12 апреля объявились на Западе родственники-князья, – не верил, пока не наткнулся на множество напечатанных в иностранных газетах диких историй такого рода. “Космонавт на самом деле сын князя, утверждает газета” [48]. Мы цитировали их в начале книги, где речь идет о происхождении Гагарина. Далее также следовала еще большая галиматья – отец подвергнут остракизму… бежал на Уральские горы… “Юного Гагарина отправили учиться в государственную школу. После того как его повысили в звании до майора ВВС, его не приняли в Коммунистическую партию, сославшись на его капиталистическое происхождение. Запрет действовал вплоть до последнего года – когда он прошел курс подготовки астронавта и у него появилась возможность все-таки добиться своего – в том случае, если партия смягчится и позволит ему вступить в нее” [48].

36

Симплициссимус – герой одноименного плутовского романа немецкого писателя Ханса Якоба Кристоффеля Гриммельсхаузена (около 1621–1676); веселый простак, бросающийся во всевозможные аферы и претерпевающий социальные метаморфозы от пастуха до богача и обратно. – Прим. ред.

37

Идею масштаба культа Гагарина можно уловить, рассмотрев фотоснимки Красной площади во время парада 14 апреля 1961 года. На них видно, что на здании Исторического музея прикреплены два гигантских, во весь фасад, транспаранта. На одном – голова Ленина, справа от нее – летящая вверх ракета, а под ракетой – вырезанная по плечи фотография Гагарина в офицерской форме. На втором – просто надпись, реально ОЧЕНЬ КРУПНЫМИ БУКВАМИ: “Честь и слава товарищу Гагарину Юрию Алексеевичу – пионеру освоения космоса!”

38

Попытка продать этот автомобиль – V8, 6л, 200 л.с., небитый, некрашеный, пробег 35 тысяч, гаражное хранение с 1964 года в Армении (перевезли ради церемонии встречи шаха Пехлеви), АКП, г/у, конд., ст/под, салон кожа/хром, сел-и-поехал – за 2,9 миллиона долларов с аукциона в феврале 2020 года провалилась.

39

Слышный на многих сохранившихся записях голос Юрия Гагарина – особый фонетический деликатес, поначалу очень непривычный, да и после первого знакомства привыкаешь к нему далеко не сразу. Он более высокий, чем, предполагается, может быть у харизматичного героя-летчика; гораздо ближе к фальцету, чем к басу. Не то что “немужественный” – скорее не “мужицкий”; странным образом, слишком звонкий для мужчины; “задорно-комсомольский”, мальчишеский; с таким голосом хорошо изображать Вольку Костылькова в радиопостановках по “Хоттабычу”. Если продолжить анализ гагаринской фонетики, то можно заметить, что в его выговоре присутствует некий легкий дефект: что-то не то со звуком “л” – он скорее ближе к европейскому “l”. При этом странном тембре и выговоре существенно, что этот голос то, что называется “приветливый”; чувствуется, что его обладатель все время пытается транслировать собеседнику доброжелательное отношение; вообще, существует огромная разница между просмотром и прослушиванием гагаринских записей: когда видишь, как он все время улыбается, всякое ощущение странности его голоса пропадает; ни на какие “дефекты” просто не обращаешь внимания.

40

Впрочем, недавно именно эта квартира была выставлена на продажу – разумеется, с упоминанием, что в ней жил Гагарин – как все же трехкомнатная: 67 метров, комнаты изолированные 14, 17 и 16 квадратных метров, кухня 9 метров, два балкона, потолки 2,8 метра [65]. Поразительно, однако, что, отказавшись от подарочной квартиры в Москве, Гагарин – после полета! в статусе самого популярного человека в мире! – продолжал на протяжении еще нескольких лет жить в этой ничем не примечательной гарнизонной пятиэтажной “хрущобе” в ближнем Подмосковье.

41

После полета в распоряжении Гагарина оказалось два автомобиля “Волга” (обе – “двадцать первые”, как в фильме “Берегись автомобиля”). Первая – личная; на ней был номер 12–04 ЮАГ; вторая – служебная, с шофером; номер на ней не был “говорящим”, но “Волга” эта была известна дорожным инспекторам Московского региона по легко запоминающейся комбинации 78–78 МОД.

42

ПОЛОЖЕНИЕ о космонавтах Союза ССР за 1960 год (то есть до денежной реформы, когда с купюр убрали один ноль).

“За каждый выполненный полет в космическое пространство на ракетном летательном аппарате космонавтам выплачивается единовременное денежное вознаграждение в размере от 50 до 150 тысяч рублей. Конкретная сумма вознаграждения за каждый совершенный полет устанавливается решением Совета Министров СССР по представлению Междуведомственного научно-технического совета по космическим исследованиям при Академии наук СССР и Министерства обороны” [116].

43

Любопытно, что первая награда, полученная Гагариным уже после полета, – вовсе не “Золотая Звезда” Героя Советского Союза, а медаль “За освоение целинных земель”, врученная ему на месте приземления. Странным образом, впоследствии это стало чем-то вроде традиции – и после Гагарина многие космонавты получали ее сразу же после приземления [7]. Характерно, что космонавты и сами воспринимали себя как целинников – причем целина простиралась гораздо дальше, чем можно было подумать; так, если верить российским таблоидам, то А. Леонов, выйдя в открытый космос, заорал от восторга: “П…ц космосу! Я ему целку порвал!” [33].

44

Ни разу? “20 октября 1965 г. в Останкине собрались друзья и родственники по поводу 45-летия Нины Ивановны <жены С. П. Королева>. Было необыкновенно весело, наперебой произносили здравицы, остроумные тосты, много смеялись, танцевали, пели хором и исполняли романсы под гитару. Ближе к полуночи наблюдательный, всегда чуткий и заботливый С. П. Королев понял, что отпускать домой Юрия Алексеевича на его «Мерседесе» нельзя. Тоном, не терпящим возражений, он предложил Ю. Гагарину поставить «Мерседес» в гараж на усадьбе, попросив Нину Ивановну помочь ему в этом, а сам по телефону уже звонил дежурному на предприятие, вызывая служебную машину. Гараж-то Королевы предусмотрительно построили (правда, за свой счет) кирпичный, просторный, отапливаемый, даже с ямой для ремонта автомобиля, но машину так и не приобрели.

Вернувшись в дом, Нина Ивановна, слегка капризничая и шутя, попросила: «Сережа, купи мне тоже такую же маленькую машинку». Сергей Павлович, улыбаясь, пообещал жене выполнить ее просьбу. И не забыл об этом. В архиве Королевых сохранилась машинописная копия документа.

«Начальнику управления

по обслуживанию дипломатического

корпуса МИД СССР

т. Иванову В. И.

Прошу Вас изыскать возможность в продаже автомашины иностранной марки высшего класса, желательно двухместную спортивного типа ‘Мерседес’ из предполагаемой реализации у дипломатического корпуса, за наличный расчет, для моей семьи.

Нач. предприятия п/п Академик С. Королев

29/XII-65 г.»” [63].

45

Гагаринская одиссея 1961–1962 годов достаточно подробно запротоколирована советскими журналистами, специализировавшимися на пропагандистском аспекте визитов (раз уж именно за это им платили). На соответствующем материале были выпущены целых три книги-травелога: “Хорошо, хорошо Гагарин!” (выкрики, которыми его приветствовали в Японии), “По орбите дружбы” и “Первый гражданин Вселенной” Н. Каманина. Все три издания представляют собой документы, ярко свидетельствующие о риторическом формате, принятом в соответствующую эпоху, но источником для биографии Гагарина могут служить лишь до известной степени. Ну, то есть там, например, упомянуто, что в токийском аэропорту Гагарина встречала многотысячная толпа, – но не сказано о группе ультраправых, которые орали в мегафон: “Gagarin go home!” Или – есть про то, как Гагарин включил музыкальный автомат в альпийском придорожном ресторанчике, а тот вдруг сказал его собственным голосом: “Поехали!” – и только после этого стал транслировать заказанную композицию какой-то местной рок-группы; но нет ничего про то, что студенты Венского университета написали петицию протеста против идеи разрешить советскому майору читать у них лекцию.

Зато, кто бы мог подумать, автор может проболтаться о том, что – очень поздно вечером, когда работать все равно уже негде и не с кем, – Гагарин, например, откликнулся на приглашение “арабских друзей” – в Каире – “посетить мюзик-холл «Под пирамидами»”. Разумеется, описание будет крайне скудное, подстрахованное ритуальными оговорками (“Мы же приехали сюда не гулять, а работать, – напомнил кто-то сказанные однажды Юрой слова. – Делу – время, потехе – час! Едем!”) – однако факт остается фактом: мы все-таки узнаем, что Гагарин ездил на представление “известной танцовщицы Ходы Шамс эд Дин, которая танцевала около часа, танцевала удивительно грациозно и изящно” [6]. Кое-какие наблюдения можно найти в дневнике Каманина (который был с Гагариным не везде – к счастью для Гагарина и к несчастью для нас).

46

Не всегда все шло гладко.

Летом 1962 года Гагарин прилетел в Финляндию на Фестиваль молодежи и студентов. Деньги на организацию выделял СССР, страна была “демократическая”, но нейтральная, Гагарин в прошлом году уже был здесь – триумфально. Еще раз? Поехали, конечно! Контрудар по попытке культурной колонизации бывшего российского региона нанесло ЦРУ – которое подошло к делу так серьезно, что Хельсинки на пару недель превратился в самую горячую точку Европы. Финская пресса объявила фестивалю бойкот – квалифицировав его как вмешательство СССР во внутренние дела суверенного государства. ЦРУ нашпиговало город своими шпионами – и устроило дела таким образом, что половина огромной (435 человек) американской делегации оказалась антисоветчиками [71]. И ладно бы только американцы: если тех раздражала советская экспансия на Кубу, то европейцы – и местные, и привозные – были крайне недовольны недавно построенной в Берлине стеной. Неудивительно, что гагаринский открытый лимузин вынужден бы пробираться не только через рыдающую от счастья толпу, но и сквозь места столкновений молодежи – то есть, разумеется, “молодчиков” – с полицией; приятель Гагарина, секретарь ЦК комсомола С. П. Павлов, малюет совершенно босхианские картины: “Пьяные, орущие, жующие жвачку, они швыряли в фестивальные автобусы камни, бутылки с кока-колой и дохлых крыс. Выли, как сущие бесы, дергались в твисте и рок-н-ролле, кричали «Хайль Гитлер!»” [60].

47

Впрочем, в Гану Гагарин только собирался – в последний момент визит отменили. Либерийская авантюра Гагарина озадачивает: сама страна значилась далеко не в первых строчках списка друзей СССР, флаг отчаянно напоминал американский, президент Тубмен флиртовал с СССР, но политику правительство проводило скорее прозападную; здесь работал резидентом британской разведки Грэм Грин. Передвижения Гагарина по стране производят впечатление хаотичных. Самого Тубмена, похоже, в стране не оказалось. Зачем-то Гагарин поехал на каучуковые плантации, где ему устроили встречу с владельцем – белым, в колониальном пробковом шлеме. Сам плантатор выглядит карикатурным, но, по крайней мере, адекватным ситуации, чего не скажешь о Гагарине: член компартии, вместо того, чтобы призвать негров-рабочих к бунту, он с широкой улыбкой разрезает ножом приготовленный ему поваром эксплуататора торт-мороженое в виде космической ракеты. Затем Гагарин поехал осматривать железные рудники, – тоже принадлежащие, сколько можно понять, шведам и американцам, – и сфотографировался с инженерами-экспатами. Вернувшись в столицу, Монровию, Гагарин посетил ритуальные пляски – “под горячую дробь барабана, обтянутого кожей кобры” – местных дикарей, словно бы сбежавших со съемок “Пятнадцатилетнего капитана”, и позволил госсекретарю вручить себе высшую награду страны – Большую Звезду Африки. Из опубликованных отчетов решительно невозможно понять, чего ради – или по дороге куда – он здесь оказался. Пожалуй, это одна из самых таинственных страниц в биографии Гагарина; больше похоже на то, что у этого маршрута была какая-то так и не рассекреченная подоплека – например, что в Либерии Гагарин на самом деле спасал застрявшую в Гвинейском заливе советскую атомную субмарину.

48

Дословно: изобретено не здесь. – Прим. ред.

49

Гагарин был не первый советский политик, который острил “на экспорт”, – но его радикальное отличие от коллег и предшественников на этом поприще состояло в том, что делал он это не в пример тоньше и любезнее. О господствовавшей в тогдашней дипломатии речевой норме – и манере “шутить”, например, Н. С. Хрущева – можно судить по искрометной реплике последнего, касающейся перспектив двусторонних отношений с канцлером ФРГ: “Мы никогда не примем Аденауэра как представителя Германии. Если снять с него штаны и посмотреть на его задницу, то можно убедиться, что Германия разделена. А если взглянуть на него спереди, то можно убедиться в том, что Германия никогда не поднимется”.

50

Здесь: страна, к мнению которой вынуждены прислушиваться. – Прим. ред.

51

В оригинале: Ga-ga over Gagarin (англ.).

52

Орфография мемуариста сохранена.

53

Юнион Джек – название национального флага Великобритании, закрепившееся с XVII века. – Прим. ред.

54

Странным образом, исполнительницей роли Елизаветы Второй в фильме Стивена Фрирза “Королева” стала Хелен Миррен – мало того что просто русская по происхождению (Елена Миронова), так еще и из Гагаринского района Смоленской области [65].

55

Самый, пожалуй, вопиющий случай спаивания – это история сошествия Гагарина в Криковские винные подвалы в Молдавии – огромный, в 50 гектаров, подземный, на глубине 30–70 метров, комплекс-винохранилище: 60 километров галерей – и несколько дегустационных залов. Он провел в этом лабиринте, по разным данным, двое или трое суток; и о том, что по пути назад его поддерживали под руки, написано даже в путеводителе Lonely Planet по Восточной Европе.

56

“Подробный дневник Юра не вел. Точнее, не вел постоянно. На это у него не хватало времени. Но записи он делал. Иногда очень короткие, иногда несколько подробнее. Где бывал, с кем встречался, что делал, что привлекло внимание – вот характер этих записок. Есть в них свои суждения, оценки событий, вопросы к самому себе. «Дневник – для памяти, – объяснял он свое “писание”. – Уйду на пенсию, обязательно напишу мемуары…»” [35]. Даже судя по опубликованным отрывкам (например, нелестная аттестация некоего человека: “Вызывал Я., снимал стружку. Мелочный человек. Можно подумать, что ему больше нечем заниматься, кроме уверток и придирок. He пойму, чего в нем больше – барства и хамства или простой глупости… Жалким выглядит человек, который всегда оправдывается. Лучше бы дело делал”), это потенциально самая серьезная связанная с Гагариным реликвия; ее нельзя упускать из виду ни в коем случае. Надо четко заявить: ДНЕВНИК ГАГАРИНА существует и когда-нибудь всплывет.

Есть свидетельство известинского журналиста [36] – о том, как он пришел брать у Гагарина интервью, а тот ему дал почитать – мол, на, тебе полезно будет перед разговором – свой дневник. Это – и тот факт, что В. И. Гагарина могла дать его после гибели мужа А. Леонову, – говорит о том, что дневник был если не полностью публичный, как “живой журнал”, то все-таки совсем не тайный, предназначенный и для чужих глаз тоже – как, например, фейсбук.

Более того – возможно, где-то сохранился и ждет своего часа еще и юношеский “дневничок”, о котором в книге Л. Обуховой довольно подробно рассказывает саратовская преподавательница Гагарина по литературе Рузанова.

“Нина Васильевна Рузанова позвонила мне на следующее утро:

– А ведь вы знаете, – торопливо сказала она, – ведь Юрий вел дневник. Вот бы разыскать его! <…> Потом застенчиво проговорил: «Давно хотел сказать: я веду дневничок. Только там, наверное, полно ошибок, да и пишу безалаберно: только о том, что меня взволновало в текущий момент». Он мне показал тогда некоторые страницы. А кое-что совсем по-детски неуклюже загораживал ладонью. <…> Как-то весной мы всем техникумом ездили на маевку, в дачное место под городом, на Девятую остановку. И вот Юра описал этот день примерно так: «Как дышится легко! Неплохо было бы здесь и уроки готовить. Но далеко ездить. Ничего, рядом Липки»”.

Таким образом, Гагарин вел дневник на протяжении как минимум двух десятилетий; во-первых, представляете, какая это реликвия (и потенциальный источник ответов на самые нескромные – хотя Гагарин, конечно, не Лора Палмер – вопросы); во-вторых, это означает, что Гагарин причастился дневниковой культуре не случайно, не поверхностно, а последовательно приучал себя к ней, сознательно погружался в нее; сама склонность к ведению дневника многое говорит о психических особенностях личности; однако судить обо всем этом лучше не голословно – а имея к гагаринскому дневнику доступ.

57

В. И. Гаганова (1932–2010) – прядильщица, новатор производства, Герой Социалистического Труда. – Прим. ред.

58

Самое удивительное, что космонавты не просто обиделись на выпад в свой адрес (“они считают, что данный фильм принижает заслуги космонавтов”, – записывает в дневнике Каманин [9]; и особенно болезненно было воспринято ими даже не обвинение в “зазнайстве”, а акцент на комичности дефицита непосредственно героического события: подумаешь, слетал в космос на полтора часа – все равно что тридцать третий зуб), но поднялись в контратаку. Гагарин и Леонов явились к Каманину и попросили его принять меры по запрещению выпуска этого фильма. Каманин, как и все остальные, прекрасно понял, о чем фильм, однако обращение не поддержал и фильм счел неоскорбительным. Личное интервью автора этой книги с А. А. Леоновым убеждает в том, что “Тридцать три” до сих пор действует на противников как красная тряпка на быка. “Конечно, это гротесковый фильм завистника вот этого… Конечно, все это имелось в виду, абсолютно даже нечего говорить”. – “И вы, правда, пошли с Гагариным к Каманину жаловаться?” – “Мы сказали о своем мнении, но не просили и не могли просить, чтобы… Но он подлец, конечно” [2].

59

В сентябре 2014 года на одном из аукционов выставили пустую бутылку из-под вина Château Meyney, Prieuré des Couleys 1961 – распитого, согласно оставленным на этикетке подписям и датировкам, Гагариным и Комаровым 11 февраля 1967 года, в честь назначения их членами экипажа “Союз”, “незадолго до их трагической гибели”, как написано в рекламном проспекте. Эстимейт – €2,400. Желающих приобрести объект не обнаружилось.

60

В тех случаях, когда нужно было пройти через какого-нибудь вахтера, он гарун-аль-рашидовским жестом опускал их на нос и, улыбнувшись своей улыбкой, спрашивал что-нибудь вроде: “Отец, ты что же это, своих не узнаешь?” У вахтера отпадала челюсть [16].

61

У Гагарина была своя система, с помощью которой он уклонялся от гаишников, которые не желали упускать свой шанс пообщаться с первым космонавтом и непременно останавливали его машину, якобы лишь потом догадавшись, кто перед ними. “Попадая по делам в Москву, Юра старался вести машину так, чтобы от светофора до светофора проскочить на зеленый свет. Если же случалось, что регулировщик путал вдруг его расчеты и красный свет загорался, когда он был у перехода, Юра прятал голову под руль, делая вид, что ему надо устранить какую-то неполадку” [18].

62

О том, что Советский Союз был настоящей сверхдержавой, можно судить по тем фактам, что американские газеты отводили чуть ли не целые полосы под статьи, в которых описывались эстетические разногласия советских граждан. Washington Post, 22 декабря 1962 года: “Гагарин присоединяется к перебранке относительно современного искусства. Москва, декабрь, 21. Советский космонавт Юрий Гагарин сегодня присоединился к русским критикам абстрактного искусства и «завывающей и истеричной музыки твист». В письме в молодежную коммунистическую газету «Комсомольская правда» первый русский космонавт подверг порицанию «художников и композиторов, ищущих дешевой популярности и стремящихся создать себе репутацию новаторов». Авторы заявили, что они не могут молчать, когда «такие творения вызывают запор в чистом течении советского искусства»” [7]. The New York Times, 9 мая 1963 года: “Гагарин поддерживает нападки на писателей! Советский космонавт присоединился к хору критиков, поносящих популярных нонконформистских писателей Yevgeny Yevtushenko, Vasily Aksyonov and Andrei Voznesensky”.

63

Гагарину постоянно что-то дарили, и в какой-то момент это стало проблемой; поэтому одним из первых общественных помещений в Звездном городке стала “Комната славы”, куда слетавшие космонавты могли передать излишки сувениров. Даже и разгруженная, гагаринская квартира напоминала посетителям пещеру Аладдина, а сам список даров – борхесовскую энциклопедию китайского императора: набор предметов, организованных по загадочному принципу и оказавшихся в одном месте по непонятным критериям: австралийский бумеранг, рудничная лампа, эльзасская кукла, золотой, украшенный семью бриллиантами – и свидетельствующий о прохождении пилотских курсов – значок Les Aiglons d’Ivry, бронзовая фигура Икара, медвежья шкура, пистолет, фигура литейщика, “канадка” – куртка офицеров-подводников, афганский столик из ляпис-лазури с изображением Луны и полета на нее советского космического корабля, глобус без Америки, гигантский омар, попугай ара, не говорящий голосом хозяина, но имеющий обыкновение хвалить себя вслух – “Лора хорошая, красивая”, трость из пальмирового дерева, украшенная орнаментом, покрытая прозрачным лаком и снабженная клеймом со скопированной с оригинальной фотографии надписью “Изогиз”, кованный серебром щит – символ города Асуан в борьбе за свободу и независимость арабского народа, аккордеон “Melodia III” производства завода “Гармоника” (ЧССР), георгин специально выведенного тюрингской фирмой “Chrestensen” сорта “Юрий Гагарин”, оригинал рисунка Херлуфа Бидструпа “Дания снимает шапку перед советским героем космоса”, мантия (просторный халат из дорогой ткани в полоску), перьевые украшения на голову, серебряный портсигар, много лет передававшаяся из поколения в поколение в семье греческой женщины Ефросинии Милонаку монета времен Александра Македонского, набор кубинских сигар (от Ф. Кастро), гирлянда “журавликов мира” (от детей Хиросимы), белое кимоно, покрытое лозунгами борьбы за разоружение, и японская же головная повязка с надписью “За мир”, трофейное Красное знамя, захваченное в 1941 году в Киеве дарителем, лейтенантом СС Фридрихом Шмидтом, который “сегодня второй раз капитулирует и в знак этого возвращает флаг…” [63], катер на шесть спальных мест с тентом и стосильным мотором, каска пожарного Управления пожарной охраны шведского города Мальме, серебряный глобус со спутником, персидский кот, ажурная шкатулка из чугуна каслинского литья, деревянная шкатулка с узорами, выпиленными учениками спецшколы для слепых детей лобзиком, портрет афганского короля с автографом, набор каракуля на шубу и ковер, патент – от западногерманского изобретателя Генриха Кремера – на новый способ изготовления строительных плит с разрешением “использовать его на благо Советского Союза и всего человечества”; старинная, 1466 года, гравюра из меди с дарственной надписью “Способствуйте, пожалуйста, взаимопониманию между нашими народами!” [63].

Дальнейшие судьбы этих даров могли быть невероятно причудливыми; так, зимой 2010 года автор этой книги обнаружил в Дарвиновском музее в Москве действительно гигантского омара, подаренного Гагарину в Америке. Экспонат сопровождался объяснительной табличкой, из которой следовало, что Гагарин передарил омара конструктору В. Глушко, Глушко – некоему А. Елисееву, а тот – отдал в музей; жалко, что нам неизвестно, в каких выражениях дарители преподносили своим контрагентам это существо.

64

Неверный шаг (фр.). – Прим. ред.

65

Холодная война шла не только в космосе, но и на земле – и подчас принимала самые комические формы. В мае 1961 года американцы прознали, что русские назвали некий вновь обнаруженный минерал “гагаринит” – и заерзали, что опять “их парни” проигрывают сражение. Вряд ли в СССР предполагали, что кто-то воспримет этот камень как брошенный в свой огород, однако же реакция последовала незамедлительно: началась “война камней”. Американцы, во-первых, тут же подвергли сомнению информацию, не подтвержденную ни точными описаниями, ни точными сведениями о месте обнаружения камня; а во-вторых, принялись нервно гадать, удостоится ли подобной чести первый американский астронавт Алан Шепард, который, в сущности, ничем не хуже. Узкое место оказалось совсем не там, где можно было его ожидать. Как выяснилось, минерал “шепардит” уже существует – но спокойной ситуацию с ним не назовешь. Дело в том, что назван он был так еще в середине 80-х годов XIX века в честь одного геолога, точнее, самим этим геологом в честь самого себя, причем, как впоследствии выяснилось, другие геологи уже описали эти камни и присвоили им другие имена (шрайберзит, энстатит и бруцит, если вам интересно), так что не вполне ясно, забито все-таки название “шепардит” или нет. Существуют всего три образца “шепардита”, причем, странным образом, два из них (шрайберзит и энстатит) были добыты из метеоритов. Научный обозреватель газеты Washington Post, описавший всю эту неразбериху в статье под броским заголовком “Красные дошли до того, что называют камни в честь Гагарина” (18 мая 1961 года) [59], заканчивает свой обзор многозначительным замечанием: некоторые названия, говорит он, так и не приклеиваются к камням – вот, например, был тут “муссолинит”, и что же? Ничего: выяснилось, что на самом деле это не новый минерал.

Гагариниту повезло больше. Этот минерал из группы сложных фторидов встречается – хотя и очень редко – не на метеоритах, а в щелочных гранитах или связанных с ними пегматитах. Место обнаружения – Тува и Казахстан. Цвет: бесцветный и розово-желтый. Твердость по минералогической шкале 4–4,5; плотность 4180–4520 кг/м. Какие могут быть вопросы? [58].

66

На этом история японской куклы – кажется, именно той, хотя не наверняка – не заканчивается. В какой-то момент она попала в Музей космонавтики (надо полагать, именно потому, что гагаринские дочери прочли о готовящемся сюрпризе в газетах и, глубоко разочарованные, отказались принять дар) – а в 1990 году сироту приютил кто-то из космонавтов, взял ее с собой в космос – с тех пор принято использовать ее как “индикатор невесомости”: в момент исчезновения гравитации кукла начинает “плавать” – демонстрируя привязанному к ложементу космонавту, что он, наконец, попал туда, куда хотел [51].

67

Астроном сэр Бернард Ловелл прожил длинную и удивительную жизнь, на протяжении которой минимум трижды встречался с героем этой книги; интересно не столько содержание этих встреч, сколько сопутствовавшие им “загадочные обстоятельства”.

Директор недешевой в обслуживании обсерватории Jodrell Bank в 30 километрах от Манчестера, Ловелл еще 4 октября 1957 года оказался одним из главных выгодоприобретателей советского успеха: его сверхсовременный радиотелескоп Mark One, диаметром 76 метров, “увидел” королёвский спутник – и вообще оказался единственным в Европе, у кого была возможность на ранней стадии засечь пуск русских баллистических ракет: у потенциальных жертв оставалось шесть минут, чтобы симметрично отреагировать на начало третьей мировой войны перед тем, как превратиться в груду радиоактивного пепла.

Объяснив миру, что занят не только установлением контактов с инопланетянами, астроном получил щедрое бюджетное финансирование, контракты с министерством обороны, статус любимца научной и массовой прессы и рыцарское звание. Советская сторона также оценила честное свидетельство Ловелла – теоретически, без этого подтверждения полета спутника западная пресса могла бы отрицать запуск как лживую пропаганду. С ним провели переговоры об участии в радиолокации “Луны-3” – и Jodrell Bank в самом деле помогал отслеживать советскую межпланетную станцию, которая полетела фотографировать темную сторону Луны. В 1958 году астронома пригласили в ознакомительную научную поездку по СССР – что, однако ж, не превратило его в адепта социализма, так что когда в апреле 1961 года случилось непоправимое, Ловелл еще охотнее прежнего принялся пугать аудиторию крупных англоязычных изданий предостережениями: все эти полеты – не что иное, как еще один важный шаг для осуществления планов русских заселить Солнечную систему, при этом начнут они с вторжения на Луну. Но и комментарии в газетах не перевели ученого в глазах советских компетентных органов в разряд нежелательных лиц. Гагарин пожал ему руку летом 1961-го, есть фотография, в Манчестере – и уважительно поблагодарил за “большую помощь, которую профессор Ловелл оказал советским ученым в отслеживании спутников и космических ракет”: “прекрасный пример научной кооперации в целях мирного покорения космоса” [23]. Ловелл пытался, по его словам, узнать кое-какие технические подробности полета и пригласить Гагарина посетить Джодрелл-Бэнк [62], но тот отбоярился, сославшись на плотный график, – видимо, опасаясь, что шибко пытливый астроном выведает у него что-то не то.

На следующий день Ловелл последовал за Гагариным из Манчестера в Лондон, где у того было выступление в Королевском обществе, и впоследствии отозвался о нем как о “крайне милом” (completely charming).

В 1963 году астроном вновь приехал в СССР по приглашению Академии наук, а в 2009-м в интервью телекомпании “Би-би-си” [69] заявил, что в ходе этого визита его пытались убить агенты КГБ, которые, по его словам, оставляли его, по непонятным причинам, одного в помещении – предположительно, чтобы подвергнуть его организм мощному электромагнитному удару и, при помощи облучения, удалить из его мозга все воспоминания о посещении советских секретных объектов, и в особенности расположенной в Евпатории Крымской радиофизической обсерватории.

Детали неудавшегося покушения, заявил Ловелл, описаны в документе, который будет опубликован только после его смерти. В 2012 году 99-летний ученый таки умер; так мы получили доступ к его дневнику, который представляет собой любопытное во многих отношениях свидетельство [68].

Вторая поездка растянулась аж на три недели – с 25 июня по 15 июля и из многообещающей превратилась в плодотворную.

В первый же день ему устроили пресс-конференцию в Академии наук, с участием не только президента АН Келдыша, но и его старого знакомого – на которого Ловелл, похоже, не обратил ни малейшего внимания – просто упомянул, что присутствовали все шестеро космонавтов; для Терешковой и то было зарезервировано отдельное замечание – “видимо, придется малость подождать, пока в космос отправят астронавтку покрасивее”. Затем он принялся разъезжать по Москве и области, Ленинграду, Крыму, Украине и Армении: обсерватории, научные учреждения, контакты с коллегами. Ялта напомнила ему Санта-Барбару, цены на авиабилеты в Крым удивили своей доступностью – 23 рубля, меньше десяти фунтов, из Москвы, прогулка по московским улицам убедила его, что советские женщины в плане внешнего вида за последние пять лет изменились разительно, тогда как мужчины остались такими же – серыми и непримечательными; и если в 1958 году на дорогах видны были только грузовики, такси и официальные черные ЗИМы, то теперь там пруд пруди частных автомобилей. Все бы ничего – вот только, помимо туристических заметок, в дневнике есть еще кое-какие, свидетельствующие, что научная любознательность автора простиралась гораздо дальше, чем предполагала приглашающая сторона.

Если что-то может выглядеть как полноценный шпионский отчет, то дневник Ловелла превосходит все ожидания от такого рода документов: невероятно подробно, с точными цифрами, иногда с рисунками он записывает итоги своей ревизии секретных объектов СССР – да еще и жалуется, что ему не везде разрешали пользоваться фотоаппаратом. О какой одержимости секретностью – которой так любят попрекать СССР иностранные историки космоса – может идти речь, если известный своей неприязнью к Советам представитель британского ВПК (а Jodrell Bank, конечно, выполняла и военную функцию) средь бела дня разъезжает по секретным объектам, фиксирует все увиденное, задает всем, кто хоть что-то может знать, вопросы о ходе выполнения и степени готовности лунной пилотируемой программы, – и после этого его отпускают восвояси, не облучив чем-нибудь?

Дневник трехнедельной поездки заканчивается на мажорной ноте – Ловелл принял к сведению желание русских обмениваться опытом, обкашлял с разного рода людьми в диапазоне от будущих балерин до академика Капицы “вопросы будущей кооперации”, выяснил, что, несмотря на называемые сроки в два-три года, в плане полета на Луну у русских еще конь не валялся, и, после заключительной аудиенции у президента АН Келдыша, потирая руки от удовольствия, был таков.

Точка? Нет.

В 2009 году Ловелл сообщил, что Келдыш предлагал ему ни много ни мало остаться в СССР – где для него построят другой, лучше джодрелл-бэнковского, радиотелескоп – и вообще сделают все, чтобы он был счастлив. Ловелл отказался (“Ай ам эн инглишмэн!”) – и вот тут, предполагает он, агенты КГБ таки перевели рычаг рубильника в своем смертоносном электромагнитном облучателе в положение “вкл”. Недуг проявился уже по возвращении, в Британии, – и а) не имел никаких уникальных симптомов и не мог быть диагностирован даже самыми компетентными медработниками; б) быстро прошел, не оставив никаких следов; в) был скрыт пациентом на десятилетия.

Поучительная история – иллюстрирующая и представления о неизбывной советской “лживости”, и степень “оттепельной” открытости советского общества, и антураж холодной войны, да и просто как свидетельство со стороны о том мире, в котором жил Гагарин – и который продолжает сводить с ума тех, кто получил свою порцию “излучения” от него.

68

Хорошая иллюстрация диспропорции в способности государства организовывать подвиги героев и быт своих граждан – анекдот про то, как “в квартире Гагариных звонит телефон, подходит дочка. “Алло? Нет, мамы и папы нет дома. Папа? Папа летает по орбите Земли и вернется сегодня вечером в семь. А мама ушла в магазин за продуктами, так что когда будет – непонятно” [97].

69

Генерал Николай Петрович Каманин (1908–1982; летчик, спасатель “челюскинцев”, Герой Советского Союза № 2, во время ВОВ командовал авиакорпусом) – очень важная во многих отношениях фигура. В 1960 году его назначили помощником главкома ВВС по космосу – и с тех пор он стал высшей инстанцией для всех космонавтов вообще и Гагарина в частности. Каманин не просто командовал Гагариным, был его надсмотрщиком; он был его персональным медиатехнологом, воспринимал как свой проект; он отвечал за формирование канона литературы о первом космонавте; он был фильтром, через который просачивались сведения (все биографы, работавшие над прижизненными описаниями Гагарина, вынуждены были прибегать к каманинскому посредничеству, получать его визу – и кого-то он допускал, а кого-то нет; если вы были журналистом, то не могли опубликовать интервью с Гагариным, не прошедшее через Каманина; сам Гагарин следил за этим очень строго) – и сам практиковал литературные опыты, много публиковался; причем оказался не просто хроникером, но и небесталанным литератором; видно, что у него сильная рука. Ему хорошо дается речь от первого лица – его, каманинское, “я” редко можно перепутать с чьим-либо; оно узнается, даже если текст не подписан. Особенно хорошо ему удавались торжественные, высокопарные фразы: “Пройдут века, человечество прочно обживет околосолнечное пространство, и на всех планетах, где будет человек, никогда не забудется имя Юрия Гагарина – первооткрывателя космоса и первого гражданина Вселенной. Это пишу я, хотя мне лучше других известно, что Гагарин – это только счастливая случайность, на его месте мог быть и другой”. В 1990-е выяснилось, что на протяжении многих лет Каманин, пользуясь своим неприкосновенным статусом, вел откровенные дневники – где описывал события, не попадавшие в газеты, критиковал вышестоящие органы и высказывал свои соображения, часто противоречащие общепринятым в ту эпоху. Космонавты знали про то, что их “дядька” – воплощавший для них образ мудрого учителя; кто-то вроде магистра Йода (и тоже склонного выражаться не без поэтичности) – ведет дневники, однако вряд ли предполагали, до какой степени подробно он фиксировал особенности их поведения; в свое время публикация этих записей произвела фурор.

Дневники Каманина выглядят как очень убедительный источник сведений о Гагарине; они оставляют благоприятное впечатление о их авторе, который кажется человеком адекватным, умным, честным – уж точно не каким-нибудь сумасбродным геронтократом, какими показывают советских генералов в фильмах о Джеймсе Бонде. Особенно трогает, что к Гагарину, своему воспитаннику, он относится с должной строгостью – но и едва ли не по-отцовски; словом, трудно не соблазниться этими дневниками. Меж тем многие, признавая ум Каманина, отзываются о его достоинствах весьма сдержанно. Журналист Я. Голованов характеризует Каманина как сталиниста, упивавшегося своей властью над космонавтами и безнаказанностью (по мемуарам так не скажешь). “Не могу вспомнить, чтобы он разговаривал с ними весело или просто приветливо. Он был неизменно строг и заранее уже чем-то, что еще не произошло, недоволен. Лицо Николая Петровича было непроницаемо, он владел некой истиной, лишь ему доступной, которую они не узнают никогда – просто ввиду своего ничтожества”; “Думаю, что большинство космонавтов тоже не любили его. Некоторые доверительно говорили мне об этом еще в 60-х годах. Сначала они по-юношески просто трепетали перед ним – перед Звездой № 2, перед генеральскими погонами. А потом ясно почувствовали его тяжелую руку: Каманин крепко держал их в кулаке строжайшей дисциплины, беспрекословного послушания и той унижающей всякого – тем более молодого и незаурядного – человека обезлички, которую он упорно насаждал в отряде первых космонавтов. Ему льстило, что эти всемирно известные люди слушаются его, как новобранцы ефрейтора. Еще легче было управлять теми, кто только готовился к полету. Ведь в первую очередь именно от Каманина зависело, кто полетит, с кем, когда, по какой программе. Будущие космонавты часто вообще этого не знали или знали в общих чертах, понаслышке. Все это создавало атмосферу неопределенности, зыбкости, неуверенности в завтрашнем дне. Поэтому Каманина боялись, но не любили. Добиться соединения страха и любви, как это сделал его кумир Сталин, Николай Петрович не сумел”.

Любили, не любили – дело десятое; фундаментальный вопрос, связанный с Каманиным, звучит так: насколько можно доверять этим дневникам? Вряд ли Каманин что-либо выдумывает – не того масштаба человек; но Каманин склонен редактировать случившееся, опускать детали. Насколько он редактировал собственно хронику и “улучшал” ее своими соображениями задним числом? Головановское сомнение – “У меня несколько настороженное отношение к дневникам Каманина: дневники так не пишутся” – звучит достаточно резонно: слишком уж монументально выглядят многие записи.

Наконец, последний – но тоже существенный вопрос: насколько можно доверять даже не абстрактным “дневникам”, а именно тексту, который в начале 1990-х был опубликован сыном Каманина Л. Н. Каманиным под заголовком “Скрытый космос”?

70

Авторы “Starman” цитируют Германа Титова: “Честно говоря, никаких особых привилегий у нас не было. То есть к нам все время подходили и спрашивали: «Покажи, где ты хочешь, чтоб мы отгрохали тебе роскошную дачу, и Хрущев тебе ее построит, прямо сейчас». Меня это не волновало, и Юру тоже. Мы были просто молодыми. О чем вообще они говорили? Какая дача, чего нам там с ней делать-то?” [7].

71

Пока американские медиа печатали иеремиады, оплакивающие космический провал США, советские – иронические донесения из лагеря деморализованного противника. “Правда” 18 июня 1961 года под заголовком “Соединенные Штаты спешат на Луну?” опубликовала информацию своего корреспондента: “Передо мной телеграфное сообщение: два пилота американских военно-воздушных сил помещены в специальный стальной контейнер. В нем создана обстановка, имитирующая полет на Луну и обратно. Пилотам придется путешествовать, не двигаясь с места, семнадцать дней. Делать нечего, и капитан Уэстфолл запасся учебником испанского языка. Капитан Гэнг решил освоить книгу о том, как делать деньги на бирже, Луна – Луной, а доллары нужны на Земле” [21].

72

На самом деле, идея действовать по принципу “прилуниться – а там посмотрим” посещала далеко не только Гагарина. О том же думали и американцы. “«Так будет дешевле, быстрее и, возможно, это единственный способ победить русских», – цитирует Дулинг формулировку Корда. Дулинг сообщает, что данные, собранные спецслужбами, свидетельствуют в пользу предположения о том, что Советы смогут осуществить мягкую посадку космического аппарата на Луне с человеком на борту в 1969-м” [3]. Однако “в один конец” – это не как в пелевинском “Омоне-Ра”: водрузить флаг и умереть от голода. Нет, конечно. “Ни советский, ни американский вариант не подразумевали того, что несчастный космонавт останется на Луне на веки вечные. Его должны были забрать – в течение периода длительностью от одного до трех лет – сразу же после того, как будет найден способ и сконструировано соответствующее оборудование. Вслед за первым, с человеком, должно было последовать еще девять пусков. Другие ракеты должны были доставить жилой модуль, коммуникационный модуль и оборудование, строительное оборудование – чтобы собрать модули, плюс 9910 фунтов еды, воды и кислорода, которые, как предполагалось согласно проекту, космонавт мог потреблять, дожидаясь своих спасителей. Кто, спрашивается, согласился бы на подобное предложение? «Все были уверены, – писали Корд и Сил, – что здоровые и должным образом подготовленные добровольцы для этой миссии будут найдены – даже если шансы на возвращение будут нулевыми». И я, – пишет Мэри Роуч, – верю в это. И сейчас есть астронавты, которые будут счастливы подписаться на полет на Марс в одну сторону. Подобный сценарий не предполагает даже возможности возвращения обратно. Впрочем, экипаж будет доживать остаток своей жизни не в одиночку – к нему будут прилетать беспилотные транспортные корабли” [3].

73

Если уж речь зашла о Королеве и Луне, расскажем еще один странный эпизод из биографии Ю. А. Гагарина. Ночь после смерти С. П. Королева, 15 января 1966 года, Гагарин – вместе с женой, А. Николаевым и В. Терешковой – провел в Останкине, в доме Королева. Осознавая, что Королев умер по чужой вине, “Юра, выругавшись, грохнул с силой кулаком по столу, словно задыхаясь, с яростью и надрывной злостью рассказывал о многочисленных ошибках врачей во время операции, начиная с момента дачи наркоза и кончая историей с аппаратом для массажа сердца. Потом долго молчал, кусая губы. <…> А потом неожиданно: «Не будь я Гагариным, если я… я должен взять прах Королева, запаять в капсулу и доставить ее на Луну. Андриян, если ты со мной, если ты меня поддерживаешь, тогда поклянемся». Крепко сжимая руки, повернулись ко мне: «Разбей». Я ударила по их рукам…” [29].“Задумка была такая. Мы собирались в 1968 году сесть на поверхность Луны, и там первый, кто на нее высадится, должен был выкопать что-то вроде могилы и похоронить в ней прах Королева, то есть не отправить, как потом ходили слухи, с какой-нибудь ракетой на Луну и оставить прах где придется, а сделать все по-человечески, как это делают на Земле. Это не афишировалось. Мы, самые первые космонавты, по предложению Юры решили сами, что только так это должно быть” [30]. “Было такое наше тайное решение. Если бы мы стали выходить со своим предложением наверх (в ЦК), надо было бы пройти такое согласование, что вряд ли бы мы когда-нибудь дождались нужного нам решения. Поэтому мы решили это между собой и дали друг другу слово, что это во что бы то ни стало должен сделать тот, кто полетит на Луну первым. Ведь Сергей Павлович так мечтал сам побывать на Луне. Вот мы и хотели… хотя бы так осуществить его мечту: сделать так, чтобы он был первым человеком, которого на Луне похоронили. Если бы мы обратились в ЦК, там сразу бы возник вопрос: «А почему первым должен быть Королев, а не Циолковский или даже какой-нибудь вождь, например, кусочек Ленина?!» Так что мы всё решили сами! Может быть, мы и были как мальчишки, но так подсказывала нам совесть” [30].

“17 января вечером – было уже совсем темно – траурный кортеж двинулся в крематорий у Даниловского монастыря. Гроб въехал в печь в 21 час 17 минут” [27].

“Владимир Комаров… по поручению Гагарина… спускался в преисподнюю московского крематория, ему и отсыпали прах” [27].

“Добытый пепел сперва завернули мы в самый обычный машинописный лист, так, как это делают, когда запечатывают порошки. Потом заложили его в специальную капсулу. Сам я эту капсулу не видел. Ее забрал к себе на хранение до нужного момента Юра. Жены наши об этом не знали. Нам казалось, что это им ни к чему. Впрочем, может, Гагарин жене и говорил. Не знаю. Хранил ли он прах дома? Сомневаюсь. Скорее, мог хранить на работе. В сейфе…” [30].“Через несколько месяцев Нина Ивановна <вдова Королева> вспомнила эти слова и спросила Юру: было ли такое? Он признал, что часть праха у него. Нина Ивановна сказала, что так делать нельзя, что это не по-христиански, прах нельзя делить. Гагарин обещал вернуть” [27]. Также Гагарин обещал передать ей “медальон с волосами Сергея Павловича (волосы были отрезаны космонавтами в крематории перед кремацией Королева)” – который хранился все в том же сейфе [9].

В начале февраля того же года советский комплекс “Луна-9” совершил на Луне – таки оказавшейся твердой – мягкую посадку. А еще через несколько дней принявшие участие в странном ритуале кражи королёвского пепла Гагарин, Комаров и Николаев обсуждали с Каманиным рассчитанный на два с половиной года план подготовки экспедиции на Луну.

74

Существует полуконспирологическая версия гибели Гагарина (7; 39), согласно которой тот стал жертвой спланированного заговора Брежнева и космонавта Берегового. Якобы у Берегового с Гагариным был затяжной конфликт – вошедший в резонанс с общей неприязнью, которую – опять же якобы – испытывал Брежнев к Гагарину и – после гибели Комарова – Гагарин к Брежневу (притом что ходили слухи, что Береговой на самом деле пасынок Брежнева – в качестве неопровержимого аргумента следовала ссылка на его брови и созвучность фамилии); таким образом, если Береговой с Брежневым и не сами подкладывали бомбу в гагаринский самолет, то, по крайней мере, сделали все возможное, чтобы свести Гагарина в могилу легальными способами. Все это, разумеется, инсинуации. Все проще: Берегового действительно проталкивали в космос без очереди, так как он был ветеран войны, летчик-ас, герой; идеальная фигура для того, чтобы разыграть ее в пропагандистских целях. Однако очередь есть очередь: Береговой был уже из второго набора – а на тот момент еще не слетали все члены первого отряда – ни Волынов, ни Хрунов, ни Шонин, ни Горбатко, ни Рафиков, ни Заикин. Гагарин был командиром Берегового и действительно мог повлиять на очередность; и, разумеется, Гагарин раздражал Берегового: для него он был молокососом, выбившимся в начальство. Береговому было в 1966-м 46 лет, и у него правда были хорошие связи наверху. У Берегового были и другие причины торопиться – в “Союз” он не влезал по росту, а программа полетов “Восходов” постепенно консервировалась, и ему надо было успеть залезть в “Восход”, хотя бы и растолкав локтями очередь. В конце концов, уже после – но вряд ли вследствие – гибели Гагарина Береговой все-таки слетал на “Союзе”, и крайне неудачно – вследствие какой-то невероятно нелепой ошибки ему не удалось осуществить стыковку с беспилотным КК “Союз-2”. Ирония в том, что именно Береговой при этом был главным борцом против “засилья автоматов”; как бы, спрашивается, повел себя автомат на его месте?

75

“…Хоробров рассказывал наверх лысому конструктору:

– Когда наши будут начинать первый полет на Луну, то перед стартом, около ракеты будет, конечно, митинг. Экипаж ракеты возьмет на себя обязательство: экономить горючее, перекрыть в полете максимальную космическую скорость, не останавливать межпланетного корабля для ремонта в пути, а на Луне совершить посадку только на «хорошо» и на «отлично». Из трех членов экипажа один будет политрук. В пути он будет непрерывно вести среди пилота и штурмана массово-разъяснительную работу о пользе космических рейсов и требовать заметок в стенгазету.

Это услышал Прянчиков, который с полотенцем и мылом пробегал по комнате. Он балетным движением подскочил к Хороброву и, таинственно хмурясь, сказал:

– Илья Терентьич! Я могу вас успокоить. Будет не так.

– А как?

Прянчиков, как в детективном фильме, приложил палец к губам:

– Первыми на Луну полетят – американцы!

Залился колокольчатым детским смехом.

И убежал” (А. Солженицын “В круге первом”) [35].

76

Можно понять, почему слово “космонавт” в какой-то момент стало использоваться иронически и приобрело пейоративный оттенок. Сразу же после 12 апреля в СССР на предприятиях появились так называемые “космические” бригады: в них помимо обычных людей – Иванова, Петрова, Сидорова – числился один… “космонавт”, Гагарин, например; всего лишь по документам, естественно. Работники выполняют за это призрачное существо производственный план, после чего “заработанные” им реальные деньги перечисляются невесть куда, например в Фонд мира. Этот механизм отбора у населения денег (вы бы хотели работать лишние полчаса в неделю – и отдавать эти деньги “на космос”?) трудно даже назвать циничным – скорее уж иллюстрирующим значение фразеологизма “на голубом глазу”. Сам Гагарин, что любопытно, знал об этом и не протестовал – наоборот, попадая в поле деятельности своего фантомного двойника, благодарил рабочих за “почин”; так было, например, при посещении киевской фабрики “Киянка” [36].

Поразительно, что смерть Гагарина не закрыла этот вопрос, а, напротив, усугубила его. Мертвые оказались даже удобнее. Валентин Гагарин – брат Юрия – описал в послесловии ко второму изданию своей книги удивительный эпизод, когда, явившись на проходную Рязанского радиозавода, он обнаружил местную “молнию” – агитационную стенгазету, в которой сообщалось, что в марте 1973 года месячный заработок слесарей-сборщиков Гагарина, Серегина и Комарова составил 1000 рублей и эта сумма перечислена на текущий счет № 170039 Советского фонда мира. “Сложные чувства овладели сердцем Валентина Гагарина, когда он узнал все это”, – уклончиво-пелевинским тоном сообщает комментатор; да уж, можно себе представить, что вы почувствуете, когда узнаете, что ваш пять лет назад похороненный брат работает на Рязанском радиозаводе. “В архиве завода хранится приказ № 360 по предприятию, где было сказано: «…Поддерживая патриотический почин коллектива цеха № 8 и на основании решения общего собрания цеха, приказываю:

1. Записать в списки личного состава цеха № 8 слесарем-сборщиком Юрия Алексеевича Гагарина и Владимира Сергеевича Серегина.

Бухгалтерии начисленную по нарядам на имя Ю. А. Гагарина и В. С. Серегина зарплату перечислять ежемесячно в Рязанское отделение Госбанка СССР на текущий счет № 170039».

Другим приказом в коллектив другого цеха, тоже слесарем-сборщиком, зачислялся космонавт Владимир Михайлович Комаров” [37].

“Советский космос” и связанные с ним нелепости, слишком откровенно напоминающие архаические ритуальные практики, часто давали поводы для сатирических высказываний, однако загробная жизнь компании космонавтов могла бы послужить сюжетом не то что даже для современной версии “Подпоручика Киже”, а для космических “Мертвых душ”.

77

“Наивный и чистый парень из Гжатска так и не научился ходить по мягким коврам кремлевских коридоров. Хлопать дверью в кабинете Д. Ф. Устинова, конечно, не надо было. Кремлевская чернь стала показывать на космонавта номер один пальцами и шипеть в его адрес шепотом, который был слышен везде. Это еще более распаляло Гагарина, делало его чужим среди своих, отдаляло от него даже близких друзей и товарищей. Дистанция между общественным положением космонавта номер один и его окружением увеличивалась год от года по обыденным, объективным и закономерным основаниям… остался один на один с чернью, как Пушкин” [5].

78

Гагарин – сестре жены: “«Марусенька, на наших ножах можно в космос ехать – не порежешься. Как будто, понимаешь, мужика нет в доме». Долго точил на кухне ножи, что-то напевая, прикрутив точило к борту стола. Так наточил, что я потом, уже потом, долго резалась, почти каждый день резалась. И Валя резалась” [36].

79

Многие думают, что фонарь – это обычный фонарь, будто у них в кабине висела лампочка в стеклянном контейнере или даже в абажуре; на самом деле, фонарь – это термин: прозрачная часть кабины самолета, служащая для обзора; она состоит из откидной и сдвижной частей.

80

У автора этой книги есть запись, на которой Леонов очень громко произносит: “ТУДУХ!” – а потом: “ТУТУХ!”

81

Читателю небесполезно будет узнать, что из органов чувств зрение у П. Р. Поповича было развито лучше, чем слух – так, может быть, он и не слышал под Киржачом второго хлопка, зато несколько раз, позже, видел НЛО – о чем и любил рассказывать, смакуя подробности. Характерно, что в 1990-х годах Павел Романович возглавлял уфологическую ассоциацию СНГ, а также секцию аномальных явлений при Федерации космонавтики России.

82

Беседа автора с А. А. Леоновым (1934–2019) состоялась в 2010 году.

83

Между прочим, Белоцерковский также, обращая внимание на кое-какие вопиющие ошибки Каманина, задается вопросом: “Возможно, Николай Петрович не случайно при жизни не опубликовал эти сведения?” [4].

84

“– Это могла быть диверсия?

– Это хулиганство. Парень – ну чего, мы сами не делали это? – спустился вниз, посмотрел, где он летает.

– Он понимал, что это Гагарин?

– Нет, конечно. Он не знал. Он и связи не имел с нами, мы работали на разных частотах, у них свои, у нас свои. Он спустился, включил форсаж и прошел рядом с ними. Это просто хулиганство было, нарушение задания” [10].

85

И. Морозов, опубликовавший во времена перестройки впечатляющее журналистское расследование о гибели Гагарина, сообщает, что видел “жутковатый” склад. “Все, что сумели собрать тридцать лет назад в мартовском лесу под метровым снегом, хранится сегодня в десятке намертво запаянных и опломбированных черных бочек в специальном подземном бункере одного из закрытых военно-исследовательских институтов Министерства обороны России. Бочки, впрочем, как бочки. Ничего особенного. На каждой – надписи масляной краской” [12]. Почему содержимое этих бочек не выставлено? Вот левое крыло, вот обломок фюзеляжа, вот фотография Королева, найденная в бумажнике Гагарина, вот его металлический зуб, вот склянка с его кровью редкой группы III Б, вот модель Су, которую Леонов показывал крестьянам… И вообще, почему те, кому интересен Гагарин, должны узнавать о нем практически исключительно из мемуаров? Ведь странно: на 99 процентов источниковая база гагаринской биографии – мемуары, архивы-то – закрыты. Почему надо быть Ю. Батуриным или А. Леоновым, чтобы получить доступ к ним? Почему мы должны зависеть от персональных версий истории? Почему мы должны ждать, пока о своих встречах с Юрием Гагариным выскажутся Виталий Хрисанфович Тохтамыш, Аарон Израилевич Резников, Августа Костюченко и профессор Биби, – а не просто пойти в архив и узнать о Гагарине то, что хотим?

86

Его готовили к этой деятельности: “Юрий Гагарин приглашался на деловые встречи с аппаратом генералов и офицеров ГлавПУРа, Министерства иностранных дел, в посольства, с военным атташатом. На этих важнейших событиях, участках и направлениях вырабатывается и приобретается политический опыт, стиль и практика. Одним словом… <…> у Юрия развивалось перспективное мышление, то есть умение глубоко, объективно оценивать состояние обстановки на текущий момент и правильно формулировать ориентиры на последующий период или более далекую перспективу в политике, экономике, в военном деле, космонавтике, развитии ракетной и космической техники” [4].

87

Кстати, знаете, чем на самом деле кончилась лунная эпопея Юрия Гагарина? В августе 1968 года, через полгода после гибели Гагарина, А. А. Леонов приехал в Вену на Конференцию ООН, посвященную проблемам использования внешнего космоса. В ходе своего выступления космонавт предложил переименовать лунный Океан Бурь в Океан Гагарина – в честь советского космонавта, ставшего первым человеком в космосе. “Этот человек заслуживает такого подношения с нашей стороны” [12]. Позже, на пресс-конференции, Леонов уточнил, что Океан Бурь очень подходит для этого случая – хотя бы потому, что первая советская мягкая посадка на Луне произошла именно там. Гагарин, сказал он, помогал планировать полет летательного аппарата. Одновременно Леонов предложил, чтобы лунный кратер, где произошла первая мягкая посадка американцев, был переименован в честь троих погибших в ходе подготовки полета “Аполлона” на Луну американских космонавтов – Вирджила Гриссома, Эдварда Уайта и Роджера Чаффи. “Это будет не более чем справедливость”, – сказал Леонов.

Американцы поступили так, как и подобает нации, находящейся в состоянии войны – хотя бы и всего лишь холодной. Да, сказали они, им “симпатична” идея назвать на Луне что-нибудь в честь Гагарина, однако относительно Океана Бурь дать такое обещание они отказались. Разумеется, Фредерик Зайц, президент Национальной академии наук, сказал, что он “уверен, что какая-нибудь важная вещь будет названа в честь Гагарина”. Тут же возникло замешательство относительно того, какой именно международный орган отвечает за наименование мест на Луне. Леонов предложил, чтобы вопросами переименования занималась Комиссия по селенографии, которая, очень кстати, планировала собраться в Москве через два месяца. Зайц парировал тем, что полномочный орган и так существует – Комитет по лунной номенклатуре, входящий в Международный астрономический союз. Несмотря на большое количество поступающих предложений, график у членов комитета чрезвычайно плотный, и собираться ранее 1970 года они не планировали. Кончилось тем, что в честь Гагарина назвали никакой не океан, а всего лишь кратер на обратной стороне Луны. Диаметр 274 километра, но по сути – дыра дырой; не слишком-то впечатляет.

88

И он сам, и люди, которые его знали. Л. Н. Толкалин на вопрос автора, кем бы мог стать Гагарин, если бы не погиб, ответил не задумываясь: “Президентом” [5].

89

“Гагаринские коллекции” начали производиться – и рекламироваться – еще при жизни Гагарина. Московский Первый часовой завод запустил в начале 1960-х сразу три марки – “Полет”, “Космос” и “Орбита”. Итальянский модельер Анджело Литрико, шивший пальто и костюмы для Хрущева, непременный участник всех недель итальянской моды в СССР, в сентябре 1962 года выпустил так называемую “Gagarin-Line” – простые черно-белые спортивные ветровки, которые сам охарактеризовал как “позволяющие ощущать пространство” [7].

90

“Взрослый” Гагарин – а после тридцати в иной день так и постарше своих лет выглядевший – удивительным образом сохранил способность оставаться похожим на подростка, юношу, ребенка: его улыбка, голос, манеры, юмор, розыгрыши – все это сигнализировало о его “детскости”. Видимо, неотения Гагарина (ни у Титова, ни у Леонова, ни у Терешковой ничего подобного не наблюдалось) была одним из важных факторов, благодаря которым ему удалось стать зачинщиком космической социальной эпидемии. Не случайно в коллективном сознании людей космос и детство некоторым образом связаны: “Будьте как дети, ибо их есть Царствие Небесное”. Небесное, вот именно; космос, рай; соответственно, покорение космоса есть что-то вроде крестового похода детей. У “малых сих” получится сделать то, что не выходит у взрослых (отсюда популярные в СССР фильмы про детей, летящих в космос, – “Москва – Кассиопея”, “Большое космическое путешествие” – где идее о том, что космос завоюют дети, дается научное объяснение: далеко лететь, уже-взрослые просто умрут по дороге, а дети – успеют вернуться). Следующими после Гагарина – квазиребенка – должны были полететь дети настоящие. Любопытно, что в старости Гагарин собирался – хотя, разумеется, это опять одна из его шуточек – стать начальником детского Байконура. “А в шестьдесят лет перенесу вторичное, а может, третичное заболевание свинкой и стану заведовать стартовой площадкой Байконур. Тогда Байконур будет пионерским космодромом, как есть сейчас пионерская железная дорога, пионерское пароходство… Я буду строго следить, чтобы ваши внуки не катались на ракетах без очереди… И пусть они только не послушаются пионера освоения космоса… Вот так, в таком плане, в таком разрезе, как говорит Райкин” [34].

91

Вот и сами ответьте после этого на вопрос – один из тех, что, несомненно, беспокоит множество людей – но не автора этой книги: правда ли, что подлинными героями 1960-х были вовсе не Королев и Келдыш, Гагарин и Титов, а Сахаров и Солженицын, Синявский и Горбаневская? Что вместо того, чтобы кататься на ракетах и затем инспектировать прочность Берлинской стены, Гагарину следовало бороться с тоталитарным кровавым монстром до последней капли крови? Что правильнее говорить, что Гагарин был всего лишь современником по-настоящему великих людей, сделавших для своей родины гораздо больше, чем этот наивный лейтенант, который позволил запихнуть себя в летающую стиральную машину? Что, “возвеличивая” Гагарина, мы всего лишь идем на поводу у официальной пропаганды, которая слепила себе из информационного спама идола – для того, чтобы забивать этим спамом сознание угнетаемых масс?

92

Здесь и далее указываются шифры (СМЗ, ММГ, МГ] документов из коллекции Объединенного мемориального музея Ю. А. Гагарина в городе Гагарине.

93

Здесь и далее указаны фонодокументы личных фондов и коллекций РГАНТД, коллекции по истории отечественной космонавтики, которые цитируются в тексте.

Content

Лев Данилкин
Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года

Пролог

Starring / В главных ролях

Глава 1. Клуш

Глава 2. Аида

Глава 3. Литейная

Глава 4. Каретка

Глава 5. Валюта

Глава 6. Лапландия

Глава 7. Мавритания

Глава 8. Виток

Глава 9. Майор

Глава 10. Приданое

Глава 11. Шарнаш

Глава 12. Глициния

Глава 13. Омбудсмен

Глава 14. Луна

Глава 15. Господь сокрушает кедры

Эпилог

Основные даты жизни и деятельности Ю. А. Гагарина

Индекс источников

Краткая библиография

Слова благодарности

Примечания