Александр Александрович Тамоников

Огненный мост

© Тамоников А. А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Горячее августовское солнце как будто зависло над спортивным городком. Неподвижный воздух был напитан ароматами заброшенных фруктовых садов, запахами прелых трав и полевых цветов. А еще в нем так же неподвижно висела пыль, выбитая из земли сапогами курсантов, запах пота и густой русский мат, то и дело вырывавшийся с хрипом из измученных глоток людей. Диверсионная школа абвера, работавшая под вывеской «Дорожно-строительная колонна № 27» с номером полевой почты № 00220, функционировала, как хорошо отлаженный конвейер. Начальник школы капитан Лун был человеком энергичным и отличался творческим нестандартным подходом в своей профессиональной деятельности. Одной из главных его забот, кроме подготовки агентов, была еще и вербовка кандидатов.

Вербовались будущие диверсанты не только в концлагерях для советских военнопленных. Среди населения работали полномочные представители начальника лагеря. Они черпали будущие кадры среди беженцев, безработных, людей с криминальными наклонностями, которые попадали в поле зрения немецких оккупационных властей. Претенденты прибывали в лагерь, где и проводилась окончательная вербовка. А потом – два месяца интенсивной подготовки.

Два часа перед обедом были самыми трудными. Без передышки, до одури, курсантов гоняли на спортивном городке, по полосе препятствий. До безупречности отрабатывали приемы приземления на парашюте, плавания в одежде и сапогах. После обеда полчаса перекур и теоретические занятия: изучение советских гражданских и военных документов, реальной обстановки в глубоком тылу в промышленных зонах, знакомство с системой работы милиции, местных органов власти. Вечером – зубрежка новых материалов, индивидуальная психологическая обработка, иногда внезапные «тревоги» по ночам.

Тех, кто не выдерживал или на чей счет у руководства школы возникали сомнения, отправляли в концентрационные лагеря Полтавы, Киева, Умани. Так охранялась секретность школы. Человек, знавший о ней, не должен был выдать эту тайну. И он исчезал.

Невысокий, с тонкими чертами лица и хитрыми прищуренными глазами, капитан Лун был удивительно похож на крысу, принюхивающуюся к куску сыра. У окна кабинета, выходившего во внутренний двор школы, рядом с начальником школы стоял высокий стройный человек с аккуратно подстриженными усами. Он смотрел на курсантов, занимающихся на полосе препятствий, и хмурил светлые брови.

– Скверный материал, – пробормотал он.

– Что вы сказали? – почти без акцента спросил начальник школы. – Вы недовольны подготовкой своих соотечественников?

– Вы не сможете подготовить их лучше, – пояснил мужчина с усами. – Дело не в том, что они мои соотечественники. Большинство курсантов не способны стать диверсантами и разведчиками. Физические данные не те, способности низкие. Вы набираете курсантов в самой низкой непрофессиональной среде.

– Вы очень умный человек, Храпов, – с сарказмом заметил Лун. – Вы в самом деле полагаете, что Германия будет тратить много сил и средств, чтобы подготовить агентов, которым нужно выполнить только одно простое задание? Одно, понимаете? Это расходный материал, одноразовые детали большого механизма. Мы выполняем приказ о тотальной заброске. Наша задача: наводнить Советский Союз диверсантами, это – как высыпать в подвал с продуктами ведро тараканов. Не важно, сколько из них подохнет по пути, сколько переловит НКВД и милиция. Главное, чтобы их было много, чтобы ваша родина, штабс-капитан, захлебнулась от обилия этой мрази. Они вам не нравятся? Меня тоже тошнит от них, но кто-то же должен работать и ассенизатором!

– Значит, и я для вас расходный материал? – Храпов повернул голову к начальнику школы.

– Вас ценит мое руководство, – ушел от ответа немец. – А я солдат и всегда выполняю приказы. Если мне сказали, что вы нам нужны, значит, я буду с вами работать. Но меня мало волнуют ваши возвышенные идеи. Мне все равно, кто из вас по какой причине работает на Германию. За деньги, из желания выжить, из-за обиды на советскую власть, от страха. Мне все равно.

– Вам не понять, что значит для человека Родина? – удивился Храпов. – Мне казалось, что немцы сентиментальная нация.

– Послушайте, Храпов. – Лицо Франца Луна стало каменным и холодным. – Никому не дано обсуждать нашу нацию. Даже вам. Отправляйтесь отрабатывать свой кусок хлеба, свое имение, о котором вы мечтаете. Что там вас еще привлекает?

Храпов от такого замечания сам превратился в кусок камня. До такой степени сжались его зубы, что кажется, вот-вот – и брызнет крошками эмаль. Затвердели скулы, руки в локтях стали стальными. Коротко опустив в кивке голову и щелкнув каблуками, бывший штабс-капитан повернулся и вышел из комнаты. «Убивать, – шептал он себе под нос, – убивать. Если бы я ненавидел большевиков меньше, чем вас, я давно бы заложил бомбу под это осиное гнездо! Господи, как стыдно, что приходится марать руки и сотрудничать с этими выродками. Если бы не цели… Дорога в ад выложена благими намерениями!»

Храпов не понимал, как можно работать, как можно готовиться к заброске, даже не зная цели группы! Недоверие, презирают всех русских! Эх, отольются вам наши слезы – дайте только срок…

Но бывший штабс-капитан Храпов, член Русского общевоинского союза[1], понимал, что без помощи Германии большевиков не победить. Да, фюрер никогда открыто не обещал землю и власть в новой России после победы над ней русскому дворянству, не говорил о восстановлении монархии или демократического строя. Он видел новые земли лишь колониями для немецких арийских поселенцев. Но все же те из русских, кто пошел на сделку с Германией, надеялись, что со временем они сыграют определенную роль в глазах фюрера, что многое изменится в лучшую сторону. Что Россия станет прежней.

Храпов не знал, что капитан Лун долго смотрел ему вслед из окна своего кабинета, напряженно о чем-то размышляя.

– Разрешите? – раздался за спиной голос.

Немец повернулся. Инструктор по диверсионной работе Базанов, как всегда, стоял и потирал руки. Возникло ощущение, что он только что вышел из скотобойни. Но, заметив взгляд Луна, инструктор тут же опустил руки и вытянулся в почтительном ожидании. «Мясник, – снова подумал немец, глядя на инструктора. – Видел, как он бьет курсантов, как наказывает за проступки. Всегда обязательно до крови».

– Группа готова?

– Так точно, господин капитан, – уверенно отозвался Базанов.

Трое курсантов, одетых в одинаковые темно-серые комбинезоны, вошли и вытянулись перед начальником школы. Лун знал в лицо и по фамилиям всех курсантов. Обычно в школе их было не больше 50–60 человек. Лично проверяя подготовку, посещая занятия, капитан запоминал их со всеми сильными качествами и слабыми сторонами.

Старший группы Григорий Ведерин. Крупный, сильный. Настоящий русский медведь. Артиллерист, попал в окружение весной этого года. Родом из глубинки. На вербовку пошел сразу. Беспринципный человек. Главное для него – сытная кормежка и возможность чувствовать власть над другими. Этот будет держать группу в кулаке, этот хочет вернуться, получить награду и снова иметь сытную кормежку. Скот. «Боров, а не медведь», – хмыкнул про себя немец.

Невысокий худощавый Илья Пашко. Из местных жителей, родом из-под Харькова. Был безработным, слонялся по городам и весям. Попался на мелком воровстве. Искренне верит, что немцы установят на Украине настоящий порядок ради украинцев. Готов на все, но слишком любит жизнь и удовольствия. Поэтому легко пошел на вербовку, но поэтому же легко и предаст, если ему пообещают жизнь и удовольствия. Хороший исполнитель, с выдумкой, но нуждается в постоянном контроле.

Высокий бледнолицый Архип Санин. Утверждает, что перебежчик. Добровольно сдался немецким солдатам. Убежденный противник советской власти. Подтвердить, что из кулаков, не может. Но в подслушанных беседах с другими курсантами демонстрировал непримиримую ненависть к Советам. Темная личность. Было подозрение, что Санин заслан в школу подпольщиками, что он партизан или разведчик с той стороны. Проверку ему устроили простую, но эффективную. Включили в расстрельную команду. Пришлось разыграть спектакль и поставить к стенке двух не выдержавших подготовки курсантов, подлежащих отправке в лагерь. Лун распорядился завязать рты жертвам, чтобы не кричали лишнего. Архип Санин и еще пятеро курсантов сделали свою работу спокойно, без нервов. Ничто не изменилось в лице Санина, когда он бросил последний взгляд на тела убитых. Равнодушие. Этот будет убивать, будет взрывать. И захочет вернуться, потому что там его самого поставят к стенке. А Санин мечтает о своем хуторе, коровах, о тракторе и бескрайнем поле пшеницы и подсолнечника, о маслобойне. Красиво он о своих мечтах говорит. Доносили о таких разговорах.

– Вы хорошо подготовлены, – отойдя к окну, заговорил Лун. – Руководство школы вами дольно. За хорошую учебу вам положена премия, но она будет храниться в моем сейфе и ждать вашего возвращения. Когда вы выполните задание и вернетесь, то получите награду. Хорошую награду. Вы сможете купить себе дом или выбрать любую квартиру в городе. После войны у вас образуется круглая сумма на счете, и вы сможете жить безбедно. Женитесь, родите детей. Ваши дети будут гордиться вами, когда по праздникам вы наденете костюм с наградами. Но помните, что измена, предательство, трусость – этого великий рейх вам не простит. Мы чтим своих героев, но и строго караем предателей. Сегодня можете отдыхать, но – ни грамма алкоголя!

Когда Базанов вывел курсантов на улицу и разрешил им быть свободными, все трое молча продолжали топтаться на месте.

– Пить нельзя, а то бы нарезаться сейчас, – проговорил Ведерин.

– Нарезаться? – ехидно хмыкнул Пашко и сплюнул себе под ноги. – А чего это? Нервы, что ли, шалят? Я бы вот по бабам сейчас пошел. Так не выпустят же за ворота.

– Выспаться надо, – флегматично произнес Санин. – Когда еще придется.

Поздние совещания у Сталина были делом уже давно привычным. Нервозность первого года войны постепенно прошла. Сотни крупных предприятий были эвакуированы на Урал, в Сибирь. Нечеловеческие усилия рабочих и инженеров позволили в кратчайшие сроки возобновить производство необходимой фронту продукции, оружия и боевой техники. Враг отброшен от столицы, наращивается производство в оборонной сфере.

Но положение на фронтах по-прежнему напряженное. Развернулась битва за Кавказ. Немецкие войска рвались к бакинской нефти, танковые клинья вышли к Дону. Еще немного – и враг отрежет южные районы страны, разорвет коммуникации, которые так важны для армии и производства.

Сегодня в Кремле в кабинете Сталина собрались за столом руководители оборонных наркоматов. Сидели молча, напряженно просматривая принесенные с собой материалы, отчеты, докладные записки, пытаясь освежить в памяти цифры. Кое-кто переговаривался с сидящими рядом товарищами, пытаясь продемонстрировать свою уверенность.

Сталин поднялся из-за своего стола, неторопливо набил трубку, стоя к наркомам спиной. Он чувствовал, как напряжение в кабинете растет. «Боятся, – думал Сталин, щуря свои желтые глаза. – Пусть боятся, тогда работать из страха будут еще больше и лучше». Когда тебя гладят по голове, начинаешь чувствовать себя любимчиком и невольно надеешься на прощение своих недоработок и оплошностей. А вот когда каждый знает, что кроме поглаживания по голове, кроме орденов и премий, можно попасть и под расстрел, тогда работа начинает кипеть с удесятеренной силой.

– Я думаю, товарищи, что каждый из вас понимает, что расслабляться нам рано, – повернувшись к наркомам и попыхивая трубкой, заговорил Сталин. – Мы много сделали за эти полтора года войны. Пока наша славная Красная Армия, не щадя себя, билась с сильным и коварным врагом, заступала ему путь к Москве и Ленинграду, мы с вами сумели совершить невозможное – эвакуировать оборонную промышленность на восток. Подальше от фронта. Но оказалось, что этого мало, рано почивать на лаврах. Наши ресурсы неисчерпаемы, но их нужно доставлять к фронту, сырье нужно доставлять заводам. И самим оборонным заводам, кующим в тылу нашу победу, тоже надо думать о своей безопасности. Я думаю, товарищи, что мы позволим провести это совещание товарищу Берии.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Никто не посмел опустить глаза, изображая одобрение. Ведь именно Лаврентий Павлович курировал оборонный комплекс.

– Разрешите, товарищ Сталин? – Берия, как на пружинах, поднялся со своего места, расправил гимнастерку под ремнем.

Он очень любил появляться на совещаниях с гражданскими наркомами в военной форме. И наоборот – в гражданском костюме на совещаниях с военными. Это как бы подчеркивало его особенность в иерархии советского правительства, делало его особенным в глазах других товарищей.

– Как всегда, товарищ Сталин очень верно расставил акценты, – продолжил Берия, – работать, работать и еще раз работать. Мы здесь, в тылу, должны быть достойны подвигов наших бойцов на фронтах. Но что я наблюдаю, о чем я докладывал товарищу Сталину, советуясь с ним, что мы можем сделать еще лучше, что исправить. Самоуспокоение многих наших директоров предприятий, наших красных командиров производств. Враг не дремлет, он пытается добраться своими кровавыми руками до наших кровеносных сосудов, до нашего горла. Еще много врагов скрывается внутри страны. Оперативники и следователи выявляют их без сна и отдыха. Но нельзя все сваливать только на НКВД, нельзя все сваливать на армию. Война идет не только на фронте, она идет и в тылу. И все мы с вами находимся на передовой этой войны. Каждый на своей передовой. У каждого из вас свой участок обороны!

Берия промокнул лоб с глубокими залысинами платком и сунул его небрежно в карман. Он успел бросить взгляд на Сталина, оценить, все ли он так говорит, правильно ли формулирует. Сталин стоял лицом к окну и покуривал трубку. Значит, правильно. Если бы что-то было не так, Сталин бы повернулся и недобро сверлил бы его глазами, а потом резко стал бы клеймить, хриплым злым голосом, тыкая пожелтевшим мундштуком трубки в сторону виновного.

– Надо быть не только достойными подвига нашего народа, но и оправдать его доверие. Не товарищ Сталин, не Берия поставили вас на ваши посты. Вас поставил и доверил вам заводы наш народ! Надо быть рачительными хозяевами. Кто лучше директора завода знает свое производство, территорию предприятия? Кто лучше наркома знает все, что происходит в его отрасли, какие есть сложности и трудности? Кто лучше директора завода, кто лучше рабочих его предприятия знает, как уберечь от врага народное достояние…

Наркомы сидели, покручивая в руках карандаши и гадая, куда клонит всесильный Берия. Что доверил ему сегодня Сталин? Запугать, вывести на чистую воду, публично покарать? Каждый косился на соседа, пытаясь разгадать его реакцию. Кто сегодня фаворит, а кто – отработанный материал?

– Народ все видит, – продолжал Берия. – Ведь он вооружен оптикой, которую производит товарищ Добровольский.

Нарком еле заметно вздрогнул и чуть не сломал в руках карандаш. Неделю назад был арестован инженер Красногорского механического завода, обвиненный в пособничестве врагу. Косился на товарищей и нарком вооружения Устинов. Еще не закончилось разбирательство с жалобой на партию пистолетов ТТ с Ижевского машиностроительного завода № 74.

– Вчера мы с товарищем Сталиным обсуждали этот вопрос, – доверительно понизил голос Берия. – И нашли правильными идеи товарища Зальцмана[2]. Нужно активнее использовать рабочих для выявления врагов, пособников и диверсантов. Рабочие знают друг друга, знают семьи своих товарищей. Не только военизированная и вооруженно-вахтерская охрана должна быть защитой. Смелее надо создавать истребительные батальоны, как это сделано в Саратовской и Куйбышевской областях. Могу привести пример работы Саратовского паровозоремонтного завода. Там тоже не стали ждать, пока все сделают за них товарищи из НКВД! Надо не только уметь делать танки, надо уметь и защищать свой завод! Учитесь, товарищи. Кто хочет, тот делает, у того получается. Ну а кто не хочет…

Берия засмеялся и развел руками. В кабинете снова повисла гнетущая тишина. И в этой тишине прозвучал тихий голос Сталина, решившего поддержать шутку:

– …тем придется подождать товарищей из НКВД. Они помогут.

Когда после платформы Лосиноостровской из вагона электрички вышли почти все пассажиры, Максим Шелестов с наслаждением вытянул ноги. Они гудели, рубашка под пиджаком неприятно прилипла к телу. Двое суток на ногах, а август в этом году выдался жаркий. Он успел увидеть, понять Москву, сравнить ее со столицей 1941 года. И сейчас Москва жила по законам прифронтового города. Строго соблюдался комендантский час, улицы патрулировались красноармейцами, на ветровых стеклах автомашин были наклеены пропуска. Да и окна домов по-прежнему были заклеены крестообразно бумажными полосами. И обязательная светомаскировка в темное время суток. Вечером над городом всплывали сотни аэростатов воздушного заграждения. В магазинах и столовых продукты все еще отпускались строго по талонам.

Максим понимал, что в городе люди живут далеко не сытно, но это было приметой военного времени, недоедала вся страна, отдавая все необходимое в первую очередь армии. Но главное, что увидел Шелестов, это спокойствие в глазах москвичей. Он почувствовал, что город не боится повторения прошлогодних событий, что врага больше не пустят под стены Москвы. А ведь война все еще шла, тяжелая война, и конца ей не было видно. И армии было тяжело: она все так же обливалась кровью, сдерживая фашистов на пределе своих возможностей.

Группу Шелестова поселили в старом дачном поселке Валентиновка за пределами Москвы. Почему Платов выбрал именно его для размещения группы, Шелестов не знал. Очевидно, важнее была удаленность от столицы, где, проживая на конспиративной квартире, все равно можно было запросто попасться на глаза кому-то из старых знакомых – сослуживцев или соседей по прежней квартире. Ясно, что секретность группы сейчас важнее всего.

Дом был старый, еще первой постройки 1906 года, когда создавался этот поселок. И чувствовалось, что в нем постоянно кто-то жил. Это всегда чувствуется, стоит только войти в дом: живут в нем или он долго стоял без людей. И дело даже не в запахах или слое пыли на мебели… Скорее всего, это была постоянная секретная база для сотрудников Платова, прибывающих в столицу. Соблюсти секретность в поселке было просто. Население – сплошь интеллигентное, нелюбопытное. Дома с высокими дощатыми заборами и густыми зарослями черемухи. За те несколько дней, что пришлось просидеть безвылазно в доме, Шелестов просмотрел небольшую библиотечку в шкафу. Попался чей-то рукописный дневник, в котором описывались именитые жители поселка, проживавшие здесь в разные времена. Оказывается, в Валентиновке какое-то время жил и работал театральный режиссер Станиславский, поэты Борис Пастернак и Анна Ахматова. А незадолго до войны здесь поселилась Марина Цветаева.

Это были странные ощущения – близость к искусству, прикосновение к великому и война. Красивейшие движения человеческой души и кровь, много крови и горя. И все же, живя всего несколько дней в Валентиновке, Шелестов стал ощущать какое-то успокоение, душевное равновесие. Или это просто по прошествии времени стали забываться камерные ужасы, все пережитое и несправедливое?

– Дяденька, у вас пуговица скоро оторвется!

Максим открыл глаза, чувствуя, что на минуту задремал. Непростительная слабость! Девчонка лет шестнадцати, сидевшая напротив с книгой, оказывается, с интересом разглядывала его. Перехватив взгляд попутчицы, Шелестов уставился на пуговицу на рукаве пиджака. Она и правда держалась всего на двух нитках. Улыбнувшись, Максим дернул пуговицу и сунул ее в карман пиджака.

– Спасибо! Дома жена пришьет, – с улыбкой подмигнул он девчонке. – Хорошо подсказала, а то потерял бы.

– Нет у вас жены, – задорно махнула рукой девчонка.

Шелестов мысленно ругнул себя крепким словцом. Это где же он так промахнулся, что обычная сельская девочка его раскусила? Казалось бы, обычный мужчина в стареньком мятом костюме. Ботинки в меру стоптанные.

– А с чего это ты решила, что у меня жены нет? – Шелестов сделал шутливые большие глаза. – Ишь, глазастая какая пигалица! Подумаешь, пуговица!

– А что, и глазастая! – засмеялась девочка. – Вы думаете, раз пуговица оторвалась, так вам ее и пришить некому. Думаете, что я из-за нее так решила? Не-а! У вас пуговица на рукаве пришита не такими нитками, как другие. Нитки черные, а толщина разная.

– Эх, деточка, – Шелестов вздохнул, изображая немыслимую горесть, чтобы его слова показались девочке убедительными. – Ты, наверное, москвичка? С самого начала войны в городе жила? Как тебя зовут?

– Меня Маша зовут, а что?

– А то, Машенька, что в других городах хуже со снабжением, чем в Москве. Некоторые только что от фашистов освободили. И там трудно достать нитки. Уж тем более такие, какие хочется. Вот и пришиты пуговицы разными нитками.

– Ой, простите! – Глаза у девочки стали большими, круглыми и очень виноватыми. – Правда, простите! Я часто болтаю, не думая. Слетает с языка, а потом жалею. Вы на фронте были, да? Близко к фронту, там, где фашистов недавно прогнали. Я знаю, читала, как там трудно людям. Я что, у меня мама актриса театра. Только когда театр эвакуировали, она пошла работать швеей, шить одежду для фронта.

Шелестов закусил губу. Вот точно, болтает все подряд, того и гляди сболтнет первому встречному, что нитки у них дома есть именно потому, что мама работает на швейной фабрике. Понятно, что войну мы не проиграем, если одна женщина возьмет домой пару метров ниток. Пусть даже каждая работница возьмет по паре метров ниток. Страна не погибнет, даже не почувствует, но ведь мать этой девочки может пройти через те ужасы, с которыми Шелестов был так хорошо знаком. Камеры, унижения, боль, стыд и позор на всю оставшуюся жизнь. Поморщившись, Максим перевел разговор на другую тему:

– А ты чего одна едешь? Мама где? Не боишься ездить в загородных электричках?

– А кого бояться? – Девочка подсунула под себя руки и беспечно болтала ногами. – Люди кругом – добрые, они всегда друг другу помогают. Да и знаю я почти всех, кто тут ездит. Вас вот первый раз увидела, а так тут только дачники ездят, да кто в деревнях возле дачных поселков живет.

Они поболтали еще: о людях, о погоде. Узнав, что Маша едет в Валентиновку, Шелестов заявил, что ему ехать гораздо дальше. Если бы попутчице было лет двадцать, Максим вполне мог бы заподозрить, что она подослана НКВД или вражеской агентурой.

«Вот так мы перестаем верить людям, – со вздохом подумал он, – простым советским людям. Обычная девчонка – очень хорошая, добрая, симпатичная. Наверное, следующим летом окончит школу и выйдет во взрослую жизнь. Она сейчас вокруг очень взрослая и страшная жизнь-то, но эта девочка умудряется жить в мире иллюзий. Какая гибкая психика у детей! Но потом ей придется взрослеть, придется идти работать, чтобы помочь фронту, или пойти учиться на связиста, санинструктора. И на фронт? Господи, хоть бы к тому времени война кончилась! Или перелом наступил, чтобы не было необходимости брать в армию вот таких девочек. Ну вот, теперь я окунулся в мир иллюзий, – подумал Шелестов с неудовольствием. – Не кончится война к лету будущего года. Тяжело думать об этом, но нам еще воевать и воевать, чтобы переломить хребет Гитлеру. А ведь дело не закончится тем, что мы вышибем вражескую армию со своей территории. Это же элементарно: надо идти до конца, идти в Европу и добивать зверя в его логове, надо до его глотки добраться и придушить. Иначе война не закончится. Только так! А значит, еще не скоро…»

– До свидания, дядечка! – Маша встрепенулась, когда электричка, сбавив ход, поползла вдоль платформы.

Схватив авоську с двумя буханками хлеба, девочка поспешила к выходу, следом потянулись еще несколько пассажиров. Шелестов с улыбкой проводил взглядом худощавую, но уже вполне сформировавшуюся девичью фигуру, оглядел ее стройные загорелые ноги в стоптанных сандалиях, потрепанное ситцевое платье и непослушные волосы наполовину распустившихся кос. Дождавшись, когда Маша скроется в тамбуре, Шелестов поднялся и пошел к другой двери вагона. Кажется, никто к его персоне не проявлял интереса. В вагоне остались только две пожилые женщины да старичок в белой панаме, читавший газету.

На платформе было мало людей, поэтому Шелестов открыл противоположную дверь и спрыгнул на щебень насыпи. Электричка вскоре тронулась. Теперь можно было двигаться и самому. Как понял Максим, почти все сошедшие здесь пассажиры отправились в сторону Василевского и Сосновки. Кто пешком, кто на велосипедах. А за кем-то приехал настоящий рессорный тарантас, кучером на котором восседал с горделивым видом деревенский босоногий паренек в кепке со сломанным козырьком.

Маши не видно было. Наверняка она уже топает своими длинными ногами по тропинке через лес. До Валентиновки здесь недалеко, если идти напрямик по тропе. По проселку ездят на телегах и машинах, но это крюк почти в два километра.

Показываться людям в этих местах Шелестову было совсем ни к чему. Войдя в лес, Максим сбавил шаг, покрутил головой, прислушиваясь, и не удержался – вдохнул душистый воздух полной грудью. Как же хорошо-то! Лес благоухал ароматами трав и последних летних цветов. Он был пропитан прелым запахом прошлогодних листьев. В воздухе вились стрекозы, проносились большие жуки, а в стороне от тропинки пели и перекликались лесные пичуги.

Шелестов быстрым шагом двинулся по тропе. Хватит наслаждаться, пора думать о предстоящей операции. Два дня он провел в Москве на Лубянке, где в специально отведенной комнате его знакомили с материалами, не подлежащими выносу. Конечно, он был там под другой фамилией, с пропуском, выписанным на другого человека. Эту заботу взял на себя старший майор Платов. Теперь предстояло проинструктировать группу, продумать схему работы.

Короткий вскрик. Шелестов замер на месте, медленно опустил ногу, поднятую для следующего шага. Что это? Человеческий голос или крик птицы? Если человеческий, то явно женский. Женщина в лесу кричит… а с электрички сошла школьница Маша, которой тоже в Валентиновку! За эти двое суток в Москве, пока Шелестов работал в кабинете на Лубянке, а ночевать шел на конспиративную квартиру, он не слышал ни о бандах, ни о грабежах. А ведь если бы такое бывало, то в народе ходили бы слухи. Кажется, прошлогодний указ о признании Москвы на осадном положении сыграл свою роль. Сколько было расстреляно на месте преступления воров, грабителей и насильников!

Ноги сами понесли Максима вперед, хотя сознание говорило, что он не имеет права вмешиваться, что бы там ни происходило. Ему нельзя светиться, нельзя лишний раз показываться местному населению в том месте, где временно базируется его группа, готовясь к новой операции.

Впереди мелькнула фигура. Ясно, что это мужчина в светлой тенниске с синим воротником. Кажется, их там двое. На втором белые суконные полуботинки. Тропа прямая, просматривается в обе стороны метров на сто.

Максим решительно шагнул в сторону. Пригибаясь, он быстро обошел кустами прямой участок тропы. Дважды умудрился наступить на сухие ветки, но, видимо, этот звук не привлек внимания людей на тропе. Скорее всего, им было не до звуков безлюдного леса.

Шелестов стиснул зубы, разобрав, как Маша пытается крикнуть, но ей зажимают рот. Он узнал девочку по голосу.

– Мерзавцы, – прошептал Максим вполголоса, когда увидел наконец двух молодых мужчин, поваливших девочку на траву и задравших подол ее тонкого цветастого платья.

Маша билась из последних сил, брыкалась ногами, и насильникам никак не удавалось с ней справиться. Сейчас их терпение лопнет, и тогда негодяи начнут ее бить!

Оглянувшись по сторонам, Шелестов бросился вперед. Насильники не видели его, он был за их спинами. Вытаращенные, полные ужаса и отчаяния глаза девочки смотрели на него поверх широченной ладони, зажимавшей ей рот. Резкий удар ребром ладони чуть пониже уха бросил одного из нападавших на землю. Мужчина в тенниске повалился как куль, но второй оказался проворным. Он откатился в сторону и тут же вскочил на ноги, широко расставив руки. В ярком луче солнца блеснуло лезвие складного ножа.

– Ты че, мужик? – оскалился нападавший. – В герои решил записаться? Так я тебя пропишу сейчас по этому адресочку.

Маша, всхлипывая и судорожно одергивая подол платья, стала отползать к дереву. От страха у девочки не было сил даже подняться на ноги. Шелестов, фиксируя взглядом руку с ножом, стал медленно приближаться к бандиту. Гадко ухмыляясь, тот делал обманные движения вооруженной рукой, имитировал выпады вперед, перемещался то вправо, то влево. Было очевидно, что этот тип имеет большой опыт подобных потасовок. Но он и представления не имел о навыках человека, стоявшего перед ним.

Максим мог убить насильника буквально за секунду, несмотря на все его хитрые телодвижения. Он мог обезоружить его, мог покалечить, мог оставить в живых. Но сейчас Шелестова душила такая злость, что ему захотелось причинить этому гаду как можно больше боли. Но и пугать до конца девочку ему тоже не хотелось. И вообще, возиться долго было нельзя. Не дай бог появятся люди или милиция.

Умышленно открывшись, Максим шагнул вперед. Уголовник отреагировал мгновенно. Сделав финт правой рукой и поднырнув под возможный защитный удар, он нанес удар ножом в пах. Точнее, попытался нанести. Шелестов предвидел его выпад. Фактически он спровоцировал противника именно на такой ход.

В один момент запястье бандита оказалось в руке Максима. Насильник не успел выдернуть руку и рвануться всем телом назад. Шелестов мгновенно переместился вбок и резким ударом опустил противника локтем на свое колено. Что-то хрустнуло, мужик болезненно вскрикнул. Нож упал на землю. Отшатнувшись назад, скривив рот, потерпевший собрался было разразиться страшными блатными ругательствами и угрозами. Но в этот момент Шелестов нанес ему сильный удар ногой в промежность. Противник, ахнув, согнулся пополам, зажимая руками ушибленное место. Максим взял его за волосы и, подставив колено, резко рванул голову вниз. Истошный вопль огласил лес. Насильник повалился на траву рядом с телом своего приятеля. Он зажимал ладонями лицо и катался по траве, обливаясь кровью.

Терять время и наслаждаться победой было некогда. Схватив Машу за руку, Максим потянул ее в лес, надеясь сократить путь через березняк.

– Бежим! Быстрее, – крикнул он, не выпуская руку девочки.

– Дядечка… я не могу, – простонала Маша. – Ноги трясутся. Я не могу!

– Ах ты, стрекоза! – ободряюще засмеялся Максим, подхватил девочку на руки и пошел быстрым шагом.

Маша доверчиво обхватила его руками за шею и начала плакать.

– Ничего, – тихо проговорил Максим, – все забудется. Ничего страшного не случилось.

В доме было тихо, только над столом хрипела и дребезжала черная тарелка репродуктора. Коган и Сосновский лежали на кроватях и, глядя в давно не крашенный потолок, слушали сводку Совинформбюро. Буторин сидел за столом и чистил старенький примус, подстелив по него прошлогоднюю газету.

«Итоги трехмесячных боев на советско-германском фронте (с 15 мая по 15 августа). Красная Армия вела и ведёт ныне в районе Воронежа, в излучине Дона и на Юге непрерывные кровопролитные бои против наступающих немецко-фашистских войск. Эти бои носят крайне ожесточенный характер. Немецко-фашистские оккупанты захватили в районе Дона и на Кубани большую территорию и важные в промышленном отношении города – Ворошиловград, Новочеркасск, Шахты, Ростов, Армавир, Майкоп. Хотя большая часть населения занятых немцами районов была эвакуирована, хлеб и оборудование заводов вывезены, а частично уничтожены при отходе, Советский Союз понес за это время значительные материальные потери.

За истекшие месяцы ожесточенных боев на советско-германском фронте Красная Армия в упорных боях нанесла немецким, итальянским, румынским и венгерским захватническим войскам огромный урон в людях и боевой технике. За три месяца активных боевых действий летом этого года, с 15 мая по 15 августа, немцы потеряли 1 250 000 солдат и офицеров, из них убитыми не менее 480 000. Они потеряли, кроме того, 3390 танков, до 4000 орудий всех калибров и не менее 4000 самолетов.

Потери советских войск с 15 мая по 16 августа составляют: убитыми, ранеными и пропавшими без вести 606 000 человек, 2240 танков, 3162 орудия всех калибров, 2198 самолетов. Набившие руку на фальшивках гитлеровцы жонглируют головокружительными лживыми цифрами. Так, 12 августа с. г. немцы опубликовали сообщение об итогах весенне-летних боев этого года. Гитлеровцы утверждают, что немецкие войска за этот период якобы взяли 1 044 241 пленного, захватили или уничтожили 10 131 орудие, 6271 танк и 6056 самолетов! Опубликованные Совинформбюро фактические данные о потерях Красной Армии начисто отметают лживые сообщения гитлеровцев…

В течение сегодняшнего дня наши войска вели бои в районах Клетская, северо-восточнее Котельниково, а также в районах Минеральные Воды, Черкесск, Майкоп и Краснодар…»[3]

– Значит, и вам веры не было, – проговорил Коган, подложив руки под голову. – Зачем держать МИД, внешнюю разведку, если никому не верят?

– Ты о чем? – нахмурился Сосновский.

– Обо всем, – огрызнулся Коган. – О дипломатах, о тебе, о себе. Вон о Викторе.

– Я тебе чем лежать мешаю? – угрюмо спросил Буторин, повернув голову с седым ежиком в сторону Когана.

– Не мешаешь, – хмыкнул Коган. – Взялся починить примус, чини. Максим Андреевич сегодня должен вернуться. Может, пожрать чего вкусненького принесет. А то эта каша на воде уже в горло не лезет. Я просто хочу знать, почему, когда только ленивый не сообщал о предстоящей войне, все равно информация ставилась под сомнение?

– С чего ты взял, Борис, что ставилась под сомнение? – ровным голосом осведомился Сосновский. – Все учитывалось, все принималось к сведению. Просто у правительства была надежда отсрочить ее начало. Каждый выигранный месяц мог усилить нас. Вы же знаете, что «тридцатьчетверки» едва успели запустить в серию до начала войны, оснастить хоть какую-то часть соединений новыми танками. Про «КВ» я вообще молчу. А новые «яки»? Они же на порядок совершеннее наших «И-16»!

– Это понятно. Но понятно и то, что они все остались на аэродромах, по которым враг нанес бомбовые удары в первые часы нападения. Говорят, не успели отремонтировать и модернизировать все военные аэродромы, поэтому такая скученность самолетов была на запасных и полевых временных аэродромах. Мне говорят, и я верю, хочу верить, потому что думать, что это вранье, – тогда лучше застрелиться. Но я хочу и другое знать. Я хочу знать, почему нам не верят. Когда не верят, это самая страшная пытка. Такая война, а тебе не верят.

– А ты многим верил, следователь? – вытирая руки старой рваной наволочкой, спросил Буторин. – Верить тоже опасно. Ты чего завелся? Застрелиться хочешь? Никто не мешает. А только в такое время лучше думать о другом: как Родине помочь, как пользу принести, как забыть все, что было. Потому что обида будет глодать тебя, пока ты ошибку во время операции не совершишь. Может, хватить ныть, Боря?

– А я не ною! – Коган вскочил с кровати и начал ходить из угла в угол, возбужденно потирая руки. – Я просто боюсь. Боюсь ничего не знать. Да, враг не прорвался к Москве, но теперь он подползает с юга. А мы ничего не можем сделать. Сидим тут!

– А ты ляг, – спокойно посоветовал Сосновский.

Машина въехала во двор, охранники в гражданских костюмах тут же закрыли высокие ворота. Шелестов ждал своего начальника на веранде. Платов легко взбежал по ступеням и остановился, глядя на развешенные на веревке брюки.

– Отстирал уже?

– Так точно, – помедлив, ответил Максим.

Врать в его положении было глупо. Да и не хотелось. Платов умело держал дистанцию, и в то же время отношения между ними за все время существования и работы группы стали ближе, доверительнее. Решения всегда принимал сам Платов, хотя Шелестову и членам его группы приходилось встречаться и с самим всесильным Берией, курировавшим их работу. Нарком задавал тон, он отдавал приказ, ставил общую задачу. А вот ее выполнение, пути решения и тонкости проведения той или иной операции разрабатывались с ведома и при участии старшего майора Платова.

– Пошли к тебе, – коротко приказал Платов и вошел в дом.

Они прошли по коридору мимо общей комнаты, откуда были слышны голоса других членов группы. Платов сбавил шаг, прислушался.

– Как они?

– Готовы выполнить любой приказ, – бодро ответил Шелестов.

Платов поморщился.

Они вошли в соседнюю комнату. Шелестов плотно прикрыл дверь, старший майор недовольно заговорил:

– Максим Андреевич, мне бы не хотелось, чтобы спустя столько месяцев нашей совместной работы между нами возникало недопонимание по некоторым вопросам. Скажите, что это была за выходка в лесу? Хорошо, вы успели застирать брюки и рубашку от крови. Я был в милиции и видел разбитый вдребезги нос. Что это? Пустое фанфаронство, бахвальство перед наивной девочкой, желание похвастаться, мол, вот что я могу? Или стремление сбросить напряжение, выразить протест, на ком-то сорвать зло? Здравый смысл вашего поступка я просто отметаю, потому что считаю вас умным человеком холодных суждений, профессиональным разведчиком.

– Никто же не установит, что это сделал я, – спокойно ответил Шелестов.

– А если установит? Если какой-нибудь ушлый участковый обойдет окрестности, выяснит у любопытных соседей, кто тут живет и насколько странно поведение жильцов этой дачи? И свяжет способности в рукопашной схватке одного из проживающих с событиями в лесу? Вас никто не обвинит в преступлении, вас даже поблагодарят, только на работе группы можно будет ставить крест. Вы понимаете, что подставили под удар и своих товарищей, и меня, и всю идею вашей работы?

Волнение куда-то ушло. Страха перед Платовым не было вообще. Было только беспокойство, возникавшее иногда на протяжении этих месяцев, что вот очередная операция станет последней, а потом всю группу снова вернут в камеры, и их больше никто и никогда не увидит. Зачем оставлять источник секретной информации? Но с другой стороны, Платову хотелось верить. Был в нем какой-то свой, внутренний, кодекс чести. В разговоре с Платовым не хотелось врать, даже если в этом и была необходимость. С ним хотелось разговаривать откровенно. Максим понимал, что это черта, способность профессионального разведчика – умение располагать к себе, вызывать на откровенность. Но все равно, ему хотелось говорить со старшим майором откровенно, открыто.

– Я могу ответить? – Шелестов посмотрел в глаза Платову.

– Можешь, – ответил старший майор, и голос его выдал. Шелестов почувствовал страшную, накопившуюся усталость, которая, видимо, изматывала Платова из месяца в месяц.

– Я знал, что спасать ту девочку опасно для меня, для группы и для предстоящей операции. Я знал, чем рискую. Но мы всегда рискуем и раньше рисковали. Такая у нас работа. Дело в другом, Петр Анатольевич. И я хотел, чтобы вы это знали. Если пройти мимо, когда два выродка насилуют несовершеннолетнюю девочку, ломая ее будущую жизнь, если пройти мимо другой беды, калечащей чью-то жизнь, тогда зачем все это? Зачем воевать с фашистами, зачем выявлять врагов народа, шпионов, вредителей? Для чего? Ведь все, что сейчас делам мы, весь наш народ, все мужчины, что надели форму и встали под ружье, не затем ли, чтобы защитить вот таких девочек, женщин, стариков, детей – всех тех, кто не может защититься сам! Зачем тогда вообще жить, если не можешь отвести беду?

– Знаешь, Максим Андреевич, – Платов вздохнул и откинулся на спинку стула, на котором сидел. – Я никогда не считал тебя демагогом. Нет, ты не хмурь брови! Я и сейчас не считаю. Но только, чтобы оправдать свой проступок, ты пытаешься подвести под него платформу из высоких понятий.

– Для меня это не просто высокие понятия, – заявил Шелестов, понимая, что переспорить Платова ему не удастся.

– В данном случае это просто неуместно, – продолжил настаивать старший майор. – Вы же разведчик, вы понимаете, что невозможно все и всегда свести к простой математике: что лучше потерять пять человек, чем пятьсот, что лучше сейчас отойти, отступить на километр, чтобы завтра можно было продвинуться вперед на сто.

– Я говорил не об арифметике, – вздохнул Шелестов безнадежно, – я о главных ценностях жизни – о морали, если хотите.

– Нет законов у разведки. И у войны нет законов. О них пишут и говорят журналисты и писатели. А у нас другое – неукоснительное выполнение приказа, достижение цели, поставленной задачи. Невозможно выполнить приказ, но «при условии», невозможно выполнить свой профессиональный долг, но «с оговорками». Жестко? Да, в этом жестокость войны, в этом жестокость нашей с вами профессии. Поэтому в разведку попадают люди, для которых самое важное в этом мире – их профессия, их долг. Все остальное? Да, оно ниже, оно далеко, оно менее важно. Вот так все просто. И не будем больше об этом. Теперь вы знаете мою позицию. Теперь о вашем задании. Вы познакомились с материалами?

– Да, я познакомился с подборкой сведений о разведывательно-диверсионных школах абвера, особенностях подготовки и действиях групп в нашем прифронтовом и глубоком тылу. Наша задача будет заключаться в противодействии забросам в наш тыл?

– Вы в курсе событий на Сталинградском направлении? – спросил Платов, сложив руки на столе и пристально взглянув в глаза Шелестову.

– Сталинград? – удивился Максим. – Нас хотят отправить в Сталинград?

– Надеюсь, это профессиональное удивление, а не испуг, – холодно заметил Платов.

– После камер НКВД и имитации расстрела меня мало что может испугать, – не удержался от колкости Шелестов.

– Я надеюсь на это. В Сталинграде вам делать нечего. Это войсковая операция, там работает армейская контрразведка. Вам предстоит другая задача. В нашем глубоком тылу. Но от этого она не намного легче.

Глава 2

Самолет болтало нещадно. Обойти грозовой фронт пилотам удалось, но теперь пришлось снова возвращаться на заданный курс. Ночью, при почти полном отсутствии ориентиров и пользуясь лишь угловыми параметрами и скоростью самолета, курс рассчитать можно было только приблизительно.

В открывшейся двери пилотской кабины показалось лицо штурмана.

– Тридцать минут до места выброски. Ждите! – коротко сообщил он по-немецки.

Ведерин кивнул. Из всей группы он один немного понимал немецкий язык, но ответить не решился. Его тошнило от этой болтанки так, что, казалось, открой рот – и тебя тут же вывернет наизнанку. Тем более что Илью Пашко рвало в хвосте самолета уже больше часа. «Хорош диверсант», – с омерзением подумал Ведерин и посмотрел на сидевшего напротив Санина. Архип хоть и выглядел бледным, но на лице – ни гримасы, ни намека на рвотные позывы. Как каменный! Истукан.

Перехватив взгляд старшего группы, Санин вопросительно посмотрел на Ведерина.

– Тридцать минут! – крикнул Григорий, перекрывая гул моторов, и показал одной рукой три пальца, второй – ноль. – Выходим на точку!

За темными стеклами иллюминаторов вдруг стали вспухать яркие огненные шары, превращающиеся в белесые облака и снова тающие во тьме. Самолет резко накренился и стал набирать высоту, уходя из-под заградительного огня. Вдруг машину резко тряхнуло, потом еще. По полу, почти на четвереньках, к командиру подобрался Пашко, вытер рот рукавом фуфайки.

– Сядь! – приказал Ведерин. – Скоро прыгать!

– Конец нам, – взвизгнул Пашко, когда очень близко разорвался очередной зенитный снаряд.

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Ведерин и ухватился за сиденье руками.

Несколько раз в иллюминаторы транспортника бил яркий свет. Прожектора пытались захватить самолет и удержать, но летчики умело уходили от захвата. Несколько минут шла погоня, игра в пятнашки со смертью, а потом все стихло.

Диверсанты замерли на своих дюралевых лавках. Каждый ждал, что вот-вот откроется дверь пилотской кабины. Будто холодной волной окатило внутренности каждого, когда эта ненавистная дверь открылась и показалось лицо штурмана.

– Прыгать! Сейчас. Мы на месте выброски.

– Встать! – рявкнул Ведерин, поднимаясь на ноги и придерживаясь за поручни. – Пошли. Архип, мешки к люку.

Санин наклонился и подтащил ближе к люку мягкие контейнеры с имуществом группы. Бледного Пашко пришлось подталкивать в спину. Осмотрев его парашют, Ведерин пристегнул его вытяжной фал к тросу под потолком.

Штурман распахнул дверь, и в лицо ударил холодный ветер. Пашко шагнул было вперед, но у самой кромки люка вдруг остановился.

– А, мать твою, – буркнул со злостью Ведерин и сильным ударом в спину вытолкнул подчиненного наружу.

Санин посмотрел на командира, коротко кивнул и кинулся в проем люка, как учили, головой вперед. Ведерин, пристегнув карабинами вытяжные фалы парашютов к тросу, один за другим выбросил мягкие контейнеры. Сделав глубокий вдох, бросился в темную пропасть сам.

Вокруг расстилалась непроглядная тьма. После рывка раскрывшегося парашюта Ведерин повис на стропах, чуть покачиваясь. В какой-то миг он вообще потерял ориентацию в пространстве – где самолет, где низ, где верх? Понимая, что в нем поднимается паника, Григорий стиснул зубы и стал всматриваться в темноту. Вот короткий проблеск света. Кивнули фары машины и исчезли. Где-то машина едет по ухабам. На несколько секунд водитель включил фары, чтобы рассмотреть дорогу. Чуть левее в воздухе мелькнуло белое полотнище купола парашюта. Это или Архип, или один из контейнеров.

И вдруг чернота внизу стала надвигаться. Ведерин машинально поджал ноги. Земля, лес, река – что там сейчас? Ясно, что не город, не крыши домов.

Земля появилась из черноты сразу и больно ударила по ногам. Григорий, как учили, повалился на бок, и его потащило по земле. Но полотнище быстро наткнулось на куст и остановило движение, трепеща на ветру и хлопая краями, как раненая птица крыльями.

Отстегнув стропы, Ведерин встал на ноги и, озираясь по сторонам, принялся собирать в комок свой парашют. Главное, смотать его, чтобы не белел в темноте, не привлекал внимания. Спрятать можно и потом, и еще – надо найти остальных и контейнеры.

«Чертовы пилоты, проклятые немцы! Куда сбросили?! Мы для них скоты, расходный материал. Если потеряли ориентиры, то должны были вернуться на базу, а они, видимо, приказ выполняли. Выбрасывать все равно. Хотя нас учили вживаться, нам преподавали обстановку в тылу, нам объясняли, как пробираться к объекту по советской территории даже за сотни и тысячи километров».

Обмотав смятый купол стропами, Ведерин сунул его под куст. Осмотревшись, понял, откуда дует ветер, проследил направление, по которому его тащило по земле, решил, что его люди должны были приземлиться южнее.

Через пятнадцать минут Григорий нашел первый контейнер. Купол, зацепившийся в поле за небольшую кривую березку, трепало на ветру. Второй контейнер должен быть поблизости, он ведь вытолкнул их оба с интервалом всего в несколько секунд. Он нашел его на опушке леса, где матерящийся Санин пытался стянуть парашют с густой кроны дерева.

– Ты как, цел? – спросил Ведерин.

Санин обернулся, его рука дернулась к кобуре на ремне.

– А, это ты… Вот сука, не достать его никак. И оставлять нельзя. Утром первый же колхозник заметит и позвонит куда следует!

– Колхозник, – зло повторил Ведерин. – Знать бы еще, куда нас выбросили. Хорошо, если колхозник, а то, может, в километре большой город, тогда нам крышка! Брось пока. Пошли Пашко искать, потом в одном месте все закопаем или в реке утопим, если такая поблизости найдется. Если нас сбросили, как и планировали, то западнее Саратова полно мелких речушек.

Разойдясь в стороны метров на десять, Санин и Ведерин двинулись туда, где мог приземлиться третий член группы. Они обошли небольшой перелесок, спустились в заросшую кустарником балку. Пашко нигде не было. «Неужели сбежал?» – подумал со злостью Ведерин. Сейчас его беспокоило, что своим поступком Илья выдаст их. Глупо попадется первому же милиционеру, без документов, с оружием. Хотя оружие он может и выбросить.

– Вон он! – крикнул Санин и побежал куда-то вправо.

Ведерин повернулся и стал смотреть в указанном направлении. Теперь и он заметил, что в кустарнике что-то белеет. Неаккуратно скомканный парашют на ветру расправил один край, и тот теперь трепыхался, как небольшой флаг.

– Здесь я, чего вы! – оскалился в невеселой улыбке Пашко, появившись из-за дерева. В руке он держал пистолет, который сразу же опустил. – Я уж думал, НКВД или милиция.

– Забирай парашют и пошли! – приказал Ведерин, наблюдая, как Илья неторопливо убирает пистолет в кобуру. – Мы нашли контейнеры, надо все спрятать и уходить отсюда. На рассвете могут появиться поисковые группы с собаками.

Стащить с дерева парашют не удалось даже втроем. Как диверсанты его ни дергали, гибкий ствол и ветки пружинили, а ткань плотно сидела на них и никак не желала сползать. За час упорной работы удалось стащить только треть купола, но дальше дело не двигалось.

– Илья, лезь на дерево, – приказал Ведерин. – Ты самый легкий. Срежь полотно и стропы, а мы будем стягивать.

Пашко послушно полез на дерево. С его помощью наверху дело пошло быстрее. Но тут раздался треск ломающихся сучьев, и третий член группы с криком полетел на землю. Ведерин и Санин подбежали к нему.

– Что?

– Нога, – простонал Пашко, пытаясь упереться руками в землю и сесть. Там… в голени…

Санин молча достал нож и распорол кирзовый сапог. Пятно крови на штанине и бугор с левой стороны ясно говорили о том, что у Пашко открытый перелом. Сломанная кость проткнула мягкие ткани и вышла наружу.

– Ребята, как же я… – стонал Пашко, белея лицом от боли и страха.

– Спокойно, – похлопал его по руке Ведерин. – Сейчас шину сделаем и отнесем тебя в ближайший населенный пункт. Пустяковая операция.

– Да кто же меня будет лечить…

– Документы у нас надежные, добротно сделанные, – добавил Санин. – Не липа какая-то, а настоящие, просто грамотно фотографии переклеенные. Комар носа не подточит.

– Дай ему водки выпить, – поднимаясь с колен, приказал Ведерин. – Пошли в лесок, срубим пару жердей подходящих.

Отойдя от того места, где лежал Пашко, Ведерин схватил за руку Санина.

– Слушай, Архип, – глаза Григория смотрели недобро. – Нам с этим грузом далеко не уйти. Мы и так приземлились черт знает где. Нам бы самим выкарабкаться да в нужный район выйти. А с ним даже и думать нечего.

– Ясно, что про больницу мы так просто сказали, – кивнул Санин. – Крышка нам с ним.

– Вот и давай, – буркнул Ведерин. – Только тихо.

– Я? – Архип с усмешкой посмотрел на командира. – А чего не сам-то? Ладно. Своя шкура дороже!

Держа нож в руке так, чтобы его не видел раненый, Санин подошел к Пашко. Но тот, казалось, и сам все понял. Он застонал от боли, стал отползать, волоча по траве покалеченную ногу. Глядя с ужасом на подходившего товарища, зашептал, как в бреду:

– Архип, не надо… Ты что, Архип? Гриша же сказал, что в больницу… Дело пустяковое, сказал же… Документы-то хорошие, Архип! Гри…

Санин навалится на Пашко всем телом, зажимая ему рот рукой. Нож легко вошел сбоку в горло. Пашко забился, стал хватать своего убийцу за фуфайку. Кровь толчками хлестала из раны, заливая траву. Постепенно силы его оставили, Пашко затих.

Парашют решили оставить на дереве. И так следов приземления в этом районе не скрыть. Слишком уж их много. Теперь главное – самим ноги унести. Снаряжение, взрывчатку, оружие и запасную одежду в контейнерах тоже придется бросить. Налегке легче уйти.

Ведерин и Санин вытащили только по одному пистолету и по несколько запасных обойм с патронами. После короткого совещания решили, что двигаться лучше на восток. Так больше шансов выйти к Волге, а там сплавиться на лодке подальше от этого места, или к железной дороге – там можно запрыгнуть на проходящий товарняк. Никакие собаки уже будут не страшны. А уж дальше как получится.

Когда совсем рассвело, Ведерин увидел вдалеке дым из трубы паровоза. Звук не доносился, но столб дыма, которым играл ветер, то укладывая его набок, то растаскивая по кронам деревьев, был виден хорошо. Не больше трех-четырех километров, решил он. Если никто не помешает, тут всего минут тридцать быстрого шага.

Но уйти они не успели. Всего в ста метрах от последнего места их остановки диверсантов окликнули из кустов. Судя по тому, что окликнувшие их люди не показывались, было понятно, что это «секрет», укрытый дозор бойцов НКВД, блокировавших район высадки парашютистов.

– Бежим! – крикнул Санин и, дважды выстрелив в сторону кустов, бросился к лесу.

Ведерину ничего не оставалось, как тоже сделать несколько выстрелов и броситься за напарником. Он старался бежать зигзагами и не приближаться к Архипу. Вдвоем они слишком удобная мишень для автоматчиков. Он даже начинал подумывать о том, чтобы разделиться и уходить по отдельности. Одному легче скрыться.

Винтовки хлестко били вслед. То одна, то другая пуля со злобным свистом проносились над головой, несколько пуль ударились в землю возле ног Ведерина. Он бежал, старательно выписывая зигзаги, решая – или это он так умело уворачивается от пуль, или стрелки никудышные попались. Выбросив пустую обойму, Ведерин вставил в пистолет новую, но тут впереди из-за дерева вдруг выскочил молодой парень в кирзовых сапогах и кепке с большим козырьком. Он вскинул автомат и дал длинную очередь по диверсантам.

Санин сразу рухнул на землю как подкошенный. И по тому, как он упал, как вывернулась его рука и подогнулась нога, Ведерин сразу понял: Архип убит наповал. Разрядив пистолет в сторону деревьев, Григорий бросился к оврагу, но неожиданно ощутил тупой удар в затылок. Боль он почувствовал через секунду, когда голова будто наполнилась огнем. А потом темнота…

– Сколько вам раз объяснять! – зло выкрикивал высокий мужчина в форме, идя по полю и зло отмахивая рукой, будто рубя шашкой. – Живьем брать надо, живьем! По ногам стрелять, раз не получается заставить остановиться и поднять руки. Это не фронт, не передовая, где врага уничтожают любым способом. Нам сведения нужны, доказательства.

– Товарищ старший лейтенант госбезопасности, – хмуро басил шедший следом за оперативником мужчина с пышными прокуренными усами, в коротком заношенном пиджаке. – Ребята не обучены. Но они не испугались, не дали уйти врагу. Это же не солдаты, а истребительный батальон из простых рабочих, кто и фронта-то не видал.

Маринин остановился, повернулся к спутнику и молча посмотрел ему в глаза. Говорить и спорить было бесполезно. Тем более что он лично руководил операцией, в случившемся есть и его доля вины. А сетовать на бойцов батальона глупо. Они под пулями в большинстве своем ни разу не были, но они и вправду не испугались вооруженного врага и вступили с ним в бой.

– Глеб, не греши на ребят, – уже тише добавил рабочий. – Не виноваты они. И так двое раненых. Больно уж из пистолетов пуляли эти диверсанты умело. Не глядя, а двоим нашим досталось.

– Ладно, Кузьма Иваныч, – отмахнулся Маринин. – Извини, погорячился. Пошли второго смотреть.

– А что, их двое только было или еще кто есть? Бегает по нашим местам?

– Третий есть, – останавливаясь возле трупа с простреленной головой, ответил оперативник. – Судя по найденным парашютам и содержимому контейнеров, их было всего три человека. При приземлении третий, видать, ногу сломал. Так они его и прирезали, чтобы не мешал в пути и нам в руки не попался.

– Вот зверье-то, вражины, нелюди, – покачал головой Васьков и сплюнул на землю. – Свои своего, значит. Ну и хрен с ними, Глеб, пусть сами своих убивают, нам же меньше работы. Пусть они там хоть все друг друга перегрызут, как крысы в подвале!

Совещание в штабе войск ПВО в Куйбышеве проводилось деловито и очень энергично. Все самое важное происходило за день до самого совещания, у генерала Громадина, и на следующий день. Но собрать командиров, представителей частей и соединений, которые активно оборонялись, сдерживали врага на передовой и в тылу, было крайне необходимо. Именно штаб войск ПВО, именно энергия и опыт Михаила Степановича Громадина координировали эту борьбу на всех участках обороны. Многие знали, что именно усилиями генерала Громадина Москва не понесла тех разрушительных потерь во время бомбардировок, которых так боялось руководство. Именно генерал Громадин доказал необходимость и добился передачи войскам ПВО нескольких авиационных подразделений, создал условия работы ночных истребителей и высотных самолетов-перехватчиков.

– Я хочу подвести итог, товарищи. – Громадин вернулся от карты к столу, аккуратно положил указку и посмотрел на сидевших перед ним командиров. – Все вы прекрасно знаете, что во время ведения боевых действий важно все: и личное мужество каждого бойца и командира, и боевая выучка подразделений, и максимальная эффективность применения боевой техники. Но не будем забывать и о взаимодействии частей, соединений и родов войск. Очень хорошо показала себя на Волге под Сталинградом Каспийская флотилия! Больше скажу, моряки, когда было нужно, сами понимали правильно задачу и выдвигались на помощь Волжской флотилии. Кажется, только вчера моряки сбили немецкий бомбардировщик под Камышиным?

Вопрос не был адресован кому-то конкретно, но вице-адмирал Седельников поднялся и подтвердил.

– Так точно. За прошедшую неделю мы помогали нашим соседям дважды, когда немецкие армады и отдельные самолеты прорывались к Саратову, к нефтепромыслам, заводам и мосту. Наши дымоустановшики всегда на связи и готовы прикрыть мост и береговые хранилища.

– Это очень хорошо, – согласился Громадин. – Вместе со средствами ПВО, Волжской флотилией, с береговыми батареями и эскадрильями истребителей можно создать на пути к Саратову, а самое главное, к железнодорожному мосту, непроницаемый барьер для вражеских самолетов.

Обсуждение близилось к концу. Пошли уже чистые эмоции, а конструктивные предложения и приказы прозвучали ранее.

Шелестов, как и его товарищи, одетый в армейскую форму, посмотрел на часы. Кажется, ситуация проясняется. Видимо, в этом направлении и предстоит работать группе. Что ж, сейчас представление о ситуации получили. Атаки с воздуха на заводы, на мост отражаются, но участились случаи заброски диверсионных групп. Враг пытается использовать все возможности.

Когда прозвучала команда «встать, смирно», а затем «все свободны», Шелестов одернул гимнастерку, расправил складки под ремнем и повернулся к товарищам:

– Я думаю, что нам придется работать по противодействию диверсионным группам. Платов приказал дожидаться его. Он введет нас в курс дела. Но ситуация ясна. Так что готовьте свои предложения, ребята.

– Вчетвером? – Сосновский улыбнулся снисходительно. – Глупо надеяться на результат в ближайшие полгода. Это как армаду самолетов четырьмя зенитками остановить. Тут система нужна. У них система ПВО, а у нас система розыска должна быть.

– Я думаю, что здесь не все так просто, – покачал головой Буторин. Он пригладил на голове ежик седых волос и добавил задумчиво: – Массовым розыском вполне эффективно занимаются органы НКВД и милиция. Думаю, у нас более конкретное задание.

– Что вы гадаете, как на кофейной гуще? – Коган обвел своих товарищей взглядом. – Всегда не любил делать выводы при недостатке информации. Так недолго в своих рассуждениях уйти далеко в сторону. А у нас с вами, как вы помните, нет права на ошибки. Загремим назад, как несправившиеся, не оправдавшие, так сказать, доверия. Мне вот непонятно другое. Что это наш старший майор, вместо того чтобы поставить задачу, а потом отправить нас примериваться к ситуации, сделал все наоборот. Сначала посадил здесь слушать обо всем, а потом придет и уточнит задачу. Нерационально.

– Ты, Борис, еще не понял, что Платов опытнее нас всех, – констатировал Шелестов. – Если он так поступил, значит, процесс нашей подготовки к операции пойдет эффективнее.

– Не зря же Максим Андреевич два дня сидел на Лубянке с материалами по диверсионным школам, – хмыкнул Соколовский. – Теперь этот ликбез по мерам противодействия. Понятно, что теперь время третьего хода.

– Пожрать бы сейчас, – неожиданно вставил Буторин, когда все в задумчивости замолчали.

– Товарищи командиры! – в дверях появился молодой лейтенант в ладно подогнанной форме и скрипучих новых хромовых сапогах. – Вас просят пройти в комнату 17.

Платов вошел в комнату почти следом за членами группы. Внимательно посмотрев на присутствующих, он, видимо, остался доволен. Шелестов опять отметил, что старший майор умудрялся видеть и внутреннее состояние, настрой человека, его готовность или наличие в нем сомнений. И сейчас Платов понял, что группа в состоянии выполнить задание, нужна лишь вводная команда и несколько консультаций по чисто техническим вопросам. «А ведь правильно, – решил про себя Максим. – Платов добился того, что мы сами почувствовали, осознали ситуацию. И сами внутри, в своей голове, уже наметили пути выполнения задачи. Это самый лучший и надежный путь. Так лучше, чем изнурять человека долгими лекциями и наставлениями».

– Прошу садиться, – коротко бросил Платов и уселся на стул посреди комнаты, дожидаясь, пока группа рассядется на свободные стулья вдоль стены.

Старший майор закинул ногу на ногу, а сверху положил принесенную с собой папку. Открывать он ее не стал, значит, разговор будет коротким. Выдержав небольшую паузу, Платов заговорил:

– Итак, вы знаете из сводок и поняли по итогам совещания, что враг рвется к Нижней Волге, к Каспию и Кавказу. Второй год войны сказывается и на Германии. Ресурсы врага небезграничны. Им нужна нефть. С другой стороны, враг хочет помешать нам своевременно подвозить к линии фронта ресурсы, пополнение, технику. И в данной ситуации, в то время как положение на юге накаляется, очень важным для немцев является уничтожение стратегически важного для этого района железнодорожного моста через Волгу. Уничтожь они сейчас мост – и сорвутся поставки, отодвинутся сроки. И немцы сразу же нанесут удар! Вам понятно, в какой обстановке придется работать? Вражеская агентура активизируется, заброска диверсионных групп в промышленные районы Поволжья и в район Саратовского моста увеличивается.

– Разумеется, наша задача не касается охраны моста, – кивнул Шелестов.

– Разумеется, – согласился Платов. – Нужна информация. Неэффективно ловить каждого в отдельности диверсанта. Нужно знать, где, в каких школах готовят их для заброски в Поволжье, с каких аэродромов взлетают самолеты с парашютистами. Каковы цели, методика диверсии, оснащение. И, что тоже важно, необходимо установить, кто им помогает здесь.

– Действуем официально? – не удержался от вопроса Буторин.

– Если допустить, что есть хоть малейший шанс утечки информации, то вся операция полетит к чертям, – покачал головой Платов и раскрыл наконец свою большую кожаную папку. – Документы я вам принес. У каждого будет гражданский паспорт, командировочное удостоверение, карточка довольствия. Это все для милиции и патрулей.

– А если начнут проверять, – задумчиво проговорил Сосновский, – куда прибыли, где отмечались, а нас там и в глаза не видели, и слыхом не слыхивали?

– Не доводите до того, чтобы вас взяли под микитки и начали потрошить, – строго ответил Платов. – На этот случай, но только на самый крайний, у вас будут и удостоверения сотрудников НКВД. Имейте в виду, что каждый раз, когда вы его достаете, вы подставляете под удар всю операцию. Дам я вам один контакт. Это человек из местного управления НКВД, который будет в курсе операции, будет вам помогать, прикрывать, если понадобится, и поддерживать. Но еще раз повторяю: ваша главная сила в том, что никто не будет знать, кто вы, откуда и зачем прибыли на место!

– Все как обычно, – подвел итог Шелестов. – Остальное мы планируем сами?

– Да, – кивнул Платов. – Связь со мной по мере необходимости. Если мне понадобится с вами связаться, я найду, как это сделать.

Храпов сидел за столом в своей комнате, которая была для него и спальней, и кабинетом. Увы, приходилось ютиться и довольствоваться тем, что дают немцы. Они пока хозяева положения. Бывшему штабс-капитану нравилось это слово – «пока». Оно вселяло надежду, помогало бороться с хандрой и желанием опустить руки, плюнуть на все. Храпов боролся, стараясь не замечать, что иногда его посещают мысли о самоубийстве. Как все просто: сунул руку в кобуру, достал «вальтер» и – к виску его. Только одно движение пальцем – и никаких проблем, терзаний, ненависти к врагам и жалости к себе. Подкупала и привлекала именно простота действий – одно движение указательного пальца на спусковом крючке пистолета.

«Кого я больше ненавижу? – то и дело задавался вопросом Храпов. – Немцев, немецкую разведку или большевиков?»

Перед ним сидел военнопленный Агафонов. Сухощавый интеллигентный городской житель, в прошлом мелкий служащий. Сорок два года. И даже не стоит задаваться вопросом, как этот человек попал в плен. Не солдат, не боец, в меру трусоват. Но приказы выполнять будет. Опять же из трусости. Трусит перед Храповым, перед своими бывшими командирами, перед советской властью. Ему бы только вернуться после выполнения задания и зажить тихой спокойной жизнью. Скотинка, которой бы только дали пожрать и не трогали.

Храпов подумал о другом военнопленном по фамилии Кочетков, включенном в его группу. Он только что сидел вот на этом же стуле. Молодой, крепкий, в меру наглый, в меру хитрый, хотя и не большого ума. Этот цель имеет, а принципов у него мало. Предал своих, предаст и новых хозяев, если представится случай. Наверное, если его станут допрашивать в НКВД и пообещают прощение, он выдаст всех и вся! И в плен снова сдастся кому угодно, если ему это покажется выгодным.

– Можете идти, Агафонов, – сухо приказал Храпов военнопленному.

Тот торопливо поднялся, неумело щелкнул каблуками, а потом совсем по-граждански старомодно попытался поклониться. Храпов задумался на миг, прежде чем звать следующего члена группы. Не ошибается ли он? Нет, нельзя набирать людей однотипных. Когда имеешь дело с предателями родины, всегда надо придерживаться принципа «разделяй и властвуй». Ему с этими презренными типами не новый мир в России строить, они нужны только для одного грязного дела. Расходный материал. И хорошо, что в группе будут два уголовника. Неприязнь других? Да, но они не сговорятся, не найдут общего языка против командира. Каждый будет предан по-своему, каждый будет бояться и ненавидеть по-своему. Да, к этому Храпов был тоже готов, члены его группы будут его не только бояться, но и ненавидеть. Каждый индивидуум ненавидит того, кто опускает его в собственных глазах. Эти люди знают, что в глазах Храпова они предатели и ничтожества, и они его будут ненавидеть за это. Смешно, но они будут ненавидеть другого человека за то, что сами предатели и ничтожества.

Последним вошел Матвей Лыков. Глаза бывшего танкиста Красной Армии смотрели заискивающе. Этот молодой мужчина как будто постоянно искал поддержки у Храпова, хотел встретиться с ним взглядом. Но на людях держался независимо, был угрюм и неразговорчив. Лыков регулярно докладывал своему начальнику обо всем, что происходило в группе: обо всех разговорах, сомнениях и подозрениях. Начал делать он это добровольно почти сразу. На второй день, когда группа была сформирована, он сам поздно вечером напросился на доверительную беседу и стал рассказывать о своих товарищах. И делал это Лыков постоянно на протяжении полутора месяцев, не прося награды, не требуя благодарности. Храпов много думал о своем доносчике. То ли это натура такая у человека, то ли он пытается заслужить доверие, лояльность и надеется в дальнейшем оказаться поближе к начальству и поменьше рисковать жизнью. «С какой же мразью приходится работать», – часто думал Храпов, вспоминая, что во время Гражданской войны царских офицеров в рядах красных называли «белоручками», «голубой кровью». И вот до чего докатился поборник чести и защитник Святой Руси.

– Говори, Матвей, – разрешил Храпов, подвинув на край стола пачку немецких сигарет.

– Уголовники, Аркадий Андреевич, того… ведут себя нехорошо.

– Плеткин и Бурлаков? – Храпов удивленно поднял глаза на бывшего танкиста. – Ты кури, кури, Матвей. И в чем же это выражается?

– О чем-то сговариваются, шепчутся, других задирают. А как вы приходите или при инструкторах, так сразу ведут себя прилично. Как все.

– Так, может быть, для них тут среда непривычная. Они ведь привыкли общаться с себе подобными. Вот и раздражает их все. Они ведь себя показали дисциплинированными членами группы. И что? Конфликты были с кем-то?

– Не было, – замотал головой Лыков. – Этого они не допускают.

«Выдумывает, – подумал Храпов. – Хочет полезным казаться». Он и без доносчика знал, что уголовники сторонятся других курсантов, стараются держаться вместе, с подобными себе. Так что это не новость. Больше всего командира группы волновали те, кто попал в школу не по своему желанию, а из-за безвыходной ситуации. Можно ли таким верить, полагаться на них?

– А что Агафонов и Кочетков?

– А что им? Они друг друга держатся. Не скажу, что дружат. Молча сидят, курят. Пытался я их на разговорчики всякие вытянуть. Не идут. Отворачиваются. Но подготовку проходят как все. Стараются – этого скрывать не буду. Уголовники тоже стараются.

Из всего, что ему говорит Лыков, командир группы отбрасывал и не принимал к сведению больше половины. Но все же атмосфера в группе ему рисовалась благодаря доносчику вполне реалистичная. И она никак не выбивалась из тех рамок, которые казались Храпову правдоподобными. Так все и должно было быть, так и должны вести себя бывшие военнопленные, попавшие в плен случайно, дав на поле боя в трудную минуту слабину. И уголовники ведут себя так, как и должны в подобной ситуации. У них выбора нет. Иначе – лагерь за преступления на оккупированной немцами территории. А немцы уголовников не жаловали, не нужны они им. И на советской территории Плеткина и Бурлакова ждал лагерь, если не расстрел. Так что выбора нет ни у кого в группе. И все прекрасно об этом осведомлены.

И у самого Храпова, попадись он в руки НКВД, шансов нет. Бывший белый офицер, член РОВС, добровольный помощник врага, командир диверсионной группы, проникшей на территорию Советского Союза с целью совершения диверсии в пользу немцев. И как ни унизительно было убежденному борцу с большевизмом штабс-капитану Храпову сражаться вместе с отребьем, иного выхода у него не было. От того, как сработает в тылу его группа, будет зависеть и его жизнь.

На спортивном городке группа работала удовлетворительно. Храпов устроил экзамен без скидок и поблажек. Бывшие уголовники Плеткин и Бурлаков бегали плохо, мешала одышка. Лыков даже заподозрил и сразу же доложил командиру, что эти два типа откуда-то наловчились доставать травку, которую курили поздним вечером в туалете на улице. Сам Лыков был неутомим и на полосе препятствий, и на спортивных снарядах.

Агафонов и Кочетков выполнили все задания на грани допустимого. «Прикидываются или правда так слабы? – вдруг подумалось Храпову. Он смотрел на своих подчиненных и не видел, чтобы двое бывших военнопленных дышали, как загнанные лошади. – Не хотят выкладываться до последнего? Но ведь они понимают, что, выгони я их из группы, они попадут в лагерь. Лучше бы уж старались, стремились сбежать, когда их забросят на советскую территорию. Такое поведение было бы понятно».

Храпов хорошо понимал, что лучших агентов ему не найти, не сможет он выбрать здесь такой материал, из которого можно подготовить смелых, решительных, знающих диверсантов. Да еще и преданных антибольшевистскому делу. Нет, сойдут и эти. Сделают свое дело, и можно в расход, или пусть катятся к своим немецким хозяевам. Не сделают, там он их и порешит.

– А теперь минирование! – приказал Храпов. – Агафонов и Кочетков минируют. Лыков вперед, наблюдать за приближением состава. Бурлаков, Плеткин прикрывают. Начали!

Курсанты бросились к столу, на котором было разложено снаряжение. Храпов, хмуря брови, одернул поношенный чистый френч, расправил ремень и пошел неторопливо следом. Оружие на время тренировок и обучения использовалось учебное. Боевое применялось лишь во время стрельб. А вот взрывчатка была настоящая. Ее командир группы получал под расписку, а потом составлял акт об использовании в учебных целях. Диверсанты должны привыкать к тому, что они устанавливают настоящие мины с настоящими детонаторами и производят настоящие взрывы. Не такие сильные, правда, но рельсы и деревянные шпалы на полигоне повредить можно.

Курсанты схватили автоматы ППШ, трое побежали к учебному железнодорожному полотну, деловито осматриваясь по сторонам. Группа прикрытия. Лыков отдалился метров на пятьдесят и присел на одно колено, изображая, что прислушивается, не идет ли состав. Бурлаков и Плеткин расположились неподалеку от минеров, направив оружие в противоположные стороны, готовые «открыть огонь», если появятся милиция или бойцы НКВД.

Агафонов и Кочетков без лишней суеты подхватили вещмешок, подбежали к куску железнодорожного полотна, выложенного на насыпи недалеко от опушки леса, и стали старательно делать подкоп. Потом Агафонов оставил лопатку и достал динамит. Все делалось правильно: подкоп на нужную глубину, закладка динамита, маскировка, установка взрывателя с огнепроводящим шнуром. Решение принимать Агафонову. Тот приподнялся с земли, осмотрелся, увидел каждого члена группы и свистнул, подняв вверх руку. По этой команде все бросились к лесу. Агафонов поджег шнур и побежал следом.

Грохнуло через тридцать секунд. По ушам ударило взрывной волной, в воздух взлетели обломки шпалы, земля и щебень. Храпов потряс головой и посмотрел на часы. Группа уложилась в нормативное время. Хорошо, хотя есть замечания. Но это потом. Сейчас второй состав.

– Группа, ко мне! – гаркнул бывший штабс-капитан и, дождавшись, пока все пятеро построились перед ним, приказал: – Плеткин и Бурлаков минируют. Лыков и Агафонов прикрывают. Кочетков – в дозор! Начали!

И снова завертелась отработанная за полтора месяца карусель. Храпов засек время и смотрел, как действуют курсанты. Все шло по плану. Немного неуклюже, но в целом все действовали правильно. По привычке ухмыляясь, Плеткин упал на песок и стал вместе с напарником копать под рельсом. Вот прошло время на подготовку. Медленно! Надо поторопиться. Вот и призывный свист. Плеткин поднял руку, и группа бросилась в укрытие на опушке леска. Побежал и Бурлаков. И тут неожиданно раздался взрыв. Взметнулось в воздух облако дыма, полетел песок со щебнем, бывшего уголовника отбросило в сторону от полотна.

От неожиданности Храпов споткнулся. Черт! Что такое? Такого не могло быть, но это случилось!

Видимо, охранник с вышки доложил по полевому телефону о случившемся. Из здания администрации школы уже бежали капитан Лун и несколько инструкторов. Плеткин лежал на спине, широко раскинув руки и ноги. Лица у него не было. Вместо него – сплошное кровавое месиво. И только одна нога подергивалась, елозя каблуком кирзового сапога по песку.

Группу арестовали до выяснения обстоятельств самопроизвольного взрыва динамитной шашки. Даже самого Храпова посадили в его комнате под домашний арест. Нелепо было сознавать, что все разбирательство сведется к выяснению причин взрыва – было оно непроизвольным или умышленным. Судьба курсанта не волновала никого. «Расходный материал, – привычно подумал Храпов и зло усмехнулся. – Мы все для них – расходный материал».

Матвей Лыков босиком, стараясь ступать неслышно, подошел к двери. Агафонов и Кочетков, в одних кальсонах, курили у входа в казарму. Это было нарушение. После отбоя вставать, а тем более выходить на улицу было запрещено.

– А если найдут? – тихо спросил Агафонов.

– Хрен там чего найдешь, – зло бросил Кочетков и сплюнул. – Все в пыль разнесло. А догадки пусть себе к гульфику пришьют!

Лыков почесал подбородок и усмехнулся. Он помнил несколько стычек Кочеткова и уголовника Плеткина по кличке Плетень. Один раз даже чуть до драки не дошло, да Храпов помешал. Прекратили вовремя. Что-то там Плетень съехидничал по поводу жены Кочеткова, оставшейся на оккупированной территории под Смоленском.

Глава 3

Ночь была тревожная, отдохнуть не удалось. Группу рассредоточили по всему составу, по разным вагонам. Сидя в общем вагоне на жесткой полке, Шелестов пытался поспать. И какое-то время ему это удавалось, пусть и урывками.

После отправления из Самары все было спокойно. Но потом состав остановился. Было слышно, как где-то выла сирена, били зенитки. Пассажиры стали волноваться, кто-то принялся рассказывать, что вот так же в прошлом месяце стояли, а потом разбомбило так, что ни одного целого вагона не осталось. Сразу же послышался суровый голос, приказавший не распускать панические слухи. Всего-то две бомбы упало возле полотна, и то потому, что немецкие самолеты драпали и сбросили свой груз где попало. Никто пассажирский состав специально не бомбил.

Потом были остановки на других станциях. Командировочные, местные жители с узлами шли по вагону, задевая пассажиров, беззлобно переругиваясь. Недалеко от Саратова снова остановились. Теперь уже никто не гадал, все напряженно ждали, прислушиваясь к мерному пыхтению паровоза. И только под утро состав подошел к саратовскому вокзалу.

Было темно. Топот многочисленных ног, чей-то кашель. Почти никто не разговаривал. Все торопливо старались покинуть осточертевшие вагоны, выйти в ночную прохладу привокзальной площади.

Шелестов осмотрелся на темной улице. «Да, – подумал он, – все как в прифронтовом городе – с затемнением. Промышленный центр, до фронта пятьсот верст, а самолеты вражеские долетают, пытаются бомбить».

Нужно было пройти прямо по Ленинской улице и свернуть во двор университетского городка. Там должна собраться группа, и там же их должна ждать машина. Вдруг ночь прорезал вой сирены. За месяцы войны Шелестов давно привык к таким звукам. Они уже не пугали, не хлестали по нервам. Просто сознание и тело уже автоматически искали укрытие. Если рядом нет бомбоубежища, не отрыты защитные щели, то лучше держаться подальше от стен домов.

О приближении самолетов Шелестов догадался по тому, что начали бить зенитные орудия. Заметались прожектора, выискивая цели в ночном небе. Заградительный огонь был очень плотным. На северо-западе небо было все сплошь в серых облаках после разрывов, среди них то и дело вспыхивали новые и новые разрывы. Завыла бомба, Максим невольно присел. Черт, это же совсем близко! Где упадет? Нет, не на площадь, но рядом с вокзалом!

Грохот взрыва, и соседние дома осветились яркой вспышкой. Земля дрогнула под ногами, ночной воздух наполнился дымом и пылью. Где-то истошно закричала женщина, послышались сигналы автомашин. А зенитки били и били, не переставая, но теперь лучи уже не метались по небу в поисках цели. Несколько лучей сошлись, цепко схватив одинокий самолет, вокруг которого вспухали облачка разрывов. Но вот самолет резко лег на крыло, и прожектора не успели удержать его в своих лучах. Цель исчезла.

– Окна, окна закрыть! – раздался рядом громкий крик. – Соблюдать светомаскировку!

Увидев милиционера, который стоял под окнами двухэтажного дома, Шелестов поспешил убраться. Сталкиваться с процедурой проверки документов и выяснения личности сейчас было совсем ни к чему. Подхватив свой небольшой саквояж, Максим поспешил к университетскому городку. Залпы зениток затихли, но где-то на западной окраине в небо все еще поднимались столбы огня и дыма. «Вот тебе и тыловой город, – подумал Шелестов. – И тут как на фронте».

Высокий человек в форме НКВД с двумя шпалами в петлице стоял возле машины и курил. На сиденье лежала фуражка с синим верхом. Все совпадало, и Шелестов решительно направился к нему. Тот продолжал невозмутимо курить, рассматривая приближающегося незнакомца.

– Здравствуйте, у меня посылка для дяди Вани от его родственника с Урала, – сказал он условную фразу пароля.

– У дяди Вани нет родственников на Урале, – ответил сотрудник НКВД и, бросив окурок на землю, раздавил его носком сапога. – Все уехали на Дальний Восток на заработки.

– Один остался. Племянник. Ему делали операцию.

– Знаю, он писал. Аппендицит. – Старший лейтенант усмехнулся и протянул руку. – Маринин. Глеб Захарович.

– Здравствуйте, – Максим пожал крепкую руку. – Шелестов. Максим Андреевич.

– Давайте в машину. – Маринин взял с сиденья фуражку. – Где ваши люди? Не стоит тут торчать. И влюбленные парочки по ночам гуляют – студенты, дело молодое. Да и участковые наведываются, за порядком следят. Поговорим по дороге.

Шелестов поднял руку и дважды коротко и негромко свистнул. Из-за угла учебного корпуса появились трое мужчин, торопливо направившихся к машине.

– Хорошо, – усмехнулся Маринин. – На что уж я глазаст… Да и ждал вас, приглядывался. А все равно проморгал. Уважаю. Садитесь, по дороге познакомимся.

Когда Буторин, Коган и Сосновский уселись на заднем сиденье, устроив на коленях свои чемоданы и вещмешки, мощный «ГАЗ-11-73» тронулся с места. Маринин вел машину, видимо не следуя определенному маршруту, а просто колеся по ночному городу.

– Ну, будем знакомы, – кивнул он, когда все члены группы назвали себя. – Сейчас поговорим, а потом я отвезу вас на конспиративную квартиру.

– Кто еще в вашем управлении и в городе знает о нас? – спросил Шелестов.

– Кроме меня только один человек. Но он не знает ваших имен и не знает вас в лицо. Он нужен, я так понимаю, как прикрытие. Работать с вами приказано мне. Снабжать информацией и оказывать любую другую помощь. Вас с ситуацией в городе и области знакомили или как на пожар прислали?

Вопрос был простой, но, как это называлось на профессиональном языке чекистов, «с двойным дном». Если бы сейчас гости из Москвы признались, что ситуацией не владеют, то и отношение к группе было бы несерьезное, и помощь была бы оказана спустя рукава. Серьезные группы так не работают. Даже во время войны. Хорошие оперативники всегда соберут нужные сведения до того, как их кинут в дело.

– Да, в курсе, – спокойно признался Шелестов, уловив одобрительный взгляд старшего лейтенанта. – Наша задача – не бороться с наплывом диверсионных групп, мы не имеем цели вчетвером остановить «Осенний прилив», как он называется в абвере. Наша задача – установить место расположения школы, в которой готовят диверсантов для заброски в область с целью уничтожения железнодорожного моста. А также установить, с каких аэродромов к нам летают транспортники, сбрасывающие этих парашютистов.

– От вас потребуются данные о пособниках, – вставил с заднего сиденья Коган.

– Логично, – кивнул Маринин. – Если есть серьезная цель, то на месте просто обязаны быть люди, которые помогут группе легализоваться, свести с нужными людьми. Короче, им здесь необходимо надежное прикрытие. Хорошо, займусь.

– Слушай, Глеб Захарович. – Шелестов повернулся к Маринину. – А ты был здесь, когда проводилась депортация немцев Поволжья?

– Был, конечно. – Лицо Маринина стало угрюмым. – Заставь дурака богу молиться, он весь лоб расшибет.

– Это вы о чем? – вежливо поинтересовался Сосновский.

– Резон был, не спорю. Боялись «пятой колонны», как в Испании. Фронт подойдет, а у нас тут огромный район с немцами. А ну как взыграют национальные чувства? Да и факты пособничества были, чего греха таить. Но как исполняли постановление, я просто диву давался. Ведь основную массу немцев выселяли как преступников. С собаками окружали целые улицы, выгоняли на улицу с одной сменой белья, с паспортами, в грузовики – и на поезд до Казахстана или на Алтай. За осень 41-го целый район выселили. Можно было иначе.

– Сейчас в Марксштадте спокойно. Там у вас агентура есть? Как настроение тех, кто остался?

– Про Марксштадт забудьте. С мая этого года город называется Маркс. Переименовали.

– Хорошо, отдельно займемся территорией бывшей Республики Немцев Поволжья[4]. Теперь что нам нужно еще… Подходы к мосту. Борис, займешься.

– Займусь, – Коган кивнул. – Надо мне какую-нибудь липу состряпать. Вроде представителя надзорного органа или структуры отраслевого управления. Кто охраняет мост?

– 121-й полк войск НКВД по охране Рязано-Уральской железной дороги, – ответил Маринин.

– Ну, это еще ничего не значит, – хмыкнул Коган. – Надо понять систему охраны, взаимодействие с другими службами, с военными. Мост ведь не просто стрелки НКВД охраняют, его определенная система охраняет. А в любой системе есть слабые звенья.

– Буторина познакомь с вашими истребительными батальонами, – попросил Шелестов и повернулся назад: – Виктор Алексеевич, может, тебе представиться бывшим участковым на пенсии или комиссованным? Посмотришь, как они службу несут и почему не удается живыми диверсантов взять. Ведь приказ такой есть, чтобы живыми брать, а не стрелять всех подряд, как зайцев.

– Есть, – согласился Маринин, останавливая машину. – Да только какой спрос с бойцов истребительного батальона? Там рабочие, кто с «бронью» или кто по здоровью в армию не попал. Они по 12–16 часов у станков, в цехах на сборке. А потом по тревоге в ружье и – в погоню. У многих похоронки в кармане. Озлоблены. Да и неумелые они. Какие из них бойцы, когда каждый всего по паре десятков патронов на полигоне выстрелил? Вот и вся подготовка. А диверсанты сопротивляются как сумасшедшие.

– Между прочим, товарищи, тоже показатель, – спокойно вставил Сосновский, вежливо прикрывая рукой зевоту. – Чего им не отстреливаться? Куда отступать? Фронт далеко, пешком к своим не убежишь. Раз диверсанты не сдаются, значит, у них есть шанс скрыться. Вот и думайте, есть тут пособники или нет. Наверняка у каждой группы имеется своя подготовленная надежная «лежка».

Список неблагонадежных оказался коротким. Шелестова это не удивило, ведь именно неблагонадежных, тех, в отношении кого были подозрения, высылали в первую очередь, а то и просто арестовывали. Скорее всего, список был просто формальным.

А вот другой список Максима заинтересовал больше. Например, те этнически русские женщины, которые были замужем за немцами, но развелись незадолго до депортации или перед началом войны. Таких было много. Подобный развод давал возможность не попасть в список высылаемых. Понимал ли враг, что с началом войны и приближением фронта советские власти пойдут на такой шаг в отношении более чем шестидесяти процентов населения Республики Немцев Поволжья? А теперь, когда война началась и идет уже второй год, сложилось впечатление, что фашистское руководство и абвер многое спланировали и учли заранее. Сумели правильно предвидеть. А может, приложили руку через своих агентов влияния к подготовке тех или иных решений.

Всех, кто разошелся в 1941 году с мужьями-немцами, подозревать глупо. Тут нужен дополнительный признак. Какой? Чтобы вообще не бросаться в глаза людям, занимающимся вопросами миграции, и рядовым сотрудникам НКВД, нужна легализация. Например, нужно выйти замуж за русского и потеряться. Так и есть. В отношении каждой женщины ведь не будут проверять, была она замужем за немцем или нет. Только в специальных случаях, только тогда, когда будут на то веские основания.

Снова и снова проверяя списки тех, кто до революции жил богато, занимался доходным ремеслом, торговлей, имел хорошие связи с Германией, Шелестов убеждался, что многие потомки были арестованы в годы советской власти, депортированы в 41-м году. Никого, оставшегося в Марксе, его пригородах и окрестных селах, он не нашел. Зато нашел несколько человек, которые числились работниками богатых хозяев-немцев, находились в услужении. И вот совпадения!

Попова Клавдия Захаровна была домработницей в доме богатого немца с 1926 по 1938 год. В 1936 году вышла замуж за Карла Людвиговича Гейнца, мастера предприятия по ремонту сельскохозяйственного оборудования. Разведена в 1939 году. Гейнц умер от воспаления легких в 1940-м. В том же году Клавдия Гейнц вышла замуж за Федора Матвеевича Кузьмина и взяла его фамилию.

И таких набралось двенадцать человек. Ну что же, можно устроить проверку на лояльность. Максим наметил себе порядок проверки так, чтобы каждый последующий адрес был как можно дальше от предыдущего. Из двенадцати адресов только четыре были в самом Марксе, остальные восемь – в окрестных селах.

Собаки во дворе не было, иначе она давно бы подняла шум. Шелестов вел себя так, чтобы собака, если она есть, обязательно почуяла его агрессивные намерения. Он тряс слабенький старый забор из почерневших дощечек, пинал его ногой и бросал во двор небольшие камешки. Хозяева дома даже не заметят его действия, а вот собака обязательно отреагирует. «Командировочные», которые получила группа, были совсем маленькими, практически только на карманные расходы и питание. Если какая-то собака порвет брюки, то новые купить будет не на что. Придется красоваться в зашитых, а этого Максиму совсем не хотелось.

В доме были люди. Свет горел в двух окнах из четырех. Иногда за занавеской мелькал силуэт человека. Видимо, это кухня, и там мужчина и женщина. Ужинают.

На темной улочке ни души, Шелестов решил, что можно действовать. Прелесть маленьких провинциальных городков в том, что с наступлением темноты жизнь в них затихает.

Найдя удобное место, он перебрался через невысокий забор, осмотрелся, прикидывая возможные пути отхода, потом двинулся к окну.

На его легкий стук сначала никто не отозвался, потом занавеска отодвинулась и появилось бородатое лицо. Настороженный взгляд шарил по двору в поисках незваного гостя. Максим приблизился к окну.

– Хозяин, открой, – не очень громко, старательно изображая беду, попросил Шелестов. – Помоги!

Бросив недовольный взгляд на темный двор, хозяин задвинул занавеску. Было слышно, как женский встревоженный голос просил его не открывать. Мужчина что-то проворчал в ответ. Шелестов прижался спиной к стене и, стараясь не выпускать из поля зрения улицу, уставился на дверь. Наконец лязгнул металлический засов. В проем высунулась мускулистая волосатая рука с керосиновым фонарем. Максим в полутьме сеней разглядел, что возле ног хозяина, у стены, стоит топор, а чуть поодаль штыковая лопата.

– Кто тут? Чего надо? – недружелюбно проворчал мужчина.

– Земляк, помоги, – простонал Шелестов, демонстративно держась за грудь. – Спрячь меня…

– А ну пошел отсюда! – тихо, но грозно произнес хозяин дома. – Давай, пока собаку не спустил.

– Нет у тебя собаки, – страдальческим голосом возразил Шелестов. – Я собак за версту чую, меня собаками рвали. Потому и пришел к тебе.

– А ну проваливай отсюда, сволочь! Проваливай, пока я тебя вилами не приколол к стене. За своим добром пришел? Всех вас гнать надо отсюда, с исконных земель русских, немчура проклятая.

Шелестов не стал ждать продолжения. Если дать распалиться этому бородачу, живущему в каменном добротном доме, не им построенном и полученном просто так от властей по переселению, добра не жди. Нравятся им добротные каменные немецкие дома с большими погребами, с теплыми надворными постройками. «Вот в чем дело, – усмехнулся Максим, перебравшись обратно через забор и убедившись, что хозяин дома закрыл за собой дверь. – Они за такое добро готовы сами горло перегрызть. Не надеясь на власти». Что власть? Она как выселила немцев, так и вернет их. Так рассуждает простой мужицкий ум.

Из двенадцати адресов семь отреагировали примерно так же, как и этот. Один, правда, стал кричать: «Милиция!», но не очень убедительно.

За последние трое суток Максим побывал во многих местах, где собирается народ. Вынужденно или по своей воле. И в столовых, и в пивных, которые стали открываться в городе, и в очередях. Он прислушивался, иногда, прикидываясь простачком, участвовал в разговорах. Росло и крепло убеждение, что здесь немецким диверсантам никто помогать не будет. Может, и напрасно власти затеяли депортацию. Общая беда сплотила народ. Сейчас все в одинаковом положении. И уж тем более будут петь властям дифирамбы те, кто получил под заселение опустевшие немецкие дома.

«Напрасный расчет у немцев насчет этих районов, если он у них есть, – думал Шелестов. – Нет тут никаких особых условий и очага напряженности. И местное управление НКВД так считает, и у меня не появилось оснований возразить. Проверю оставшиеся два адреса, и надо возвращаться».

Это была простая привычка доводить до конца любую работу, а не конкретные подозрения по поводу двух оставшихся адресов.

Дом стоял особняком недалеко от кладбища. Шелестов подошел к нему со стороны оврага и долго смотрел, как щуплый невзрачный мужчина в кургузом пиджачке насаживал на черенок штыковую лопату. Он обтесывал черенок снова и снова, скоблил его осколком стекла, полируя почти до идеального состояния. Стало темнеть, когда мужчина наконец закончил свою работу. Он выпрямился, отряхивая с коленей стружку, посмотрел на темнеющий лес за огородом и не спеша ушел в дом. Через несколько минут из дома торопливо вышла дородная женщина и скрылась в сарае, где тут же забеспокоились, закудахтали куры. Оттуда она вышла с корзинкой, наполненной, видимо, продуктами с ледника.

«Ужинать сядут, – догадался Максим. – Ну, вот вам и гость к столу».

Обойдя жиденькую покосившуюся копну, Шелестов нагнулся, пролез под жердиной ограждения и, старательно хромая, двинулся к дому. Тишина летнего вечера казалась напряженной. Или это мысли Максима были далеки от покоя провинциального городка. У кого он сейчас в душе есть, этот покой, когда второй год такая война, столько горя. «И я здесь не от хорошей жизни», – напомнил себе Шелестов.

Дверь оказалась незапертой. Максима это удивило. Когда-то, еще в детстве, он это хорошо помнил, в деревнях вообще было не принято запирать двери. Но сейчас… Шагнув в темные сени, Шелестов громко постучал во вторую дверь, обитую мешковиной. Не дожидаясь ответа, распахнул ее и шагнул в дом.

– Добра вам, хозяева, и достатка, – сказал он громко, одновременно стараясь изобразить голосом страдание. – Не откажите в помощи!

– Ты кто такой? – женщина переглянулась с мужем. – Не из наших вроде… Чего тебе?

– Гонятся за мной, – доверительно сообщал Шелестов, садясь устало на лавку у двери. – НКВД гонится.

– НКВД? – то ли удивленно, то ли с уважением переспросил мужичок. – Чего ж ты натворил-то такого?

– Немец я, по матери немец! – горячо заговорил Шелестов. – Спрячьте, прошу вас. Они меня потеряли еще на окраине Марксштадта. Мне бы пересидеть. Они не узнают, кто меня укрыл, а то и вообще подумают, что я в сторону Самары подался.

Максим специально назвал город старым названием, полагая, что так он больше сойдет за человека, который не принимает нового. Женщина с мужем о чем-то пошептались. Из-за занавески вышел мальчуган лет десяти босиком, в длинной рубахе до колен. Он уставился на гостя, потом подался на улицу, видимо, в уборную.

– Ты вот что, – мужик подошел к Шелестову и посмотрел ему в глаза строго и подозрительно. – Пойдем-ка я тебя в баньке схороню. Ты давно в бегах? Голодный? Так я тебе поесть принесу. Только знаешь, время такое… Дорого все, а у меня семья. Вот если ты располагаешь деньгами…

– Есть, есть деньги, – горячо заверил его Шелестов. – Вы не сомневайтесь!

– Ну, пойдем тогда, – кивнул мужик.

Неискренним было что-то в выражении лица этого человека. Жена и то больше выглядела желающей помочь.

Максим вышел вместе с хозяином во двор, прошел вдоль темной стены, куда не попадал свет из окон. Судя по запаху влажной древесины, тут и была баня. Пахло вениками, распаренной лиственницей, дымком печи. Уютные и очень приятные запахи, которые расслабляют. Только вот расслабляться Шелестову не хотелось.

– Тут посиди, – торопливо заговорил мужик, – я запру тебя от греха подальше. А попозже и поесть принесу. Ты денег бы дал, милок, а то мало ли кто тут по ночам ходит.

Такой поворот совсем Максиму не понравился. Что там, в голове, у этого человека? Сидеть взаперти в бане? «Наверное, надо уходить и заканчивать с этими нелепыми проверками, – подумал Шелестов. – Так врага не вычислить. Я убедился, что массового недовольства советской властью и действиями, связанными с репатриацией, на территории бывшей Республики Немцев Поволжья нет. Нет тут никакого осиного шпионского гнезда, «пятой колонны». А если бы что и было, то местные органы НКВД давно бы вычислили и меры приняли. А я приехал и с наскоку решил оказаться всех умней? Нет, правильно я сделал, что решил сам, на своей шкуре, своим чутьем попытаться понять обстановку! Но давать себя запирать опасно».

– Ты поесть принеси. – Шелестов изменил тон на требовательный. – А я тут посижу, вот подкладку на пиджаке подпорю, деньги достану. Поторопись, хозяин, я двое суток не ел!

Мужик потоптался, почесал в затылке и молча ушел. Максим тут же стал осматриваться. Двор он рассмотрел хорошо еще при свете дня: где какой высоты забор, с какой стороны лес, овраг, река. А если этот тип со своей женой решат его ограбить и убить? Не сразу, сначала попытаются узнать, сколько у него денег при себе, может, решат, что и драгоценности есть. Если человек скрывается, то у него все ценное должно быть с собой.

Шелестов, неслышно ступая по траве, добрался до забора. Перелез и замер возле большой щели, наблюдая за домом.

Так он простоял минут пятнадцать. Еду никто не нес, никто не пытался проявить сочувствие. И тут с противоположной стороны двора в щель между шаткими досками пролез тот самый малец в длинной не по росту рубахе. Из-за дерева вышел его отец, появилась крупная фигура матери. Мальчишка что-то стал шептать родителям, показывая рукой в сторону переулка. И тут Шелестов все понял.

– Ах, молодцы, – прошептал Максим, пятясь от забора и стараясь не издавать шума. – Цены вам нет. А ведь как сыграно! Не подкопаешься.

Милиционер появился у калитки со стороны улицы почти сразу. Сделав кому-то знак рукой, он потянул из кобуры наган. Игры кончились. «Теперь самое время убираться восвояси», – решил Максим, но тут же замер на месте.

Со стороны леса вдоль огорода, чуть пригибаясь, шли еще два милиционера. Один с наганом в руке, а у второго Шелестов разглядел ППШ. Только этого не хватало! Максим огляделся, прикидывая возможные варианты уйти незамеченным. Он понимал, что, попадись в руки милиции, он подставит и Маринина, и его руководителя. Платов будет не в восторге от таких демаршей руководителя группы. Попадаться нельзя!

Прятаться и отползать было некуда. Огород чистый, кустарника и деревьев почти нет, только около дома, но оттуда Шелестов уже ушел. Еще несколько минут, и милиционеры сойдутся у того места, где он сидит на корточках. Его увидят, и тогда сбежать не удастся. А что, если рвануть сейчас, для всех это будет неожиданностью. Тем более что мальчишка наверняка передал участковому, что ночной гость ранен и чувствует себя плохо, еле двигается и все время стонет. Для них это пара секунд замешательства, а для него – серьезная фора. За пару секунд можно многое успеть, если надо!

Шелестов посмотрел на овраг, мысленно определяя расстояние до него от своего укрытия. Единственной небольшой помехой будет невысокое ограждение огорода из горизонтальных жердей. Сразу стрелять не станут, все же не фронт, к тому же они не знают, с кем имеют дело. А вдруг я законопослушный гражданин, но трепло? И все выдумал, чтобы пустили переночевать. Довольно сомнительный способ, конечно, добиться сочувствия у незнакомых людей, но всякое бывает на свете. Тем более что неизвестный ночной гость мог оказаться просто душевнобольным человеком.

Максим понял, что уговаривает сам себя и никак не решится на активные действия. Больше ждать нельзя, иначе его или арестуют, или застрелят при попытке скрыться. Почти сотня метров до милиционеров и ночная темнота еще давали шанс. «Сейчас, или будет поздно», – подстегнул сам себя Шелестов и двинулся вперед, пригибаясь как можно ниже. Ему повезло: два милиционера остановилась и стали о чем-то совещаться, поглядывая на дом. Шелестов бросился вперед, одним прыжком перемахнул забор и помчался к оврагу. Он надеялся, что его совсем не заметят, или пусть заметят, но как можно позже.

– Стой! – заорал кто-то на всю улицу. – Вон он! Не дайте ему уйти!

Не обращая внимания на крики, Шелестов бежал, стремительно сокращая расстояние до оврага. «Это же милиция, – думал он, – у них принято сначала предупредить и только потом открывать огонь на поражение». Знают они об овраге? Знают, конечно! Но не успеют его остановить, а там овраг выведет к реке и лесу. Можно будет спрятаться. А если они решат отрезать ему путь к лесу, то придется делать очень большой крюк. Не успеют!

Радость оттого, что он успел, была недолгой. Команда «Стой, стрелять буду!» раздалась сразу с двух сторон. Собственная спина Максиму показалась теперь очень большой и незащищенной. Каждую секунду он ждал выстрелов. Еще хотя бы секунду, хоть пару секунд! Короткая автоматная очередь прорезала ночную тишину, но милиционер стрелял в воздух. Выругавшись, Шелестов прыгнул в овраг и сразу почувствовал облегчение. Несколько пуль просвистело над головой, но он уже был далеко.

Скатившись на спине по мелкому щебню, Максим вскочил на ноги и снова побежал вниз по расширяющемуся оврагу. Милиционеры были справа от него, и он теперь старался держаться правого склона. Еще немного, и река, а там по берегу до опушки леса. Еще несколько выстрелов разорвали ночь. Две пули ударились в склон оврага неподалеку от Шелестова…

Диверсанты стояли на растрескавшемся бетоне аэродрома с напряженными лицами. Типичные фуфайки, ношеные кирзовые сапоги. На голове у каждого – цигейковая шапка-ушанка. Прыгать придется в ней, предварительно опустив уши. Ничего не должно выдавать парашютиста после приземления, когда будут спрятаны парашюты и контейнеры. Шапки не по сезону, но от летных шлемов пришлось отказаться. Ничего, у каждого за пазухой кепка.

Храпов шел вдоль строя своей маленькой группы и всматривался в лица. Высокий Кочетков, кажется, не волнуется. Молодой парень, нервы железные. Надежен ли? Надежен, он не хочет попадать в плен к Советам. Боится. Рядом Агафонов, самый старший во всей группе. Они с Кочетковым вместе еще с лагеря. Прячет глаза Агафонов. Страх свой пытается скрыть. «Было бы подозрительно, если бы кто-то не боялся», – подумал Храпов.

Уголовник Бурлаков заметно притих после гибели своего дружка Плетня. Вместе они еще хорохорились, пытались установить в группе свои порядки. Теперь он один. Сбежит? Нет, не сбежит. Все сделает и вернется за обещанной наградой. Жадный, очень жадный Харитон Бурлаков по кличке Гиря. А вот стоявший с ним рядом Матвей Лыков глаза не прячет. Старается смотреть открыто, всячески свою лояльность начальству показать. Профессиональный доносчик, так его охарактеризовал бывший штабс-капитан. Удобный человек, но опасный. Слишком скрытен. Про всех рассказывает, все видит, обо всем предупредит. А вот собственная душа – потемки. Что там у Лыкова под фуфайкой, под вылинявшей рубахой? Какое там сердце бьется?

– Ну что, все готовы? – бодро спросил Храпов, и тут же голос изменил ему. Снова вспомнилось, что стоит он не перед строем своей бравой роты на германском фронте в 1915 году. И не на врага своей Родины они идут. Сейчас перед ним предатели, отребье. И он знает, что в большинстве своем они – трусы, не имеющие своих убеждений. И любви к Родине у них нет. – Может, кто-то хочет отказаться? Еще есть возможность, пока не посадили в самолет.

Диверсанты как-то сразу подтянулись, стали прямо. Никто не хотел, чтобы в нем усомнились. Возврат будет не просто назад в школу. Возврат будет в лагерь, откуда никто живым не выйдет. Это каждый понимал прекрасно. Храпов снова стал прохаживаться перед строем, инструктируя подчиненных, наверное, уже четвертый раз за сегодняшний день. Он посматривал на часы и не мог понять, почему такая задержка.

Звук автомобильного мотора бывший штабс-капитан услышал не сразу – слишком шумно на аэродроме. И только когда черный «хорьх» в крутом развороте с визгом резины подкатил к группе, он понял, что время пришло, что-то должно измениться. Положительных новостей Храпов уже не ждал.

Открылась дверь, на бетон рулежной полосы вылез капитан Лун.

– Что случилось? – с беспокойством спросил Храпов.

– Ничего не случилось, – отозвался начальник школы. – Вы вылетаете через пятнадцать минут. Мы ждали прохождения грозового фронта и взлета бомбардировочного полка. Пойдете за ними, под прикрытием бомбардировщиков. Летчики знают, в какой момент вам нужно будет отойти и прыгнуть. Бомбардировщики отбомбятся по своим целям, а заодно отвлекут внимание русских от вашего самолета.

– Хорошо, – Храпов машинально посмотрел на часы, – лишь бы на «юнкерсы» не напали советские истребители. Тогда и нам достанется. Транспортник не защищен так, как «юнкерс».

– Ничего, – усмехнулся немец. – Нам всегда это удавалось. А теперь, господин Храпов, слушайте и запоминайте. После приземления вы должны выйти с группой, как и планировалось, к городу Саратову. Место дислокации группы – прежнее. Ваше задание отменяется. Новое задание получите на месте. Ваша группа поступает в распоряжение другой группы, которая уже там. Вы полностью и беспрекословно подчиняетесь ее руководителю.

– Связь? – побледнев от злости, спросил Храпов.

– Запоминайте место встречи со связным, время и пароль…

Машина поднялась в воздух, когда уже смеркалось. Храпов сидел на жесткой дюралевой скамейке и смотрел в иллюминатор. Опять недоверие, опять игра «втемную», опять он – пешка в чужой игре. А ведь думалось, что он ведет свою собственную борьбу с большевизмом, за свою старую Родину, за свою Россию. И что в итоге? Он, как простой ефрейтор, отправляется на задание. Не ему решать, когда и что делать, он просто исполнитель чужой воли – тех же немцев, которые его ни во что не ставят.

Храпов прикрыл глаза. Гул двигателей, вибрация, передающаяся всему телу, не успокаивали, а, наоборот, навевали тревогу. И чтобы прогнать ее, Аркадий стал вспоминать. Имение на Орловщине, их дом в Санкт-Петербурге. Детство в Москве у тетушки Надежды Андреевны. Беззаботное далекое время: парки, фонтаны, прогулки, катание в коляске, зимой – на коньках и санках. Господи, как же давно это было: Невский, Фонтанка, Царицыно, Нескучный сад, Кремлевские стены и проезд государя императора. И он сам с няней, в матроске, стоит в толпе, кричит «ура» и подбрасывает вверх свою маленькую бескозырку.

А потом гимназия, Михайловское училище, первые золотые погоны офицера, гордость до слез и желание умереть за Родину, отдать всего себя без остатка. И отдавали! На полях Галиции, в крепости Осовец на реке Бобр, где погибла от газов вся батарея Храпова, где поднялись в контратаку отравленные, умирающие, но не сдавшиеся, не отступившие русские воины. И вечная память полковнику Константину Васильевичу Катаеву, который организовал огонь остатков артиллерии и трех рот резерва. Вечная память молодым офицерам, которым было всего по 21 году и которых Храпов знал лично – подпоручику Володе Котлинскому и подпоручику Владиславу Стржеминскому.

«Боже мой, что я делаю! – мысленно простонал Храпов. – Ведь я сейчас с теми, кто травил нас хлором, кто убивал нас там, к кому было столько ненависти, что, умирая, наши солдаты поднимались в штыки! Для достижения святой цели все средства хороши? Но будет ли оставаться цель святой после этого? Кого я больше ненавижу? Немцев или большевиков?»

В самолете стало холодно. Значит, он идет на большой высоте. Храпов снова посмотрел в иллюминатор. Чернота ночи. Хотя нет, вон вспышки, вон огненное зарево на горизонте. И здесь мелькание огней. Линия фронта? Возможно. Скоро встреча с бомбардировщиками, а там через несколько сотен километров – сброс. Возвращение на Родину! Как ночной тать с кистенем! Пусть так… Отмолю все грехи, а если не отмолю, то гореть мне в адском пламени без покаяния, но я совершу то, что должен. Против тех, кто отобрал у меня Родину, кто уничтожил лучших людей. Отомщу за расстрелянного государя».

Ночь казалась бесконечной, как бесконечным казался и сам полет. Когда впереди небо стали рвать огненные вспышки, Храпов подобрался, сжался, как пружина. Посмотрев на часы со светящимися стрелками, он с удовлетворением отметил, что все проходит по запланированному графику. И выход к цели группы бомбардировщиков произошел точно в срок. Значит, через десять минут прыгать.

– Группа, приготовиться! – прокричал штабс-капитан, срывая голос. – Проверить парашюты, личное снаряжение. Повторяю порядок выброски…

Время перестало тянуться, как тягучая пастила. Оно вдруг понеслось с удесятеренной скоростью. Казалось, что и разрывы зенитных снарядов превратились уже в одно сплошное зарево, и скорость самолета увеличилась настолько, что он слышит свист рассекаемого крыльями воздуха. Но когда открылась дверь пилотской кабины и появился штурман, все снова встало на свои места, кроме сердца, бьющегося где-то в подреберье.

– Прыгать! – крикнул немец и показал палец. – Одна минута!

– Пристегнуть контейнеры, – приказал Храпов и поднялся на ноги.

Через минуту непроглядная ночь поглотила транспортный «Ю-52», ушедший в сторону от армады бомбардировщиков. Распахнулась хищная пасть люка, ударило в лицо ледяным могильным холодом.

– Пошел! – крикнул Храпов и слегка ударил по плечу Агафонова. Тот кивнул и обреченно шагнул в черную бездну…

Глава 4

Борис Коган видел много мостов и других стратегических объектов в прифронтовой зоне. Там все выглядело иначе. Надолбы или сварные противотанковые ежи. Как правило, несколько рядов колючей проволоки или сплошное двухметровое проволочное ограждение. Обязательные коридоры для патрулирования, огневые точки: чаще пулеметные, но иногда и артиллерийские ДОТы. И, конечно же, зенитные установки.

Но здесь, на саратовском железнодорожном мосту, все выглядело иначе. Как будто не было войны. Да, был и ряд колючей проволоки, и боец из полка НКВД топтался с винтовкой неподалеку, но в воздухе все равно висела какая-то безмятежность. Безмятежность ли?

Коган посмотрел на Волгу, там виднелись рассредоточенные катера Волжской флотилии. А вон и дымоустановщики. Куда это они двинулись? А, ветер изменился, и катера пошли на другие позиции, чтобы в случае налета вражеской авиации накрыть мост и прилегающую акваторию плотным дымовым одеялом. И зенитные установки на месте – и на берегу возле Увека, и на бронекатерах. Нет, безмятежностью тут не пахнет. Скорее всего, деловое спокойствие людей, которые делают привычное, хотя и смертельно сложное дело. И уже не первый месяц.

Но роль требовала соответствующего поведения, и сейчас Борис старательно изображал представителя инженерного управления путей сообщения. Охрана моста – это дело военных и НКВД, а вот техническое состояние – это особая статья.

– До зимы мы обязаны проверить откосы насыпей, – убежденно заявлял Борис сопровождавшему его сержанту. – Вы уверены, что углы насыпи соответствуют норме?

Сержант растерянно развел руками, не зная, что ответить. Подобные вопросы не входили в его служебные обязанности. Сегодня он был помощником начальника караула, и к этому инженеру его приставили как провожатого, чтобы тот мог оценить состояние полотна и прочего инженерного оборудования. Этот молодой человек даже не задумывался о том, что подобные проверки проводят с помощью измерительных инструментов и соответствующего оборудования, а не на глаз.

А Коган уверенно молол откровенную чепуху, внимательно посматривая по сторонам и оценивая систему охраны. По полотну на мост не пройти – охрана задержит любого. Прожектора на месте, эта часть освещена хорошо, вчера сам наблюдал ночью. Забраться под мост с берега по насыпи не получится – за двести метров берег перегорожен проволокой. Можно на лодке, но местность открытая, и все приготовления будут как на виду. По реке не пройти – там военные катера.

Тогда какие варианты у диверсантов? Каким образом посторонние могут пробраться на мост и установить взрывчатку? Снять часового и добежать до опор моста с ящиками тола? Во-первых, чтобы снять часового, к нему нужно еще подойти по освещенным путям. Нереально. Тем более нереально протащить тяжелые ящики. А чтобы завалить такую махину и уронить в реку хотя бы один пролет, нужно килограммов сто взрывчатки. Частями доставлять и закладывать? Тут и один-то раз пробраться сложно, а несколько раз уж точно не получится.

«А если не разрушать опору, – прикидывал Борис, продолжая оценивать состояние полотна. – Если разрушить пути на мосту? Насыпь перед мостом взрывать бесполезно – восстановят за несколько часов. А вот если взорвать с эшелоном прямо на мосту? Затор, груда искореженного металла, все горит! Чепуха, – остановил собственную фантазию Коган. – Подгонят снизу пожарные суда, из реки будут качать воду и под давлением ударят по мосту, собьют огонь, смоют в реку горящий бензин. Да, загрязнение воды, но это не идет в сравнение с нарушением сроков поставки стратегических грузов на фронт. Подгонят пожарный поезд, все быстро потушат.

Затор на путях тоже разобрать несложно: срезать часть боковых ограждений, которые не несут нагрузку, и краном свалить все в реку, не трогая фарватер. И маневровыми паровозами вытянуть с моста можно все быстро. А затем те же несколько часов – и пути восстановлены. Ну, сутки – не больше. Война научила работать с напряжением всех сил, не щадя себя. Да и начальство, которое будет руководить восстановлением, свою голову не подставит. Все сделают быстро. «Это мы проходили», – вспомнил свою работу следователем особого отдела НКВД Коган. И самое главное, что после такой попытки взорвать мост охрана и местные органы получат такую взбучку, что тут уже в дальнейшем и муха не пролетит.

Общежитие областного бюро ЦК профсоюзов было настоящим проходным двором. Приезжали и уезжали работники Наркомпроса, специалисты в области сельского хозяйства и механизации труда. Многочисленные снабженцы, представители по обмену опытом. Крутились, курили, спорили о своих делах и проблемах, устраивали профессиональные дебаты и, что греха таить, устало пили по вечерам. Но пили за победу, за восстановление народного хозяйства и за товарища Сталина.

Группа Шелестова затерялась в этом улье, расселенная по нескольким общежитиям и этажам. Встречались в условленное время в заранее оговоренных местах. Но иногда приходилось и таиться, когда серьезный вопрос требовал обдумывания и детального обсуждения, а не просто информирования руководителя о ходе дел.

Четверо соседей по комнате Шелестова уехали сегодня еще днем на поля Заволжья. Коган, в майке и с полотенцем на шее, постучал в дверь.

– Можно к вам, товарищ?

– Да, заходите! – Максим спустил ноги с кровати, на которой лежал с газетой в руках.

– У вас спичек не найдется? – оглядываясь на пустой коридор, спросил Борис. – А то я сегодня попал под дождь. Мои промокли.

– Найдется, – пообещал Шелестов, кивая головой.

Дверь закрылась, Коган прошелся по комнате, вытирая мокрые волосы.

– Душ здесь, надо сказать, вполне приличный, – сообщил он. – А вот белье отдает хлоркой.

– Это неизбежно, – ответил Шелестов. – Дезинфекция в массовых масштабах. Ты же не хочешь подцепить вшей или спать с клопами. Что скажешь про мост? Был там сегодня со своей «проверкой»?

– Да. – Коган уселся за стол в центре комнаты, закинул ногу на ногу. – Два дня присматривался. И со стороны Энгельса, и с этой тоже. Охрана простая, но надежная. Освещение, колючая проволока, отнесенная от охранной зоны больше чем на сто метров, ограничен проход по берегу, акватория охраняется судами Волжской флотилии. Контакт у командования полка НКВД с водниками – тесный. Сам видел, как они совместно осматривали конструкции моста с воды.

– И какие выводы? – Шелестов сложил газету и швырнул ее на кровать. – У диверсантов шансов нет?

– Как тебе сказать, Максим Андреевич. – Коган пожал плечами. – С точки зрения тайного проникновения и закладки взрывчатки, думаю, тайком проносить десятки килограммов динамита – дело, заранее обреченное на провал. Ну, один раз, может, и удастся перехитрить охрану, но несколько раз, каждую ночь… Нет, там ребята надежные стоят, свое дело знают, натасканные как раз на такие вылазки врага.

– Какие варианты? – нетерпливо спросил Шелестов. – Прорыв через охрану? С боем? Для этого нужны смертники, убежденные фанатики, кто готов пожертвовать собой. В диверсионных школах таких нет. Там предатели, перебежавшие ради награды или из злобы на советскую власть. Идти на верную смерть такие не способны. Ты слышал когда-нибудь, чтобы фашисты с гранатами под наши танки бросались или летчики люфтваффе шли на таран?

– Согласен, – усмехнулся Коган. – Есть еще вариант с дрезиной, нагруженной взрывчаткой, или установка мощного заряда на проходящем через мост составе.

– Это уже серьезнее, – согласился Максим. – Хорошо подготовленная группа диверсантов сможет организовать такую операцию, но…

– …но им нужны контакты здесь, – добавил Коган. – Нужны информаторы из местных. Вольные или невольные. Нужны пособники и предатели, которые в нужный момент смогут стрелку перевести на путях или сообщить о прохождении и литере очередного эшелона. Им база нужна здесь, агентура.

– Ты прав, Борис, – вздохнул Шелестов. – Думай, прорабатывай все возможные варианты. В том числе и из какой категории работников и служащих они могут подобрать себе агентов. Кто-то должен быть вхож на мост, кто-то должен быть близко к системе охраны. Не факт, что так и будет, но мы должны отработать все варианты.

Зенитки били не переставая откуда-то со стороны Соколовой горы. Аэростаты были уже в воздухе. Шелестов сидел на корточках в земляной щели, вырытой для защиты от авиационных налетов недалеко от въезда не нефтебазу. Сегодня днем сюда прорвались вражеские самолеты.

Максим смотрел, как слаженно работают девичьи расчеты зенитных автоматических пушек. Несколько раз самолеты прорывались к Волге, но прицельно бросать бомбы им не давали, заставляя держаться на большой высоте. Шелестов видел, как работают дымоустановщики: сплошная пелена дыма растягивалась ветром по реке, закрывая и мост, и берега, и ориентиры для вражеской авиации. Две бомбы с ужасающим свистом понеслись к земле. Шелестов втянул голову в плечи и снова посмотрел на девчонок. Никто не прятался, все работали, как один организм. Бомба упала метрах в четырехстах за спиной. Земля содрогнулась, как от боли, на голову полетели мелкие камешки.

Маринин спрыгнул в щель, снял фуражку, вытер потный лоб, отряхнул колени и покачал головой:

– А ни хрена у них не выйдет, Максим Андреевич. – Оперативник ткнул пальцем в сторону зенитчиц: – Вот и из-за таких девчонок не выйдет!

– Эх, им бы в школьных платьицах по паркам гулять, мороженое кушать, – согласился Шелестов. – Ничего, придет время – со всех спросим.

– А давай-ка я тебя спрошу, Максим Андреевич. – Маринин натянул на голову фуражку и строго посмотрел в глаза Шелестову: – Тебе своей головы не жалко, так ты бы о других подумал, что ли! Что за цирк ты устроил по тем адресам, которые были у тебя в списке?

– Так, небольшая проверка, – улыбнулся Шелестов.

– А если бы тебя милиционеры подстрелили, а если бы на наших оперативников нарвался? Ты мне объясни, как бы мы оправдывались перед твоим начальством?

– Ладно тебе, Глеб Захарович, – похлопал Маринина по руке Шелестов. – Все обошлось, риск был минимальным. Зато я получил сведения из первых рук, а не читал чужие отчеты, аналитические справки и декадные сводки.

– Партизанщина! – недовольно бросил Маринин.

– Не скажи, – усмехнулся Шелестов и стал загибать пальцы. – Сколько бы я времени потерял, читая ваши сводки и справки, изучая дела пособников и подозреваемых? Это все чужой взгляд на ситуацию, чужое мнение, а решение принимать придется мне, сейчас и здесь. Вот и смотри! Я походил по базарам, по очередям, я вдыхал тот же воздух, смотрел в глаза людям, слушал, что они там говорят. А в трудные минуты люди не врут и красивую мину не делают. И я понимал не столько слова, сколько саму атмосферу. Эти люди в клочья разорвут врага, потому что любой представитель фашистов, любой пособник для них – причина всех бед, в нем заложено зло, которое обрушилось на нашу землю. Мне важно было самому понять, что здесь диверсанты поддержки не найдут. А единичные предатели из недобитых кулаков и тех, кто не успел сбежать за границу после Гражданской войны, – эти не в счет. Они погоды не делают. Вот и смотри, какие выводы за четыре дня. Хочешь в свои оперативные отчеты вставить мое мнение, я рапорт напишу!

– Иди ты со своими рапортами, – недовольно ответил Маринин. – У меня по твоей милости седых волос прибавилось.

– Ладно тебе! – Шелестов снова похлопал оперативника по руке. – Обещаю больше таких колен не выделывать. Давай-ка лучше поговорим об охране моста, где там слабые места?

Говорить из-за грохота зенитных орудий и разрывов бомб было трудно. Но приходилось использовать для дела каждую минуту. Тем более что встречаться и разговаривать открыто не стоило. Мало ли кто приглядывается к Маринину, к людям, которые с ним общаются. Старший лейтенант госбезопасности – лицо официальное.

Не успели они ничего толком обсудить, как послышались быстрые шаги, на спину посыпалась рыхлая земля, а следом в щель спрыгнул парень из истребительного батальона с красной повязкой дежурного на руке.

– Глеб Захарович! Парашютисты! – выпалил посыльный. – Поднимать батальон?

– Тихо, тихо, торопыга! – осадил его Маринин. – Где? Сколько? Точные сведения?

– После налета в районе поселка Красный Октябрь видели два парашюта. Может, и больше, но два точно. Звонил сторож с бахчей. Как увидел, прыгнул на телегу и – в правление колхоза. Сбитых самолетов не зафиксировали.

– Не факт, – Шелестов посмотрел на небо. – Низкая облачность. Могли прыгать и летчики со сбитого самолета, а он ушел на бреющем, пока не упал в нескольких километрах. Но с таким же успехом можно было в такую погоду не разглядеть и других диверсантов, если это они.

– Вот и я к тому же, – согласился Маринин. – Передай Васькову, пусть поднимает батальон. Пусть заводят две полуторки. Я на своей подъеду через минуту.

До поселка Красный Октябрь было не более пятидесяти километров. Полуторки тряслись и прыгали сзади, Маринин гнал свою легковушку, умело виляя на ухабах, объезжая рытвины. Два десятка бойцов истребительного батальона – невесть какая боевая сила, но задержать или уничтожить пару парашютистов на своей территории вполне могут. Но задача как раз и состояла в том, чтобы ни в коем случае не уничтожать, а брать парашютистов живьем. И старший лейтенант Маринин нес за это персональную ответственность. Он руководил операцией, он обязан был принять все возможные и невозможные меры к поимке диверсантов. Никого из начальства не будет волновать, что бойцы батальона не обучены, что парашютисты упорно отстреливались. Думай, учи, бери сам, лично, но органам нужны живые диверсанты, а не трупы.

– Сколько взяли живыми за последний месяц? – спросил Шелестов, держась за приборную панель и стараясь на кочках не удариться головой о низкий потолок машины.

– Под Сызранью двоих, двое убиты в перестрелке. В Турках одного в результате оперативной разработки. В Камышине троих, в Петровске двоих. Большая часть взята через несколько дней после заброски. Сразу, чтобы с парашютами, – пока только двое за полгода.

– У многих был целью мост?

– Таких пока не было. Работаем, конечно, с ними, но в основном те, кого взяли, были нацелены на органы местного самоуправления, на уничтожение руководителей высшего звена, на саратовские заводы и коммуникации. Таких, чтобы именно на железнодорожный мост, – не выявлено. Это-то и пугает!

– Понимаю, – согласился Шелестов, клацнув зубами, когда машина подскочила на очень большой кочке. – Не может быть, чтобы абвер оставил без внимания такой стратегический объект всего в трехстах верстах от Сталинграда. Возникает мысль, что диверсанты для уничтожения моста готовятся в другом месте. Либо фашистское руководство все еще надеется уничтожить мост авиацией. Есть еще и третий вариант ответа, но ты со мной не согласишься.

– Какой? – недовольно проворчал Маринин. – Что мы не смогли расколоть арестованных диверсантов, и они нам пихают дезу. Понимаю твои сомнения, но поверь, Максим Андреевич, это очень маловероятно.

К правлению колхоза колонна истребительного батальона подошла около двух часов дня. Маринин побежал допрашивать сторожа, а Шелестов, не выходя из машины, принялся изучать крупномасштабную карту этого района. Овраги, лесочки, изрезанная пойма реки Курдюм.

Прошло больше часа. За это время подготовленный человек может отмахать пешком километров десять или пятнадцать. А если не пешком? Если они завладели автотранспортом или умудрились сесть на товарный поезд? Хотя так быстро это место им не покинуть. Надо собраться вместе, спрятать парашюты, снаряжение. А если это и правда летчики, а не диверсанты?

Маринин выбежал из здания правления и начал энергично отдавать приказы. Полуторки рванули с места и, громыхая расшатанными бортами, понеслись по пыльной улице центральной усадьбы. Старший лейтенант забрался в машину и взял из рук Шелестова карту.

– Смотри, парашютисты опустились где-то вот в этом районе, между поселками Красный Октябрь и Курдюм. Участковые милиционеры уже подняли актив и начали прочесывать местность. Дороги в южном направлении и на Саратов перекрыты. Я послал одну машину в Песчаный Умет, а вторую в район Курдюма и Светлого.

– Все правильно, – одобрил Шелестов. – Они или пойдут прятаться в лесах, или бросятся в людные места, чтобы раствориться, имея на руках надежные документы. Ты видел у диверсантов, которых забрасывают в Поволжье, документы хорошие?

– В основном, липа третьего сорта, – убирая карту в планшет, заявил Маринин. – Иногда очень хорошая вклейка чужих фотографий в настоящие паспорта, но это редкость. Значит, лес! Ты идешь с нами?

– Конечно, иду. – Шелестов отвернул полу пиджака, вытащил из-за ремня пистолет и загнал патрон в патронник. – Мне самому до зарезу нужен живой диверсант!

Маринин и Шелестов шли впереди цепи бойцов истребительного батальона. Проинструктировали их очень просто. Когда настигнем диверсантов, побольше шума и криков. Не стрелять в их сторону ни в коем случае. Только живьем!

Группа вышла к лесному массиву, развернулась в цепь шириной метров сто и двинулась в ту сторону, где сторож видел опускающихся парашютистов. Максим шел пружинисто, шаря глазами по кустам, стараясь не пропустить ни одного, самого слабого движения – птица ли сорвется с куста, ветром ли колыхнет ветку. Но больше всего он старался не пропустить признаков присутствия человека: запах курева, свежий след на рыхлой влажной земле, сломанная ветка, примятая трава.

Первый парашют нашел Маринин. Его засыпали прошлогодней листвой и забросали ветками, но недостаточно искусно – остались следы в тех местах, где сгребали листья. Это бросилось в глаза. Когда бойцы осмотрели кусты вокруг, нашлись и другие следы – в виде окурков, а также место, где диверсанты справляли нужду.

Второй парашют пытались утопить в реке, но не получилось. Ткань всплыла большим пузырем и теперь белела на мелководье, цепляясь за камыши.

Маринин подошел к Шелестову:

– Ну, что скажешь о подготовке этих людей? Готовили для операции по взрыву моста?

– Я думаю, что это часть потока, который фашисты именуют тотальной заброской в наш тыл. Иной цели нет, кроме массовости, создания паники и отвлечения внимания от серьезной агентуры. Слушай, Глеб, мне кажется, они пошли вдоль реки на северо-восток.

– Почему ты так думаешь?

– А потому, что здесь лежит сухое дерево, по которому можно перебраться на тот берег, не замочив ног. Потому, что русло речушки – хороший ориентир, а у них нет времени плутать и изучать азимуты. Да и не владеют они так хорошо компасом. И направление на северо-восток удобное. Оно выведет их севернее Саратова, к пригородам и как раз к поселку Елшанка. А там первое в Советском Союзе газохранилище и Елшанское месторождение газа. Если я прав, туда их точно нельзя пускать.

– Ты прав, иного выхода у нас нет, – согласился Маринин. – Возьми с собой пятерых бойцов…

– Нет, Глеб, разворачивай своих ребят обратно в цепь и гони гостей с шумом вдоль реки, а я по-тихому тем берегом пойду, засеку их на вашем берегу и дам тебе знать. Они вас услышат и будут торопиться. А мне это на руку. Короче, буду действовать по обстоятельствам.

Маринин кивнул и отправился к своим бойцам. Шелестов примерился и стал перебираться по высохшему стволу старого дуба на другой берег. Ветки были сухие и ломкие. Пару раз Максим чуть не упал в воду. Больше всего его беспокоил шум, который он создавал. В конце концов ему удалось перебраться на другой берег, отдышаться и осмотреться. Две сломанные ветки он видел на стволе. На мягкой влажной земле на берегу нашелся след кирзового сапога с характерным стоптанным на внутреннюю сторону каблуком.

Отойдя подальше от низкого берега, Шелестов укрылся среди молодого осинника. «Вдоль берега они не пойдут, – решил Максим. – Издалека видно топкие места, придется обходить много препятствий. Они также лесочком пойдут. Вот здесь я их и нагоню. Лишь бы бойцы Маринина шумели на том берегу посильнее».

Среди молодого осинника на пригорке было сухо. Густая трава позволяла передвигаться почти бесшумно. Шелестов вытащил пистолет, снял его с предохранителя и двинулся вперед. Часто останавливаясь, он приседал на одно колено и осматривался. Услышать диверсантов он не надеялся, потому что шум, с которым по другому берегу шли бойцы истребительного батальона, был довольно сильный. «Молодцы, ребята, – мысленно похвалил Максим. – Вас и мертвый услышит. И неподозрительно, ведь не армейское подразделение движется, а всего лишь рабочие с местных заводов, которые толком-то и оружия в руках до этого не держали, и в настоящей операции не участвовали. Шумите, шумите, а я посмотрю, кого вы тут вспугнете».

И тут Шелестов увидел их. Четверо мужчин настороженно прятались в кустарнике и смотрели на другой берег, где, развернувшись цепью, шли вооруженные люди. То и дело заметно мелькала фуражка Маринина с синим верхом. Шелестов разглядел неподалеку, в небольшом овражке, сваленные в кучу парашюты и два мягких десантных контейнера. Вот тебе и двое, вот тебе и летчики со сбитого самолета!

Маринин со своими бойцами вспугнул диверсантов в тот момент, когда они собрались в одном месте. Те двое, что так плохо спрятали парашюты, просто очень торопились. Теперь они собрали оставшиеся парашюты и контейнеры со снаряжением. Двое одеты по-простому: брюки заправлены в сапоги, старенькие пиджаки, рубахи домашнего покроя. Двое других уже переоделись в городские костюмы – опрятные, чистые, не слишком новые. А еще Шелестов увидел на траве четыре немецких «шмайссера».

Черт, как неосторожно. Забросили в тыл со своим… Но приглядевшись, Шелестов понял, что это другое оружие. Это новый отечественный автомат Судаева, который летом проходил испытания в войсках, и теперь начиналось его серийное производство[5]. Быстро, однако! Значит, успели получить первые образцы и фашисты.

Оставалось придумать, как поступить в этой ситуации. Если это умелые бойцы и хорошие стрелки, они четырьмя автоматами быстро справятся с десятком бойцов истребительного батальона. Решение нужно было принимать незамедлительно. Шелестов находился так близко к диверсантам, что, оглянись они по сторонам, быстро бы обнаружили постороннего. Скорее всего, так и случится. Нужно опередить врага!

– Прости, Глеб Захарович, – еле слышно прошептал Шелестов, поднимая руку с пистолетом на уровень глаз.

Расчет был простой. Если нельзя взять всех четверых, то надо определить, кто главный, а кого можно и уничтожить. Ясно, что двое, переодевшиеся в костюмы, – командиры. Им ответственное задание – идти в город, устанавливать связь со своей агентурой, выходить на объект диверсии. Двое в «кирзачах» – помощники, рядовые исполнители, боевое прикрытие.

Один за другим ударили пистолетные выстрелы. Первая пуля угодила диверсанту в голову, второй схватился за плечо и повалился в траву. Реакция остальных была удивительно быстрой: в прыжке с перекатом они бросились к оружию. «Так их учили, – понял Максим. – Не новички». Внутри все похолодело. Теперь Шелестов потерял преимущество, которое ему давал фактор неожиданности. Сейчас он попадет под автоматный огонь с близкого расстояния.

Стиснув зубы, Шелестов продолжал водить стволом пистолета следом за силуэтами диверсантов. Выстрел! Еще один, еще! Пуля угодила в ногу высокому с холеным лицом, тот со стоном опустился на колено и вскинул автомат. Последняя пуля угодила другому диверсанту в бок. Тот схватился рукой за рану и стал отползать в сторону. «Только бы я его не убил», – подумал с ожесточением Шелестов и отпрыгнул в сторону.

Сделал это в самый последний миг. Сухо ударила автоматная очередь, листья и ветки с соседнего деревца посыпались на голову Шелестова. Он сделал еще один прыжок, чтобы оказаться в укрытии. Выставив пистолет, не целясь, он разрядил остатки магазина в сторону врагов, надеясь, однако, что никого не убьет. Сейчас надо было просто держать их на расстоянии, заставить, если повезет, побежать. Одного беглеца поймать легче, чем четверых. А раненые далеко не уползут.

Мысленно ругаясь самыми последними словами, Шелестов, лежа на спине, вытащил из пистолета пустой магазин, но вставить новый не успел. Не хватило буквально секунды. Именно в этот момент он услышал топот. Черт, диверсант не бросился бежать вдоль реки, он ринулся к человеку, который расстрелял его группу. Неужели понял, что тот один на этом берегу? Тогда логично убить его и скрыться, пока бойцы прочесывают другой берег. Не оставалось времени вставить магазин, спустить с задержки затвор и загнать патрон в патронник. Не было времени вообще ни на что, потому что ноги диверсанта в одно мгновение оказались рядом с головой Шелестова.

Одного взгляда было достаточно, чтобы ощутить смертельную опасность. Спасти в такой ситуации может только чудо, находчивость, случайность, непредсказуемость для врага твоих действий, просто хорошая реакция. А она у Максима Шелестова была! В тот момент, когда диверсант был готов нажать на спуск, Шелестов резко выбросил ноги вперед и ударил врага под коленки. Тот мгновенно потерял равновесие и рухнул в траву. Но на спуск нажать все-таки успел – короткая очередь прорезала воздух, ударив горячей струей в лицо Шелестова. Две пули взрыли землю совсем близко от его головы. Но успех такого приема уже окрылил Максима, заставил поверить в свои силы.

Чтобы схватить противника, он должен не дать ему сделать следующий выстрел. Но диверсант крепко держал оружие в руках, Шелестову никак не успеть вскочить на ноги. Еще лежа на земле, он что есть силы швырнул бесполезный пистолет противнику в лицо. Оружие попало в переносицу и бровь, брызнула кровь, мужчина громко вскрикнул от боли. Этого мига замешательства хватило Максиму, чтобы нанести удар по рукам диверсанта и выбить автомат. И только потом он вскочил на ноги и бросился на врага всем телом.

Заламывая диверсанту руку за спину и переворачивая его на живот, Шелестов окинул взглядом поле боя. Один из противников лежал на спине. Возле виска темнело пулевое отверстие, наполнившееся кровью, которая стекала по щеке на траву. Еще один стонал, зажимая рану на плече. Кажется, она была серьезной. Третий, одетый в костюм, хватаясь за стволы деревьев, падая и снова вставая, пытался уйти подальше в лес. «Не уйдет, – усмехнулся Шелестов. – Догнать бы и перевязать, а то до госпиталя не доживет».

– Ты как? Цел? – раздался на весь лес голос Маринина. – Елки-палки! Живые-то хоть есть?

– Есть, – простонал Максим, указывая на диверсанта с разбитым лицом, и вдруг почувствовал, что сильно потянул, а может, и порвал связку на ноге. Усмехнулся сквозь боль: – Я, например, живой!

Сосновский посмотрел на забинтованную ногу Шелестова и ехидно улыбнулся:

– Боевое мастерство, помноженное на тактический успех. Я думаю, что руководство отнесется с одобрением.

Максим нахмурился, поправляя ногу на заднем сиденье машины. Маринин молча курил, прохаживаясь по траве и разглядывая свои грязные сапоги. Ночь была еще та! Но ни поспать, ни привести себя в порядок времени не было. Двое суток оперативники прочесывали вместе с местными активистами лес в районе выброски парашютистов. Только после этого появилась уверенность, что их действительно было четверо.

Лицо Сосновского стало серьезным:

– Болит? Зря ты сюда приехал. Мог бы полежать. Мы и сами справимся. Потом бы придумали, как встретиться. Обсудили бы.

– Не смертельно, – ответил Шелестов. – Не надо нам без необходимости в городе вместе мелькать. Береженого бог бережет.

– Вообще-то ваш командир молодец, хотя мне это и стоило нервов, – отбросив окурок, сказал Маринин. – Отправь я с ним половину своих бойцов, там такая стрельба поднялась бы, да и потери были бы серьезные. И диверсантов бы живыми не взяли, и своих положили бы. У Максима Андреевича интересное и своеобразное мышление. Нестандартное. Он выбирает из всех возможных вариантов самый экстравагантный. Правда, чаще всего он и самый верный.

– Ладно, закроем эту тему, – поморщился Шелестов. – Начал хвалить, как девицу красную. Что удалось узнать?

– Шли они к газовому месторождению. Это вне всяких сомнений. Это и по картам можно определить, и по снаряжению. Взрывчатка слабенькая, но с высоким температурным эффектом. Типа зажигательных бомб. Газоанализаторы опять же в контейнерах нашлись. Один из раненых начал давать показания – жизнь себе выторговывает. А тот, которому ты нос сломал, пытался с собой покончить. Ну, теперь мы приглядываться будем. Пороемся в его биографии. Сдается мне, темное у него прошлое, много чего он скверного совершил против советской власти.

– Где их готовили?

– На Украине, под Конотопом. Там на базе лагеря военнопленных открыли абверовскую школу. Фильтрационный лагерь, но в нем не только военнопленные. Там много и гражданских, кого арестовали по подозрению в связи с партизанами и подпольщиками, просто неблагонадежные, кто были советскими активистами. Старший группы – видимо, из бывших командиров Красной Армии. Или сволочь последняя, или купили его.

– И в этом случае все равно сволочь, – хмыкнул Сосновский. – Сволочь продажная ничем не лучше сволочи по убеждению.

– Что у тебя по заводам, Миша? – потирая ноющую ногу, спросил Шелестов.

– Пока сложно сказать. Был в очередной раз на совещании в городском партактиве совместно с руководством оборонных заводов. Решали, какая помощь предприятиям нужна от города.

– Тут нам без твоей подсказки не обойтись, Глеб Захарович, – убежденно заявил Шелестов. – Нет времени у нас пытаться понять, какой завод более уязвим для диверсантов, какому легче нанести больший ущерб.

– Есть у меня, конечно, информаторы на заводах, – нехотя ответил Маринин. Официальный надзор – дело хорошее, но оперативные разработки все равно проводим, сведения собираем. До поры до времени они никуда не идут. Есть у меня такое право. Какой завод прикрыт меньше? Я бы обратил внимание на 292-й. Не знаю, насколько вы за такое короткое время сумеете получить ценную оперативную информацию. Я второй год пытаюсь.

– Авиационный? А почему именно авиационный? – удивился Сосновский.

– Не просто там все, товарищи. – Маринин задумчиво сдвинул фуражку на затылок, помолчал, будто прикидывая, стоит ли откровенничать. Но потом все же продолжил: – Наркомат авиационной промышленности вообще у нас на особом положении. Лишний раз туда лезть не рекомендовано. Тем более без согласования с руководством. В 1938-м ставят директором Малахова, потом в 1940-м его снимают и ставят Левина. Почему – непонятно. Я-то знаю, сколько сделал Малахов за эти два года. Почему Мирошниченко в 1938-м сняли с должности главного инженера, но оставили на заводе? Оставили главным технологом. Есть еще ряд вопросов, на которые я не могу найти ответа. А начальство всегда отвечает одно: «На 292-й не лезь».

– Завод работает хорошо, нарекания к руководству, к выполнению плана есть? – спросил Шелестов.

– Делали они и «Р-5» и «И-28». Потом «Як-1» пошел в серию, с 1940-го, когда там плотно село конструкторское бюро Яковлева. Техника нужна для фронта, многие мужчины на фронт ушли, за станками женщины и дети, но работает завод. В июне этого года завод получил переходящее Красное Знамя Государственного Комитета Обороны. А уже в июле завод наградили орденом Ленина. Кто же мне позволит вот так вот запросто проводить на территории такого завода оперативные мероприятия? Там только на уровне Москвы все решается.

– Лакомый кусочек, правда, Максим Андреевич? – согласился Сосновский. – На таком заводе провести диверсию – сразу себя на всю жизнь обеспечишь. Для любого разведчика это конфетка. И фашистское руководство понимает, что таких заводов в Советском Союзе немного.

– Вот и займись, Миша, – кивнул Шелестов. – У тебя документы представителя Главка. Не лезь глубоко в секретные чертежи, в вооружение и летные характеристики. Окапывайся на второстепенных вопросах – технология, снабжение, нормативы. Побольше бюрократизма, и тебя там не будут воспринимать всерьез. Важен, но не опасен. Да и директор завода тебя не будет считать птицей своего полета. Ты для него – мелкая сошка, хоть и из Наркомата. Он вопросы в Москве решает с первыми лицами. Ты ему никто. Вот этим и пользуйся.

– Хорошо, – кивнул Сосновский. – Глеб Захарович, дадите подсказку, кто там у руля, кто приближенные первого лица, а кто так, рядовые исполнители?

– Дам. Команда у руля там невелика, так что сами потом увидите, куда вам двери закроют, а где сможете ходить, сколько влезет.

Когда группа собралась вместе, стащив в кучу парашюты и десантные контейнеры, было уже светло. Храпов отправил Кочеткова как самого молодого и сильного забраться на дерево и осмотреться. Место было тихое, безлюдное. Как по заказу. Если парашютистов и правда сбросили точно, то удивляться нечему, но если пилоты сбились с маршрута, если что-то напутал штурман, то это уже чистое везение.

– Ну, что там? – крикнул снизу Храпов.

– На востоке деревушка и пруд вытянутый, – отозвался Кочетков. – От деревушки дорога на север. Грузовичок ползет весь в пыли. Это не пруд, это запруда. Там плотина небольшая на речушке.

– Ищи шоссе, железную дорогу! – приказал Храпов, прикидывая на карте, какой пруд и какую деревушку мог видеть Кочетков.

– Есть «железка», командир, есть! – вдруг раздалось сверху. – Вижу: дымит паровоз, хорошо дымит. Тяжелый, видать, состав тащит. Направление… юго-запад – северо-восток. Отсюда километра три, а дальше, кажись, и шоссе есть. Отсюда километров пять. Гужевые повозки идут. Груженые. На юго-запад. Видать, к станции.

– Ну что, – подвел итог Храпов. – Кажется, нас выбросили относительно точно.

Его группа сидела на траве. Все выжидающе смотрели на командира. Даже обычно равнодушный ко всему Бурлаков и тот ждал хороших известий. Хотя уголовника по кличке Гиря интересовали, скорее всего, не успех операции и победа Великой Германии, ему не хотелось бить ноги и делать многокилометровые переходы по пересеченной местности.

– Судя по имеющимся ориентирам, мы находимся между двумя населенными пунктами: Сердобск и Ртищево. Восточнее, видимо, село Байка и одноименная речушка. Наша задача: устроить тайник, спрятать парашюты и контейнеры с имуществом. Затем двигаться в сторону железнодорожного узла Ртищево. Там мы, воспользовавшись нашими документами, садимся на поезд и в разных вагонах прибываем в Саратов. С собой только продукты питания и личное оружие, на тот случай, если нас раскроют.

– А как быть с имуществом? – неожиданно спросил Агафонов. – Потом искать транспорт и возвращаться за взрывчаткой? Сколько отсюда до Саратова?

– До Саратова около двухсот километров. Но возвращаться за имуществом нам придется только в самом крайнем случае. Взрывчатки в контейнерах нет. Нам изменили задание.

– Как это? – больше всех удивился Лыков. Он даже подскочил на месте. – Это когда же успели-то? И куда нам теперь?

– Фраера дешевые, – проворчал Бурлаков. – Понты и никаких делов. Все норовят втемную сыграть и козырей не скидывать.

– Не важно, когда, – отрезал Храпов. – Это к делу не относится. Новое задание получим на месте, когда легализуемся в городе. Все, собрать каждому вещмешок с запасным нижним бельем, запасом денег, продукты питания – из расчета на трое суток. Остальное укрыть. Сюда за контейнерами я могу послать любого из вас. Поэтому запоминайте ориентиры…

Глава 5

В расположение батальона Буторин добрался только к ночи. Собственно, он и не торопился попасть засветло, чтобы лишний раз не маячить в городе. Пока его задача – узкая, надо ограничивать свое передвижение.

Три десятка бойцов истребительного батальона спали на железных солдатских кроватях в большой комнате. Закончились их смены на заводах, наступил черед дежурить здесь. И с оружием в руках подниматься по приказу, если где-то обнаружатся вражеские парашютисты или какой другой враг. Здесь были и совсем молодые ребята, имевшие на заводах бронь, и те, кого не призвали по состоянию здоровья. Были рабочие зрелого возраста, не годные к строевой службе или чей призыв еще не наступил.

Кузьма Васьков, числившийся командиром роты, сидел за столом со стаканом чая и старательно выводил в журнале боевых действий батальона очередную запись. Во столько-то заступили на дежурство, больных нет. Оружие, боеприпасы принял по описи, материальная часть исправна. Дневальный тихо вздыхал у двери, то и дело постукивая прикладом винтовки о пол. Парень только с ночной смены, спать ему охота – сил нет. А нельзя. Такая служба. Тут многие не спали прошлую ночь.

В коридоре послышались шаги. Дневальный сразу выпрямился и встал как положено. Дверь тихо отворилась, в комнату вошел коренастый мужчина средних лет с седым ежиком волос.

– Здорово, здесь, что ли, истребительный батальон? – с ходу спросил гость и повернулся к дневальному.

Молодой парень откашлялся, но не решился гаркнуть как положено. Только кивнул головой в сторону стола под зеленым абажуром.

– Мне Васьков нужен, – сказал гость, подходя к столу и протягивая сложенный вчетверо лист направления с печатью городского Управления внутренних дел.

– А, это ты бывший милиционер? – Васьков взял бумагу. – Ты садись, товарищ Буторин. Говорили мне про тебя. Я тут командир сейчас. Вот над этими всеми, что дрыхнут. Кузьма Иванович меня зовут. Ты с дороги или из дома?

– Нет у меня дома. Все по общежитиям кантовался да по служебным квартирам. А как комиссовали, так и остался без угла.

– Ну, раздевайся, я тебя чаем угощу и еще чем бог послал. Тут бутерброды остались. Или, может, тебе щей согреть? Одну порцию наскребу.

– Горячего я бы похлебал, – кивнул Буторин, снимая пиджак и закатывая рукава рубашки. – Руки где помыть?

Выхлебав с большим энтузиазмом тарелку щей, вымокав остатки куском черного хлеба, Буторин взял предложенный чай в стакане с подстаканником и благодарно кивнул Васькову:

– Стало быть, я теперь на довольствии у вас?

– Сказано: прикомандировать, – постучал пальцем по бумаге Васьков. – А это значит, что на время командировки взять на полное довольствие. Так что спать будешь здесь, столоваться там, где и все. А у всех по-разному. Значит, ты специалист по уголовникам будешь? Тоже есть резон. Говорят, что среди диверсантов уголовников бывших полно, что перешли на службу к врагу. Что с них взять? Асоциальный элемент. Не истребили в мирное время эту вошь на теле социализма, так уничтожим в военное время. Потом меньше валандаться.

– Ну, я не только по уголовникам специалист, – отозвался Буторин. – Тут вам такого рода спец и не понадобится. Ни картотеки, ни блатхаты, ни дружков. Они же все из разных мест. Большей частью с оккупированных территорий. У меня другой опыт есть – в задержании, как вооруженных бандитов брать. Тут помочь смогу, если что. Так что мне с вами теперь на все ваши «шухеры» выезжать. Оружие найдется для меня?

– Найдется. Этого добра у нас хватает. Есть и винтовки, и автоматы.

– Мне пистолета хватит. Автоматами пусть вон хлопцы балуются.

– Найдем и пистолет. А ты вот скажи, Виктор Алексеевич, как человек, который со всякими грязными личностями сталкивался в большом количестве. Вот диверсанты, они, что же, забыли советскую власть, все, что народ завоевал? Чего им такого фашист наобещал, что они легко против своего же народа идут? Неужто из-за денег? Куда их девать? Сколько ни дай, есть их не будешь и в могилу с собой не заберешь.

– По-разному, – помолчав, ответил Буторин, грея ладони о стакан с чаем. – Оно ведь как, Кузьма Иванович, в жизни бывает… Жил себе человек, жил, все шло по накатанной, все спланировано – дом, работа, семья, друзья. Санаторий раз в год в Гаграх, а то и просто в деревню к родителям на месяц, чтобы от заводского дыма отдохнуть или от пыльной конторки своей. Понимаешь, никто и не знал, что нет в человеке внутренней силы. Воли нет. Он – как все. А когда пришла беда, когда один остался, тут все по-разному поступают. Почву привычную из-под ног выбили. Кто со страха за свою жизнь, кто за кусок хлеба. Ведь каждый жрать привык. Вот и идут служить фашистам. Нет в них стального стержня, пусто внутри.

– Страшные вещи ты говоришь, Виктор Алексеевич, – покачал головой Васьков. – Это что же, по-твоему, я вот на заводе рядом со многими людьми из года в год, а клюнь их жареный петух, и что же, половина Родину предаст? Потому что жрать хотят сладко и спать на мягком?

– В том-то и дело, что не половина и не десятина, – засмеялся Буторин. – Мало таких, но они есть. Находит их враг. Но есть и просто такие, кто против советской власти. Вот кто страшнее всего. Трус он – что на этой стороне, что на той. Он всегда, чуть что, лапки вверх поднимет. А вот враг по убеждению, недобитый еще в Гражданскую, тот опасен своим коварством. Он умен потому, что идейный. И таких больше всего надо опасаться!

Они еще долго сидели и тихо разговаривали о диверсантах, о Красной Армии и о том, когда же удастся переломить врага и погнать его со своей земли. Вспоминали тех, кто ушел на фронт, тех, кто погиб. И тех, кто погиб здесь, в тылу, сражаясь с врагом: и зенитчиц, и милиционеров, и бойцов истребительного батальона. За последний год троих схоронили. А кто-то калекой остался, кого-то подняли в госпиталях.

– Ну что же, товарищ Буторин. – Васьков протянул руку и крепко пожал ладонь прикомандированному специалисту. – Ты человек умный, опытный. И рассуждаешь правильно. Не зря мне велено к тебе прислушиваться, советоваться с тобой, когда столкнемся с врагом.

Телефон зазвонил резко, с отвратительным злобным дребезжанием. Дневальный чуть не выронил винтовку, поспешно схватил трубку стоявшего рядом на тумбочке аппарата.

– Истребительный батальон, дневальный Сидорчук! – Выслушав голос в трубке, дневальный посмотрел на Васькова: – Тревога, Кузьма Иванович! Велено подниматься по тревоге!

Буторин вместе со всеми выбежал на улицу, где их ждали заведенные полуторки. В ночном небе, заслоняя звезды, темнели черные туши дирижаблей. Гул авиационных моторов был уже различим, только трудно было определить направление. В небо взметнулся один луч прожектора, второй, третий. И вот уже севернее города заметались в своей смертельной пляске яркие лучи прожекторов, выискивающие жертву. Как клинки кинжалов, они вспарывали небо, надеясь найти врага, вцепиться в него, поразить его россыпью разрывов зенитных снарядов. Начали бить пушки…

Подпрыгивая на ухабах, машины выскочили к двухэтажному кирпичному зданию. Часть крыши и две стены снесло взрывом. Остальное горело, по площади были разбросаны горящие обломки бревен, стропильных балок, где-то рядом истошно кричала женщина. Подбежавший милиционер кивнул Васькову, видимо, знал его хорошо.

– Женщина одна видела, говорит, парашютист. Там, где к Волге спуск за Соколовой горой.

– А у тебя что?

– Фугасная, полшколы разнесло. Сторожа убило и техничку. Говорят, еще кого-то видели в момент взрыва.

– Я тебе оставлю десяток человек, может, успеете разобрать завалы! – крикнул Васьков и повернулся ко второй машине: – Савченко, к машине! Помогите здесь участковому. Дима, а ты половину своих сажай во вторую машину – и за нами. Поехали, поехали!

Буторин трясся в кабине рядом с Васьковым и смотрел вокруг. А ведь это не первый раз. Это продолжается уже второй год. Фронт приближался, налеты участились. Немцы рвались к мосту, к заводам. И не фронтовой город, а вот ведь сколько людей гибнет. Теперь еще и парашютисты…

Маринин явно пытался смягчить ситуацию или не знал общих сводок по Поволжью. Платов приводил цифры пострашнее: за последние три месяца в Поволжье от Сталинграда до Куйбышева было выброшено до полусотни диверсионных групп разного состава. Мало им огня от авиационных налетов, так еще с ножами и взрывчаткой ползут. Скулы бывшего офицера разведки сводило до боли. Трудно, очень трудно, видя все это, пропуская через свое сердце, потом брать диверсантов живыми. Хотелось просто ловить их и нажимать на спусковой крючок. Как на фронте!

– Михаил Юрьевич, помилуйте, как же это можно? – Начальник цеха Храмов схватился за голову. – Металл должен остыть. И потом, движение кран-балки ограниченно, он не может двигаться быстрее. Инерция! Вы же инженер, вы понимаете, чем может закончиться перемещение многотонных грузов с большей скоростью, чем это предусмотрено нормами безопасности.

– Нормы безопасности? – Сосновский холодно посмотрел на Храмова. – Вы на фронте солдатам скажите про нормы безопасности. Особенно когда им на головы пикируют вражеские самолеты, а своих не хватает. Мы будем спорить с вами? Или будем думать, как увеличить объемы выпуска продукции завода?

Через цех к спорящим спешил заместитель главного инженера завода Трунев. Храмов смотрел на него с нескрываемой мольбой.

– Что тут происходит? – спросил Трунев, глядя то на начальника цеха, то на «представителя Главка».

Этот Сосновский уже столько крови попортил всем, что деваться некуда. Уже и директору завода пытались жаловаться, и главному инженеру, но те только отмахивались. «Представитель Главка» приехал контролировать применение новых технологий. А то, что он требует, на то имеет полное право. И вообще, московское начальство надо терпеть, но делать то, что предписано своим заводским начальством.

– Игорь Иванович, да скажите же вы, что не я решаю вопросы со сроками, с ускорением технологических процессов. Я только начальник цеха, я делаю то, что мне велят, и в тех рамках…

– Будет, будет вам! – похлопал начальника цеха по плечу Трунев. – Идите, работайте, а вы, товарищ Сосновский, давайте зайдем ко мне в кабинет.

Михаил сделал строгое лицо и согласно кивнул с видом человека, который все понимает, но поблажек делать не намерен. Все отсрочки исполнения его требований – лишь вопрос времени. Но еще Михаил прекрасно понимал, что и перегибать палку в его положении опасно. Он может сорвать операцию, если директор завода пожалуется в Москве на настырного «представителя Главка», который мешает работать, изводит придирками и откровенно глупыми требованиями. Вопросы с ускорением и повышением эффективности давно рассмотрены специальными комиссиями, и все решения приняты. И орден Ленина, врученный недавно заводу, тоже о многом говорил.

Как бывший дипломат, а точнее, как сотрудник внешней разведки, работавший под дипломатическим прикрытием, Сосновский хорошо чувствовал ситуацию и умел вовремя сглаживать напряженные моменты, создавать видимость согласия. И в поведении, и в разговоре, и в ситуации.

– Проходите, прошу вас, – Трунев сделал широкий жест.

В маленьком кабинете, где стоял большой письменный стол, покрытый зеленым сукном, два книжных шкафа и шесть стульев, особенно рассесться было негде. Сосновский уселся спиной к окну и закинул ногу на ногу. Сейчас он уже не выглядел суровым «представителем Главка». Приятный молодой человек в хорошем костюме, тщательно выбритый, с умными глазами.

– Я понимаю, как вам трудно столько времени работать в страшном напряжении, – тихо сказал Сосновский, рассматривая носы своих ботинок. – Требования растут, а люди и так работают на пределе своих сил.

– Именно так, Михаил Юрьевич, – обрадованно поддакнул Трунев, видя, что разговор вошел в правильное русло.

– Сколько я езжу по заводам, и все время с уважением смотрю на вас, людей, которые в тылу куют нашу общую победу, – снова сказал Сосновский и посмотрел в глаза Труневу.

Сейчас он говорил искренне, не играл и хотел, чтобы заместитель главного инженера почувствовал его искренность. Сблизиться с этим человеком удалось. К директору или главному инженеру было не пробиться, те умело держали дистанцию, резонно считая, что Сосновский, хоть и работник министерства, по рангу ниже первых лиц завода. Михаил и не старался набиться в друзья директору и главному инженеру. Как раз для его целей необходимо было найти контакты на уровне заместителей, тех, кто практически связан с производством на каждом его этапе. Трудна была роль Сосновского еще и потому, что он понимал, сколько сил отдают люди работе. Его роль была чуть ли не кощунством на их фоне. Но он успокаивал себя тем, что и он сам, и вся их группа прибыла сюда не развлекаться, а ловить врага. И поэтому он должен играть, изображать из себя не очень умного, но деятельного работника.

– Зря вы так, Михаил Юрьевич, – укоризненно заговорил Трунев. – Храмов – толковый инженер, хороший руководитель. И если цех выдает определенные показатели, то заслуга в этом на девяносто процентов – его. Лучше Храмова никто не сможет…

– Да бог с ним, с Храмовым, – махнул рукой Сосновский. – Я, конечно, тоже зря так наседал. Я все понимаю. Но и у меня есть нервы, и я измотался. Угостили бы вы меня лучше чайком. Знаю, у вас его умеют заваривать отменно!

Трунев облегченно вздохнул. Сейчас они попьют чаю, пусть он потеряет немного времени, но зато обстановка нормализуется. А если честно говорить, то Сосновский влияет на инженерский состав как хороший стимулятор. Вроде бы и над душой не стоит, и в то же время наличие на заводе московского начальства всех еще больше мобилизует. Сегодняшняя история с Храмовым… А между прочим, Сосновский не так уж и не прав. Устал Храмов, было у него несколько срывов на производстве. Надо с Храмовым действительно поговорить, помочь ему. А Сосновский молодец. Крутится на заводе, а не слыхать, чтобы он телеги в свой Главк строчил и жаловался. Есть предложения – высказывает, до всего сам доходит, не требует отчетов у руководства, цифр и прочей бюрократии. Хотя, если честно, непонятно, зачем его прислали. Просто присутствовать?

Молодая женщина с большими глазами и пушистыми ресницами вежливо приоткрыла дверь и спросила мягким голосом:

– Можно, Игорь Иванович? Я чай вам принесла. – Она замерла у входа с подносом в руках, встретилась взглядом с Сосновским и смущенно покраснела.

Михаил раньше уже видел эту женщину в службе главного инженера, и теперь ее появление вызвало в нем всплеск эмоций. Он мгновенно поднялся со стула, сдвинул на край массивную пепельницу, расчищая место для подноса. И все это он делал, бросая на женщину недвусмысленные взгляды.

– Чаек – это хорошо, чаек это просто замечательно, – с довольным видом проговорил Сосновский. – А помощница у вас шустрая какая, Игорь Иванович. И чай, видать, заваривает отменно, а?

– Обыкновенно завариваю, – сконфуженно пробормотала женщина, а потом с улыбкой спросила: – Игорь Иванович, еще что-то нужно? Вы скажите, я тут, в приемной буду.

– Хорошо, Любочка, – кивнул Трунев со странным выражением лица. Было в нем тоже какое-то неуместное смущение. – Ты иди. Ничего больше не нужно.

– Мне не трудно, Игорь Иванович, – попыталась возразить женщина и даже для убедительности прижала кулачки к груди, но Трунев посмотрел на нее строго, и Люба поспешно вышла.

– Секретарша? – поинтересовался добродушно Сосновский, прекрасно зная, что у Трунева нет секретарши, по штату она ему не положена.

– Люба-то? – Трунев посмотрел на собеседника и смутился. – Нет, она экономист.

– Вы, Игорь Иванович, не думайте, я тоже человек. И Люба человек, и вы, черт возьми, тоже человек. И если в наше трудное время вы можете кому-то помочь, облегчить хоть в чем-то жизнь, то это надо делать. Она очень обаятельная молодая женщина. Может, ей из-за этого легче будет выжить, пережить войну.

– Ох, перестаньте, Михаил Юрьевич, – отмахнулся Трунев с грустью. – О чем это вы? Я женат, у меня дети. Какое уж тут… И в мыслях не было!

– Ну, в мыслях, положим, было, – тихо отозвался Сосновский и похлопал инженера по руке. – Что вы, в самом деле, я не парткомиссия, я нормальный мужик. Не мое дело, что у вас с Любой…

– Господи, да что у меня может быть с Любой! С чего вы взяли. Ну, благодарность это и всего-то. Понимаете, благодарность!

– С благодарностью смотрят иначе, – грустно заметил Сосновский. – А тут обожание, она же готова вам все отдать, только намекните. Она ждет, надеется. Ведь вы все это и без меня знаете, Игорь Иванович?

– Знаю, – неожиданно согласился Трунев. – И мог бы воспользоваться давно, мне только шаг навстречу сделать. Она и сама намекала, и просила даже. Только у меня семья, жена, Михаил Юрьевич. Как же я могу-то? Ей настоящий мужчина нужен – холостой, чтобы семью создать. А не по углам и подсобкам тискаться с женатиками разными…

Это было похоже на правду. Михаил Сосновский имел большой опыт общения с людьми хитрыми и не очень, с профессиональными дипломатами и разведчиками. Понять и оценить, насколько искренен в разговоре человек, он мог.

– Благодарность, вы сказали? – напомнил Сосновский фразу.

– Да. Она давно пытается к надежному плечу прижаться, опору найти. Эвакуированная она. За нее очень просил инженер Лысаков, мой старый товарищ. Еще по институту. Она его жену спасла во время бомбежки. Они в одном эшелоне ехали, когда налетели фашисты. У Лысакова жена ногу сломала, рассекла руку, кровотечение сильное было. Если бы не Люба, она бы просто истекла кровью. А та ее собой закрыла, перетянула руку, остановила кровь. Из подручного хлама смастерила шину. А когда немцы улетели, вытащила ее из-под вагона, помощь нашла.

– Для экономиста Люба очень хорошо умеет оказывать первую помощь.

– Она закончила курсы санитарок, хотела на фронт, но в последний момент у нее какой-то срыв произошел, с сердцем нелады. Комиссовали сразу после курсов. Признали негодной для армии – как бы она с больным сердцем таскала на передовой бойцов? Да и в госпитале их потаскать пришлось бы, попади она в тыловую санчасть. Везде у санитарок работа тяжелая.

– Так вот она какая, ваша Люба, – улыбнулся Сосновский.

– Одинокая она и несчастная.

Сосновский отхлебнул горячего чая и стал смотреть в окно. «Ну, кажется, контакт с Труневым наладился, – подумал он. – Началось откровение. Теперь поддержать его, не отпустить, пусть войдет в привычку. Откровенничать с ним нельзя, но сведения получать можно. Нам нужно врага найти, если он есть. Найти путь, которым враг попытается пробраться на завод. И путь этот перекрыть, а заодно и врага за руку поймать. Данные нужны о его хозяевах: где и как готовят, кто готовит, какие цели и масштабы. И где на заводе слабое звено. А Люба ничего! Несчастная и одинокая? Слабая женщина?»

Когда вечером Сосновский вышел с территории завода, он снова подумал об экономисте Любе. Сегодня в разговоре Трунев обронил, что Люба как экономист слабовата. Получается, что ее на заводе держат за красивые глаза? В прямом и переносном смысле? Работает экономистом, но при каждом удобном случае пытается всем угодить, вплоть до постели. Но руководство завода – сплошь члены партии и семейные люди. Рисковать партбилетом ради сомнительной связи никто не будет. И все же Люба на заводе. А попала она туда после бомбежки эшелона. Скорее всего – совпадение, просто жена инженера Лысакова пострадала. Но вот как квалифицированно Люба оказала ей помощь и самоотверженно вытащила искалеченную женщину к людям! Хорошая подготовка санитарки, закончившей специальные курсы? Возможно. Все логично, но не слишком ли много совпадений, которые привели к желаемому результату? Зачем Любе надо было устраиваться на авиационный завод? И снова простой и логичный ответ – чтобы получить хороший продуктовый паек работницы оборонного завода.

Командир роты, заступившей на охрану моста, лейтенант госбезопасности Полупанов был человеком серьезным, рассудительным и не склонным к поспешным выводам. Коган, познакомившись с ним, сразу понял, что этому человеку так просто врать и выдумывать технические проблемы не удастся. Полупанов выслушивал внимательно, потом осматривал указанное сомнительное место на путях или у стрелок, задумчиво стоял, соображая, потом кивал и обещал обсудить вопрос с командованием.

– Кому положено, доведут, – коротко ответил лейтенант и выжидающе посмотрел на Когана: – Что еще, товарищ инженер? Вы бы поторопились, а то у меня нет времени гулять с вами.

Но ответа он не получил, потому что завыли сирены. Полупанов обернулся в сторону моста и выругался. Со стороны Энгельса на мост вползал военный эшелон, а в небе гудели вражеские самолеты.

Толкнув Когана в плечо, лейтенант показал на узкий окоп, перекрытый в нескольких местах накатом из бревен, и побежал следом за «инженером»:

– Опять днем прорвались!

Бомбардировщики шли двумя волнами. Неистово били зенитки, строчили длинными очередями спаренные пулеметы. Коган решил, что в этот раз катерники не успеют поставить завесу, но ошибся. Волгу уже затянуло сплошным непроницаемым серо-белым одеялом. Густой снизу, у самой воды, дым вверху расползался, вспучивался и создавал странное ощущение нереальности. В нем терялись очертания предметов, казалось, исчезала и сама перспектива.

«Удивительная вещь – дым, – снова подумал Борис. – Он не закрывает, как дверь или занавеска на окне, отсекая одно пространство от другого. Дым создает иллюзию. Глядя на него, нельзя даже приблизительно представить, что им укрыто – лес, город, эскадра кораблей, мост или танковая дивизия на марше? Дым течет и шевелится, он постоянно меняет очертания, плотность и цвет».

Из своего укрытия Коган даже в дыму видел, как с катеров били зенитные автоматические пушки и поливали небо длинными очередями пулеметы. Яростно били по самолетам береговые установки. Казалось, что весь этот огонь, вся эта ненависть, исходящая от земли, сегодня не сможет остановить врага, что сегодня армада бомбардировщиков прорвется, сбросит свой смертоносный груз, и полетят в воду обломки конструкций, в пыль разнесутся бетонные опоры моста, повалятся в реку вагоны и платформы, калеча и убивая людей. Зубы невольно скрежетали в предчувствии большой беды.

Несколько бомб все же упали в воду, но далеко от моста. Ровный строй немецких бомбардировщиков рассыпался. Меняя высоту и направление, самолеты пытались уйти от огня, разворачивались, сваливали бомбовый груз куда придется.

Несколько самолетов попытались проскочить через заградительный огонь, но тут в воздухе мелькнули «яки» эскадрильи ПВО Саратова. Еще несколько бомб полетело вниз, но явно далеко от моста.

Коган провожал глазами полет маленьких точек и тут заметил удар в опору моста, сноп искр, пыль, а затем взрыв в воде. Там взорвался снаряд небольшого калибра.

– Ты видел? – Коган схватил лейтенанта за рукав гимнастерки. – Ты видел попадание в мост?

– Ты что? Какое попадание? – Полупанов с недоумением уставился на «инженера».

– Снаряд угодил в опору моста, потом рикошетом отлетел в воду и там взорвался. Это был снаряд зенитного орудия!

– Зенитного? – Полупанов нахмурился, посмотрел на опоры моста, потом вверх. – А может, это с самолета. У немцев же есть на самолетах неуправляемые снаряды типа наших «эрэсов»?

– Не знаю, может, и есть, – пожал плечами Коган. – По крайней мере, шестиствольные реактивные минометы у них есть. Но удар был снизу, а не сверху.

Полупанов хмуро смотрел на мост, а Коган провожал глазами остатки немецкой армады, рассеянной в небе и теперь пытающейся уйти на больших высотах. Атака снова была сорвана.

Свидетелем чему стал Борис? Обман зрения, померещилось, пыль в глаза попала во время бомбежки? Снаряд снизу – дело серьезное. Дым стал постепенно рассеиваться, состав давно переехал на правый берег. Но воду еще было толком не видно. Пелена дыма при отсутствии ветра могла держаться долго.

– Пошли, – коротко сказал лейтенант и выбрался из окопа.

Коган послушно вылез из укрытия, отряхнул локти и колени.

Полупанов размашисто шел вниз, к воде. Там, привязанная ржавой тонкой цепью, покачивалась на мелкой волне обыкновенная рыбацкая лодка.

– Давай-ка пока мы с тобой вдвоем осмотрим опору. Поймем, что ты там видел. Нам лишние уши сейчас не нужны. Может, там и не было ничего… Короче, роток на замок. Грести умеешь?

– Называется, напросился, – проворчал Коган. – Любая инициатива наказуема исполнением. Старая армейская шутка про старшину роты. Ладно, грести так грести. Справлюсь как-нибудь. Я хотя бы знаю, куда грести. Дольше объяснять буду.

Справиться с веслами оказалось не так-то просто. Во-первых, они оказались разной длины, и Коган не сразу к ним приноровился. Непослушная посудина норовила развернуться вокруг своей оси, а не плыть в нужном направлении. Полупанов думал о своем и не замечал, как мучается его напарник. Сам факт, что кто-то из зенитчиков выпустил снаряд по мосту, стоил самого серьезного внимания.

Коган греб, оглядываясь через плечо. Да, именно в эту опору попал снаряд. Если это, конечно, был снаряд. Но он ведь взорвался в воде после рикошета. Если это был рикошет.

Дым почти рассеялся, и на бетонной опоре моста можно было рассмотреть маленькие щербины. С берега все виделось иначе, а теперь, когда лодка плыла под самим мостом, Бориса стали одолевать сомнения, а в эту ли часть опоры попал снаряд.

– Черт! – Полупанов поднялся на ноги и теперь стоял, балансируя в лодке на небольшой волне. – Глазастый ты, инженер. Жаль, конечно, но ты, кажется, прав. Вон, видишь?

– Да, теперь вижу, – нахмурился Коган, глядя на борозду у края опоры. – И направление соответствует. Если снаряд летел так, то рикошетом его отбросило вон к той затопленной железяке возле камышей. Слушай, а сколько прошло секунд с того момента, как снаряд ударился в опору, и до его взрыва?

– Соображаешь, – одобрительно кивнул лейтенант. – Но только это ты все видел, ты и считай. Судя по следу, это 37-миллиметровый снаряд автоматической пушки. Самолеты шли на высоте километра три. А какая начальная скорость у снаряда?

– Думаю, 800–900 метров в секунду. Значит, три или четыре секунды до взрыва. И сколько прошло? Пожалуй, так и есть.

– Значит так, инженер, – Полупанов сел на лавку, глядя Когану прямо в глаза. – Ты, конечно, человек умный, иначе бы тебя не прислали на секретный объект. Тебе наверху доверяют, поэтому и я доверяю. Но только давай горячку не пороть и выводов не делать. Я разберусь. Это моя служба. Понял меня, инженер?

– Я, между прочим, того же мнения. Тебе с этим разбираться. Я-то что во всем этом понимаю? Мое дело – другое. Так что ты своим делом занимайся, а я своим. И насчет бдительности не агитируй меня. Я знаю, где и когда говорить, а когда язык за зубами держать и помалкивать в тряпочку. Дело-то государственное.

– Вот и ладушки, – кивнул лейтенант. – А теперь греби назад.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул Коган и развернул лодку.

Обратно дело пошло быстрее – он приноровился грести разными веслами.

Машина Маринина стояла на краю обрыва. Сам оперативник, бросив фуражку на сиденье, стоял с биноклем и рассматривал мост. Коган и Шелестов стояли рядом, рассуждая о направлении полета снаряда и месте, откуда его выпустили.

– Давай еще раз пройдемся по стационарным батареям, – предложил Шелестов. – С увекского берега могла пушка послать снаряд под таким углом? Нет, он бы летел сверху вниз. Пусть под небольшим, но все же отрицательном углом. Рикошет был бы метрах в пяти от опоры. Да и черта соприкосновения идет почти параллельно другой опоре. С энгельсского берега снаряд прилететь не мог. Он бы попал в другую часть опоры, с противоположной стороны. Теперь вариант немецкого реактивного снаряда с самолета?

– Ну, это совсем нелепость, – отмахнулся Коган. – Авиационный «эрэс» летел бы отвесно вниз.

– Ладно, чего тут умничать, – опуская бинокль, отозвался Маринин. – Яснее ясного: снаряд прилетел с одного из военных катеров. Или с установки, которую с берега нацеливали на мост. Между прочим, дымовая завеса, бомбежка – чем вам не условия для диверсии?

– Не верится мне, что среди военных моряков нашелся кто-то… – Коган отрицательно покачал головой.

– И мне не верится, – согласился Шелестов. – Но факт был, ты сам его зафиксировал, Борис. Так что нет у нас другого выхода, как проверять.

– Вот потому, что снаряд прилетел с катера, я прошу вас, Максим Андреевич, не вмешиваться. Дайте мне возможность все проверить самому, убедиться, что не было никакого злого умысла. Я с командирами все решу, чтобы «не выносить сор из избы». Мы восстановим диспозицию кораблей в момент налета, проверим береговую линию. Думаю, удастся точно сказать, с какого катера был сделан выстрел. А там – сами понимаете, проверим личности, и все как положено. Но без шума.

– А раньше такое случалось, Глеб Захарович? – спросил Коган. – Тут зенитки второй год стоят.

– Нет, не слышал такого. Я бы знал.

Аркадий Храпов вышел из вагона на платформу и, перекинув плащ через руку, достал папиросы. Не спеша прикурил, сунул сожженную спичку назад в коробок и, глубоко затягиваясь дымом, оглянулся. Город жил своей жизнью. Вокзал, привокзальная площадь – все соответствовало описанию, данному им во время подготовки.

С видом человека, который давно не курил, Храпов затягивался, прикрывая глаза, но не упускал из виду пассажиров, покинувших поезд. Вот и Бурлаков с Лыковым. Идут почти рядом, но делают вид, что незнакомы. Хвоста за ними, кажется, нет. Эти двое должны дойти до речного вокзала, а оттуда на трамвае ехать на другой конец города.

А вот и Агафонов с Кочетковым. Но что такое? Черт, только не это! Стиснув зубами бумажный мундштук папиросы, Храпов увидел, как к ним подошел милиционер. Неужели арест? Или простая проверка? А у них у каждого по пистолету. Не успеют выбросить.

Храпов насторожился, но когда в ответ на обращение милиционера Агафонов вытащил из кармана зажигалку и дал тому прикурить, бывший штабс-капитан с шумом выдохнул: обошлось!

Члены группы отправились каждый своим маршрутом. Храпов выбросил в урну окурок, поправил шляпу и снова шумно вздохнул. Вот уже третий день после заброски он никак не мог справиться с волнением. Сознаваться в этом, даже самому себе, было стыдно. Но он прибыл сражаться за свою Россию. Он должен быть холоден и спокоен. Он должен ненавидеть врага и делать все то, что поможет ему вернуть его Родину.

С другой стороны, Храпов наслаждался этим состоянием внутреннего волнения, пытаясь обмануть самого себя. Он был дома, на своей земле. И какой бы она ни была, под какой бы властью ни находилась, это были те же самые русские люди, те же самые березы, речушки и даже облака над головой. Это был тот самый воздух России, которым он дышал когда-то очень давно. И этот воздух его опьянял.

Они встретились в восемь часов вечера в универмаге. В отделе верхней одежды к Храпову подошел Лыков, тихо кашлянул:

– Все в порядке. Есть дом на отшибе. Чисто все, проверяли.

– Хорошо, иди, – кивнул Храпов, примеряя очередное пальто.

Он шел за Матвеем, держась метрах в двадцати сзади. Бывший танкист лузгал на ходу семечки, посматривал благодушно по сторонам, заглядывался на девушек. Вел себя вполне спокойно. Приходилось верить на слово, что все в порядке. Ведь диверсантам целый месяц вдалбливали, как проверяться, как снимать жилье, как убедиться, что помещение не под наблюдением, какие легенды существуют для хозяев. И сейчас Лыков вел себя правильно. Храпов убедился, что они идут не кратчайшим путем, а как учили, делая несколько петель и возвращаясь на предыдущую улицу. Наконец Матвей остановился и нагнулся, завязывая шнурок на ботинке. Это было сигналом, что они на месте.

На улице совсем стемнело, в окнах домов загорелся свет. Это была окраина города неподалеку от авиационного завода. Пролетарский поселок возник на месте деревни, когда расширялся город, когда строились цеха, а вокруг них росли жилые микрорайоны.

Дождавшись, пока Лыков откроет калитку и пройдет во двор, Храпов еще раз осмотрелся по сторонам. Хорошее место. Можно выйти на улицу, можно на задние дворы, а можно огородами через соседский участок выбраться к заброшенным садам. И двор этого дома давно зарос дикой сливой, черемухой и сиренью. В темноте соседям не видно, кто пришел, кто ушел.

Все собрались за столом, напряженно глядя на своего командира. Храпов понимал, что от него ждут известий о том задании, которое предстоит выполнить группе. Но он еще не знал этого задания сам, для этого ему предстояло выйти на старшего второй группы. Но расслаблять людей не стоило.

– Место хорошее, одобряю, – сухо сказал Храпов. – Здесь живете две недели, потом перебазируетесь на новое место. Для этого каждый должен присмотреть жилье. Выберем наиболее подходящее. Слушай приказ. Бурлаков! Тебе осмотреться в поселке, приглядеться к соседям. Кто такие, как живут. Часто ли по улицам ходит участковый. Выясни, есть ли поблизости кто-то из судимых граждан, может быть, есть места, где собираются блатные. Доложишь – решим, нужен ли нам контакт с ними.

– Сделаем, начальник. Нашему брату что по улице послоняться, что в пивнушке посидеть, закорешиться с кем. Это дело плевое.

– Хорошо. Лыков, ты у нас танкист, а значит, за тракториста сойдешь. Походи, поищи работу по специальности. Посмотри, кто требуется на заводах. У тебя самые надежные документы, но все равно не рискуй. В отделы кадров не суйся, милицию за версту обходи. Береженого бог бережет.

Лыков с готовностью кивнул и даже чуть привстал на стуле, как будто хотел прямо сейчас идти выполнять приказ. Поймав строгий взгляд командира, сразу притих, сложил руки на столе.

– Теперь вы, Агафонов и Кочетков. Вам два дня на то, чтобы подготовить и замаскировать скрытые проходы с этого участка на соседний, в переулок и на пустырь. Проверить, куда можно выйти пустырем, куда выходит соседний переулок. Проверить запоры на двери и на окнах. Смазать. Ежедневно в доме остается один член группы. Составить график. За меня остается Агафонов. Я буду жить в другом месте, здесь встречаться будем редко, в основном – на рынке и в других местах, где больше народу.

Себе квартиру в городе Храпов тоже нашел. Одинокая подслеповатая старушка сдала ему комнату в коммунальной квартире. Старый двухэтажный дом с выходом на две стороны и общей кухней. Но там Храпов намеревался только ночевать. Сейчас его главной целью было войти в контакт с командиром второй группы и получить задание.

Глава 6

Самолеты улетели, так и не сбросив ни одной бомбы по целям. Затемнение, мощный заградительный огонь – трудно пробиться бомбардировщикам, но фашисты упорно посылают все новые и новые группы самолетов. И опять сведения, что были парашютисты.

Трясясь в кабине полуторки, Буторин вместе с группой бойцов истребительного батальона ехал на юг, к выезду из города. НКВД оповестили, милицию тоже. Снова заработал механизм розыска. Милицейские и военные патрули комендатуры перекрывали дороги, устраивали проверки документов, досмотр личных вещей. Буторин знал, что такие меры, как правило, ничего не дают – диверсанты умеют прятаться. Их учат, как действуют советские органы, как избежать провала при проверке. Но и пренебрегать такими мерами нельзя, иначе враг обнаглеет и будет ходить в советском тылу, как у себя дома.

– Кто видел парашютистов? – Буторин подошел к группе из трех мужчин и двух женщин. – Участковый сказал, кто-то из вас парашюты видел в небе.

– Я видела, – бойко ответила женщина лет сорока с высокой грудью и глубоким вырезом на кофточке. Она поправила платок так, чтобы вырез стал еще заметнее, но Буторин не обратил на это внимания.

– Что вы видели? Расскажите.

– Светлое такое в небе, большое. Появилось и исчезло. Ну, я так и подумала, что опять эти, как вы их назвали.

– Светлое? А небо уже посветлело или было темное?

– Светлело на горизонте уже. Я выходила корову доить, когда все началось, а потом вспыхнуло два раза, вот я и сказала Никанорычу, что опять диверсантов выбросили.

Буторин пытался задавать вопросы по-разному, он даже хотел заставить женщину нарисовать, как выглядели парашютисты в небе. Но ничего, кроме яркого пятна или вспышки, женщина вспомнить не могла. Причем она была уверена, что это не разрывы зенитных снарядов. Их она тоже видела: они облачками появлялись очень высоко в небе, там, где летели самолеты. А парашюты были низко.

Буторин схематично нарисовал парашют, от купола стропы вниз и человека под куполом.

– Так они выглядели?

– Нет, это длинные какие-то, а те пятнами, говорю же вам!

Опрос других свидетелей тоже ничего не дал. Самолеты были над Волгой, поселку ничего не угрожало, только если случайная бомба, вот кто не спал в такую рань, те и вышли смотреть. Но никто не видел ничего похожего на то, что нарисовал Буторин.

– Ясно, – отходя с Васьковым в сторону, заключил Буторин. – Никто ничего толком не видел. Что-то белое, яркое, ниже, чем самолеты, и ниже, чем рвались зенитные снаряды.

– И что? Ошиблась, видать, баба? – Васьков пожал плечами. – Значит, разворачиваем оглобли и назад. Так, что ли?

– Что-то здесь не так, Кузьма Иванович, – покачал головой Буторин. – Люди просто объяснить не могут, но им же с чего-то пришла мысль про парашютистов? Значит, что-то было. Знаю, ты сейчас скажешь про участкового. Раз он ничего не дознался, значит, и не было ничего. Только вот участковый с ног сбился, вымотанный, три ночи не спал. Не смогли объяснить, значит, и не было ничего. А позвонил для порядка, раз был сигнал от населения.

– И что? – Старый рабочий погладил свои пышные усы, выжидающе глядя на бывшего милиционера. – Куда ты клонишь, Виктор, я что-то в толк не возьму.

– А не ракеты ли сигнальные это были? Знаешь, что это такое?

– А как же не знать. – Васьков сдвинул на затылок кепку и почесал темечко. – Видать приходилось, когда на позициях сидели. Там по ночам частенько пускали. Это еще в Гражданскую было.

– Две ракеты всего, понимаешь, – стал убежденно говорить Буторин. – Люди увидели, когда ракета уже зависла на излете, когда гаснуть стала. Что там простая деревенская баба знает про сигнальные ракеты, осветительные? Увидела пятно и сделала вывод. Слухи про парашютистов ходят, вот она так и подумала. А она в жизни парашютиста не видела. Просто знает понаслышке, что с неба спускаются люди. Смотри, Кузьма Иванович, если мы стоим с тобой здесь, то люди видели какие-то пятна или парашютистов вон в том направлении. А если предположить, что кто-то пускал сигнальные ракеты для самолетов, пытался навести их на цель? Куда отсюда мог сигналить самолетам наблюдатель? В сторону заводов? Нет, далеко. Ракета не полетит на такое расстояние. Значит, пускали или в сторону моста, или, что еще более правдоподобно, в сторону нефтехранилища.

– Если ракеты были, то не из деревни их пускали, это точно, – согласился Васьков. – Он, враг-то, таиться должен. И пускать ракеты стал бы с такого места, откуда удрать поскорее можно, чтобы не схватили. Из леса нельзя, ветки мешают. Из деревни нельзя. Значит, откуда? С бугра, вон с того! Откуда обзор хороший есть.

– Давай всех наших сюда, – обрадовался Буторин. – Задачу ставить будем и пойдем искать это место.

Растянувшись цепью, два десятка бойцов истребительного батальона шли от поселка к высокому обрыву Волги. Каждый внимательно смотрел под ноги, стараясь приметить все, о чем говорили Васьков и бывший милиционер Буторин. Виктор бегал между бойцами, откликаясь на каждую находку. Реагировать надо, потому что кроме гильз от сигнальных ракет вредители могли оставить и другие следы, а вот какие именно, он объяснить затруднялся. Ну как перечислить все признаки того, что здесь стоял человек и стрелял из ракетницы?

Но ребята в батальоне оказались толковыми. Не прошло и часа, как один молодой рабочий позвал Виктора:

– А это не признак? – он ткнул пальцем под ноги. – Пять папирос. Кто-то тут недавно курил.

– Тихо, тихо, ребятки! – обрадовался Буторин, делая знаки, чтобы все отошли подальше от находки.

Присев на корточки, он стал рассматривать землю. Почва сухая, дождей не было давно, никаких характерных следов обуви не осталось. Но вот вдавленные в землю мелкие камешки говорили о том, что тут топтался человек.

Буторин подобрал две щепочки и осторожно подцепил ими один из окурков. Папиросы «Красная звезда». Пачки нет. Жаль, а то можно было бы по номеру партии определить, где эти папиросы продавались. Запах сгоревшего табака был свежим, неподмоченным. Курили этой ночью. И прикус одинаковый, и гильза замята на каждом окурке одинаково: с одним зажимом. А еще человек не мусолил папиросу во рту, перекатывая из одного угла в другой. Есть такие любители пофорсить. На мундштуке почти нет следов слюны, его не держали долго во рту. Подносили к губам, затягивались и опускали руку. Что это значит? Человек курил, что называется, «в кулак» или «в рукав». Не хотел, чтобы огонек папиросы был виден издалека.

Почему он так рисковал? Объяснение одно – этот человек знал о времени налета немецких самолетов, так сказать, расчетное время подлета. А самолетов в указанное время не было. И он нервничал. Буторин достал из кармана блокнот и химический карандаш. Мелким почерком записал: «Узнать, что могло задержать немецкую армаду (непогода, средства ПВО)? Была ли задержка, по сведениям постов ВНОС?»

– Ну, что у тебя? – Подошедший Васьков присел рядом на корточки, осмотрел окурки. – Думаешь, сигнальщик курил?

– Буду уверен, Кузьма Иванович, когда получу еще кое-какие данные. Тут есть телефон поблизости?

Телефон нашелся на берегу, в конторе лесопильного завода. Точнее, в сторожке, которая была одновременно и кабинетом мастера. Сам завод располагался чуть дальше, а здесь, на берегу, производили распиловку бревен. На берегу, пропахшем опилками и старой подгнившей корой, которой было усыпано все вокруг, располагались длинные роликовые транспортировщики. Они с берега подавали бревна наверх.

После разгрузки последней баржи на берегу оставалось еще довольно много бревен. Среди этой груды и ютилась небольшая сторожка.

Сторож, пожилой мужчина без четырех пальцев на левой руке, ловко управился с клочком бумаги и кисетом, скручивая козью ножку. Покуривая, он рассказывал, как здесь все кипело до войны, сколько барж приходило в неделю. А теперь все изменилось. Лес идет на север, в Самару, в Москву.

Буторин, сидя на лежанке, откинулся к стене и прикрыл глаза. Сторожа это, казалось, не смущало. Ему было в охотку поговорить со свежим человеком, даже если и слушали его вполуха. Буторин дозвонился до Маринина и попросил его добыть нужные сведения. Теперь оставалось ждать. Бойцы батальона улеглись на солнце подальше от складов древесины и покуривали.

– В нашем деле ведь как, – продолжал сторож, – есть строительство в стране, мы сутками, даже в ночь бывало, работали. Даже когда война началась, и то спрос был большой. А сейчас, видать, не до нас. Да и оборудование еще с царских времен. Дизеля только новые. Оно же еще прошлой осенью началось, когда часть площадей пришлось переносить из-за этой ливневки. Мы думали, что и нам заказы будут, а они штреки облицовывали плитами бетонными. У нас, конечно, бревна и балки брали на опоры, временные…

– Какие штреки? – дошло до Буторина. – Что тут у вас копали?

– Я ж говорю, как в 40-м начали, так год и копали. Ливневые штреки под склонами у моста. Это чтобы склон не размывало талыми и дождевыми водами, сделали водозаборники и отводили воду по трубам вниз. А там, по этим штрекам, вода и стекает в Волгу.

– И большие штреки?

– Ну, человек пройдет, – пожал плечами сторож, – а в склон они уходят, где на двадцать, а где и на сто метров. Говорили, так оползней не будет, мост защищают.

Буторин стал расспрашивать, где находятся выходы этих самых подземных водотоков, но тут зазвонил телефон. Он бросился поднимать трубку, но сторож его остановил и проворчал укоризненно:

– Ты, мил человек, можешь быть из милиции – откуда хочешь. Но тут я самый большой начальник, тут мое место. И порядок должен быть. Трубку должен я взять и ответить. Потому как это мое рабочее место.

Виктор, сдерживая улыбку, развел руками, мол, ты тут начальник, бери сам.

– Кого, говорите? – переспросил сторож. – Буторина? Конечно, сейчас, товарищ старший лейтенант.

Он протянул телефонную трубку Виктору, довольный, что оказался нужным в таком важном деле.

– Это Буторин. Слушаю, Глеб Захарович!

– Ну, вот у меня на столе сводка синоптиков, Виктор Алексеевич. Да еще с комментариями, специально для меня сделали. Иными словами, в пойме Волги во время тех часов, которые ты указал, имел место утренний бриз. И не просто, а со смещением, обусловленным воздействием местных особенностей подстилающей поверхности и вихревых потоков, возникающих из-за перепада температур в утренние и предутренние часы. Таким образом, был там ветерок порывами до 14–16 метров в секунду в приземном слое. И дул он в направлении с северо-северо-запада на юго-юго-восток. Так что смотри сам там на местности, какое было смещение. Вопрос в другом: а сигнальщик-то сам учитывал смещение из-за ветра или он его игнорировал?

– Постараюсь понять, – ответил Буторин. – А что у нас с немецкими самолетами, что утром вышли к мосту? По прямой шли, свободно или были у них задержки?

– Думаю, были. Я запросил сведения у ПВО. Они сказали, что посты засекли немецкие самолеты при переходе линии фронта, но там была низкая облачность. Есть предположение, что их отклонил грозовой фронт. Выше они подняться не могли, а снизу рисковали раньше времени нарваться на наши зенитки. Обходили они грозовой фронт, уверен.

– Ладно, спасибо за сводку. Разберусь и сообщу, что у нас тут получилось.

«На мост, на мост этот поганец наводил самолеты», – твердил сам себе Буторин, почти бегом двигаясь впереди цепи бойцов. Ноги скользили в мелком крошеве щебня, рыхлой земли и отваливающейся глины. Спускаться было тяжело, но Виктор упорно пытался держаться направления, которое выбрал для себя от точки, где стоял сигнальщик и откуда он выпустил ракеты. Этот человек курил простые папиросы, значит, он не инженер, не специалист, а простой исполнитель, не имеющий образования и специальных навыков. Значит, стреляя в сторону моста, он не учел направление и силу ветра. Отклонение сигнальной ракеты, особенно в момент падения, могло быть до 10–20 градусов, что с учетом высоты ее полета дает нам отклонение метров в пятьдесят.

Пока цепь бойцов вместе с Васьковым прочесывала берег, Буторин поспешил в то место, куда, по его мнению, упали ракеты. Они были там. Две сгоревшие ракеты: бесформенные кучки оплавившегося связующего состава – отвердителя и характерный запах сгоревшего магния. Здесь родимые! Буторин стал осматриваться, во что бы собрать остатки вещества. «В мост он целился, стервец, в мост». Подобрав старую консервную банку, Виктор переложил в нее свою находку и только теперь вспомнил о рассказах сторожа. Он повернулся и посмотрел на нижнюю часть склона крутого берега Волги. Значит, там выходят штреки водоотводов… Надо будет посмотреть, что это такое.

Храпов надел старый пиджак, поношенные брюки заправил в стоптанные яловые сапоги. Все это он купил на базаре заранее. Надвинув кепку на глаза, он направился к пивной на рынке, которую местные жители называли «Пешка». Пивная была обычная: десяток высоких столов, за которыми пили и закусывали стоя. Здесь висел несмолкаемый гул голосов и плотное облако папиросного дыма под потолком. То и дело кто-то отрывался от своего стола и шел к прилавку за добавкой. Возвращался к столу сразу с несколькими толстостенными стеклянными кружками пива. На расстеленных на столах газетах лежала сушеная вобла, бутерброды или свежие овощи – помидоры, огурцы, лук с черным хлебом. В пиво незаметно доливали водочку, чтобы забирало посильнее.

В шесть часов вечера в пивной у Храпова была назначена встреча с человеком из второй группы. Бывший штабс-капитан ждал, что к нему придет сам командир, возможно, он пригласит Храпова на конспиративную квартиру, где лично познакомит с планами, объяснит задание. Это было бы правильно.

Взяв две кружки пива, Храпов стоял за столиком рядом с двумя уже сильно опьяневшими рыбаками, у которых на одежде были видны засохшие рыбные чешуйки. Да и запах от них исходил специфический – мазута и речной тины. Они спорили о чем-то, растопыривая пальцы, и никого вокруг не замечали. Храпова это устраивало. Он положил на столик журнал «Работница» за июнь 1942 года с изображением трех самолетов на обложке и стал потягивать пиво, поглядывая на посетителей и пытаясь угадать, кто же из них связной.

Он появился неожиданно, когда Храпов допивал вторую кружку и раздумывал, идти снова к прилавку или уходить совсем. Это был молодой мужчина в кепке и шерстяной рубахе, под которой виднелась морская тельняшка. Он держал в руке кружку с пивом, во рту, как приклеенная, висела дымящаяся папироса. Разговаривать, не выпуская папиросы изо рта, считалось особым шиком.

– Свободно, друг? Пришвартуюсь?

– Да, пожалуйста, – кивнул Храпов и чуть подвинулся, давая незнакомцу место.

Мужчина в тельняшке одной затяжкой докурил папиросу до самого мундштука и раздавил окурок в железной пепельнице. Сделал большой глоток, вытер тыльной стороной ладони рот и кивнул на журнал:

– Все на самолет, даже работницы? Бабы, они налетают. Им место у плиты или на фабрике, авиация – дело мужское. Вы согласны со мной? Вы случайно не летчик?

Последние две фразы были паролем. От неожиданности Храпов даже вздрогнул. Стараясь не выдать волнения, он взял кружку, не спеша допил пиво и только после этого ответил:

– Нет, я не летчик. Я высоты боюсь. В детстве прыгнул с сарая и сломал ногу.

– Левую? – спросил мужчина.

– Правую, – ответил Храпов.

– Возьмите, – мужчина вытащил из кармана брюк газетный сверток и сунул его Храпову под локоть. – Здесь схема места. Осмотритесь там. Инструкции получите позже.

– Я хотел бы знать общую цель нашей заброски, – тихо сказал Храпов. – Мне кажется, меня следует посвятить в планы, как руководителя группы. Вы просто связной или руководитель группы?

– Не задавайте лишних вопросов, – резко бросил незнакомец. – Все, что вам нужно знать, вы узнаете в положенное время. Кстати, в свертке хорошая вобла, можете дома съесть.

Мужчина опрокинул в рот остатки пива и двинулся к выходу. Храпов смотрел ему вслед, на широкую спину, на сапоги с отворотами, смятые внизу гармошкой. Уверенный, нагловатый тип. Захотелось грохнуть кулаком по столу и заорать на всю пивную: «Как вы смеете!» Но орать было нельзя. И кулаком по столу нельзя, потому что запросто вызовут милицию и заберут за мелкое хулиганство. Кажется, так это здесь называется. А в милиции – проверка документов, установление личности и – все, ты засыпался.

«Я им не мальчишка!»

Храпов закрыл глаза, постарался досчитать до десяти и мысленно успокоиться. Его била нервная дрожь, душила злость. Почему с ним так обращаются? Он русский офицер, он патриот своей Родины! Он здесь не за деньги, он готов жизнь отдать, а всякие такие, как этот…

Сосновский выходил с территории завода, когда очередная смена уже закончилась. Вечерело, на небе появлялись первые звезды. Воздух был напоен августовской душистой прелостью, запахом поспевающих ранних яблок, цветов на клумбе возле проходной. Из леса тянуло душной влагой. Михаил снял пиджак и забросил его на плечо. Почему-то вспомнились годы работы в Германии. Да, там тоже иногда от усталости, чтобы снять напряжение, хотелось вот так же постоять, ощутить воздух, вдохнуть запах природы, прислушаться к звукам.

Хотя какие там, в Берлине, звуки. Большой промышленный город, столица. И звуки там чисто городские, индустриальные. А здесь, на окраине провинциального города, так успокаивающе трещат сверчки. Хотелось слушать их и слушать. Где-нибудь на лавке в парке. Или в саду под яблонькой. И сидеть, ни о чем не думая. А лягушки? Где-то есть совсем небольшой водоем, пруд какой-нибудь местный. И в нем обязательно к вечеру начнут квакать лягушки. Вот как сейчас. Господи, благодать-то какая! Как будто и нет войны! А она есть…

И это затишье, но это – затишье перед боем, перед новыми смертями и разрушениями. Растянутое во времени невыносимое горе, которое надо перетерпеть. Как там говорится в Библии, бог посылает нам только те испытания, которые нам по силам? Ну что же, выстоим, вынесем и это!

– Добрый вечер, Михаил Юрьевич, – мягко прошелестел рядом женский голос.

Сосновский обернулся. Люба стояла перед ним смущенная и сжатая как пружина. Было в ней какое-то странное напряжение. «А ведь она хочет мне нравиться, – понял Михаил. – Она же знает, что я из Москвы, что там даже во время войны женщины одеваются не так, как здесь. И вот она стоит передо мной, а на ней обычная суконная юбка, старая кофточка, поношенные ботинки, потому что босоножки и туфли она бережет и ходит в них на работу, в гости или гулять в парк. А сейчас, обрадовавшись случайной встрече со мной, она смущена своим внешним видом. Глупышка. Или умело играющая умница…»

– Добрый вечер, Люба, – улыбнулся Сосновский. – Вы на трамвай? Пойдемте, нам по пути.

– Я на Провиантской живу, – торопливо заговорила женщина. – Долго добираться до работы. А трамваи ходят редко и часто останавливаются. Особенно зимой. Знаете, сколько раз приходилось пешком идти! А снегу, бывает, наметает по колено.

– Я в вашем городе недавно, не успел его изучить. Где находится Провиантская улица, вы мне сейчас покажете. Правда?

– Ой, что вы, Михаил Юрьевич! – засмеялась Люба. – Что там показывать! Улица как улица. Там нет ничего интересного. А вот городской парк у нас красивый. Там на лодках по пруду можно покататься. Или набережная. А еще есть старинный, дореволюционный парк «Липки»!

«А ведь ты напрашиваешься на свидание, – подумал Сосновский. – Хочешь показать мне город, погулять со мной, мороженое съесть и заполучить в моем лице покровителя? Не слишком ли откровенно? А куда ей деваться? Зря я ее подозреваю. Шпионка из нее не получится. Так играть невозможно. Хотя есть на свете таланты! Но Люба имеет доступ к технической документации, она экономист, она владеет данными по срокам и объемам производства. И она, черт возьми, вьется около заместителя главного инженера, который симпатизирует ей. Да, она фактически спасла той женщине жизнь. Это стоит благодарности».

Они болтали в полупустом трамвае, стоя у окна на задней площадке. Михаил откровенно любовался своей спутницей. Мила и как же умеет строить глазки! Приятный голос, когда она смотрит в глаза и меняет тон на более тихий, ее голос буквально обволакивает. Интересно, врет заместитель главного инженера про супружескую верность или все же получает от Любы периодически женскую благодарность?

Идиллия закончилась быстро. Трамвай остановился, не доезжая до следующей остановки, стало слышно, как в воздухе повисла и завибрировала сирена.

– Товарищи пассажиры, всем покинуть вагон! – громко потребовала вожатая, высунувшись из своей кабинки. – Молодежь, побыстрее!

Повторять два раза не пришлось. Несколько пассажиров, ехавших в вагоне, поспешили к открытым дверям. Сосновский схватил за руку Любу и потянул к выходу. На улице он сразу стал смотреть на небо в поисках самолетов. Ага, вот они. Сплошную волну разбили заградительным огнем. Бомбардировщики стали маневрировать, ломать строй и все же упорно двигались в сторону города, к заводам.

Михаил сильнее сжал руку женщины и потянул ее к небольшому овражку. И сделал он это вовремя. В воздухе вдруг раздался тоскливый вой падающей бомбы, потом еще одной.

Они успели укрыться. Сосновский толкнул Любу в овражек и следом спрыгнул сам. Не церемонясь, он повалил ее и лег сверху, закрывая своим телом. И тут земля вздрогнула: Михаил от неожиданности дернулся и прикусил язык. По ушам ударило так сильно, что он сразу перестал слышать. Люба билась под ним, то ли пытаясь выбраться, то ли зарыться еще глубже. Тело женщины трясло, а может, это земля содрогалась от разрывов.

Сосновский понимал, что не может быть столько бомб. Это же не передовая, это просто мозг паникует. И земля уже не сыплется на спину… Но вот снова удар, теперь дальше. Земля снова со стоном вздрогнула, где-то совсем рядом в овраг побежал ручеек сухой земли и мелких камешков. «Слышу, – обрадовался Михаил. – Черт, а я уже думал, что у меня барабанные перепонки лопнули, так близко был взрыв».

– Люба! – позвал он, наклонившись к щеке женщины. – Люба, как вы?

На миг Сосновский испугался, что случилось страшное, но вот Люба пошевелилась, поднесла ладони к лицу и сжала ими щеки. Она что-то шептала, всхлипывала. Михаил не удержался и провел ладонью по волосам женщины. Люба повернулась на бок, потом откинулась на спину. В ее глазах было столько страха, мольбы, женской одинокой беспомощности, что Сосновский не удержался. Он медленно наклонился и поцеловал Любу в щеку.

– Все хорошо, что вы… Все закончилось.

И тут он почувствовал ее губы – мягкие, трепетные, взволнованные. Люба взволнованно дышала, чуть постанывая, как будто пыталась отдаться ему прямо здесь. Трудно такое выдержать. Михаил обвил Любу руками и накрыл ее губы жадным поцелуем.

– Катеров здесь не было, – уверенно заявил заместитель командира дивизиона Решетников.

Лицо этого молодого капитана третьего ранга было в копоти. Кажется, во время бомбежки от осколка бомбы загорелся один из катеров, и все, кто был рядом, принимали участие в спасении судна и экипажа. Сняв флотскую фуражку, Решетников провел рукой по коротким непослушным волосам. Он снова осмотрел акваторию и отрицательно покачал головой.

– В тот день во время бомбежки вы были в дивизионе? – спросил Маринин.

– Да, в тот день я командовал отражением налета. Дислокация катеров была иной. Бомбардировщики заходили с севера, как нам сообщили с наблюдательных постов. И даже авиация ПВО поднялась им навстречу. По этой схеме у нас катера с зенитками ставятся в другой конфигурации. Здесь были только вспомогательные силы.

– Что за силы? – удивился Шелестов.

– Была такая идея. Еще с лета. Для того чтобы блокировать мертвые зоны, кроме катеров и береговых зенитных батарей мы создали плавучие батареи на понтонах. Заякорили в определенных точках в зоне моста. Здесь стоял понтон № 6. Сегодня его нет. Он получил позавчера повреждение, и его утащили в док. Пришлось менять схему прикрытия.

– И какие орудия вы ставили на понтоны?

– Автоматические 37-миллиметровые 61-К. Ну, это не совсем понтоны. Вон посмотрите ближе к противоположному берегу. Видите? Это вообще-то старые баржи, отслужившие свой срок, но мы в доке их подлатали, обрезали. Все-таки боеприпасы, семь человек расчет орудия.

– 37 миллиметров, – задумчиво проговорил Маринин. – На опоре след от снаряда такого же калибра. Но каким образом, целясь в самолеты, можно угодить в большой железнодорожный мост, высота которого всего десятки метров?

– Во время боя случается всякое, – хмуро отозвался Решетников. – Вы хоть знаете, что такое 37-мм автоматическая пушка? Как ею управлять, как из нее стрелять?

Маринин побагровел, но Шелестов положил ему руку на локоть и чуть сжал. Не время для перепалок, подозрений и угроз. Была проблема, была неясность, проблему надо решать, в неясностях разбираться. И желательно без нервов.

– Послушайте, Решетников, – Максим заговорил спокойно, стараясь быть убедительным. – Вы правы, мы многого не знаем об артиллерии. И о других родах войск. У нас специфика другая. Вот поэтому мы и обратились к вам как к специалисту, к командиру, у которого в подчинении зенитные орудия. Давайте спокойно.

– Спокойно, – Решетников хмуро опустил голову, потом посмотрел на собеседников. – Хорошо, давайте спокойно. Там на понтонах девчонки 18 лет. Им в куклы играть и на танцы ходить. А они самолеты сбивают. И гибнут, между прочим. За это лето мы похоронили двух девочек. Пятеро в госпитале, наверное, останутся инвалидами. Спокойно? Давайте спокойно, если вы не будете искать врага среди этих девочек, а поймете, что бывает, когда твое орудие заряжено, а рядом падает бомба и волной швыряет понтон. А они бьют по самолетам не в зенит, они ведут и заградительный огонь. А это совершенно разные углы.

– Давайте так, – предложил Маринин, – мы поговорим с расчетом. Никто никого не будет обвинять. Мы просто поговорим, они расскажут про тот бой. Вы поймите, что мы обязаны провести расследование.

В расположении батареи, на берегу, все было по-военному, но с женский изюминкой. Шелестова смутили вязаные коврики на дощатом полу перед входом в каждую палатку. Баночки и гильзы от снарядов с полевыми цветами на тумбочках. А еще этих девочек никакая война, видимо, не отучит улыбаться. Что делать, женщины по своей природе эмоциональнее мужчин. Они смеются там, где мужчины только улыбаются.

Сержант Зина Молчанова, наводчик того самого орудия на понтоне № 6, оказалась тоненькой девушкой с пышными русыми волосами и удивительными веснушками, рассыпавшимися по молодому лицу. После того как Зина описала тот самый бой, Шелестов не удивился, что наводчица даже не поняла, что серия снарядов ушла у нее почти горизонтально над водой. Волна от взрыва бомбы сильно наклонила понтон как раз в тот момент, когда орудие стреляло.

– Скажите, – попросил Маринин, – вы каждый раз после зарядки обоймы наводите орудие на цель, делаете упреждение и все такое?

– Как правило, именно так и происходит, – кивнула девушка, и в ее глазах мелькнули веселые чертики. – Мы всем расчетом воюем уже полгода. И освоили так называемую технику беспрерывной стрельбы. Это очень важное умение для постановки заградительного огня или для борьбы с вражескими штурмовиками и пикирующими бомбардировщиками.

– Что это за прием такой? – Шелестов вопросительно посмотрел на Решетникова, присутствующего при разговоре.

– Пусть сама расскажет, – усмехнулся капитан третьего ранга.

– Понимаете… – Зина заволновалась, щеки раскраснелись, будто ее в школе вызвали к доске. – Обычно происходит так: заряжающий вставляет обойму из пяти снарядов и ждет со следующей обоймой в руках, я навожу орудие, по готовности открываю огонь. Нажимаю на педаль и выпускаю всю обойму по цели. Потом все повторяется: заряжание, прицеливание, огонь. Но наши орудия могут принимать и вторую обойму, если первая еще не расстреляна до конца. Если заряжающий успевает вставить вторую до тех пор, пока не израсходована первая, то срабатывает автоматика, и происходит непрерывная стрельба, как если бы это была пулеметная лента.

– Но это какая же сноровка нужна! – удивился Маринин.

– Такая и есть, – ответил за девушку Решетников. – У них в батарее только расчет Молчановой владеет таким приемом. Ограничивает длительность стрельбы разве что перегрев ствола. Представьте, что количество выстрелов в минуту увеличивается почти втрое. И это дает шанс завалить «юнкерс», когда он идет на пикирование и находится в самом беззащитном положении, или «мессер», когда тот идет на бреющем! Да и при постановке заградительного огня такой прием эффективен, Зоя правильно сказала. Втрое больше разрывов на пути вражеских самолетов. Значит, и поражаемость увеличивается втрое.

Когда Маринин и Шелестов покинули расположение батареи, они оба какое-то время молчали, думая об одном и том же. Наконец Максим спросил:

– Будешь докладывать?

Маринин не ответил, он шел молча, глубоко затягиваясь папиросой. Понятно, непростой вопрос. Так сразу не решишься. «Тут ничего и не посоветуешь, – подумал Шелестов. – Есть кроме человеческого сердца еще и служебный долг».

Наконец Маринин остановился и хмуро посмотрел на Максима:

– Пока не буду. Но проверить обязан. О результатах проверки ты узнаешь первым, Максим Андреевич.

– Я не верю, что она шпионка, связанная с врагами, и что сделала это умышленно. По многим причинам не верю. Не хочется губить девчонку.

На следующий день они встретились в парке на безлюдной аллее. Маринин пожал Максиму руку, постоял, покусывая губу, а потом кивнул:

– Нормально там все. Я уверен. Комсомолка, выросла в детдоме, передовик на фабрике, инициатор многих полезных начинаний на производстве. А родители ее знаешь кто? Ни в жизнь не угадаешь! Геологи! Когда Зине было пять лет, они погибли на Памире во время экспедиции. И отец и мать – оба коммунисты. И награды государственные имеют. Девочка далеко пойдет с ее характером. Пусть идет. Так ведь, Максим Андреевич? Что бы там ни было, а такой мост из ее пушки даже не повредишь. Пусть она так и не узнает, с какими подозрениями мы к ней приходили.

– Пусть, – согласился Шелестов.

Глава 7

Два парашюта на фоне яркой луны были хорошо видны. Сгущавшиеся с вечера тучи вдруг стали рассеиваться, одинокий, проскочивший над ними самолет исчез, оставив в воздухе два белых купола. Правда, несколько зениток успели открыть по самолету огонь, но фашисту удалось ускользнуть.

– Куда их несет? – недовольно проворчал Буторин, сняв кепку и поглаживая седой ежик на голове. – Вроде и ветра нет, а парашюты тянет на юг.

– Здесь нет, а наверху есть, – подсказал молодой парень в очках. – Всегда есть разница в скорости и направлении ветра в приземном слое воздуха и на других высотах.

– Ладно, академик! Ты скажи, куда их несет. Ну-ка, сориентируйся на местности.

– Вдоль Волги их несет, – подсказал другой боец. – Там село Хмелевка и поселок Красный Текстильщик. Посмотрите на карте, Виктор Алексеевич. Места скверные. Сплошь косогоры и овраги. И берег крутой.

– Если так, то мы их там днем с огнем не найдем, – согласился Буторин. – Ну-ка, хлопцы, по машинам. Соколов! Дождешься милицию, передашь наше направление. Пусть связываются с местным участковым, а он поднимает своих активистов в ружье. Живьем брать, только живьем!

Такой удачи Буторин даже не ожидал. Почти в пригородах областного центра сразу два диверсанта и без всяких бомбежек, которыми они частенько прикрывают сброс парашютистов. Что бы это значило? Или мы случайно заметили парашютистов? И сколько таких вот групп немцам удалось сбросить незаметно возле самого города? С такими погодными условиями, как сегодня, вполне можно сбросить незаметно целую роту.

Полуторки громыхали и скрипели на ухабах проселочных дорог. Буторин сидел в кабине, держа на коленях разложенную карту, и подсвечивал себе фонариком. То и дело приходилось подсказывать водителю, куда свернуть и по какой дороге будет короче путь. Относительно свежая топографическая карта соответствовала рисунку дорог и очертаниям местности. Чтобы не запутаться, Буторин карандашом сделал на карте пометку, где, по его мнению, должны опуститься парашютисты. Ехать оставалось всего километра два, и он снова начал подгонять водителя.

В ста метрах от темнеющего ольхового лесочка Буторин приказал остановиться. Бойцы истребительного батальона попрыгали на землю, громыхая винтовками и автоматами. Кашляя и отряхиваясь от белой пыли, густо вившейся вокруг машин последние полчаса, построились неровной шеренгой.

– Так, товарищи. – Буторин расстегнул кобуру и достал пистолет. – Как минимум один диверсант приземлился в этом леске. Вон, видите, парашют застрял на дереве? Второй где-то рядом. Задача такая – разворачиваемся в цепь, дистанция двадцать шагов. Стрелять только по ногам и только в том случае, если враг окажет сопротивление. Все, разомкнись!

Бойцы поспешно бросились выполнять приказ. Буторин дождался, когда закончится перестроение, и махнул рукой с пистолетом:

– Вперед!

Он шел впереди цепи, присматриваясь к кустам, пытаясь первым заметить любое движение. Небо начинало светлеть, но ольховый лес по-прежнему темнел впереди, под склоном бугра, как пещера. Ни крика птиц, не шелеста веток, и даже парашют висит как на картинке – не шевельнется. Когда до цели оставалось всего несколько десятков шагов, Буторин понял, что на парашютных стропах висит человек. Он знаком подозвал двух бойцов с автоматами и стал приближаться к диверсанту. Зловещая фигура в темном лесу. Но когда они подошли вплотную, стало понятно: человек, висевший на парашютных стропах, мертв.

Тело положили на траву, осветили фонариком. Буторин зло сплюнул, достал карту и нанес пометку о месте положения парашютиста. Диверсант был убит еще в воздухе осколком зенитного снаряда. Теперь надо искать второго и надеяться, что он не пострадал. Второй парашют опускался правее, значит, надо подниматься по склону вверх. Тогда уж с двух сторон…

– Букатов! Возьми два отделения и обойди лес. За лесом поднимитесь на склон и перекройте дорогу к Волге и направление на соседнее село. Если он еще здесь, вы его не пустите, если он проскочил, то мы все равно не знаем, в каком направлении. Все, а мои ребята бегом наверх!

Буторин первым стал подниматься по склону, скользя ногами по осыпям мелких камней, по влажной от росы траве. Хватаясь рукой за ветки кустарника и молодых деревьев, растущих на склоне, он поднялся наверх быстрее всех. Тяжело дыша, подождал остальных и приказал:

– Двое – вон к тем кустам, двое – вдоль склона. Максимум осторожности. Громко шуметь, окликать друг друга – всячески показывать, что вас много. Спугните его, если он здесь. Вперед!

Второй диверсант был рядом. Он поднялся на склон всего за несколько минут до того, как к ольховому лесу подъехали машины. Спрятавшись в кустах, он лежал и прислушивался, надеясь, что преследователи будут прочесывать лес и берег Волги. Но когда они поднялись на склон, нервы диверсанта не выдержали, и он бросился бежать. Задумка была простая: найти, где поудобнее, и спуститься в лес. Там темно, будет возможность скрыться. Ведь две машины могли привезти не больше тридцати человек.

Буторин первым заметил мелькнувшую фигуру и крикнул что было сил:

– Стой, стрелять буду! Бросай оружие! Ты окружен!

Человек обернулся на бегу и выстрелил на голос. Пуля прошла рядом с Буториным. Он выругался и еще быстрее побежал за незнакомцем. Кричал громко, надеясь, что вторая группа, которая должна подняться и перекрыть диверсанту путь, услышит его и сориентируется по голосу. Покажет, что их там много, что туда бежать бессмысленно и надо сдаваться. Побольше шуму!

Внутри сладко засосало под ложечкой. Неужели удастся хотя бы на этот раз взять шпиона живым? Хоть одного!

– Стой, дурак! Некуда тебе бежать, ты окружен! Сдавайся!

Короткий странный вскрик, и диверсант вдруг исчез. Буторин остановился, присел на одно колено, поднял пистолет. Знаем мы такие фортели. Вскрикнул, а на самом деле притаился и ждет, когда преследователь подойдет поближе, чтобы выстрелить в упор.

– Виктор Алексеевич! – послышался голос командира отделения Букатова. – Он, кажись, того… вниз по склону сорвался.

Увидев широкоплечую фигуру бойца на фоне светлеющего неба, Буторин поднялся на ноги и пошел ему навстречу. Тот стоял и смотрел вниз. Еще было слышно, как по крутому склону осыпается земля. Буторин велел оставаться наверху своей группе, а сам с бойцами Букатова, ругаясь на чем свет стоит, поспешил вниз, в обход леса. Через пятнадцать минут запыхавшиеся, с ободранными коленями и локтями, бойцы добрались до места падения диверсанта. Тело лежало между корнями деревьев. По неестественно вывернутой ноге и положению головы было понятно, что противник мертв. Буторин поднял голову и осмотрел склон: несколько кустов, больших камней и не за что ухватиться. Высота метров двадцать, а внизу стволы деревьев. Опустившись на колени, Виктор попытался нащупать пульс, потом приложил пальцы к шее лежавшего. Никаких признаков сердцебиения.

– Подгоните сюда машину, – приказал он, – возьмите брезент и накройте тело. Букатов, бери вторую машину и дуй в город в Управление НКВД. Доложишь там о находке, опишешь ситуацию, место покажешь. Пусть приезжают, фиксируют. Эх…

Он представил, какими глазами на него посмотрит Маринин. Да и Шелестов тоже. И как им объяснить? Направили специалиста, чтобы усилить истребительный батальон, а то они, видите ли, не могут никак диверсантов взять живыми. И вот результат! Что взять с трупа? Ну, документы изучат, ну, по способу изготовления документов сделают вывод о подготовке диверсантов и их целях. Чем серьезнее цели, тем серьезнее подделывают документы. По снаряжению можно сделать выводы… А вот карты, если у этих диверсантов они и есть, то без пометок. Не узнаешь, куда и зачем они пришли. Только косвенные доказательства, и никаких прямых.

У Сосновского было щекотливое положение. С одной стороны, нет доказательств, что Люба – враг или работает на врага. Просто одинокая женщина, которая пытается приспособиться в сложных условиях военного времени. И поэтому использовать ее симпатию к себе в собственных целях было как-то неловко.

Но с другой стороны, женщина сама этого хотела. И еще был один важный момент, который стоило учитывать. Важность поимки диверсантов, нацеленных на завод, возможность нанесения ущерба не только предприятию, но и фронту, куда в результате диверсии будет недопоставлено большое количество самолетов. Там, на фронте, люди жизни кладут, защищая Родину. И положение одной женщины-приспособленки не идет ни в какое сравнение с этим. Вот она – страшная арифметика войны. Если она сама своего долга не понимает, то это не снимает с нее обязанностей по защите своей Родины.

Можно с ней поговорить открыто, расспросить, сделать своим союзником сознательно. А если она играет свою роль приспособленки, если она враг, завербованный и заброшенный сюда по документам другого человека? Тогда сорвется вся операция. Последствия могут быть непредсказуемыми.

Маленькая квартира в полуподвальном помещении имела вход со стороны тенистого двора, отдельно от других подъездов старого дома. Не было его видно и со стороны улицы. Сосновский наблюдал за домом больше часа. Наконец он решил, что нужно рискнуть.

Завернутый в оберточную бумагу маленький букетик цветов он держал в одной руке, в другой был портфель, в который Михаил сложил несколько банок тушенки и большой кулек разных конфет. И, конечно же, бутылка красного вина. В ответ на его стук внутри простучали легкие каблучки. Дверь распахнулась, и Сосновского одарили восторженным взглядом большие красивые глаза.

– Михаил Юрьевич, – взволнованным голосом проговорила женщина, – я уж думала, что вы не придете. Вы проходите, проходите. Жилище у меня скромное, но зато свое, не коммуналка.

Сосновский протянул букетик и порадовался, глядя, как Люба разворачивает бумагу и подносит цветы к лицу. Он слушал ее торопливую болтовню и осматривался по сторонам. Да, скромное жилище, но внутри чистенько, все аккуратно убрано, застелено. Всюду чувствуется женская рука. Что и говорить, для рабочего или рядового инженера с завода Люба была бы замечательная жена – хозяйственная, любящая, если с ней обращаться ласково. Но Михаил снова и снова ловил себя на мысли, которая заставляла его возвращаться из состояния умиления в суровую реальность военной жизни. А если она завербована? Самый простой способ проверить намерения женщины в данной ситуации – это заявить, что ты женат.

Люба захлопотала, накрывая на стол, Михаил прошел на кухню и стал выкладывать свои гостинцы. Увидев такое богатство, Люба замерла в дверях, потом подошла и положила свою теплую ладошку на руку Сосновского.

– Зачем это вы? – тихо спросила она. – Совсем не нужно, поймите.

– И вы поймите, что все это мне одному не нужно. Я хочу… мне доставит удовольствие, если я все это принесу вам и мы устроим праздник. Как когда-то, до войны.

Михаил говорил убежденно, начиная верить, что так оно и есть. «Не увлечься бы, – мысленно остановил он себя. – Еще влюбишься в провинциалочку!»

Люба улыбалась, глядя ему в глаза, потом с пунцовыми от удовольствия щечками снова убежала в комнату накрывать стол.

И тут интуиция подсказала Сосновскому сложить куда-нибудь принесенные банки. Где их могла хранить Люба? Он открыл один кухонный шкафчик, второй, потом опустился на корточки и распахнул дверку небольшой тумбы возле раковины. Здесь он увидел две банки тушенки. «Тушенка свиная… Наркомпищепром… 350 г… ГОСТ 5284–34… партия 3682».

Михаил поспешно закрыл дверку и встал. Сделал он это вовремя, потому что в этот момент на кухню зашла Люба и с улыбкой потянула его за рукав пиджака.

– Ну что же вы тут застряли, Михаил Юрьевич? Ну пойдемте же. Вам открывать вино!

Сполоснув руки под краном и настроившись на красивый флирт, Сосновский вышел в комнату и остолбенел. Так накрыть могла только настоящая женщина! Тарелки были все разные, остатки каких-то сервизов. Ложки и вилки мельхиоровые, затертые, но начищенные. А как красиво был нарезан хлеб, помидоры, как изящно и аппетитно уложены на блюдце соленые калиброванные огурчики! Конечно, закуски и блюда были абсолютно несовместимые с красным вином, но откуда Любе знать, что подают к красному вину! И что она могла собрать на праздничный стол, чтобы удивить и удержать мужчину?

Михаил подошел к Любе, взял ее руку, поднес к губам и поцеловал абсолютно искренне. Кем бы она там ни была, сейчас пусть будет красивой, желанной женщиной, которая почувствует хоть немного сказки в своей тяжелой серой жизни.

Они пили красное вино, закусывая его помидорами и редиской, ели вареную картошку, политую настоящим деревенским растительным маслом, душистым и жирным. И тосты Михаил поднимал за Любу, за советских женщин, за красоту, которую не победит ни одна война, и, конечно, за скорую победу, и чтобы все дорогие и близкие люди остались живы.

А потом, посмотрев на маленькие наручные часики, Люба вдруг вскочила. Она воткнула штепсель в розетку, и на стене затрещала черная тарелка репродуктора. Хитро поглядывая на гостя, Люба чего-то ждала. Раздался голос диктора, объявившего концерт по заявкам радиослушателей. Михаил не видел ничего, только горящие волнением глаза женщины. Конечно, для полного ощущения праздника нужен танец. И вот полились звуки вальса. Сосновский поднялся, подошел к Любе и, галантно склонив голову, протянул ей руку.

Танцевать она не умела. То есть абсолютно. Но опыт Михаила и женская грация помогли им справиться. Партнер умело вел, и она следовала каждому его повороту, ее ноги немного неуклюже не успевали переступать в такт музыке, но постепенно они стали кружиться все ровнее и ровнее. Состояние партнерши передалось Сосновскому. Какой восторг, какое вдохновение бились и трепетали сейчас в груди его партнерши!

Музыка закончилась, а они так и стояли посреди комнаты. За окном темнело, включать свет не хотелось, не стоило нарушать состояние единения, близости настроений. Дыхание Любы становилось все беспокойнее, ее грудь вздымалась, руки, лежавшие на плечах мужчины, подрагивали. И он наклонился. Медленно и мягко прикоснулся губами к губам Любы. Это не был страстный благодарный поцелуй, который он ощутил после бомбежки, это был прилив нежности, это был мягкий призыв.

Опомнился он только тогда, когда понял, что они сидят на диване, что ее платье не в порядке, что его рука лежит на ее груди, а Люба тихо постанывает от его ласк.

«Что-то я должен был?.. Ах да».

Михаил с виноватым видом провел пальцами по ее щеке:

– Простите, Люба, я ведь женат.

Женщина мгновенно вцепилась в его плечо и стала жадно и отчаянно целовать его:

– Пусть, я же не претендую, Михаил Юрьевич, Мишенька… я же вас не спрашивала и не спрошу никогда. Вы приходите, когда хочется, я буду вас ждать, я буду вашей. Разве я могу чего-то требовать и ждать от вас! Приходите, когда сможете и когда захотите прийти. К столу, к огню, к горячему ужину! Ко мне…

– Что ты, конечно же, я приду, – шептал Михаил. – Я знаю, как это бывает, когда так одиноко и холодно…

– Да, да, – шептала Люба, жадно впиваясь в него губами.

Сосновский отвечал на поцелуи, а перед глазами в который уже раз мелькала надпись на банке: «Тушенка свиная… Наркомпищепром… 350 г… ГОСТ 5284–34… партия 3682».

Коган сидел на бревнах и смотрел на Волгу, изредка бросая в воду мелкие камешки. Недалеко, у самой воды, какой-то рыбак смолил отремонтированную лодку. Запах смолы и дым костра, на котором стояло ведро, доносились и сюда. От этого Борису казалось, что снова он вернулся в детство, в котором были дальние родственники, жившие в Крыму. И почти ежегодные поездки на море. И такой же вот берег, только не река, а бескрайние просторы до самого горизонта. И тоже кто-то смолил лодку, тоже причаливали рыбаки и от их баркасов пахло рыбой.

– И что ты думаешь? – спросил Шелестов. Максим сидел верхом на старом чурбаке и гонял во рту спичку, щурясь на вечернее солнце. Неподалеку переминался с ноги на ногу Маринин.

– В принципе, режим у них серьезный, – Коган покрутил в пальцах очередной камешек, но не стал бросать его в воду. Отряхнул руки и продолжил: – Проникнуть на мост просто так нельзя. Получить документы сложно: надо пройти определенную процедуру, доказать, что тебе очень надо, или иметь приказ соответствующего ведомства и запрос на пропуск. Причем ограниченный во времени. Даже командировочное удостоверение и письмо от наркомата не гарантируют, что НКВД не сделает дополнительный запрос, чтобы выяснить, а правда ли тебе давалось такое задание и точно ли тебе надо на мост. Я, кстати, на мост так и не попал. Поводили меня по краю, осмотрел насыпи, стрелки, шпалы, рельсы, потом проводили с богом.

– То есть ты полагаешь, – спросил Максим, – что легально даже с хорошими документами диверсанты попасть на мост не смогут?

– Рискованно. Я бы не стал на их месте даже пробовать. Один попадет, десять спалятся сами и спалят первого. И тогда вообще никому не подойти – охрана поймет, что их чуть не обвели вокруг пальца.

– А если скрытно? Интересно узнать взгляд со стороны свежего человека.

– А ты помнишь, когда мы на лодке плавали, сколько глаз на нас смотрели в бинокли. Там в переделах прямой видимости было, кажется, три военных судна. Я потом еще понаблюдал. Любое движение по воде, даже самое незначительное, обязательно будет в поле зрения наблюдателей с катеров дивизиона или постов на мосту.

– Вывод: мост взорвать нельзя? – поторопил Когана Шелестов.

– Взорвать можно все, – покачал головой Борис. – Вы слышали, что у японцев в их культурно-военных традициях есть такой термин – токкотай[6]. Это добровольцы-смертники или просто люди, которые готовы пожертвовать собой ради хозяина.

– Японцы? – удивленно спросил Маринин. – При чем тут японцы? Ведь Япония держит нейтралитет и не вступает в войну?

– Ну, вот и я о том же, – усмехнулся Коган. – Прорваться на мост, что с суши, что с воды, может только смертник. Скорее всего, его убьют раньше, чем он что-то сможет сделать. А кого мы имеем в числе диверсантов? А, Глеб Захарович? В основном предатели, которые выторговали себе жизнь у врага и готовы лизать ему сапоги и выполнять его приказы, но не стремятся жертвовать собой во имя Германии.

– Есть и идейные борцы, – возразил Шелестов. – Например, из числа бывших белогвардейцев. Они тоже любят Родину, но любят ее такой, какой она была при царе. И они хотят вернуть тот строй и готовы умереть за это.

– Ладно, – согласился Коган. – Спорить не буду. Но это все чистая теория. Я что-то не слышал о таких выходках даже со стороны идейных белогвардейцев. Много они взорвали чего ценой собственной жизни? Давайте все же вернемся к мосту. Итак, его охраняет не милиция и не собственная ведомственная охрана. Мост охраняет полк НКВД. Поэтому отпадает вариант подкупа, запугивания и шантажа. Охраняется мост хорошо, поэтому прорваться к нему можно только с боем. Или в одиночку, но жертвуя собой. Поезда, которые следуют по мосту, как я знаю, проверяются постоянно и на стадии формирования, и при прохождении через станции. Так что вопрос с минированием состава тоже отпадает.

– Что ты предлагаешь? Успокоиться? – спросил Маринин.

– Успокоиться? – Коган невесело засмеялся. – Нет, товарищи, я предлагаю испугаться, потому что мы не знаем и даже не можем предположить, как вы убедились, как диверсанты будут взрывать мост. Нет у нас идей, а у них, я думаю, они есть. Вот такая картина маслом. Знаем, что диверсанты нацелены на мост, но не знаем, как, когда, какими силами и средствами.

– Считай, что успокоил, – подвел итог Шелестов. – У тебя, значит, тоже нет никаких идей.

– Есть идея. Не с того конца мы начали. Надо разрабатывать среду, из которой могут вынырнуть диверсанты. Упредить их надо там, а не на подступах к мосту. Когда они будут искать пособников, когда будут готовиться. А что за среда, не мне вам говорить. Железнодорожники, рыбаки, речники, а также близкие к асоциальным элементы: люди, жаждущие вкусно есть и пить, сладко спать, высоко взлететь, пожить за счет ближнего своего. Вот куда надо нацеливать агентуру.

– Ладно, усилим работу в этих направлениях, – вздохнул Маринин. – Мне пора. Еще мысли есть? Если нет, я пошел.

– Слушай, Борис, – сказал Шелестов, когда ушел старший лейтенант. – А ты не пробовал изменить тактику? Ты вот смотрел на мост с точки зрения защитника…

– Да знаю, что ты хочешь сказать. Этим я как раз и занимаюсь. Хочу влезть в шкуру врага. Хочу взглянуть на мост их глазами и понять, как его взорвать.

– И все?

– Нет, не все. Я думаю, что надо идти им навстречу. Та среда, о которой я сказал. Надо идти туда и пытаться заниматься тем, чем занялись бы диверсанты. Вербовать помощников, не раскрывая целей, не провоцируя людей, а подставляя себя под внимание тех, кто может в этой среде появиться с той стороны. Предложить себя. Стать наживкой.

Шелестов решил собрать всю группу вместе. Что-то подсказывало Максиму, что его ребята стали терять боевой порыв. Отчасти завязли в ежедневной рутине, отчасти стали сомневаться, что у них что-то получится. Столько времени заниматься одним делом и не продвинуться ни на шаг! От этого часто пропадает боевой запал. Даже у таких профессионалов. Нужно поднять тонус, повысить самооценку. Просто повидаться. Ведь что ни говори, а вместе их четверых связывает уже многое. И смерти в глаза глядели не раз.

К девяти утра группа стала собираться в условленном месте. И место это Шелестов выбрал не случайно. Во-первых, там сейчас никого не было и быть не могло. Это обычный пионерский лагерь, который не действовал с прошлого года. Но все в нем было так, что казалось, вот-вот распахнутся двери спальных корпусов и с криками и гиканьем высыпет ребятня с самодельными самолетами, со скакалками, хулахупами, спортивными мячами. Но молчали плакаты вдоль дорожек. Высились гипсовые скульптуры горнистов и знаменосцев. Молчал большой железный колокол над столовой.

Первым появился Буторин. Хмурый, невыспавшийся. Он ходил по песчаным дорожкам, сняв кепку, задумчиво поглаживал непослушный седой ежик своих волос. Коган появился минут через пять и сразу сунул свой крупный нос в дверь столовой, принюхиваясь. И только Сосновский в своем опрятном костюме, в шляпе и с перекинутым через руку пыльником проявил равнодушие к атмосфере детского лагеря. Он с неудовольствием посмотрел на песчаные дорожки, на свои запылившиеся туфли. Потом отошел в тень транспаранта, снял шляпу и стал лениво обмахиваться ею, ожидая, когда позовут.

– Ну, все в сборе? – начал Шелестов. – Что интересного? Детство свое вспомнили? Не такое оно у нас было, а вот у нынешней ребятни такое. Но только закончилось оно рано, вот в чем беда! А здорово здесь, правда?

– Здорово, – согласился Буторин. – Например, у них в лагере всегда есть тихий час после обеда.

– И кормят четыре раза в день, – поддакнул Коган. – А что, Максим, нельзя как-то отомкнуть эту дверочку? Может, там завалялось чего-нибудь пожевать.

– Можно, – кивнул Шелестов. – Завалялось. Тут много чего завалялось. Ладно, пошли. Только не в столовую, а в кабинет директора лагеря. От его кабинета у меня ключ есть, там и поговорим.

Они пошли вчетвером по дорожке к административному корпусу. Между скульптур и белых березок. На них грустно смотрели окна спальных корпусов, как будто ждали, что эти люди сейчас сделают что-то такое, что снова закипит жизнь и оживет лагерь. Шелестов чувствовал, что все члены его группы начали ощущать эту атмосферу. Настоящий человек, если у него есть сердце, никогда не останется равнодушным к детям, к животным и произведениям искусств. В этом Шелестов убеждался не раз.

В кабинете было просторно и прохладно. Каждый уселся там, где ему было удобнее. Кроме стола и десятка стульев в кабинете был диван и два глубоких кресла. Максим открыл термос, который привез с собой, выставил в ряд стаканы и вопросительно посмотрел на товарищей:

– Ну, кому кофе?

– Пивка бы сейчас, – улыбнулся Буторин.

Налив в четыре стакана кофе, Шелестов коротко изложил ситуацию: в поле зрения попала экономист авиационного завода Люба Сазонова. Рассказывал он лаконично, стараясь передать лишь суть, но все равно кое-кто не удержался. Буторин выразительно посмотрел на Сосновского, а Коган со вздохом прошептал:

– Вот так всегда. Кому на мосту шпалы обнюхивать, а кому экономисток танцевать.

Сосновский, потягивая маленькими глотками крепкий кофе из граненого стакана, пропустил ехидную шуточку мимо ушей. Шелестов заметил ситуацию и подумал, что сейчас многим станет не до шуток. Он рассказал о найденных у Любы консервах производства Белгородского мясокомбината. Оперативники насторожились.

– По моей просьбе Маринин сделал запрос, ответ из Наркомата пищевой промышленности и из Управления тыла РККА пришел вчера вечером. Партии продукции комбината 36778, 3680 и 3682 в июне 1941 года отправлялись в службу тыла Западного Особого военного округа.

– Значит, кто-то из тех, кто встретил войну на границе, мог привезти сюда пару банок тушенки, – пожал плечами Сосновский. – Это или из обслуживающего персонала военного городка, или из клуба.

– Правильно мыслишь, Миша, – кивнул Шелестов, – но все гораздо интереснее. Отправлялись, но не отправились. Именно партия 3682 была отправлена в Барановичи и легла на военные склады. По частям не успели распределить ни одной банки. Барановичский окружной склад достался немцам в первые же дни войны. Возможно, что и в таких условиях тушенка могла попасть в руки наших солдат или местного населения, кто-то мог уехать на восток с этими банками, но в первые дни войны именно на Барановичском направлении события разворачивались так, что склады в большинстве своем достались немцам целенькими.

– В любом случае это серьезная зацепка, – согласился Коган. – Михаил, поздравляю!

– Серьезная, – подтвердил Шелестов. – По моей просьбе Маринин установил за Сазоновой наблюдение. И сразу появилась новость: за Сазоновой ухаживает какой-то человек, носит ей продукты. И она его подарки принимает.

Сосновский молчал, только поигрывал желваками, но никто больше не шутил. Дело было слишком серьезным. Тем более если женщина делает авансы двоим, принимает подарки от двоих, то тут не все так просто.

– Есть подробное описание этого человека. Оперативники сделают несколько фотографий с разных ракурсов, чтобы можно было провести опознание. Самым неприятным сюрпризом для нас является то, что этого человека оперативники наружного наблюдения никак не могу установить. Он уходит из-под наблюдения просто и умело. Вести его более плотно мы не хотим. Боимся, что спугнем.

– Он уходит от наблюдателей или просто действует профессионально, страхуется? – поинтересовался Буторин. – Это большая разница и очень важная для нас.

– Да, Виктор, согласен. Мы анализировали с Марининым этот факт и пришли к мнению, что это просто перестраховка. Но так себя вести советский гражданин не может. Это вражеский агент. И он умышленно входит в контакт с Сазоновой.

– Но Сазонова – это авиационный завод, – напомнил Сосновский. – Если только группа не нацелена на несколько объектов сразу.

– В городе могут автономно работать несколько групп диверсантов, – возразил Шелестов. – Группа может быть большой и иметь две и даже три задачи под единым руководством. В таком случае не исключено, что в городе есть абверовская резидентура.

– А может, все-таки он просто влюбленный и женатый, вот и страхуется? – неожиданно подал идею Сосновский. – Мало ли женатых и любвеобильных на белом свете. У них порой оснований скрываться больше, чем у агента абвера.

Гулять с Любой по улице Сосновский не собирался. Ходить к ней на свидание было бы прекрасным способом избежать постели. А визиты к женщине домой – это неизбежно приведет к тому, что с ней придется переспать. Нет, она, конечно, миловидная женщина, возможно, нежная и страстная. И вообще после европейских женщин у Михаила не было больше никаких. Но все же контраст был огромным. «Нет, я просто себя уговариваю, – подумал Сосновский. – При чем тут внешность, манеры, гардероб, походка и умение вести беседу? Мне просто стыдно переспать с ней в интересах дела и уйти, извинившись. Или не извинившись. Некрасиво как-то. Была бы Люба заведомо врагом, тогда все было бы иначе, спать с ней пришлось бы в целях оперативной разработки. Но Люба Сазонова, скорее всего, никакой не враг. Она сейчас для меня как наживка, на которую я пытаюсь поймать большую рыбу.

Надо решить для себя, определить собственную линию поведения с Любой. Советоваться с Шелестовым – значит поднять самого себя на смех. Может, соврать, что я импотент, что у меня было ранение и я теперь ничего не могу с женщинами? Только целоваться, вздыхать и дарить цветы. Цирк! Просто цирк!»

Стоп, что это? Михаил поймал себя на том, что машинально начинает проверяться, идя по улице. Да, ему не понравился человек в сером плаще, потому что он заметил его за своей спиной уже дважды. На втором подряд перекрестке. Профессиональные навыки сработали четко, даже на уровне подсознания. Сосновский сначала насторожился и только потом понял, что стало причиной беспокойства. Кому и зачем надо за ним следить? Этот вопрос возник следом за первым.

«Я же «представитель Главка» на авиационном заводе. С этой стороны мне ничто угрожать не может, за мной следить некому и не для чего. А вот отношения с Любой могут кого-то заинтересовать. Скорее всего, это или тот ревнивый ухажер, либо неизвестный, который носит ей подарки и продукты. Но человек у нас на подозрении. Подозревает ли он меня в связи с НКВД? Ну что же, в данной ситуации может быть только одно решение – установить, кто за мной следит. Поиграем!»

Сосновский прибавил шаг к конечной остановке трамвая. Удачно, трамвай вот-вот тронется. Легко вскочив на подножку, Михаил вошел в вагон. Кондуктор оказался рядом. Сосновский купил билет и отвернулся к окну. Предполагаемый преследователь тоже вскочил на подножку. Он остался на задней площадке, уставившись в окно. «Все правильно, он не должен поворачиваться ко мне лицом, не должен встречаться со мной взглядом. Я не должен запомнить его лицо. Профессионально. А если я сейчас сойду? Что сделает он?»

Ответ на этот вопрос последовал мгновенно. Сосновский уловил движение – неизвестный поднял небольшое дамское зеркальце, чтобы увидеть, где находится его объект. «Вот теперь сомнений нет: этот человек за мной следит. Но я дома, у себя в тыловом городе. Я могу сейчас подозвать любого постового милиционера или вон орудовца[7] с перекрестка и задержать шпиона. Не боится он этого? Уверен, что я так не сделаю? А почему?»

Крытый рынок гудел, как пчелиный улей. Между торговых рядов сновали люди с сумками, мешками и авоськами. Здесь пахло сразу всем: и рыбой, и мясом, и овощами, и фруктами.

Проскользнув между двумя дородными тетками, Сосновский оказался зажатым со всех сторон людской толпой. Он снял шляпу, ловко стянул пиджак и, держа его в руках, двинулся вместе с потоком покупателей к красовавшемуся в центре рынка фонтану. Несколько раз он оглядывался, ища глазами серый плащ и светловолосую голову. Преследователь исчез. «А не перестарался ли я, – подумал Михаил. – Нет, чего мне бояться? Потерял меня сегодня, так снова сядет мне на хвост завтра у завода».

Потолкавшись в рядах, Сосновский вышел из крытого рынка через боковые двери в центре зала. Было жарковато. Обмахиваясь шляпой и не надевая пиджака, он пошел по аллее среди прохожих. Увидев продавщицу цветов, Михаил залюбовался ее товаром. Пышные яркие георгины навели на мысль о Любе: «Интересно, а какие цветы нравятся ей? Прийти в следующий раз с ее любимыми цветами, она расслабится, и тогда можно поговорить с ней откровенно. О том человеке. Нет, нельзя. Шелестов запретит однозначно и будет прав. Мы слишком плохо знаем Сазонову, чтобы доверять ей вот так, на сто процентов. Да и Люба может мне просто не ответить на мои вопросы, решив, что я ее расспрашиваю из ревности. Буду настаивать – она обидится, замкнется».

– Красивые цветы, правда? – прозвучал рядом мужской голос.

Сосновский повернул голову и увидел того самого мужчину в сером плаще. Теперь он разглядел его: узкое лицо, светлые короткие волосы спадают чубом на высокий лоб, кожа на лице нездоровая, с землистым оттенком, и очень внимательные глаза, как у художника, глаза, способные видеть глубоко. И никакого акцента.

– Да, скоро осень, природа спешит поделиться красками, – отозвался Михаил.

– Хризантемы – лучшие из цветов.

– Возможно, – Сосновский пожал плечами. – Но это георгины.

Михаил собирался двинуться дальше по улице, прекратив непонятный и бесцельный разговор, но тут незнакомец снова заговорил:

– Помнится, на углу Вильгельмштрассе и Беренштрассе стояла женщина в красном берете и тоже продавала цветы. Прекрасные осенние цветы.

Сосновский вспомнил. В здании на углу этих улиц располагалось Министерство иностранных дел Германии. И женщина с цветами там стояла почти каждое утро. И что последует за этим намеком? Неужели этот человек узнал Михаила? Провокация? Почему он так хорошо говорит по-русски? Что ж, пусть он сам делает следующий шаг. Нельзя показывать своей заинтересованности. Сосновский никак не отреагировал на слова незнакомца. Он приподнял шляпу, делая прощальный жест, и собрался было уйти, но мужчина настойчиво продолжил:

– Ее звали Клара. Она умерла от туберкулеза полгода назад. Я как сейчас помню ее голос. – И незнакомец произнес по-немецки с очень похожими интонациями: – Купите у меня цветы, господа! Осенние цветы помогут вам пережить осень и дождаться весны.

Это была ее фраза. Ее действительно звали Кларой, многие знали эту женщину, с ней почти все здоровались. Кажется, у нее во время испытательного полета погиб сын. Он был военным летчиком. Этот человек бывал в Берлине, бывал на Вильгельмштрассе, 76, он лично видел, а может, даже знал Клару.

Кивнув незнакомцу, Михаил двинулся по аллее. Пусть думает, что обознался. Если он узнал его, то как он объяснит, что дипломат из советского посольства разгуливает где-то на Волге по провинциальному городку, вместо того чтобы работать в своем ведомстве в такой сложный для страны период?

– Мне надо с вами поговорить. – Мужчина догнал Сосновского и пошел рядом. – Умоляю вас, только не здесь, не на виду у всего города. Это очень важно. Не для вас лично, а для вашей страны, для меня.

– Вы меня с кем-то путаете, гражданин, – лениво отозвался Михаил. – Я и языков-то иностранных не знаю. Чего вы там говорили?

– Если бы здесь был господин Карташев, – немного раздраженно заявил мужчина, – я бы подошел к нему. И он бы повел себя более профессионально. Умоляю вас.

Василием Игнатьевичем Карташевым в Берлине был начальник Сосновского. Они часто приезжали в германский МИД, вместе ездили по стране, бывали на официальных встречах и банкетах. Похоже, этот человек знал многое. Или ему рассказали, чтобы выглядело убедительно. Все, пора идти на контакт, хватит тянуть резину.

– Не знаю, чего уж вы там себе напридумывали, с кем меня спутали. Но ладно. Через два часа встречаемся с вами в Радищевском музее. Там открылась замечательная выставка. Не знаю, что вы от меня хотите, но посетить эту выставку мне бы очень хотелось.

– Хорошо, я приду. – Мужчина прибавил шагу, обогнал Сосновского и вскоре скрылся за поворотом аллеи.

Выставка действительно открылась совсем недавно. И действительно была интересной. Она называлась «Отечественная война советского народа против гитлеровских империалистов». На ней были представлены не только документы, трофеи, плакаты, фотографии, но и живопись, и скульптура. В музее демонстрировались работы саратовских художников и произведения мастеров, оказавшихся в эвакуации в Саратове. Здесь были выставлены работы скульпторов Златовратского и Кондратьева, живописные полотна Гончарова, Рублева. А еще изумительные и очень талантливые работы недавней выпускницы Киевского художественного института Татьяны Яблонской.

Но Сосновский не намеревался устраивать шпионскую встречу в музее и не собирался бродить по залам музея, кривя рот и говоря шепотом в сторону своего собеседника. Для таких случаев Михаил снял три маленькие квартиры, одна из которых была всего в квартале от Радищевского музея. Это были его конспиративные квартиры. Там он уже встречался и с Шелестовым, и с Марининым, когда требовалась полная конспирация. Ему вообще нежелательно было, чтобы кто-то заподозрил «представителя Главка» из Москвы в связях с НКВД. Конспиративную квартиру потом можно будет и бросить как засвеченную. Нетрудно снять другую.

Они встретились на выставке. Сосновский сразу увидел возле скульптурных работ того самого незнакомца. Пройдя мимо него, Михаил еще немного покрутился по залам, проверяя, нет ли в зале еще кого, кому интересна его личность. Самые элементарные методы проверки показали, что слежки нет. Да и профессионализм его нового знакомого подтверждал, что этот человек не видит за собой наблюдения.

Сосновский отправился к выходу. Углубившись во дворы, он специально прошел самым длинным путем, а потом остановился у низкой двери, ведущей в подвальное помещение. Вскоре в пустом дворе появился и незнакомец.

Через минуту Михаил плотно задернул шторы на единственном окне:

– Так что вы хотите? Я вас слушаю.

– Хорошо. – Гость пододвинул стул и уселся напротив Михаила спиной к двери.

Это был шаг, демонстрирующий доверие к хозяину квартиры. Настоящий разведчик в незнакомой ситуации, чувствуя опасность, никогда не сядет так, чтобы не контролировать дверь, окно и запасной выход. Михаил оценил поступок и молча стал ждать дальнейшего развития событий.

– Меня зовут Герхард Пройсс, – заговорил мужчина. – Я немецкий антифашист. До войны имел отношение к Министерству иностранных дел, но – как мелкая фигура. Когда стало ясно, что к власти придут коричневые, мы начали борьбу, и я быстро угодил в тюрьму, а потом в лагерь, как неблагонадежный. Товарищи помогли мне бежать, и я несколько лет жил и работал в Советском Союзе. Но я коммунист, и мне не хотелось жить сыто и спокойно здесь, когда на моей родине властвует нацизм. Перед самой войной я по поддельным документам вернулся в Германию. Из-за хорошего знания русского языка меня завербовали в абвер. Я работал в школе по подготовке разведчиков и диверсантов и поставлял своим товарищам информацию о школе и подготовленных агентах. Я не знал, куда и с каким заданием их забрасывают, но я готовил описания внешности, иногда узнавал имена и фамилии из фальшивых документов. Я передавал это товарищам, но не знаю, насколько они смогли успешно воспользоваться моей помощью. Теперь меня как заслуживающего доверия забросили к вам в составе секретной группы.

– И вы решили сдаться? Почему же вы не обратились к нашим органам контрразведки? В крайнем случае в милицию или в НКВД. Вы ведь знаете страну, знаете, как найти представителей этих органов.

– Я знал, как связаться с вашей контрразведкой, но не знал, как мне правильнее поступить. Думал, что приду и скажу все, что сказал вам. И тогда меня запрут в камеру и будут очень долго проверять. Мой командир поймет, что я провалился, и изменит место дислокации группы и документы. Группу будет сложно найти, потому что ею руководит опытный разведчик и диверсант. Я еще не знал, как мне поступить, еще не принял решения. Но тут увидел вас, совершенно случайно, и узнал. Мы сталкивались с вами несколько раз. Однажды даже разговаривали, всего несколько фраз. Я решил, что смогу убедить вас поверить мне.

– Что замышляет ваш командир? Какова цель вашей группы?

– Этого я не знаю. Думаю, что никто в группе не знает. Я подозреваю, что целей несколько. Координировать выполнение каждого задания будет мой шеф. Мое задание – найти кандидата для вербовки среди специалистов любого крупного оборонного завода.

Глава 8

Горизонтальные штреки Буторин нашел быстро. Сначала он увидел два уходящих в склон крутого берега Волги. Потом разглядел еще три в стороне. Действительно, при ближайшем рассмотрении было понятно, что из этих горизонтальных каналов долгое время вытекала вода. Следы водотока, характерный «конус выноса» с рыхлой землей и различным органическим мусором. Оглянувшись по сторонам, Буторин вошел в прохладный канал, облицованный бетонными плитами. Плита внизу, две по бокам и третья накрывает сверху. Специальные пазы в отлитых из бетона конструктивных элементах позволяли им сохранять устойчивое положение и не падать под давлением грунта.

Идти было легко, потому что высота штрека была больше полутора метров. Включив специально прихваченный командирский фонарик, Буторин стал осматривать стены и полы штрека. Местами в тоннеле образовалась слизь, и он несколько раз чуть не упал.

Метров через тридцать обнаружилось небольшое ответвление – квадратная ниша площадью около двух квадратных метров. Сверху через бетон была пропущена железная труба. Теперь понятно, что она идет с поверхности от водозаборника.

Обнаружив еще несколько таких ниш со спускавшимися сверху трубами ливневок, Буторин вернулся к входу. Выключив фонарик, он не стал выходить и долго осматривался по сторонам. Глаза привыкали к солнечному свету. Интересно, но из штреков хорошо был виден мост. Это естественно, ведь эти подземные гидротехнические сооружения были предназначены для защиты моста от оползней на берегу.

Убедившись, что на берегу никого нет, Буторин вышел из штрека и направился к следующему. Так он обследовал три тоннеля, постепенно приближаясь к мосту. Ничего странного и интересного обнаружить не удалось, но несколько раз он замечал внутри на рыхлых наносах, на черной слизи, скопившейся кое-где на плитах, что-то похожее на человеческий след. Тут они сохраняться долго не должны, ведь после каждого дождя проходит поток воды, который смывает все следы.

После посещения каждого тоннеля Буторин подолгу стоял у входа, чтобы глаза привыкли к дневному свету. А еще это позволяло ему немного согреться. В тоннелях было холодно и сыро.

Согревшись, Буторин вышел из тоннеля, осмотрелся и двинулся к следующему. И снова сырость и холод. Отойдя подальше от входа, он включил фонарик и стал осматривать бетон под ногами и стены. Все то же самое, все это он видел и в других тоннелях. Вот и первая камера с водотоком с поверхности.

Буторин замер на месте. Камера не была пуста. Кроме трубы, опускавшейся в центре, на бетонном полу лежали профильные полосы железа, скрепленные между собой. Что-то очень хорошо знакомое. Присев на корточки, Виктор стал осматривать странную конструкцию. И тут до него дошло, что это до конца не собранные или, наоборот, разобранные направляющие рельсы для пуска реактивных снарядов. Такие установлены на машинах реактивных минометов, прозванных «катюшами». Он представил, как этот короб можно расположить на земле, вот и подпорки. А сюда укладываются снаряды. Нужен электрический запал. И тогда… Что это? Просто хлам, который кто-то затащил в тоннель? Дети играли? Или…

Нахмурившись от скверных предчувствий, Буторин поднялся, отряхнул руки и двинулся назад. Светлый проем входа маячил впереди. Выключив фонарик, Виктор прибавил шаг, торопясь поскорее попасть на солнце. Подумать и обязательно доложить Шелестову. И показать Маринину! У самого входа он пошел медленнее, стал прислушиваться. Остановился, чтобы осмотреться по сторонам, убедиться, что поблизости никого, никто не видит его «экскурсий».

Вдруг снаружи что-то хрустнуло. Буторин замер, рука потянулась за спину, где за ремнем был пистолет.

Человек, шагнувший в тоннель, остановился, увидев направленное ему в лицо оружие. Виктор всего секунду рассматривал незнакомца. Крепкое властное лицо, возраст – явно старше пятидесяти лет, выправка военная, на плече полупустой солдатский вещмешок. Буторин не успел приказать положить мешок на землю и поднять руки, как сбоку ему резко бросили в лицо что-то большое и тяжелое. В воздухе мелькнули лямки второго вещмешка. Буторин отпрянул назад, так и не нажав на спусковой крючок. Он не хотел стрелять на поражение в неизвестных людей, не будучи уверенным, что это враги.

Что-то тяжелое с твердыми углами в брошенном вещмешке ударило по локтю и в скулу, и тут же в проеме тоннеля появился второй человек. Крепкий, коренастый, с выпяченной челюстью, он ринулся на Виктора. Какое-то седьмое чувство подсказало Буторину, что у человека в руке нож. Еще не видя холодного оружия, он отшатнулся еще дальше назад, к другой стене тоннеля. Удар по руке, точно по пальцам, и пистолет полетел на землю. Буторин успел опустить беззащитные руки, ставя их крестом. Именно в этот момент чужая кисть с зажатой финкой ударилась в скрещенные руки, но лезвие не достало до тела.

Игры в гуманность закончились. Теперь Буторин просто защищал собственную жизнь, не задумываясь о том, кто перед ним и почему на него напали. Его скрещенные руки развернулись, поймав нападавшего за кисть. Рывок, и Виктор завернул руку незнакомца назад так, что тот вскрикнул. Но этого оказалось недостаточно, потому что противник изо всех сил ударил Буторина ногой в голень и одновременно попытался вырвать руку с ножом. Два тела снова отшатнулись к противоположной стене тоннеля. Незнакомец почти вырвал руку, но Буторин сжал ее как мог и рывком бросился на противника, поворачивая его кисть с ножом так, чтобы направить ему в бок.

Незнакомец громко вскрикнул и обмяк. Буторин почувствовал, как с характерным еле слышным хрустом нож вошел в человека. Короткая, длившаяся всего пару секунд схватка завершилась, но оставался второй противник. Он успел осмотреться по сторонам, потом нагнулся, подхватил с бетонного пола оброненный Виктором пистолет. Не оставалось ничего другого, как броситься всем телом вперед, в надежде успеть схватиться со вторым противником прежде, чем тот наведет на Буторина оружие. Два сцепившихся тела рухнули на бетон.

Противник был силен. Буторин несколько раз пытался придавить его к земле, сдавить горло, вывернуть руку, но это ему никак не удавалось. Они хрипели и катались по осклизлому бетонному полу. Пистолет вылетел из руки незнакомца и покатился по бетону к стене. Из последних сил Виктор развел руки своего противника и резко ударил его лбом в лицо. Удар не совсем получился, потому что противник в последний момент, как будто предвидя это, отвернулся, и удар пришелся куда-то в область уха.

Но Буторин все же сумел схватить пальцы правой руки незнакомца и резко рывком повернуть вокруг своей оси. Тот закричал от боли и вынужден был всем телом повернуться сначала набок, а потом, под нажимом Буторина, упасть на живот. Когда Виктор до конца вывернул противнику руку и стал примериваться, как вытащить у того из брюк ремень, чтобы связать руки, в проеме появились люди, и несколько голосов одновременно закричали:

– Не двигаться, милиция!

– Бросай оружие!

– Тут один ранен!

Буторина оттащили от противника, поставили на ноги. Он разглядел трех милиционеров и еще какого-то молодого, в гражданской одежде, державшегося чуть в стороне. Противник Буторина, скрипя зубами от боли, придерживал поврежденную руку и свирепо смотрел на мужчину, который пришел с милиционерами.

– Предал, мерзавец! А я тебе верил больше других…

– Молчать! – прикрикнул один из милиционеров. – Обыскать их всех!

Шелестов смотрел на человека, придерживающего поврежденную правую руку, и пытался представить себе, кто же он такой. Уже битый час Маринин допрашивал задержанного, но тот упорно молчал. Он не оправдывался, не излагал заготовленную легенду. Он вообще не делал попыток защищаться. Он просто молчал. С внутренним достоинством и решимостью.

«А ведь он пойдет в своем упрямстве до конца, – подумалось Шелестову. – И под расстрел пойдет».

Убежденный враг? Только что-то в нем нет ненависти, больше гордой обреченности. Судя по нескольким оброненным фразам, которые слышал Буторин, это русский. Или очень хорошо знающий русский язык человек.

– Вы даже не пытаетесь врать? – устало спросил Маринин, доставая из кармана платок и вытирая испарину на лбу. – Почему? В ваших интересах изложить хоть какую-то мало-мальски правдоподобную легенду, получить десять лет лагерей за недоказанность причастности к совершенным диверсиям. Но вы упрямо напрашиваетесь на расстрельный приговор. Почему?

– Вы уверены, что ваш сообщник, раненный при оказании сопротивления, не начнет давать показания? – добавил Шелестов. – Он сдаст вас со всеми потрохами, и тогда конец. А содействие следствию, искреннее раскаяние могут сохранить вам жизнь.

Сидя верхом на стуле и разглядывая задержанного, Максим оценивал этого человека как руководителя. И брошенная в запале фраза в момент задержания «предал, а я тебе верил больше, чем другим» подтверждала это. А еще напрашивался факт, что есть некая группа, и в ней больше людей, чем при столкновении у моста… Взять главного – большая удача, но еще важнее – взять того, кто начнет давать показания. В любом случае нужна информация. А то, что это диверсанты, ясно всем. Молодец Виктор!

– Отдавайте себе отчет, – зло бросил Маринин, – что доказательство вашей вины, ваших преступных намерений против Советского Союза – лишь вопрос времени. И вопрос вашей жизни и смерти, то есть смертного приговора или длительного срока. Решение зависит целиком от вас. Идите и подумайте, ради чего вам умирать и ради чего вам жить. Взвесьте все это!

Когда арестованного увели, Маринин устало посмотрел на Шелестова:

– Как ты считаешь, заговорит? Больно уж высокомерен. Идейный борец против советской власти. Не иначе, из бывших!

– Заговорит, – убежденно ответил Максим. – Когда останется один, заговорит. Одного из его группы убили, другой сам сдался. Переловим остальных, и тогда он останется один и будет знать, что другие выторговали себе жизнь сотрудничеством со следствием. А одному ох как тяжко, Глеб Захарович. Философия в голову лезет сразу и просветление: зачем жил, для чего жил, как жил. И как дальше, если представится возможность. А если начать жизнь сначала, что бы я сделал и как поступил? Заговорит! Давай-ка посмотрим на этого типа, что решил сдать группу.

Маринин позвонил и велел принести показания, которые полдня писал задержанный. Они долго читали и перечитывали показания Суходолова, потом Маринин приказал привести его самого. Высокий молодой мужчина с приятным лицом и крепкими натруженными руками, в которые въелось моторное масло. Смотрел он открыто, но в глазах угадывалось напряжение.

– Значит, вы присвоили себе документы и биографию Матвея Лыкова, танкиста, с которым вместе воевали? – Маринин строго посмотрел на диверсанта. – Зачем?

– Я же написал. – Тот продолжал улыбаться, но его руки, лежащие на коленях, дрогнули. – Лагерь был строгий. Оттуда убежать нельзя, а я хотел вернуться и снова сражаться с фашистами. Я хотел принести пользу Родине.

– Но документы из кармана погибшего в бою товарища вы вытащили раньше, чем попали в лагерь. Вы уже сдались в плен с его документами. Значит, планировали сдаться заранее? А что написано в уставе РККА? Что плен для красноармейца – это позор, что каждый должен сражаться до последнего вздоха. Не так ли, гражданин Суходолов? Если только и в этом случае вы не врете нам.

– Вам не понять, что такое бессилие, – перестал улыбаться задержанный. – Вам не понять, что такое желание выжить и снова убивать этих гадов. Умереть просто. Нас в том бою совсем мало осталось. Только те, кто уже встать не мог. Обгорелые. А немцы шли и пинали нас ногами. Кто был цел, поднимали и уводили к машинам, заталкивали в кузов. Раненых добивали. Вот и весь мой выбор: сдохнуть или вернуться и мстить за тех ребят, что там остались, за семью свою мстить. Наведите справки, что стало с деревней Кулички в Смоленской области. И с моей семьей в том числе. Жить после этого не хотелось, а потом – как протрезвел. Жить и бить их, при каждом удобном случае, руками, зубами рвать. И выжить любой ценой, чтобы, как говорится, до последнего… Долг у меня такой и перед своей Настасьюшкой, дочками Лизой и Верочкой, и перед Родиной. Не поверите, значит, все было зря.

Шелестов удивился переменам, которые произошли в этом человеке. Только что он сидел и улыбался, были в его глазах напряжение и усталость, но была и надежда. А теперь? Перед оперативниками сидел живой мертвец с потухшим взглядом, с беспомощно опущенными руками. Поникший, опустошенный, лишенный всякого желания жить.

– Нет, Иван Федорович! – Шелестов вскочил со стула и стал ходить по кабинету, стискивая руки. – Ничего не бывает зря у человека, у настоящего человека! Если вы твердо решили идти по тому пути, по которому пошли, если вас на этот путь толкнула ненависть и любовь, так идите до конца! Черт бы вас побрал, что вы голову опускаете! Не верят вам? А почему мы должны вам верить? В органы контрразведки ежедневно попадают сотни и тысячи диверсантов, снабженных отличными «липами» и очень правдоподобными легендами! Вам верили, когда вы сражались на передовой? Верили. Но когда вы решили играть по другим правилам, решили сами за всех и за себя, тут обиду не на кого копить. Вы так решили, вы так поступили, а мы должны разобраться и понять: враг вы или друг! Сейчас мы должны просто начать работать, вы сообщили сведения, вы прошли через лагерь и диверсионную школу, так давайте разбираться, что здесь и как. А верить вам никто не обязан. В такой ситуации вы сами должны доказать нам, что вам можно верить. Вы пришли от врага и с врагом. Вот и докажите, что вы не враг.

Суходолов слушал сначала с поникшей головой, потом начал кивать и в конце уже совсем ожил и посмотрел серьезно и твердо.

– Вы правы, во всем правы, – заявил бывший танкист. – Буду доказывать. Это часть моей мести и моей ненависти. Оправдаться – и снова в бой. Если принимать смерть, то только в бою с фашистом, а не от своих у стенки. Я докажу! Спрашивайте!

– Где расположена школа, в которой вас готовили?

– В Полтаве!

– В школу набирают определенный контингент курсантов или отовсюду, по принципу: чем больше, тем лучше?

– Отовсюду. Там есть и военнопленные, и предатели, и уголовники, и идейные, кто борется против большевиков. Обработка у них поставлена хорошо. Каждого завербованного сначала месяц выдерживают в фильтрационной зоне, пока идет проверка личности. Там месяц промывают мозги, агитируют, обрабатывают психологически. Потом месяц или два подготовка в школе. Потом заброска.

И Суходолов начал рассказывать. Все, с начала, как он пришел в школу, как решил себя вести, чтобы оказаться поближе к начальству. Проверка Матвея Лыкова, за которого он себя выдавал, прошла хорошо. Действительно доказали, что он сын кулака, сосланного в Сибирь. Рассказал, как втирался в доверие к бывшему штабс-капитану Храпову, как старательно играл роль доносчика. И как его едва не зарезали уголовники, когда поняли, что он стучит. Суходолову удалось устроить «случайный взрыв» на тренировке, где погиб уголовник Плетень. Рассказал, как уже на советской территории он ждал, когда Храпов расскажет о задании и они начнут к нему готовиться. И тогда Иван пошел бы в милицию. Кого бы повезло встретить, тому бы и открылся. Но о задании не было ни слова. Шли дни, а потом возникли эти штреки в склоне для водоотведения. Сначала Суходолову поручили затащить туда какой-то металл. Он понял, что это направляющие для «эрэсов», как на «катюшах». И испугался, что не успеет сообщить о диверсии. Ведь установить блоки, вложить снаряды и пустить их – дело минутное. И когда Храпов с Бурлаковым отправились к этим тоннелям, Суходолов решил, что ждать больше нельзя, и побежал в ближайший отдел полиции. Ему повезло встретить трех милиционеров на мотоцикле и убедить их в том, что он говорит правду. Пришлось только приукрасить, приврать, что диверсия произойдет с минуты на минуту.

Суходолова отправили вместе с группой оперативников управления НКВД брать оставшихся на свободе диверсантов – Агафонова и Кочеткова. Теперь уже медлить нельзя, раз убит Бурлаков, если арестован сам командир группы Храпов. Всю группу нужно изолировать, а потом работать с ней, пытаться поиграть с абвером.

– Ты ему поверил? – спросил Маринин, когда оперативники уехали.

– Знаешь, поверил! Не потому, что все им изложенное правдоподобно. Боль в нем настоящая, вот что я увидел. А еще, Глеб Захарович, у нас выхода иного нет. Надо поверить и начать работать. Ошибаемся или нет, нам не узнать, пока не начнем разрабатывать канал этой группы. Меня смущает другое. Ты правда поверил, что группу послали установить на берегу направляющие, что они достанут где-то реактивные снаряды от «катюш» и нанесут удар по мосту?

– Согласен, – усмехнулся Маринин, – мне такое задание тоже показалось не слишком реальным. Но нам все равно придется проверить возможности группы, их связи, которые они наработали здесь и которые им дали в абвере. А если и правда у них есть канал добычи «эрэсов»? Если у них есть выход на армейские склады? Знаю, в «катюшах» самое секретное – это начинка снарядов, это состав пороха. Остальное все чистая механика на уровне школьных уроков физики. Снаряды добыть невероятно сложно. Но это если не забывать, что им в кратчайшие сроки нужно взорвать железнодорожный мост стратегического значения. Немцы могут даже на парашютах в контейнерах сбросить им несколько снарядов, которые вполне можно захватить на передовой.

– Теоретически ты прав, – согласился Шелестов, – а практически, как мне кажется, нам эту группу подставили. Нас хотят убедить, что это реальная попытка. От нас хотят, чтобы мы нацелили свои усилия на поиск предателей на артиллерийских складах, чтобы усилили физическую охрану моста. А тем временем другая группа диверсантов займется – чем? Боюсь, что совсем другим, неизвестным нам направлением.

Зазвонивший телефон прервал их разговор. Маринин поднял трубку, выслушал и приказал:

– Ведите!

– Что случилось? – насторожился Шелестов.

– А случилось то, Максим Андреевич, что господин Храпов решил дать показания.

Он вошел все такой же прямой, полный холодного достоинства. Но уже чувствовалось, что нет в нем прежней стали и упрямства, желания унести в могилу свои тайны. Он держал руки за спиной и глядел поверх голов куда-то в окно. Очевидно, что этот человек полон тяжких размышлений и противоречивых выводов. Лицо Храпова было спокойным, но в глазах был заметен лихорадочный блеск.

– Садитесь, – разрешил Маринин. – Мы слушаем вас. Вы хотели что-то сказать? Решили давать показания?

– Да, но вы слишком просто это сформулировали, – заволновался Храпов, кусая губы. – Все не так. Да, я готов отвечать на ваши вопросы, но мне важно, чтобы мне верили, мне важно, чтобы вы поняли, почему я это делаю.

– Тонкая мятущаяся русская душа, – не удержался от иронии Шелестов, – полная сомнений и страданий.

– Русская! – повысил было голос Храпов, повернувшись к Шелестову, но тут же спохватился: – Вот именно потому, что русская, я и пришел. Это не война русских с русскими. Это чудовищная война на уничтожение всех, независимо от этнической принадлежности.

– Нам известно, что вы бывший штабс-капитан царской армии, – заговорил Маринин, но Храпов его перебил:

– Я прошу вас не играть такими понятиями. Я не бывший офицер царской армии. Я все еще офицер русской армии, и меня никто не освобождал от присяги служить России и своему народу. Вы ошибаетесь, если думаете, что, давая клятву служить за веру, царя и Отчество, я освободился от нее ввиду того, что веру в моем Отечестве уничтожили, убили царя и его семью. Но ведь осталось Отечество. А оно – в русских людях, это Москва, Петербург, это Волга и Днепр, это Кавказ и Урал. Вы понимаете меня или для вас это просто слова?

– Понимаем, – ответил Маринин. – Вы хорошо и очень красочно объяснились относительно присяги и чувства долга. Но непонятным осталось другое. Почему вы заговорили обо всем этом именно сейчас, когда, простите за мой рабоче-крестьянский юмор, вас жареный петух в задницу клюнул? В 1914 году, я так понимаю, вы воевали на германском фронте. А где же вы были в Гражданскую войну, когда русские убивали русских? Где вы были с вашими сомнениями и страданиями о русских березках? А где вы прозябали двадцать лет после Гражданской войны, вплоть до 1941-го? Догадываюсь, вы служили немцам. А теперь по их приказу с парашютом за плечами и ножиком в кармане обратно на родную землю? Навестить, так сказать, Святое Отечество?

– Вы вольны иронизировать и издеваться, – отозвался Храпов, но теперь его перебил Шелестов:

– О какой иронии вы говорите! Вы видели разрушенные до основания города? Стертые с лица земли самым чудовищным образом? Вы видели сожженные вместе с жителями села? А поля, усеянные останками раздавленных танками людей? Вы сейчас нам про переживания говорите, а в Ленинграде, в вашем любимом Петербурге, от голода в эту минуту умирают дети. А еще по всей стране на заводах у станков стоят сутками женщины и подростки, потому что мужчины ушли сражаться с врагом. Сражаться с вашим покровителем, с ваших хозяином, Храпов. Это не ирония, это ненависть всего народа, вашего русского, так горячо вами любимого народа. В том числе и к вам, к тем, кто вместе с лютым врагом терзает их землю. Не думайте, что мы сейчас прослезимся и дадим вам надушенный платок, чтобы утереть слезы. Хотите дать показания? Давайте, но увольте от этих жалких предисловий!

– Вы правы, – помолчав, тихо сказал Храпов и сжал голову руками. – Боже мой, как же вы правы. Мы бежали, а вы остались, пережили голод. Вы строили заводы и самолеты, а мы мечтали вернуть свое, не думая о будущем. И снова пришли к вам за своим… не к себе домой, а к вам. Вы имеете право нас ненавидеть. Имеете.

– Конечно, имеем, – рассмеялся Маринин. – Просто откровение какое-то мистическое на вас нашло. А раньше вы не догадывались, что мы вас ненавидим? Если это все, что вы хотели сказать, то мы вас выслушали и откровенно вам высказали свое мнение. Вызывать конвой?

– Подождите! – вдруг изменившимся голосом крикнул Храпов. Он выпрямился на стуле, расправил плечи и глубоко вздохнул. – Не надо конвой. Это была минутная слабость. Прошу занести в протокол мои слова. Я не считаю себя врагом СССР и советского народа. Все мои действия, которые можно отнести к категории вредных для СССР, я считаю ошибкой и готов понести любое наказание, которое мне присудит советский суд. Я добровольно соглашаюсь на сотрудничество с советской контрразведкой против абвера и других германских разведслужб. Заявляю, что сам бы явился с повинной, если бы меня не задержали вчера сотрудники НКВД. Все, задавайте вопросы.

– Цели и задачи вашей группы? – начал Маринин.

– Цель – диверсия в районе Саратова. Задачу я должен был получить от командира второй группы, в подчинение которого должен был перейти после прибытия в Саратов.

– Вы встречались с командиром этой группы?

– Нет, я встречался с его связным. Конкретное задание дано не было. Были общие распоряжения по внедрению группы и ее легализации. Только позавчера, после третьей встречи со связным, я получил приказ доставить в подземные водотоки на склонах высокого берега Волги напротив моста конструкции направляющих для реактивных ракет. Все остальное я должен был получить потом и подготовить атаку реактивными снарядами после нового приказа.

– Что вы делали вчера на берегу, когда вас задержали?

– С членом своей группы по фамилии Бурлаков я доставил туда динамо-машину для выработки электрического тока, необходимого для электрозапала снарядов. И электрический провод.

– Где и когда вы должны были получить снаряды?

– Это мне неизвестно. Сказано было, что получу все необходимое и приказ на атаку позже.

– Вам известны адреса явочных квартир в Саратове и других городах? Вам давались пароли для связи с немецкой агентурой в Саратове или других городах?

– Нет, такой информацией меня не снабдили. Приказано было только связаться с командиром второй группы и поступить в его распоряжение. Этот приказ я получил непосредственно перед посадкой в самолет на аэродроме. Место дислокации группы было на наше усмотрение.

– Нелепость на нелепости, – проворчал Шелестов.

«Взяли, называется, диверсионную группу. И группу взяли, и человека, который нам ее сдал, взяли, и командира живого и здорового взяли. Победа! А что мы имеем в результате? Абсолютно ничего. Ни явок, ни агентурной сети, ни конкретного задания группы. Правда, мы получили сведения о Полтавской школе, где готовят и откуда к нам забрасывают диверсионные группы. И мифическая вторая группа, которая отдает идиотские приказы и имитирует активную деятельность. Что-то здесь не так. Если после дополнительных допросов Храпова, Суходолова и двух других диверсантов мы не получим представления о целях этих двух групп, можно будет констатировать, что абвер нас водит за нос. И мы купились на это!»

Подойдя к столу, Шелестов взял несколько фотографий, которые сделали оперативники из наружного наблюдения. На них был изображен человек, который встречался с Любой Сазоновой, который носил ей подарки и еду. Разложив фото на столе, Максим обратился к Храпову:

– Взгляните, вы знаете этого человека?

– Да, – Храпов ответил сразу. – Это связной из второй группы, с которым я встречался трижды. Его имя, другие данные мне неизвестны.

– Как назначаются встречи? По чьей инициативе?

– Я ежедневно должен быть в одном из шести мест в городе. И в определенное время. В случае необходимости связной сам подойдет ко мне и передаст приказ командира группы.

– Были случаи, что вы не являлись в условленное время в условное место?

– Нет, – нахмурился Храпов. – Я понимаю, что такое дисциплина. Нравится мне или нет, но приказ должен выполняться.

– Конвой, – позвал Маринин. – Уведите арестованного.

Оба оперативника подумали об одном и том же. Храпов будет сидеть в камере и давать показания, а связной, не увидев его в назначенное время в назначенном месте, передаст командиру сигнал тревоги. И связь оборвется. Обычно после таких сигналов все диверсионные группы меняют пароли и явки и переходят на запасные варианты связи. Для розыска это равносильно катастрофе. Возможно, связник не каждый день проверяет, явился ли Храпов? Может быть, на место приходит и убеждается другой человек, простой наблюдатель. Пришел, зафиксировал, ушел, доложил своему командиру…

Коган понял, что мальчишки здесь ныряли не зря. Они плавали почти весь день на двух лодках. Видимо, глубина в этом месте была не больше четырех метров. Но когда Борис увидел, что на берегу в песок воткнули якорь, он понял все. Небольшой якорь, которым пользуются рыбаки. От него в воду уходил довольно толстый канат.

Вернулись они, как и ожидал Коган, около полуночи. Мальчишки притащили самодельный ворот, и ночная тишина наполнилась тихим заунывным скрипом. Осторожно, метр за метром они вытягивали из воды свою находку. «Вот отчаянные», – Коган покачал головой.

Часа через два скрип прекратился. А когда совсем рассвело, на берегу уже не было никакого ворота, только следы на истоптанном песке. Мальчишки появились около десяти часов утра – обычные пацаны из рыбацких поселков в залатанных штанах, босиком, в майках не по росту. Один – наверняка вожак – в тельняшке с засученными по локоть рукавами.

Коган вышел на берег, и все шестеро сразу обернулись на него. Парень в тельняшке вышел вперед, держа руки в карманах штанов. Смотрел он вызывающе. Русый вьющийся чуб спадал на глаза, веснушки и светлые серые глаза, смотрящие с уверенностью правого человека. Да, такого сложно будет убедить. Поэтому он у них и вожак, что есть в нем характер.

Коган подошел вплотную к парню, так же держа руки в карманах брюк, ощущая босыми ногами горячий прибрежный песок.

– Ну что, командир, поговорим? – предложил Коган. – Отойдем в сторонку?

– А у меня от моей ватаги секретов нет, – ответил паренек. Но ответил тихо, так, чтобы ватага не слышала.

«Ватага, – мысленно повторил Коган. – Значит, в разбойников играем. В Стеньку Разина или Емельку Пугачева. Где-то выше по Волге, кажется, есть утес Стеньки Разина. Романтики хреновы, шалуны великовозрастные. Только шалости у вас не безобидные, а смертельные. Матери поседеют, если узнают, что вы делаете, какими заработками промышляете».

– Нет секретов, это хорошо, – сказал Коган. – Но о чем мы будем говорить, им лучше не знать. Решай за своих бойцов, ты тут командир.

– А вы кто такой?

– Граф Монте Кристо, – усмехнулся Коган.

– Граф? – удивился парень. – Из бывших, что ли? Или это кличка такая?

– Не важно. Так и называй меня. А что вы с бомбой делать собираетесь? Знаю-знаю, не таращи на меня глаза. Видел, как вы вчера ныряли тут, канат заводили под стабилизаторы. А ночью воротом вытягивали. Убрали ворот-то? Молодцы.

– В милицию доносить побежишь? – недобро прищурился парень и демонстративно огляделся по сторонам, как бы давая понять, что место здесь тихое, безлюдное.

– Мне милиция сейчас не нужна даже больше, чем тебе, – отрезал Коган. Теперь он говорил резкими фразами, почти командовал. – Сами вы эту игрушку разрядить не сможете. Кто вам достает взрывчатку? Сколько вы получаете за нее? Хорошо платят?

– Ты, Граф, одет, смотрю, из дорого магазина. Не столичный? – Парень насупился. – Твоя семья с голода пухнет? Что-то не похоже. А мы зарабатываем, как можем. На одной рыбе долго не протянешь. Тут ее все сами ловят, продавать некому.

– Мой костюм – по моим доходам, – подыграл собеседнику Коган. – У меня свои заработки. Сведешь меня с покупателем?

– Ладно, сведу, но договариваться будешь сам. Я тут тебе не помощник, я тебя, Граф, не знаю.

– Сами пробовали разряжать бомбу? Понятно, не пробовали, – с удовлетворением кивнул Коган. – И не лезьте, разнесет так, что хоронить будет нечего.

– Мы не сами, – наконец проговорился паренек. – У нас тут минер есть, Стакан Степаныч. Фронтовик без ноги. Он их с закрытыми глазами разряжает. Один живет, ему на водку надо и на пожрать.

– Ладно, ему и правда жрать что-то надо, раз инвалид и один живет, – согласился Коган, подумав, что надо будет местным органам сказать, чтобы не бросали фронтовика, инвалида, да еще с золотыми руками. – Тебя как покупатель знает? Как зовет?

– Сергеем, Серым зовет. А что?

– Давай так, Сергей, ты мне его просто покажешь издалека, а я сам буду разговаривать. На тебя сошлюсь, а дальше как получится. Будет со мной дела иметь – отблагодарю, ну а если он меня пошлет «вдоль по Питерской», значит, не сложилось. Как его зовут?

– Его все Знахарем зовут.

Этим же вечером всех ребят и фронтовика Стакан Степаныча, который оказался по документам Степан Степанычем Захаровым, тихо взяли на берегу во время разминирования. Маринин собрал пацанов в своем кабинете и провел с ними беседу. Было понятно, что это не блатные, не уголовники, просто дети военного времени, готовые на все ради подвига и пропитания. Их просто надо понять: они оказались один на один с военным временем, когда привычный мир рухнул и на их плечи навалилась ответственность за малых братьев и сестер. А кто-то и похоронку уже успел получить.

– Так что буду с вами откровенным, как советский человек с советскими людьми, – подвел итог Маринин. – Война – она для всех война. Всей стране тяжело, и я вас понимаю. Но теперь вы знаете, что обманным путем враг вас втянул в это дело, враг покупал у вас взрывчатку, а не геологи. Они вас обманывали. Я не буду привлекать вас к ответственности, потому что знаю, что вы парни честные, что для вас слово «Родина» не пустой звук. Поможем вам и семьям вашим. Дайте мне несколько дней, и вас пристрою на работу. Будете вместе со взрослыми ковать победу в тылу. А про неразорвавшиеся бомбы, что вы из воды вытаскивали и за городом разыскивали после бомбежек, мы с вами забудем. Но вам носа совать на улицу – ни-ни! Пока мы врага не накрыли, вас нет. Взорвались вы вместе с бомбой!

– А Стаканыч? – спросил Сергей, чувствуя себя главным и в делах, и в ответственности. Не зря Граф назвал его командиром. Хотя ясно, что не граф он никакой, а сотрудник органов.

– И за Стаканыча вашего, за Захарова, не переживайте. Звонили мы военкому, он обещал его на завод устроить, комнату там ему дадут в общежитии. Вот только пить ему надо бросать. Но ничего, там рабочий коллектив ему поможет, поддержат фронтовика! Ну, договорились?

Поздно вечером на берегу прозвучал громкий взрыв. На место с сиренами приехала милиция и пожарные. С Волги прибыли военные катера. Часть берега оцепили и никого не подпускали три дня. По рыбачьему поселку стали ходить слухи один страшнее другого.

– Здорово, Знахарь! – Коган без разрешения подсел за столик к невысокому коренастому человеку лет сорока пяти с большой лысиной и густыми бровями.

– И тебе не кашлять, – отозвался мужчина, не поднимая глаз и продолжая методично хлебать щи. – Че хотел?

Борис понимал, что сразу доверие не возникнет и Знахарь просто так не кинется делать дела с незнакомым человеком. Такие дельцы на слово не верят. Собственно, Коган от этого контакта многого и не ждал. Сейчас главное было – наладить этот контакт, установить человека. Остальное – дело техники. Разработка связей, установление каналов, характер сделок.

– Вопрос маленький нарисовался, Знахарь. Пока все шло гладко, я тебя не нервировал. Серый с тобой работал. Мое дело было – организовать пацанов по берегу да из пригородов. Ты у меня не один, Знахарь, на всех рук не хватает.

– Загадками говоришь, – отодвигая пустую тарелку и вытирая рот несвежим платком, пробормотал Знахарь. – Сдается мне, ты меня с кем-то путаешь. Может, политуры вчера хватанул, глаза видят плохо? Так бывает. Сам грешен.

– Политуру пусть Стакан Степаныч пьет, у него руки и без того дело знают… только вот не пить ему больше. И мальцов нет. Короче, Знахарь, как и обещано, через два дня будет пятьдесят кило. Как обещано! А через неделю подгоню сотню. Потянешь? Или мне другого искать? Учти, в том числе есть и шашки в заводском оформлении.

Знахарь откинулся на спинку стула, мельком пробежал взглядом по залу ресторана, не заполненного по причине раннего времени. Смотрел он на собеседника лениво, без выражения. Серые глаза были сонными, невыразительными, но Борис Коган за годы работы следователем особого отдела встречал и не таких упрямцев. Сейчас не договоренности важны, сейчас важнее всего заинтересовать этого Знахаря, не спугнуть его.

– Казачьи, что ли, шашки? – поднося к губам стакан в подстаканнике, спросил Знахарь и шумно отхлебнул чай.

– Конечно, – засмеялся Коган. – В ножнах! И к ним шпоры с колесиками! Ты, Знахарь, не тужься, я с тебя ответа не требую. Думай, решай. А если что надумаешь, так послезавтра по утрянке свидимся на Сенном возле трамвайной остановки. Часиков в девять. Я там семечки у бабок покупать буду. А то мне не резон товар держать долго. Есть спрос, надо пользоваться.

Подмигнув Знахарю, Коган поднялся из-за стола и неторопливо пошел по залу к выходу, демонстративно разглядывая женщин за столиками. Слишком развязно себя вести не стоило, все-таки не тот типаж. Коган понимал, что не тянет на блатного, на личность с судимостью, хотя жаргоном владел неплохо. Ему подходил образ дельца, который умеет общаться с разными категориями партнеров – от шпаны до мастеров московского уровня. И переигрывать не стоило. Эти люди – хорошие психологи от природы. Иначе бы у них дела не пошли. Они видят каждого буквально насквозь, ориентируются в характерах и наклонностях по малейшим, незаметным для других признакам.

Глава 9

С Любой было просто и легко. Сосновский прекрасно знал, как следует задавать вопросы женщине о другом мужчине, если она имеет виды на тебя самого. Она обязательно будет искать в ваших интонациях признаки ревности и обязательно откажется под любым предлогом отвечать, она опустится до святой, по ее мнению, лжи, чтобы сберечь ваше спокойствие. Единственный вывод – спрашивать так, чтобы в ваших вопросах звучало сочувствие, понимание и снисхождение. Вы должны выглядеть в глазах женщины рыцарем, а не нытиком, не ревнивым занудой. Почувствовав у Любы подходящее настроение, Михаил стал расспрашивать ее о взаимоотношениях с мужчинами и о том человеке, который ухаживал за ней до него.

Они шли по вечерней улице под редкими фонарями. Рука Любы доверчиво лежала на руке Сосновского. Она щебетала, изливала душу, восхищалась ночью и замечательным коллективом на заводе. И руководство-то хорошее, и женщины в отделе такие милые. А ухажеры – так они всегда были. И до войны тоже. Ну, мужчины таковы, что не пропускают понравившуюся женщину, пытаются познакомиться, вступить в отношения. Конечно, есть такие, которым нужно от женщины только одно.

– Вы понимаете меня, Михаил?

– Конечно, понимаю. – Сосновский положил ладонь на ее пальчики. – И женщины бывают разные, и мужчины. Мир в этом смысле не меняется. Всегда есть мужчины, которым важна женщина, то, чем она живет и дышит. Которым важны интересы женщины, комфорт на работе, ее досуг. Вот скажите, много ли было у вас таких мужчин, кого бы это интересовало, кто бы с заботой интересовался вашей жизнью? По вашим рассказам, этот Алексей много о чем вас расспрашивал?

– Ой, ну совсем и не много, хотя, конечно, интересовался. Но, знаете, Михаил, он совсем не в моем вкусе, я думаю, что это все было неискренне.

– Люба, милая, – Сосновский понизил голос до интимной интонации. – Поверьте, я не из ревности спрашиваю. Мы же с вами ведем чисто теоретическую беседу о типах мужчин и женщин. Правда?

– Ну, если так, – Люба жеманно улыбнулась. – Ну да. Из всех мужчин, которые за мной ухаживали, Алексей, конечно, выглядел самым заботливым. Он помогал, когда было трудно с продуктами, участливо относился к тому, что я устаю на работе. Сколько приходится работать, потому что план и сроки жесткие, а еще постоянно приходят предложения из летных частей по изменению, модификации, исправлению каких-то дефектов.

– А когда у вас особенно трудно было с продуктами?

– В июле. Весной не так еще, а в июле этого года совсем туго было. А тут Алексей. Он в трамвае со мной попытался познакомиться. Потом как-то случайно, ну, в общем, это неинтересно. Давайте лучше о вас поговорим. Миша?

«Конечно, неинтересно, – подумал Сосновский. – Главное-то я узнал. Если цель диверсантов – авиационный завод, то они стали искать контакты в прошлом месяце, то есть в июле. Значит, группа здесь не больше месяца. Это успокаивает. Теперь бы еще выяснить, бывала ли Люба у этого Алексея. Вопрос ее, конечно, взбесит. Такая беспардонность с моей стороны. Хотя можно и не задавать. Если он ее куда и приводил для интимных дел, то явно не на базу своей группы, а на снятую специально для этого квартиру или в гостиницу. Хотя у нас с этим строго. Ладно, это не особенно важно, хотя в гостинице остались бы данные его паспорта. Вот поэтому он, если они профессионалы, и не повел бы женщину в гостиницу».

Проводив Любу до дома, Сосновский попрощался с ней под старым тополем во дворе. Он извинился, что не может зайти, ссылаясь на занятость, дескать, ему к утру надо подготовить кое-какие документы и вообще он валится с ног. Люба, конечно же, посетовала, что Мишенька очень много работает. И намекнула, что если бы он зашел к ней, то она бы его уложила спать, обеспечила покой и уют. И он бы выспался как младенец, а завтра принялся за дела с ясной головой. «Вот только о младенцах не надо», – весело подумал Михаил.

Чмокнув Любу в щеку, он помахал ей рукой и двинулся к остановке трамвая, в надежде, что тот еще ходит. Мысли спокойно укладывались в голове, формулировались выводы. Надо строить план на новую встречу с Любой и нужно форсировать выход оперативников на этого Алексея. Что они там тянут? Неужели так сложно его отследить и взять?

Когда человеческая фигура отделилась от темной стены и шагнула ему навстречу, когда он присмотрелся и понял, кто преградил ему дорогу, первая же мелькнувшая в голове мысль была: «Не поминай на ночь».

– Ну, здорово, инженер, – прозвучал в тишине позднего вечера недобрый голос. Сосновский сразу определил едва уловимый акцент. Этот человек хорошо говорит по-русски, но русский язык ему не родной.

– Вы кто? – Михаил сделал испуганное лицо и чуть подался назад. – Что вам нужно, гражданин?

– Ты не бойся, инженер, мы московских не бьем, – усмехнулся Алексей. – Поговорить надо.

Стоял он свободно, держал руки в карманах брюк.

«Он меня совсем не боится, не принимает всерьез, – подумал Сосновский. – Я хорошо играю свою роль, раз меня не раскусили. И одет соответственно: не вызывающе и в то же время с блатным форсом. Сейчас это модно в глубинке: брюки заправлены в яловые сапоги, голенище отвернуто на три пальца, рубашка с отложным воротником и коричневая кожаная летная куртка, сильно потертая. Фраер, да и только!»

– Вы меня знаете? – не столько спросил, сколько проявил надежду Михаил. – Если у вас ко мне дело, то приходите на завод. Там и поговорим, а сейчас, простите, я спешу.

– Спокойно, земляк. – Алексей быстрым движением схватил пытавшегося пройти мимо Сосновского за лацкан пиджака и рванул на себя. – Говорить будем здесь. А то до завода ты, может, и не дойдешь, если окажешься непонятливым.

Михаил ударил мужчину по руке и сделал вид, что пытается вырываться. Он еле сдержался, чтобы одним движением не сломать наглецу руку. Алексей нехорошо улыбнулся, с таким видом, с каким живодеры смотрят на бьющуюся в силках птицу или на попавшуюся в капкан зверушку. Он шагнул в сторону, волоча за собой Сосновского, как безвольную куклу. Михаил старательно изображал, как он дергается и не может вырваться. Сильным толчком Алексей прижал Сосновского спиной к стене и ухватился за воротник его рубашки.

– Слушай меня, инженер, мотай на ус, а то я твои кишки на кулак намотаю. Еще раз подойдешь к Любе ближе, чем на пушечный выстрел, ты – покойник. Два раза повторять не буду.

– Как вы смеете, – перешел на фальцет Сосновский, скользя дрожащими пальцами по руке Алексея. – Она свободная женщина, она вправе сама выбирать свой идеал. Вы…

Сосновский ждал этого. Более того, он старательно провоцировал своего противника на удар. Сейчас было важно увернуться так, чтобы Алексею это не показалось отработанным приемом. Михаил дернул назад головой, стукнулся о стенку, кулак его противника скользнул по скуле. Не сильно, даже не ободрав кожу. Это был не столько удар, сколько жест унижения и запугивания. «Это все не то, мне нужно понять, насколько он подготовлен, – думал Сосновский. – Многие умеют драться, но совсем у немногих есть школа».

И тогда Михаил резко ударил снизу по рукам своего противника, срывая его пальцы со своей одежды. А чтобы это не насторожило Алексея, он тут же нелепо, почти по-женски, ударил его по лицу ладонью. И так, чтобы как будто случайно большой палец раскрытой ладони задел глаз противника.

Михаил отшатнулся в сторону, чтобы не быть прижатым к стене. Он почувствовал кураж, его просто распирало от вдохновения. Не увлечься бы и не покалечить. Он старательно делал испуганные глаза и пятился от Алексея. А тот, выругавшись матерными словами, но как-то не очень уверенно, держал ладонь у своего глаза, другим свирепо сверля «инженера».

«Ну, сейчас он проявится, – весело подумал Михаил. – Я его довел до белого каления, теперь он кинется на меня».

– Ах ты сука! – выпятив челюсть, прошипел Алексей и пошел на своего противника. – Ты что, не понял? Тебе жить надоело? Да я тебе сейчас такую жизнь устрою, ты у меня до пенсии не доживешь, ты у меня всю жизнь на аптеку работать будешь!

«Ну, давай, – мысленно подтолкнул Алексея Сосновский. – Мне бы только не показать, что я умею, а то он сразу заподозрит, что я не лыком шит. Физика, куда без нее».

И тут кулак Алексея взвился вверх, но это не стало для Сосновского неожиданностью – обычный обманный прием. А второй кулак моментально врезался Михаилу в живот. Он успел чуть отступить, напрячь мышцы, чтобы ему не сломали ребра. Удар был чувствительным, хотя Михаил старательно раскрыл рот, хватая воздух. «Сейчас я тебе покажу, поганец», – подумал он. И когда Алексей снова нанес ему удар, теперь уже в голову, Сосновский подставил обе руки, погасив инерцию удара. Его правая рука соскользнула и резко ударила противника по уху. Это был болезненный удар. Не такой, как в нос, ломающий хрящи и вызывающий обильное кровотечение, но все же попрыгать и повыть от боли придется.

– Ах ты… – взревел от боли Алексей. В его голосе послышались незнакомые интонации. Как будто он хотел выругаться и с его губ едва не сорвалось иностранное ругательство.

– Перестаньте! Алексей! – взвизгнула появившаяся откуда ни возьмись Люба. Она как вихрь вклинилась между противниками и закрыла спиной Михаила. – Не смей! Что за гнусность!

– Я его убью, – терял контроль ухажер, полыхая глазами и источая ненависть.

– Вы мерзавец! – визгливо крикнул Сосновский, наслаждаясь ситуацией. – Подонок!

Алексей ринулся на него, пытаясь дотянуться до соперника через Любу, но женщина вцепилась что есть сил в его руки, пытаясь удержать. Сосновский услышал свисток милиционера, топот ног и не смог удержаться от удовольствия сказать свое «последнее слово» в этой драке. Он с наслаждением пнул носком ботинка Алексея в голень ноги. Вскрикнув, тот согнулся пополам и, хватаясь за ногу, оказался в цепких руках милиционеров.

– Держите его, держите! – закричал Михаил на всю улицу. – Это бандит, он меня ограбить хотел. Вы проверьте, у него и оружие, наверное, есть! Я из Москвы, у меня связи в милиции, задержите его!

В отделении милиции Сосновского и Алексея посадили в разные камеры, пока участковый снимал показания с Любы, как единственной свидетельницы безобразного скандала с дракой под окнами спящих людей. Происшедшее тянуло больше, чем на мелкое хулиганство. Михаил смирно сидел на деревянной лавке и ждал. Способа связаться с Шелестовым у него не было. Единственное, на что можно было надеяться, это беспокойство Максима. Они должны были встретиться два часа назад, но Сосновский не явился.

Бравый участковый с седыми усами и шрамом на подбородке грозно пообещал задержанному Сосновскому, что сообщит о происшествии ему на работу. Пусть коллектив разбирается, устраивает товарищеский суд. Это давало надежду, что хотя бы участковый не считает его зачинщиком. Значит, Люба его выгораживает и все валит на своего бывшего ухажера. А если она и Алексея выгораживает? Вот придет сейчас участковый и скажет: «Идите отсюда все. Миритесь, выпейте вместе водочки и обнимитесь». Ага, а этот Алексей ему нож под ребро сунет.

Но участковый больше не пришел. Примерно через час в коридоре появился Шелестов. Хмурый, в грязных ботинках, со сдвинутым на сторону галстуком. Он молча показал дежурному на замок, и тот отпер решетку камеры.

– Выходите, Сосновский, – строго велел дежурный. – Идите наверх с товарищем дознавателем.

– А мои личные вещи? – продолжил играть Михаил.

– Личные вещи побудут у нас. Вам их вернут, когда освободят.

– А когда освободят? – не унимался Сосновский.

– Ох и натворили же вы там! – вместо ответа констатировал дежурный и ушел в свою комнату за стеклом.

Михаил вздохнул, поддернул сползавшие без ремня брюки и поплелся впереди Шелестова к лестнице, ведущей на второй этаж. Кроме брючного ремня его лишили и шнурков. «Что за правила, – не понимал Сосновский. – Чем шнурки-то провинились? Я на них повеситься, что ли, смогу?»

Они молча проследовали коридором, по которому сновали милиционеры в форме и оперативники в гражданском. Шелестов отпер какой-то кабинет и кивнул Михаилу, чтобы тот входил.

– Ну и что это был за цирк? – сухо спросил Максим, усаживаясь за стол и откидываясь на спинку стула.

– Это не цирк, – горячо возразил Сосновский, – это гениальный экспромт! Ну, сам посуди, Максим Андреевич, мы его ищем по всему городу, изучаем связи и возможные места появления, и никакой надежды установить его личность. А тут он приходит сам и бьет мне морду из-за бабы. Железная легенда! Лучше и не придумаешь! Он здесь по вполне нормальному обвинению, у нас его паспорт, мы можем трясти его как хотим. Все легально. Остается только надеяться, что его станут искать свои. Иначе придется нам их искать, если он начнет давать показания.

– Ты уверен, что это не проверка с их стороны? Сначала антифашист, потом этот пижон в тельняшке.

– Не думаю, – нахмурился Сосновский и потер скулу. Кожу саднило от прикосновения, значит, Алексей ему все-таки зацепил по физиономии. Завтра будет некрасиво. – Понимаешь, он был очень искренним. Он не проверял меня, он меня даже не боялся. Это была попытка избавиться от неудобного ухажера Любы. То есть они намерены ее и дальше разрабатывать и использовать в своих целях.

– Если до сих пор не использовали, то где гарантия, что она им нужна?

– Все не так, Максим. Я же с Любой не просто прохлаждаюсь. Я провел косвенный допрос в эти дни. Алексей появился еще в июле, не больше месяца назад. И сразу начал ее обрабатывать, продукты носить и все такое. Почему? Люба рассказала, что в городе как раз в конце лета были серьезные перебои с продуктами. И Алексей появился очень кстати. А еще он завуалированно расспрашивал ее о заводе и о ее работе. Я так понял, он проверял ее как источник информации: к чему она имеет доступ, какого рода сведениями располагает, может ли добыть интересующие их документы.

– Если в середине июля, значит, та группа, командиру которой должен перейти в подчинение Храпов, прибыла сюда всего недели за две до группы Храпова. Что ж, это версия. Значит, они еще не успели осмотреться, наметить объекты вербовки, определить подходы. Любу они еще не вербовали, пока только прощупывали.

– Фу, как пошло ты о женщине, – заметил Сосновский, сдерживая смех.

– Миша, я порой от тебя очень устаю, – вздохнул Шелестов. – Давай рассуждать дальше…

– Погоди-ка, – заволновался Сосновский, – а почему мы не уходим отсюда? Что нам, поговорить больше негде? Ты чего, Максим?

– Нет, ты еще посидишь здесь, – назидательно улыбнулся Шелестов. – Играть, так до конца. Будем этого ухажера разрабатывать по всем правилам. Ты у нас пока побудешь потерпевшим. Надо зафиксировать его слова и желание избавиться от тебя, как от конкурента, и подтвердить свой интерес к Любе. А потом сделаем второй ход.

– Какой?

– Пока ты там развлекался, Храпов начал давать показания. Он опознал по фотографии Алексея. Ухажер Любы Сазоновой и связной от второй группы, к которому ходил Храпов, – один и тот же человек.

– Мы вышли на вторую группу? – тихо спросил Сосновский. – Неожиданно! Значит, и мост, и завод. Но ведь так не бывает, Максим, ты же понимаешь, что группу готовят для одного задания, а тут… Создают резидентуру? Тогда при чем здесь диверсионные акты? Это из разных котелков бульон. Что за месиво, Максим Андреевич?

А Знахарь никуда не пошел. Он послонялся по центру, поглазел на витрины магазинов, потом посидел в парке «Липки», вытянув ноги и нежась на августовском солнце. Оперативники из наружного наблюдения, которые вели Знахаря от самого ресторана, заподозрили, что объект почувствовал слежку. Или просто осторожничает после непонятного контакта. Старший группы приказал усилить внимание. Объект может произвести короткий контакт, который нельзя пропустить: передача записки в толпе, незаметно оброненный спичечный коробок возле лавки, где сидят бабушки, или что-то в этом роде…

Но Знахарь не стремился к людным местам, не озирался по сторонам. Он не спеша прогуливался по улицам. И, что было весьма любопытно, Знахарь не встретил ни одного знакомого, ни с одним человеком не поздоровался. Что это могло означать? Что он не местный? Что он изменил внешность и его никто не узнает?

Наконец группе наблюдения повезло. После нескольких удачных снимков Знахаря, которые сделали из стоявших у обочины дороги оперативных машин, контакт наконец состоялся. Объект повернул в сторону базара, прошел квартал и свернул на пустынную улочку. И тут же с ним поздоровалась какая-то женщина. Знахарь не ответил и выглядел несколько раздосадованным. Он сразу же прибавил шаг в сторону центра. Женщину взяли под наблюдение: установили адрес, на который она пришла как к себе домой. Там она открыла ключом дверь частного дома и скрылась внутри.

Храпов даже не стал садиться. Маринин и Шелестов переглянулись. Что-то происходит с бывшим штабс-капитаном. Он стоял перед оперативниками, от нетерпения чуть постукивая носком сапога о пол.

– Слушаем вас, Аркадий Андреевич, – сказал Маринин. – Вы что-то хотели нам сообщить?

– Не просто сообщить, я хотел сказать, что принял обдуманное решение, и это не минутная слабость и не эмоциональный подъем. Прошу мне верить. Я много думал, многое пережил и полностью осознал собственные заблуждения. Если хотите, то у меня произошла переоценка ценностей. Я прошу дать мне возможность бороться с фашизмом вместе с русским народом. Когда сочтете меня бесполезным для борьбы, можете передать меня в руки правосудия и судить народным судом. Я приму любое наказание как заслуженное и справедливое. Но сейчас дайте мне возможность хоть как-то искупить свою вину перед Родиной.

– Мысль не новая, – задумчиво ответил Маринин. – Любое раскаяние почему-то просит сострадания. Хорошо, мы вам дадим шанс искупить то, что еще можно искупить, а решать будет все равно суд.

– Разумеется, – кивнул бывший штабс-капитан. – Я только прошу поторопиться. Через два часа я должен быть на контрольной встрече. Не знаю, придет ли связной, может, на меня просто посмотрят издалека, но я там должен быть.

– Где? – быстро спросил Шелестов, глянув на часы.

– Набережная, район Бабушкиного Взвоза. Вы мою группу всю взяли? На свободе никого?

– Хорошо. – Маринин поднялся из-за стола, расправляя гимнастерку под ремнем. – Вы пойдете туда и будете действовать, как условлено. Если подведете или постараетесь сбежать, вас просто застрелят. Хуже уже не будет. Вы, конечно, сорвете часть операции, но у нас есть и другие каналы. Мы можем и без вас обойтись. Просто с вашей помощью было бы меньше жертв. Вы готовы?

– Готов, – твердо ответил Храпов. – Я затем и попросил об этом разговоре, что теперь готов на все. Можете мне верить.

– Я не верю в такие совпадения, – покачал Шелестов головой. – Посуди сам: в глубинке, где-то на Волге, случайно, заметь, случайно, встречаются два разведчика, дорожки которых пересекались когда-то в Берлине.

– А я тебе возражу, – спокойно улыбнулся Сосновский, вставляя шнурки в ботинки. – Во-первых, ты сам заметил, что не просто два человека, а именно два разведчика. Почему они встречаются случайно именно в Саратове? Да потому, что здесь важный стратегический объект. И командование одного разведчика понимает, что враг хочет этот объект уничтожить, а командование другого разведчика как раз должно не допустить подрыва моста. И все это в районе развивающихся событий на юге страны, куда рвутся немцы. Платов же говорил, что в нашей войне это сейчас самый важный момент. Под Ленинградом они выдохлись, под Москвой их измотали и фактически перемололи. Теперь все важные события будут развиваться на юге. И вот тут встречаются два разведчика. Подай мне, пожалуйста, ремень!

Шелестов бросил Сосновскому его брючной ремень и принялся расхаживать по пустому кабинету. Постояв в задумчивости у окна, он произнес, не поворачивая головы:

– Ладно, я допускаю случайность. Тем более что никто не знал о нашей поездке сюда. Но если это случайность, то насколько серьезен план у этого твоего Пройсса? Ведь он на бегу все решает, оценивает реакцию своего командира. Ты уверен, что он не ошибается, что твое внедрение пройдет нормально?

– Во-первых, – Сосновский застегнул ремень и снова почувствовал себя уверенно, встал и расправил плечи, – я не иду туда делать какие-то заманчивые предложения. Герхард Пройсс подает меня как человека, который пошел на вербовку. Как меня использовать, будет придумывать его старший группы. И не факт, что выполнение его плана в моих силах. Может, он меня сразу не оценит как агента и пошлет куда подальше.

– Или уберет.

– Да ну тебя! Максим, ни один профессиональный разведчик не станет встречаться с потенциальным агентом, которого ему подсовывает его подчиненный, пока не придумает, как и где этого агента можно использовать. Он придет на встречу с готовым предложением.

– Хорошо бы тебя отправить с другими документами. Подать как человека, бежавшего от НКВД, живущего по подложному паспорту далеко от Москвы. Но Пройсс тебя, видимо, уже подал как специалиста из Москвы, который находится в командировке на авиационном заводе.

– Разумеется.

– Миша, а как они тебя могут использовать? Для диверсии? Или как разведчика, чтобы ты им секретную документацию добывал?

– Пройсс и сам не в курсе главного задания своей группы. Но то, что это не разведгруппа, это точно. Их готовили как диверсантов. Для крупной и серьезной диверсии.

– Тогда ты им не нужен!

– Но идти на контакт необходимо, иначе они догадаются, что они «под колпаком», – убежденно заявил Сосновский. – Нам еще повезло, что Пройсс со мной встретился и доложил об этом своему шефу до того, как мы взяли их человека, этого Алексея. Кстати, установили его личность?

– Нет пока, но думаю, что скоро установим. Одно ясно – он родом из Прибалтики.

– Я почувствовал это по его еле заметному акценту, – согласился Михаил. – Ну, я пошел. Возьмите под наблюдение Сазонову. Если командир группы станет искать своего исчезнувшего человека, он пойдет по его контактам. А Сазонова была его контактом.

Когда женщину посадили на стул посредине кабинета, она выглядела уже не такой агрессивной. Такое ощущение, что внутри она вся сжалась в комок. Коган смотрел на нее и сравнивал. Вот она шла по улице в старенькой кофточке в потертых, но крепких ботинках с полной авоськой зелени и овощей с базара. Косынка сбилась, и она то и дело поправляла волосы под ней. И на лбу испарина, потому что авоська тяжелая. Потом она увидела Знахаря и поздоровалась. Когану доложили наблюдатели, что хорошо видели лицо этой женщины. Она как будто удивилась и чего-то ждала. Но Знахарь быстро прошел мимо. Женщина замедлила шаг, потом быстро пошла домой. А из милиции сообщили, что когда ее брали, то она кричала, обзывалась, кляла всех на чем свет стоит и говорила, что никто ей не помогает поднимать двоих малолетних детей и нечего лезть в ее жизнь.

И вот она сидит здесь – напряженная и, кажется, даже испуганная. И все время косится на дверь, даже пару раз обернулась на нее. И тут Коган понял, что она не за себя боится. Бабе с таким характером все нипочем. Боится она только за детей. О них она думает и за них переживает, потому что не знает, выйдет ли из этих стен. А кстати, с кем ее дети?

– Почему меня сюда привезли, начальник? – Она смотрела на Бориса, и взгляд ее был очень напряженный.

– А почему нет? Что вас удивляет, Алла Геннадьевна?

– Ладно, – вздохнула женщина, – сами скажете, раз привезли не в милицию, а в НКВД. Только я не шпионка.

– НКВД занимается не только шпионами, – заметил Коган. – Иногда сюда привозят людей, с которыми надо поговорить о вещах секретных, не для чужих ушей. О вещах важных, которыми не занимается милиция. С какой целью мы привезли вас? Вы удивитесь, Алла Геннадьевна, но это зависит от вас. Либо вы наша помощница и советский человек, либо вы такая же, как тот, о ком мы с вами хотим поговорить.

– Это что же, я за чужие делишки отвечать должна? Я, гражданин начальник, только перед своими детишками в ответе. Они моя совесть и мой гражданский долг. И не надо мне шить чужих дел!

– Меня зовут Борис Михайлович. Вы знаете много специфических словечек. Я догадываюсь, что вы их не в книжке вычитали, а почерпнули из той среды, в которой они в обиходе. И не надо на меня сердиться. Лично я ни в чем перед вами не виноват. Вы вот сказали, что отвечаете за своих детей. А знаете, за скольких человек отвечаю я по роду своей деятельности? Скольких человек мне приходится спасать от врагов и диверсантов? А солдат на фронте? Знаете, сколько человек он спасает, убивая немца, подрывая дот, сжигая вражеский танк?

– А вы-то что не на фронте, а в тылу жируете? – огрызнулась Горбунова.

– За последние три дня меня пытались убить дважды, – улыбнулся Коган. – И это не на фронте и не немецкие солдаты. Жировать мне некогда. Да и не обедал я еще сегодня. Давайте к делу, гражданка Горбунова. Вас задержали сотрудники уголовного розыска. Вы обвиняетесь в хранении и сбыте краденых вещей. О том, что они краденые, вы знали, и доказать это не составит труда. Как не составит труда доказать и ваш уголовно наказуемый промысел. Вас должны были бы привезти в милицию, допросить, предъявить обвинение, изъять вещи и золотые украшения, а потом передать дело в суд. Детей ваших, в случае вашего осуждения, я думаю, лет на восемь-десять, отдадут в интернат. Но есть и другой вариант развития событий. Нам нужна ваша помощь. Поможете нам – мы поможем вам. Кстати, где ваши девочки сейчас?

– У соседки. Когда меня увозили, Мария взяла их на время к себе.

Коган не случайно перешел к разговору о детях. Он хотел напомнить Горбуновой, что она в ответе за них и думать ей придется серьезно, когда она станет решать, помогать или не помогать следствию.

– Хорошо. Я сейчас вам расскажу о детях, Алла Геннадьевна. Есть на краю Саратова поселок, в котором живут рыбаки. Бедно живут, а мальчишки из этих семей стараются помогать родителям прокормить семью. Мальчишки из кожи вон лезут, чтобы заработать лишнюю копейку на хлеб. Война, всем тяжело, всей стране, понимаете! И знаете, что они придумали? Они во время бомбежек запоминают, куда упали неразорвавшиеся бомбы. Не так много самолетов долетает до Волги. Мальчишки находят эти бомбы, инвалид-фронтовик, который совсем спился, помогает им доставать из бомб взрывчатку. И они ее продают. Нашелся человек, который надоумил их на это. Представился геологом, сказал: породу разрыхлять нечем, вся взрывчатка идет на фронт, а кирками много не добудешь. Вот и пошла торговля.

Горбунова недоуменно смотрела на следователя. В ее глазах он уловил сочувствие и страх за детей. Не надо быть военным человеком, чтобы понять, что неразорвавшаяся бомба может взорваться в любой момент. И что тогда останется от мальчишек?

– Вы понимаете, что никакие они были не геологи. Это люди, которые собирают взрывчатку для диверсий. Геологам, если надо, страна найдет и взрывчатку, и все необходимое для работы. Расскажите, что вы знаете о Знахаре!

– Леня Знахарь? – Казалось, женщина не удивилась. – Вот, значит, вас кто интересует. По нему, видать, не только уголовка скучает, но и НКВД.

– Да. Именно этот Леня Знахарь и был посредником по закупке у мальчишек взрывчатки. Чем он еще знаменит?

– Барыга он! – зло бросила Горбунова. – Торгует всем, что можно продать. Ничем не брезгует. Вы вот меня попрекаете, что я храню краденое. А я ведь никого и не спрашивала, откуда у вас блузки да кофточки, откуда юбки и чулки. Нет у меня времени на базар ходить, ко мне на дом ходят и покупают, что другие приносят. А я потом деньги отдаю, а меня благодарят. У меня девчонки болеют все время, слабенькие они. Что я? Я так, мелочь, пыль под ногами. Я слышала, как Знахарь торговался. На что спрос есть, то он и достает, тем и приторговывает. У него все кругом прихвачено. Не было соли в магазинах, так он солью торговал. Спички пропали, он тут как тут. Даже керосин доставал, если кому надо!

– Часто он к вам приходил?

– Нет, редко. Да и то, если у него важный покупатель. Пошептаться чтобы, без свидетелей. У меня ведь одной во всем доме вход отдельный. Кто пришел, кто ушел – никто из соседей не видит. Он и денег мне одалживал, когда туго было. Но чаще я за ним бегала, просила мою долю отдать, потому что детей кормить нечем. Я же на инвалидности, мне тяжести поднимать нельзя, много ходить нельзя. Мне много чего нельзя, а я делаю. Вон, в сельпо местном полы мою по вечерам. Вот и все мои заработки.

– Скажите, а почему его Знахарем называют?

– Да вроде он фельдшером когда-то работал, да проворовался. То ли спирт, то ли лекарства какие-то продавал налево. За то и отсидел. О нем вообще мало кто чего знает.

– А где он живет, вы знаете? Или где часто бывает?

– Да откуда ж? – пожала плечами женщина. – Он, может, и не саратовский вовсе. То приедет, то исчезнет. Скажите, начальник… Борис Михайлович! А что со мной теперь будет? Рассказать я вам все рассказала. Только ведь больше ничего не знаю. Я – сошка мелкая, кто со мной откровенничать-то будет. Да и ходят ко мне не уголовники, не шпана какая, а так, мелкие перекупщики.

– Ничего с вами не будет, Алла Геннадьевна! Живите спокойно. Первое время, пока все уляжется, пока мы не накрыли это осиное гнездо, будем приглядывать за вами, чтобы чего не вышло, а то озлобится кто на вас за то, что здесь были. Хотя милиция все должна была сделать тихо, чтобы шуму не было, не узнал никто, что вас забирали.

– Да кому ж до меня дело-то есть! – махнула она рукой. – А Мария, так она соседка моя с детства, как родная. Она никому ничего не скажет.

– Ну и хорошо. А о ваших девочках я поговорю с главным врачом детского госпиталя…

То, что он попал в поле зрения органов посерьезнее, чем милиция, Леня Знахарь понял сразу. Оказавшись в свое время под следствием и отсидев несколько лет в колонии, он хорошо представлял себе, как работает милиция и как работает НКВД. Его сомнительные дела, договоренности и проекты всегда строились на доверии и рекомендациях. Никогда Леня не вступал в сделки с незнакомыми людьми, если их не рекомендовал кто-то из старых, проверенных его партнеров. И когда к нему в ресторане пришел незнакомый человек и стал говорить о хорошо знакомых вещах, Леонид насторожился.

Он всегда покупал и продавал то, что имеет спрос. Когда нашлись люди, которым оказалась нужна взрывчатка, Леонид не стал вдаваться в подробности. Не его это дело, что они будут с этой взрывчаткой делать. Рыбу ли глушить, породу ли в карьере рвать. А может, они готовятся к весеннему паводку и будут взрывать лед на реке, чтобы по весне не снесло мосты и не затопило огороды. Он просто распространил через доверенных людей слух, что купит взрывчатку. А потом к нему вечером на улице один из знакомых подвел пацана. Высокий, худощавый, с выгоревшими на солнце волосами и облезлым носом, тот смотрел по-взрослому серьезно и только шмыгал от волнения носом.

– Почем возьмете? – Паренек протянул небольшой брусок, завернутый в обычную оберточную бумагу.

На следующий день Леонида обрадовал специалист, подтвердив, что это самый настоящий тротил. Так он купил и перепродал первую партию взрывчатки – 25 килограммов. Откуда она у пятнадцатилетнего мальца с облупившимся носом, Леонид не стал выяснять. Тому нужны были деньги, и он не торговался, обещая через неделю достать еще. Назвался Серегой, сказал, что можно звать просто Серый. И вот теперь приходит некто с внимательными выпуклыми глазами и приметным носом и говорит, что пацаны подорвались и теперь он сам будет поставлять взрывчатку. Что у него есть еще бригады, кроме Серого.

Это было неправильно, так в среде Лени Знахаря дела не делались. Мог прийти прежний посредник, могли прийти дружки Сереги и сказать о несчастье и предложить продолжить дело. Но когда совсем незнакомый человек приходит и доказывает, что владеет ситуацией, это уже подозрительно. Возможно, все не так опасно, но Леонид не любил попусту рисковать. Воспоминания о лагерях у него остались самые неприятные. И попадать туда снова у него не было никакого желания. Лучше разок упустить хороший куш, чем еще десять лет выкинуть из жизни.

Послонявшись по улицам и пытаясь понять, следят за ним или нет, Леонид к ночи принял решение, что ему на время надо исчезнуть и издалека попробовать навести справки о судьбе Сереги. Идти в гостиницу было нельзя. Там оставались данные его паспорта. В другую заселяться было нельзя по той же причине. Переждать у кого-то из знакомых? А кто теперь для него неопасен?

Проведя ночь недалеко от города в стоге сена, Леонид наутро, почистившись и выбрав остатки соломы из волос, занялся наведением справок. Полдня он потратил на поиски и уже к полудню знал, что на берегу Волги, возле Трещихи, взорвалась бомба, у которой с запозданием сработал взрыватель. И вроде даже кто-то из местных погиб во время взрыва. Точно сказать свидетели не могли, потому что милиция сразу же оцепила весь берег.

Этот факт сразу насторожил Леонида. Он привык мыслить критически. Если с мальчишками случилось несчастье, то почему пришел не тот человек, кто недавно знакомил их с Серегой. Вместо него явился незнакомец и заявил, что теперь он будет поставлять взрывчатку и что готовится партия в сто килограммов. И еще – что у него это дело поставлено на поток. Слишком заманчиво, чтобы не обратить внимания, слишком опасно, потому что очень привлекательно. И все неправильно, все не так, как привык вести дела Леонид.

Подумав, он решил исчезнуть из города. Что он потеряет? Ну, пропадут кое-какие деньги, вложенные в прибыльные сделки. Это поправимо. Свобода дороже. Он знал, что если попадет в поле зрения органов, то от него не отцепятся. Тем более дело попахивало не только милицией. И, приняв такое решение, Леонид сбежал, соблюдая все меры предосторожности.

Купив через своего надежного знакомого на вокзале билет до Уральска, Знахарь за сутки до отправления поезда, договорившись с лодочником, переправился на другой берег Волги в Пристанном и на попутке доехал до Александровки, где поезд делал короткую остановку, уже миновав Энгельс.

Когда Коган узнал, что наружное наблюдение потеряло Знахаря и тот, скорее всего, скрылся, он стал думать, в какую сторону отправится этот человек и каким способом. Не станет же он прятаться в соседней деревне? Если Знахарь решил бежать, то он уедет далеко. Этот делец не любит рисковать, свои дела он всегда вел осторожно. Поэтому долгое время и не попадал в поле зрения милиции.

На запад он не поедет. Чем ближе к фронту, тем больше проверок и внимательнее милиция. Куйбышев или дальше на север? Слишком предсказуемое направление, да и поезда идут почти по одним и тем же веткам. Выследить человека, наладить проверку поездов, гласную и негласную, довольно легко. Нет, Леня Знахарь поедет на восток. Ему бы только перебраться на ту сторону Волги, и он потеряется на огромных просторах Урала и Сибири.

Коган стал отдавать распоряжения через Маринина. Бригадирам поездов сообщать незамедлительно в линейный отдел милиции обо всех случаях, когда место, на которое куплен билет, оказалось на момент отправления поезда незанятым. Линейному отделу милиции сообщать об этом в Управление НКВД старшему лейтенанту Маринину.

– Как он переправится на ту сторону? На пароме? Между Саратовом и Энгельсом? – Коган отрицательно покачал указательным пальцем из стороны в сторону. – Ни за что! Он переправится подальше от Саратова. Передайте всем участковым, чтобы проверили, перевозил ли кто из местных лодочников человека через Волгу. Установить основные направления поездов, в которые Знахарь мог купить билеты. Срочно передать приметы Знахаря поездным бригадам…

Коган решил не ждать развития событий. Он прибыл в линейный отдел милиции на вокзале, где его по звонку Маринина ждали в дежурной части, и улегся на топчан, прикрыв глаза. Задремал Борис сразу. Сказывалось напряжение последних дней. Сквозь дрему он слышал, как то и дело звонил телефон дежурного, как тот принимал и передавал сообщения, что-то заносил в журнал, вызывал оперативный состав, связывался с коммунальными службами из-за какой-то аварии. А потом кто-то толкнул Когана в плечо:

– Борис Михайлович, Борис Михайлович. Поезд отправляется на Уральск. Место осталось свободное в третьем вагоне.

Коган мгновенно отогнал дрему и вскочил с кушетки. Помощник дежурного открыл дверь, и они поспешили на перрон, с которого вот-вот должен был отправиться пассажирский состав. Передав начальнику поезда распоряжение принять специального пассажира, дежурный разрешил отправлять поезд.

Застучали колеса, заскрипели колесные буксы. Проползла мимо товарная станция, понеслись убогие домишки и огороды. Потом появился элеватор, грузовой порт. Поезд шел вдоль Волги. И вот – железные фермы моста. «Вот я и еду по тебе, – подумал Коган. – Думали мы о тебе, защищали тебя, искали врагов, а теперь пришлось самому по тебе проехаться. Ничего, считай это гарантией, что не дадим мы тебя взорвать. Будешь служить верой и правдой еще много лет. Сколько тебе там инженерами отпущено…»

Не прошло и часа, как поезд потащился по энгельсской стороне. Он то набирал скорость, то притормаживал на стрелках, пропуская встречные составы. Дважды прошли воинские эшелоны.

Коган сидел на нижней полке второго купе, прислонившись плечом к перегородке. Мужчина с густыми усами был, видимо, архитектором. Читал он какой-то толстый специализированный журнал. Женщина с худенькой девочкой уже полчаса рылась в чемодане в поисках какой-то вещи, которую никак нельзя было забывать дома. Кажется, они ехали на какой-то музыкальный конкурс. У всех свои дела. Несмотря на войну, жизнь идет, люди ездят по стране.

По вагону прошел проводник:

– Стоянка одна минута. Стоянка одна минута. Граждане пассажиры, рекомендую не покидать вагон. Стоянка только одна минута.

Наконец поезд окончательно остановился. Хлопнули двери тамбура, с железным стуком открылась пассажирская площадка. По коридору стали приближаться шаги. Коган опустил голову, чтобы входящему в купе не было видно его лица.

Дверь плавно отъехала, в купе вошел мужчина.

– Здравствуйте, – раздался знакомый Когану голос. – Прошу прощения, это второе купе? Тут все занято? Граждане, у меня билет на восьмое место…

Знахарь уставился на человека, который не так давно подходил к нему в ресторане и предлагал купить взрывчатку. Это было неожиданно и нелепо. Как так, почему? Где он мог ошибиться, чтобы его выследили уже тогда, когда Знахарь считал себя в безопасности? Ноги сразу стали ватными, противно намокло под мышками.

– Что вы говорите! – Коган поднялся на ноги. – И у меня билет на восьмое место. Непорядок, гражданин, пойдемте выясним у проводника.

Стиснув локоть Леонида, Коган вывел его в коридор. Воспользовавшись тем, что там не было пассажиров, он быстро ощупал карманы Знахаря в поисках оружия, вытащил из внутреннего кармана пиджака его паспорт:

– Идемте к проводнику. Думаю, что вы уже приехали, гражданин Леонид Оскарович Бруно.

Глава 10

Сосновский прошел по улице, свернул на перекрестке направо. Потом снова перекресток, теперь уже налево. На этом маршруте он должен был встретиться с руководителем группы. Как и где произойдет встреча, Михаил не знал. Не знал этого и Пройсс, сообщивший о предстоящей встрече.

Неожиданно открылась дверь стоявшего у обочины автобуса, забрызганного грязью по самые стекла. Появившийся на подножке Пройсс махнул рукой и оглянулся по сторонам. «Ну, вот и свиделись», – с удовольствием подумал Сосновский, заходя в автобус.

Водителя он видел только в профиль. Кепка, пиджак, обычное русское лицо. Настолько обычное, что после опознать этого человека Михаил бы не смог. А вот в салоне автобуса сидела личность куда более примечательная. Мужчина лет сорока с прямым, как палка, носом, с высоким лбом и седыми висками. Благородная седина и холодный взгляд серых глаз. Он сидел, положив ногу на ногу, руки его свободно лежали на коленях. «Руки как у музыканта, – подумалось Сосновскому. – Тонкие нервные пальцы. Эстет по натуре, утонченная личность? Нет, скорее это тип холодного убийцы, склонного к садизму».

– Садитесь, Михаил, – приказал немец. – Меня можете называть Вильгельмом.

Сосновский сел боком на сиденье и выжидающе посмотрел сначала на Пройсса, потом на Вильгельма. Немец по-русски говорил чисто, но интонации и легкий, почти неуловимый акцент все же выдавали в нем иностранца. Заметить этот акцент мог только человек, хорошо знавший немецкий язык, живший какое-то время среди немцев.

– Герхард сказал, что вы согласились помогать нам в борьбе с большевиками, – снова заговорил немец. – Это ваше твердое и окончательное решение?

– Я бы показался вам наивным глупцом, Вильгельм, – чуть улыбнулся одними уголками губ Сосновский. – Но это вы сражаетесь за идею и жертвуете собой во славу своей страны. А я хожу по грешной земле, и чтобы потом мне на этой земле жить и наслаждаться этой жизнью, мне нужны определенные гарантии.

– Я могу вам дать гарантии, – кивнул Вильгельм. – Но вы даже не поинтересовались, каким образом я хочу вас использовать?

– Вы умный человек, другого бы сюда не послали, – чуть пожал плечами Сосновский. – Вы прекрасно знаете, где и как можно использовать меня с моим опытом и нынешними связями, с моим нынешним положением. А интересуют меня деньги сейчас и мое обеспеченное положение после вашей победы. Желательно не на территории СССР. Я предпочел бы обосноваться где-нибудь во Франции или в Бельгии.

– Мечтаете о покое? – Немец вскинул брови.

– О доме, куда я мог бы возвращаться после работы к своей семье, которая бы ни в чем не нуждалась. Я понимаю, что бывшими разведчики не бывают. Я понимаю, что, дав согласие на сотрудничество, я буду работать на вас еще очень долго.

– С вами приятно иметь дело, Михаил, – ответил Вильгельм, не продемонстрировав никаких эмоций. – Именно такое будущее вас и ждет. Будущее хорошо обеспеченного профессионального разведчика. Но я не намерен раздавать авансы просто так. Ваше первое задание: вы должны достать копии документов, касающихся разработки нового самолета «Як», который в документах завода проходит под рабочим названием «Як-1М». Вам знакома эта разработка?

– Разумеется, – кивнул Сосновский. – Но это еще пока только бумажный вариант на уровне технического задания.

Михаил обсуждал с Шелестовым и руководством завода возможный интерес немцев к новому самолету. Было решено, что можно говорить, а о чем лучше умолчать. Важнее было понять, что знают немцы о разрабатываемой модификации самолета «Як-1». Поняв, что они знают, легче будет определить, откуда произошла утечка. Если она, конечно, была.

– Нас интересует двигатель ВК-105 ПФ, – подсказал Вильгельм, глядя Сосновскому прямо в глаза.

– Он пока только в проекте. По техническому заданию новый двигатель должен обеспечить большой запас энерговооруженности и огневой мощи. В работе сейчас только несколько узлов: система охлаждения и смазки, варианты переноса масляного фильтра и насоса, размещение и калибр пушечного вооружения. Мощность двигателя пока не рассчитывалась, поскольку не отработана обтекаемость фюзеляжа и площадь воздушной опоры крыльев. Возможно, самолет получит укороченное крыло и более мощный двигатель.

– У вас есть доступ к этой документации? – Вильгельм наконец проявил нетерпение.

– Я смогу до нее добраться, но мне нужен фотоаппарат для микросъемки. Вы же понимаете, что копировать чертежи вручную я не могу – нет столько времени. Использовать копировальную технику тоже нельзя, потому что на оригиналах останутся следы красителя. А на этой стадии проектирования копирование вообще запрещено. И выкрасть документы нельзя, хотя это бы я сделать смог. Пропажа хоть одного документа перечеркнет всю работу.

– Вы получите фотоаппарат. Герхард передаст вам его сегодня ночью. Надеюсь, вы обучены пользоваться такого рода аппаратурой?

Вечером, когда стемнело, Герхард Пройсс явился на конспиративную квартиру. Одет он был во все черное, на голове берет, воротник куртки поднят.

– Я всегда не любил маленькие города, – улыбнулся немец. – Тихо, безлюдно. Нужно иметь большой талант, чтобы уйти от наблюдения в таком месте и в такое время. И чтобы наблюдатели не заподозрили твоего желания скрыться.

– Но в этом есть и преимущество. – Шелестов подошел и протянул руку. – Заметно, следят за тобой или нет. Максим.

– Герхард, – крепко пожимая руку, представился немец.

– Ну, рассказывайте, товарищ Пройсс, как прошла встреча с точки зрения вашего шефа?

– Мой шеф – человек немногословный. Мне приходится только догадываться о его мыслях. Об этом больше всего говорят поступки, – он похлопал Сосновского по плечу. – А вы, Михаил, молодец! Сыграли точно. Настоящего имени своего шефа я не знаю. Как и вы – только по псевдониму Вильгельм. Но кое-что слышал, когда нас готовили в Польше к заброске сюда. В разведке Вильгельм давно. Он еще в Испании работал против республиканцев. Еще я догадываюсь, что он не из абвера. Скорее всего, он офицер СД. Хорошо владеет русским. Видимо, работал и в Советском Союзе. Это не кабинетный, не книжный язык. Это хороший разговорный, как следствие богатого опыта общения с носителем языка. И вашу страну он наверняка знает достаточно хорошо. Вот и все, что я о нем знаю.

– Скажите, Герхард, вторая группа из Полтавской школы единственная на связи у вашего шефа или таких групп несколько?

– Одна. Несколько групп – это большой риск. Руководство знает, что НКВД бросило большие силы на поиски диверсантов в Поволжье. Задача нашей группы недолговременная, но я ее не знаю. Не знаю и какая основная цель Вильгельма. Вторая группа, вероятно, нужна для отвлечения советской контрразведки. Ее подставят под удар и сдадут, полагая, что обе группы занимаются одним объектом.

– Уже сдали, – усмехнулся Сосновский. – А мы послушно всех до единого взяли. Но Вильгельм не дал ни одной ниточки, которая вела бы к нему и к цели основной группы. Мы поняли, что история с водоотводными подземными каналами под склоном берега у моста – это лишь видимость готовящейся диверсии. Значит, вас интересует не мост? А что на самом деле? Завод?

– Пока я не могу ответить на ваш вопрос, – развел руками Пройсс. – У нас строгая иерархия, все поставлено так, что один член группы не знает, каким направлением занят другой.

– Сколько человек в вашей группе?

– Шестеро. Трое немцев, включая Вильгельма и меня, и трое русских. Кажется, есть члены Русского общевоинского союза, один родом из Прибалтики. Все хорошо владеют русским языком, у всех хорошая боевая и диверсионная подготовка. У меня есть основания полагать, что после выполнения основной задачи те, кто останутся в живых и на свободе, «залягут на дно», как говорят у вас. Вильгельм получил по радио адреса, пароли и явки глубоко законспирированной немецкой агентуры. Она понесла потери после выселения немцев из Поволжья, но кое-кто остался. Думаю, Вильгельму подбросят еще людей, и он будет выполнять новые задачи. Не исключено, что следует ждать прибытия резидента. Кто это будет, я не знаю.

– Хорошо. Вы принесли фотоаппарат?

– Да, принес. – Герхард поспешно полез в карман куртки и достал небольшой аппарат, размером с пачку сигарет. – В него вставлена новая пленка. Вот здесь, в пластмассовом контейнере, проявленная пленка. На ней вы найдете мои рисунки. Я всегда хорошо рисовал, мне прочили славу модного портретиста. Но сейчас мои таланты направлены на другое дело.

– И что там на пленке? – Шелестов бережно взял в руки контейнер.

– Первые десять снимков – портреты членов нашей группы. Имен я не знаю, только псевдонимы. Поэтому подписывать их бесполезно. Каждого я нарисовал в фас и свободный полупрофиль. Остальные рисунки – это люди, с которыми встречался Вильгельм. Их всего четыре человека. Может быть, вам это как-то поможет. Кстати, один из них, судя по тужурке и эмблемам в петлицах, железнодорожник.

Фотографии распечатали и показали трещихинским ребятам. Они долго перебирали их, задумчиво кусали губы, пожимали плечами. Никого из этих людей они не узнали. Описать посредника, который познакомил их со Знахарем, они тоже не смогли. Просто как-то случайно познакомились на берегу вечером. Он приходил всего пару раз, а потом познакомил мальчишек со Знахарем. Больше его никто не видел.

Люба Сазонова тоже долго рассматривала рисунки. Она сразу узнала Алексея, как ей представился ухажер, который носил продукты. Но других она не знала и никогда не видела.

Показали портреты директору завода и главному инженеру. Оба только покачали головой. Делать выводы, что группа Вильгельма не нацелена на авиационный завод, было рано. Вполне возможно, что как раз попытка завербовать Сазонову и Сосновского была попыткой добраться до документации и других оборонных заводов.

Коган пришел вечером к Горбуновой и сообщил, что через два дня девочек положат на обследование в госпиталь. Вытащив фотографии и разложив их на столе, он попросил:

– Алла Геннадьевна, посмотрите внимательно. Знаете вы кого-нибудь из этих людей? Может быть, видели когда-то?

Женщина, расставлявшая до этого чашки, чтобы угостить гостя чаем, вытерла фартуком руки и присела на стул. Отрицательно покачивая головой, она откладывала в сторону один и брала следующий рисунок. Никого из группы Вильгельма она не опознала, но, рассматривая фото тех, с кем встречались диверсанты, вдруг оживилась:

– Вот этого видела! Мордатого! Похоже нарисовано. И глаза точно такие: жадные, наглые.

– Где вы его видели и при каких обстоятельствах?

– Со Знахарем ко мне приходил один раз. Шушукались по поводу тряпок каких-то. Целый баул у меня Леня как-то оставлял. Вроде как на сохранение, а потом забрал. Вот этого и приводил показывать. Часа два сидели, все перебирали.

– А что было в том бауле?

– Блузки, юбки, чулки. Все новое. Я думаю, ворованное или неучтенное с какой-то фабрики. Они что-то про накладные говорили.

– Как вы думаете, кто он, этот мордатый?

– Думаю, что он или директор какого-то магазина, или директор какой-нибудь товарной или продуктовой базы. Я же его потом еще раз видела. Вечером, когда полы в сельпо мыла, он приходил к директору. Но он меня там не видел. Они быстро поговорили, и он уехал.

Когда Коган рассказал Шелестову о том, что Горбунова опознала один из контактов диверсантов, тот не сразу поверил, решив, что женщина ошиблась. Диверсионная группа, нацеленная на один из важных объектов, а возможно, и на длительную агентурную работу в тылу, и вдруг какой-то барыга. Выглядело это нелепо. Приказав понаблюдать за директором сельпо, он с Марининым поехал к начальнику участка железной дороги. Судя по рисунку, изображенный на нем человек не был железнодорожным начальником. И чтобы не лезть сразу к руководству крупных станций, Шелестов предложил начать с малого. И не ошибся.

Грузный мужчина в кителе, на котором пуговицы были пришиты нитками разного цвета, испуганно посмотрел в удостоверение Маринина и замялся, не зная, что сказать. Пришлось прийти на помощь.

– Где мы можем поговорить? – спросил Шелестов. – Так, чтобы нам не мешали.

– Ну… у меня в кабинете, только там целый день проходной двор. Работа такая. Участок у нас небольшой, но оборудование старое, подвижной состав тоже, а работать надо. Вот и выкручиваемся, как можем. Ребята у меня – золотые руки: из металлолома могут собрать любой механизм, да так, что лучше нового работать будет. А уж починить что…

– Хорошо, тогда пошли к нам в машину. Там поговорим.

Шелестов даже не понял, что произошло. За все время после освобождения из-под стражи Платовым его самого и его товарищей, он отвык от напряжения, в котором часто бывают люди, когда сотрудники НКВД приглашают их сесть в машину. Это всегда означает арест.

Начальник участка побледнел.

– Нам нужна ваша помощь, – строго сказал Шелестов. – Мы просим вас помочь нам!

После этих слов железнодорожника немного отпустило. Он закивал, даже попытался улыбнуться, но вовремя понял, что улыбка в таком серьезном разговоре неуместна, и поспешил с оперативниками к машине.

– Вам знаком кто-то из этих людей? – спросил Шелестов, передавая в руки железнодорожника фотографии.

– Нет, я никого здесь не знаю, – замотал тот головой, глядя на рисунки. – Нет, не знаю. Не видел. Нет.

Максим специально фотографию железнодорожника положил последней. Когда начальник участка дошел до нее, сразу замер и удивленно посмотрел сначала на Шелестова, потом на Маринина. Смятение и сомнение промелькнули на лице этого человека. Он узнал лицо на фотографии, никаких сомнений.

– Кто он? – резко спросил Маринин.

– Это… кочегар… я так и знал, что нельзя делать доброе дело…

– Кочегар? – не поверил своим ушам Шелестов. – Ну-ка, рассказывайте! Что за кочегар, откуда вы его знаете, что вы там говорили про добрые дела, которые нельзя делать? Мы слушаем!

– Это… Это Петя Климов, – сбивчиво начал рассказывать начальник участка. – Он прибыл с эвакуированными из Смоленска. Документы у него сгорели во время бомбежки. Ну, обгорели сильно. А он железнодорожник. Я приютил его в котельной, так он мне отрегулировал горелку, помог Михалычу с аварийным дизелем. Работящий он мужик, много чего умеет. Я, конечно, мог бы его и машинистом посадить, но не имею права без документов. Человеку ведь жить как-то надо, он семьи лишился. Я похлопотал, характеристику написал ему. А что случилось? Что с ним?

– Мы не знаем, – поспешно ответил Шелестов. – Надо все выяснить как следует, чтобы напраслину на человека не возводить. Вы понимаете, что нельзя решать просто так, по настроению. А может, он герой и его к награде представлять надо. Значит так, ни слова о нашем визите. Никому, тем более – Климову. В каком отделении милиции ему паспорт меняли?

Когда они отъехали к лесу, Маринин сказал:

– Найдем его документы, посмотрим, что от них осталось. Они хранятся в паспортной службе. Запрос я через начальство сделаю быстро. Посмотрим, что о нем есть в Смоленской области. А может, он и в других архивах числится.

Буторин и Коган вместе с несколькими оперативниками подошли с разных сторон к забору базы Потребкооперации. В окнах одного из зданий горел свет. Замка на воротах не было, похоже, их закрыли на внутреннюю задвижку. Буторин махнул рукой, отдавая команду, несколько молодых людей быстро и почти беззвучно перемахнули через забор. Когда Буторин с Коганом вошли во двор, оперативники уже осматривали строения – большой склад под шиферной крышей и приземистое здание конторы под кровельным железом и с решетками на окнах. Внутри кто-то был, но за задвинутыми цветастыми занавесками не разглядеть. Только из форточки тянуло куревом и слышались бубнящие голоса.

За дверью послышались шаги, Буторин велел всем ждать. Когда дверь открылась и свет из коридора осветил ступени, оперативники увидели двоих мужчин. Мордатого узнали сразу – это тот самый Синельников, который вместе со Знахарем приходил к Горбуновой домой. И которого она потом видела у директора своего сельпо. Второй мужчина держал в руках объемистый пакет из оберточной бумаги, туго перетянутый бечевкой.

– Добрый вечер, Андрей Андреевич. – Буторин вышел на свет и широко улыбнулся. – А мы вот к вам решили зайти на огонек.

Мужчина с пакетом мгновенно бросил свою ношу и ринулся к забору, но его тут же свалили и прижали к земле.

Синельников побледнел и попятился, но Коган успел запрыгнуть на порог и ногой подпереть дверь.

– Спокойно, Синельников! Не надо делать глупостей!

Двое оперативников подошли к начальнику базы, быстро обыскали, достали из карманов бумажник, паспорт и два удостоверения: члена профсоюза и районного Осоавиахима. Синельникова завели обратно в помещение конторы и усадили на стул посреди комнаты.

– Поговорим, Синельников. – Маринин неторопливо закурил и уселся напротив. – Вопросов несколько. От того, как вы будете отвечать, зависит ваша жизнь. Не пугайтесь, я не стану вас убивать. Есть разница между махинациями с продуктами и изменой Родине. В одном случае срок и лагерь, в другом – расстрел. Что вы выбираете?

– Я ничего не знаю! – вспылил Синельников. – Это какие-то фантазии, гражданин начальник.

– Вы полагаете, НКВД – это несерьезная организация, которая занимается фантазиями? Хорошо, я вам докажу. Вам знаком гражданин Бруно Леонид Оскарович по кличке Знахарь?

– Я не знаю никаких знахарей, – начал было Синельников, но тут Маринин буквально взорвался.

Он грохнул по столу кулаком с такой силой, что ваза с цветами подскочила и упала, разлив воду и рассыпав лепестки. Синельников от испуга едва не опрокинул стул, на котором сидел.

– Вы имели дела со Знахарем. У нас есть свидетели, которые могут подтвердить, что вы встречались с Леонидом Бруно по деловым вопросам. Обсуждали сделки и поставки. Это нас мало интересует. Этим будет заниматься милиция. Меня интересуют ваши контакт с немецкими диверсантами. – Маринин обернулся и крикнул в сторону коридора: – Васютин! Готовы понятые? Начинайте. Переверните здесь все!

Через час, отодвинув небольшую тумбочку с коробками сухого киселя, оперативники, проводившие обыск, обнаружили в кирпичной стене нишу. Подозвав понятых, они откинули слой упаковочной бумаги. В большой нише, у самой стены, лежало несколько брусочков темного цвета, накрытых старыми газетами. Еще несколько брусков было в упаковке.

– Товарищи понятые, – объявил следователь. – Вы видите? Сейчас мы их достанем. Васютин, давай.

Оперативник нагнулся и достал несколько брусков в упаковке. В свете лампы на бумажной упаковке хорошо читалась фабричная надпись: «Тол, 250 гр».

– Прошу внимания, товарищи понятые. При вас мы извлекаем из ниши двенадцать килограммов тола в фабричной упаковке и восемь килограммов вещества без упаковки, внешне похожего на выплавленный и расфасованный тротил. Данные будут занесены в протокол, а вещество отправлено на исследование в лабораторию.

– Ну так что, Синельников? – Маринин подошел к задержанному и поглядел на него в упор. – Двадцать килограммов взрывчатки на вещевом складе. Ниша большая, судя по всему, тут было больше. Для чего вы ее храните? Кто вам ее поставляет?

Синельников молчал, опустив голову. Маринин стал объяснять ему про очные ставки и перекрестные допросы. Улик и найденной взрывчатки вполне хватает на 58-ю статью. Или, как ее называли в блатных кругах, – «сто шестнадцать пополам».

– Чего вы боитесь, Синельников?

– Вы не найдете Знахаря, эти убьют мою жену, и этим все закончится. Вы их не найдете. В результате пострадаю я один.

– Знахаря мы арестовали вчера. Часть немецкой диверсионной группы уже арестована, показания свидетелей есть в деле. Синельников, время идет. Решайте сейчас: или мы сможем обезвредить врага здесь, на Волге, или вы молчите дальше, и тогда я вам гарантирую «вышку» по всей строгости военного времени. Но диверсантов мы все равно возьмем.

– Я не знаю, куда и зачем они ее увозят, – тихо заявил Синельников. – Я просто собираю ее здесь, и все. Мне угрожали. Я простой авантюрист и торговец. Я не так много и заработал. Я буду говорить.

– Сколько забрали и когда?

– Позавчера. Двести восемьдесят килограммов. И пять дней назад еще двести. А это то, что привезли вчера ночью.

Буторин и Коган переглянулись. Около пятисот килограммов взрывчатки. Для чего?

Оба молча двинулись к машине. Надо срочно доложить Шелестову.

Пуля угодила Герхарду Пройссу прямо в живот. Немец согнулся и со стоном повалился на бок.

– Догони… Надо догнать… Я не сумел…

Сосновский выстрелил вслед убегавшему Вильгельму.

– Лежи, я сейчас! Вон уже бегут люди. Тебе помогут.

Он поднялся и кинулся вслед за Вильгельмом. Перепрыгнув через одно тело, потом через второе, Михаил с удовлетворением отметил, что боевых навыков он еще не растерял. Успеть почти за секунду двумя выстрелами свалить двух человек, которые находились на расстоянии десятка метров друг от друга, да еще с нацеленными в тебя автоматами, – это мастерство.

«Я их убил, а от мертвых сведений не получить». Это огорчало. Но уж главного-то надо взять живым. И только живым.

Сосновский бежал между разрушенными стенами старых цехов. Вильгельм мог оказаться за каждым поворотом, за каждой стеной, за кучей строительного мусора или в любом оконном проеме. Но сейчас Михаила не столько страшило то, что он может получить пулю, сколько то, что можно упустить немца.

Но Вильгельм явно не был настроен на поединок в развалинах. Сосновский услышал хруст щебня, потом где-то впереди осыпалась часть стены и мелькнула длинная фигура. Михаил прибавил ходу. Он бежал, как его учили бегать по пересеченной местности: размеренно, чередуя длину каждого шага, никаких рывков, ни растягивания шага, ни его сокращения. Это все сбивает дыхание. Если хочешь бежать долго, беги ровно.

Пуля ударилась в стену сантиметрах в двадцати от головы Сосновского. Он ругнулся и отпрыгнул в строну. И тут же снова рывок вперед. Ни секунды передышки диверсанту. Пусть паникует, пусть защищается. Напрочь отобрать у него инициативу. И гнать, гнать. Следующего выстрела он Вильгельму сделать не дал, выстрелил первым. Было видно, как пуля ударилась в штукатурку возле головы диверсанта, засыпав его лицо мелкой строительной пылью. Вильгельм отпрянул, стал плеваться и тереть глаза. Сосновский снова выстрелил, теперь уже противнику под ноги. Вильгельм опомнился и снова бросился бежать, не целясь, дважды выстрелил назад в сторону преследователя.

– Стой, Вильгельм! – закричал Сосновский. – Тебе не уйти. Если не сдашься, тебя пристрелят по законам военного времени. Стой!

Все, дальше его отпускать нельзя. Еще немного, и он уйдет в лес. Сосновский побежал быстрее, чувствуя, что дыхание он себе все же сбил. «У меня пять патронов в магазине, у Вильгельма всего три. Надо его калечить или заставить опустошить обойму до конца. И тогда – на прямой контакт и брать его голыми руками. Без вариантов. В лесу мы его не найдем, потому что собак привезут только через несколько часов. А тут железнодорожные ветки и шоссе. Он в любую сторону уедет уже через двадцать минут, и мы не будем знать, в каком именно направлении».

Перемахнув через разрушенную стену, Михаил ловко срезал часть пути. Немец бежал по большой дуге, не зная, что здесь есть пролом. «Вот тут ты мне и попадешься, – злорадно подумал Сосновский. Он спрыгнул вниз и побежал по ровной траве, как на стадионе. – Вон до того угла – и все».

Вильгельм оказался хорошим бегуном. Он выскочил из-за угла неожиданно и гораздо раньше Сосновского. Возможно, он даже специально побежал по такой длинной дуге, чтобы его преследователь поверил, что опередит противника. У немца это получилось. Он выстрелил на полсекунды раньше, когда Михаил не успевал увернуться, броситься на землю или за камни. Тупая резкая боль ударила в плечо, и Сосновский понял, что промазал. Он пробежал еще несколько шагов и почувствовал наваливающуюся слабость. Михаил остановился и поднял руку с пистолетом. Мушка плясала перед глазами и никак не хотела совмещаться с фигурой убегающего человека.

В этот миг что-то резко навалилось на Вильгельма, сбило его с ног. Два мужских тела покатились по битым камням. Сосновский, зажимая кровоточащее плечо, опустился на плиту и прижался к стене. Он смотрел, как Шелестов, матерясь, выдергивает из брюк Вильгельма ремень и стягивает им руки немца. Потом поднял его на ноги. Около Сосновского он свалил стонущего диверсанта на камни и присел возле Михаила:

– Допижонился?

– Да ладно тебе, – вяло улыбнулся Сосновский. – Мы же его все равно взяли!

– Мы? – изумился Шелестов. – Ладно, мы с тобой его взяли. Правда, ты подставился под пулю.

– Пустяки. Навылет и кость не задета. А мясо заживет. Вот Герхард плох – пулю в живот получил. Не выкарабкается наш антифашист. Жаль парня, он нам здорово помог.

– Не каркай, все будет хорошо. Я видел, как его в машину грузили. Заштопают! Главное вот. – Максим кивнул на корчащегося немца. – Очухался?

Маринин протянул Буторину листок бумаги. Тот стал бегло читать. Потом поднял глаза на Когана.

– Что? – спросил Борис.

– Бывший поручик Царской армии Викентий Павлович Горелов. Уходил с Врангелем из Крыма в 1920-м. Активный участник восстания на Орловщине, диверсии на КВЖД и в Польше против наших дипломатов. И он сейчас здесь, с таким-то багажом ненависти к советской власти?

– Берите машину и за ним, – кивнул Маринин. Он высунулся в окно и крикнул кому-то: – Бочкин, поедешь с товарищами на железную дорогу!

Они летели по грунтовой дороге напрямик. Машина прыгала так, что трудно было удержаться, чтобы не стукнуться головой о потолок. Буторин сидел на переднем сиденье и, не поворачивая головы, говорил:

– Ты смотри, Боря, с каким опытом люди. У Вильгельма за спиной Испания, Греция, у Горелова – КВЖД, Польша, Чехия. Неспроста таких асов собрали. Думаю, что мы что-то упустили. Головы нам не сносить, если провороним серьезную диверсию.

– Не успеют. Я слышал, как Шелестов звонил Маринину, что они взяли старшего.

– Дай-то бог! – согласился Буторин и повернулся к водителю: – Прибавь, браток, еще. Вон туда сворачивай, налево и вдоль посадок, на стрелку. Главное, чтобы не сбежал этот кочегар раньше времени. А ведь может. У них должна быть резервная связь. Могли и сообщить о разгроме основной группы.

Они пронеслись мимо выходной стрелки, к которой подходил маневровый паровоз. Старик железнодорожник с длинными седыми усами что-то кричал машинисту и махал рукой. Буторин сразу понял, что произошла беда.

– Бегом давай, Боря! – крикнул он и выпрыгнул из машины, пока она еще не остановилась.

Возле слесарной мастерской, за путями, столпились железнодорожники. Буторин подбежал и увидел тело человека в железнодорожной форме. На груди у него расплывалось большое темное пятно. Коган подоспел чуть позже:

– Кто это? Что стряслось?

– Ножом он его, – с досадой в голосе сказал кто-то в толпе. – Машинист это с маневрового.

– А сам паровоз где? – Буторин стал озираться. Именно здесь у слесарной мастерской несколько дней назад стоял маневровый паровоз. Сейчас он удалялся уже за выходной стрелкой. – Где Климов? Кто видел Климова?

– Да тут был, – встревоженные люди стали озираться. – Вроде в кочегарку пошел, к себе.

– На маневровый он садился, я видел, – подсказал молодой паренек. – Он по ступенькам забирался, а паровоз уже на парах стоял. А потом я не видел.

Буторин и Коган переглянулись. Стрелка выводила паровоз на магистраль, а по ней двадцать минут до моста. Оба, не сговариваясь, бросились к машине.

– Бочкин, видишь, паровоз удаляется?

– Это который нам по дороге встретился? Вон тот? Догонять будем? Так нам по насыпи-то не догнать. Вокруг надо, через центральною усадьбу…

– Ты что? – вдруг заорал Буторин, чувствуя, что теряет над собой контроль. – Там враг! К черту твою машину, но догнать его надо любой ценой. Понял?

– Понял, – облизнул пересохшие губы водитель. – Садитесь.

Они мчались на предельной скорости по дну канавы, по пологому склону насыпи, выскакивали на просеку и снова неслись вдоль полотна. Иногда казалось, что у старой «эмки» отлетят колеса. Но машина выдерживала. Она гремела и ревела двигателем, но послушно держала обороты. Догнать паровоз удалось на разветвлении путей, где он сбросил скорость. Знал или не знал кочегар Петр Климов, он же поручик Викентий Горелов, что за ним гонятся? Наверняка знал и даже видел.

– Прижимайся к нему! – крикнул Коган и открыл на ходу дверцу.

Машина поравнялась с задней площадкой паровоза. Борис выждал несколько секунд, потом прыгнул и вцепился руками в поручни. Нога едва не соскочила с подножки, он больно ударился коленом. Превозмогая боль, Коган поднялся наверх и увидел, что Буторин тоже прыгнул и теперь пробирается следом за ним.

Машина подскочила на большой кочке и перевернулась, свалившись с насыпи в кювет. Буторин оглянулся, увидел, что Бочкин выбрался из машины, махнул рукой, отошел к сторону и сел на землю, держась за плечо. Живой!

Выстрела они не слышали, пуля ударилась в поручень и отскочила. От неожиданности Коган чуть не сорвался. Быстро забравшись наверх, он выхватил пистолет и стал на переходе, прижавшись спиной к горячему металлу. Буторин, обхватив рукой поручень, стрелял вперед, по кабине машиниста, и что-то кричал. «Ясно: он прикрывает, мне надо вперед», – понял Коган и побежал.

Дверь кабины открывалась наружу, ударом ноги ее не распахнуть. Первым, что увидел Коган через стекло, был ствол нагана, направленный ему прямо в лицо. Он машинально присел, стекло над его головой разлетелось вдребезги. Борис рванул дверь и тут же разрядил в кабину остатки магазина. Викентий Горелов упал на бок, зажимая правое плечо рукой. Наган отлетел в сторону, бывший поручик никак не мог до него дотянуться.

Коган со злостью пнул ногой оружие так, что оно вылетело через распахнутую дверь наружу. В проеме появился Буторин. Быстро оценив ситуацию, он рванул рычаг тормоза. Со скрежетом паровоз начал тормозить, из-под колес полетели искры. Коган не удержался и упал на раненого диверсанта. Наконец паровоз встал, пыхтя клапанами, сбрасывая давление котла. «Все, – понял Буторин, – теперь его так просто не сдвинуть, надо поднимать давление, нужно бросать уголь».

– Молодцы, – плюнув кровью, засмеялся Горелов. – Вовремя остановились. Всем ордена будут. Посмертно! Сейчас рванет, а рядом цистерны с бензином и хранилище горючего. Тут все сметет, и потечет огненная река в Волгу. Молодцы! Я благодарю вас, господа!

Буторин посмотрел на Когана и начал бледнеть. Он понял, в чем дело. Озираясь по сторонам, он подошел к проходу в тендер с углем. Ругнувшись, полез, пачкая руки и колени, по углю, стал разгребать, отбрасывая черные куски в сторону. Рядом появился Коган и стал ему помогать. Брикеты тола они увидел одновременно. Рядом – провода с циферблатом. Часовой механизм! И он взведен…

– Борька, уходи с поезда! – крикнул Буторин и полез в карман за складным ножом.

– Ты не сможешь один, я с тобой, Витя, – горячо заговорил Коган и стал освобождать от угля место, где провода уходили к запалу.

– Борька, ты спятил? Оба взлетим!

– Смотри, надо разъединить цепь, – не обращал внимания на слова Буторина Коган. – Вот этот провод идет на питание, а этот на взрыватель. Или нет?

– Стой, не суетись. – Буторин отвел руку Бориса в сторону. – Вот этот надо резать!

– Десять секунд! Думай, вспоминай цепь! Как идут провода? Какая схема питания?

– Не успеть сообразить, – спокойно ответил Виктор. – Пять секунд… Хуже уже не будет…

– Давай, – кивнул Коган и улыбнулся.

Буторин схватил провод и одним движением разрезал его. Он не знал, каково это, когда под тобой взрывается полтонны тротила. Наверное, ты ничего не успеешь почувствовать, как тебя распылит на атомы. Но ничего не произошло. Он смотрел на замершую стрелку на циферблате часового механизма и не видел ничего. Взрыва не было. Была тишина. Тихо попыхивал маневровый паровозик. А напротив, прямо на куче с углем, сидел чумазый Коган и лыбился, белея зубами на черном от угольной пыли лице.

– И все? – спросил Буторин.

– Наверное, – Коган пожал плечами и потер ушибленное колено. – Знаешь, ноги не держат.

Поддерживая друг друга, оскальзываясь на груде угля, они спустились в кабину машиниста и увидели, что раненый Горелов плачет.

– Все зря, столько сил, и все зря… – шептал он, зажимая рану на плече. – Ну почему, почему Бог отвернулся от меня…

Буторин спустился на насыпь, поддержал Бориса, помог ему спуститься. Они постояли, а потом отошли от паровоза. Ноги не держали обоих. Смеясь и кряхтя, они уселись в густой траве, а потом повалились на спину. В небе трепетал и заливался жаворонок. И не было там ни облачка. Они лежали рядом, наслаждаясь тишиной.

– Лежал бы так вечность, – тихо сказал Коган.

– Лежал бы, – усмехнулся Буторин, – если бы я провод перепутал. А ведь мы спасли мост!

– Спасли. И кто бы мог подумать, как все просто. На флоте это называется «брандер».

– Боря, а ты когда-нибудь пытался разглядеть в небе жаворонка?

– Ага, еще в детстве. А ведь и не думал никогда, что нет ничего приятнее, чем вот так лежать и слушать жаворонка в небе. И чтобы пахло травой…

– …и жизнью, – добавил Буторин.

А со стороны моста уже бежали бойцы полка НКВД во главе с лейтенантом Полупановым. Из города на огромной скорости пылила машина Маринина. Все торопились. Просто никто еще не знал, что уже можно не торопиться.

– Выпить бы сейчас, – сказал Буторин.

– Я бы не отказался, – поддакнул Коган. – А потом снова лежать и слушать жаворонка…

Примечания

1

Русский общевоинский союз (РОВС) – русская воинская организация, созданная 1 сентября 1924 года в рядах Белой эмиграции бароном Врангелем. Первоначально союз объединял военные организации и воинские союзы во всех странах русского зарубежья, в настоящее время объединяет потомков участников Белого движения и их единомышленников.

2

Исаак Моисеевич Зальцман – с июля 1942-го по июнь 1943 года нарком танковой промышленности.

3

Из сводки Совинформбюро от 18 августа 1942 года.

4

Автономная Социалистическая Советская Республика Немцев Поволжья официально перестала существовать 28 августа 1941 года.

5

Первые экземпляры пистолетов-пулеметов Судаева проходили полевые испытания 6–13 июня 1942 года в частях Ленинградского фронта. Почти сразу же по результатам испытаний было начато их серийное производство на Сестрорецком заводе. В конце 1942 года пистолет-пулемет был принят на вооружение под наименованием ППС-42, хотя выпуск их уже фактически начался – так велика была потребность в новом оружии на фронте. Произведенные ППС сразу же попадали на фронт, благодаря чему удавалось быстро учитывать и устранять выявленные недостатки в ходе эксплуатации.

6

Древний японский термин токкотай имеет более широкий смысл, нежели просто «смертник». Он обозначает собственно жертвование жизнью во имя высокой цели. Хотя в разные времена само понятие «высоких целей» менялось. Термин камикадзе более поздний и применим лишь к пилотам-смертникам, формирования которых появились в японской армии в конце Второй мировой войны – в октябре 1944 года.

7

В связи с увеличением в городах количества автомобильного транспорта в милиции было создано специализированное подразделение – отряд регулирования уличного движения (ОРУД). ОРУД и ГАИ объединили только в 1961 году.

Content

Александр Александрович Тамоников
Огненный мост

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания