Михаил Александрович Калашников

Летом сорок второго

© Калашников М.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Блеск натертой меди сыпал искры, играл лучами. Даже когда летняя духота и ставни снаружи затворены наглухо, духовая труба светится в полумраке хаты, ловит сдавленный, пролезший в щель меж оконных наличников солнечный подарок. Она и еще старая икона с ризами медной фольги освещают жилище. Доска в иконе потемнела, лик почти не виден, но перед Пасхой хозяйка снимала ее с покута[1], освобождала из-под стекла и чистила ризы от зеленых пятен ржави, натирала толченым мелом и бархоткой.

Тамара, старшая дочь хозяйки, смотрела на пучок света, ухваченный цепкой медью, любовно изучала плавный изгиб раструба, мундштук, клапаны. Отец ее играет в оркестре. Десяток инструментов, где девять человек раздувают щеки, а десятый, с толстым барабаном на груди, надувает их из солидарности с остальными. Каждый вечер субботы и по праздникам вальсы с маршами разносились в горсаду Белогорья.

Тамара и сегодня с нетерпением ждала вечера. Родители искупают детей, приведут в порядок себя: отец наденет купленный четыре года назад черный костюм и галстук, а мать – платье с круглым белоснежным воротником и легкие босоножки. Старший брат Виктор отделится от семьи еще на подходе к горсаду и убежит с погодками курить, спрятавшись за углом райисполкома. Мать будет калякать с подружками, придерживая руками свой беременный живот. Трехлетняя Зоя, держа ее за подол, наконец оторвется от него и станет ловить дразнящего ее Борю. Тамара же будет стоять, обнявшись с Антониной, и обе они не оторвут глаз от отца, выдувающего из «золотой» трубы басовые партии. А в перерыве между игрой отец спустится с деревянного помоста и купит всем по стакану фруктовой воды и мороженому.

Горсад и центр села клокотали праздничным приготовлением – районная выставка народного хозяйства. Стенды вдоль забора МТС, загоны и клетки для скотины. Напротив Дома Советов, рядом со сценой для духового оркестра, сколочена трибуна. У пивной бочки жмутся мужички, а бабы на обочинах развлекают друг друга сплетнями.

Ближе к вечеру – народу теснее. Тамара под руку с Антониной брела вдоль стендов. На фанерном щите пришпилен сноп ранней пшеницы, фотографии с прошлогодней уборочной, техника, отснятая крупным планом. Следом вереница загородок: рекордсменка удоя Зорька из колхоза «Путь Ленина»; чистые и расчесанные овцы из Саприно; свиноматка величиною в полугодовалого теленка – достояние колхоза «Имени XVIII партсъезда». Дегустационные столы: бруски нежно-розового сала, только что вынутого из ледника и еще не успевшего размякнуть в предвечерней жаре, запотевшие стаканы с молоком от той самой Зорьки, тающие во рту белые булки, несущие запахи и ароматы, пропитавшие хлебопекарню.

Чуть в стороне – торговые ряды. Много местных, но есть и пришлые. Вон дуванские торговки с другого берега Дона. Их легко отличить по ярким пучкам редиски и свежей зелени. Левый донской берег песчаный, там эта редиска растет лучше, чем на белогорских мелках, только поливать не ленись. Но на одной зелени в прибыли не будешь, и несут дуванские хозяйки на рынок творог, сметану, масло. Хоть и полно этого добра в Белогорье, а все же партийная верхушка здесь внушительней, чем в маленькой Дуванке, и расходится молочная продукция по рукам не колхозного, а служащего класса.

Дама увесистая и заметная, прохаживаясь вдоль рядов и изредка поправляя свою высокую прическу, бросает между прочим:

– Двадцать пять лет при Советской власти живем, а со спекуляцией никак не расстанемся.

Торговки хмурятся, но не отвечают, понимая, что связываться – себе дороже. И лишь одна старушка лет семидесяти отвечает:

– Это я-то спекулянтка? Ах ты, чертова свинья! Да я сама с огорода не вылезаю, все это моим горбом выращено! С рассвету до закату солнышко по темечку перекатываю – в поле да в огороде. Свое продаю, не краденое, не перекупленное!

Внушительных размеров матрона удаляется, не обращая внимания на летящие ей в спину проклятия, а соседки по прилавку шикают на старушку:

– Тише-тише, тетка Ганна! Не трогай ты ее, пускай идет себе.

Кто-то из белогорских баб, придя на крик, узнает в старушке давнюю товарку:

– Чего расшумелась, богоризка? Привет, что ли.

Та, повернув голову, на минуту сощурила глаза и тут же признала:

– И тебе не хворать, пайдуныха!

С давних пор прозвали дуванцы белогорцев пайдунами, а те своих соседей – богоризами. Что значит первое прозвище, теперь и сами дуванцы не вспомнят, а вот второе, по легенде, возникло от выходки одного из уроженцев Дуванки, спьяну всадившего в икону нож.

– Давнехонько не видались… почитай, годков семь или восемь, – сожалеет белогорская баба.

– Да где-то столько, как у нас церкву развалили, так и перестала ты к нам на престол ходить.

– Расскажи, как добралась. На себе, что ль, сумки-то тащила?

– Внук у меня, помощник Федюшка.

– А где ж он? Поглядеть бы. На тебя ли похож?

– Старым – старое, молодым – молодое. С хлопцами закружился, на стрелков, что ли, пошли. Уговорились с ним у парома встренуться. Коль я первая приду, так его ждать стану, ну, а если он рано отстреляется, так меня подождет. Да я и сама дойду. Расторговалась почти, теперь налегке.

Большая часть молодежи собралась на лугу, за крайними белогорскими огородами. Ворошиловские стрелки, гэтэошники и прочие, без особых отличий – все строились в очередь на стрельбу.

Виктор, брат Тамары, дождавшись своего часа, с нетерпением взял в руки мелкокалиберку. Было здесь много девчат. Стояли группками, любовались молодецкой удалью. Особо метких поощряли аплодисментами.

В стороне от мишеней, на высоких свежих столбах, крепился турник, к нему тянулась очередь потенциальных рекордсменов. К перекладине подошел смуглолицый юноша, скинул кепку и пиджак, поиграл плечами, размял руки. Из-под среза майки на груди его показалась неразборчивая татуировка. Тамара услышала негромкие девичьи переговоры вокруг себя:

– Гляди-гляди, черномазенький, ну как есть цыганенок.

– Чей это? Не белогорский вроде.

– Это с Дуванки. Он с братом моим знакомился. Федей, кажись, зовут.

Парень сложил руки в замок, встал на носки и потянулся. Затем пятерней закинул чуб назад и прыгнул, ухватившись за перекладину. Движения его были легкие, он без труда приподнимал свое поджарое тело. После пятнадцатого раза зрители невольно стали считать хором, все сбавляя и сбавляя ритм.

– Тридцать два-а-а-а… – протяжно тянули болельщики.

Одного раза недотянул задонский гость до планки местного чемпиона ГТО. Спрыгнул, уронив в пыль несколько градин пота, привычным движением поправил чуб и придавил его кепкой.

«Не вышло рекорда, – подумал он, – похвастал бы перед домашними, особенно Анютка б оценила».

Сестра его Анюта, десяти лет от роду, в компании женщин и девушек шла с поля. Закончив месяц назад четвертый класс, она решила, что уже вполне образованная, заявила родителям, что писать-считать умеет, а значит, и для работы уже сгодится. Отец и раньше часто таскал ее с собой, ставил на мелкие «должности», посылал на посильные задания. Ранним утром, когда шло распределение на участки и поля, бригадир Безрученко прикрывал заболевшего колхозника своей неучтенной плавающей «единицей». Мать Анюты поначалу ворчала на мужа, но, видя, что дочь с большей охотой таскается за отцом, чем бежит в школу, примолкла.

Бригада их возвращалась с прополки, день на солнцепеке вымотал работниц, но по старой традиции не могли они возвращаться с поля без песни. Тягучая, как степь, она неслась над пыльной дорогой:

Ой, у вышнэвому саду, там соловэйко щэбэтав —

До дому я просылася, а ты мэнэ все не пускав.

Проплывающий в небе стрепет подмешал резкий клекот в старинную песню. Анюта, машинально повторяя заученные с младенчества слова, думала о своем. Еще неделю назад отец сказал, что сегодня лучшие труженики поедут в город для коллективной фотографии, а потом эту карточку повесят в правлении с благодарственной припиской. Анюта считала, что такое мероприятие не обойдется без нее, и предвкушала сладостную детскую гордость.

Она перехватила тяпку, и взгляд ее скользнул по синей надписи «Аня» на правой руке, чуть выше большого пальца. Год назад, когда Федору исполнилось пятнадцать, кто-то из его компании разузнал технологию битья наколок. Имея за образец один-единственный рисунок, вся улица колола друг другу на груди орла, несущего в когтистых лапах обнаженную девушку. Анюта долго ходила за братом, однообразно канючила: «И мне сделай, и мне». Федор плюнул, расплел связку из трех иголок, оставив лишь одну, и выколол ей на руке имя. Аня кривила лицо от боли, украдкой роняла слезы, но все же дотерпела до конца экзекуции молча.

Войдя в село, женщины разбрелись по улочкам, прощаясь до понедельника. Двор Анюты находился в конце улицы, на краю оврага, за это их семью прозвали Крайнюками. Аня увидела около дома колхозную полуторку с работающим двигателем и все поняла: машина пришла за родителями, сейчас уедут, не дождавшись ее. Песок брызнул из-под ее пяток. Куда только девалась дневная усталость?

Из калитки вышла мать, увидев нарастающий клуб пыли, громко окликнула:

– С нами собралась?

– Я мигом! – на ходу отозвалась Анюта.

– Можешь не торопиться, я в город поросенка не повезу. Оставайся дома.

– Мамочка! Я за секунду! – взмолилась девочка.

– Нечего людей задерживать, – отрезала мать и, уже обращаясь к водителю, крикнула: – Митрофан, трогай!

– А как же Митька? – спросил сидящий за рулем мужик.

– Мимо фермы будешь ехать – остановишь, оттуда его заберем.

Пока матери помогали взобраться в кузов, Анюту поманил сосед дядя Ваня, резко перегнулся через борт, схватил за руку и быстро втащил наверх, спрятав у себя за спиной.

Машина остановилась у «Госфотографии», пассажиры полезли из кузова. Здесь только Ирина заметила свою дочь. Смерив ее быстрым взглядом, с едва заметной лаской сказала:

– Давай руку, пойдем умоемся.

Пока женщины у единственного коридорного зеркала поправляли прически и расправляли на груди стеклянные бусы, а мужики смахивали переходящей по кругу щеткой осевшую на пиджаки и брюки дорожную пыль, Анюта отмывала лицо, шею и руки. Народ никак не мог успокоиться от торжественности момента, от тряской езды по дороге с шутками и частушками.

– Галина, подай расческу.

– Да куда она тебе, Григорич? Ты ж смолоду лысый ходишь.

– Мишка, вспомнил, как та казачья начинается, на обратном пути затянем…

– Товарищи, – ворчал работник фотоателье, – ну, давайте уже начинать. У меня рабочий день закончился, по вашему делу здесь задержался, а вы так несерьезно.

Возвращались с песнями, гудящий мотор полуторки не мешал веселому настрою. Вечер на этом не закончился, поездка стихийно переросла в вечеринку. Родители привели Анюту домой, а сами, собрав нехитрую закуску, пошли в гости.

Наскоро поужинав и перекрестившись на икону, девочка прошла в комнату. Федор еще не вернулся с белогорского праздника, а Маруся, старшая на два года сестра Анюты, уже лежала в кровати и слушала бабушку Ганну. Старушка остановила свое повествование, обернулась на шорох занавески. Дождавшись, пока Анюта разделась и залезла под одеяло, продолжила:

– Наступит такое время, когда не будут различать мужчину и женщину…

– Да как же это, бабушка? – удивилась Маруся. – Ведь мы юбки носим, а мужики – штаны, у нас длинные волосы, а у мужиков – короткие.

– В Писании так сказано, – отвечала бабушка, – я уж этих времен не застану, а вот вы увидите. Война придет с восход-солнца. Засуха будет длиться несколько лет кряду. Океаны и моря останутся, а та вода, которую пить можно, вся исчезнет. Золото ничего не будет стоить, а вода станет самым дорогим на земле. Люди будут бродить по пустыне, увидят блеск и подумают, что это блестит вода, но находить будут вместо нее одно только золото и проклинать его будут.

Девочки замерли, сдерживая дыхание и боясь пропустить хоть одно слово. Натягивая по подбородок одеяла, они чуяли страх за себя и за всю землю.

Старушка говорила:

– Первый конец века был от воды. Жил в то время один праведный человек – Ной. Люди набрались столько греха, что Господь решил наказать их и обрушил Небо на Землю. Вода затопила всю Землю, а Ной, предупрежденный Господом, успел построить ковчег и собрал в нем свою семью и всю скотину сухопутную. Ной с семьей спасся, а когда вода сошла, то выпустил всю животину на волю. Теперь конец веку придет через огонь. Люди не будут знать, где укрыться от него, и все сгинут.

– А что же делать, бабушка? – спросила Анюта. – Как же спастись?

– Никто от этого не спасется, надо только жить по-человечески, большого греха не делать.

Старушка встала с табурета, раздвинула занавески и распахнула створки окна. Открылась улица и кусок неба. Плотным хороводом кружились на небе звезды. Показывая на Млечный Путь, бабушка Ганна молвила:

– По этой дороге все грешники на Страшный суд пойдут.

Поискав на небе еще, старушка показала созвездие Лебедя:

– А вот крест православный. Запомните его и никогда не отрекайтесь.

Дети вгляделись в переплетение звезд с вертикальным столбом и двумя поперечинами.

– А теперь, пока светло, закрывайте глаза, я буду тушить свет.

Девочки нырнули под одеяло, старательно зажмурились. Старушка прочитала короткую молитву, перекрестила внучек и задула керосинку. За спиной послышался жалобный голос Анюты:

– Ба! Я, кажись, глаза неправильно закрыла.

– Смотри не открывай! – предупредила старушка. – Если откроешь глаза, как потом в темноте их правильно закроешь?

Подойдя к кровати, она на ощупь нашла веки Анюты, осторожно и ласково поглаживая их, проговорила:

– Все, теперь правильно они у тебя закрыты, спи с Богом.

* * *

Тамара проснулась от непонятного чувства. Ей не хотелось на двор, и кошмар ей не снился. Она просто очнулась и вышла на улицу. С разных концов села слышался ленивый брех дворовых псов, в дальних садах выводил старательную трель запоздалый соловей – известно, что вьет он песни только до летнего солнцеворота. В хлеву, почуяв приближение утренней дойки, тихо замычала корова. Дремавшая на чердаке кошка спрыгнула вниз и принялась тереться о ноги девочки, выпрашивая свою порцию молока.

Стоя посреди двора, Тамара залюбовалась ночным небом. Звезды низко нависли над селом, от их света готовы были вспыхнут соломенные крыши домов.

Коротки летние ночи. На востоке уже обозначилась светлая полоска, обещавшая начало нового дня, а из курятников неслась петушиная перекличка. Тамара знала: так будет всегда. Она не повзрослеет, братья и сестры останутся теми же и никогда не изменятся, мама будет заботливой и ласковой, а отец не перестанет играть на медной трубе.

Минувший вечер был субботой 21 июня 1941 года.

* * *

Дмитрий Григорьевич Безрученко родился в предпоследний год уходящего века, успел немного повоевать на Империалистической, когда германский фронт развалился – пришел домой. В восемнадцатом попал в красный полк, проходивший через Дуванку. Через несколько месяцев бутурлиновский мужик, однополчанин Дмитрия, помогал Ирине выгружать из подводы ее бившегося в тифозном жару, обовшивевшего супруга. Под всеобщую мобилизацию Дмитрий Григорьевич не попадал. Федору до призыва оставалось целых два года. Снаряжать в армию в этом доме пока было некого.

В белогорской семье Журавлевых отец семейства имел уже преклонный возраст – сорок семь. В Гражданскую он попал в Богучарский партизанский полк, преобразованный затем в дивизию Красной армии, и провоевал в нем до конца войны. За это имел два наградных листа «Красный партизан», гордо висевших на стене рядом с духовой трубой. Виктору в апреле исполнилось только шестнадцать.

Война гремела вдали, ее пока не было слышно, но уже тянула она свои костлявые пальцы сюда, на донские берега. Приходилось каждый вечер, прежде чем зажечь лампу, закрывать ставни и затыкать тряпьем оконные щели. Люди, и раньше пропадавшие на работе с рассвета до заката, теперь не появлялись дома сутками.

С запада приходили тревожные вести, а ближе к осени потянулись первые караваны беженцев. Поначалу отдельные семьи на подводах, запряженных волами и лошадьми. Пейсатые ортодоксы, закутанные в черные шали женщины и седые старики с глазами, полными тысячелетней еврейской печали, несли в донскую степь дух невиданной страны, вывезенный из древних местечек Украины. Белогорцы, провожая взглядами бредущих по осенней грязи скорбных иудеев, понимали: что-то сковырнулось в этом мире, не придется ли и нам вскорости так же собираться в дорогу?

За беженцами потянулись гурты коров и овец, госучреждения, рабочие заводов, служащие, активисты и все те, кто по разным причинам не захотел оставаться на оккупированной территории.

В Белогорье работали два парома: небольшой пассажирский и вместительный грузовой, рассчитанный на 15-тонную ношу. Были паромы и в других крупных селах, но в Белогорье к переправе и дальше, вплоть до самого Павловска, тянулось каменное шоссе, а это в сезон осенней распутицы было важно.

Среди череды нескончаемых дождей в середине сентября выдался день, блеснувший ярким солнцем бабьего лета. Оно грозилось хоть немного подсушить напитанную влагой землю.

Дмитрий Безрученко сидел в конторе заведующего фермой, заполнял ведомости. Украдкой глянув в окно и заметив сгущающиеся за рощей тучи, он с досадой подумал: «Чертова природа, не даст грязюку вывести».

В контору заглянул парнишка:

– Дядь Мить, мы свиньям корм задали, разрешите на обед?

– Скажи бригаде, пусть идут. Я в конторе буду, вернетесь – тоже схожу. Только ворота на ферму снаружи прикройте! – крикнул парнишке вдогонку Дмитрий.

Грозовые тучи наползали все плотнее. Отдельные крупные капли, принесенные ветром, стали барабанить в окно. Взрыв грохнул одновременно со вспышкой молнии. Дмитрий почуял под ногами земную дрожь. Через окно конторы он разглядел полыхнувшую крышу фермы. Он кинулся к воротам, сдернул крючок, распахнул створки настежь.

Свиньи таранили боками перегородки и стены, обрушивая с них глину, гневно рыли пятаками землю. Дмитрий бросился открывать калитки, в спешке выгонял свиней из станков. Взбесившиеся от испуга, метались они куда попало, несколько раз сбивали его с ног. Труднее всего пришлось со свиноматками: скаля пасти, они не желали никого подпускать к поросятам.

Выломив жердь, он отчаянно хлестал их, выгоняя на улицу. Свиньи выбегали в огороженный пряслами загон, обезумев от страха, кусали друг друга. Дмитрию не давали покоя две убитые молнией свиньи, он видел их мельком в одном из загонов. «И за них ведь спросят», – пронеслось в голове, и он побежал обратно на ферму.

Косые струи дождя полосовали Степана, родного брата Дмитрия. Он возвращался из Павловска и за стеной воды не сразу заметил поднимавшиеся в небо клубы желто-серого дыма.

По полю бежала мокрая баба и голосила:

– Митька Крайнюк сгорел!

– Брешешь! – остановил ее Степан.

– Сама видала, внутрь забег, а назад – нету!

Степан побежал на ферму и не узнал брата: опаленные волосы превратились в рыжую шапку, рот от страха перекосило набок, в потерянных глазах – смертельный испуг. У его ног лежали две наполовину обугленные молнией свиньи.

Степан ухватил Дмитрия за рукав, потащил на улицу.

Из деревни бежали люди, но дождь уже справлялся с пламенем. Дмитрий сидел неподалеку, немигающими глазами смотрел в землю. Степан отливал его водой.

Домой Дмитрия привезли вечером, самостоятельно стать на ноги он не мог. Увидев мужа, Ирина залилась горьким женским плачем.

Через неделю, договорившись о транспорте, она повезла мужа в Павловскую больницу. Престарелый доктор, не попавший на фронт по мобилизации, осмотрев пациента, вынес вердикт, а точнее, приговор – рак кости. От полученного шока кости стали чернеть, на рентгеновских снимках было видно, что болезнь быстро развивается, чернота стала переходить на легкие и сердце. До приезда в больницу Ирина думала, что муж, хоть и останется инвалидом, но будет жить. А теперь…

С каждым днем Дмитрию становилось все хуже. Боли усиливались, он не мог встать на ноги, не мог лежать, часто просыпался среди ночи. Жена подкладывала ему под спину кучу подушек, фиксировала его, – только так Дмитрий мог заснуть на некоторое время.

В семье готовился новый хозяин, на молодые плечи которого жизнь, не спросивши, взваливала отцовские заботы. Федор с началом осени поступил на курсы трактористов и, получив к зиме квалификацию, стал работать в МТС.

Как-то, вернувшись поздним вечером с работы, он жадно набросился на ужин. Мать села напротив и, подперев кулаком щеку, внимательно посмотрела на сына. Он заметно повзрослел за эти месяцы: смуглое красивое лицо приобрело серьезность, но оставалось таким же гладким, без единого волоска. На его тельняшке позвякивали комсомольский значок, значок ГТО и Осоавиахима.

– Ну, как на работе, тяжело? – как всегда, спросила Ирина.

– Ремонт, мама, ремонт, – обжигаясь щами, ответил Федор, – в поле выйдем, тяжелее начнется.

– Куда летишь-то? Не торопись, – ласково сказала она.

– Заседание комсомольское, опаздываю.

Закончив с ужином, Федор накинул фуфайку и торопливо оглядел кухню. Маруся, вплотную придвинувшись к лампе, вполголоса учила заданный на дом стих: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то… зарыдает…» Приоткрыв заложенный пальцем учебник, Маруся хотела заглянуть в забытую строчку, но Анюта, на пару с бабушкой штопавшая шерстяные носки, выпалила:

– То заплачет, как дитя!

– Цыть! – замахнулась на младшую внучку баба Ганна. – Не мешай.

– Да чего она триста тридцать три раза долдонит?

– Замолчь, сказано. Сама бы в школу шла и училась, а из-за спины нечего подсказывать.

С печки доносился тихий стон отца. Федор хотел остаться: послушать сводку Информбюро, прочтенную Марусей, а потом рассуждения бабушки; помочь Марусе с математикой; запомнить сказку, рассказанную бабушкой, и в темноте повторять слова молитвы, читаемые ею. Улыбнувшись матери, не сводившей с него глаз, он отворил дверь и шагнул в темноту, ударившую его ворохом колючих снежинок.

После Нового года из Дуванки стали эвакуировать скот и материальную базу обоих колхозов. МТС, в которой работал Федор, отправили в Урюпинск. Сборы были спешные. Ирина с вечера наготовила в дорогу продукты и, уложив детей спать, долго не могла заснуть сама. Материнское сердце говорило, что за этой поездкой в другую область, где он так же, как здесь, будет возделывать землю, стоит что-то иное. Она не могла знать, что через полгода, когда правый берег Дона займет враг и в далеком Урюпинске выяснят, что их Дуванка находится в прифронтовой зоне, забреют всех парней бригады в армию.

Посреди февраля, в трескучие морозы, умер Дмитрий Григорьевич. Мужики весь день жгли костер и долбили ломами мерзлую, чуть оттаявшую после огня землю. На исходе короткого зимнего дня к разрытой яме подошла небольшая похоронная процессия.

Гроб сняли с саней и взяли на руки брат и друзья Дмитрия. Расторопная соседка по прозвищу Котыха поставила в снег две табуретки. Маруся с Анютой, торопливо приложившись к ленточке с «Живыми в помощь» на лбу отца и утирая слезы, отошли в сторону. Ирина упала на грудь мертвого мужа и забилась в причитании. Степан поднял ее, крепко взял за плечи и отвел от гроба:

– Забивайте!

Мужики быстро накинули крышку, а колхозный шофер, дядя Митрофан, торопливо перекрестился зажатыми в пальцах гвоздями:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных!

– Иришка, – тряс Степан за плечи вдову, – посмотри на детей. О них кто подумает, кроме тебя? Кончай это дело, кума!

Он вел ее под руки до самого дома.

* * *

Через две недели на их улице умерла одна женщина. Дочь покойной пришла к Ирине с просьбой:

– Иришка, разреши мою мать в ту ж могилу положить, где твой Митька захован. Сама знаешь, земля промерзла, а денег с копачами расплатиться у меня нет.

Вдова угрюмо взглянула на девушку из-под опухших век, тихо молвила:

– Иди у Степки спроси. Мне-то что, мне не жалко.

Степан согласился при условии, что могилу раскапывать будет он сам. Хотя эта земля тоже была промерзшей, но она еще не успела слежаться, и Степан быстро справился с новой могилой. Дойдя до гроба, он сделал нишу в стенке ямы, куда должны были опустить гроб с новопреставленной покойницей.

На кладбище пришла и Ирина с детьми. Став у края разрытой могилы, она, стесняясь своей просьбы, сказала:

– Кум, открой гроб, одним глазком погляжу только…

– А тужить не начнешь? – спросил Степан.

– Не буду, – заверила женщина.

– Дядька Степан, – подала голос Анюта, – и мне покажи!

Он спустил девочку на дно ямы. Уперев топор в щель меж крышкой и гробом, Степан отогнул гвозди. Анюта увидела отца таким же, каким он был в день похорон, лишь легкий иней был на его лице и одежде.

– Как живой, – всхлипнула Ирина и завыла в голос.

Степан подхватил на руки Анюту, поднял ее наверх, а сам вернул крышку на место и заколотил гвозди обратно.

Глава 2

Настало лето 1942 года. После успеха Московской битвы все ждали коренного перелома. Были среди крестьян и, мягко говоря, сомневающиеся. Еще меньше было тех, кто втихую бормотал: «Скорей бы пришли немцы да наладили краснопузых отсюда».

В конце мая саперно-понтонный батальон построил по соседству с белогорскими паромами наплавной мост. С обоих берегов его оградили шлагбаумами, в сторожках бакенщика и паромщика разместился караул из комендантского взвода. Еще один КПП организовали на выезде из села, здесь же, в крайней хате, обосновался и сам начальник переправы.

Закончив мост в Белогорье, саперы двинулись вверх по Дону, к хутору Ковалев, где тоже ходил паром, и там приступили к закладке нового моста.

Местный юродивый Петрушка Зиньков, старик, ходивший зимой и летом в длинном шерстяном рубище, около свежей понтонной переправы показывал на траву соломинкой и говорил, что трава здесь будет красной. Старец обитал то в Белогорских, то в Костомаровских пещерах и, проходя по улицам села, насыпал на дороге маленькие бугорки земли, отчетливо напоминавшие могильные холмики. Те из белогорцев, кто успел убедиться в прозорливости юродивого, истово крестились, прося у Господа милости и защиты.

Из соседнего села Карабут долетел тревожный слух. Будто бы поутру бабы, половшие соняшник[2], нашли в кустах оброненную рацию.

По свежему следу прибыло подразделение НКВД. Среди местных сразу нашлись свидетели, утверждавшие, что видели накануне солдата без пилотки, шедшего к школе, где был расположен пост ПВО. Здесь незнакомцу удалось-таки обзавестись пилоткой, дальше он сел на пассажирский пароход и махнул вверх по Дону, к Лискам. Тщательные поиски добавили к общей картине и потерянную пилотку.

Тревожную новость сглаживал анекдот. Одна из старушек, бывшая среди баб, нашедших рацию, в виде вознаграждения за ценную находку ходила за офицером и выпрашивала у него хромированный винтик для вставного зуба.

В семье Журавлевых перед Новым годом Ольга родила девочку – Галю. Тамара, Виктор и Антонина взяли на себя заботу о младших, стряпню и уход за скотиной.

Одним июньским вечером отец вернулся с работы сильно опечаленный.

– Стряслось чего, Саш? – спросила его жена.

– Повестку вручили, – негодовал тот. – Я им толкую, что у меня семеро по лавкам, что мне уже годов-то сколько, а они говорят: «Раз бумага пришла, там лучше знают».

– Витька! – прокричала Тамара на улицу. – Батю в армию забирают.

В этот момент у двора остановились дрожки, парень вышел встречать гостя. Привязав поводья к столбу, незнакомый мужчина обнял за плечи Виктора, вместе они вошли во двор.

– Батюшки, Сергей! – глянув в окно, обрадовалась Ольга.

Тамара поняла, что приехал младший брат матери, дядя Сережа, который жил в Лисках и состоял на должности директора конторы Главзаготскота. Зайдя в дом, мужчина начал по очереди обнимать племянников и племянниц. В красивом скуластом лице, в манере поведения, в одежде и движениях чувствовалось его отличие от деревенских мужиков.

– Ну, какие «жили-были»? – сев на лавку, поинтересовался он. – Не рады видеть, что ли?

– Да какое уж теперь веселье, – ответила Ольга. – Сашку вон в армию мобилизуют. А куда я со своим выводком без мужика?

– Это еще не печаль, – попытался подбодрить Сергей сестру. – Муж живой? А ты его уже хоронить собралась. Да у тебя дети подрастают. Витька вон какой бычок стал.

– А детям, думаешь, не тяжко? – отмахнулась Ольга.

– Не волнуйся, Александр Иванович, – Сергей взял зятя за локоть, – я их не оставлю, как своим помогать буду. Да они и есть мои.

* * *

С первых чисел июля к селу снова потянулись караваны беженцев. Повторялась история осени прошлого года, только помноженная в разы. Потоки людей бесконечной вереницей тянулись по дорогам от станций с Подгорного, Сагунов и Россоши. Село манило своей надежной понтонной переправой. Люди стремились уйти на левый берег. Особой тревоги у белогорцев новая эвакуация не вызвала: ну, идут, так и в прошлом году шли; ну, гонят скот, так и в прошлом году гнали. Как-то пронесся слух, что с беженцами видели и военных.

Тамара, справившись с домашними заботами, пошла к шляху проверить эти вести. Во дворе школы она встретила одноклассницу Бабичеву Марусю. От нее узнала, что завтра будет торжественная линейка: проводы десятиклассников в армию.

– Представляешь, и девушек тоже на фронт отправляют. Нашему седьмому классу надо быть в полном составе, – заявила Маруся.

– Ой, Марусь, я не смогу, работы дома много.

– А я после линейки в Павловск пойду. Поступать собираюсь в педучилище. Документы сегодня забрала из школы, – похвалилась подруга Тамаре.

– Везет тебе, Машка. А я от работы куда денусь? Дети вон на мне да на Тоньке.

– Гляди! – прервала Маруся подругу и указала на дорогу. – И вправду военные!

По шляху, покрытые толстым слоем пыли, топали изнуренные солдаты, в основном молодые, неокрепшие. Неразношенные пилотки неуклюже торчали на стриженых головах. Бойцы сгибались под тяжестью вещевых мешков и винтовок. Позади тянулись несколько телег с ранеными. Уложив забинтованную ногу на дно повозки, а здоровую свесив наружу, на замыкавшей обоз двуколке сидел невзрачного вида солдатик. Он играл на гармошке нехитрую мелодию, словно казахский акын, напевая приходящие на ум строчки:

Возле древнего села – русская пехота,

Отступая к Дону, шла численностью рота.

Старик на деревянном протезе, стоявший тут же в школьном дворе, закричал на него:

– Время ли для песен-то? Рад, что ноги за Дон уносите?

– Я свое отвоевал, папаша, – спокойно ответил тот. – Скоро, как тебе, одну конечность оттяпают. Пою вот, чтобы братишкам не так тяжко по ухабам скакать было, – махнул он на лежащих в телеге раненых.

– А я-то думал, отомстите германцу за нас. Видишь, с четырнадцатого года на колодянке прыгаю!

– Еще посчитаемся, батя! – говорили из толпы угрюмые бойцы.

Вернувшись домой, Тамара рассказала, что видела. Виктор добавил своих сведений. Оказывается, собирают вещи многие белогорские активисты и партийные, в том числе и первый секретарь райкома Кошарный. В редакции «Большевика» начали разбирать печатные станки, оно и понятно – придет немец, начнет свою агитацию размножать, печатный станок нынче – оружие грозное, поважнее пушки будет. Все трактористы теперь в МТС ночуют, их даже по домам не распускают. Из штаба истребительного батальона разносились инструкции: во всех семьях готовить тревожные чемоданы с продуктами и вещами, стаскивать их в погреба и подвалы. В случае бомбардировок придется отсиживаться именно там и выйти наверх за едой возможности не будет. Уже мобилизованного семнадцатилетку Николая Сиволодского вдруг отпустили домой, и в тот же день его видели на телеге, груженной тулупами и ящиками с провизией. Говорили, что парня оставили организовывать партизанское сопротивление, и он теперь свозит вещи в лесной схрон близ урочища Круглое.

Ольга терялась в слухах, бродила по дому, машинально выполняла привычную работу, монотонно бубнила:

– Лихоманка какая… Куда ж нам деваться? Вот и отца вашего забрали. Был бы отец, чего-нибудь сообразил. Может, задержат их наши… не пустят сюда?..

Глава 3

С военного аэродрома в Харькове поднялся небольшой транспортный самолет. Немецкий борт нес трех парашютистов. Из кабины летчика в пассажирский отсек вышел инструктор. Сев рядом с крепким брюнетом лет сорока, закричал ему на ухо:

– Через полчаса, господин майор!

Майор, носивший фамилию Кремер, молча кивнул.

– Позвольте нескромный вопрос, господин майор? – не унимался инструктор. – Кем вы будете у русских?

– Тоже майором, – усмехнулся Кремер.

Он отвернулся к иллюминатору. Его фальшивая биография была безупречной. То, что он много лет жил в Лиепае, объясняет его прибалтийский акцент, оттого-то ему и дали документы с латышской фамилией. В случае если у русских найдется латыш, Кремер сможет ответить ему на его языке. Но это вряд ли, прибалтов в Красной армии мало.

Он стал вспоминать, сколько раз жизнь сталкивала его с русскими. Родился во времена империй, рос в портовом городке, который в то время носил русское название Либава. Юношей его завербовала германская разведка, и он шпионил на них до 1915 года, когда в город вошли кайзеровские войска. После войны немцы ушли из Прибалтики, но Кремер долгие годы поддерживал связь со структурами из фатерланда.

В 1940-м, накануне прихода в Латвию Советов, он покинул республику. Границу Кремер перешел в составе диверсионного полка «Бранденбург- 800», ночью 21 июня, за сутки до первых залпов. Нарушив телефонную линию Белосток – Гродно, группа Кремера устроила путаницу в управлении военного округа.

И вот новая операция. Она, как и предыдущие, Кремер был в этом уверен, обязательно увенчается успехом. Нет ни тревоги, ни беспокойства.

Двое других, бывших с Кремером, тоже в эту минуту вспоминали свое прошлое. Первого звали Антон Гриднев. Он был сыном промышленника, эмигрировавшего сначала в Сербию, затем в Германию. С детства у него осталось одно-единственное воспоминание о большевиках. Страшные дядьки в шинелях и кожанках вломились в их дом, шныряли по комнатам, плакала мать, насупив брови, молчал отец. Затем – переполненный эшелон, идущий на юг, пароход, море, бросавшее на палубу обжигающе-холодные брызги. Долгие годы оторванности от родной земли, не утихающая с годами злоба. Когда начался Восточный поход, ему предложили сотрудничество.

Второй, Петр Цикавый, был выходцем из Галиции. До сентября 1939 года его отец имел участок в четыре гектара. Старший брат Петра, проходящий действительную службу в Польской армии, погиб 17 сентября в районе Тернополя. Коммунисты отобрали у отца имение и отдали землю совхозу, а самого его, как кулака, выслали в Сибирь. Петр полтора года провел в следственном изоляторе, в итоге подписал бумагу, в которой отрекался от отца-кулака. Выйдя из тюрьмы, он так и не смог вернуться в родной хутор. Цикавый уехал в город, устроился грузчиком на железнодорожном вокзале. Не раз ему приходилось вспоминать слова отправленного в ГУЛАГ родителя:

– Запомни, сынок, давно у нас с русскими завязался клубок. Я воевал против них шесть лет. С девятьсот четырнадцатого под знаменами Франца-Иосифа, – отец оборачивался к фотографии, где он был запечатлен в форме сечевого стрельца – украинского добровольца австро-венгерской армии. – Когда встал вопрос, под кем лучше жить: под ляхом или под москалем, я без сомнений вступил под начало Пилсудского и оборонял Галицию от конармии Буденного. А твоя тетка Палагна, моя сестра, два года была связной между австрийскими шпионами по обе стороны русского фронта, но ее повесила контрразведка москалей. Не забывай, ради чего твои предки проливали кровь, Петро, а придет время – отомсти.

С приходом немцев Петр вступил в ряды ОУП, проявил себя в борьбе с партизанами. В конце года его документы легли на стол к начальнику Львовского СС. Пройдя проверку, а затем подготовку в школе абвера, Цикавый попал на советский фронт.

…В салон самолета вошел штурман с картой в руках.

– Приготовьтесь, – сказал он, – подлетаем.

Диверсанты выстроились вдоль правого фюзеляжа. Штурман вернулся в кабину, снова сверил приборы с картой и, вернувшись, коротко сообщил инструктору:

– Пора.

Тот распахнул люк, в салон ворвался поток ревущего ветра. По отмашке диверсанты один за другим исчезали в черном провале. Ночь была безлунная, небо чистое, звездное.

Они приземлились на холме, внизу тек Дон. Светлая песчаная полоса тянулась по противоположному берегу. Из крутого склона горы торчали огромные меловые глыбы. За склоном начиналось горло узкой балки. Там угадывались побеленные стены хат и построек.

От ближней кошары заблеяла овца. Ей ответила собака, залившись отчаянным и коротким лаем.

Сбросив с себя парашюты и десантные комбинезоны (под которыми была форма внутренних войск), диверсанты свалили их в кучу, облили из фляжки керосином и подожгли. Сверились по компасу с картой, спустились с холма к реке и направились вверх по течению.

– Молодец штурман, – сказал Кремер, – выбросил, где надо: двумя километрами южнее Белогорья. К восходу надо быть на мосту.

Пройдя за ночь рыбацкими тропами вдоль Дона, в предрассветных сумерках Кремер обнаружил переправу. По мосту уже началось движение, хотя, может быть, оно не прекращалось и ночью.

Раскидистая верба накрывала шатром прибрежную площадку у моста. Рядом с поднятым шлагбаумом стоял часовой. Сонным и равнодушным взглядом провожал он коровье стадо. Какое по счету за эти дни? Часовой порядком притерпелся, наблюдая за потоком военных, гражданских и животных, усталость его зародила первые очаги апатии.

– Доложите по форме! – набросился Кремер на задремавшего красноармейца.

– Стрелок… комендантского взвода охра- ны… – приложив руку к пилотке, попытался ответить солдат.

– В чем дело, боец? – не давая ему опомниться, вновь резко заговорил Кремер. – Забыли форму доклада?

– Никак нет… товарищ майор, – рассмотрев наконец две шпалы в петлицах Кремера, ответил солдат.

– Давно на часах? – обратился «майор» к часовому.

– Всю ночь.

– И что, никто не сменил?

– Никак нет, – не пытаясь придавать голосу жалости, геройствовал часовой.

– Я снимаю вас с поста, боец, – коротко заявил Кремер. – Идите отдыхать.

Солдат оторопел от такого приказа. Он помнил, что с поста может снять только начальник караула либо разводящий, но за эти дни он насмотрелся на такие нарушения правил, прописанных в Уставе, что тут же пошел к ближайшему кустарнику, чтобы завалиться и выспаться. В последний момент какая-то сила превозмогла в нем усталость, в голову пришло решение пойти к своему командиру и доложить о случившемся.

Кремер уже вошел в роль начальника КПП. Как только промелькнул хвост последней коровы, ступившей на дощатый помост, за ней опустили шлагбаум.

Рассвет окрасил листву на кронах деревьев, из-за горы поднимался край багрового солнца. К переправе двигалась очередная партия беженцев на телегах и подводах. Навстречу им усталой походкой плелся снятый Кремером с поста часовой. Кремер схватил за рукав Цикавого, притянув к себе, прошипел ему в ухо:

– Убери его, быстро.

Цикавый коротко кивнул. Догнав часового, гуцул грубо схватив его за плечо:

– Товарищ майор документы твои требуют.

Тот машинально потянулся в карман гимнастерки, но, засомневавшись, остановился. Цикавый бегло посмотрел по сторонам и толкнул солдата. Часовой оступился, но на ногах устоял. Схватившись за ремень винтовки, часовой хотел сдернуть ее с плеча, Цикавый новым ударом швырнул сонного солдата в заросли лозняка. Насев сверху, разбил ему лицо и отобрал винтовку. Закрывая губы и нос, боец хотел было закричать, но не успел: Цикавый с размаху проткнул его штыком. Кровь стекла по канальцу штыка и смешалась с росой. Сегодня земле предстояло напиться ею всласть.

Глава 4

Дорога запружена – «форды», «газики», «зисы», крытые громадные «студебеккеры». Какие-то тележки, пустые передки. Много верховых. Двое обозников на коровах. Прикрутили обмотки к рогам и едут. И все это с криком, гиком, щелканьем бичей движется куда-то вперед, вперед, на юго-восток, туда, за горизонт.

В. Некрасов. В окопах Сталинграда

Погибший часовой спешил к своему командиру, в хату на окраине села. Там-то и был настоящий КПП, который перенесли от моста с началом массовой эвакуации. Командир комендантского взвода и сам не понимал, для чего здесь поставлен его пропускной пункт. Он знал, что нельзя создавать проволочек, ограничился лишь проверкой документов у командиров подразделений, но каждый день ему приходили новые указания, противоречившие одно другому, а заодно и здравому смыслу.

Буквально вчера к коменданту прибегал бригадир местной МТС и спрашивал: когда настанет их очередь для переправы. Люди вторую неделю не расходятся по домам, ждут, когда поступит команда отправлять трактора на левый берег.

Комендант полистал инструкции, порылся в приказах и сообщил:

– От сего числа на девятый день.

Кремер на переправе стал создавать затруднения. Он остановил колонну беженцев и стал скрупулезно проверять документы, выяснять, чьи дети сидят в телегах.

В хвост вереницы с беженцами уперлась артиллерийская батарея на конной тяге. Подразделением командовал младший лейтенант Вячеслав Шинкарев, едва отметивший девятнадцатилетие. Его батарея всю зиму простояла в обороне под Волчанском, теперь вот уже неделю отступала с фронтом. Увидев затор у моста, Слава побежал выяснить причину. Он приложил руку к пилотке, сделал три строевых шага к Кремеру, четко доложил:

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

– Говорите, лейтенант.

– Как долго продлится задержка?

– Как только я проверю документы всех граждан, сразу начну проверять ваши.

– Товарищ майор, у меня важное задание командира дивизии: переправиться на тот берег и занять со своей батареей оборону на случай прорыва вражеских танков к переправе.

– А у меня приказ моего командования: без тщательного досмотра и проверки документов на тот берег никого не пропускать. Пока готовьте списки личного состава, лейтенант.

– Товарищ майор, да вы поймите…

– И вы поймите, лейтенант! – повысил голос Кремер. – А вдруг под видом беженцев к нам в тыл проникнут диверсанты? А вдруг в телегах они везут взрывчатку? – Рука «майора» указала на торчащие из тряпья головы детей.

Шинкарев зашагал к своей батарее, про себя бормоча: «Будто диверсанты такие дураки, чтобы без документов сюда соваться, у них-то с документами уж точно все в порядке будет».

К понтону подкатила легковая «эмка», из нее вылезли несколько офицеров. Долговязый полковник первым подошел к «майору» и потребовал предъявить документы. Кремер подал удостоверение.

– Из Риги родом, майор?

– Из Лиепаи, товарищ полковник.

– Когда ж успел до майора дослужиться?

– Я с 1917 года в латышских стрелках! – произнес Кремер с чувством. – После войны пятнадцать лет прослужил в ЧК.

– Это офицеры моего штаба, – протягивая документы, кивнул полковник на свое окружение (у них документы проверяли подручные Кремера).

– Можете следовать, – Кремер вернул бумаги полковнику. Он четко помнил установку: не задерживать высший командный состав.

Полковник сел в машину, никто из его свиты не стал тратить время на выяснение причины создавшейся пробки. У людей с большими петлицами – большие дела.

Беженцы все прибывали, не желая становиться в хвосте батареи, объезжали ее. Натыкаясь на «майора», повозки усугубляли затор. Скоро все пространство перед мостом было запружено беженцами.

Давно заметив медленно ползущий с левого берега паром, Шинкарев двинулся встречать его у речной кромки. Среди паромщиков Вячеслав быстро отыскал старшего и познакомился с ним.

– Извини, лейтенант, – ответил паромщик, – не могу. У меня приказ от майора: на паромы грузить только технику.

Услышав о майоре, Шинкарев обернулся и вопросительно кивнул в сторону Кремера.

– Нет, – покачал головой паромщик, – у меня свое начальство – майор Соболев. Он всей переправой управляет.

Кремер торопил своих и чужих солдат, беженцев, даже покрикивал на паромщиков, создавая вид радения за дело, однако этим только создавал лишнюю суету. Видя это, Шинкарев все больше раздражался. Набравшись смелости, он в очередной раз подошел к Кремеру со списком в руках. Забрав список, «майор» даже не взглянул на него, кружась средь напиравших со всех сторон командиров.

– Ваша фамилия, младший лейтенант? Отставить панику! Вы командир или кто? На вас люди смотрят! А вы упаднические настроения создаете. Отойдите в сторону и не мешайте. В первую очередь надо переправить технику и материальную базу, а люди в крайнем случае и вплавь могут.

– У меня техника, у меня! – вырвался вперед толстый капитан.

– Что у вас?

– Грузовики со снарядами.

– Подгоняй к понтону.

– Да как же тут подгонишь? – нервничал капитан. – Шагнуть и то некуда!

Кремер и сам это видел, сохраняя спокойную холодность, хотя внутри него все ликовало. Машины пытались объехать скопления пехоты по обочине, но все равно упирались в людскую массу. Беженцы растекались по окрестным лугам. Со станции Сагуны шли колонны грузовиков, набитых военным имуществом. Поток заполонил Октябрьскую и Набережную улицы, длинным охвостьем терялся в глубине Белогорья.

Дорога, ведущая на Семейки и Россошь, скрывалась в клубах пыли, поднятой колесами телег, копытами скотины и ногами погонщиков. Гурты овец, стада коров, табуны лошадей, гонимые из Курской области, осушая колодцы и сминая траву в полях, вернули времена Батыева нашествия. Беженцы, следовавшие этой дорогой, хлынули на луг между Долгой улицей и Манжаркой, перевалив через каменную дорогу, ведущую к переправе, затопили луг между Доном и Кошелевой горой.

Третья дорога, из Подгорного, оказалась самой загруженной. Затор шел через всю центральную улицу Коминтерна, выходил за пределы села и еще на два километра тянулся по шляху в чистом поле.

У переправы вырос еще и водный затор. Караван речных сухогрузов, вышедший из Лисок два дня тому назад, уперся в понтон. Чтобы суда могли пройти дальше, мост нужно было на время развести, но бестолочь и толкотня не давали освободить полотно моста, тем более развести его. Трюмы барж были набиты демонтированным оборудованием, станками, архивами, документацией, хлебом и сливочным маслом. Речной караван остановился на плесе, близ левобережного села Бабка, стал маскироваться корабельными командами.

Ревущий скот, гомон тысяч людей, скрип немазаных осей, разнокалиберный гул работающих двигателей – стоголосый клич того утра. Он гнетуще вдавливал голову в плечи, точил сердце. Пугало отходившее войско. Не отдельные части и подразделения шагали походным маршем – отступал целый фронт.

Тамара, покормив детей, хотела выйти во двор, но замерла на крыльце. С бугра, на котором стоял их дом, открывалась широкая панорама. Луг от донского берега до Кошелевой горы клокотал гигантским муравейником. Люди, телеги и скот двигались по полю в неразберихе. Девушка позвала Виктора и Тоню. Бросив дела, они подошли к сестре. На порог вышла мать, держа на руках семимесячную Галю.

– Господи, помилуй! – выдохнула она. – Отродясь Белогорье такого не видело…

– Долго они тут будут? – непонятно у кого спросил Виктор. – Всю траву в лугах потравят.

– Такого миру понагнали, за неделю не переправятся, – сокрушенно призналась мать.

От Подгорного наплывал отдаленный гул. Все спустились с крыльца во двор, всмотрелись. В небе с редкими кучевыми облаками появились черные точки. Они росли, у бесформенных комочков обозначились крылья, хвостовые лопасти. Над двухэтажной школой, над краснокирпичными корпусами больницы, над кладбищем с двухвековыми могилами, над горсадом и Домом Советов, над толпами беженцев и армейскими колоннами, скопившимися в центре села, плыли проклепанные туловища из дюраля и алюминия. Пролетев Белогорье, они пошли к переправе. Тамара видела, как от самолетов отделилось по несколько черных брусков, как бруски эти стремительно полетели вниз. Выше древесных крон взметнулись столбы земли с дымом, и только потом донесся невообразимый грохот разрывов.

Ольга, на ходу качая проснувшуюся Галю, скрылась в доме. Дети остались на улице, продолжая смотреть на выраставшие столбы воды и султаны земли, перемешанной с камнями шоссе, остатками телег и человеческих тел. Увидев, что вместе с водой в воздух полетели доски и бревна, Виктор произнес:

– В мост попали…

Глава 6

Белогорьевская драма. Какой-то подлец и кретин – белогорьевский комендант решил перед мостом проверить путевки у всех шоферов. Сбилось в кучу более трех тысяч разных машин. Ругань, спор, бедлам. Прилетело 27 бомбардировщиков. Истребляли дотла. Что делалось, невозможно ни описать, ни забыть. Сгинуло ни за что немало людей, немало машин покалечено, сожжено. И все из-за одного дурня. И никто не связал его, не застрелил. Я уверен, что он и до сих пор где-то «не пущает».

Из дневника кинорежиссера А. П. Довженко

Кремер, заметив нараставшие в небе самолеты, с облегчением выдохнул и не смог сдержать довольной улыбки. В последний момент ему казалось, что их просто пристрелят на месте без суда и следствия. Один смуглый, должно быть грузин, уже два раза хватался за кобуру, лишь выдержанный взгляд Кремера заставлял его отступить.

Наблюдатель ПВО, стоявший на открытом месте у переправы, оторвался от окуляров бинокля и, обернувшись к зарослям на левом берегу, где была замаскирована зенитная батарея, торопливо замахал флажками. Толпа давно смотрела на небо, пытаясь отыскать в нем причину тошнотворного гула.

Кремер знал, сейчас грянет паника, и всем станет наплевать на его компанию, даже этому вспыльчивому грузину.

Укрывшись в прибрежных камышах, они перевели дух и переглянулись.

– Ну, считай, полдела сделано, – радовался Цикавый. – Теперь бы только под свои бомбы не попасть.

– Не каркай, – оборвал его Гриднев. – Еще надо до прихода наших дожить. После бомбежки группу за нами отправят, уйти бы успеть.

Цикавый присел под упавшим на голову потоком воды, процедил медленно:

– Какая к чертям облава? Не до нас им.

Первые бомбы упали на площадку перед мостом, сплошь заполненную людьми. Смешались с землей каменная кладка шляха, телеги, грузовики, люди. Заходящие в пике штурмовики каруселью прокатились над мостом. Мост дрогнул, казалось, подпрыгнул вверх, оторвавшись от воды, и переломился пополам. Вниз по течению поплыла куча деревянного мусора. Один из паромов медленно пополз через реку, но под левым берегом его поразила бомба. Паром накренился, грузовики на нем поползли, пошли соскальзывать в воду. Самолеты прошлись над людским скопом, освобождая железное нутро, легли на обратный курс.

– Дело сделано, – тихо сказал Кремер. – Хотя, если быть честным, в этом нет нашей заслуги. Русские – плохие организаторы, теперь мышеловка плотно захлопнута.

– Колите дырку для ордена, «товарищ» майор, – не без лести заметил Гриднев, – или звание новое дадут.

– Звания просто так не дают, – еще тише сказал Кремер. – А теперь – на животы и вон к тем зарослям. И чтобы травинка не шевельнулась. Дождемся ночи, уйдем в укромное место. Надо продержаться сутки, потом придут наши.

Все трое заскользили через высокий камыш. Кремер подумал: «Снова удача! Кто королем рожден, тот будет править».

Глава 7

Дым огромный. Машин до хрена. Наш маршрут дан через Богучар, но регулировщик говорит, что там переправы нет, и направляет на Белогорье. Едем туда. Несколько налетов. Останавливаемся в лесах. На дорогах видны свежие воронки.

Из дневника Л. К. Бронтмана, сотрудника газеты «Правда»

Младший лейтенант Шинкарев растянулся рядом с колесом сорокапятки, пролежал так всю бомбежку, боясь отнять руки от головы. Кругом металась земля, и лейтенанту казалось, что еще секунда – и следующая противно свистящая болванка свалится ему на спину. Не раз его засыпало землей, а под конец прилетела оторванная нога в солдатском сапоге и упала прямо перед лицом.

Разрывы стихли, но вопли раненых он услышал не сразу, они пробивались сквозь толстую ватную подушку, словно боялись снова призвать взрывы на свою голову. На изрытой воронками дороге шевелилось орущее кровавое месиво из людей и лошадей.

Шинкареву приходилось видеть трупы. День назад они попали под такой же авианалет. В узкой балке меж двух холмов их гоняла двойка «лаптежников». На дне балки через канаву тянулся хлипкий мост, едва выдерживавший полуторку. Когда все кончилось и поток войск снова в беспорядке рванул к мостку, там создалась пробка, гудели машины, висела в воздухе ругань.

Шинкарев проломился сквозь толпу, вступил на шаткие доски помоста. В машине, закупорившей переправу, лежали раненые, из кузова доносились стоны. Лейтенант с гневом рванул водительскую дверцу, хотел отругать шофера, но едва успел подставить руки – убитый вывалился прямо на него.

Еще неделю назад он замирал с ложкой у рта, слушая рассказы своих повоевавших бойцов: «Под Киевом дело было. Бой страшный, себя не чуешь… Подносчику осколком живот распахало, так он со снарядом еще шагов несколько пробежал, а потом кишки выпали, он на них наступил… его так и приземлило».

Теперь Слава мог и сам рассказать такое, отчего не только замрет ложка у рта, но и кровь в жилах застынет.

Сегодняшний налет у Белогорья был страшнее вчерашнего. Переправа закипела работой: раненых сносили под деревья, помогали дойти туда и укрывали под ветками на случай нового налета. Командиры строили подразделения, подсчитывали потери. Среди снующих военных оказался майор с топориками саперных войск в петлицах, стал раздавать указания.

Подбежав к нему, Слава отрапортовал. Быстро смерив его взглядом, майор протянул руку:

– Соболев. 19-й понтонно-мостовой батальон. Материальной базой обладаешь?

– Имею орудия, но без снарядов, обещали подвезти…

– Сейчас сюда пробиваются мои ребята на грузовиках, а там у них столбы телеграфные, двуручные пилы, лопаты – все, что нужно для ремонта понтона. Одними столбами, чувствую, не обойдемся, придется еще деревья валить. Давай так сделаем: со своими пушкарями поищешь лошадей и подводы. Потом поедете в село, реквизируете у местных пилы, топоры и скобы. Шагай, лейтенант, действуй.

Козырнув, Слава поспешил к своей батарее. Слушая майора, он вспомнил несколько пословиц, где говорилось о жареном петухе, ударе грома, крестящемся мужике и загадочном раке, свистящем на горе.

Шинкарева и его добытчиков во дворах встречали по-разному: где-то безропотно выносили инструмент, словно тем самым платили повинность; в других дворах солдатам и рады были бы помочь, но у самих хоть шаром покати. Встречались дворы, где просто жалели расставаться с имуществом, зная, что никто им его назад не вернет.

На обратном пути Шинкарев попал в центр села, надолго завязнув в скоплении повозок и машин. Здесь сходились три дороги, по которым отступал фронт. Пытались разминуться машины, сдирали краску, корежили металл, терлись бортами, отламывали зеркала бокового обзора, сигналили. Шоферы ругались с беженцами, доходило до кулаков. Прижимаясь к домам, машины крушили со стен штукатурку, забор горсада во многих местах опрокинулся целыми пролетами, по клумбам и палисадникам пролегли колеи, кто-то застрял, зажатый между деревьев, трещали доски на кузове грузовика, визжала нагретая резина. Воняло перегоревшим топливом, коровьим навозом, потревоженной землей.

На Октябрьской появился кавалерийский эскадрон. Улица была непроезжей, но эскадрон шел дерзко, напролом, как и положено коннице. Перепрыгивая плетни, кавалеристы проламывались через людские дворы, сады и огороды. Выскочив на Набережную, конники спешились и облепили два колодца. Пена с загнанных лошадей падала клочьями на дорогу. Форма на кавалеристах превратилась из зеленой в серую. Рты ввалились, губы потрескались. Не успело опустеть ведро, пущенное по кругу, как со стороны Подгорного снова послышался гул.

– Эскадрон! По коням! – прогремела команда. – Из Дона вволю напьемся!

Так же стремительно, как появилась, конница исчезла за плетнями и заборами. Заморенные лошади нашли силы на последний рывок к реке, к долгожданному водопою.

Не долетев до Белогорья, самолеты открыли бомболюки. Смертоносный груз посыпался на тех, кто застрял на подгоренском шляхе, на улицы Школьную, Коминтерна, Октябрьскую, Набережную, Зеленый переулок, на горсад и Дом Советов. Рвались грузовики с боеприпасами, в разы умножая ярость отступающих. Бензовозам хватало одного осколка в цистерну – они разносили все вокруг, выплескивая полыхающее топливо на обезумевших людей. Те метались, не зная, где укрыться от разящего металла и огня. Лошади, взбесившись, затаптывали раненых. Небо извергало огонь, над землей свистели осколки рвущихся в грузовиках боеприпасов, на земле пылал пролитый бензин.

Зажатые на лугу между горой и Доном беженцы были различимы из пилотных кабин и гибли под пулеметным огнем. Середина реки пестрела конскими и людскими головами, течение трепало длинные гривы, сбрасывало их на сторону, топило пропитанные потом пилотки. Многие, так и не успев утолить жажду, шли на дно. Мало кто добрался до левого берега.

Клокочущий, растревоженный муравейник: люди, словно тля, сползлись на пятно пролитого сиропа, и давить их теперь так же просто…

Об этом думал немецкий летчик над Белогорьем.

* * *

Бомбы рвались за селом, на шляхе. Семейство Журавлевых через боковую калитку в плетне стайкой юркнуло к соседке Кочаныхе, у которой был надежный погреб с пологим спуском, сложенным из меловых блоков. Первой в дверь подвала вошла мать с Галей на руках, за ней Антонина, несшая Зою, потом Тамара, обнимавшая Бориса. Пропуская семью, Виктор привязывал к дверной скобе веревку. Бомбы сокрушали улицы Белогорья, Виктор, торопясь, все никак не мог затянуть последний узел.

– Скорей, а то не успеешь! – кричала снизу мать.

Самолеты пронеслись над их домом, Виктор, схватив конец веревки, побежал вниз. Свист оборвался – бомбы ударились о землю. Волна сжатого воздуха захлопнула дверь, остаток пути Виктор проехал по ступеням на животе. Растянувшись на земляном полу, он с силой натянул веревку, чтобы новой волной не отворило дверь. Веревка дрожала и пела натянутой струной. Из стыков меж меловыми блоками на головы укрывшихся сыпалась затирка и глиняные шпаруны[3].

Хозяйка подвала тоже была здесь. Крестясь с каждым взрывом, она вскрикивала.

Самолеты шли звено за звеном, гроздьями сбрасывали груз. Между взрывами не было пауз, они слились в сплошной нескончаемый грохот.

– Мама! Мамочка! – бросилась Зоя к матери. – Они нас убьют! Они нас всех убьют!

Прижимая младших дочерей, Ольга закусила губу и думала: «Хоть бы всех одной бомбой… чтоб не мучиться». Голова ее в беспамятстве склонилась набок, щекой она уперлась в прохладную меловую стену.

Тамара затыкала уши Бори, жмурилась в темном подвале, но вспышки с улицы прорывались сквозь темень подземелья, сквозь смеженные веки. Очередная бомба упала совсем близко с подвалом, веревка лопнула, и дверь отворилась. Погреб заполнили пороховые газы, вонь сгоревшего тола. Через потревоженную землю содрогнулись меловые блоки подвальных стен. Ольга пронзительно вскрикнула, выпустив из рук Галю, лишилась сознания. Антонина подхватила с земли плачущего младенца. Задыхаясь от вонючего перегоревшего тола, люди кашляли, но на улицу не выходили. Через минуту дым рассеялся. Виктор поднялся к двери, снова привязал веревку.

– У Карпенко хата горит, – сообщил он.

Кочаныха похлестала Ольгу по щекам, и к той вернулось сознание. Открыв глаза, женщина смотрела потерянным взглядом на своих детей, сидевших в полумраке пустого закрома для картошки.

– Ольга! – крикнула ей в лицо Кочаныха.

– А? – громко переспросила та.

– Тебя оглушило?

– Чего говоришь? – не слыша собственного голоса, прокричала Ольга.

Тамара, сдернув с головы косынку, стала махать ею на мать.

– Где Галя? Дайте мне ее.

Антонина передала ребенка в руки матери.

– Вроде чуть утихомирилось, – прислушался Виктор.

Взрывы теперь гремели далеко за селом.

Глава 8

Опять степь, пыль, раскаленное бесцветное небо. Бабы спрашивают, где же немцы и куда мы идем. Мы молча пьем холодное, из погреба, молоко и машем рукой на восток. Туда… За Дон…

В. Некрасов. В окопах Сталинграда

Новая бомбардировка застала Шинкарева на лугу. Пробираясь между толпами беженцев, стадами коров и вереницами телег, Слава почуял, как невидимая волна прокралась по всему живому. Толпа единым организмом уже научилась предчувствовать. Лейтенант сосчитал пять медленно плывущих над землей звеньев. Уродливые стальные птицы, кружа над селом, сыпали из брюха черные «яйца».

– Садануть бы под брюхо этой падали! – не сдержался лейтенант. – Где же авиация? Где наши зенитки? – сокрушался он, понимая, что зенитки вместе с расчетами застряли на улицах села, а снаряды к ним рвутся в грузовиках, убивая красноармейцев.

Вернувшись к переправе, лейтенант застал здесь кипевшую работу. Солдаты валили деревья, очищали их от веток, распиливали на бревна, раскатывали по размерам. Увидев Шинкарева, майор пожал ему руку:

– Выражаю благодарность, лейтенант. Слушай новую задачу. Связь с левым берегом нужно наладить. Плавсредства нужны. Лодки, проще говоря. Один паром у нас еще остался, но он только для техники, да и медленный дюже, не оперативно на нем. Я уже на том берегу договорился насчет зенитных пулеметов. Навстречу нам оттуда тоже соединять понтон начнут. За главного там Пастухова оставил, комиссара своего. Но эти лодки, что мне тут ребята в камышах показали, это мало, понимаешь? Скоро пехоту начнем переправлять. Люди вплавь могут, а для оружия лодки нужны.

Смешавшаяся людская и животная масса клокотала на лугу. Погонщики правили коров к полоске пляжа. Коровы спускались к Дону, надували бока, как бочки, плыли к другому берегу. Мальчик лет двенадцати два раза направлял бричку к воде, но лошади лишь заходили по брюхо в воду, напивались и поворачивали назад. Тогда мальчишка обрезал постромки, и свободные лошади охотно поплыли, таща за собой вцепившегося в остатки сбруи мальчугана. Несмышленыш-стригун, отпрыск одной из кобыл, долго носился по берегу, жалобно ржал, но, когда кобылица пропела ему с середины Дона на своем языке, он с разбегу кинулся за нею и неумело поплыл. Бричка, груженная скарбом и казенными бумагами, уперев оглобли в землю, уныло осталась стоять на берегу.

Люди торопились. Затишье, как того и ждали, оказалось недолгим. В небе опять заныло, беженцы в панике кинулись искать укрытие: закатывались под телеги, бежали в заросли лозняка, заползали в канавы и промоины, не боялись прятаться за тушами убитых коров и лошадей.

Слава увидел растерянную девушку, бестолково метавшуюся по дороге. Небольшого роста, плотно сбитая, в синей юбке, едва скрывавшей колени, и белой сорочке с красной малоросской вышивкой, она искала кого-то глазами. Подскочив к ней и подмяв под себя, лейтенант грохнулся с нею на землю. Она обдавала его шею горячим дыханием. Слава, прижимая свой подбородок к ее щеке, считал, что укрывает ее от осколков.

На этот раз самолеты высыпали над селом «зажигалки». Соломенные крыши мазанок неохотно запылали. Погода послала свое крохотное благословление – полное безветрие. Застройка в селе была просторная, и пламя не перескакивало с хаты на хату, дым вертикально уходил в небо.

Под крыльями самолетов вспыхнули оранжевые огни. Крупнокалиберные пули пробивали деревянные подводы, находя под ними свои жертвы. Река пестрела рогатыми коровьими головами и спинами. Между ними выросли фонтаны воды. Продырявленные туши с ревом уходили на дно.

Слава все плотнее прижимался к девушке, выдавая свой страх за командирскую защиту. Один раз пулеметная очередь легла совсем близко от них – лейтенанту в лицо полетели пыль и ошметки травы.

Наконец и этот, третий за день, налет прекратился. Поднимаясь с земли, лейтенант помог подняться девушке.

– Как зовут? – отряхивая форму, спросил он.

– Настя Федорчук.

– А где родители?

– Не знаю, только самолеты прилетели, я их и потеряла.

– Чего металась как малахольная? Прятаться надо было.

– Боюсь с этого места сойти. Я с ними туточки разминулась, может, они сюда вернутся, искать меня станут.

– Сколько классов окончила?

– Семь только.

– Ну, «только». Цельных семь! – похвалил Слава.

Девушка застенчиво улыбнулась.

«Красавица… Хоть за это войне благодарность выписать, что дороги наши пересеклись», – подумал Слава.

– Слушай, тебе надо на другой берег переправляться, затопчут тебя здесь. Может, и родители уже там? – оборвал ее улыбку Шинкарев.

– Нет, они бы меня не бросили.

– Да, не бросили б, – машинально согласился он.

Поводив головой по сторонам, лейтенант вдруг быстро заговорил:

– Давай так: я сейчас в село съезжу, а на обратном пути тебя тут встречу. Вон под тем деревом.

Посреди луга высилась одинокая мощная верба, возрастом в полвека.

– Другого дерева тут нет, так что не перепутаешь. А родители найдутся, тогда уж не жди меня, всем семейством тикайте на другой берег. Ну, а если не будет их, так я тебя переправлю, будешь их там искать. Идет?

Настя стояла в раздумье.

* * *

После третьей бомбардировки Виктор выскочил из подвала на улицу. Дом Карпенко, стоявший через дорогу от Кочаныхи, еще пылал, крыша, пробитая бомбой, полностью провалилась. Пробежав от подвала к плетню и перемахнув через него, Виктор оказался в своем дворе. Дом пока был цел, не считая вылетевших оконных стекол. В угол сарая попала бомба. Парень заглянул внутрь, на земле лежала мертвая корова. Виктор окинул взглядом окрестные улицы: повсюду стояли дымовые столбы, и сотрясался воздух под языками пламени. Через двор от Журавлевых, на перекрестке Зеленого переулка и Черноземной улицы, полыхала МТФ, в нее неделю назад согнали армейских лошадей.

Долетел запах паленого мяса. Забежав за сарай, Виктор увидел горящий соседский плетень, пламя вплотную подбиралось к сараю. Под плетнем лежал обугленный человек. По ботинкам и зеленым штанам с обмотками, еще не тронутым огнем, Виктор понял, что это красноармеец. Разломав плетень на стыке с сараем, он не дал пламени перескочить на стену. Виктор забежал в дом и, взяв ведро с водой, вернулся в подвал.

– У Карпенковых хата сгорела, у нас корову убило, а под плетнем мертвый солдат лежит, – передал он новости.

Мать часто и громко переспрашивала, Кочаныха кричала ей в левое ухо, меньше пострадавшее от контузии.

– А кони? – спросила Тамара.

– Кто-то успел выпустить, несколько у нас по саду бродит.

Глава 9

6 июля. Отступаем из Россоши за Дон. Целый день немцы бомбят. Что-то горит на железнодорожной станции. Над пожарищем большущая дивного цвета туча. Грозная и необычная цветом. Бегут машины. Целый день шоферы возятся под машинами. Тошно смотреть на эту мерзкую неорганизованность, бестолковость. Пропал день.

Из дневника кинорежиссера А. П. Довженко

Снова Шинкарев следовал от двора ко двору, не гнушаясь повторно заходить к тем, кого уже «ограбил» с утра. В этот раз Белогорье казалось вымершим. По улицам все так же двигались беженцы на подводах и еще уцелевшие грузовики, но местные как сквозь землю провалились. Белогорцы укрылись либо в подвалах и погребах, либо, у кого их не было, собрав нехитрый скарб, уходили из села, прятались в глубоких оврагах и густых зарослях. Бывали случаи, когда в один подвал набивалось до сотни людей: сами хозяева, их соседи и люди с ближайших улиц. Жители, чьи дома были ближе к Кошелевой горе, перевалив через нее, искали спасения в прибрежных дебрях Молочного озера. Подрывая стенки оврагов, люди заползали в эти ниши, пытаясь найти там убежище. Другая часть белогорцев, жившая ближе к Кирпичанской горе, укрылась в терновниках на Семейском краю.

Солдаты обходили по периметру дворы, заглядывали в сараи и, не найдя ни хозяев, ни лодок, шли дальше. В некоторых дворах лодки были, но почти все они рассохлись за время лежания без дела. Мужиков забрали в армию, и суденышки, вовремя не проконопаченные и не спущенные на воду, пришли в негодность. Наконец удалось найти два приличных челна.

Настя покорно сидела под деревом. Кроме нее, туда набилось много желающих: ширококостная баба кормила грудью ребенка, толкалась разновозрастная детвора, старик помирал на самодельных носилках из жердей – ран на нем не было, он просто не перенес дороги и царившего кругом горя.

Лейтенант спросил Настю:

– Не появлялись родители?

Настя помотала головой.

– Я лодки нашел, когда майор поплывет, договорюсь, чтобы тебя взял.

– Без родителей не поеду, – ответила девушка.

Слава размотал заготовленную приманку:

– А на тот берег вы к кому-то ехали или так просто, в белый свет, лишь бы в оккупацию не попасть?

– Под Павловском у нас родня, к ним ехали.

– Село как называется?

– Михайловка.

– Так ты переправляйся туда, родители там тебя найдут.

– Нет, я лучше дождусь, потом вместе…

– Да пойми ты! – перебил ее Шинкарев. – В любой момент опять прилетят! В оккупацию хочешь? Столько прошагала, чтоб возле Дона под немцем остаться?

Было видно, что Настя колеблется:

– Не знаю, найду ли эту Михайловку.

Шинкарев понял – победа:

– Конечно, найдешь. На тот берег, главное, переплыть, а там спросишь.

Настя вышла из-под тенистой кроны. Сесть на край предложенной телеги она отказалась, шла рядом. Радость в душе Славы била через край. Нет, раньше бы им никак не встретиться – слишком юными были. В эту неподходящую пору выпала им судьба.

Пока лейтенант ходил в Белогорье, мост медленно восстанавливался: напиленные бревна солдаты стягивали меж собой веревками, скрепляли железными скобами. Чтобы понтон смог выдержать груженую полуторку, бревна стелили в два слоя. Саперы пока еще не закончили первого наката.

Найдя майора и доложив о двух лодках, Шинкарев на минуту замялся.

– У тебя еще что-то? – спросил Соболев.

– Так точно, товарищ майор. Тут такое дело, в общем, надо взять на левый берег одного человека.

– Что за человек?

– Да гражданский, беженка с Украины. Родителей потеряла, а под Павловском у нее родня живет.

– Ох, лейтенант, – убрав с лица командирскую серьезность, лукаво погрозил пальцем Соболев. – Ждешь, что обеды тебе будет носить, когда по Дону обороной станем?

– Да что вы, товарищ майор, – ответно улыбнулся Шинкарев, – жалко просто ее стало.

– Ладно, увидишь, что на тот берег собираюсь, сажай ее ко мне в лодку без разговоров. Отдохни с полчасика, заодно и с дивчиной попрощайся, – подмигнул напоследок майор.

– Дал «добро», – объявил Слава ожидавшей его девушке. – С первой лодкой поплывешь.

– Спасибо вам, товарищ лейтенант.

– Да брось ты. Славой меня зовут.

Солдаты снимали с подвод лодки, спускали на воду, складывали в них амуницию, оружие и форму, налегке перемахивали реку вплавь. Тех, кто не умел плавать, сажали на весла. Сделав несколько ходок туда-обратно, гребцы менялись. Затишьем пользовались и гражданские: разбивали подводы, сколачивали из них подобие плотов. Многие семьи, уже переплывшие на левый берег, уходили по каменной дороге в Павловск.

Минута уходила за минутой, а Соболев все не садился в лодку. Время для отдыха, выделенное лейтенанту и его людям, истекало. Слава хотел уйти только убедившись, что Настя села в лодку.

Над селом снова показались самолеты. Там уже сыпались бомбы и гремели взрывы.

– Плавать умеешь? – быстро спросил лейтенант.

Девушка кивнула головой, испуганно глядя ему в глаза. Шинкарев сжал ее запястье и побежал к берегу.

– Плыви быстро! Не жалей сил, на том берегу отдышишься! – кричал он ей на бегу. – Когда выберешься, на берегу не ложись, беги в лес, там отдохнешь! Поняла?

У кромки воды Настя замешкалась.

– Да чего ты копаешься! – не выдержал Слава, подталкивая ее.

Девушка забежала по колено в воду и едва не упала.

– Одежу бы снять, – нерешительно сказала она.

– Плыви так! Некогда!

Настя все же стянула через голову сорочку и сняла юбку, оставшись в одной нательной рубахе, шепотом добавила:

– Так не могу, еще утопну.

Зажав одежду в левой руке, девушка медленно поплыла, выгребая свободной правой. Слава в сердцах выматерился. Течение сносило на сторону ее длинные волосы, подбородок то и дело касался воды. Мимо задранной вверх руки, обгоняя ее, постоянно мелькали головы бойцов. Шинкарев не терял Настю из вида благодаря этой руке с зажатой в ней одеждой.

Над Доном пронесся штурмовик. Всадив длинную двойную очередь в барахтавшихся людей, вышел из пике. Солдатские головы исчезли под водой. Исчезла и рука, сжимавшая одежду. Бомбы посыпались на незаконченный понтон, в разные стороны полетели разнесенные в щепки бревна.

Слава растянулся на берегу, не отрываясь смотрел на солдатские головы, торчащие из воды, пытался отыскать среди них одну – с длинными русыми волосами.

Настя увидела несущийся самолет. Красноармейцы стали исчезать под водой, но она все так же размеренно гребла одной правой рукой. На воде выросла парная строчка фонтанов, Настя выпустила одежду и нырнула, сверкнув загорелыми лодыжками. Страх перед гибелью мигом прошел, в воде она опомнилась: «Как же я теперь без одежды-то?»

Она вынырнула, увидела в полуметре от себя торчащую из воды голую спину бойца и расколотый надвое окровавленный затылок. Пронзительно вскрикнув, девушка замолотила руками по воде, обгоняя других.

Под берегом почуяла опору. Ноги ее уперлись во что-то круглое, мягкое, будто махровое полотенце. Оттолкнувшись, Настя выпрыгнула на берег, обернулась и увидела выглянувший из воды рыжий коровий бок. Она зажала руками рот, чувствуя подступившую тошноту.

Слава, следивший за берегом, нашел среди солдатских тел фигуру в белой сорочке.

– Настя! – во всю силу прокричал он. – Беги в лес! Скорее прячься!

Она не слышала его в кутерьме, унесенная общим потоком, но побежала под защиту деревьев. Небо скоро очистилось. Из воронок, кустов и других убежищ выбирались люди. Шинкарев встал на ноги, все так же глядя на другой берег в надежде, что Настя покажется еще раз.

Глава 10

Позавчера радио передавало, будто бои идут возле Россоши, а не успели мы оглянуться, – вы уже возле наших базов и германца небось следом за собой волокете.

М. Шолохов. Они сражались за Родину

На Белогорскую переправу упали первые бомбы, и семья Безрученко, по настоянию бабы Ганны, принялась за рытье землянки. Старушка, глядя в небеса, сказала: «Быстро ж от границы прошвырнулись». Потом стала ворчать, что стрельба эта надолго, вспомнила восемнадцатый и девятнадцатый годы, когда белые с красными, месяцами занимая то один, то другой донской берег, устраивали пушечные перестрелки.

Землянку копали в середине сада, меж двух старых груш. Бросали рытье несколько раз, когда снова прилетали самолеты. Ближе к вечеру по улицам Дуванки потянулись караваны счастливцев, добравшихся до заветного левого берега. Понурые, изможденные, брели они через деревню. То немногое, что удалось взять из дому, осталось покинутым на «той стороне». Куда они идут? Где им рады?

Попадались среди них раненые. Высохшая женщина несла на руках мальчика лет четырех, у него белым фартуком был забинтован обрубок оторванной руки.

– Не плачь, мам, – говорил ей сын, – у меня новая ручка вырастет, как у ящерки хвост. Правда?

– Господи! Зачем родились эти дети?! – кричала дама в дорогом шелковом платье с брошью на груди. Она сжимала руками виски и нетвердо шагала по обочине.

Селянка с бледным уставшим лицом в фартуке несла мертвого годовалого младенца.

– Люди добрые, – глухим голосом позвала она бабу Ганну, стоявшую у калитки, – дайте, Христа ради, лопатку – ребенка заховать.

Старушка сходила во двор за лопатой, молча подала ее женщине. Та пошла к выгону на краю ярка, выкопала неглубокую ямку.

Анюта увидела в толпе девушку в нижней сорочке.

– Гляди, бабушка, девке вон досталось.

– Цыц, бессовестная! – шикнула старушка. – Эй, молодуха! Заходи во двор, – поманила ее рукой баба Ганна, – сейчас тебе дочка найдет чего-нибудь.

Девушка прошмыгнула в калитку.

– Дальше, дальше иди, в хату, – подталкивала ее шедшая следом старушка.

Ирина уже раскрыла сундук и ворошила там свои юбки и кофты. Достав чистую холщовую сорочку и серое платье, она протянула их девушке.

– Накинь-ка, – с жалостью глядя на беженку, проговорила Ирина.

– Ой, что вы! Это слишком новое, найдите похужей, – стала отказываться та.

– Бери-бери, девка, не жалей чужого добра, – подбодрила ее баба Ганна.

Девушка стянула с себя мокрую сорочку, бросила на лавку. Старушка рассматривала беженку:

– Ладная вся, как из глины на заказ лепленная. Поди, голодная? Садись, подхарчись чуток.

Девушка, схватив в руки кружку молока с куском хлеба, принялась есть. Баба Ганна продолжала расспросы:

– Издалека шлепаешь?

– С Украины.

– У-у, не ближний свет. А бежишь до места аль так, лишь бы от врага подальше?

– В Михайловку, там родня дальняя. Вы мне туда дорогу подскажите?

– Так туда две дороги есть. Одна короче, через Копанки, мимо Шипова леса, но там заплутать можешь незнаючи. Иди лучше через Павловск. Так хоть и длиннее, зато дорога людная, всегда путь сможешь спросить. До Павловска дойдешь – не заблудишься, все время по шляху каменному. А в городе спросишь дорогу на Елизаветовку, а с Елизаветовки на Петровку, а от Петровки совсем до Михайловки близко.

– Найду ли? – встревожилась девушка.

– Найдешь, – успокоила Ирина. – Раз от Украины дошла…

– Собери ей с собой, – добавила старушка.

– Спасибо вам большое, – благодарила беженка, принимая из рук Ирины узелок с едой.

– Ступай, девка, – сказала баба Ганна. – Как у тебя имя-то?

– Настя.

– Иисус Христос, Матерь Божья, Николай Угодник, помогите в пути рабе Божьей Настасье. Что вам, то и ей.

Глава 11

Не доезжая километров 15 до Белогорья, встречаем (часиков в 9 вечера) возвращающиеся машины. Что?! Переправа горит. Решил ехать дальше. Машин все больше и больше. Вот и подступы к Белогорью. С горы в полутьме видно несколько больших очагов пожара. Горит почти весь городок, в т. ч. и переправа.

Из дневника Л. К. Бронтмана, сотрудника газеты «Правда»

Время между налетами сократилось. Над Белогорьем повисло плотное облако из пыли и чада, из смрадных испарений. Облако было разноцветным. Перегоревший мазут летел наверх черным удушливым зноем, от бензина и солярки поднималось прозрачное раскаленное марево, хаты и сараи отвечали небу светло-серой пышной подушкой. Дымный смог принял черты злорадной маски, чьи губы растягивала улыбка лукавого, и сам он в эти минуты шнырял между пылающих построек. В треске костров, реве обезумевших коров и криках людей слышался его ехидный смех.

В сараях заживо сгорал запертый скот, куры забивались в гущи садов и прохладные дебри невыкошенных проулков. Люди тащили из домов кровати с прикованными к ним древними старухами, а на улице не знали, что делать с этими инвалидами: то ли громоздить их в узкие щели подвалов, то ли бросать под навесами, то ли снова хоронить в домах. Корежились молодые вишни в палисадниках, плавилась зелень, пожираемая пожарами. Пропадали в огне жалкие предметы быта, добытые за годы полуголодных пятилеток: нехитрые шкафы и тумбочки, вышитые занавески и скатерти, фикусы и семейные портреты в деревянных рамках – все слизывал ненасытный красный петух.

С рассвета артиллерийский тягач таскал по улицам легкий самолет, поставленный на помост с деревянными полозьями. Лейтенант, сопровождавший машину, без конца кричал на водителя тягача, посылал его то к переправе, то в сторону Басовки. В конце концов тягач дотащил помост с самолетом до Ковалевского парома. Там водитель, натерпевшийся за день, пустил деревянный поддон с крутого берега в реку. Так и стоял самолет по крылья в воде, одинокий и брошенный. Неугомонные мальчишки, и теперь не терявшие природного любопытства, подплывали к самолету, облепив его со всех сторон, изучали фанерный фюзеляж.

Бригадир, не дожидаясь «9-го дня переправы», наконец дал команду гнать трактора к Дону, а там будь что будет. Кто-то из молодых трактористов схоронил своего железного коня в прибрежных зарослях, кто-то, просто соскочив с движущейся машины, пускал ее в Дон, где она скрывалась под водой.

Ожидавшие переправы грузовики разворачивались и уезжали к Колодежному. Говорили, что там еще уцелел паром. Оставался паром и близ хутора Ковалев, в четырех километрах к северу от Белогорья. Многие повернули туда еще и потому, что ходил слух, будто и там строили мост в июне. Но сваи тамошнего моста протянулись на треть Дона, а единственный паром тоже не в силах был провернуть этакую массу техники и грузов. Шоферы поворачивали от хутора Ковалева снова вниз по Дону, загоняли грузовики в лес, торопливо маскировали ветками и кустарником, а сами плыли на левый берег. От Пересухи до Базарянского пляжа лес загромоздили брошенные грузовики.

Досталось и Ковалевской переправе, и плохо спрятанному речному каравану: деревянная баржа № 101 вспыхнула, и то, что в ней не успело сгореть, пошло ко дну. Взорвались и затонули металлические баржи «Аксай», «Лиски» и «Китаянка». Речной танкер «Камчатка» с пробоинами остался на плаву, из его дырявых боков по донской воде поползла ядовитая нефтяная пленка.

Жаркое июльское солнце закатилось за горизонт. Но было еще светло. У кромки донского берега воняло толом, донной тиной и терпким борщевиком. Плети речного огурца густо затянули ветви росших у Дона деревьев, под ними складировали напиленные саперами бревна. Туда же сносили раненых, пряча их если не от бомб, то хотя бы от июльского зноя. Меж иглами камыша и дисками речной кубышки плавала мертвая рыба вперемешку с оглушенной лягушкой.

На левом берегу комиссар Пастухов организовал похоронную команду, погибших солдат и беженцев закапывали здесь же, у берега, недалеко от моста. Майор Соболев, не дожидаясь, когда полностью стемнеет, продолжил ремонт переправы.

Когда мрак плавно выдавил остатки дневного света, прилетел самолет-разведчик и развесил над переправой «фонари» на парашютах. В них медленно сгорал магний, надолго освещая всю окрестность. На площадку перед переправой упал почти дневной свет, будто в небо выпустили разом десятки осветительных ракет. Река успокоилась. Улеглись мутившие ее дневные страсти, она вновь понесла свои тихие воды, отравленные трупным ядом и нефтяными пятнами. В наступившей вечерней тишине далеко ок- рест разносились стук топоров и звяканье обухов о скобы.

– Вот «ярмо» чертово! – ругали бойцы самолет-разведчик. – Ни днем, ни ночью покоя нету.

«Ярмо» кружилось, наблюдало, иногда подбрасывало новых «фонарей». Зенитные пулеметы с левого берега били по нему короткими очередями.

– Что за заминка у тебя здесь, лейтенант? – подошел к Шинкареву майор.

– Бревна катаем, товарищ майор.

– Шары в штанах они у тебя катают, а не бревна. А ну, гвардия, шибче! Думаете: ночь длинная – успеем? Немец вон, видали, какую иллюминацию в помощь развесил? Шустрей, ребята! До утра еще папоротник найти надо.

– Так точно, товарищ майор! – вторил майору Ревякин, сержант из батареи Шинкарева. – Аккурат сегодня Иван Купала, нам только клада не хватает.

Люди стали работать ловчее. Слова Соболева подбодрили утомленных, переживших этот тяжкий день бойцов. Неужели и вправду он подошел к концу?

Глава 12

Потом мы сворачиваем по проселочной дороге вниз в долину. Здесь накануне вечером пикирующие бомбардировщики нанесли удар по отступающему противнику. Убитые солдаты, разбитые подводы, мертвые лошади, разорванные на части. Лишь некоторые лежали не изуродованными – убитые мелкими осколками.

Подевильс К. «Бои на Дону и Волге» – дневниковые записи офицера вермахта

Со времени последней бомбардировки прошло около часа. Ольга с детьми сидела в подвале Кочаныхи, боясь показаться на улицу. Виктор приоткрыл дверь и посмотрел в щель. На меловых блоках стен заплясали отблески близкого пожара.

– Я на разведку, – коротко бросил Виктор и притворил за собой дверь.

Зарево от горящих хат и сараев расползлось над Белогорьем. Вниз по улице промчалась запряженная парой лошадей никем не управляемая бричка. От колодца донесся протяжный человеческий стон и вслед за ним невнятное бормотание.

Виктор выбежал за плетень: у колодезного сруба лежали два раненых красноармейца. Один в полузабытьи, тихонько постанывал, лежа с закрытыми глазами. Другой, держась за развороченное плечо и вполголоса матерясь, сидел, опершись спиной о бревна колодца. Из-под ладони, зажимавшей рану, торчал обломок ключицы. Во дворе Карпенко, где хата почти догорела, двое солдат быстро погрузили на подводу нескольких раненых и, нахлестывая вожжами лошадь, покатились вниз по улице. Виктор, махая руками, закричал ездовым:

– Подождите! Здесь у колодца еще раненые!

В ответ на ходу крикнули:

– Не из нашей части это! Не из нашей!

Нахлестывая лошадей, ездовые промчались мимо и скрылись за поворотом. Виктор вернулся к семье, рассказал обо всем.

– Может, вылезем наружу? – закончил он.

– Что ты, Вить! – закричала на него оглохшая на одно ухо мать. – А вдруг опять бомбежка начнется.

Дверь подвала отворилась, заглянул мужик с соседней улицы – Митрофан Назаров.

– Не видали вы тут моей Олеськи? – прокричал он, разыскивая жену.

– Не видели, – ответила Кочаныха. – А ты откуда, Митрофан?

– Я весь день в садах на Мишутьевке пролежал, туда вся Горянская сбежалась, и Рижок тоже, – он спустился вниз. – Сейчас все из села бегут. Днем укрылись на скорую руку, а теперь, пока затишье, лучшего убежища ищут. Никто не знает, надолго ли это.

– А ты сам куда собираешься? – выспрашивала Кочаныха.

– Хочу в Поляковой Олеську пошукать, может, туда убежала.

– Слушай, Митро, – взмолилась Ольга, – помоги мне детей вынести. Боюсь, опять налетят, похоронят нас тут.

Митрофан согласился. Тамара с Тоней побежали в хату и собрали немного продуктов. Виктор помог Кочаныхе привязать веревку к рогам коровы, оставить скотину дома та побоялась. Митрофан взял на руки Бориса, Ольга понесла Галю, Тамара и Тоня передавали с рук на руки четырехлетнюю Зою и узел с едой, Виктор тащил за веревку корову, а Кочаныха подхлестывала ее хворостиной. Они пролезли по узкой тропинке через дикие, никем не саженные сады, росшие за их огородом, оказались за селом, в пшеничном поле.

Зарево от пожаров сюда попадало слабо. Увидев посреди ржи темный предмет, Тамара не сразу разглядела изрубленное осколками человеческое тело. Светлые примятые колосья вокруг него кровь густо окрасила в мрачные тона. Трупы стали попадаться грядами. Рожь кое-где горела, видны были разбитые повозки, машины, клубки человеческих тел, убитые лошади – поле, засеянное смертью.

В Поляковой их маленький табор нашел овраг и укрылся в нем до утра. Урочище было пустое, безлюдное, никто из жителей не добрался сюда.

Быстро осмотревшись, Митрофан вернулся в село. Устроившись на дне оврага, беженцы провели несколько часов в тревожном сне. Спать приходилось на голой земле, забыться не давало пережитое за минувший день. Дети часто вздрагивали и просыпались.

С рассветом Кочаныха выдоила корову. Виктор выбрался из оврага немного осмотреться, затем вернулся за коровой и увел ее, привязав на травянистом склоне. Накормив детей, женщины стали ждать, чем обернется этот день.

Глава 13

Решаем ехать на соседнюю переправу против Павловска (село Басовка). Огромный поток. Принимаем решение пойти к переправе пешком. Ракеты, бомбежка, пулеметы. Перевернутые машины. Разбитая рация «Nord». Раненый лейтенант – киевлянин. У переправы дискуссия бат. комиссара с бойцами. Плоты. Бакенщик. Конники. Переезд. Поход. Вокруг раненые – легко и тяжело.

Из дневника Л. К. Бронтмана, сотрудника газеты «Правда»

Глубокой ночью понтон был сколочен. До восхода оставалось около двух часов. Не знающий усталости и покоя Соболев тут же поручил минировать мост: никто не знал, как скоро нагрянет наземный враг. Уцелевший мост в его руках – нежелательный подарок.

Шинкарев в сумерках искал лошадей. Они носились по лугу, совсем одичали от бомбежек, в руки не давались. Перетащив пушки на другой берег, Слава назначил часовых, дал отмашку на отдых. Он бросил на землю пилотку, накрыл ее ладонью и провалился в сон, не успев положить голову.

На мост въезжали не успевшие разъехаться по лесам грузовики, двухосные коляски, брички, телеги, трактора, тягачи, санитарные и артиллерийские двуколки, зарядные ящики, зенитки на автомобильных шасси, мотоциклы с колясками и без, ручные садовые тележки, набитые домашним скарбом, детские коляски на тоненьких колесиках – уцелевшие во вчерашней бойне.

Всю ночь работали пароходы из речного каравана: «Чапаев», «Чекист», «Перекат». Они причаливали у отвесной кручи, где вода крутила воронку глубокого омута. Солдаты сыпались с высокого берега, грохотали о палубу подошвами и прикладами оружия, торопливо гомонили, не в силах сдержать радости: удача улыбнулась им, они попали на заветный борт, который перенесет их через «проклятый глубоченный Дон».

Слава вздрагивал во сне. Ему виделась затянутая дымом переправа: он идет по доскам мостового настила, по бревнам, по столбам, по пустым бочкам. Ровно на середине реки мост обрывался… Из клубов порохового тумана выплывало его продолжение, но здесь, под ногами, вместо досок и бревен в воде плавали людские трупы. Они забили своей массой разорванный мост и образовали переход между его разбитыми частями. По этой зыбкой перемычке Слава переходил Дон. Тела прогибались под его ступнями, скрывались в воде, он проваливался, как на болоте, и все шел, шел… и никак не мог перейти этот «живой» остров… Рядом шли еще люди: солдаты, беженцы, дети. Тоже вязли в мертвых телах. Суета, давка, галдеж… Падающие в воду люди. Живые и мертвые, перемешиваясь, плавали в реке, становились неразличимы…

– Товарищ младший лейтенант, – тряс часовой Шинкарева, – вас майор ищет.

Взглянув на солнце, Слава прикинул, что сейчас около шести утра.

– Где?.. Майор…

– Вон возле домика, с полковым комиссаром разговаривает.

В избушке паромщика разместился оперативный штаб Соболева. Отсюда он управлял переправой и прочими работами. Здесь были еще строения и службы из хозяйства бакенщика, в них устроили перевязочный пункт, разместились радисты, в сарайчике, из которого выкинули весь хлам, складывали раненых. Крупный чекист, с большой, бритой наголо головой, что-то объяснял Соболеву.

По понтону еще двигались беженцы и остатки войск, но это уже не была вчерашняя нескончаемая лавина. Основная масса тех, кто не погиб от налетов, успела за ночь и утро переправиться на этот берег. Посмотрев на реку, Шинкарев увидел торчащие из воды части человеческих тел. Жертвы вчерашней катастрофы, гонимые по дну течением, застревали в камышах и прибрежных кустарниках. Вдоль обоих берегов Дона виднелись облепленные зеленой тиной человеческие руки со скрюченными пальцами, туши убитых лошадей и коров, обломки телеграфных столбов, досок и бревен. Прибрежный песок порозовел, а в камышах клубилась кровяная пена, взбитая донской волной.

У кромки воды бесформенным нагромождением лепились покореженные и обгоревшие армейские грузовики. В кузове одного из них, не тронутом пожарами, торчали головы убитых детей, вывозимых из пионерского лагеря. Там же, у берега, вода колыхала ряды железных бочек, их пустые металлические утробы вызванивали нехитрую похоронную музыку. Из реки торчали остовы потопленных паромов и плавучей пристани. Бензиновые и мазутные кляксы плыли вниз по течению, затягивая речную поверхность маслянистой пленкой.

Поблизости переговаривались солдаты:

– Эхма, раков бы здесь набрать, жирнючие с человечины-то станут.

– И сомы… те тоже падалью питаются…

Чуть в стороне от утонувшего парома, в маленькой лодочной бухточке, сидя по пояс в воде, купалась девушка. Искать укромное место бесполезно – весь берег усыпан беженцами. А здесь, в тихой заводи, хотя бы вода была без трупов и нефтяных пятен. Запыленная форма девушки и сумка с красным крестом лежали на берегу. Она старательно терла черную шею, мылила короткие каштановые волосы, вместе с грязью пытаясь смыть из памяти все, что случилось с ней в эти долгие дни. Шагавшим по мосту солдатам не было до нее дела, сонные взгляды их устало смотрели под ноги, а если и падали случайно на купальщицу, то оставались равнодушными. Лишь один или двое, из молодых и неутомимых, зацепились глазами за живое женское тело, белевшее на солнце среди моря людской и животной смерти.

Заметив, что комиссар закончил, Слава подбежал к Соболеву и отрапортовал.

– Отдохнул, лейтенант? После войны выспимся.

Соболев показал стопку красноармейских книжек:

– Видишь, сколько моих вчера успокоилось? Грамма, Овчинников, Ибрагимов, Сибагатулин, Сорока, Капустин, Мельник… Санитары мои молодцы: Мишка Породин человек десять вынес, Параска Галата – столько же, если не больше. Даром что девка, а крепкая.

Соболев помолчал, а Шинкарев вспомнил санитарку в тихой заводи. Майор похлопал книжками по ладони:

– Мой Пастухов их всех на этой стороне похоронил, а о тех, кто на том берегу – некому позаботиться. Собирай своих, шуруй вот к тому грузовику, получишь консервы с сухарями. Быстро перекуси и выдвигайся. По возможности мобилизуй местное население. Я еще несколько бригад сколочу. Разведданные у нас, сам понимаешь, ни к черту, но все-таки раньше послеобеденного времени немцев не ждем.

Глава 14

7 июля. Вчера мы бежали из Россоши. Немцы громили вокзал 16-тью «юнкерсами». Через Дон переправились ночью. В пятом часу утра шесть «юнкерсов» уже громили наши мосты. Стонала земля, и плакали люди. Люди и тут украинские. Хорошие, работящие.

Из дневника кинорежиссера А. П. Довженко

Молодой оберштурмфюрер СС Гельмут Лернер прибыл на фронт накануне нового летнего наступления. Он рвался в бой, жаждал военной славы, наград и повышений. Дома ему не раз приходилось встречать на улицах безруких и безногих инвалидов, многим из которых не исполнилось и тридцати. Это не пугало Гельмута, наоборот, придавало ненависти, ожесточенности, желания скорейшей расплаты.

Лернер не сразу попал на фронт. С начала весны до июня он проработал в Киевском гестапо. На его счету было пять повешенных партизан, два расстрелянных подпольщика и одна замученная еврейка. Он гордился послужным списком и с немецкой скрупулезностью заносил все в дневник. Но настоящая охота должна была открыться здесь, не зря же он написал рапорт о переводе в действующую полевую армию.

Спустя час после того, как немецкий танковый корпус занял Россошь, Лернера вызвал к себе штандартенфюрер Блумберд. Подходя к «опелю», в котором восседал его начальник, Гельмут заметил стоявшего рядом престарелого русского.

– Знакомьтесь, Лернер, – указал Блумберд на горожанина.

– Ефрейтор Швейх! – к удивлению Гельмута, сказал по-немецки гражданский и вытянулся, как положено военному.

Лернер в ответ представился и приложил два пальца к лакированному козырьку фуражки.

Блумберд продолжил:

– Господин Швейх – наш соотечественник. Двадцать шесть лет прожил вдали от родины.

– Именно так, господин полковник. С июня 1916 года. Под Дубной попал в плен.

– Господин Швейх утверждает, что недалеко отсюда, в районном центре… Belogorie, живет его товарищ, господин Клейст.

– Не совсем так, господин полковник, – поправил его Швейх, – он живет по соседству с Белогорьем, в хуторе Кирпичи.

– Это не имеет большого значения, – вновь заговорил Блумберд, – перед нами стоит задача – вовремя предостеречь Клейста от поспешной эвакуации. Господин Швейх проявил добровольное желание показать нам дорогу к этому селу. Надо торопиться, в худшем случае нужный нам человек уйдет на левый берег, и мы потеряем ценного сотрудника. Скоро нашим комендантам понадобятся хорошие переводчики, а разве может быть переводчик лучше, чем немец, четверть века проживший среди русских? Я думаю, господин Швейх не заманит вас, оберштурмфюрер, в засаду.

– Ни в коем случае, – поняв шутку Блумберда, заулыбался Швейх.

– Я распорядился выделить вам три мотоцикла, оберштурмфюрер. Наша авиационная разведка доложила, что на этом берегу практически не осталось советских солдат, а те, которые еще здесь, думают лишь об одном: как поскорее удрать. Отправляйтесь в этот хутор и найдите Клейста.

Невдалеке их ждал выделенный Блумбердом транспорт. Швейх указывал дорогу и потому сел за водителем на головном мотоцикле. Гельмут, пересадив пулеметчика на второй мотоцикл, расположился в коляске, ему не хотелось глотать пыль и бултыхаться позади.

– Все это время вы держали связь с Клейстом? – спросил Лернер, когда они выехали из Россоши.

– Да, навещал его в Кирпичах. И он ко мне ездил. Дружили семьями, – отозвался Швейх.

– А как давно вы знаете его?

– Мы познакомились в Киеве, на сборном пункте, куда сгоняли плененных из Галиции. Многоязыкая толпа: немцы, венгры, чехи, босняки. Оттуда мы попали сюда – в Россошь. Два года трудились на помещичьих полях. Затем наступила революция. Нам предоставили возможность идти домой, но Клейст в то время женился на местной девке, а затем и вовсе перешел в православную веру. Весной восемнадцатого наши кайзеровские войска на три дня заняли Россошь. Клейст к тому моменту уже переехал к жене, в Кирпичи, а я собирался перейти к нашим, но так и не удалось. Линия фронта скоро отодвинулась от Россоши, да и я тоже обзавелся семьей. Пугала неизвестность: что будет со мной, если вернусь к своим? Опять попаду в окопы? Война порядком осточертела, не хотелось покидать молодую жену и возвращаться к грязи, крови и вшам.

– Потому вы и проиграли ту войну, господин Швейх, – кричал ему из люльки Лернер. – Вашему поколению не хватило выдержки. Распустили нюни и бросились к бабьим юбкам, оставили фронт.

– Прежде чем его оставить, мы четыре года проливали кровь!

– Я уважаю ветеранов Великой войны, господин Швейх, но мне, как и всем немцам, до конца дней будет стыдно за Компьенское перемирие.

– Позвольте спросить, господин обер-лейтенант: сколько времени вы провели на фронте?

– Две недели, – немного смутившись, ответил Лернер, – но до этого я боролся с партизанскими бандами на Украине.

Швейх наклонился к уху водителя, показал дорогу на развилке, но Лернеру ничего не ответил.

Глава 15

Шинкарев вернулся в Белогорье и не узнал его. Горсад, Дом Советов, площадь и прилегающие к ней улицы загромоздили разбитые машины, повозки и трупы. На перекрестке раскорячился подбитый танк, из вентиляционной решетки валил черный смрад, а земля рядом была перепахана воронками. Похоронная команда застыла в оцепенении. Часто попадались клубки человеческих тел, измолоченные осколками, а порою жуткого вида кисельные пятна из мяса, крови и чернозема.

Раскинув руки по сторонам, лежал мальчик в светлой рубашке. Уголок пионерского галстука втоптан в пыль, на ноге багровым кровоподтеком отпечаталась дуга подковы. Возле телеги в объятьях застыли старик со старухой. Пройдя долгий путь вместе, они не расстались и после смерти. Рядом с ними – женщина лет тридцати, присыпанная землей от взрыва. У ее ног, вцепившись в край юбки, в позе эмбриона застыла девочка, не желавшая отпускать подол матери, уже понимая, что та мертва. Опрокинутый взрывом грузовик придавил ноги худой женщины. В ее окаменевшие запястья вцепился черными пальцами мужик, с клоками плохо растущей бороды, впалыми щеками и острым кадыком.

Курился дым от ночных пожаров, тлели дощатые борта грузовиков. Рядом с остовами сгоревших бензовозов высохшими деревьями застыли обугленные трупы. Истошно блеяла раненая овца. В воздухе тянуло гарью, паленым мясом, мертвечиной. Убитые лошади, закусив в агонии удила, лежали запряженными в разбитые повозки и телеги. Их вздувшиеся бока, тонкие ноги и маленькие головы пугали своим непривычным видом.

Шинкарев встряхнулся, стал раздавать поручения:

– Ревякин, найдите подходящую воронку в сквере. Гражданских будем хоронить отдельно. Форму обыскивать, документы сдавать мне.

Артиллеристы грузили убитых солдат на подводы, везли к воронке в дальнем углу, у северной стены горсада. Недалеко от воронки стоял обнесенный невысокой оградкой пирамидальный обелиск. На его жестяной табличке значилось:

БЕЛОВ В. В.

КАЛАШНИКОВ А. М.

РУЧКИН С.

«Рядом с нашими отцами, погибшими за счастье трудового народа, теперь лягут их дети», – подумал Слава, листая документы погибших: военврач Чебовская, красноармеец Бондарь, красноармеец Бутенко, старший лейтенант Хованских, красноармеец Гайденко, красноармеец Эйвазов.

С ближайших улиц стали сходиться белогорцы. Они помогали закапывать животных и погибших беженцев. Убитый скот привязывали к лошадям и волоком тащили к воронке на углу Набережной и Коминтерна. Воронка в одном из дворов стала последним пристанищем для погибших беженцев. Среди снующих мужиков и баб, держась за живот, ходила беременная лет двадцати.

– Не вовремя, сестрица, рожать надумала, – крикнул ей солдат.

– Не говори, браточек, уже и сама три раза пожалела.

Шинкарев собрал из действующих в одиночку местных группу и, поставив над ними Ревякина, с остальными солдатами отправился по другим улицам. В районе садов на окраине Зеленого переулка и Школьной улицы белогорцев никто не организовывал. Жители собирали павших солдат, хоронили их в братской могиле на выгоне.

На Долгой улице Слава встретил женщину, гнавшую повозку, запряженную парой волов. По тревожному взгляду, которым она встретила Шинкарева, он понял, что повозка не ее, настоящие хозяева либо погибли, либо бежали на левый берег. На вопрос лейтенанта, не видела ли она неубранные трупы, женщина махнула:

– На луг езжайте, товарищ командир, на лугу между Манжаркой и Долгой улицей.

Здесь мертвых было не так много, как в центре села, в основном беженцы. Брошенные полуторки зачастую оказывались пусты. Воронок от бомб на лугу не было, поэтому найденными в машинах лопатами солдаты принялись рыть могилу.

Не так давно по дороге, рядом с которой работали солдаты Шинкарева, в сторону Кирпичей проехали три немецких мотоцикла. Лернер и Швейх застали Клейста дома. Тот, конечно, не собирался никуда эвакуироваться. Отказавшись от предложенного Клейстом обеда, Лернер распорядился поворачивать обратно. Теперь они вывернули из-за Кирпичанской горы и ехали прямо на группу Шинкарева.

Заметив клубы пыли, лейтенант всмотрелся и вздрогнул, различив немецкие каски. Кто-то из его солдат крикнул:

– Тикай, ребята! Окружили, проклятые!

Неподалеку высилась зеленая стена камышей, такая надежная и манящая.

– Стоять! Куда? – кинулся следом за солдатами Шинкарев.

– Стой, Колчанов! – Слава схватил бойца за винтовку.

Тот не растерялся и выпустил оружие из рук. Лейтенант полетел на землю. Соображая и ища укрытие, он запрыгнул в недорытую солдатами могилу.

Немцы не успели заметить исчезнувших за камышами артиллеристов. Прижимая к прикладу щеку, Шинкарев вспомнил, что кроме пяти заправленных в обойму винтовочных патронов, у него есть лишь табельный пистолет, из которого, наверное, придется стреляться.

Прицелившись в водителя на головном мотоцикле, Слава затаил дыхание, как на учебных стрельбах, и плавно нажал спуск. Водитель резко вильнул в сторону, мотоцикл упал на бок. Сидевший позади водителя человек, одетый почему-то в гражданское, распластался на земле. Немецкий офицер выпал из люльки и погнался за своей укатившейся фуражкой. Два остальных мотоцикла замерли, в люльках завозились стрелки, приводя пулеметы в готовность. Быстро передернув затвор, Шинкарев снова прицелился.

Пуля попала во второго водителя, прошла через него насквозь и увязла в груди сидевшего позади него солдата, которого Лернер пересадил из люльки головного мотоцикла еще в Россоше. Оба мертвеца свесились в люльку, мешая пулеметчику, сидевшему в ней, открыть огонь.

Огненный веер из третьего мотоцикла наугад прошил заросли камышей, борта и кабины обездвиженных полуторок. Третьим выстрелом Слава утихомирил бивший вслепую пулемет.

Поймавший свою фуражку офицер подбежал к единственному уцелевшему мотоциклу и запрыгнул на заднее сиденье. Водитель с места развернулся, на подкрылок его коляски успел взгромоздиться человек в гражданском. Мотоцикл удалялся, безвольно болталась в люльке голова мертвого пулеметчика, но Шинкарев успел сделать еще один выстрел. Сидевший на заднем сиденье немецкий офицер взмахнул руками, ткнулся в спину водителя, а потом на полном ходу свалился в придорожную пыль. Мотоцикл скрылся за горой. Из люльки второго мотоцикла выскочил уцелевший пулеметчик с высоко поднятыми руками, он так и не успел воспользоваться своим оружием.

Слава стянул пилотку и вытер катившийся со лба пот. Сев на краю ямы и спустив ноги, дрожащими руками он похлопал по карманам лежащего рядом мертвого советского шофера. Нащупав пачку папирос, лейтенант глубоко затянулся.

Из камышей показались его бойцы. Чувствуя вину, они подошли, понурив головы, встали перед ним шеренгой.

– Товарищ младший лейтенант, – замямлил Колчанов, – не отдавайте нас под трибунал, мы растерялись…

Возможно, в другой раз Шинкарев не удержался и заехал бы ему по морде или, на худой конец, наорал бы на них, выматерился вволю, но не сейчас. Слава просто сидел и курил.

– Возьмите свое оружие, Колчанов, – тихо выдавил он.

Колчанов решительно бросился к винтовке.

– Сейчас пойдем и осмотрим немцев, – угрюмо продолжал Шинкарев. – Может, среди них есть раненые. И поскорей скрутите этого, что сдается, пока он не передумал.

Они подошли к первому мотоциклу. Водитель лежал на животе, заломив под себя руку. На втором мотоцикле парой замерли оба скошенных одним выстрелом. У водителя, чуть ниже входной пулевой дыры, на кителе был прицеплен значок «За ближний бой»: из связки дубовых листьев торчал кинжал с перекрещенной ручной гранатой.

– Обыскать, заберите оружие, – приказал Шинкарев, указав на замершего с поднятыми руками немца.

Колчанов охлопал его с ног до головы и, вытащив торчащий из-за голенища нож с наборной ручкой, протянул его лейтенанту. На лезвии трофея Слава увидел гравировку: из колышущихся волн неспокойного моря поднималась половинка солнца, а рядом надпись: «Fin».

– Свинтите пулеметы с люлек, – засовывая за пояс нож, распорядился лейтенант, – посмотрите: в багажниках у мотоциклов должны быть аптечки.

Слава пошел к последнему убитому им немцу. Офицер, раскинув в стороны руки, смотрел остекленевшими зрачками в небо. Пуля вошла ему между лопаток и вышла из солнечного сплетения, вырвав порядочный кусок мяса. Черный китель и голубая рубашка были залиты кровью. Где награды? Где звания и почет? Там же, где и леденящие душу рассказы у камина и раскрытые от удивления рты будущих внуков. В небытии.

Глава 16

Еще на рассвете, когда немцы были на подходе к Россоши, Сергей Гаврилович Медков выехал на бричке из города, перегоняя в Лиски коровье стадо в несколько сотен голов. По дороге попадались ехавшие на телегах жители, но не было того ажиотажа, что царил накануне. В воздухе повисло неизведанное и страшное, деревни затаились в безмолвии, готовясь к самому худшему. Про Белогорье говорили: переправы там больше нет, самолетов вчера прилетало под сотню. Надо идти на юг – к Богучару, но это крюк большой, до Колодежного ближе, но и там налеты, бомбежки, обстрелы.

За Сагунами от встречных беженцев Сергей Гаврилович узнал, что паром в Колодежном тоже потоплен. Оставалась надежда на паром в Колыбелке, и Медков дал указание погонщикам забирать еще севернее – сворачивать на Хвощеватку.

Он доехал туда за полдень. Встречные бабы рассказали: «На старой кобыле проскакал какой-то партейный. На ходу кричал, будто вдоль Дона чешут немцы, отсекают наших от реки».

Последней возможностью просочиться меж Доном и сжимавшимися щупальцами было Костомарово. Зная о небольшом острове против села, Медков решил переплавлять скот вплавь. На подъезде к Костомарову из растущего у дороги терновника выскочили солдаты. Они окружили скот, погонщиков выдернули из седел, вскочили на дрожки к Медкову. Один схватил его за грудки и швырнул на дорогу. Потом подняли с земли, поставили на ноги.

На левых рукавах солдат были повязки с красно-белым домино и надписью «Hrvatska», а на пилотках вместо кокард – латинская буква «U». Солдаты говорили на языке, из которого Медков понимал отдельные слова, а порой даже фразы. Летели злобные восторги:

– Komunistički! Komunistički![4]

Вспомнив содержание некоторых довоенных газет о международной обстановке, Сергей Гаврилович догадался:

– Братья! Югославцы…

В лицо посыпались удары. Белокурый солдат, тряся Сергея Гавриловича за шиворот, брызгал слюной:

– Ono što želite Jugoslaviju, рas Židov? Sada ste na crijeva će objaviti![5]

– Я не коммунист! – закрывался от ударов Медков. – Клянусь Богом!..

– Breshesh, boljševik! – свирепел блондин. – Ne možete usudio ukaljati ime Gospodnje njegove lascivne usta![6]

– Клянусь, братцы! – убеждал усташей Медков и крестился по-православному.

Загалдели все разом. Блондин вытащил тесак с широким лезвием.

– Sada smo odsječeni prstima, – процедил он сквозь зубы, – još uvijek nisu potrebni, jer vi ne znate kako ih treba staviti u znaku križa. Od sada ćete biti kršteni panj[7].

…Спустя многие годы, лежа в кровати перед смертью, Сергей Гаврилович терзался мыслью: почему они не исполнили своих угроз? После войны он слышал рассказы фронтовиков, говоривших о русских деревнях, выжженных дотла усташами на пути к Сталинграду, о зверствах их в самой Югославии…

Его распластали посреди дороги, придавили коленом голову, навалились на руки, под правую ладонь положили приклад карабина, обшарили карманы. Перед глазами Медкова колыхалась бронзовая медаль с отчеканенной надписью: «Za poglavnika i za dom». Лазивший по карманам усташ извлек кипу казенных денег, протягивая их блондину, занесшему нож над головой, сказал:

– Hej, Stevo, pogled na njega puno sovjetskih rubalja. Možda, je to veliki «naletjeti»?[8]

Тот стал рассматривать туго набитые пачки купюр, убрал оружие в ножны и вынес вердикт:

– Hajde, to će dostaviti Rossosh, komandant, neka su Nijemci razumiju. A možda bi mu nagradu? Janko ide sa mnom, Yoso i Ante. Dajte im uhvaćeni konji, goveda i rotirati u suprotnom smjeru[9].

Сергею Гавриловичу велели идти рядом с дрожками и не отставать. Стадо гнали ходкой рысью, Медков бежал трусцой. Он быстро выдохся, держался за выпуклый бок дрожек, сплевывал слюну. Страх не сковывал ног, а наливал их, обессиленные и глухие к боли, новыми силами. Не выдерживавших темпа и отстающих коров усташи без проволочек достреливали. Бывший начальник заготскота знал, что его жизнь сейчас не ценнее коровьей.

Со шляха хорваты увидели речушку и повернули к ней. Пока животные жадно пили прогретую воду, хорватский старшой велел Медкову отцепить болтавшееся на дрожках ведро и поискать воды попрохладней – невдалеке виднелся хутор. Усташ смерил пожилого доходягу взглядом: такой не попытается сбежать, вымотала дорога, да и умрет со страха.

Дошагав до ближайших деревьев, Медков обернулся, бесшумно поставил ведро и рванул в сторону от хутора. Такой прыти он не видал от себя даже в молодости. Через пару километров бешеного бега в глазах начало темнеть. Завалившись в высокий бурьян, Сергей Гаврилович слышал, как сердце выламывает ребра из груди. Он понимал, что медлить нельзя, надо бежать, если усташи его настигнут, то теперь не пожалеют. Но время шло, силы не возвращались, а погони не было слышно.

Глава 17

С моста видно, как в водах реки разыгралась беда. Подо мной на дне реки видны перевернувшиеся и врезавшиеся друг в друга орудия и автомашины. Рядом с ними затянутые на глубину утонувшие лошади, над которыми потоки воды, зеленоватой и прозрачной, будто скользящей по жизненным формам, которые сохранились в леднике.

Подевильс К. «Бои на Дону и Волге» – дневниковые записи офицера вермахта

Весь день Журавлевы и Кочаныха просидели в овраге. Стихли вчерашние страсти. В небе больше не висел противный самолетный гул, хотелось верить, что все это было дурным сном. Ближе к вечеру Ольга решила возвращаться в село, думая, что немцев отогнали, раз стрельбы не слышно.

Семейство двинулось по дну оврага. Он начинался в Поляковой узкой промоиной и выходил на окраину села широкой рыжей горловиной с глинистыми склонами – к Хвостовке. Ярок становился глубже, стенки его обрывистей.

Виктор, шедший первым и ведущий за собою на веревке корову, заметил, как к его ногам сверху свалилось несколько комьев глины. Он задрал голову, увидел двух чужеземных солдат, равнодушно смотревших на кравшихся по дну оврага людей. Кочаныха стала отчаянно нахлестывать корову хворостиной, вполголоса торопя Ольгу и детей.

Выбравшись из теснины ярка, они оказались у крайних хат Хвостовки. Их окружила группа незнакомцев. Открытые руки в закатанных по локоть мундирах, загорелые и не тронутые солнцем, с часами и бронзовыми браслетами на запястьях, черные от густых волос и гладкие, юношеские.

– Матка! Рус – Дон! – сквозь смех прокричал один и махнул в сторону реки, толкуя о бегстве Красной армии на левый берег.

Мало понимая смысл, Кочаныха приложила руку к груди, широко улыбаясь, закивала головой:

– Хорошо! Хорошо!..

Солдаты всем скопом рассмеялись.

От страха дыхание Тамары стало прерывистым, перед глазами поплыли разноцветные пятна. «Хоть бы не тронули!» – думала она, неуклюже, боком, протискиваясь между немцами.

Боря, вцепившись руками в шею Антонины, украдкой поглядывал из-под ее платка на страшных и неизвестных ему чудовищ. Оружия на них несравнимо больше, чем на отступавших красноармейцах. Все в ремнях, в амуниции, в никелированных блестяшках и железках. Антонина ничего не видела перед собой. Краски слились в одно неразличимое пятно, и лишь капелька застывшего вишневого сока, проступившая сквозь кору, янтарем блестела на солнце. Заметив, что дочь близка к обмороку, Ольга схватила ее за рукав сорочки, потащила следом.

Немцы вошли в село со стороны Подгорного около пяти часов вечера. Сначала проехала небольшая разведка на мотоциклах, убедилась, что на этом берегу не осталось красноармейцев. Затем потянулись вереницы грузовиков, везущих в кузовах солдат и воинское снаряжение. Когда пыль немного улеглась, на дороге показалась пехота на велосипедах. Со стороны Басовки, перевалив Семейскую гору, в село влилась маршевая колонна тысячи в полторы.

Офицеры, употребляя уважительную форму «пан», с помощью немецко-украинских разговорников налаживали контакт с белогорцами, не сбежавшими от бомбежек за село. Женщинам рассказывали о вагонах мануфактуры, якобы стоявших на станции в Россоши, и в скором времени обещали эту мануфактуру бесплатно раздавать. Некоторые жительницы млели от лестного обращения «пани» и уже потирали руки в предвкушении дармовой мануфактуры, забывая, что придонская земля еще не впитала кровь невинных детей, погибших от «любезных» обстрелов с воздуха. Другие же крестьяне, с более сметливыми глазами, замечали в ранцах незваных солдат трикотажные майки для подростков, детские туфли, носочки, женское шелковое белье. «Это, видимо, пока не пришли те самые обещанные мануфактурные вагоны», – объясняли они друг другу.

Немцы заняли выгодную позицию – двухэтажную школу на холме. Через окна на двор полетели кипы книг, карты, стенды, наглядные пособия. В горсаду почти разом прогремело два взрыва: разлетелись на куски оба бетонных бюста.

Встречая на улицах мужчин призывного возраста, немцы проводили пятерней по голове, как гребешком, определяя, давно ли тот дезертировал. Многие из захватчиков с первых минут пытались подружиться с сельской ребятней. Подзывая детей, они протягивали им конфеты в ярких фантиках, приглашали угощаться, ничего не боясь. При виде конфет у детей загорались глаза, они с недоверием поглядывали на незваных гостей и не решались забрать угощение. Немцы оставляли горсти конфет на завалинках и, отойдя на расстояние, глазели на драки, возникавшие между детьми при дележке заграничных конфет.

Ольга с детьми пробиралась через сады в родное подворье. На улицах гудели моторы, из дворов доносилась немецкая речь. Оккупанты таскали из уличных колодцев воду, лили в корыта и ночва, захваченные в домах, плескали друг на друга из кружек, опрокидывали на себя ведра. Хозяйки ставили на огонь ведерные чугуны, грели воду для чистоплотной нации.

В огородах тоже командовали гости, быстро ставшие тут хозяевами. Выдирали из земли недозревшую картошку, в котлах полевых кухонь плавала домашняя птица, зонтики укропа, под ножами поваров весело скрипела зелень и пастернак.

Семья Журавлевых вернулась домой. В окнах хаты не осталось стекол, во дворе зияла воронка, побеленная стена хаты покрылась оспинами осколков, вишни в палисаднике стояли с иссеченными ветвями.

Виктор поймал пасшегося за сараем ничейного коня, наверное, казенный жеребец из сгоревшей фермы. Привязав к мертвой корове веревку, Виктор выволок ее на улицу и сбросил в воронку, присыпав сверху землей. Затем достал лопату, вырыл рядом с обгоревшим солдатом, погибшим у межевого плетня, неглубокую яму. Взяв мертвеца за лодыжки, попытался подтащить его к краю ямы, но паленое мясо отвалилось от ног, оголив белые кости. Виктор невольно передернулся. Уперев черенок лопаты в тело, парень скатил его на дно ямы.

Он вспомнил о двух раненых, оставленных у колодца, поспешил проверить, не забрал ли их кто-нибудь, но обнаружил застывшие трупы. Один из них, с развороченной ключицей, в предсмертной агонии долго сучил ногами по земле, прорыв в ней глубокие борозды. Другой, упершись на затылок и пятки, выгнулся дугой. Этих солдат Виктор не стал закапывать у колодца, опасаясь, что они отравят воду, оттащил в соседский двор.

Тамара с Антониной хотели собрать на стол и заметили пропажу в кладовке – яйца и молоко: немцы уже успели прошвырнуться. Догадка серьезно встревожила Ольгу Гавриловну. Она бросилась в дальнюю комнату, сорвала висевшие на стене наградные листы своего мужа. Позвав старшую дочь, женщина велела ей зажечь стеариновую свечу. Огонек разгорелся на конце тонкой веревочки, и Ольга без колебаний поднесла к нему оба листа. «Красный партизан», сделанный из плотной бумаги, плохо горел. Знать бы наперед, что после оккупации по этим листам будут выдавать продпайки, может, Ольга и нашла бы способ их утаить.

Тамара в последний раз поглядела на знакомые с детства, сжираемые огнем буквы. Вместе с ними уходила часть жизни. И детство ее преждевременно уходило.

Глава 18

7 июля. Казинка. Эвакуируют скот. Весь день в воздухе немцы. Пикируют на аэродром и паромную переправу, бомбят ее второй день, но ничего сделать не могут. Машины шли по огненной улице, через огонь, заливали его ведрами. Вечером распространился слух о взятии Павловска – десант. Я успокаиваю, бойтесь очевидцев!

Из дневника Л. К. Бронтмана, сотрудника газеты «Правда»

– Мать честная! – развел руки Соболев, увидав перед собой Шинкарева. – Флибустьер! Ни дать ни взять.

Вид у лейтенанта колоритный: сапоги запыленные, голенища сбились в «гармошку», рукава гимнастерки закатаны, из-за пояса торчит трофейная финка и «вальтер».

Слава застегнул воротник гимнастерки, одновременно докладывая:

– В могиле около Дома Советов похоронено больше двухсот человек. Многих закопали у себя во дворах и огородах местные жители. На окраине села мною был встречен противник на трех мотоциклах. Я с подразделением принял бой. Было уничтожено пятеро гитлеровцев и один пленен. Наши трофеи составляют два ручных пулемета, два карабина и один пистолет. В моей батарее потерь нет.

– Хвалю, лейтенант! Ты последним вернулся, остальные похоронные команды уже здесь… – Соболев хотел что-то добавить, но его прервал знакомый гул в небе. – Тьфу ты! Опять начинается, – скрипнул зубами майор.

Самолет миновал Белогорье, снизился за переправой. Молотящие воздух винты пригнули людей к земле. Пилот дал круг над узким полуостровом, выеденным донской петлей, ударил по зарослям из пулеметов. Шинкарев видел, как через распластавшегося под деревом солдата прошла очередь, парень дернулся и зажал руками ногу. Слава подскочил к нему, у солдата из ляжки била кровь. Самолет развернулся к Белогорью.

– Погоди, сейчас мы к санитарам, – сказал Шинкарев, взваливая бойца на спину и торопясь к машине с красным крестом.

Самолет резко свернул с прежнего курса, лег при крутом повороте на крыло и с ревом понесся к земле. Слава, согнувшись под ношей, видел мелькавшие под ногами камни шоссе, слышал нараставший рокот пропеллера, вжимавший в землю. Ему казалось, что на плечах его не раненый боец, а сам самолет.

Выпустив очередь, самолет вышел из пике. Шинкарев увидел сноп пыли, выросший под ногами, и только потом рухнул от страшного толчка. Лежа на животе, он чувствовал, как внутри него клокочет, рот наполнился кровью, а раненый на спине затих. Гул самолета пропал, Слава его больше не слышал, голоса солдат доносились как сквозь вату:

– …проклятый, сквозь обоих пулю пустил…

– Верхний готов. Зачем лейтенант сунулся?

– За смертью.

Его отнесли к «санитарке», и она покатила к Павловску. Оттуда машину завернули к Елизаветовке – город эвакуировался. Начальство, военное и гражданское, было встревожено, никто не брался предугадать, остановится враг на правом берегу или махнет дальше через Дон.

Когда «санитарка» замерла у госпиталя в Елизаветовке, Слава был уже мертв. Его похоронили в скверике, недалеко от сельского клуба.

Глава 19

Сумерки сгустились над Доном, наступала первая оккупационная ночь. В прибрежных селах и крупных деревнях заглохла суетливая переправа, клокотавшая все эти дни. Только в маленьких рыбацких хуторках и на безлюдных береговых кромках еще шла тихая людская возня. Кто умел плавать, бросая оружие, каски и тяжелое снаряжение, безмолвно лез в воду. Искали хоть какую-то опору – бревно, доску, потому как лодок и плотов вовсе не осталось.

Лишь у Колодежного трое суток шумели страсти. Генерал Плиев, сколотивший из разбитых частей сносное войско, руководил обороной. От берегов Тихой Сосны и Потудани он с боями прорывался к Дону через вражеское кольцо. Выстроив боевые порядки в форме правильного ромба, где на острых углах шли боевые соединения, а в середине – тыловые службы, гражданские, раненые и колхозные гурты скота, Плиев дерзко рванул на прорыв.

Прибыв к Колодежному, генерал перестроил порядки подковой, вытянул в дугу, концы которой уперлись в реку, и принялся за переправу. Заново был сколочен паром грузоподъемностью в 32 тонны. На левый берег ушли десятки тракторов и тысячи голов скота, беженцы. Замыкающими, в ночь с 9-го на 10 июля, переправились полки и соединения, они заняли оборону на левом берегу, в голой пока еще полосе обороны.

От Колодежного вниз по Дону, в деревне Семейки, поздней ночью 7 июля в окошко крайней хаты тихо постучали. Прошла минута, но к окошку никто не подошел. Стукнули еще раз, так же тихо и осторожно. За стеклом показалось лицо женщины, в тревоге, что мелькнула на этом лице, стучавший понял: узнала.

Безлунной была ночь, мешала сонная пелена, но женщина в стоявшем у окна силуэте не ошиблась. Скинув крючок, она отворила окно, сдерживая рыдания, зашептала:

– Откуда ты, родненький?..

– Некогда, не разводи слез! – шикнул он. – Немцы в Семейках есть?

– Перед вечером проехали было на мотоциклах и пропали… не знаем, тут ли, нет… Захар, сидим-то весь день в подвале, как с первых дней пошло… бомбардировка эта… думали, и не выживем… только к вечеру в хату заходим, – сбивчиво говорила жена.

Захар оставил семью меньше недели назад, мотался по окрестным хуторам, разбирая трактора, консервируя детали – вымачивал их в солярке и, завернув в ветошь, закапывал в условленных председателем местах. Сами трактора топил в Дону или, если был степной хутор, загонял в ставок.

– Я попрощаться забег… на Павловск ухожу…

– А я? – всплеснула жена руками и тут же прикрыла ладонью рот. – Куда ж ты меня с четырьмя-то оставляешь?

– Ты мне прикажешь на загривок их всех усадить, чтоб потопли, как котята?

Жена уткнулась мокрым лицом в плечо Захара.

– С председателем идем. Домой он, как и я… на секунду… у Дона договорились, – едва сдерживая слезы, выдавливал из себя Захар.

Оторвав жену, он поправил на плече винтовочный ремень и быстро зашагал прочь. Потом остановился и, не оборачиваясь, сказал громче положенного:

– Ненадолго это… скоро вернусь.

Перебежав дорогу, он рухнул на скошенную короткую стерню. Медленно и тихо полз Захар к обрывистому берегу. Ни темная ночь, ни малый круг обзора не могли сбить его с намеченной дороги. Каждый клочок земли известен ему тут сызмальства. Вон в стороне тропка, по которой с пяти лет бегал купаться и удить рыбу, вон верба в два обхвата, под которой первый раз поцеловался в теплых летних сумерках, вон позеленевшая от мха меловая каменюка, на которую, постелив пиджак, он усаживал зазнобу, будущую жену свою, и долго потом, обнявшись, они смотрели на моргающие из поднебесья звезды, слушали шептавший под берегом Дон. Вот он снова что-то шепчет, но уже не беззаботно, как тогда, а с упреком и тревогой.

В условленном месте ждал его напарник, а раньше начальник и сосед – Демченко Иван. Теперь нет среди них ни подчиненных, ни начальников. Обоим надо туда, где осталась власть, где один снова станет председателем пусть пока временно развалившегося колхоза, а другой – бригадиром. Если повезет им переплыть реку, оба вновь станут и друзьями, и соседями, и земляками, а попросту сказать – солдатами.

Винтовки повесили через плечо, затянули ремни, плотно подогнали снаряжение. Демченко, не вставая с колен, коротко и, кажется, таясь от Захара, перекрестился на далекую светлеющую полоску неба, что виднелась за Доном, там, над заветным левым берегом. Через камыши они на карачках полезли в воду. Сильнее прежнего загалдели потревоженные лягушки, за камышами ударил хвостом по воде подлещик.

Захар не чуял прохладной воды, лишь полоска левого берега все четче рисовалась в таявшем мраке. На середине реки он повел головой из стороны в сторону. Донская гладь мерно качалась, отдыхая от вчерашних страстей. Босая нога Захара коснулась глинистого дна. Мужики выкарабкались на берег и скрылись в прибрежных кустах. Демченко повернулся к Захару и улыбнулся. Тот махнул головой – пошли, мол. Демченко поднял руку, прося обождать. Он вернулся к береговой кромке, сквозь кусты долго смотрел на ту сторону реки. Захар подполз к нему и тоже глянул на Семейки.

Небо посветлело сильней, Захар без труда отыскал родной дом, попрощался с ним, с детьми, с женой и матерью. Опустив взгляд к реке, Захар увидел чуть выше того места, откуда они начали плыть, стоящего в полный рост немца. Вздернутая тулья фуражки, к глазам приставлены окуляры бинокля.

– Не увидел нас, что ли? – шепотом спросил Захар.

– Да он только вышел… Высматриваешь погибель себе, сука?

Демченко ослабил винтовочный ремень, стянул трехлинейку через голову.

– Откажет… отсырела поди, – предположил Захар.

– Сработает, – уверил его напарник. – Целься тоже, разом вдарим.

Захар, поймав на мушку мышиный мундир, терпеливо ждал, когда рядом громыхнет, готовый в ту же секунду подхватить. В мертвенной предрассветной тишине, когда и сверчки с жабами замолкают, над Доном раздался двойной выстрел. Захар видел, как немец отлетел назад. Несколько секунд еще висела та же утренняя тишь, потом на правом берегу, на крайней к Дону улице, заголосило несколько иностранных глоток. Над рекой вслепую понеслись пули. Напарники откатились за увал берега.

– С прощальным приветом!.. – сдернул с головы кепку Демченко и помахал ею в сторону родного крова, тут же изменился в лице и, шмыгнув носом, процедил:

– До встречи, родимые.

Глава 20

Едва успев перекусить, семья Журавлевых услышала нарастающий свист. Снова неподалеку рвалось, но на вчерашнюю бомбежку это не походило. Погрузив на пойманного Виктором коня нехитрый скарб, семья через огороды покинула родное подворье. Ольга прихватила и повесила на шею массивный ключ от входной двери. Во всем селе дома закрывались на внутреннюю задвижку, открыть их можно было однотипным ключом с гуляющим железным язычком. Но чаще задвижкой и ключом не пользовались, а прислоняли к двери веник, и пришедшему было ясно, что хозяев дома нет. Ольга и сама не смогла бы себе объяснить, за каким лешим она взяла этот ключ.

Похоже, на этот раз им приходилось убегать от русских снарядов. Взрывы вырастали в центре села. Над Доном висел отчетливо видимый советский самолет-разведчик. Пролетев от Дуванки до Кирпичей, он развернулся и пошел на новый круг, корректируя минометный обстрел.

Пробегая через Рижок, Тамара видела, что во дворе у Косяновых полно различной техники. Бронетранспортеры и легковые автомобили стояли на скотном выгоне, а Виктор разглядел жгуты разноцветной проволоки, вьющейся по траве. Двор окружили немцы в летней форме: шорты и безрукавки. До войны в Белогорье короткие штанишки носили только дети, а немецкие шорты оставляли открытыми даже заросшие волосом коленки. Девушки стыдливо отворачивали глаза. На груди у солдат висели железные таблички на цепочках.

Немцы дружно захохотали, когда увидели русскую семью. Свист летевшей в воздухе мины заставлял женщину и ее детей каждый раз на ходу пригибаться к земле. Солдаты по звуку определяли, что это дальние мины, упадут они не близко, и стояли в полный рост.

Добравшись к дому дальнего родственника, жившего в начале Сагуновского края, Ольга попросилась к нему на постой. Хозяин дома по кличке Чекан недолго сомневался, потом махнул рукой. Семья расположилась в пустом сарае. Виктор собрал по углам остатки соломы и трухлявых объедьев, устроил место для ночлега.

Ночь прошла тревожно: не прекращалась перестрелка, то утихая, то вновь нарастая.

На следующее утро, позавтракав прихваченным из дому, Ольга села на пороге сарая и крепко задумалась. Потерян дом, засеянный овощами огород. Как уберечь детей? Тяжко без мужниного плеча. Куда ей дальше идти? Доведенная до отчаяния своими мыслями, Ольга увидела, что лица старших детей радостно изменились.

– Тамарка! – кричала бежавшая по улице девчушка лет десяти. – Там батька вас ищет!

Тамара выглянула на улицу. К дому Чекана приближался незнакомый мужчина, ведя в поводу корову и лошадь. Тамара не узнала в нем отца. То был Сергей Гаврилович, не так давно обещавший заглянуть к ним, но встретивший сестру и племянников гораздо раньше намеченного срока.

Отчаявшаяся было Ольга, встретив брата, про себя молвила: «Божья воля».

Младшие дети радостно сновали вокруг дядьки, Тамара и Тоня ласково поглаживали приведенную корову.

– Откуда ж скотина, братка? – спрашивала Ольга.

– Все что от моего гурта осталось, – грустно пошутил Медков.

– Дядька Серега, ты громче мамке кричи, а то она глухая стала, – прежде других подсказал Боря.

Сергей Гаврилович пристальней взглянул на сестру и, наклонившись к ее уху, закричал:

– Скотины много бесхозной по полям блуждает! Вот я и прихватил себе!

Ольга одобрительно кивнула.

Тамара выдоила трофейную корову, дети вволю напились молока. Сергей Гаврилович рассказал о своих мытарствах. Потом объяснил, что прошел полями и оврагами через весь район, оказался у них дома, но семью сестры не застал. Расспрашивал соседей и редких прохожих, которые осмеливались выйти из погребов.

Вечером, когда на дворе смеркалось, Сергей Гаврилович, Виктор и Тамара вернулись домой, на Зеленый переулок. Собрав некоторую одежонку и наиболее ценные вещи, они спрятали их в своем погребе. Раздобыли в кладовке и на огороде продуктов и вернулись обратно.

Готовясь к ночлегу, дети услышали в соседнем дворе нерусскую речь и испуганный голос какого-то парня. Потом к перебранке добавился девичий плач. Все сгрудились у стены, припали к щели. Через низкий плетень было видно, что немец, пихая стволом карабина двух мужчин, вел их на огород. Позади причитали две девочки.

– Что за люди? – спросил шепотом Сергей Гаврилович, хотя спроси он это в полный голос, немец его все равно бы не услышал.

– Микола Сиволодский с батькой своим, – ответил Виктор. – Видно, кто-то брякнул немцам, что его из военкомата отпустили, чтобы партизанить у нас. Вот и ведут теперь.

Немец вел отца и сына к саду. Парень уже перестал оправдываться и только все ниже склонял на ходу голову, а отец с каждым шагом тяжелее припадал на хромую, искалеченную в Гражданскую войну ногу.

От соседского плетня к немцу побежал пожилой мужик. На бегу он быстро заговорил по-немецки.

– Ишь ты, ловкий какой! – не сдержался Сергей Гаврилович.

– Палканов, Иван Омельянович, – пояснял Виктор. – На первой германской всю войну в плену просидел.

– Тогда понятно. Смелый мужик, раз отбить думает.

Палканов что-то горячо доказывал немцу, а тому больше понравились не доводы заступника, а его беглая немецкая речь. Похлопав Палканова по плечу, немец что-то поучительно сказал ему.

– Ну, комендатура так комендатура, – разведя руками, ответил Палканов. – Кто же против комендатуры? Там тоже, чай, не дураки сидят – разберутся, – приговаривал он, естественно, не для немца.

Еще двое суток жили они в сарае у Чекана. Виктор с утра выводил на выгон обоих коней и корову, Тамара и Антонина варили снедь на стоявшей во дворе печурке. Ольга не выпускала из рук Галю, а Сергей Гаврилович старался меньше показываться на улице, целыми днями сидел в сарае, возился с младшими детьми.

Глава 21

12 июня. Немец на Дону! Когда это было? Враг перешел за Дон. Горе. Сердце – вещун, еще весенним днем оно чуяло беду и просило отвести ее удар. Тогда я писал: «Заканчивается апрель. Войдут в берега речки, и выйдет из берегов людская кровь…»

Из дневника кинорежиссера А. П. Довженко

Вереницы телег с ранеными, колонны беженцев и военных отхлынули от берегов реки, скрылись в глубине донского левобережья. Дуванка опустела на несколько дней. Непривычно повисла эта тишина. Четыре дня царило безвластие: армия и партийные учреждения покинули деревню, оккупанты остались на том берегу Дона, не помышляя переходить на этот.

Между жителями не умолкали споры: почему немец не переходит реку? Баба Ганна однозначно отвечала: «Иссякли». Убежище, вырытое за эти дни, было полностью закончено. Небольшая комнатушка высотой в человеческий рост, сверху перекрытая досками и полуметровым слоем земли.

На пятый день в деревне вновь появились красноармейские части. Солдаты выставили в ложбинах и промоинах минометы, в садах оборудовали позиции зенитчики, связисты протянули провода от хат, выбранных под штабы и наблюдательные пункты, в ярах попыхивали дымком замаскированные полевые кухни.

От Федора приходили редкие письма. В них он сообщал, что из Урюпинска его направили в Саратовскую школу сержантов. Поначалу говорили, что не тронут, пока не закончится уборочная, но обстановка на фронтах лишила молодых трактористов «брони», хотя многим из них, как и самому Федору, не исполнилось восемнадцати. Ирина вздыхала, роняла крупные слезы.

Уже минуло пару дней, как красноармейцы вернулись в деревню. Анюта бегала по улице, где всезнающая пацанва галдела, собравшись у края ярка.

– Слыхали? Разведка наша ночью к немцам ходила, а наутро один хохол из той разведки не вернулся! – заявлял один курносый.

– Так, может, его схватили?

– Да нет, говорят, ни выстрела, ни писка не было. Сам сдался.

– Вот диверсант! Я бы таких расстреливал! – орал перепачканный в золе шестилетний мальчишка, не по годам нахватавшийся житейской «мудрости».

– А ты-то откуда знаешь? – спросила Аня у курносого.

– Я разговор двух наших командиров подслушал. Видишь, они из штаба уходят.

Анюта взглянула на хату в переулке. Из нее выносили столы, папки с документацией, связисты сматывали провода.

Анюта резво побежала во двор поделиться новостью с домашними. До калитки оставалось не больше десятка шагов, как в воздухе внезапно засвистело и следом разорвалось. Аня почуяла, как земля задрожала у нее под ногами, упала на живот. Через секунду свист повторился, за вторым взрывом грянул третий. Девочка лежала, боясь подняться. Со стороны ярка донесся шелест. Приоткрыв глаза, Аня увидела оседающую глиняную пыль, соломенную труху и мелкий сор.

Из калитки появилась перепуганная Ирина. Подскочив к дочери и быстро осмотрев ее, она раскричалась:

– Сколько раз сказано: из двора ни ногой! Какие теперь гулянья! Тут будь!

Анюта была не из тех, кого можно оставить дома простым назиданием. Прибежав к месту, где еще недавно стояла хата, они с матерью увидели кучу глины, соломы и дранковки. Целым остался лишь угол от кладовки. В этом уцелевшем углу обезумевшая девушка с воплями лезла на стену. В ногах ее валялось пустое ведро.

Ирина подскочила к ней, похлестала по щекам, несколько раз сильно встряхнула. Безумной была дочь хозяйки этого дома. Сама хозяйка, узнав, что офицеры покидают ее дом, пренебрегла запретами и направилась туда за периной. Дочери своей указала поставить ведро с молоком в прохладную кладовку. Когда она зашла и опустила на пол ведро, хату накрыл дальнобойный снаряд. Уцелевший угол хаты оказался спасительным. Первыми двумя снарядами немцы пристреляли цель.

Следующей ночью семья проснулась от жуткого шума. Он не походил на авиационную бомбежку или на перестрелку минометов. Откинув рогожу светомаскировки, Ирина увидела, как со стороны хутора Безбожник в небо уходят сполохи оранжевых трасс. Выдернув за руки из постели полусонных детей, Ирина побежала с ними в сад. На дворе царило светопреставление. Ночь исчезла, над Белогорьем стояло зарево, в Дуванке можно было читать газету. С неба сыпались былинки обугленного камыша.

– Хоть иголки собирай! – крикнула Ирина.

– Бедные пайдуны, – вторила ей баба Ганна. – Небось сегодня всех поубивают.

Глава 22

В Белогорье бушевал огненный шторм.

«Катюша» сыпала свои ракеты на центр села, Долгую, Набережную и Октябрьскую улицы. Немцы с криками: «Stalins оrgel!»[10] бежали с переднего края, оставляя окопы и узлы сопротивления. Остановились они только на окраинах села – Семейском и Сагуновском краях. Под бомбежку попал автопарк немецких и собранных по окрестностям советских машин, стоявший близ больницы.

Саманные хатки с камышовыми крышами вспыхивали сухими спичками, и то, что уцелело при бомбежке 6 июля, с лихвой догорало теперь. В воздухе кружили черные хлопья сгоревшего очерета. Ревущая огненная стена неслась от одного очага к другому, наталкивалась на такую же стену, разбивалась одна об одну. В ту ночь дотла сгорело около двухсот дворов. Немецкий штаб на Рижку был размолочен в пух и прах. Никто из белогорцев не пострадал: частью они были выселены немцами, частью еще не вернулись из окрестных оврагов и своих погребов.

С началом обстрела семья Журавлевых покинула сарай Чекана. Старшие взяли на руки младших, Виктор и Сергей Гаврилович повели в поводу скотину. Остановились в самом конце Сагуновского края, у разбитого параличом старика Филимонова. В его дворе нашли приют еще несколько семей.

Здесь были люди со всех концов села, от них Ольга узнала, что творилось в Белогорье. Жители Семейского края говорили, что у них в одном из меловых погребов сделали тюрьму, туда бросают всех провинившихся и неугодных. Пришедшие с Горянской улицы утверждали, что и у них существует тюремный сарай, как раз недалеко от разгромленного «катюшами» штаба.

Рассказывали о случае на колхозной пасеке, что недалеко от Капиносовых. Немцы, задумав поживиться дармовым медом, одели двух подростков в телогрейки, рукавицы и платки и отправили к ульям. Пчелы быстро разобрались, кто их истинный враг, и бросились на легко одетых немцев. Один бежал и стрелял из пистолета в воздух, а другого облепили так, что он превратился в визжащий клубок.

Люди с Манжарки рассказывали о рытье немцами окопов на вершине Криничной горы. Мышутяне уверяли, что из ребят допризывного возраста оккупанты создали похоронную команду в два десятка человек, которая в первые дни искала неубранные трупы, а затем ее переквалифицировали на поиск ям и схронов, в которых белогорцы прятали вещи и продукты.

Были здесь и жители прибрежного хутора Ковалева. Один парнишка рассказывал, что белогорская женщина, прозванная по-уличному Чеботыхой, лично вывела к Дону не один десяток бойцов с оружием. Между Ковалевым и урочищем Кринички она указывала им брод, по которому красноармейцы уходили на левый берег в одиночку и группами.

Ходили слухи, как чуть не расстреляли семнадцатилетнего Алешу Руденко. Он встретился немцам с армейской уздечкой в руках, снятой им с убитой лошади.

За слухами и разговорами медленно тянулась тревожная бессонная ночь.

Утром Виктор отправился за вещами и продуктами в родное подворье. Он пробрался садами, через задворки вышел к огороду. Найдя под навесом жестяной подойник, он нарыл в него картошки, в мешок набросал детских одежек. Распиравшее любопытство заставило его выглянуть за плетень.

Рядом с калиткой у заглушенного мотоцикла возился одинокий немец. Услышав шорох позади себя, немец обернулся и поманил парня к себе. Виктор опустил мешок и ведро на землю, перепрыгнул через плетень, с наигранной готовностью приблизился к немцу. Тот знаками показал, что Виктору нужно держать мотоцикл, пока немец будет его чинить. Проклиная свое любопытство, парень с дрожью в руках прикоснулся к неведомой технике. Со страха, а может, с непривычки руль в руках Виктора поехал, и тяжелый мотоцикл рухнул набок. Парень вжал голову в плечи, ожидая взбучки, но немец разразился смехом.

– Камрад, давай ты за руль держать будешь, а я сзади поднажму. Докатим куда надо, – ободренный смехом, предложил Виктор.

«Камрад» проследил за знаками русского и, улыбнувшись, произнес:

– Карашо.

Он поднял мотоцикл, Виктор уперся в заднее седло, техника легко покатилась под горку. Через несколько дворов показался давний дружок Виктора и, не скрывая злорадства, спросил:

– Ну что, попался?

Виктор отвернулся, продолжая толкать мотоцикл. Немец остановился, ткнул пальцем в Виктора, указал ему на дорогу к дому, а парня поманил к себе и велел становиться на место прежнего толкателя. Непонятно, задела ли немца брошенная из-за плетня издевка или рокировку он устроил только потому, что дружок Виктора был здоровее его раза в полтора.

По дороге к дому Виктор стал свидетелем еще одной истории. У завалинки, опершись спиной о раскрытый ставень и нервно одергивая пустой левый рукав, стоял молодой мужчина. Без любопытства, со скрытой иронией смотрел он, как оккупанты, взбивая пыль, пляшут и резвятся у колодца, поливая друг друга водой из кружек.

Один немец заметил этот неоднозначный взгляд. Он коротко крикнул и выразительно кивнул на колодезный вороток: тащи для нас воду. Однорукий побледнел, оторвался от ставня, на скулах его выросли желваки, но с места он не сошел. Другой немец, сидевший до этого в тени плетня, торопливо встал на ноги, подошел к однорукому и, указав глазами на пустой рукав, спросил:

– Moskau?

– Москва, – тихо и настороженно ответил однорукий.

Немец расстегнул ворот кителя, упер палец в небольшой розовый шрам под ключицей и сказал:

– Moskau. Und mein älterer Bruder in Moskau[11], – и немец недвусмысленно перекрестил оба своих указательных пальца. – Ich bin ein soldat, du bist ein soldat[12]. Иди-иди, – немец замахал в сторону двора – сгинь подальше от греха.

Однорукий не стал искушать судьбу и скрылся за калиткой.

* * *

Ближе к вечеру по улице прокатился крик:

– Людей гонят!

Через распахнутую калитку во двор въехали двое верховых. На ломаном русском они велели всем выйти со двора, вещей с собой не брать.

Сергей Гаврилович успел перемахнуть через забор и скрыться в соседском саду. Немцы выгнали всех, остались лишь хозяин дома инвалид Филимонов и с ним такие же ветхие старики из других семей, не способные идти своим ходом. Ольга, как всегда, взяла на руки крошечную Галину, Тоня вела Бориса и Зою, Тамара успела схватить подойник, бросив в него ложку, кружку и миску, а Виктор повел корову. Обеих лошадей немцы велели оставить на месте.

Выгнанные из филимоновского двора семьи влились в общий поток, текший по Сагуновскому краю. В толпе говорили, что их гонят на хутор Красные Дачи. Это было начало поголовного выселения жителей из прифронтовых сел, деревень и хуторов, проходившего в несколько этапов. Белогорцы оказались рассеянными по всему Подгоренскому району, многих загнали даже в Курскую область. Некоторые угодили в концентрационный лагерь близ колхоза «Опыт». Эти люди вместе с советскими военнопленными познали всю тяжесть немецкой неволи.

В сумерках колонны беженцев подошли к урочищу Андрюшкино. Ольга не раз представляла пункт их конечной остановки. В ее голове рисовались страшные картины концлагеря или железнодорожной станции, откуда всех отправят в Германию. С самого начала этого перегона она думала, как отстать от общей массы. Заметив раскидистый куст шиповника, Ольга быстро глянула по сторонам и беззвучно указала на него старшим детям. Конвоиры не страдали куриной слепотой, да к тому же с началом сумерек стали пускать осветительные ракеты. Бить не стали, плетка лишь визгливо резанула воздух над головами.

Ночью их пригнали в Красные Дачи. Здесь дали волю выбора двора для постоя. Ольга разыскала дом одной дальней родственницы. Баба Поля, уже пожилая, но еще резвая старушка, с деревянной колодкой вместо левой ноги, приняла их с радушием: разместила в передней комнате, разрешила пользоваться хозяйственной утварью и даже брать продукты с огорода.

Виктор узнал, что его сверстники собираются в группы по нескольку человек и тайком бегают в Белогорье за продуктами. Ходили слухи, что до сих пор в рощах и ярках остались подводы с советскими консервами, сухарями и сахаром. Возвращаясь из Белогорья, селяне приносили корзины крупной вишни, оклунки[13] молодого картофеля и огурцов. С двумя товарищами, Новиковым Мишкой и Володькой Пащенко, которого по-уличному звали Шкураток, Виктор отправился попытать счастья.

На окраине Белогорья Володька стал сманивать спутников именно к своему огороду, хотя жил дальше всех от Сагуновского края – в начале Октябрьской улицы, в центре села. Причины этих уговоров Мишке и Виктору были понятны: Шкураток хотел проверить, уцелел ли его дом после залпа «катюши».

Во дворе одного дома по Октябрьской улице, там, где в нее упирается Зеленый переулок и начинается Ковалева улочка, они увидели два обгоревших грузовика. В кузове одного из них стоял закрепленный цепями мотоцикл. Володька полез на закоптелое шасси:

– Вот это техника! Да что толку, сгорел вместе с машиной.

Мишка Новик слазил в другую машину, рядом с ней земля была усеяна снарядами. Продукты пока не попадались. Центр села – сплошное пепелище, лишь кирпичные богатыри царской кладки, с проломанными жестяными крышами, закоптелые и безоконные, да нескольких отдельных хаток, уцелевших чудом. Не так опечалил Володьку вид сгоревшего дома, как гора мусора, оставшаяся от сарая. Поковыряв носком ботинка обугленную балку, Володька произнес:

– Помнишь, Мишка, сколько мы всего под стрехой спрятали? Автомат, бинокль, обрез шоферский.

– Ого! – присвистнул Виктор. – Это ж от-куда такое добро?

– Да это мы после бомбежки, как переправу разнесло, в Круглое бегали, – ответил за Володьку Мишка. – Там машин наших – тьма. Мы и прихватили: Володька автомат, а я обрез.

– Так давайте еще сходим, – предложил Виктор.

– Да ну, вдруг немцы нас с оружием увидят? – не согласился Мишка.

– Так мы оружие не будем брать, – настаивал Виктор, – может, консервы достанем.

Линия немецкой обороны пока еще неплотно опоясала село, и ребята свободно покинули Белогорье. Выйдя на луг, они сразу почуяли запах разлагавшихся трупов. В траве попадались погибшие. Тех мертвецов, что не успели убрать белогорцы в первой половине дня 7 июля, жители убирали потом по приказу оккупантов. Немцы опасались вспышки инфекций, всех павших с улиц Белогорья крестьяне погребли. Но беженцы, что погибли в Донской прибрежной полосе, за пределами села, так и лежали неубранными. Когда дул восточный ветер, в село залетал противный дух тления.

Перейдя луг, ребята оказались у Дона, оттуда рукой подать до дубового леса. Они подошли к первой полуторке, открыв дверцу, заглянули внутрь. В кабине шофера царило армейское единообразие. Лишь в левом верхнем углу лобового стекла бывший владелец машины позволил себе маленькую вольность: вырезанный из журнала портрет актрисы Орловой. За сиденьем Володька обнаружил кавалерийский карабин. В кузове оказались ящики с табаком. Раскрыв один из них, ребята взяли по осьмушке солдатской махорки. В другой машине обнаружили нательное армейское белье и новенькую зеленую форму. Каждый взял по паре того и другого. Продуктов не было. Довольные тем, что удалось добыть, они вернулись в село.

Картофельные наделы, там, где их не достало пламя пожаров, пестрели фиолетовыми цветками, ветви вишен от изобилия ягод клонились к земле. Ребята шли вдоль Кошелевой горой, по бывшей Малой улице, которая теперь носила гордое имя Ленина, высматривали нетронутый пожаром огород.

У обочины их встретил немолодой немец, затянутый в ремни амуниции.

– Halt[14], – негромко скомандовал он.

Ребята покорно подошли. Сняв пилотку и обнажив белую незагоревшую плешь, немец вытер ею катившийся по шее пот и указал на мешки:

– Was ist das?[15]

– Чего? – переспросил Володька.

– Was gibt’s in den Taschen?[16] – громче сказал немец, теряя терпение.

– Одежда, – догадавшись, ответил Мишка.

– Schneiden sie[17], – велел немец, развернув ладони вверх.

Ребята опустились на корточки, развязали свои ноши, достали оттуда армейские штаны и гимнастерки.

– Partizanen, – не то спрашивал, не то утверждал немец.

Затем неторопливо полез в нагрудный карман мундира, извлек оттуда серебряный портсигар с гравировкой социалистической звезды, серпа и молота, очевидно, взятый у убитого комиссара или пленного командира. Достав сигарету, немец неторопливо закурил и, ухмыляясь, выпустил струю дыма. Интересно, вел бы он себя так же хладнокровно, будь перед ним настоящие партизаны?

Сняв с плеча винтовку, немец указал стволом направление и выдал по-русски:

– Иди.

На Хвостовке солдат завел их во двор, заставленный оседланными лошадьми. Оставив пленников на улице, пошел на доклад.

– Скрынькина хата, – сказал Виктор.

– Штаб у них тут, что ли? – предположил Мишка.

– Небось комендатура, – поправил его Володька.

Из открытого окна слышался разговор:

– Слушай, Литвинова, ты чего мне тут финтишь? Отвечай, есть у тебя в Москве родственники?

– Да у нас такой фамилии полно, – доносился в ответ оправдывающийся женский голос. – Вы думаете, мы наркому родня какая?

Ребят завели в хату. За столом сидел офицер, через немецкого переводчика он повел допрос. Переводчик был косноязычен, а может, не проявлял должного усердия, плохо работал над произношением – ребята понимали его с трудом. Наконец он втолковал им: офицер интересуется, зачем они взяли советскую форму. Мальчишки разом ответили:

– Для себя.

Немец не стал спорить, снова вызвал конвоира и отдал распоряжение.

Задержанных отвели в хутор Широкое, где поместили в один барак с пленными солдатами.

Каждое утро солдат гнали к Дону, где они рыли для немцев укрепления. Плененных мальчишек к работе не привлекали, они весь день слонялись по пустому бараку. Солдаты возвращались, рассказывали, как они валят лес и возят бревна к Дону для строительства немецких блиндажей. Так прошло два дня.

Матери пропавших ребят в тот же вечер хватились своих чад. Женщины уже знали, что на службе у оккупантов работает их земляк, обрусевший немец из Кирпичей – Борис Михайлович Клейст. Собрав увесистые сумки с крынками молока, завернутыми в тряпицы кусками масла и сыра, они отправились в Морозовку, где в то время жил Клейст.

Мать Володьки Шкуратка, Ульяна, проворная и языкастая, взялась держать речь перед Клейстом. Он выслушал просьбу, принял подарки и, сев за канцелярский стол, принялся писать. Скоро он протянул три небольших бланка с литерой орла, заполненные синими немецкими буквами. Велел идти с этими бумагами в Широкое, предъявить их там начальнику лагеря.

На следующий день матери вернулись к Дачам со своими сыновьями.

* * *

Ольга слышала от людей, что в брошенных фермах у Сотницкого озера живут белогорцы и морозяне. Говорили, что там безопаснее. Немцев совсем нет, но в быту гораздо хуже.

Ольга, живя в доме бабы Поли, все время боялась повторения белогорской истории. Мысль, что их снова погонят плетьми, не покидала ее. Так до конца и не решив, правильно ли она поступает, Ольга все же собрала детей и ушла к Сотницкому.

Места в сарае хватило. Один из углов отвели под стойло скотине и, опасаясь волков, на ночь заводили туда коров. Скоро семья обовшивела. Сарай был не мазан, ночами в щели меж бревен задувал холодный ночной ветер. В оврагах жители лепили глиняные печи и варили еду.

К брошенной ферме наведывались незнакомые солдаты и выдаивали в свои котелки коров, так что молока скоро стало в обрез. А иной раз случалось, что корову забирали на мясо. Этот новый вид оккупанта отличался от немца. Форма у этих была желто-зеленая, высокая пилотка горбом – петушиный гребень, а главное отличие – говор. Быстрый, екающий, сразу слышно, даже не европейский. От напускного немецкого обхождения у этих не было и следа. В лицах азиатская скуластость. Говорят часто, помногу. Пожилые мужики, искушенные жизнью и прошлой войной, за спиной нового оккупанта, махнув в безнадеге рукой, презрительно говорили: «Мадьяры, цыганва безродная».

Стрельба в Белогорье окончательно стихла, и люди гадали: перешли немцы Дон или нет? Может, уже и Павловск под ним, и Воронцовка, и пошел он дальше, на Волгу. Упорные слухи были похожи на правду, хоть и горька она была для русского сердца. Но перепроверить было негде, а затишье, царившее над Доном, только нагнетало печали.

Как и в Красных Дачах, здесь тоже находились смельчаки, ходившие за продуктами в Белогорье, хотя вызвано это было не смелостью, а наступающим голодом. Из уст в уста передавали историю о десятилетней девочке, Новиковой Вале, за несколько дней перетаскавшей из своего двора на Мишутьевке три десятка подросших цыплят, не успевших сгинуть в немецких армейских котлах.

Тамара предложила своей однокласснице, Бабичевой Марии, попытать счастья в поиске продуктов. Прихватив плетеную корзину и еще двух девчушек помладше, они направились в Белогорье. По пути им попалась группа мальчишек, которая начала сманивать Бабичеву на свою сторону:

– Айда с нами, Маша! Ты в школе лучше всех немецкий знала. Мы решили на ту сторону переплыть, к нашим! А тут фашиста в плен возьмем и благодарность получим! А тебе, Маша, Героя Советского Союза дадут!

– Не надо мне никакого «героя»! – испугалась девушка. – Нам с вами не по пути, идите своей дорогой.

Над селом висела завеса тягучего полуденного зноя. Нигде не зальется петух – всю птицу давно перерезали. Нет собачьего лая. Тех псов, которых не успели отпустить с цепей хозяева, немцы постреляли еще в первый день.

Из манящих прохладой смородиновых кустов доносился писк губной гармошки. У крайней хаты на Верещакинской улице торчал вкопанный оккупантами столб с табличкой «Rossosch – 47 km».

Девочки разбежались по дворам в поисках продуктов и полезных вещей. Тамара нашла вместительный чугунок литров на семь и нарыла в него молодого картофеля. Помогла Марусе и девочкам наполнить корзину вишнями.

На выезде из Белогорья девочки встретили телегу. В ней развалились два солдата в синей форме. Один, тучный и рыжий, правил лошадью, мусоля в зубах травинку. Второй дремал, накрыв лицо картузом. Позади телеги катился привязанный на веревочку игрушечный грузовик из дерева.

– Если чего начнется, – тихо проговорила Бабичева, – вы бегите, а я их задержу.

– Маруська, не дури! – шикнула на нее Тамара. – Изнасиловать могут.

Когда телега приблизилась, ездовой рассмотрел девочек, потом толкнул спутника в бок и радостно проговорил:

– Jussi, katsoa mitä kauneus! Muistatko, miten se oli, kun tulimme Petroskoissa?[18]

Дремавший солдат убрал с лица кепку, приподнявшись на локте, без интереса взглянул на девочек заспанными глазами. Ездовой остановил лошадь, слез с телеги, выплюнул травинку и, запустив руку в корзину, стал забрасывать вишни в рот. Пережевывая их, он спросил:

– Mikä on nimesi pieni nuke?[19]

Тамара с девочками, остановившись на пригорке, наблюдала, что будет. Солдат забрал корзину из рук Марии, поставил на землю у ног девушки, присел на корточки. Спутник его протирал опухшее со сна лицо, ковырял пальцами глазницы.

Мария резво подхватила корзину с земли и бросилась догонять подруг. Толстый выставил ей вдогонку указательный палец:

– Пуф! Пуф! Пуф!

* * *

Через день недавние финские знакомцы наведались в беженский лагерь. Верховодил снова рыжий толстяк, дружок его лишь покорно ходил следом, обводя всех северным меланхоличным взором. Выбрав корову черно-белой масти, толстяк похлопал ее по хребту, поискав глазами, крикнул:

– Хазяка!

От сгрудившихся баб, с тревогой наблюдавших за гостями, отделилась владелица коровы. Финн молча сунул ей в руки котелок. Женщина взмолилась:

– Пан, ваши сегодня уже два раза ее выдаивали, пустая она. Детям и то не хватает. Побираться мне, что ли, при живой-то корове?

Говоря это, она пыталась вернуть котелок владельцу. Финн молниеносно рассвирепел, выбил котелок из бабьих рук, следующим взмахом выхватил из кобуры пистолет. Сразу налетели дети: вцепились в бабий подол, обхватили ее за ноги, в голос зарыдали. Рука с пистолетом тыкала то в одного ребенка, то в другого и вдруг мелко задрожала. Спрятав оружие в кобуру, финн длинно выругался и сплюнул в сторону. На солнце сверкнул широкий лапландский нож. Корова, мучительно заревев, бросилась бежать, орошая траву кровью из разрезанного вымени. Баба еще сильней залилась слезами, побежала догонять раненое животное, а финн, пнув зазвеневший котелок, зашагал к своей подводе.

На другой день, когда очередная партия пошла в село за провизией, на краю села их обстреляли. Одной девочке прострелили ногу, а старику Васильченкову пуля пробила тулью фуражки, опалив волосы. «Гуманный» оккупант дал понять – пути в Белогорье отныне нет.

Глава 23

В сарае создалась неформальная верхушка из семей колхозников. Они поймали несколько овец, разбежавшихся из морозовских ферм, готовили их на свой гурт, не делясь при этом с семьями, не работавшими до войны в колхозе. Ольга была домохозяйкой, а ее муж трудился в Белогорьевском промышленном комбинате и был приравнен к рабочим, поэтому семья Журавлевых, как и некоторые другие семьи, не участвовала в этом колхозном мясоеде.

Однажды на обездоленные семьи все же была выделена одна освежеванная овца. Когда наваристый бульон уже готовы были разлить по мискам и раздать оголодавшим детям, в стойбище беженцев появились всадники.

– Матка! Айда! Партизан! – летело над лошадиными головами, воздух рассекала тугая плеть.

Один из мадьяр, низенький и невзрачный, но с добрым гладким лицом, жестами показывал: собирайте вещи и скорее уходите. Виктор торопливо навесил на корову два мешка, один с продуктами, другой с одеялом и прочей рухлядью, на налыгаче потащил корову за собой. Ольга не выпускала из рук Галю, Тамара то вела, то несла Зою. Антонина забрала в руки утварь, что не поместилась в мешки, следила, чтобы не отстал Боря. Людей выгнали на Сагуновский большак, конвоиров стало больше.

За деревенькой Лыково Ольга вновь хотела улучить момент и отстать от колонны, как тогда в Андрюшкино, но ее опередило несчастье. Мучимые жаждой, около лужи склонились две девушки. Тучный конвоир сдернул с плеча автомат и застрелил одну из них, подскочил ко второй и ударил прикладом. Девушка успела закрыться рукой, вскрикнула от боли. Мадьяр перебил ей предплечье, из открытого перелома пошла кровь. Вместо стонов и слез девушка разразилась потоком жутких ругательств:

– Подлюга жирная! Рожа, что сковородка, аж ушей не видать! Воды тебе из калюжи жалко?!

Она и сама понимала, что это ее последние слова, и напоследок так отчаянно костерила его. Конвоир резко бросил девушке:

– Bolond! Szeretné hogy éhen a kolera?[20] – и пошел вдоль колонны.

Выстрелы еще несколько раз гремели в разных концах строя. Беженцы понимали: кому-то из них не суждено окончить этот нечеловеческий переход. Чтобы хоть как-то спастись от жажды, стали на ходу доить коров. Колонну запрещалось покидать под страхом смерти. Бабы задирали подолы и садились по нужде прямо у обочины. Мадьяры бесстыдно глазели, скалили зубы.

С Виктором поравнялся верховой. Ожидая удара или понукания, Виктор прибавил шаг, но, подняв испуганный взор, увидел земляка – Петьку Сиволодского. Тот не без гордости восседал на крупном армейском жеребце, придерживая впереди себя младшую сестру.

– Откуда богатство, Петро?

– Как у всех – трофейный, наши бросили. Своевольный, но привык ко мне, а поначалу дичился. Недели две я его поил-кормил, пока он меня до себя допустил, а кого другого и сейчас не допустит.

Петро хвалился, похлопывая коня по крутой шее, и совсем выпустил из рук сестру. Сзади накатил мадьяр на низкорослой лошаденке. Не без промелькнувшей на лице зависти он влепил по чужому коню плеткой. Конь под Петром присел, резко прыгнул вперед, Петро едва успел ухватить чуть не выпавшую сестренку. Нагнувшись к гриве, он гладил кричавшую девочку, а сам исподлобья следил за мадьяром, словно запоминал его.

Под вечер колонна беженцев достигла Сагунов. Жители села выносили на улицу еду в мисках и чугунах, белогорцы хватали ее, жевали на ходу, торопливо благодарили.

От долгой ходьбы и голода у Бори разболелся живот, малыш начал отставать. Антонине все чаще приходилось тащить его свободной от поклажи рукой, с трудом догоняя своих. Ольга заметила, что по обочине, медленно обгоняя колонну, на коляске, доверху груженной домашним скарбом, ехали супруги Косяновы из Белогорья.

– Кать! – крикнула хозяйке Ольга. – Возьми моего сыночка в коляску, хворый он.

Косянова недовольно взглянула, кивнув на свисавшее с бортов коляски барахло, сердито ответила:

– А куда ж я его посажу?

За Сагунами колонну накрыл дождь. Непогода ускорила сумерки, конвоиры приказали устраиваться на ночлег. Колонна остановилась в голой степи, поблизости не было ни деревца, да и мадьяры не разрешали сходить с дороги. Начались суета и гомон.

Будто поджидая такую минуту, из мрака вынырнул Сиволодский Петро на своем верном скакуне. Обломив о круп мадьярского коня толстую палку, он мигом спрыгнул на землю и пропал в толпе. Мадьяр оказался не столь ловким наездником, как обиженный им Петро, и полетел в грязь. Вскочив на ноги, извергая проклятия, он погнался не за обидчиком, а за своей лошадью. Снова оказавшись в седле, мадьяр стал искать Петькиного скакуна, но тот, под стать своему новому хозяину, проявил непокорность и умчался в дождливый сумрак.

Семья Журавлевых, как и многие, у кого была в хозяйстве скотина, стала устраивать ночлег вокруг нее. Младших детей разместили под брюхом коровы, Ольга, Тамара, Тоня и Виктор сели вокруг. Животное вздрагивало и перебирало ногами, корове тоже хотелось покоя и сухого стойла. Струйки воды стекали по шерсти на головы малышей. Восьмимесячная Галя надорвалась от безудержного плача, и не хватало материнских сил и ласк, чтобы ее успокоить. Над колонной не смолкал горький коровий рев.

За ночь никто не сомкнул глаз. Под утро Виктор видел, как мимо на своем приметном коне проскакал Петро Сиволодский.

К утру дождь стих, с рассветом колонна пошла дальше. В полдень ее остановили у станции Перевальной. Около суток длился этот варварский, подобный скотскому, гон. Здесь мадьяры передали беженцев на руки немцам, и уже те расставляли белогорцев на постой.

Семью Журавлевых поселили в доме престарелой хозяйки, жившей со взрослой незамужней дочерью. Ольга с детьми ночевала на полу в передней комнате, а утром Тамара с Антониной убирали рогожу и одеяла и выходили во двор, где проводили весь день. На Викторе лежал уход за коровой. Девушки готовили пищу, после обеда ходили в поле за колосками.

Так жили около месяца. За это время контузия у Ольги почти прошла, слух к ней постепенно вернулся.

* * *

Ольга узнала, что ее брат сидит неподалеку – его держат под замком в сарае на окраине Перевальной. С Виктором они направились к местному старосте, при его содействии уговорили коменданта выпустить Сергея Гавриловича. Он в двух словах объяснил, что остался у Филимонова с другими ветхими стариками. Через несколько дней под конвоем увезли и этих. Поместили в сарай и ждали, когда за ними придут родственники. Почти всех уже разобрали, и к сегодняшнему моменту там оставались лишь Сергей да пара дряхлых инвалидов, за которыми, скорее всего, вообще никто не придет.

Ольга вспомнила случай с Виктором и его друзьями, а Медков, услышав о Клейсте, насторожился. Отставив недопитую кружку молока, заговорщицки тихо сказал:

– Про этого Клейста мне уже приходилось слышать. Говорят, он на службе у высоких офицерских чинов. Вот что, Ольга, есть у меня придумка одна. Пойдем в совхоз «Пробуждение», там, говорят, этот Клейст и живет. Устроюсь к немцам на работу.

– Ты что, братка? А когда наши вернутся, что люди скажут? С врагом знались, на немецких офицеров батрачили.

– Ольга! – строго возразил Сергей Гаврилович. – Осень на носу. Чем детей кормить будешь, когда колоски заметет?

В начале сентября вся семья переехала в «Пробуждение». На одном из уличных столбов Тамара успела прочитать несколько объявлений, знакомивших с местными порядками:

«Разрешается выходить из домов с 5 часов утра до 5 часов вечера. За нарушение приказа строгая ответственность».

«Красноармейцы, не явившиеся в германские части, будут беспощадно расстреляны или повешены. Житель, дающий красноармейцу убежище, питание или оказывающий другую помощь, будет наказан самым строгим образом – расстрелом или повешением».

Представляясь Клейсту, Сергей Гаврилович выдал себя за мужа Ольги и отца семейства. В совхозе жили два немецких офицера со своими походно-полевыми русскими женами и держали при себе обширный хозяйственный персонал. Тут был угрюмый и неразговорчивый кучер Бардак, пожилой конюх Петр Васильевич, две молодые кухарки, мужья которых воевали в Красной армии, но Клейст утаил это от немцев и принял девушек на работу. Одна из них была полячкой, муж привез ее из похода в Западную Белоруссию осенью 1939-го.

Вторым лицом после немцев в совхозе был Клейст. Он ведал всем хозяйством, решал злободневные вопросы, карал и миловал. Поглядев на Сергея Гавриловича и выслушав его просьбу, Клейст объявил, что принимает его на должность кладовщика.

Семью Журавлевых разместили в пустом доме – хозяева бежали за Дон. Огород здесь был нетронут, и Клейст разрешил собрать с него урожай. Продуктов, по расчетам Ольги, должно было хватить на зиму, и будущее перестало казаться таким безнадежным.

Наконец-то семья обзавелась документами. В Сагуновской комендатуре им выдали бланки, заполненные немецкими буквами. Пропуск включал в себя фамилию, имя, отчество, возраст, цвет глаз, волос, рост и даже особенности лица и фигуры. Стояла пометка о национальности, у взрослых – о роде занятий или специальности, месте жительства. Удостоверение было написано юношеским, почти детским почерком. Местный школьный учитель, до революции бывший священником, мобилизовал для работы в комендатуре своих учеников. Немецкий комендант был слегка удивлен, что в этаком русском захолустье целый класс может бегло читать и вести сносный разговор по-немецки. У пожилого учителя трое сыновей воевали на фронте красноармейцами.

* * *

В середине сентября по дворам прошелся староста в сопровождении двух полицаев. Выполняя венгерский приказ, они мобилизовали мужское население, от пятнадцатилетних юнцов до глубоких стариков.

Сергея Гавриловича, конечно, этот приказ не коснулся, а вот Виктора не уберегли. Рано поутру всех мобилизованных погнали в Подгорное. Там, около вокзала, их рассадили на подводы, груженные ящиками.

– Вишь, возчиков у них не хватает, – болтали меж собою старики.

– На войну собрались, а телеги наши, кони снова наши, ездовые тоже с нас.

Гужевой караван, растянувшись бесконечной рекой, покидал Подгорное. Верховые конвойные мадьяры не ругали стариков, те негромко переговаривались:

– А что, так и в Гражданскую было. Хоть и дело твое сторона, а подводу войскам подавай. Я с казачьим обозом, бывало, до Царицына доезжал.

– Так ты подкулачник старый у нас?

– Тебя, что ль, в ту пору не неволили?

– Меня – нет. Я в Красную армию своим сердцем пошел.

– Да будет брехать-то. Небось при кухне терся или как теперь – в обозниках.

– Сбреши лучше, сказано тебе: в кавалерии два года отслужил.

– И много ль навоевал?

– Дырку в брюхо да вшу в мотню… Заехали мы однажды в хутор. Жрать охота, три дня с седел не слазили, по степи мыкались. Накинулись на щи, а тут дружки твои – казачки нагрянули. Мы из хаты да на конь. Уж за хутором, как оторвались, гляжу – а у меня горбушка изо рта торчит. Я как начал ржать. И вроде смешного ничего, а как вспомню, что минуту назад под смертью ходил, так опять со мной смех.

Вдоль дороги, по обеим сторонам, был виден след летнего отступления. Валялись смятые ведра и битая посуда, лопнувшие деревянные колеса, тряпье, газеты, какая-то рвань, все бесполезное, от чего избавлялись беженцы, покидая в начале июля правый донской берег. Кое-где мелькнет в траве зеркальце, монетка или гребешок, оброненный второпях.

На крутом перекрестке громоздился затор: собралось до десятка грузовиков, несколько тягачей с орудиями и зарядными ящиками. Гужевая колонна остановилась в хвосте, ожидая своей очереди. Старики недолго сидели по своим телегам – стали сходиться в мелкие группы, по кругу пошел пузатый кисет.

В ясном небе послышался гул, появились две далекие точки. Старики, бросив курить, близоруко щурили глаза. Напряг зрение и Виктор. Тихо пошло обсуждение:

– Не ихний, от Дона летит.

– Может, с задания возвертается?

– Нет, гудит по-иному.

– Наша «ласточка», сейчас немчуру прищучит.

Тревожно загомонили в мадьярском скопище. Летела ли эта двойка штурмовиков в другое место с иным заданием или кружилась в поисках вольной охоты, но, заметив транспорт и повозки, пошла на снижение. Мадьяры до последнего надеялись, что самолеты пролетят мимо. Потом все разом – конвоиры, шоферы, сопроводители и прочий воинский люд – кинулись по балкам и кустам, с ними смешались и мобилизованные возницы.

Виктор видел, как впереди него бежал долговязый мадьяр, высоко выбрасывая к подбородку коленки.

Штурмовая пара прошлась над застывшей техникой. В воздух полетели детали попавших под бомбы машин, дым и пламя. Громыхая телегами, с которых посыпались тяжелые ящики, врассыпную бросились лошади.

Виктор закатился под куст, рядом рухнул незнакомый дед. Длинно прокашлявшись, старик перевел дух, с одышкой сказал:

– Под вражьей бомбежкой… на переправе… выжил, а от своей подохну… Ты, сынок, тоже… с Белогорья?

Виктор коротко кивнул. Штурмовики сделали еще один заход над техникой, превратив ее в груду пылающего хлама. Досталось и гужевому транспорту. Когда налет закончился и подневольных ездовых сгоняли к месту сбора, Виктор слышал, как достреливали искалеченных лошадей.

На обочине в рядок лежало с десяток трупов, покрытых брезентом, но средь возниц потерь не было. Не один час ушел на сбор разбежавшихся лошадей и погрузку ящиков. В помощь пригнали рабочую команду – мужиков преклонного возраста. Между собой они переговаривались на странной смеси немецких, польских и еще каких-то слов непонятного происхождения.

Виктор, затаскивая в телегу очередной ящик, краем уха слышал стариковские домыслы:

– Говорят, с Польши, с Чехии понагнали – жиды тамошние. Вся Европа на немца вкалывает. Такой силищей не грех и с нами потягаться. Так-то, куда немцу одному против махины нашей?

К вечеру гужевая колонна подкатила к донскому берегу. Передний край четко обозначился своей многоуровневой обороной. В глубокой балке стены были располосованы траншеями. Дальше, параллельно Дону, протянулись спирали проволочных жгутов. Летела вскинутая лопатой земля, гулко стучал в меловую породу заступ, с визгом сыпалась из-под зубастого полотна свежая горсть опилок. Труженики все те же: рабы-евреи из Восточной Европы; пленные красноармейцы; набранные из местных невольники.

Виктор заметил, как мальчик лет двенадцати торопливо рыл яму под пулеметное гнездо. К нему подошел небритый мадьяр, выразительно показал на падавший за горизонт солнечный диск, на циферблат своих часов и на незаконченную яму. Удар прикладом угодил между детских лопаток, ребенок заскулил как щенок.

Ящики разгрузили в подземный меловой каземат, телеги угнали, а возницы сгрудились в маленьком овражке неприкаянной отарой. Конвоиры ушли и, похоже, про возниц забыли. Местным солдатам до невольников-ездовых тоже не было дела. Так и не дождавшись, что их призовут, старики и подростки под утро ушли к своим обиталищам.

Глава 24

Во второй половине августа на фронте перед Дуванкой стало спокойнее. От военных удавалось услышать, что немцев в Белогорье сменили сначала мадьяры, а потом итальянцы. Германцы же требовались в Сталинграде.

Так совпало, что богатый на разорение 1942 год оказался богатым и на урожай. Бабы и детвора вручную косили рожь, ячмень, овес и жито. Помимо трудодней колхоз расплатился с хлеборобами продуктами. Семье Безрученко удалось наполнить зерном несколько ящиков и бочек, которые зарыли в сарае. Овощи с огорода тоже были убраны и снесены в погреб.

В середине осени прошел слух, что из всех придонских местностей выгоняют жителей. Вслед за слухом в один из вечеров на улицах Дуванки поднялся шум. Солдаты заходили в дома, объявляли приказ о выселении гражданских лиц из прифронтовой двадцатипятикилометровой зоны.

Баба Ганна прямо с порога встретила красноармейцев сердитой бранью и решительно заявила, что никуда из родного двора не пойдет. Сержант вытащил из кармана свернутый вчетверо листок:

– Читай, бабка: «С 14 октября начать…»

– Не совай мне эти бумажки, – отмахнулась баба Ганна.

– Давай, бабка, не безобразничай. – Сержант уже выталкивал вздорную старуху из дома.

– Проклятые! Хуже гитлеров! – возмущалась она, потом подняла глаза к небу и закричала: – Спасибо, сынок! Заслужил матери хорошую власть, что теперь из собственного дома выгоняют.

Сын ее, Иван Митрофанович, погиб на фронтах Гражданской войны, и старушка не раз поминала о нем. Так же точно баба Ганна призывала его в свидетели, когда в 1929 году из ее двора в колхоз уводили корову.

Услышав высказывания в адрес Советской власти, сержант коротко бросил подчиненным:

– В карцер старую ведьму.

Бабу Ганну выволокли со двора.

– Куда вы ее? – бросилась следом Ирина.

– На месте, гражданочка, – остановил ее сержант. – Собирайте вещи и одевайте в дорогу детей. У ворот две подводы, грузите на них имущество, продукты. До весны вы сюда не вернетесь.

Ирина, вытирая слезы, бросилась в кошару. Переловив овец, связала им ноги и всех четырех погрузила на подводу. Маруся и Аня набили несколько мешков картошкой и зерном, а хозяева телег, парни лет семнадцати, перенесли их к своему транспорту. Туда же навалили одеял, посуды и теплой одежды. Корову и телушку привязали к разным подводам.

Солдаты приказали выдвигаться.

– Куда править? – спросил парень с первой подводы.

– К шляху. Там дальше видно будет, – ответил сержант.

Корова, привязанная к первой телеге, шла смирно, а вот телушка с самого начала бросилась проявлять непокорность. Мотая головой, она рассупонила налыгач и, взбрыкнув, побежала обратно к родному двору. Догнать ее Ирине не разрешили.

На краю деревни стало видно, что голова гужевой ленты свернула к Павловску. Еще Ирина рассмотрела, что солдаты есть лишь в начале и в хвосте колонны.

– Хлопчики, – украдкой обратилась Ирина к хозяевам подвод, – как бы нам в середину пробиться, а?

– Что, тетенька, не хотите вместе со всеми? – вполголоса отозвался один.

– Так ведь гонят непонятно куда, а у меня детки маленькие, замерзнут еще.

– А вы куда намеряетесь? – спросил ее парень с другой телеги.

– В Майданке у меня мужа сестра живет.

– О, Майданка – это подходяще, – не дав Ирине закончить, отозвался первый, – сам я с Березок, мне оттуда к дому ближе.

– А ты откуда, сынок? – спросила Ирина второго.

– Я с Казинки.

Ребята аккуратно, чтобы не бросалось в глаза, стали переезжать в середину колонны. На выезде из села обе подводы свернули к Березкам и скрылись в осенних густых сумерках. В Майданке выяснилось, что на постой к сестре покойного Дмитрия Григорьевича уже поставили две семьи из Бабки, но женщина не отказала в крове своей родне. Едва разгрузив телеги, Ирина оставила детей на попечение их тетки, а сама села на подводу парня, возвращавшегося в Казинку, его путь непременно лежал через Дуванку. На следующий день Ирина вернулась, вызволив из карцера бабушку Ганну и ведя за собой сбежавшую телушку. Семья снова была в сборе.

Сена у родственницы в Майданке не было ни клочка, поэтому скоро порезали всех овец, а потом и телушку. Мясо делили с товарищами по несчастью, эвакуированными бабчанами, а также с определенными на постой в соседних хатах красноармейцами. Корову по понятным причинам приходилось держать любым способом.

Выпал снег и скрыл под собою остатки желтой, побитой морозом травы. Ирина брала Анюту, по ночам ходила с ней на поля под Ерышовку, там после уборочной еще оставалась солома. Ею набивали мешки, грузили на санки, катили их несколько километров по бездорожью. Даже за эту дрянную, вымоченную в снеге солому могли наказать, если бы застали на колхозном поле.

Через неделю Ирина отправилась домой проверить двор и хату. Хватило беглого взгляда, чтобы понять: в хозяйстве кто-то мародерил. Из дома исчезло настенное зеркало, из сеней – ручная пила и еще кое-какие мелочи.

Ирина побежала в сарай, разгребла солому, наваленную сверху зерновой ямы. Она оказалась нетронутой, но Ирина решила тайком вернуться в Дуванку. На коротком семейном совете постановили отправить домой Аню и бабушку Ганну. Ирина строго наказала жить только в землянке, из нее следить за домом и двором, днем на улице не показываться, по воду и за кизяками для печки ходить только ночью.

Придя домой, Анюта перенесла в землянку уцелевшие ценные вещи, а бабушка принялась лепить маленькую печь. Вдвоем они притащили из дома пару кроватей, в углу повесили икону и лампадку. К вечеру их прибранное и обставленное неказистой мебелью жилище выглядело достаточно уютно. Старушка растопила подсохшую печь, на стене землянки заплясали веселые блики. Поужинав, бабка и внучка сели на кровать перед иконой Архистратига.

– Скоро Михайло, праздник наш престольный, – молвила баба Ганна. – Помнишь, Анютка, храм?

– Помню, бабуня. Столбы внутри с двух боков, в рядах. Как заходишь, посередине детвора всегда стояла, на левую сторону, за столбами, бабы, а на правую – мужики.

– Все так рассказала. Это ты не больше пятилетки была, когда его разломали? На моей памяти церква строилась, а я тогда, как ты теперешняя была. Колокольная глава в честь Варвары свячена, а алтарный купол – Михайлов. На престол много к нам народу приходило, со всей округи. Пайдуны, бывало, идут с Белогорья – с утра на пароме, а к вечеру уже морозец прижмет, так они напрямки, по перволедку… Давай, внучка, помолимся.

Не вставая с кровати, старушка и ребенок в два голоса принялись тихо петь псалмы. Дверь в землянку раскрылась, раздался мужской бас:

– Кто тут есть?

– Старое да малое, – быстро ответила бабка.

В землянку вошли двое. Один, видно по всему, офицер в желтом дубленом полушубке, затянутом ремнями и портупеями, в рыжей замшевой шапке с завязанными на макушке ушами. С ним солдат в шинели и с автоматом за спиной.

Аня подумала, что сейчас их снова выселят, и, может, даже дальше, чем в Майданку. Но офицер спросил по-доброму:

– Обогреться пустите?

– Ради бога, – ответила старушка, – тепла не убудет.

Оба военных сели на другую кровать. Солдат снял с плеча оружие, держа за ствол, опустил приклад на землю, потом сдернул шапку, почесал стриженую голову.

– Мороз жмет, – для завязки разговора произнес командир.

– Оно и понятно, ноябрь как-никак, – отозвалась баба Ганна.

– Это вы грамотно трубу от печи в сад вывели, – похвалил офицер.

– Чтоб вражина с того берега искр не увидал.

– Только днем печку не топите, по дыму заметят. И на улицу не показывайтесь: снег выпал, человека хорошо на нем видать.

– Да нам днем и нужды нету. Кизяку и воды мы вечером запасаем, потемну.

Баба Ганна еще много рассказывала о жизни, Аня, согретая ее плавной речью и разлитым по землянке теплом, тихо уснула.

Глава 25

От одного слова «мадьяры» мы приходили в ужас. До сих пор я помню тот страх <…>. Мадьярские солдаты, а мы легко их отличали и по внешности, и по разговору, вешали, рубили топорами тела уже расстрелянных людей с каким-то остервенением. И что мне запомнилось особенно – на их лицах, даже когда они резали женщин ржавыми серпами – были улыбки. Или оскалы…

Из свидетельства жительницы Курской области Татьяны Ивановны Шапенко

Жизнь в совхозе «Пробуждение» шла размеренно и неторопливо. Хозяйство в семье Журавлевых мало-помалу наладилось: содержимое подвала радовало изобилием овощей, собранных с огорода; Виктор до заморозков успел наготовить на зиму сена; детей Ольге удалось отмыть, заштопать их ветхие одежонки, сновавшую в волосах живность – вывести.

Внутри хаты, где они стали на постой, к дверям был прибит список живущих в доме людей. В нем возраст старших детей – Виктора и Антонины, был сознательно уменьшен на год, чтобы они не попали в категорию трудоспособной молодежи, выгоняемой ежедневно полицаями на общественные работы.

Тамара и Антонина ходили по воду к ручью, впадавшему в ставок, и это было, пожалуй, единственной трудностью. Иногда они приходили помогать Сергею Гавриловичу, проветривали погреба с картошкой и свеклой, обрывали паростки.

Однажды девушки заскочили в сарай, где их дядя пересыпал из мешков в закром муку. В это же время туда наведался Клейст: высокие хромовые сапоги, начищенные до блеска, широкое галифе, каракулевая шапка и дорогой пиджак – франт, а не бригадир.

– Как дела, Сергей? – спросил он приветливо.

– Слава богу, Борис Михалыч.

– Муку не подворовываешь при пересыпке? – шутя или всерьез поинтересовался управляющий.

– Как можно, Борис Михалыч! Вы меня на такое место устроили, да чтоб я вас подвел? – даже обиделся Медков.

– Значит, без потерь у тебя? – прохаживаясь по амбару и оглядывая мешки, говорил Клейст. – Иди-ка сюда, – что-то увидев, поманил он к себе работника.

Сергей Гаврилович подошел. Управляющий показал ему на прогрызенный мышью угол мешка и просыпанное просо.

– Без потерь, говоришь? – Клейст влепил подчиненному жесткую оплеуху.

Сергей Гаврилович зажал губу, из которой потекла струйка крови.

– За недогляд твой, – добавил управляющий.

С момента прихода немцев это уже был не тот Борис Михалыч, каким его знали раньше. Может, он не выдержал испытания «медными трубами», может, занимаемая им должность обязывала действовать жестко и держать работников в узде, чтобы они не разворовали доверенного ему хозяйства. Не исключено, что в нем постепенно вновь воскресло высокомерное отношение ко всему негерманскому.

Ольга после обеда, взяв с собой Тамару и Тоню, шла к жене Клейста, которую знала давно, когда та еще жила в Кирпичах. Там она укладывала спящую Галю на кровать, сама садилась болтать с супругой Клейста, а девушки в это время вязали детям шерстяные чулки. Тамара изредка бросала взгляды на портреты Гитлера и Хорти, висевшие напротив икон.

– Сергеевна, твой-то где нынче? – спросила Ольга.

– Опять мадьяры приезжали, уехал с ними. Говорит, ночью побег в «Опыте» был.

Все давно знали, что близ Гришевки в совхозе «Опыт» организован концлагерь. В нем содержалось немало белогорцев. Люди там жили в бывших свинарниках.

– А кто ж сбежал-то? Не из наших, не из белогорских? – спросила Антонина.

– Гражданские вроде бы все на месте, – отвечала супруга Клейста, – а военных было четыре десятка, так тех недосчитались утром. Мой говорит, будто поначалу туалета в лагере не было, люди ямки в бараке рыли и ходили туда. Дак весь барак уже ископали. Уговорили коменданта туалет в лагере поставить. Выстроили будку прямо над обрывом, на краю лагеря. Так военные этой ночью через дырку в уборной все на волю-то и вышли. Прямо в овраг попрыгали.

– А твоего зачем туда вызвали? – допытывалась Ольга.

– Вроде как переводчик тамошний, Шнейдер, что до войны в школе у нас работал, он с побегом помог. Что с ним стало, не знаю, а только Михалычу сказали, что туда будет ездить переводчиком, пока новый у них не сыщется.

– Думала ль, когда за него замуж шла, что так пановать с ним к старости будете?

– Ой, Гавриловна, не говори. Сколько меня родители отговаривали: да немец, да на что он тебе, да веры не нашенской, голытьба, ни кола ни двора. А он, глядишь ты, крестился на русский манер, потом работать стал за двоих, германская порода, трудолюбивая. Если бы в ту историю с монастырем не ввязался, глядишь, раньше бы мы пановать начали. Десять годков ведь тогда ему присудили. Вышел из лагеря – Аркашка у нас появился. И сейчас, Гавриловна, слава богу, все есть, – обвела взглядом комнату супруга Клейста, – и воду нам возят, ходить к ставку не надо, а вот… душа болит, Гавриловна, болит. Не по-людски, наверное, живем…

* * *

Две нестарые женщины из слободы Подгорной пошли к соседнему хутору за дровами. На краю небольшого лесочка попалась им воронка, а на дне ее четверо раненых людей в оборванной советской форме. Они сидели тут еще с прошлой ночи, когда напоролись на засаду. Как только сбежали они всем скопом из концлагеря, то разбились на пятерки и такими группами решили пробираться к фронту. Полночи брели на восток спокойно, а под утро нашла их сыскная команда. Командира группы убили сразу, но этим четверым удалось сбежать, найти укромную воронку и схорониться в ней. Все четверо были ранены. Глядели в глаза нашедшим их бабам с горечью, страхом и жалостью. Из хутора слышался собачий лай и команды на непонятном языке. У обеих женщин мужья воевали.

– Хлопчики, вы ходить можете? – спросила одна из них.

– Трошки можем… Один только у нас неходячий, но мы дотащим… дотащим. Скажите только куда.

Бабы помогли красноармейцам выбраться, через лес, кружным путем, повели их к себе в слободу.

Отец одной из баб спрятал раненых по соседству, в старом полуразвалившемся погребе. Ходил к ним раз в день, глубокой ночью. Подкармливал, врачевал по-домашнему: толок пшено и присыпал им раны.

Через день ко двору «укрывателей» подошла карательная команда. Молодая баба, что привела раненых, отбывала рабочую повинность, всех страстей не видала, дома были ее отец и четверо его внуков. Он увидел в окно «гостей», злобно прошептал:

– Доложил кто-то, не иначе, – рассадил внучат на печке, велел сидеть смирно.

Команда без разговоров пошла шерстить хату. Один подошел к колыбельке и ткнул финкой в скомканное одеяло. Из-под него раздался детский плач. Старшая из внучек бросилась к колыбели, вынула младшего, полуторагодовалого, с разрезанной бровью, стала качать, отнесла к остальным на лежанку.

Каратели перебросились словами с человеком в гражданском. Фамилия его была Клейст.

– Полезай на грубу[21], дед, да обувку сними, – был вердикт переводчика.

Старика повалили, сдернули онучи, прикладами и финкой загнали на раскаленную плиту и усадили на корточки.

Подошвы у деда были закаленные, с младенчества ходил босиком по жнивью и стерне. Однажды, перед войной, загнал он себе косу в пятку, разрезал на палец глубиной, но кровь даже не показалась. Дочка заставила его идти в районную больницу. Там молоденькая медсестра, только после училища, пыталась зашить ему рану и не могла проколоть иглой грубый натоптыш. Игла проскальзывала в ее вспотевших пальцах, медсестра утирала слезы.

– Детка, не плачь, мне не больно. Не спеши, делай свое дело, – успокаивал ее старик.

Он и теперь сидел на раскаленной плите ровно, не елозил и не стонал, хотя по комнате уже пополз запах паленой плоти.

– Ну что, отец, ноги горят? – спросил с ухмылкой Клейст.

– Нет, сынок, вот тут горит, – показал старик рукой на грудь. – А у тебя будут ноги гореть, когда ты с земли нашей бежать будешь.

Один из немцев подскочил к лежанке, наставил на детей пистолет, быстро затараторил. Клейст перевел:

– Вот, дед, сейчас проверим, кто тебе дороже. Пленных у тебя четверо и внуков четверо. За каждого укрытого беглеца головой внука расплатишься.

Старик сидел молча, неподвижно.

Палач нажал на курок. Еще, еще и еще. Пули врезались в кирпичную стенку печи, выбивали вокруг детских голов щербатые нимбы. Дети об– мерли до полусмерти, сидели, как их дед, каменными онемевшими памятниками. У окна метнулась чья-то тень, с улицы глухо донеслось:

– Я сдаюсь! Сдаюсь! Не стреляйте по детям!..

Всей толпой вывалили немцы наружу. Клейст кричал:

– Где остальные? Веди!

– Там, в погребе…

Каратели кинулись к пустому подвалу, сразу поняли – обман, у подвального порога в несколько стволов изрешетили оставленного смертника, бросились по следу троих уцелевших.

Мать вернулась в сумерки, запричитала над пораненным младенцем, над изувеченным отцом. Ближе к ночи у ворот остановился мотоцикл, с него слезли трое. Женщина прикрыла ладонью рот, сдавленно прошептала:

– Ну, теперь точно всех добьют… Прощайте, деточки…

Первым в хату вошел итальянец – форму на оккупантах уже научились различать. Он приложил палец к губам и выразительно поглядел на женщину. За итальянцем показался немец с повязкой красного креста на рукаве. Третий в хату не полез, остался у ворот, неотрывно оглядывая улицу. Санитар подошел к стонавшему на лавке старику, скинул с его пяток холстяные примочки, стал обрабатывать ожоги мазью, затем бинтовать.

Итальянец высыпал из маленького тубуса себе на ладонь три таблетки, протянул их женщине. Та закрутила головой – не приму. Итальянец настаивал, стал даже запугивать, схватился за кобуру. Женщина взяла таблетки, одну проглотила и две спрятала под языком, потом тайком выплюнула. А через пару минут почувствовала, как тревога и страх притупились, и пожалела о пропавшем лекарстве.

Самому младшему санитар зашил бровь, долго изучал выщербленные над лежанкой «нимбы» – очертания детских головенок, отвернулся и смахнул набежавшую слезу.

* * *

В конце октября из Сагунов долетели слухи о том, как местная молодежь, мобилизованная оккупантами якобы для сбора урожая, а на самом деле посланная в Колодежное для оборудования береговой линии обороны, попала под обстрел. Люди стали разбегаться, некоторые подорвались на венгерских минах, а одному парню в суматохе даже повезло перебраться на советскую сторону Дона.

Взамен разбежавшейся и израненной команды стали собирать новую. Капитан венгерских саперных войск Даниэль Гергени пытался напомнить командованию о недопустимости посылки мирных жителей для работ на передовой. Генерал-майор Уйлаки ответил ему на это: «Сейчас для нас самое важное – побыстрее закончить сооружение позиций. Если рабочих и постреляют, мы не много потеряем. Кто бы они ни были – евреи или русские, – все они наши враги. Чем больше их убьют, тем меньше будет врагов у нас».

Скоро отголоски этих слухов коснулись тех семей, что были расквартированы в «Пробуждении». Вечером Сергей Гаврилович пришел домой мрачный, делился местными новостями:

– В Сагунах всю библиотеку из школы на улицу вытрясли и подпалили. Потом по дворам прошли, у кого учебник находили, тоже отбирали, для костра. В Подгорной, говорят, театр открыли, немецкое кино крутят.

– Для чего ж нам такое кино? – удивилась Ольга.

– Так наших туда и не пускают. Культура только для культурной нации… А в Россоши, Клейст болтал, шалман открывают, контингент из местных брать надумали…

– И бабы пошли? – раскрыла рот сестра Сергей Гавриловича.

– А твои малыши с голоду пухнуть начнут, не пойдешь?

Ольга прикрыла рукой глаза, мысленно поблагодарила судьбу и брата за свою сытую жизнь.

Сергей Гаврилович тревожно заходил по комнате, дуя в настывшие руки:

– Клейст еще одно сказал: колхозы не оправдали себя и с 1 января будут ликвидированы. Немцы плануют ввести частное землевладение, с рассчитом на кулаков. Землю поделят на мужичий пол, как до революции было. На каждый десяток дворов заведут старшего – десятника. Из «лучших людей», трудяг, другими словами, сделают особые десятки, они получат лучшую землю, скотину и инвентарь, все изымут из колхозов, а чего не хватит – завезут из Германии. Немецкими косилками будем пшеницу жать. Остальным лодырям дадут право честно работать на земле вот этих вот, лучших. Весь урожай будет у нас оставаться, только крохотная доля поедет в пользу немецкого государства.

– Гладко стелет. В «лучшие»-то сам Клейст и попадет.

– Ага, староста, полицаи наши да родня ихняя.

– Еще не ясно, как весна обернется, – многозначительно вставила Ольга. – И это вся беда?

– Да нет, главную я напоследок сберег… Виктора мобилизуют в мадьярскую трудовую армию…

Ольха всплеснула руками, тихонько пустила слезу. Медков виновато объяснял:

– Полицаям удалось укрыть своих домашних от мобилизации, я рванул к Клейсту. Он мне случай припомнил, что летом уже вызволял Виктора из плена, руками развел.

Ольга, причитая, стала собирать сына в дорогу: бросила в мешок вареных картофелин, несколько луковиц, порцию сухарей. Сергей Гаврилович отдал племяннику свои крепкие ботинки.

На рассвете группу «сборщиков урожая» скучковали у совхозного правления. Матери провожали своих домашних с причитанием, не верили в благоприятный исход, по дворам еще долечивалось два десятка пораненных из первой группы.

В сопровождении мадьяр новых мобилизованных повели к Колодежному. Брели не по старому довоенному шляху, а по новой накатанной дороге, которая петляла по оврагам и дубравам. Рядом с дорогой часто попадались окопы и узкие щели. В них прятались от советской авиации маршевые батальоны, следовавшие к фронту. Виктор знал, что дорогу и укрытия возвели те самые рабочие, пригнанные из Европы. Русскую молодежь в это время эшелонами везли в Европу, а оттуда, через полконтинента, гнали этих вот подневольных рабов.

В Колодежном группу расселили по пустовавшим домам. Местных жителей, как и белогорцев, выгнали отсюда еще в июле. С наступлением сумерек людей разделили на группы по пять-семь человек, повели к Дону. С Виктором попали две женщины лет тридцати пяти, три парня его возраста и еще две девочки-подростка. Девочкам выдали серпы, всем остальным – косы.

Мадьяры убрали рогатку, что закрывала проход в колючей стене, предупредили через словака, сносно объяснявшегося на смеси русских и украинских слов, чтобы работники никуда не сходили с дорожки – весь луг заминирован.

Во мраке показалась серая гладь реки. Над донской поймой стояла гулкая осенняя тишь. На том берегу кто-то закашлялся. «Наверное, наш часовой», – подумал Виктор, перехватывая в руках косу.

Девочки принялись срезать серпами молодой лозняк. Женщины и парни стали уступами, как на сенокосе, резанули по старой пожелтевшей траве. Чья-то коса звякнула о камень, и тут же с левого берега ударила автоматная очередь. К ней присоединилось еще несколько стволов.

Словак подталкивал девочек и женщин к отрытым на случай обстрела окопчикам, но в них уже сидели мадьяры. Бормоча проклятия, словак нашел неглубокую промоину. Стрельба, то затихая, то вновь усиливаясь, длилась довольно долго. Ничего не успев сделать за ночь, рабочая группа вернулась в село.

Днем полагалось отсыпаться и готовить пищу из того, что повезло раздобыть. На огородах еще стояли неубранными делянки капусты, квадраты пожухлой картофельной ботвы, кое-где валялись побитые морозами помидоры. Под вечер тете Глаше, одной из тех женщин, что были размещены в доме вместе с Виктором, удалось сварить нехитрый свекольник.

В хату ввалились три мадьярских солдата. Одним оказался их вчерашний переводчик, и, судя по его смущенному виду, был он в этой компании случайно. Двое других хлопали словака по плечу, велели переводить. Говорил в основном мадьяр с грузной, затянутой ремнями тушей, получивший от сагуновцев кличку Алудни[22]. Вечерами он любил бродить по улице, крича утробным голосом это слово. За поясом его торчала ручка кожаной плети, ее хвост волочился по земле. От парней, что были в первой группе и на передовую попали уже во второй раз, приходилось слышать, как ловко орудует своим орудием это животное. Стоит во время работы распрямить спину, как ее быстро обжигает крысиный хвост плетки. Секунда, и оскал палача сменяется меланхоличным лицом, он идет, натягивая глубже шерстяной подшлемник на голову. Еще у Алудни была мерзкая привычка: по утрам он выходил на двор, не стесняясь женщин спускал штаны и с остервенением чесался. Процесс этот получил название: Алудни гоняет «партизан».

Верный прихлебатель Алудни, подхалим Юшка, только поддакивал. Было видно, как трудно словаку давалась каждая фраза. Венгерский он, видимо, понимал еще хуже, чем русский, тем более нечленораздельные выкрики пьяного Алудни. Общий смысл все же удалось уловить.

У Алудни давние счеты с русскими, оттого он такой злой и потому часто пускает свою плеть в дело. Его отец погиб от красного террора, разразившегося в Венгрии во время Гражданской войны, которую устроили большевики, а два дяди долго томились в русском плену. Алудни даже поехал в Финляндию в 1939 году, как и другие венгерские добровольцы, чтобы сражаться с большевиками и помогать сородичам отстаивать независимость.

Сегодня к венграм приехали из Белогорья их братья-финны, инструкторы по лыжному делу, чтобы формировать из венгерских солдат лыжные батальоны. Гостям необходимо оказать достойную встречу. Алудни готов похлопотать перед начальством, чтобы женщин и девушек, готовых прийти вечером в гости к финским инструкторам, освободили от ночных работ.

Когда мадьяры покинули хату, тетя Глаша не выдержала, разразилась криком:

– Да сколько же нам эта революция отрыгиваться-то будет? Когда же перестанут ей, проклятой, по глазам-то бить?

Неизвестно, нашел ли Алудни в других хатах доброволиц, но группа, в которой был Виктор, вечером вышла на работы полностью. На этот раз мадьяры и вовсе не захотели идти к берегу. Отправив с рабочей командой лишь словацкого переводчика Штефана, сами они остались за колючей «егозой». Штефан, блондин с богатырским размахом плеч, забрал косу у тети Глаши и отправил ее вместе с девочками-подростками в укрытие. Работа их вновь продлилась недолго, нарушенная стрельбой с левого берега. Парни, побросав косы, побежали к промоине, возле которой заблаговременно была выставлена высокая вешка. Штефан раздал парням сигареты, велел курить в кулак, чтобы тлеющий огонек оставался незамеченным. Видя в Штефане если не друга, то уж точно не врага, Виктор стал расспрашивать его:

– Штефан, откуда ты наш язык знаешь?

– Отец меня научил трохи. Был то вояк ческословенского збору[23]. Ехал через Сибирь, а там научил ваш язык. С детства я почул ваши слова, его речи и помятать их. Самогон, шинель, теплушка. Штыком коли! Мороз жмет!

– Так выходит, папаша твой белочех был? – спросил кто-то из ребят.

– Да, у вас называли их белочехами, – Штефан не сменил дружественного тона. – А еще мой отец ми поведал, звали чехособаками. Потом, когда я немного подрос, отец стал обучать нас со старшим братом зручности[24] каменщика. В летний сезон мы много шли по окрестностям, а живем мы под Кошице, нанимались в строители. В Михайловице, Чопе и Ужгороде живет много русин. Их язык е вельми подобны вашей. Там я тож штудовал. И в нашем плуку[25] есть русины из Угорского Подкарпатья. Они идуть сполу[26] с трансильванскими румынами в церковь, ктора зостала в этой деревне, и модляться там без князя [27].

– Штефан, скажи, а правда, что говорят немцы? – спросил Виктор, уводя разговор. – Они захватили Москву и Кавказ?

– Немцы и мадьяры брешут! – обрадовал парней словак. – Русские отстояли Москву, и война сейчас идет при Сталинграде. Немец его не може трвать[28]. Ленинград еще держится, хоть и глухо обложен. Еще в Европе идет в гору партизанское хнутие. Зважть[29] много партизан у вас на Украине и Биелоруски. Есть в Югославии и Грецку. И в моей крайне люди ходять в Татрых и там боявять с неприательом.

– Штефан, так, может, вместе рванем сейчас к нашим? – предложил кто-то из сагуновских парней. – Вон Дон переплывем – и мы у своих! Тебя наши не тронут. Мы с ребятами поручимся, расскажем, как ты нам помогал.

– Нет, друзья, то не можно. На родине мою семью могут взять ако рукоемников[30], когда туда придет справа[31], что я сдался в плен. Але можуть буть и расстреляни.

Парни молча посочувствовали Штефану.

– Ребята, а ведь сегодня шестое число, – сказал кто-то.

– Двадцать пятая годовщина…

– Эх и праздник был бы завтра!.. Помните, как двадцатилетие отмечали?

Штефан вынул из кармана скомканный тетрадный листок, отдавая его ребятам, тихо объяснял:

– На столбе утром висело.

Виктора укутали полами телогреек, поднесли зажженную спичку, он осторожно развернул бумажку, это была написанная от руки листовка:

«Дорогие товарищи! Поздравляем вас с днем Октябрьской Социалистической революции. Вся страна отмечает этот день своими достижениями. Давайте и мы помогать освобождению района. Прячьте хлеб, масло и остальные продукты питания. Прячьте теплые вещи. Немцы говорят, что эти вещи для военнопленных. Не верьте немцам. Оказывайте всяческую поддержку партизанам и красным разведчикам».

Долго сидели молча, ощущая позади себя, за Донской лентой, огромную мощь страны. К их яме подполз мадьяр, объявил, чтобы собирались и двигались к проходу в проволочной спирали. Эта ночь прошла так же безрезультатно, как и предыдущая.

Домой Виктор вернулся только во второй половине ноября, завшивленный и исхудавший, но все же живой и здоровый.

На Дону в это время уже стал крепкий лед.

* * *

За то время, пока Виктор отбывал повинность, волею судьбы в родном селе побывала Тамара. До «Пробуждения» дошел слух, что в хуторе Кошарном формируется группа в десяток человек для похода в Белогорье. Слуху не верили: с чего бы вдруг оккупантам так расщедриться? И дело тут не в том, что мадьяр сменили новые союзники немцев. Говорили, что они хоть и лояльней прежних, однако без «подмаза» не обошлось, причем прошел он как в прямом, так и в переносном смысле.

Белогорская девушка Маша Уманцева обмазала на зиму сарай для итальянских мулов, и немецкий комендант в благодарность выписал пропуск на десять душ, которым дозволялось посетить родное пепелище. Добровольцы сыскались быстро, попала в их число и Тамара. Ольга Гавриловна наказала дочери глянуть на подворье и дом, проверить, уцелело ли хоть что-то полезное, поискать и прихватить в хозяйство что-нибудь похватное[32].

Процессия вышла затемно, ранним ноябрьским утром. Мороз уже давил по-зимнему, но снег еще не выпал. Тамара быстро пересчитала всех и заметила, что людей не десять, а одиннадцать. Сразу же тревожно подумала: при проверке документов выяснится, что незаконно идет в Белогорье именно она, но потом узнала, что неучтенным идет Ваня Сыровченко, мальчик четырнадцати лет. Он посчитал, что итальянцы не будут скрупулезно сверять по бумаге всех участников или не сочтут его, ребенка, за полноправного участника похода. Выглядел мальчик действительно щупло, даже для своих лет. За пазухой он нес завернутую в тряпицу горсть освященной земли. Отец его погиб 6 июля при бомбардировке, хоронили наскоро, в собственном огороде, но теперь мать Вани где-то освятила землю и старалась хоть и с опозданием, но провести необходимый обряд.

К вечеру прошли больше половины пути и в сумерках оказались в Сергеевке. На дорогах валялись лимонные корки, по выгону с высохшей травой детвора гоняла самодельный, сплетенный из веревок и тряпок мяч. Трое безоружных итальянцев шли мимо и тоже включились в игру. Дети радостно пасовали, переговаривались с солдатами на смеси русского-итальянского и жестами.

– Ты гляди, что за народ, – удивился пожилой крестьянин из белогорцев. – Попробуй вот так с мадьярами…

Словно приманенные его словами, из ближайшей хаты вышли два немца. Один с презрительной ухмылкой кивком указал на веселую толпу. Второй пронзительно свистнул. Итальянцы не сразу поняли, что свистят им, по одному останавливались, одергивали форму, шли дальше. Детвора, сграбастав мяч, пошла искать другой выгон, подальше от этой хаты.

До родного села оставалось полтора десятка километров, но приходить туда ночью не было смысла. Всю ватагу приютили на околице Сергеевки, в крайней к Белогорью хате.

С рассветом снова двинулись в дорогу и к обеду были на месте.

На окраине села встретился патрульный. Проверив документы, часовой выделил провожатого, и всю делегацию направили в комендатуру, на Семейский край. Когда миновали Чаплийку и, перевалив гору, выбрались на открытое место, из-за Дона донесся знакомый, но уже подзабытый свист. Через мгновение рядом выросла дюжина разрывов. Мины легли с перелетом в сотню метров. Все мигом опустились на корточки, а итальянский провожатый распластался в меловой пыли, жирным слоем устилавшей дорогу. Еще несколько шагов – и новый залп из многоствольного миномета. Теперь недолет в сто пятьдесят метров, и снова перепачканный мелом итальянский солдат, как подкошенный, валится в промороженную едкую пыль. Отец работницы, благодаря которой эта делегация и оказалась здесь, при каждом залпе молился вполголоса:

– Господи Всемогущий, пошли еще бомбочку! Хай его еще искупают.

После этих слов все перестали даже приседать, а на итальянца поглядывали с презрением.

– Дядя Гаврил, значит, наши не ушли? Значит, это они за Доном? – спрашивал Ваня.

– Так и есть, брехали немцы про Павловск. Близко наши! – радовался пожилой мужик.

В комендатуре делегацию продержали до вечера. Без дела их там не оставили. Люди носили воду, пилили бревна, кололи дрова.

Солнце почти коснулось горизонта, когда им снова дали провожатого и отвели к Выщей улице. Уманцевы, да и большинство других «делегатов» до оккупации жили здесь. Провожатый показал на пальцах, что можно разойтись по домам, но через 20 минут он будет ждать всех в месте сбора.

Тамара поняла, что за это время ей не добежать до Зеленого переулка, и, не искушая судьбу, решила составить компанию Ване.

Прибежав в родное подворье, мальчик первым делом заспешил в сад. Еще издали он заметил, что отцова могила разрыта. Наверняка оккупанты приняли ее за замаскированный под захоронение схрон. Обнаружив на дне «схрона» покойника, они даже не забросали разрытую могилу обратно землей.

Ваня в волнении остановился на краю ямы. Комкая в руках тряпицу с землей, он два раза пытался заглянуть на дно, но каждый раз, резко отпрянув, снова замирал. Тамара стояла в стороне, не зная, подбодрить мальчика или оставить его в покое. Ваня зубами развязал узелок и, не глядя на дно могилы, вытряхнул туда землю.

Спустившись в погреб, Ваня подал Тамаре тряпки и старый чугунок.

– Вычистили все, – сказал он, вылезая, – ни картошинки, ни морквинки не оставили.

Делегацию снова отвели к комендатуре, поставили отметки в общем пропуске и проводили за село. До темноты успели прийти к опушке Ольгиного леса. В поле решили не выходить, а провести ночь в лесу, но и костра разжигать не осмелились: село рядом, прибегут на огонь оккупанты, объясняй им потом.

Всю ночь не сомкнули глаз, протанцевав и пропрыгав на морозе. За день отмахали львиную долю пути, переночевали в «Опыте». Следующим утром, далеко за пределами Кошарного, в поле, натолкнулись на встречную делегацию расселенных в хуторе белогорцев. Все с нетерпением ждали новостей. Навстречу бежали заплаканные мать и бабушка Вани. Они издали всматривались в толпу и, насчитав только десять фигур, подумали о самом плохом. Мальчик же в пути выбился из сил, еле волочил ноги и совсем затерялся позади остальных «делегатов». Среди мелких деталей и сбивчивых рассказов страхи и волнения пропали, пронеслась основная весть – Красная армия никуда от Дона не ушла.

Глава 26

Над аэродромом спустился густой туман. Видимость, выражаясь языком метеорологов, нулевая. Высокий генеральский чин, чьи петлицы прятались под воротником дубленого полушубка, нервно помешивал чай, выслушивая оправдания местного начальства.

– Товарищ генерал-полковник, вы поймите: ни транспортник, ни истребитель, ни бомбардировщик в такую погоду не могут подняться в воздух.

Голос дрожащий, волнующийся. Оно и понятно, поневоле затрясешься – начальник Генерального штаба пожаловал в хозяйство. Одного бы этого хватило с верхом, а тут еще за компанию стояли и тоже хмурили брови начальник артиллерии всей армии и командующий Военно-воздушными силами. От таких громадных звезд (тоже прятавшихся в меховых воротниках кремового цвета) можно было упасть в обморок.

У командира эскадрильи и начальника аэродрома была ночь на моральную выдержку. Оба не спали, приводили в порядок помещения и транспорт, раздавали приказы, держали контроль, но усталости не чуяли. Под утро, еще затемно, прикатила машина, привезла трех генералов. Пошла суета и круговерть. Перенося громадное напряжение, аэродромное начальство считало минуты до рассвета, не могло дождаться, когда хозяйство опустеет и можно будет снова погрузиться в ежедневную тишину рабочих будней.

И тут погодный конфуз…

Генералы сгрудились, оставили недопитый чай, совещались:

– Отложить никак нельзя, – сказал начштаба, – приказ из Ставки. На планирование операции отводится всего несколько дней. Пока будем погоды ждать, немцы наше кольцо прорвут.

– А если перемахнем в тумане на чужую землю? – заметил начальник артиллерии.

– Резон для беспокойства есть, – рассуждал генштабист, – но Хозяин будет недоволен, если к намеченному числу мы не спланируем операцию.

– А если расшибемся или, хуже того, к немцам залетим?

Начштаба потер подбородок:

– К обеду должны на Осетровский плацдарм попасть, а от него до Бутурлиновского аэродрома верст семьдесят. Голиков уже, наверно, нас там дожидается.

– Давайте так, – взял слово начальник авиации, – вылетим на «кукурузниках», пойдем колонной – хвост в хвост, держа дистанцию. Хозяину ничего не докладываем про эту нашу «езду», – и повернувшись к аэродромному начальству, приказал:

– Готовьте четверку У-2.

Взлет прошел удачно, пока набирали высоту, генштабист из головного самолета следил за колонной позади себя, потом затекла шея. Он отвернулся и постепенно погрузился в свои мысли.

Второй день, с той минуты, когда встретились под поселком Советское солдаты Юго-Западного и Сталинградского фронтов, замкнув Паулюса в кольцо, начштаба перебирал в голове решения, ставил сверхзадачи, одергивал себя в самых невероятных прогнозах и снова выстраивал комбинации. Немцы, конечно, будут пытаться прорвать наше кольцо – и с внешней стороны, и из блокированного Сталинграда. Значит, надо опоясать их дополнительными кольцами, одеть, как обруч на бочку, чтоб не расползлась. Или нет! Нацепить им… кольцо Сатурна… вот это была бы удача!

Начштаба достал из сапога свернутую карту. Вот здесь, от Новой Калитвы до Осетровского плацдарма, Дон круто сворачивает на восток. Если проломить с этой стороны, то откроется весь фланг Манштейна. Пройтись по тылам, перевернуть танковыми бригадами аэродромы и резервы. Идти на юго-запад и упереться в Ростов. Можно всю группу на Кавказе запереть… столько колец Сатурну навесим, что сдохнут, а не выберутся.

Голос пилота в шлемофоне доложил:

– Товарищ Первый, самолетов, идущих следом, не вижу.

Начштаба оторвался от карты. Повсюду висело плотное облако, от шедшей позади колонны не было следа.

– Держите заданное направление, – приказал он пилоту, – пытайтесь связаться с остальными.

Спрятав карту обратно в голенище, он попытался подумать о другом, вспомнил семью. Но сквозь милые сердцу лица лезли видения: туман пропадает, внизу начинают хлопать вражьи зенитки, в поле зрения появляются самолеты с крестами на фюзеляжах, заставляют приземлиться. Его встречает сам Паулюс, тот самый, что еще день назад затравленно огрызался из своей мышеловки.

Через двадцать минут пилот сообщил:

– Самолет обледеневает, товарищ Первый. Вынужден искать посадочную площадку.

Начштаба напряг волю, ответил без тени тревоги:

– Давай, сынок, действуй. Ты уж сбереги наши жизни. Они народу еще послужат.

– Постараюсь, товарищ Первый.

«Кукурузник» стал снижаться, мелькнула из тумана макушка дерева. Самолет вильнул, летчик испуганно выругался в рацию. Начштаба скрипнул зубами:

– Сажай же… Сажай свою «этажерку»!

И тоже добавил обойму мата.

Колыхнулась под брюхом самолета земля со следами не растаявшего снега. Начштаба отчетливо разглядел черноземные комья. Шасси ударилось о мерзлую пашню, машина хрустнула всем телом, что-то в ней с треском отвалилось. «Кукурузник» прыгнул еще раз и больше не взлетал, дрожа и прыгая, начал тормозить…

Пилот обернул побледневшее лицо:

– Чуть не гробанулись…

Начштаба сдернул шлем со вспотевшей головы:

– Как в перину посадил… молодец, сынок.

Летчик сквозь смех приговаривал:

– Когда б не зима, так на вспаханный чернозем мягко сели бы.

Прощаясь, генерал жал своему спасителю руку:

– А ведь ты не знал, кого везешь?

– Нам такое знать не полагается.

– Ну, фамилию тебе не скажу, а вот ты мне свою назови – в синодик поминальный запишу, за здравие молиться буду.

– Шутите, товарищ Первый, – расплылся в улыбке пилот, про себя ликуя: «Орден выпишет! Вот я какой счастливый!»

Из тумана залаяли собаки. Начштаба пошел на шум, оставив пилота наедине с пострадавшей машиной. Скоро выплыл из молочной пелены плетень, за ним пустая левада и соломенная крыша хаты.

Хрустя подошвами сапог по высохшей тыквенной ботве, генерал осторожно прокрался через задворки. Из хлева вышла баба с подойником, увидела военного, замерла в недоумении.

– Что за район? Фронт далеко?

Баба махнула в сторону предполагаемого фронта:

– Далеко, милый.

– И немцы там же, на фронте?

– А где ж им быть? Наши держат, не пущают.

Генерал облегченно выдохнул:

– Ну, хоть у своих сели. До ближайшего города сколько?

– Калач в тридцати верстах.

– Транспорт какой-нибудь найдется у вас в колхозе?

Под вечер генерал сидел в штабе местного истребительного батальона, выслушивал истории приземления своих попутчиков. Самолет артиллериста рухнул в бурьян недалеко от Калача. Машина главы авиации врезалась в провода и разбилась, но пилот и генерал отделались только ушибами. По телефону начштаба связался с Бутурлиновкой, сообщил о своей судьбе без подробностей командующему фронтом, на чьей территории планировалось проводить операцию:

– Да, нас не ждите. Утром выезжайте автомобилем прямо на Осетровский плацдарм. Проведем рекогносцировку района предстоящей операции. Разработаем диспозицию на месте. – Повесив трубку, повеселевший начштаба с яростью потер ладони: – Ну что, еще чайку попросим?

И бодро хлопнул своих коллег по плечам.

Глава 27

На Саратовском вокзале остановился поезд. Из пассажирского потока отделился невысокий гражданин в крестьянском полушубке и малахае. Увидев на перроне коменданта вокзала, поспешил к нему:

– Товарищ комендант, не подскажете, как мне найти сержантскую школу?

Комендант оценивающе окинул приезжего взглядом, указав на дымящий паровоз, отходивший с другого пути, стал цедить слова через левый угол рта, едва приоткрывая его:

– Вон она, школа сержантская, на фронт отправляется.

Гражданин бросился к отходившему составу, стал звать, прыгая через пути:

– Безрученко! Есть Безрученко?

В открытом дверном проеме стояли молодые сержанты, один из них откликнулся:

– Федька, что ли?

– Да! Федор Безрученко!

– В другом вагоне, – указал сержант, – следом за нами.

Поезд только набирал обороты, гражданин легко нагнал следующий вагон. На его призыв в дверях показался удивленный Федор:

– Крестный, ты откуда здесь?

– Привет, Федька! Вот приехал на оборонный завод устраиваться.

– Как там дома? Как наши? – торопился Федор, видя, что поезд ускоряется.

– Всех из деревни выселили, твои в Майданку переехали. Мать тебе гостинцев собрала, да, видать, не успею из сумки достать, на самом дне они. Возьми вот денег немного. – Крестный протянул Федору свернутые купюры.

– Спасибо! А мы вот на фронт.

– С Богом, Федор! Гляди там, не подставляйся!

Федор грустно улыбнулся, помахал остановившемуся на краю перрона крестному. Когда поезд разогнался, Федор задвинул двери теплушки, присел на дощатые нары. Встреча с крестным всколыхнула череду воспоминаний из детства. Стали проплывать лица друзей и родных, пологое Донское левобережье, где он не раз встречал зарю с удочкой в руках.

– Чего загрустил, Безрученко? – прервал его воспоминания знакомый голос. – По мамке соскучился?

Это язвил над ним шахтер из Кемерово, нагловатый и дерзкий Жарков. Он был старше Федора года на два, работал в шахте до начала лета, потом его лишили «брони». Шахтер разговаривал деловито, всегда давал кучу советов, не заботясь о том, нужны они кому-нибудь или нет, считал себя самым умным и не скрывал этого.

– Тебе бы не на фронт, а в монастырь, – продолжал он издеваться, намекая на случай получасовой давности.

Сержантская школа разместилась по теплушкам, бойцы, стоя в проходах, последний раз смотрели на город. Федор увидел шагавшего по перрону священника.

– Гляди-ка – поп! А я думал, их давно порассадили, – сказал Жарков.

Федор спрыгнул на гравий, покрывавший пути, подбежал к священнику. Сдернув с головы шапку, коснулся пальцами земли, сложил ладони одна на другую и сказал:

– Благословите, батюшка!

Священник вздрогнул, увидел перед собой молодого военного, сложил пальцы и перекрестил Федора:

– Господь благословит.

Потом положил руку на выставленные Федором ладони. Парень поцеловал руку священника, а когда разогнулся, батюшка обнял его, коснувшись бородой щеки…

– Слушай, а чего ты руку ему полез целовать? – не унимался Жарков, трясясь от смеха. – Он что, барышня?

Федор хотел промолчать, потом увидел любопытные лица товарищей и негромко ответил:

– Дурак ты, Жарков.

– Кто дурак? – выкрикнул шахтер, решительно спрыгивая с верхней полки дощатых нар.

– Ты дурак, ты, – уже увереннее повторил Федор.

Жарков яростно бросился на обидчика, Федор пошире расставил ноги и крепко сжал кулаки, но на полдороге Жаркова перехватили руки сержантов.

– Ты у меня еще получишь, крыса церковная! Я тебе устрою! – кричал из-за спин разъяренный шахтер.

Ночью, когда эшелон остановился на полустанке и сержанты выстроились перед котлом с горячей пищей, случился вражеский налет. Люди разбежались, попрятались где придется. Когда налет закончился, на снегу остался лежать раненый Жарков. Увидев Федора, он, тяжело дыша, произнес окружившим его товарищам:

– Скажите, пусть… подойдет, пропустите его…

Федор протиснулся между ребятами, опустился перед Жарковым на колени.

– Безрученко… можешь меня покрестить?

– Чего? – переспросил Федор, хотя все хорошо расслышал.

– Окрести меня…

Федор замотал головой, с его губ чуть было не слетело «не могу», но он вспомнил о праве, дающемся любому крещеному. В случае скорой смерти или тяжкой болезни это право позволяет окрестить желающего принять веру. Жарков явно был не жилец.

Федор коротко кивнул, взял из теплушки «летучую мышь» и бросился в сторону от железнодорожных путей. Нашел нетронутый гарью, копотью и человеческой ногой участок снега, набрал его в пригоршню, побежал обратно к вагону.

Посыпая голову умиравшего снегом, проговорил:

– Крещается раб Божий Владимир. Во Имя Отца – аминь, и Сына – аминь, и Святаго Духа – аминь.

Потом Федор снял свой нательный крест, повесил его на шею Жаркова.

– Все? – слабо произнес тот.

Федор кивнул.

Жарков скосил взгляд на окровавленную шею, куда ему пихали куски ваты, и произнес:

– Обидно, что врага… так и не увидел, сколько… нас на него… готовили, столько… харча казенного… извели, подыхаю вот…

Глава 28

Вначале, до атаки русских, нам неплохо жилось на нашем опорном пункте. А находился он в рыбацкой деревне на берегу Дона, где прежде жили казаки. Траншеи и площадки для пулеметов были прорублены на склоне холма, спадавшего к замерзшей реке.

Марио Ригони Стерн. Сержант в снегах

Анюта возвращалась в землянку. Под мышкой она несла длинную лату, найденную у развалин колхозной фермы, разобранной военными на блиндажи. Девочка радовалась находке, все сложней было в землянке с топливом, зима только начиналась, и запасы кизяка следовало беречь.

Остановившись на перекрестке трех дорог, Аня посмотрела на выступавший из темноты силуэт Белогорского холма по ту сторону Дона. Там враги. Вчера посреди ночи оттуда слышалась стрельба, разбудившая бабушку и ее, Аню. Какая она высокая и крутая, эта гора! И как ее будут отбивать у врагов наши солдаты? Наверное, летом. Сейчас, когда гора обледенела, на нее невозможно взобраться.

Девочка пошла к дому, прижимая добычу и разнося по округе скрип снега под валенками. Внезапно что-то навалилось на лату, девочка обернулась. Она увидела военного, прижавшего ее ношу сапогом к земле.

– Далеко ли тащишь? – спросил ее мужчина.

– Да нет, близко тут, – растерялась Аня.

– Давай помогу, – сказал солдат и, одним махом вскинув длинную жердь на плечо, пошел рядом с девочкой.

Подходя ко двору Безрученко, он удивленно спросил:

– Погоди, а ты не Маруся ли будешь?

– Нет, я Анюта, сестра Марусина.

– Внучка тетки Ганны Гребенниковой?

– Да, внучка.

– Веди скорей к бабке.

Бросив лату у дверей землянки, незнакомец вошел первым.

– Добрый вечер вашей хате, – громко произнес он.

– Ой, господи! Кто тут? – испугалась бабка Ганна.

– Не узнаешь, тетка, племяша родного?

– Алеша, ты? – вглядевшись в лицо мужчины, неуверенно спросила старушка. – Да ты разве не в армии?

– В армии и есть, вот недавно на этот участок перебросили.

Аня только теперь поняла, что это ее двоюродный дядя, живший на другом конце деревни. До войны девочка видела его только несколько раз и уже подзабыла.

Баба Ганна скоро собрала на стол нехитрый ужин, усадив гостя, стала расспрашивать, куда выселили его семью, как устроились на новом месте, испытывают ли в чем нужду. Затем старушка стала осторожно задавать вопросы о фронте.

Дядя Леша неторопливо говорил:

– Слыхала, небось, намедни, как в той стороне гудело, – он махнул рукой в сторону реки.

– Ага, и громыхало, и ухало вроде как под Гороховкой, – подтвердила баба Ганна.

– Началось-то под Осетровкой, а теперь уж и Богучар отвоевали, и Кантемировку. Так что, тетка, в том месте уже фашиста не осталось. Погнали его к чертовой матери. Скоро и у нас тут начнется. Я с разведгруппой вчера на том берегу был.

– А я встала среди ночи, – подтвердила баба Ганна, – а от Дона так и стрекочет, так и стрекочет. Я давай молитву читать.

– То наша работа. Затемно через Дон перешли, в одном месте через проволоку пролезли и до Кирпичей тишком добрались. На подъеме, что в самом начале Кирпичей, блиндаж итальянский, это уж нам известно было.

– Погоди, – прервала рассказ племянника баба Ганна, – в Белогорье же мадьяры стоят.

– Хватилась. Стояли, да по осени итальянцы их сменили. Или погоди, август за половину перевалил, вода хоть и остыла, да терпимо еще вплавь. Мы тогда решили на тот берег через пещеры сунуться. Знаем, что в монастыре у мадьяр гнездо. Дон переплыли – к входу нижнему подступили. Там пусто, даже охранения нету. Парнишка с нами был белогорский, спасибо ему, провел через закоулки, сквозь гору на самую макушку вылезли. Через дырку наружу ползли, не больше норы в будке собачьей, мадьяры, видать, про нее и не знали, оттого и караульного в нижнем ходу не поставили. Тут мы уж кутерьму им гранатами устроили! Одного контуженого с собой прихватили. Привели к себе, а это гусь не мадьярский, а итальянский оказался. И вчера у них «языка» взяли, в штаб привели, а сами думаем: «Хоть военный он или нет?» Потому как свитер на нем козий, шапка вязаная, штаны наши, деревенские, перчатки шерстяные, ну только башмаки альпийские. Вдобавок и оружия никакого. Штабные, кто на допросе присутствовал, рассказали: офицер это оказался. Еще говорил, что воевать у них никто не хочет, командование ругают, все мерзнут. Ему родные в посылках теплое шмотье прислали.

* * *

Над занесенной снегами степью тихо опустились ранние декабрьские сумерки. Ветер, гнавший весь день колючую поземку, утих. Звезды выползли на небо и завели свои хороводы, но никому нет дела до красоты этих звезд. Померкли они, как и солнце. Вот уже полгода как померкли.

Для солдат чужестранных вечер нынче необычный, праздничный. С часу на час вновь явится миру дитя человеческое, будущий Спаситель. Может, скоро он спасет и их, затерянных в далекой степи? Избавит от жуткой бескормицы, холода, вшей и грязи. Всесилие его безгранично, а милосердие не знает предела. Достанет ли ему провидения?

Выйдя из конюшни, где только что в походном алтаре капеллан отслужил мессу, солдаты шумной гурьбой расходились по квартирам и подразделениям. Некоторых военно-полевая почта обрадовала посылкой, им нынешний сочельник хоть немного, но напоминает тот привычный, что празднуют сегодня родные у себя дома.

Группа солдат отделяется от общей ротной колонны, движется к колхозному свинарнику. Конвойные говорили утром, что на рассвете здесь разрешилась одна баба. Надо бы поздравить счастливицу, ее дитя родилось в светлый день. Скотский барак внутри разбит на ячейки – станки для свиней. В каждом станке разместилось по крестьянской семье.

Ворота свинарника приоткрылись, навстречу солдатам стали отворяться дверки станков, показались любопытные детские лица.

– Вambino, ваmbino[33], – спрашивают всех встречных солдаты, дополняют просьбу жестами.

Один из мальчишек быстро берет на себя роль проводника, машет, зовет идти следом. Друзья его тоже не теряются, перегоняют вожака, крутятся под ногами, спорят меж собою. Без стука распахивают дверь нужного станка, заглядывают, будто проверяя, дома ли хозяева. На промороженную стену спиной облокотилась роженица. Лицо ее бледно, припухло, под глазами набрякшие мешки, на плечах драная фуфайка. С головой в солому зарылся сын-шестилеток, отсыпается. Новорожденная сестра его долго кричала, не могла найти в пустой материнской груди молока. Процессия из солдат и досужих мальчишек замирает.

– Покажи piccolo[34], – наконец просит один из солдат.

Роженица испуганным взглядом мечется по их лицам.

– Зачем это им, а? На что?

– Покажи, солдатка, не боись, – встревает дед из соседнего станка. – Чай, не отымут. У самих по домам детишки остамшись…

Роженица вынимает из соломенного гнезда драгоценный кокон. Солдаты замирают, дыхание их становится порывистей. У кого-то проклюнулся короткий всхлип. Спустя минуту солдаты вновь обретают движение и говорливость. Один разминает в пальцах кусок сухой глины, размачивает ее слюной, а потом лепит на эту кашу к стенке свинарника бумажный образок Спасителя. Другой протягивает свои свежие, не бывавшие в деле портянки, поясняя, что жертвует их младенцу на пеленки. Кто-то из солдат просит наклонить к нему «пикколо» и вешает на холстяной сверток кулон с образком Мадонны. Все они крестят новорожденную, по-своему, по-нездешнему, быстро тараторят, лезут во внутренние карманы за бумажниками, где на черно-белом картоне тоже лица детей.

Мальчишкам, что все еще крутятся здесь же, раздают безвкусные армейские галеты, кое-что из домашних посылок. Двое солдат убегают и вскоре возвращаются с алюминиевым бачком, где на донышке, в красной томатной подливке еще плавают кусочки картофеля и мяса – остатки праздничного ужина.

– Кушать, кушать, – призывает солдат и, подставив пальцы к вискам, поясняет: «Му-у-у».

Детвора налетает и в секунду опустошает бачок. Старик подслеповато щурится на довольные лица солдат и жующих детей.

– Небось брешешь насчет коровы? В котле-то не «му», а мула твоя.

– Да, муулё, муулё, – смеются в ответ солдаты и показывают, как охромевший мул попал в рагу.

Все в бараке знают, как рискует ворона, по глупости залетевшая на хутор, угодить в суп к чужестранным солдатам, как под стрехами хат не осталось ни одного воробья, как выловлены и съедены все домашние кошки, а те, что не пойманы, одичали и скрываются от прожорливой армии в соседних рощах. Никто не видел, как чужестранные солдаты работают ледорубом в горах, но все видели, как ловко они сшибают этими ледорубами головы домашних уток. Каждый знает: если в темноте рядом с хатой зажужжал механический фонарик, то это иноземцы ведут охоту на воробьев, высвечивают их под соломой, выхватывают из-под стрехи и радостно обсуждают мизерный свой приварок.

Видать, и вправду у них сегодня знатный праздник.

* * *

Вскоре в Дуванку вернулись Ирина и Маруся. Всей семьей они снова перешли из землянки в дом. Да и другие семьи стали возвращаться из ближнего тыла. Люди тайком входили в деревню, осторожно пробирались к своим домам. Никто не останавливал их. Все заметили, что военных стало гораздо меньше по сравнению с летом и осенью и до местных им нет дела.

Оголив этот участок, командование 6-й армии создало две мощные ударные группировки на севере и юге от Павловска. В середине января 1943 года 18-й стрелковый корпус ударил со Щученского плацдарма направлением на юго-запад, а 3-я танковая армия на участке Новая Калитва – Митрофановка – на север. Вспоров оборону венгров, части 18-го стрелкового корпуса освободили Каменку и Евдаково. В то же время танковые клинья генерала Рыбалко преодолели участок итало-немецкой обороны и освободили Россошь, Ольховатку, Подгорное. Двигаясь навстречу друг другу, обе ударные группировки встретились в Карпенково и Татарино, заключив таким образом несколько дивизий противника в кольцо.

Был еще отвлекающий удар в районе Басовки. Этим маневром советское командование создало иллюзию прямого удара от Павловска через Дон. Благодаря отвлекающей операции итальянцы держали на фронте вдоль Дона все свои дивизии, не отдавая приказа об отступлении. Когда итальянские генералы разгадали планы советских полководцев и дали распоряжение на отход, было уже поздно. В «мешок» попали десятки тысяч немцев, итальянцев и мадьяр.

Из Белогорья итальянские батальоны «Тирано» и «Волкиезе» из альпийской дивизии «Тридентина» ушли в сторону Подгорного 17 января, а арьергард батальона покинул село на рассвете следующего дня. Незадолго до этого жители Дуванки слышали отдаленный гул, похожий на раскаты грома, а с наступлением темноты, глядя на горизонт вниз по Дону, видели красные и оранжевые сполохи.

Утром 19 января бабушка Ганна увидела бодро шагавшего по улице нашего солдата и осмелилась спросить:

– Сынок, когда врага погоните?

Солдат улыбнулся:

– А гнать-то уже некого. Еще вчера итальянцы из Белогорья ушли.

Бабушка Ганна перекрестилась:

– На Предтечу пришли, а на Крещение исчезли.

Глава 29

Последняя спокойная ночь перед наступлением. Завтра должно дрогнуть полугодовое затишье. На рассвете разнокалиберные стволы отсалютуют новую зарю, сорвав с голых ветвей пушистые наряды, а часовых и дозорных в окопах первой линии сменят штурмовые колонны.

Молодой солдат Черепанов ворочался с боку на бок на земляных нарах взводного блиндажа. В животе его бурлил вечерний ужин, не желавший усваиваться организмом. Черепанов знал, что это от волнения и страха. Впервые с ним такое приключилось на экзаменах в школе. Из класса никого не выпускали, и он, скоротечно и невнятно ответив на билет и получив свою посредственную оценку, еле дотерпел до туалета.

У тускло мерцавшей коптилки еще продолжались поздние посиделки, клубился махорочный дым. Черепанов подсел в компанию. Слабый огонек едва прорезался из сплющенной гильзы, лиц за дымом и теменью не разобрать, но голоса угадывались.

– Повоюй с мое, тогда вонять будешь, сопля, – как всегда, недовольно бурчал Глотов. – Без году неделя на фронте, а туда же. С какого месяца на передовой?

– С августа, – простецки и без обиды отвечал годок Черепанова, солдат по фамилии Лапшин.

– А я с апреля. Мне в пору о ранении думать, а не твоей милости. Уж и отдохнуть пора… так измучился…

– Завтра тебе выпишут увольнение, – вмешался голос Прищепного, – токмо не в гошпиталь, а «на гробки».

– Молчи, язва, – обижался Глотов.

Черепанов упер локоть в земляной приступочек, положил голову на подставленный кулак. Резь в животе, кажется, поутихла, захотелось даже поучаствовать в разговоре.

– С апреля, говоришь? – между прочим интересовался Рудзитис. – А я с июля сорок первого, и, как видишь, помалкиваю.

– Я и вижу, – щетинился Глотов, – громчей всех молчишь.

– А ты чего сидишь, орденоносец? Вставляй давай свое слово, – мягко предложил Рудзитис Фомину, сидевшему здесь же.

Орденоносец лишь затянулся, сморщил лицо и коротко махнул тремя пальцами, свободными от окурка, мол, чего там. Черепанов, скорее по памяти, чем наяву, увидел, как при этом из-под стеганой душегрейки Фомина сверкнул пурпурный луч Красной Звезды.

– Эх, сынки, притихнул и я до поры, да коль такое дело… с тридцать девятого года ведь на фронтах, – простуженно проскрипел Сатунин.

– Это с кем же пришлось, с финнами иль с самураями? – подал голос Черепанов.

– Да все с ним же, с немчурой, – отозвался Сатунин. – Когда походом по Западной Украине шли, подо Львовом с ним встренулись. Он к тому часу город с трех сторон обложил, а мы от своей границы придвинулись. Танкисты сунулись было в город, а там баррикады с пушками. Давай назад. А к утру немчура полезла, хоть и были мы в ту пору навроде союзничков, а до стрельбы дошло дело. Два броневика у нас сожгли, троих ухлопали, и мы у них пушку подбили да человек пять около нее положили. У меня земляка в том бою покалечило. Как сбирались на эту войну, так он мне все подшучивал: балда, говорит, держался б меня ближе, сейчас бы не сидор увязывал, а косу на пшеницу точил. А я ему шутейно: давай, дружок, все вместе сядем косы точить, а немца бить наймем кого-нибудь. Как думаешь, много ль охотников найдется?

Повисла тишина, нарушаемая только храпом и тревожными вздохами спящих. Черепанов еще ниже склонил голову, слушая тихое шипение сгорающего фитилька.

– Из четвертой роты Ванюшина знаете? – прервал молчание Прищепной. – Так тот, говорят, с шешнадцатого года воюет, аж с той еще войны. Познатней тебя, Юр Лексеич.

– Да я что, я и не хвалюсь вовсе, – отозвался Сатунин. – Пришлось к слову, я и вспомнил.

Разговор опять обмяк, бойцы один за другим засыпали. Черепанов аккуратно достал из внутреннего кармана две сложенные пополам открытки. На обороте одной из них значилась дарственная надпись: «Дорогой советский друг, прими подарок». На первой открытке симпатичная шатенка, сидя в кресле, просматривала газету. Внезапно налетевший порыв ветра так дунул на красотку, что подол ее легкой юбки разметался, оголив высокие ноги в чулках. Уши сидевшего рядом черного пса тоже стелились по воздуху вслед за юбкой все от того же ветра, либо от щенячьего восторга. Лицо шатенки выражало при этом неожиданное смущение и легкое кокетство.

Другая открытка превосходила первую в откровенности. На постеленном полотенце, спиной к зрителю, загорала дама с короткой прической. Она повернула голову вполоборота, будто невзначай интересуясь, что там у нее за спиной? Рядом лежал ее красный купальник и пузырек с маслом. Большая соломенная шляпа, расположенная художником так неудачно, почти полностью скрывала округлые формы, на которых красотка сидела. Из-под шляпы выползала маленькая черепашка. Глядевший на открытку Черепанов не раз завидовал ей.

Открытки он нашел за обшивкой лежака, когда ехал к госпиталю в санитарном вагоне ленд-лизовского поезда. Хоть и считался он воином молодым и неопытным, однако мало кто знал в роте, что однажды он уже провел на передовой полдня.

Это было в конце сентября. Их выгрузили глубокими сумерками посреди степи, и весь остаток ночи они шли к Волге. Потом день отлеживались в прибрежных оврагах, а следующей ночью на тихоходной барже причалили к другому берегу, где уже месяц ни днем ни ночью не смолкала стрельба.

Черепанов на рассвете пошел в атаку и добежал до неизвестной развалины. Здесь пуля продырявила ему живот. Он лежал за куском кирпичной стены, собственноручно наскоро перебинтованный. Ночь была светлая от снующих в небе ракет и пожаров. В багряных отсветах он увидел ползущих санитаров. Потом долгий путь волоком обратно к Волге, пройденный днем за считаные минуты. Еще двое раненых в лодке, баба-перевозчица с суровыми глазами из-под платка, с крепкими неженскими руками, старательно налегавшими на весла. Ее грустная улыбка в предрассветной мгле и тихое: «Поправляйтесь, сынки».

На левом волжском берегу был перевязочный пункт, затем тряская дорога до затерянного средь степей села. Там раненых раздели, занесли в пахнувший свежей доской барак – госпитальную баню. Банщицы, набранные из местных гражданских: девчушки лет по пятнадцати, бабы, годившиеся им в матери, не достигшие дряхлости старухи.

Черепанова намыливала худая женщина лет тридцати, в мокром от пара и работы белом халате. Руки ее были натруженные, жесткие, она сильно не церемонилась – Черепанов даже застонал разок от боли. И все равно через эти огрубевшие от работы руки в солдате проснулось мужское естество. Она шлепнула его по лбу намыленным пучком соломы и сухо констатировала: «Жить будешь, мужик. Силенка осталась».

Промасленный фитиль коптилки негромко взорвался, щелкнув мелкой искрой. Черепанов ощутил новую резь в животе. Ныла то старая рана или опять несварение – он уже не разобрал. Натянув ушанку, немедля выскочил на воздух. За массивным вязом, спрятавшись от ветра, стояли двое часовых. Пока Черепанов подкуривал и чесал засопливевший на морозе нос, услышал фрагмент байки, которыми обычно развлекали друг друга люди в томительных часах бездействия:

– К нам в Павловск перед войной Серафимович приезжал!

– Да ну? На чем же?

– На катере из Воронежа приплыл.

– Пришел, – поправил рассказчика второй. – Плавает оно самое, в проруби.

– Ну, пришел. Сплавился – коль желаешь. На пристани митинг, в райкоме – тоже митинг. Все чинно. А вечером мне мамаша рассказывает: заходят к ней в аптеку Степанов – секретарь комсомольский наш, и с ним Серафимович. Степанов любезно мамашу просит: «Нам бы спиртиком посудку наполнить». И фляжку ей протягивает. Мамаша налила, без вопросов. Степанов фляжку владельцу вертает, писателю то есть. Тот ее на пояс – и оба вон, со «спасибом», конечно.

– Ну, и чего? Писатели не люди, что ль?

Черепанов захрустел валенками по снегу. Из отхожего места тропинка тянулась к другим землянкам. Со стороны штабного блиндажа донесся скрип шагов и негромкий разговор. По старинной армейской привычке «держись подальше от начальства» солдат торопливо скользнул за объемистую вербу. Не доходя до рва несколько шагов, у наметенного сугроба остановились двое, комбат и батальонный комиссар, и стали мочиться в снег.

– Опять этот алкаш в запой ушел.

– Связист, что ли?

– Он самый. Как дело, так с собаками не сыщешь. Слышал, как семидесятый его чихвостил?

– Не то слово. Учбат на правый фланг ушел, к Белогорью, а связи с ним нет. Это ли не диверсия?

– В том-то и фокус! Завтра наступать, а учбат, вот увидишь, в окопе отсидится. Связи, мол, не было, приказ не поступал.

– Что ж он, и после этого трибунала минует?

– Выкрутится как миленький.

– За воротник заложить любит.

– Если б только это. Дела своего не знает, саботажник. От работы отлынивает. Бабы эти еще, из хозвзвода…

– Что с ними решили, кстати?

– Рапорта сегодня подали. Просятся в строй: кровью искупим «случаи бытового разложения» и так далее.

– Машин нет, опять же, по чьей вине? С автобатом на связь не вышли. Транспорта нет – снаряды возить некому. У минометчиков по полтора боекомплекта на ствол. С этим наступать?

Офицеры, оправившись, ушли. Гнетущие мысли снова навалились на Черепанова. Стоя посреди занесенного снегом леса, он не впервые ощутил свою тоску и оторванность. Впереди, за узким донским рукавом, всего в километре отсюда – вражья огневая линия. А сзади, за полновесным руслом Дона, русская земля, но как она далека от дома, хоть и ее необходимо считать своей, кровной, как и ту, которую придется завтра отбивать.

* * *

Перекинув взгляд через Дон, на укрытый белым одеялом лес смотрел продрогший итальянский часовой. Притаптывая на месте, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, он в сотый раз проглядывал береговую линию враждебной донской стороны. Пальцы под шерстяными перчатками закоченели и плохо слушались, хотя он и шевелил ими каждую минуту.

Что, если русские надумают наступать сегодня? Его промороженные пальцы не в состоянии спустить курок. Дикий ночной холод. Шинель не только проморожена насквозь, но и прилипла к телу, срослась с ним навек, как вторая кожа. Внутри все съежилось. С вечера проглотил он кружку дрянного кофе и кусок поленты, вот и весь ужин. А те, что убыли две недели назад в отпуск, теперь наверняка лежат дома с женами, наевшись до отвала. Ничего, получат и они свою порцию, и будет это вовсе не порция маминых спагетти.

Скоро пройдет Марио и снова привычно спросит: «Как дела, Джованни? Все ли в порядке? Тихо там?» Как всегда, придется сделать вид, что все в порядке, но сам собою промелькнет вечный вопрос: «Сержант, мы вернемся домой?» А Марио, как и прежде, с легким, едва уловимым усердием ответит: «Да, Джованни, мы обязательно вернемся домой».

Позади обезглавленная церковь. Редко он поворачивается к ней и просит у Бога пощады. Есть ли Он среди этих занесенных снегом степей? Не покинул ли Он землю, где дом Его разрушен и превращен в склад для картошки? Где колокольни онемели, а на куполах погнуты кресты? Ведь из здешней церкви Бог давно изгнан, еще до прихода немцев, до того, как колокольни превратили в пулеметные точки и наблюдательные пункты. Так отчего же Бог по-прежнему на стороне русских? Они вырвали язык Его и осквернили дом Его, а Он до сих пор любит нерадивых детей своих. Быть может, оттого, что народ этот сам много терпел и страдал, подобно Господу, идущему на муки.

Теперь эти храмы, дававшие раньше надежду на обретение жизни вечной, несут только смерть. Она прочно поселилась там, как и в развалинах монастыря, что лежит ниже по Дону, в полосе «Тридентины».

Ранней осенью, пока его не перевели в «Морбенье», Джованни служил в батальоне «Тирано». Они были на правом фланге «Тридентины», на стыке с соседним «Эдоло».

Сначала они не могли понять, что за строения сгрудились на краю высокого холма. Что за необходимость была селиться русским здесь, в этом красивом, но неудобном месте? Холм высокий, и те, что жили здесь, наверняка испытывали трудности с водой – попробуй подыми ее из Дона на такую высь.

Посреди построек зиял темный провал бывшего колодца, огороженный наваленным в кучу хворостом. Громадную проплешину, устланную битым кирпичом и прочим хламом, окружали пристройки, хозяйственные помещения, дома в два и три этажа, где над дверными косяками угадывались очертания восьмиконечных крестов. Рядом был запущенный, но еще родивший сад. Все это говорило о бывшем здесь монастыре.

От венгров, что еще жили здесь пару дней, пока итальянцы располагались и подвозили снаряжение, удалось узнать, что в сердце горы устроены огромные катакомбы с множеством переходов, тупиков и комнат. Их так много, что венгры, сунувшись было туда, поняли: без проводника там делать нечего и спешно покинули подземелье. Да и полезли они в него вынужденно, после того как однажды ночью через эти тайные лазы в их расположение пробралась русская диверсионная группа. Венгры подорвали тайный лаз и сровняли его с землей, но все же выставили пост, на случай если русские вздумают раскопать нору, и на прощание наказали своим сменщикам следить за этим местом.

Потом его роту посылали в помощь 46-й роте. Они оборудовали позиции к югу от городка, где разместилась «Тридентина». Склон был изрыт давними подзатянутыми ранами прошлой войны. Люди здесь уже стреляли друг в друга в те годы, когда большевики боролись за власть. Во время работ ребята случайно вывернули из земли скелет, обряженный в лохмотья, напоминавшие военную форму. На груди его была приколота серебряная награда, полученная, очевидно, за Великую войну. Награду заграбастал взводный, а останки отнесли чуть выше позиций и зарыли в отдельной неглубокой ямке, поставив маленький крест, сколоченный из дощечек от консервного ящика. Будут ли ухаживать за могилой русские, когда снова придут на эту землю?

В Великой войне итальянцы были с русскими в союзе. Плохо, что теперь они на другой стороне. Им не повезло с их революцией… А итальянцам со своей? Вот теперь расплачивайся, Джованни, за грехи отцов. Ты не выбирал своего дуче, ты не вносил его на руках в королевский дворец, это сделали за тебя твои отцы и старшие братья. Так отчего они не сидят с тобой бок о бок теперь в окопе? Ради чего парни твоего возраста каждый день едут в тыл с пневмонией и отмороженными пальцами? Не достойны ли отцы после этого твоих проклятий, Джованни? Как и сам ты, плоть от плоти, повторение своих отцов…

* * *

В ранних сумерках проснулась артиллерия и с нею все, что дремало до этого по обеим сторонам реки. Дрогнул воздух, а с ним и сухой рассыпчатый снег, обвалившийся с деревьев. Пехота ждала своего часа, собранная в окопах. По стенкам ячеек и ходов сообщений струился перемешанный со снегом песок, шелестел о стальные каски, набивался в ворс шинелей, стекал за голенища.

Снаряды и мины ложились по пристрелянным и обозначенным разведкой итальянским блиндажам, разбивали остатки жилищ, которые итальянцы не успели разобрать на укрытия. Снопы грязного снега вырастали с обоих боков краснокаменной церкви.

Скоро и на вражеском берегу проснулись пушкари. Итальянцы били наугад, почти все заряды ложились в густой дубовой роще, покрывавшей остров. Много выстрелов легло на донскую гладь. Враг, почуяв скорую операцию, старался перекрыть путь советской пехоте. Однако нарушить общую целостность речной трассы не получилось – снаряды лишь пробивали бреши в монолитном ледяном панцире. Сумерки сменил рассвет, дуэль артиллеристов заметно ослабла, но не стихла совсем. Лишь ближе к полудню стрельба прекратилась. Оба берега затаились в тревожном ожидании.

Черепанов в нетерпении перебирал пальцами цевье своего карабина. По дну траншеи, притирая солдат к стенкам, продирался ротный. Через одного хлопая солдат по спинам, он пытался их подбодрить.

– Не сутулься, косопузый! – достался крепкий шлепок и Черепанову.

Солдат выдавил в ответ жалкую улыбку. Дальше сидели два новых, незнакомых бойца, ротный приостановился.

– Как живете-можете, бабоньки?

– Все ничего, товарищ лейтенант, только жаль, курить нельзя, – быстро ответила одна.

– После боя накуритесь. И почему вас ко мне прислали? – скорее сам у себя спросил ротный.

– Видать, грешок за вами есть, вот комбат и мстит за прошлые обиды.

– Милая моя, кого ты на фронте безгрешным-то видела?

– Да я вот, к примеру.

– Молчала б, хавронья.

Женщина коротко засмеялась и кокетливо отвернула от ротного свое некрасивое стареющее лицо. Черепанов увидел выбившуюся из-под ушанки прядку темно-русых волос, потрескавшиеся губы.

На правом фланге залился командирский свисток, солдаты вынырнули из укрытий. Перед глазами быстро промелькнули деревья. В три прыжка Черепанов выскочил на речной лед. Нетронутая снежная гладь ослепила своей белизной. Ближе к середине чернели корявые майны с уродливыми краями. У иных бойцов от ремней тянулись постромки к деревенским салазкам и легким нартам, сбитым из пары лыж, на которых громоздились ящики с патронами и перевязочным материалом.

Слева от Черепанова кто-то послал в сторону высокого правого берега короткую очередь из ППШ. Как по команде, наступающая цепь огрызнулась выстрелами. Черепанов видел, что бежит прямо на полынью, и на ходу изменил направление. Сзади налетели на него и опрокинули. Не успел Черепанов подняться, как с того берега ударили несколько пулеметов. Дон ответил на эти выстрелы снежными брызгами и ледяной крошкой. Нескольким пришлось упасть, но остальные уже подбирались к крохотному островку, поросшему прозрачным голым кустарником. Еще несколько прыжков, и Черепанов упал на снежно-песчаный берег острова. Скосив взгляд в сторону тыла, он заметил десяток неподвижных тел на льду и ковылявших к своему берегу раненых и санитаров с санками.

Рядом послышался голос ротного:

– Ребята! Рванем! До берега доплюнуть можно, там мы в мертвой зоне. Пулеметами нас не возьмешь, а выбивать не сунутся, итальянцы – народ жидкий!

Быстро переползли остров и сгруппировались на ближнем к врагу бережке. Снова свисток – и в глазах замелькал до ужаса близкий чужой склон. На этот раз потерь почти не оказалось, итальянцы не успели переставить прицелы. Бойцы рассыпались по прибрежным оврагам и кустам. Фронтальный огонь, как и обещал ротный, уже не доставал наступавших. Альпийцы больше не стреляли, но, заметно шебарша, перегруппировывались в окопах.

Слева, метрах в восьмистах, из-за проволоки ударила очередь станкового пулемета. Стрелок оказался никудышный: длинные очереди полосовали воздух. Было заметно, что пулемет проваливается в неутрамбованный снег, часто заедает и альпиец подолгу возится с ним.

Бойцы, тяжело дыша, приткнулись в своих укрытиях. Ротный никаких команд не подавал. Горячка первого боя постепенно прошла. Потянулись тяжелые часы неизведанного ожидания. Солдаты промерзали, обхлопывали себя мелкими тычками.

В стороне наступала другая рота. Там тоже чернели трупы на льду, и над застывшей рекой несся одинокий голос раненого:

– Веревкин!.. Веревкин, ты живой?..

Среди растянувшихся фигур стоял на колене обездвиженный солдат и опирался на ствол упертого в лед автомата. Голова его безвольно свесилась в грудь, будто склоненная в память о павших товарищах.

Ближе к вечерним сумеркам опять проснулись советские орудия и минометы. Когда совсем стемнело, на нашей стороне послышался автомобильный шум. Меж солдатами возник тихий спор:

– Подкрепление подвезли!

– А может, танки подошли?

– Какие тебе танки, дура? Не слышишь мотора разве? Да и куда танки супротив льда? Думай балдой-то!

– Тогда, может, «катюша»?

– «Катеринка» в тылу работает, ей на передовой делать нечего.

– Тогда точно подмога, больше некому.

Моторы затихли. Со стороны итальянцев тоже не доносилось ни звука, там эту тишину ожидали с еще большей тревогой.

В морозном воздухе отчетливо раздалась команда: «Вперед!» Обглоданная луна еще не налилась, била неярко, но русским и итальянским глазам с правого берега отчетливо рисовались фигуры бойцов, скатывавшихся по снежному склону на лед. Над рекой разнеслось могучее «Ур-ра!». Многослойная итальянская оборона ответила бешеной стрельбой. Цепь наступавших была уже у самых проволочных заграждений, но не выдержала огня и откатилась вправо, как раз туда, где днем закрепилась предыдущая группа. Здесь, в небольшой долине, встретились остатки двух атакующих волн.

Темнота укрыла уцелевших и поле боя. Лишь стоны раненых и их призывы о помощи напоминали о недавней бойне. По льду рассыпались одиночные фигурки санитаров. Они быстро собирали раненых и укатывали их на легких салазках.

По цепочке, от бойца к бойцу, прошла команда:

– Идем вверх по оврагу.

Черепанов поднялся из снега вместе с другими. Кусок размытой луны окончательно скрылся за снующими тучами. Осторожно ступая по снегу, Черепанов думал: «Только бы своих не потерять. Вот Прищепной, а это, по-моему, Сатунин. Фомин со своим «дегтярем». Только бы не отстать от них. Они мужики опытные, надо их держаться».

Люди взбирались все выше. С каждым пройденным шагом Черепанову казалось, что они уже далеко в итальянском тылу, но оказалось, на пути их ждали проволочные рогатки, поврежденные советской артиллерией, а за ними – противотанковый ров. Линия обороны еще не была пройдена. Ров оказался серьезным препятствием, бойцы скопились у его кромки.

Ротный подозвал Черепанова:

– Давай, косопузый, в тебе добрая верста, сигай первым. Будешь на той стороне выталкивать.

Черепанов, сгруппировавшись, прыгнул. Перебежав по дну оврага, остановился у отвесной глинистой стенки. Следом уже скатывались другие бойцы. Черепанов повесил карабин за спину и сцепил руки ковшом. Следовавший за ним солдат вставил носок валенка в подставленную опору, оттолкнулся, переступил другой ногой на плечо Черепанова и исчез за кромкой рва. Кажется, это был Сатунин. Тем же способом выбрались еще несколько человек. В темноте Черепанов угадал одну из женщин. Странно, но именно в этот совсем не подходящий момент Черепанов зачем-то прошептал:

– Штаны на вас стеганые, добрые.

– А как же, милый? Мне ведь рожать еще.

Женщине не сразу удалось зацепиться наверху. Пару раз она скатывалась вниз с уже, казалось бы, преодоленной стенки. Кто-то наконец догадался помочь женщине, и носки ее сапог в последний раз промелькнули перед лицом Черепанова. В этот момент склоны холма осветили огненные вспышки. Итальянцы дико верещали, то ли от страха, то ли от отчаянной удали. Черепанов сначала согнулся и замер на дне, потом опрометью бросился к противоположной стенке, где осталась большая часть не успевшего переправиться отряда. Самостоятельно выбраться не было возможности, он попросту замер и стал ждать.

Стрельба и крики долго не утихали. Бой скатывался к Дону, отряд отступил. Перестали стрелять и по ту сторону рва, где схоронилась горстка бойцов. Черепанов услышал, как ко рву подошло несколько человек. Сверху донесся чужой, коверкающий слова голос:

– Руки-руки! Плен! Давай плен!

Черепанов медленно распрямился, держа ладони с растопыренными пальцами на уровне собственных ушей. Ему протянули винтовочный ремень, антабка больно стукнула по руке. Успелось подумать: «Может, это моя последняя боль».

Наверху у него отобрали карабин и вычистили карманы. Кружным путем, обогнув противотанковый ров, Черепанова привели в меловой блиндаж. Здесь дожидались своей участи десяток попавших в плен солдат, среди них и уцелевшие женщины.

Ближе к рассвету пленных вывели на улицу. Под надзором небольшого конвоя их направили во вражеский тыл. Женщинам даже предоставили крестьянские розвальни, запряженные парой низкорослых мулов. Возницы долго и недовольно что-то обсуждали между собой, жестикулируя и показывая на женщин, но в итоге успокоились и подарили им по сигарете.

За спиной занимался рассвет. Мороз придавил еще сильнее. От Дона раздался отрывистый характерный вой, услышав который однажды, уже не спутаешь ни с чем. Небо еще не разъяснилось полностью, и по его глади сновали оранжевые сполохи. Пленные на ходу оборачивались. Один из них, пряча ладони в рукавах шинели, уныло пробурчал:

– Говорил же: «катеринку» подогнали, а они: «Дурак, дурак». И кто теперь правый? Скоро нас обратно отобьют.

Конвоиры подталкивали пленных в спины, громко торопили на своем наречии. Черепанов сгибался дугой от пронизывающего холода и отчаяния.

– Тебе ротный чего наказывал, землячок? – видя состояние парня, попыталась подбодрить его женщина из хозвзвода. Черепанов перевел растерянный взгляд с носков своих валенок на женщину. – Не сутулься, – напомнила она.

Солдат чуть растянул уголки рта, схваченные морозом и нервной судорогой.

Глава 30

16 января. Мы были уже одни, в огромном море снега, покинутые всеми: русские перед нами, за нами, везде. Я ушел из Белогорья последним на заре 18 января с маленьким подразделением. Большая часть «Тридентины» была уже в Подгорном, в 40 км от Дона. Помню, что мы шли, почти бежали, часами, за нами была пустыня, с надеждой в сердце: присоединиться к нашему подразделению. К вечеру, когда появилось Подгорное, наши иллюзии пропали. Подгорное в густом дыму разгоралось. Люди с ума сошли, кричали, плакали. Колонны входили, уходили, мешались, проклинали. Немецкие, венгерские, итальянские. Колонны мужчин, санок, телег, машин. Ужасный беспорядок.

Из воспоминаний альпийского стрелка Нуто Ревелли

Дорога забита повозками, техникой. Очень много препятствий, дорога в сугробах, снежные заносы, а по целине, вдоль дороги, массами идут подразделения, постоянно создаются заторы <…>. Оружие выходит из строя, не выдерживая русских морозов. Замолчали заклинившие пулеметы, минометы тоже <…>. Даже мои автоматные очереди в толпу не способны остановить бегство.

Из доклада старшего лейтенанта 23-й венгерской пехотной дивизии Тибора Селепчини

Из распахнутых ворот конюшни валил густой пар. О лошадях мадьярское командование заботилось лучше, чем о людях: они создали ссыпные пункты с запасами кормов, под армейские стойла переоборудовали лучшие колхозные фермы, стены снаружи обложили навозом до самой крыши. В конюшнях было так тепло, что дневальные охотнее ночевали с лошадьми, чем в продуваемых ветрами крестьянских хатах.

У населения по осени отбирали одеяла, дерюжки, свитки, мешковину, чтобы обеспечить лошадей попонами.

Мадьярам жилось хуже лошадей. Не согревали их соломенные лапти с пучками сена, надетые поверх армейских ботинок, не согревала палинка[35], не согревали поясные и нагрудные печки с тлеющим внутри древесным углем.

Лишь горело внутри от злости: ложь, обман, несправедливость. И здесь, и дома. Пришло от матери письмо. Больная, бедная моя старушка! Тебя не пускают за продуктами вне очереди, как это обещали семьям фронтовиков. Выплатили пособие, равное моему двухнедельному заработку, – жалкие гроши. И очереди, бесконечные очереди у продуктовых лавок…

Лошадей выгоняли, торопливо запрягали в телеги и сани. На северо-востоке, со стороны крупного донского села Щучье, с самой ночи раскатывался январский гром.

– Не по погоде гремит, – качали головой местные крестьяне и с трудом сдерживали радость на лицах.

Саней было мало, а для телег нужны чистые дороги. На уборку снега выгоняли старого и малого, калеку, инвалида, убогого. Население работало с ленцой, не помогали ни окрики, ни удары прикладов и шомполов. Грохнет выстрел, бабы с детишками делают вид, что пугаются, – тут же бросаются в снег.

Сбились в кучку подростки, копают, не поднимая голов, переговариваются:

– Бежим, братцы! Наши уже Дон перешли, через день-два тут будут.

– Не дури, Скрынька! Ян поутру мне сказал, что у них приказ: цивильных за неповиновение расстреливать на месте.

– Это квартирант ваш, из чехов который?

– Да не чех он – словак. Сколько объяснять можно?

– Немцев-то под Сталинградом окружили.

– А мадьяры твердят, что это немцы наших там окружили.

– Ухи-то от шапки подними, не слышишь, как гремит?

– Чего это, Ванька?

– Глядите аккуратней, чтоб никто не заметил.

– Листовка наша? Откуда?

– Да тихо ты!

– Прочитал – дай другому.

– «Под Сталинградом окружены… прорван фронт итальянцев на Среднем Дону… освободили Кантемировку… Началось…»

– У нас на сеновале нынче разведчик дневал. Весь в гражданском, с собой пропуск на немецком. Он листовку эту оставил.

Под вечер стоявшие в селах танковые колонны и пехотные подразделения словно метлой вымело, остались лишь полицаи и засевшие по хатам небольшие комендантские патрули. На улицу никто носа не казал. Впервые за полгода можно было пройти, не боясь угодить под горячую руку.

Народ сразу осмелел. Попавшемуся на глаза начальнику полиции с насмешками бросали в лицо:

– Как же ты, Васька, за Дон на триста километров ходил и ни одного нашего солдата не встретил? А они вон где, Советы, сами к тебе из-за Дона пришли, от Щучьего катятся.

– Заткнись, курва! Пристрелю!

– Вот сегодня-то и не пристрелишь! Вчера б еще, идол, пристрелил, а сегодня – херушки! Не за твоей брехней теперь правда, а вон за тем голосом, что пушками бьет.

Следующим утром через хутора и слободы потянулся поток отступающих. Из дворов гребли лошадей и сани, под угрозой смерти гнали в ездовые местных подростков. В Сагунах собрали всех гражданских к штабу, размещенному в школе, разрешили небольшими группами греться внутри. Согревшиеся выходили, негромко делились с теми, чья очередь греться:

– В классах народу битком: и мадьяры, и немцы, и наши, кто из полицаев да переводчиков. А тишина стоит, как в покойницкой.

– Перетрухали, видно.

– Не то слово. Телефонисты над трубками, и те шепотом переговоры ведут, но слышно даже в коридоре.

– Ничего не понятно, только: «Щучье, Каменка, Белогорье, Подгорное, Россошь».

Ребята тайком портили упряжь, подрубали и резали оглобли, кто мог – потихоньку скрывался. Вечером оставшихся ездовых с их порожними подводами погнали прочь из села в сторону фронта.

– К передовой конвоирят, на эвакуацию.

– Пусти по рядам, как доедем к Песковатке – всем наутек. По садам рассыпься, по переулкам. Домой только не идите. И – молчок.

В сумерках на окраине Песковатки встал омертвевший обоз. Редкая охрана вяло палила по разбегавшимся парням, боялась сойти с дороги, в темных садах мерещились злые партизаны и ловкие красноармейские разведчики.

* * *

От железной дороги и станции Сагуны по улицам совхоза «Пробуждение» шагали остатки мадьярских полков, бежавших из Колыбелки и Марок; от Андреевки и Лыково – колонны изнуренных и плохо одетых альпийцев, спешивших убраться из Верхнего Карабута и Камышева; а от Подгорного – потоки итальянцев, державших до этого участок фронта у Белогорья.

Разноязыкому гомону, стоявшему над отступающими колоннами оккупантов, казалось, могла бы позавидовать «двунадесятиязыковая» армия Наполеона. Здесь слышалась мадьярская речь, румыны и швабы, населявшие Трансильванию и призванные оттуда в венгерскую армию, говорили на своих родных языках, словаки из окраинных венгерских земель общались на милом русскому уху славянском наречии, русины и гуцулы, набранные в Закарпатской Руси и Буковине, перекрикивались по-украински. Да и среди отступающих итальянцев не было единой речи: итальянец родом с юга Апеннинского полуострова не без труда понимал речь жителя Альп.

Кое-как одетые, оккупанты старались спасти себя от мороза, отбирая теплые вещи у местных жителей. Скоро головы многих оказались повязаны бабьими платками, поверх которых торчали пилотки и альпийские шляпы с перьями. Крестьянские тулупчики и поддевки скрывали под собой худые мадьярские шинелишки, а из кожаных ботинок с толстой подошвой, отлично годившихся для скалолазания, но не рассчитанных на русский мороз, торчали пучки соломы, которой итальянцы пытались хоть как-то сохранить тепло. Лишь немногих итальянских солдат тыловые службы успели обеспечить полушубками и теплыми шапками, сшитыми на манер русских ушанок. Иные шли закутанными в армейские шерстяные одеяла и плохо выделанные овчины, в нахлобученных на уши румынских папахах. У многих мадьяр имелись индивидуальные печки – железные коробки с дырочками на поясных ремнях, в которых тлел древесный уголь, но и они не спасали от мороза.

Дороги отступавших освещали пожарами, путь их умылся кровью массовых казней. Если в первые месяцы оккупации немцы и их союзники изображали хотя бы наигранную лояльность, то с началом бегства «культурные жители» объединенной Европы показали свой истинный оскал.

В хуторе Репьев из пулеметов было расстреляно около четырехсот человек: местных жителей и выселенных из придонской полосы беженцев. С марша вошедшие в хутор Кошарный красноармейцы освободили из запертого дома несколько десятков согнанных туда жителей. Дом уже был обложен соломой, а дверь облита бензином, немцам не хватило считаных секунд, чтобы совершить задуманную казнь.

Кровожадные мадьяры среди прочих трофеев тащили с собой живой товар. На санях тряслись в рыданиях несчастные невольницы. Хотя и прятали заблаговременно матери своих дочерей, одевали в старье и рвань, а себе мазали сажей лица, сознательно превращаясь в старух, не всех минула чаша страшной неволи. Несчастный женский пол некоторое время везли с собой, а затем вконец измученную рабыню пристреливали либо, что случалось реже, истерзанную, отпускали домой.

У многих отступавших недоставало оружия. Вместо него руки были заняты веревками, на которых они вели отобранный у жителей скот. На уцелевшие, не испорченные крестьянином сани грузили своих обмороженных, раненых, тут же – освежеванные бараньи туши, ящики с галетами и консервами.

Вспоминая отступавших в июле красноармейцев, жители признавали, что оккупантам сейчас явно тяжелее, и справедливым мщением озарялись лица беженцев и переселенцев. Очень скоро на смену злобе пришло неистощимое русское милосердие. Чаще всего это замечали итальянцы. Они славились своим мягким характером, а порою даже уважительным отношением к местным, и потому им единственным доставалась русская теплота.

В одной из отступавших колонн итальянской дивизии «Тридентина» шагал батальонный священник капеллан Поликарпо, родом из местечка Вальданьо. С собой он нес старинный список православной иконы – Богоматерь «Семистрельная». Священнику ее отдали солдаты из взвода лейтенанта Джузеппе Перего, входившего в батальона «Тирано», занявшего Белогорье, а они, в свою очередь, обнаружили ее среди обломков одной из сгоревших хат на Набережной улице. То, что икона не пострадала во время пожара, немало удивило солдат. Итальянцы увидели в скорбном лике Богородицы схожесть со своей католической Мадонной. Почти сразу же образ православной иконы завоевал почтение у альпийцев, они прозвали ее Madonna del Don[36]. Подобно знаменитой «Сталинградской Мадонне», написанной немецким доктором Куртом Ройбером в ночь на Рождество в сталинградском котле, Донская Мадонна зажгла свечу надежды в душах итальянцев.

Капеллану удалось преодолеть скорбный путь от заснеженных донских берегов до побережья теплой Адриатики, не расставаясь со своей находкой. Весть о Богородичном образе быстро разнеслась по Италии, и новая католическая святыня стала объектом почитания и паломничества многих итальянцев. В Местре, пригороде Венеции, для иконы выстроили часовню, куда вскоре потянулись толпы паломников. Итальянцы вымаливали у Донской Марии возвращения своих мужей и братьев, сыновей и внуков.

Но кроме названия «Семистрельная», у иконы есть иное имя – Умягчение злых сердец. Божье ли провидение или случайность, но так совпало, что икона Богородицы именно с этим названием попала в руки итальянцев и снискала у них славу, а быть может, и в самом деле умягчила их сердца. Ведь никто другой из интервентов – ни немцы, ни хорваты, ни финны и уж тем более ни мадьяры – не оставили после себя тех воспоминаний, которые долгие годы вызывали улыбки на лицах престарелых жителей донских сел и хуторов.

Когда итальянцу приходила посылка из дома, остаток сладостей и лимонов он старался обменять у крестьянок на более сытную пищу – мясо либо куриные яйца. Немец же или мадьяр просто отбирал у жителей то, что ему и так «принадлежало по праву». Итальянцы старались не выгонять жителей из занимаемых домов, а уживались с ними. Когда немец выходил на улицу, она тут же пустела, а вокруг итальянской поющей компании зачастую собиралась толпа любознательных мальчишек. Нередко полковые врачи и ротные фельдшеры альпийцев лечили русских детей от скарлатины и кори, оспы и дифтерии.

Как и у всякой медали, у итальянской тоже имеется оборотная сторона. Часто жители оккупированной итальянцами территории чувствовали на себе присутствие «мягкосердечного» южноевропейского характера. В селе Журавка итальянские снайперы с высокого донского берега стреляли по мирным жителям, включая детей и стариков. Нельзя было набрать воды или сорвать что-то в огороде. Обстреливали кладбище – не давали хоронить убитых. Под Новой Калитвой на постройке оборонительных рубежей среди надсмотрщиков выделялся итальянский офицер, не терпевший малой остановки в работе и применявший тонкую ореховую палку на едва разогнувшейся спине донской крестьянки. Там же, в Новой Калитве, у выселенной из Нижнего Карабута жены краснофлотца Будакова итальянцы свели со двора корову. Не надеясь на хороший исход, а скорее от отчаяния, престарелый свекр крестьянки потащился с жалобой в комендатуру. К вечеру немецкий конвой привел ко двору Будаковой тех самых итальянцев, которые конвоировали уведенную поутру корову. В селе Терновка молодая учительница, жена офицера Красной армии, отказалась спать с итальянцами. Оккупанты согнали все село смотреть, как она копает себе могилу. Женщину похоронили заживо вместе с пятилетней дочкой. Случаи изнасилований были не единичными.

В «сухих» актах, составленных по горячим следам, сразу после освобождения придонской земли, пропитанные кровью и слезами цифры:

«15 января 1943 года при отступлении немецко-итальянских войск из г. Россошь по приказу начальника жандармского управления итальянского альпийского корпуса капитана Иофино Данте, подполковника Маркони и немецкого военного коменданта фельдфебеля Эдера во дворе тюрьмы было расстреляно 28 человек советских граждан».

«После освобождения г. Россошь в силосных ямах было обнаружено 1502 трупа военнопленных и мирных граждан – женщин и детей».

«27 июля 1942 года вооруженные итальянские солдаты потребовали от жителей села Красногоровка пять девушек на работу. Девушки прятались, солдаты отыскивали их и тащили к себе. Таким образом итальянские мерзавцы собрали пять девушек (фамилии перечисляются), привели их к скирде и изнасиловали. Избили девушку Ковалеву (16 лет), ее мать (60 лет) за то, что девушка вырвалась от солдат, а мать выступила в защиту дочери».

«В селе Твердохлебовка итальянцы заставили людей возить на себе бочки с водой за пять-шесть километров для того, чтобы только поиздеваться над ними».

«Две девочки-подростка пошли в с. Белая Горка накопать картофеля на огороде своей усадьбы. Проходя мимо артиллерийских батарей, они были схвачены итальянскими солдатами, которые надругались над ними, и их обнаружили позже мертвыми».

«После боя 15 декабря группа раненых красноармейцев в количестве 12 человек была захвачена в плен. Их бросили за изгородь из колючей проволоки под открытым небом прямо на снег. Итальянцы сняли с бойцов валенки и оставили совершенно без обуви на сильном морозе, не давали пленным никакой пищи, избивали их, а чтобы еще больше надругаться над ранеными бойцами, изредка бросали им грызть кости».

Очевидцы до последних дней не могли забыть красный донской лед напротив села Басовки. Этот лед окрашен кровью советских солдат, в которых стреляли альпийцы из батальонов «Эдоло» и «Морбеньо».

Многим итальянским матерям удалось вымолить у Донской Мадонны своих сыновей, и они вернулись домой из лагерей для военнопленных, но еще больше их осталось лежать в заснеженных степях.

Средь брошенной оккупантами техники и амуниции крестьянам иногда попадались походные алтари для служения полевой мессы. Иконы из этих алтарей оправлялись в простенькие деревянные подрамники, украшались серебристой фольгой и ставились в красный угол. Так Святой Иоганн или Маврикий становились Николой Угодником, и, в свою очередь, русские матери и жены просили вернуть им своих защитников невредимыми.

* * *

Немецкие офицеры в совхозе «Пробуждение» стали готовиться к эвакуации еще до того, как на улицах появились отступающие колонны. Теперь, когда многоликая толпа проходила через совхоз, выбранный новыми хозяевами под свое поместье, сборы их ускорились. Кучер с конюхом кормили в дорогу лошадей, набивали мешки зерном и отрубями, кухарки паковали ценные вещи, собирали теплую одежду.

Сергей Гаврилович решил не уходить с оккупантами и весь день лишь делал вид, что собирается в дорогу. Виктору Ольга наказала схорониться в сарае. Все были наслышаны, что молодых и крепких ребят немцы угоняют с собой в Германию, да и в памяти был еще жив случай месячной давности, когда несколько сотен парней и девушек пригнали на станцию в Сагунах и, загрузив в вагоны, отправили на северо-запад. К счастью, той же ночью за Алексеевкой на состав налетел советский «кукурузник». Он высыпал над эшелоном сумку ручных гранат, построчил из пулеметов. Этого хватило, чтобы паровоз остановился, парни и девушки выбрались из вагонов и разбежались по домам.

Проведенный в сборах и хлопотах день подошел к концу. Сани, доверху набитые продуктами и скарбом, стояли наготове, люди ждали команды. На небо взобралась кривобокая луна, тени тонких ветвей причудливой паутиной легли на снег. В ярком лунном свете мощные стволы дубов казались великанами в пышных снежных шапках, редко расставленными по степи. Из снега торчали занесенные по самые макушки стояки деревенских плетней, увитые хвостами огуречной и тыквенной ботвы. Сухие трубчатые стебли на легком ветру слабо свистели. В огородах застыли чахлые головки подсолнухов, не вызревшие летом и не убранные хозяйками.

Немецкие офицеры и их работники расселись по своим местам, тронулись в дорогу. В хвосте небольшой процессии должны были ехать конюх и кладовщик. Видя, что Медков чрезмерно старательно перекладывает ящики на розвальнях и затягивает узлы, конюх осторожно спросил:

– Сергей Гаврилович, ты не едешь, что ли?

– Да куда ж я поеду с малышами? – ответил тот.

– А чего ж ты молчал, я бы тоже остался. Ну, теперь уж нельзя – хватятся, что саней нет, могут еще и вернуться. Эх, не пропадать же обоим…

Конюх догнал уехавший вперед обоз, но до рассвета снова вернулся в совхоз. Он рассказал, что у хутора Острые Могилы колонны оккупантов натолкнулись на заслон советских танков и пехоты, и пока итальянцы и мадьяры не прорвут его, немецкие офицеры не смогут двинуться дальше. Под прикрытием паники конюх незаметно покинул своих хозяев. Еще рассказал, что на момент вынужденной остановки в Острых Могилах Клейста уже не было с обозом.

Бои у «Опыта», Скорорыба и Постоялого шли не меньше двух суток. И все это время от Дона брели вереницы оккупантов. Их либо перемалывали в авангардных боях, либо брали в плен. Лишь немногим удавалось пробиться или утечь незаметными лощинами.

Глядя в окно на уходящих интервентов, Сергей Гаврилович проговорил:

– Сколько добра у баб поотобрали. А нашим ребятишкам и на двор выйти не в чем.

Ольга взглянула на брата:

– Ты что удумал?

Сергей Гаврилович отмахнулся. Выйдя на улицу, он невзначай остановился рядом с лошадью мадьяра, убежавшего до ветру, и попытался отвязать от седла шерстяную попону. Владелец лошади вырос как из-под земли. Заорав на Медкова, он огрел его батогом по спине. Сергей Гаврилович отскочил от лошади, бросился в дом, на ходу держась за обожженную спину.

Глава 31

Комбат нервно стучал огрызком карандаша по карте. Окоченевшие пальцы уже не чувствовали холода, но сильнее морозного ветра жгла душу притаившаяся среди холмов лощинка, которую нечем было прикрыть. Накануне вечером батальон с приданными ему шестью танками ворвался в Новопостояловку, а уже поздней ночью пришлось принимать «гостей». Из Скорорыба и «Опыта» на связь выходили другие подразделения 195-й танковой бригады, докладывали, что позиции удерживают. Однако отступающий противник просачивался балками и лощинами, обтекал укрепрайоны и, превращаясь в мощный поток, опять шел на запад.

Ночь и полдня заслон у Новопостояловки врастал в ледяную землю твердо, но под холмом накапливались новые ручейки, грозившие скоро стать наводнением. От Россоши пришла потрепанная под Копанками «Кунеензе», а с нею части немецкого 24-го корпуса; из Семеек, Кувшина и Нижнего Карабута, едва волоча ноги, прибыла деморализованная и не бывавшая в крупных боях «Виченза»; из Белогорья и Басовки – бойкая «Тридентина»; а с севера течение прибило сюда отдельные волны мадьярской пехоты. Пестрое войско бурлило и дыбилось, готовое вновь броситься на штурм новопостояловских холмов.

Именно сейчас, в минуту затишья, перед глазами комбата всплыла недавняя картина. Два дня назад их батальон окружил хутор, где укрылось до трех сотен итальянцев. Уже подошла «катюша», и минометчики уложили на ребристые швеллеры реактивные заряды, но выскочил мертвенно-бледный солдат и упал комбату в ноги, сбивчиво умолял не стрелять по хутору: он здешний, в хуторе его жена и дети. Комбат, воспаленный тем крайним пылом, от которого не отвернуть, чуть поколебавшись, все же рубанул рукой воздух, дав отмашку минометному наблюдателю. Воздух сотрясся от залпов. Подняв за плечи дрожавшего в рыданиях солдата, комбат крикнул ему в самое ухо:

– Разведка доложила: нет там никого! Хутор выселенный!

Солдат знал, что командир врет, и все твердил сквозь рыдания:

– Да как же я… воевать дальше… да как же… других освобождать буду, когда своих…

«Катюша» проутюжила хутор, и тот вспыхнул с нескольких концов. Уцелевшие итальянцы кинулись навстречу красноармейцам с поднятыми руками. Из окна крепкого рубленого дома лупанула пулеметная очередь. С десяток сдавшихся, падая, зарылись в снег, другие продолжали бежать, на ходу указывая в полыхавшее оранжевым светом окно:

– Ньиемец! Ньиемец!..

Пришлось закинуть в окно две гранаты.

Итальянцев переловили и собрали в колонну на краю горевшего хутора. Комбату доложили, что обошлось почти без потерь, только при штурме злополучного дома убит один и ранены двое. Еще сказали, что среди трупов нет ни баб, ни детишек, одни погибшие итальянцы, хутор и вправду оказался безлюдным. Это, конечно, обрадовало бы солдата-хуторянина, что просил у комбата милости для родного гнезда, но он-то и оказался тем единственным погибшим бойцом.

Комбат через вестового вызвал одного из ротных. Пристроившись на завалинке покосившейся хаты и расправив карту на жестяном корыте, перевернутом вверх дном, комбат объяснял:

– Видишь балку?

– Вроде как и хуторок имеется, – присмотревшись, ответил ротный.

– От хутора одно название. Был я там утром. Два сарая да три кошары. Остальное погорело, да немец на блиндажи растащил. В общем, набери у себя человек десять. Я Витюху своего за резервами послал. Возьмет кашеваров, водительскую братию да ремонтников с санитарами. Десятка два с половиной наберется. Витюху во главе поставлю и – туда. Пусть держат.

– Как считаешь, выстоим?

Комбат ответил не сразу. Опять привычно постучал карандашом в топографический знак на карте, подул на заледеневшие пальцы, кашлянув, медленно произнес:

– Вижу, к чему ты клонишь. Я и сам вчера думал: черт с ними! Задачу мы выполнили, село заняли, через него они не пройдут и пусть разбегаются, как тараканы, кто куда. Пусть их там, под Ольховаткой, другие перехватывают. Только нам их потом опять же бить! Когда они на новых рубежах очухаются, окрепнут. Выходит, нельзя их туда пускать! Теперь надо! Пока он дерьмо свое из штанов вытряхнуть не успел. А уж выстоим или нет…

Вестовой Витюха подчищал тыловые резервы. Пожилой повар, быстро раскупорив банку консервов, снял сверху ножом слой жира и кинул на затвор давно не смазанного, застывшего на морозе, карабина. Фельдшер из санбата туго набил сумку перевязочными пакетами, а карманы пачками патронов в промасленной бумаге. Из-под капота итальянского грузовика вылез шофер с мазутными полосами на щеке. Кожа его пальцев, непривычная к здешним морозам, прилипала к металлу, и пальцы на суставах кровились.

Шофер был родом из далекой южной страны. Еще три дня назад он носил другую форму, подчинялся иному начальству, и другие в его окружении были соратники. Но в ночном бою его колонна попала под обстрел и сдалась без боя. Русским тоже до зарезу были нужны грузовики, ведь в этой снежной пустыне не угнаться за бегущими пешком. Шофера и его товарищей построили тут же, у заглушенных грузовиков, и советский политрук на их языке предложил им послужить делу Сталина. Их увещевали, что служба будет глубоко в тылу, вдали от военной опасности. Им обещали скорую отправку домой, как только Советы победят Муссолини. А тем, кто не согласится, сулили долгую отсидку в далекой морозной Сибири, где холода и вьюги такие, что нынешние покажутся за райский отдых. Почти все земляки шофера согласились. Их тут же одели в старую, порой окровавленную красноармейскую форму и снова усадили за водительские баранки.

С тех пор шофер намотал немало километров, дважды застревал в сугробах, переворачивал канистру над топливным баком, насыщая своего «зверя», еще меньше ел сам, почти не спал и вовсе не отдыхал. В его «фиат» грузили и выгружали разные грузы, садились и вылезали солдаты. Перед глазами мелькали освобожденные, охваченные огнем, дотлевающие хутора, в которых совсем недавно жили его земляки. И он жил в таком же хуторе целых четыре месяца и все не мог привыкнуть к этим русским жителям. Три дня назад он видел, как в освобожденном хуторе убивалась над трупом солдата молодая селянка. Он подумал, что это фронтовые дороги завели солдата в родную сторону, и неутешная вдова плачет над телом мужа, но напарник Луиджи, сносно понимавший по-русски, объяснил ему, что эта девушка впервые видит этого павшего. В ней смешались радость освобождения и тоска утраты. Она и живым-то его не видела, но вот теперь горюет, как по родному.

– Франческо, айда со мной, – хлопнул шофера по плечу чубатый парень.

Этот чубатый постоянно был у главного начальника на побегушках. Интересно, чего ему понадобилось? Может, начальник вызывает Франческо к себе, чтобы наконец отправить в глубокий тыл, туда, где есть натопленные хаты, горячая еда и настоящий гараж.

Но чубатый поставил его в строй с другими красноармейцами, вручил итальянский карабин и, перепоясав патронташем, добавил:

– На, твоей системы, должен разобраться.

Шеренга из двадцати пяти бойцов развернулась и жидкой цепочкой потекла в лощинку.

От хутора и впрямь почти ничего не осталось. Зияло несколько пожарищ с черным закопченным настом вокруг и мутными лужами растопленного снега, уже подернутого ледяной коркой. Уцелевшие постройки были раскиданы по обеим сторонам дороги, что стелилась по дну лощины.

Вестовой распределял бойцов по уцелевшим строениям. Дошла очередь и до Франческо.

– Так, кто тут еще остался из тыловой шатии? Друг наш итальянский да Терентий из санбата. Разбавим вас пулеметчиком, вот, да бронебойщика дадим. Кто еще? Ну, давай ты, Митрич! Да не журись, с тобой медицина будет – Терентий, цельный фельдшер. Вот впятером и давайте в ту вон хибарку. Там и крыша целая, задувать не будет.

Пулеметчик первым подобрался к хибаре и надавил на низкую, вмерзшую в землю дверь. Она крякнула и сорвалась с петель. Жилище оказалось полуобитаемым. В нем были маленькие сенцы, низкий потолок и крошечная печурка. Как только началась операция с дверью, на чердаке сполошно заголосила курица.

– О, теперь мы ее быстренько в бульончик, – ожил Митрич, крайне терявшийся, если уходил от своей полевой кухни дальше чем на километр.

– Охолонь, стряпуха, – цыкнул на него бронебойщик. – Для начала позицию сготовь.

– И как только уцелела, шельма? – Митрич встал на цыпочки и попытался заглянуть на чердак.

– Да заткнысь, тиби сказано, поварска душа! Тут бой на носу, а вин куру гоняе, – ругался бронебойщик.

Стекол не было во всех трех окнах, на земляном полу высились снежные курганчики. Пулеметчик без разговоров встал у окна, выходящего к горлу ложбины, подвинул низенький стол и упер в его крышку пулеметные сошки. Бронебойщик пехотной лопаткой прорубил в саманной стене хатки узенькую бойницу. Она получилась у самой земли. Установив ружье, он лег на пол, поводил стволом из стороны в сторону. Фельдшер присел на колено у бокового окна, долго смотрел в него, изучая склон, на котором мог появиться противник, затем расстегнул сумку и, достав два жгута, обмотал их вокруг приклада своей винтовки. Рядом со стеной разложил несколько перевязочных пакетов, самодельную шину, вырезанную из банки от американской тушенки, и гранату в сетчатой рубашке.

Митрич топтался у третьего окна, переминался с ноги на ногу и прислушивался к недовольному куриному квохтанью.

– Не топчись там, – обернувшись, сказал ему бронебойщик. – Нимэц с тылу не прыйдэ. Шагай до фельдшера.

Митрич покорно встал рядом с Терентием.

Франческо жался у печки, не зная, что делать и куда приткнуться.

– Пидходь до мэнэ, итальянэц, – махнул рукой бронебойщик. – Будэшь вторым номэром. Бачишь, оде бэрешь обойму и патрон пыхаешь.

Бронебойщик легко вправил длинный патрон в магазин. Затем замкнул обойму под ложем долгоносого ружья, показал, будто выбил все пять патронов, и, отцепив магазин, не глядя бросил его Франческо, глазами указав на мешок с патронами. Франческо едва заметно кивнул. Пулеметчик, сняв диск и убедившись в его полновесности, с громким щелчком насадил его обратно.

Во вражеском стойбище гул не стихал. Ревели танковые двигатели и моторы артиллерийских тягачей, на низких оборотах страдали в последнем предсмертном рывке увязшие в сугробах грузовики. Изредка сквозь гомон прорывался пронзительный крик мула или надрывный коровий плач. Масса в двадцать тысяч человеческих голов, растянувшись на несколько километров, клокотала и клубилась в широкой заснеженной долине.

Разноязыкую многоголосицу разрезал зычный клич:

– Доблестные альпийцы! Многие из вас знают меня! Я был с вами в боях! За этими чертовыми холмами наша с вами жизнь! А значит, и жизни наших жен и детей! Спасение только в прорыве! Нас много, ведь не зря наш девиз – лавина, несущая смерть! Так давайте взроем эту трижды проклятую высоту! На ней лишь горстка русских. Накроем их своей лавиной! Альпийцы! Идемте в Италию!

В толпе возникло оживление. Командир-оратор подзывал начальников подразделений и сыпал торопливые приказы. Он спешил, пока колыхнувшееся возбуждение не померкло. Многонациональная лавина из армий трех государств поползла на взгорок перед Новопостояловкой. Отдельные рукава ее заполонили балки, овраги, промоины.

В узкой горловине перед безымянным хутором показалась серая человеческая каша. Закутанные в тряпье лица, плечи, укрытые поверх шинелей шерстяными одеялами, полосатые домашние чулки, торчащие из кожаных, подбитых железными крючьями, башмаков. Какого-то порядка или строя не наблюдалось. Люди просто валили толпой в надежде прорваться или умереть.

С улицы донесся голос вестового:

– Огонь по команде! Слушать, когда мой «папаша» загавкает!

Пулеметчик широко расставил ноги и наклонился над прицельной прорезью. Сузив свои монголоидные глаза, он поймал на мушку передний ряд и замер. «Лучше, чем в тире, – подумал он, – ни одной пули в молоко. Это тебе не на охоте, где за каждый впустую потраченный патрон дед до крови дерет за ухо. Волк – охотник, его жалеешь, когда подстрелишь. А этих стоит ли жалеть?»

Фельдшер еще раз ощупал карманы с патронами, снял винтовку с предохранителя, загнал патрон в патронник. «Соотношение простое – один к сорока, не меньше. Только бы хватило бинтов. Жгуты на прикладе, в сумке рыться не придется. Все здесь, все под рукой».

Митрич подавленно опустил руки с винтовкой к земле: «А завтра Прошка сам будет крупу отмерять, сам в бак снег вместо воды таскать, сам дрова колоть… если сегодня выживет… прощай, Авдотья… прощай, Колюшка… прощай, Маринка…»

Бронебойщик плотно прижал приклад к плечу, притерся щекой к кожаной накладке, прищурил левый глаз и, забывшись, в напряжении приоткрыл рот. В голове его пробежало: «Такой ценой умирать не страшно. Отплатят же они мне сегодня. За отцовский дом, за сестер и мать, что остались под ним! За Днепр, из которого их поганые рты святую воду мою пили… за всю нашу землю, на веки веков опечаленную».

Франческо лежал на животе рядом с бронебойщиком, смотрел в наплывавшие лица. Лица его земляков, его однополчан. Они еще далеко и почти неразличимы, но вот в фигуре того долговязого столько схожего с Антонио. Его земляка Антонио. Та же сутулая спина и втянутая в плечи голова, та же походка. Совпадение или мираж?

Антонио, слабо сжимавший в руках, более привыкших к водительскому рулю, чем к оружию, короткоствольный карабин, конечно, не видел своего притаившегося за амбразурой товарища. Омертвев от страха, он двигался лишь по инерции, влекомый толпою. Мысли роились в его мозгу: «Я целиком погружаюсь в эту стрельбу. До сих пор она была где-то спереди, сбоку, сзади, но все время на расстоянии от меня, а теперь я полностью окутан ею. Нас все меньше, и никто не вернется домой. Может быть, только эти немцы? Они бывали в переделках и держатся особняком. Мы для них italienische zigeuner – сброд, цыгане, мразь. А ведь это из-за них мы здесь! Разве это моя война? Я бы прожил и без этих заснеженных пустынь, без этих хуторов, без этого воздуха и неба. Мне всего хватало вдосталь дома».

След в след за Антонио шагал венгерский гонвед, такой же долговязый и понурый. Винтовку он держал наперевес, его правая рука выбивала мелкую дробь на прикладе. Отчего он трясся больше? Страх ли, усиленный холодом, колотил его промерзшее тело или тоскливые мысли о доме? А может, и собственные воспоминания: «Господи! Я знаю, за что ты так со мной… за ту русскую девку, опоганенную… за расстрелянных русских пленных… за старуху, что спьяну зарубил посреди улицы».

В группе венгерских солдат прихрамывал, волоча подмороженную ногу, закарпатский русин. Он часто поднимал глаза к небу, жмурил их, а когда раскрывал веки, по небритым щекам его текли слезы. Все время, пока они шли в лощине, он истово молился. Иногда молчаливые молитвы его прерывали мысли: «Там, по ту сторону фронта, возможно, такой же украинец. Говорит на том же языке, что и я, поет на Рождество те же колядки, что и я. Он тоже здесь поневоле?»

В хвосте непролазной тучи ползли два немецких танка со взводом пехоты. Солдаты ступали по взрыхленной гусеницами и двумя тысячами ног каше, изредка выглядывали из-за брони. Горбоносый ефрейтор накинул капюшон маскхалата, нагнувшись, ухватил на ходу горсть снега и бросил себе в рот. Снег был с запахом солярки. Ефрейтор пожевал его и сплюнул на сторону. Выглянув из-за танка еще раз, он подумал: «Скорей бы началось уже. Может, и нет здесь никого. Тогда рванем на скорости. Но сомнительно, чтобы русские здесь никого не оставили. Лощинка удобная, а они, кажется, научились воевать. Русак не тот, что в прошлом году, стал крыть нашей же картой. Ну, что там эта шваль? Сейчас ее настелют слоями, а нам доделывать работу. Есть надежда, что русские переведут на них все патроны и силы. В этом и будет польза паршивой овцы».

Первого выстрела ждала как одна, так и другая сторона. Когда в толпе наступавших стали различать стволы в окнах и проломах сараев, с крыши хлева заговорил ППШ вестового. Франческо услышал, как на чердаке в последний раз вскрикнула и замолчала курица, то ли убитая, то ли перепуганная насмерть. Молчание вдруг, к удивлению итальянца, сменилось живой перекличкой и даже балагурством, которого он никак не ожидал от этих людей с жесткими, суровыми лицами.

– Гарнэ жнивье, лишь бы боезапасу хватыло! – кричал бронебойщик, меняя обойму.

– Не думай, Толик! В штык пойдем, как соседний полк! – вторил пулеметчик, не отрываясь от прицела.

– Слышал и я эту байку!.. Там две сотни в ножи взяли!.. Итальянец квелый, обессилел от Дона драпать!.. – между выстрелами вставлял фельдшер.

– Выноси, угодники! Отродясь столько не стрелевал… – отдувался Митрич.

Человеческое море натолкнулось на поток свинца, но не отпрянуло, а волна за волной понеслось дальше. Люди уже не принадлежали себе – только стихии. Легкая плотина из советского интернационала затрещала под напором фашистско-нацистской многонародной волны. Она заметно прогибалась, рушилась. Чем ближе к плотине, тем гуще стелились ее потоки.

Бронебойщик лупил из самозарядного ружья очередями в пять патронов. За квадратной нашлепкой ствола он видел, как переламываются пополам тела, как отрываются руки, а порою и головы, срезанные ударами противотанковых пуль. В перерывах между стрельбой глаза его выхватывали людей, что падали на колени, крестились по-заграничному, разводили руки в стороны, складывали их на груди, молили небеса, тут же втаптывались в снег задними рядами или гибли под пулями, которые и вправду не пролетали мимо. И вновь плюхало его ружье. Франческо не успевал набивать магазины, с непривычки и растерянности едва попадая патроном в приемник.

– Собачнык паршивый! Як тэбэ в армии дэржалы?! Черт мазутный! – безжалостно костил его бронебойщик.

Пули, легко прошивая саманные стены хибарки, выщелкивали пригоршни сухой глины. Франческо вжимал голову, растягивался на земляном полу и еще больше терялся под потоком бронебойной брани. Один из таких пулевых щелчков свалил на пол кашевара. Фельдшер дострелял обойму и склонился над телом Митрича. У того в боку вылез кусок ваты из засаленной телогрейки, вата была красно-рыжей. Разорвав пакет, фельдшер торопливо запихнул в дыру телогрейки свежей ваты, зарядил винтовку и снова бросился к окну.

Из тылов неиссякаемой волны вырвался пушечный залп. Франческо увидел в заднее окно, как снаряд развалил стену в соседнем сарае. Из развалин, пыли и дыма проявилось лицо с примятым чубом, перепачканное кровью и глиной. Пламя из автомата еще раз выскочило тонкой жалящей струей, а потом ствол безвольно ушел в гору.

Франческо сел на пол и прижался спиной к стене. Пуля щелкнула над его головой, затем у левого уха, а следующая вместе с доброй порцией глины отбросила его прижатый к стене затылок. Голова итальянца упала рядом с наметенным в разбитое окно сугробом. Ворох снежинок колыхнулся над маленьким курганчиком, и одна из них одиноко спустилась на глаз убитого, растаяв там, в уже мертвом, но еще не остывшем зрачке.

Располовиненная волна смяла худенькую плотину и, утратив скорость и силу, покатилась дальше. Танки проутюжили развалины. Только хибарка с пятью мертвыми солдатами осталась нетронутой. Когда снежно-глиняная пыль осела, а над лощиной еще не утих стон раненых, курица, отчаянно кудахча и хлопая крыльями, слетела с чердака. Она прошлась по хибаре, переводя недоуменный птичий взгляд с предмета на предмет, клюнула выпавшую из саманной стены раковину речного моллюска и, продрогшая, угнездилась в оброненной солдатской ушанке, спрятав там от холода свои уродливые лапы.

Глава 32

Снежная пустыня. Выжженный морозом космический простор. Ветер колышет костлявые пальцы худого кустарника, пробившего снежный наст марсовых полей. Черный провал кратера с глыбами искристого чернозема, больше похожего на угольные камни. Может, всего лишь мирный шурф, попытка взять здешнюю почву на пробу?

Расстелив шипастые гусеницы, стоит бурильный монстр, уткнув тупоносый хобот в землю. Позади него бесформенный межпланетный аппарат. Приземляясь, он оплавил снег на полтора метра вокруг себя, и всюду – закоченевшие марсиане. Со щупальцами вместо рук, с раздувшимися ногами и головами, с фиолетовыми мордами вместо лиц.

Мой школьный психолог так приучил меня: «Если тебе плохо, Уго, представляй себя в комфортной ситуации, в окружении близких, на семейном празднике». Я всегда зачитывался Гербертом Уэллсом, мне было приятно нырять в его выдуманные миры, всегда помогало, но, увы, не на войне.

Два дня назад мы проходили здесь, вернее, пробегали. Я успел попрощаться с солнцем, но чудом мы вырвались, пристроились в хвосте вон за тем железным монстром. Это не бурильная машина, и она сделана людьми. Германский железный зверь плевался огнем из всех щелей, но русские его скоро разули, а мы скатились в овраг и утекли по нему, как кровь из мясорубки.

Рядом с тем танком вовсе не марсианский звездолет – обугленный грузовик, подбитый русским снайпером. Я видел это. Мы прятались за стальной шкурой германца и медленно шли за ним. Я проклинал водителя за рычагами танка, гнал его вперед и стучал прикладом по броне. Танк не реагировал на мои удары и все так же медленно полз по снегу. Я знал, что ему в мотор уже попал подарок от русских, зверь тужился из последних сил, и мне было жаль его, ведь в нем была наша надежда, и все же я нещадно бил его своим оружием. Потом я видел, как двое русских выползли из сугроба. Первый встал на одно колено и заткнул руками уши, а его напарник, уложив длинноносое ружье ему на плечо, с первого выстрела поджег ехавший за нами грузовик. Потом тот же русский разул нашу надежду. Я следил за русским и даже стрелял в него, но страх и отчаяние плохие помощники для стрелка.

Бесформенные марсиане… мои славные земляки и союзники… вас рассыпал кто-то, открыл коробку с разноцветными карандашами. Валяетесь в нелепых позах и разномастных униформах. Итальянцы, немцы, венгры. Счастливчики… Вы уже успокоились. А мы идем по нашему следу вспять, неизвестно куда. Наверняка в Сибирь. Там русские держат всех пленных. Там мы вымерзнем и передохнем с голоду. Если дойдем.

Дни смешались в моей голове. Мы брели по сугробам, буксовали в снежной рассыпчатой муке, мерзли по восемнадцать часов в сутки, лишь ночью набредали на жилища и спали вповалку, места всем не хватало. В одной хате я полез за печь, зная, что местные прячут там еду, и наткнулся рукой на что-то мягкое, оказался валенок, но не пустой – в нем была живая человеческая нога, она дернулась от моего прикосновения. Я сам отскочил, наставил оружие и заорал сразу на двух языках – местном и родном: «Выходи!» Из-за печки вылезли двое юнцов лет пятнадцати-семнадцати, похожие, как братья, наверняка партизаны. Мы были озлоблены на всех русских и хотели сразу их убить. Но из-за хаты выскочила мать этих парней, стала предлагать нам картошку и молоко, умоляла не стрелять.

Мы вывели их на мороз, поставили на колени у глухой безоконной стены. Я проклинал эту кусачую зиму, мороз, снег, этих кусачих русских. Руки мои чесались. Парень, что вышел со мной, Лучано, был родом из глухой горной деревни, всю жизнь пас коз, школы не видел и в глаза. Он сказал мне: «Мармелад (ребята прозвали меня Мармеладом за то, что я не курил, а вместо сигарет получал квадратные пачки с джемом), давай не будем делать этого».

Лучано долгими декабрьскими вечерами вырезал из кусков мела маленькие статуэтки для рождественских яслей. Мел был податлив, и скоро в каждой роте и в каждом блиндаже была своя статуя Иосифа, Марии, Мельхиора или Валтасара, овечка или вол, на худой конец. Я вспомнил эти его поделки, вспомнил наши уютные бункеры на берегу Дона с такими милыми домашними названиями: Деревянный мост, Сорочье гнездо, Конус. В тот момент в нас еще оставалось что-то от человека. Мы с Лучано сделали по выстрелу в воздух и велели парням спрятаться в пустом холодном сарае.

А на следующий день Лучано расплющило танком. Мы натолкнулись на новый русский заслон, из рощи вынырнули стальные чудовища и понеслись на нас, поливая толпы венгров и альпийцев из пушек. Наши скованные морозом пулеметы молчали, ребята даже мочились на оледенелые стволы и затворы «фиатов», ничего не помогало, а те пулеметы, что удалось завести, вызывали на броне русских танков лишь чесотку. Гранаты наши, падая в снег, не взрывались и танкам навредить не могли.

Два мертвых грузовика с незакрашенной яркой рекламой на бортах и зажатый меж ними, окаменевший от страха мул. Он даже не дрожал, но все еще живыми были его налитые кровью глаза.

Лучано лежал в санях с отмороженными ногами. Я видел, как он приподнял голову, чтобы посмотреть – близко ли танк, и в тот же момент на него наехала стальная гора. В санях захрустели ящики, чемоданы, банки с португальскими рыбными консервами, пишущие машинки, фотоаппараты, телескопы и кости альпийцев. Из-под гусениц летели обрывки одежды, выпачканные кровью листы штабных документов.

Я, без сомнения, не вышел бы из той засады, если б не мой Ангел-хранитель. Так прозвал я серую немецкую ломовую лошадь. Она стояла среди ада, мяла копытами просыпанные на снег блестящие шоколадные монеты и, кажется, ждала меня. До этого я видел только лошадь торговца мороженым, что привозила тележку лакомства на нашу улочку, и никогда не ездил верхом.

Моя лошадь-ангел была без уздечки и седла, и людская рука, я уверен, никогда ее не касалась, она словно сошла с небес. Я поставил два ящика один на один и вскарабкался ей на спину. Лошадь сразу же понесла. Я охватывал ее шею, вцеплялся в гриву, но все равно елозил по всей спине и каждую минуту рисковал свалиться. Она провезла меня много километров, и я опять увидел человеческую змею, длинную и серую, уползавшую по снегам на запад. Ангел-хранитель мой замер, стоял вздрагивая, по нему струился холодный пот. Лошадь устала от человека и боялась его, она не могла близко подойти к нашей отступающей колонне, зная, что скоро опять появятся танки, опять будет стрельба и смерть. Я осторожно спрыгнул с нее, долго гладил и благодарил ее за спасение, а потом пустился догонять своих. Она, наверное, до сих пор стоит там, где я ее оставил… или улетела обратно на небо.

Бедный Эдженио… Теперь я пропаду для него, как и мой отец пропал для меня. Мне было четыре, отец ушел в окопы и появился лишь однажды, на Рождество. Спустя два года была победа и у многих отцы вернулись, а от моего пришло лишь письмо. Тогда я впервые услышал слово – Russia. Отец уплыл с экспедиционным корпусом в Odessa, уничтожать коммунистов. В письме он жаловался, что сыт по горло и скоро вернется домой. Отец вернулся, но редко рассказывал о войне в горах и о войне в Russia. Зато от него я узнал, что не он первым в нашем роду посетил ее. Его дед стоял под крепостью Sevastopol и вернулся с беспалой правой рукой. У него остался лишь корявый обрубок вместо большого пальца. Дед прихватывал ложку этим огрызком и шутил за обедом: «Спасибо «русской щедрости», она спасла мне жизнь». Так он называл картечь, что пометила ему руку и отправила домой. Счастливец… Мне же предстоит вернуться вовсе без пальцев, я их совсем не чувствую… генерал Moroz отгрыз их… Хотя кто сказал, что я вернусь?

Но и прадед не был первым гостем в Russia. Он рассказывал моему отцу о своем деде, который ушел на восток с армией Наполеона и не вернулся. Видно, и я повторю его судьбу. Объединенная Европа в четвертый раз пошла в поход на русскую берлогу… итог всегда одинаков…

Бедная Элиза… Бедный кроха Эдженио…

Глава 33

Командир танка, выделенного отделению Федора Безрученко, проводил инструктаж для пехотинцев:

– Значит, так. Слушать всем. Сержант, тебя тоже касается. На танк садятся максимум пять человек, поэтому первую пятерку посадишь к Терещенко, сам влезешь на мою броню с теми, кто останется. Сейчас – внимание! Когда движемся – сбоку от танка не прыгать. Машина будет маневрировать, уходить от снарядов. Бывали случаи, когда танковый десант попадал под гусеницы своих же танков. Так что смотрите: спрыгивать только позади танка. Прячьтесь за башней. Когда подъедем к окопам, десантируйтесь прямо им на головы да берегите свои. Сержант, рассаживай людей.

Федор, держась за железную скобу, приваренную к броне танка, глядел по сторонам. За их взводом показались другие взводы и роты. Танки ползли по степи, выплывая из-за проволочных сетей. Поле покрылось разрывами – немец начал пристрелку. Люк на башне откинулся, из него показалась голова командира.

– Боязно, сержант? – весело спросил он. – Держись, сейчас вилять начнем.

Крышка люка захлопнулась, похоронив под собою голову командира, и через секунду танк сделал крутой вираж. Снаряд разорвался в десятке шагов от машины. На броню посыпались комья мерзлой земли, снежные глыбы и осколки. Боец, сидевший позади Федора, вскрикнул.

– Ранен, Булыгин? – не оборачиваясь к нему, выкрикнул Федор.

– Кажись, ага…

– Держись за скобу! Не прыгай, под гусеницу угодишь!

Встав на ноги и приподнявшись над башней, Федор заглянул на другую сторону. Увидев каски двух других бойцов, он прокричал:

– Целы там?

– Порядок! – донеслось из-за башни.

Танк ловко маневрировал. Чем ближе подходил он к чужим окопам, тем гуще ложились снаряды в цепи советских машин. Федор заметил, как вспыхнул один танк, и с него на землю посыпались люди. Следующей секундой его барабанные перепонки чуть не разорвало от хлесткого удара. В первое время сержант даже не понял, что произошло, но когда повернул голову – не поверил глазам. Башни на танке не было. Железная болванка, пущенная из немецкого штурмового орудия, начисто срезала ее. Двух бойцов из отделения Федора, что сидели по ту сторону, смело оторванной башней. Федор невольно заглянул внутрь танка и увидел кресло командира, а в нем две человеческие ноги. Башня осталась лежать позади, опрокинутая набок. Из нее выпал безногий, разрезанный пополам командир танка. Заряженный пылом боя, он не умер, он кричал, махал руками, полз на животе, орошая снег двумя кровавыми шлейфами, и отдавал приказы своим танкистам.

Люк механика-водителя откинулся, из чрева танка выросло чумазое лицо в шлемофоне.

– Прыгай, сержант! – крикнуло лицо. – Не видишь, отвоевались мы!

Федор кивнул своему оставшемуся бойцу и прыгнул вслед за ним на снег. Танки, проскочив линии вражеских траншей, смяли гусеницами досаждавшие низкорослые пушки. Дело было за пехотой. Перед залегшими цепями танкового десанта поднялся тонкий политрук в светлом дубленом полушубке. Цепи рванулись в атаку. Федор вскинул к плечу автомат и, выпустив короткую очередь, почувствовал, как ресницы слиплись от осевшей на них пороховой гари. Он бежал, стреляя на ходу, чувствовал, как огромный организм батальона несется неудержимой волной. Наступило время толпы, когда самый робкий боец становится обладателем львиного сердца.

Вражеская мина разорвалась позади Федора. Сильный толчок в спину опрокинул его лицом вниз. Лежа в холодном снегу, сержант чувствовал, как горит его тело, изрешеченное осколками. С усилием подняв голову, Федор убедился, что батальон достиг вражеских окопов, и там началась страшная рукопашная. Он видел, как души погибших, вырываясь из тесных окопов, продолжают сражаться, цепляясь друг другу в глотки и грызя кулаки, не в силах избавиться от ненависти, напитавшей их тела. Видел он это или думал, что видит, теряя сознание и проваливаясь в небытие…

Под вечер Федора нашла санитарная команда, доставила в санбат. Обходя носилки с примерзшими пятнами крови, доктор слушал фельдшера, женщину с полуседыми кучерявыми волосами и крючковатым носом. Подойдя к Федору, она произнесла:

– Черепно-мозговая. Плюс поражение спины и ног.

– Шансы?

– Практически безнадежен. Фрагменты стального шлема вошли в голову вместе с осколками.

– М-да, может, к профессору Розенбергу на стол?

– Вряд ли спасет даже профессор. Долго пролежал в поле, поздно доставили к нам. У Розенберга и так скальпель остывать не успевает.

– Да, парень тяжелый. Скажите санитаркам, чтоб повязку ему сменили. Что там дальше?

За сотни километров от полевого санбата не знало покоя материнское сердце. Ирине снился сон. Во дворе ее дома собралась толпа. Люди все чужие и незнакомые. Посреди народа на табуретках выставлен гроб, а рядом – могильный крест. Ирина подошла и самостоятельно опустилась в домовину. Подняв голову, она попыталась прочесть надпись на кресте, но на глаза ее налетела мутная пелена… Надписи не видно… Одно Ирина знает точно, что там не ее имя. «Ведь крест-то не мой!» – сказала она во сне. «Зато нести тебе», – ответил твердый голос из толпы.

Услышав это, Ирина проснулась и вскрикнула:

– Федю убили!

Через время пришло извещение с печатью: Федор скончался от ран. В доме поселилось неутешное материнское горе вперемешку с тонкой надеждой на чудо. Слышала Ирина о случаях, когда возникала путаница с документами на фронте и возвращались к матерям их трижды оплаканные сыновья. И жила бы несчастная русская баба этой надеждой до самых последних дней своих, если бы не вернулся в Дуванку после войны их земляк с соседней улицы, мобилизованный в трудовую армию и служивший в похоронной команде. Он развеял остатки надежды, что хранилась в материнском сердце, подробно рассказав, как собственноручно клал тело Федора в братскую могилу.

Глава 34

Местное население в самые ужасные моменты отступления было милосердным по отношению к погибающим нашим солдатам. И многие из них смогли выжить только благодаря самоотверженности и гуманному духу тех русских семей, которые дали кров, хлеб, тепло умирающим во время отступления.

Из воспоминаний альпийского стрелка Франческо Валори

Уже третьи сутки не прекращался исход оккупантов с придонской земли. Колонны продолжали идти через совхоз «Пробуждение», хотя и стали значительно реже. Под вечер, когда на улице смерклось, в дом к Журавлевым заскочили несколько итальянцев. Заиндевевшие, покрытые снегом и закутанные в тряпки по самые глаза, они прислонились к печке, грели руки над плитой. Когда солдаты немного оттаяли, из их носов побежала вязкая юшка и они размотали лица. Дети, пристально наблюдавшие за оккупантами, заметили, что те совсем юнцы. Это были солдаты из декабрьского пополнения, сменившие своих старших товарищей, воевавших на русском фронте с июля 1941 года.

Один итальянец, указав на сваленную в углу горку картофеля, выставил вперед руку и быстро-быстро залепетал. Из всей тирады удалось разобрать лишь: «Итальяшки – тикай, дари патату». Над плитой стояла Ольга Гавриловна, помешивая в чугунке вареники. Зачерпнув поварешкой несколько штук, она протянула их итальянцам. Те хватали вареники заиндевевшими пальцами, обжигаясь, перебрасывали в руках.

– Grazie mille![37]

– Ешьте, ешьте, сыночки, – говорила им Ольга. – Небось и вас матеря дома ждут.

– Quello che stai bene, proprio come mia mamma[38], – произнес один из альпийцев.

– Mamma! – затараторили остальные. – Quando torniamo a casa, vi ricordiamo. Non dimenticheremo mai come ti ha nutrito e riscaldato noi[39].

Дверь в хату отворилась, итальянец с недельной щетиной и печальными глазами бросил своим сородичам:

– Andare a costruire i ragazzi. Abbiamo bisogno di andare[40].

– Resisti, Mario, – взмолились они. – Mettiamoci caldo[41].

За спиной у бородатого раздался простуженный грубый голос:

– Sergente Stern, metti il tuo popolo[42].

Итальянцы ушли в метель. Удалось ли им снова увидеть поросшие лесом склоны Альп, свои деревеньки, затерянные среди этих склонов, и соскучившихся матерей, проглядевших все глаза в надежде увидеть своего долгожданного сына?

Это были не последние гости с Апеннинского полуострова. Немного погодя группа таких же юнцов снова ввалилась в хату. Одному из них было совсем худо. Он жалобно стонал, поддерживаемый под руки товарищами. Его усадили на ослон[43], стали стаскивать с ног задеревеневшие на морозе кожаные башмаки. Когда это удалось, все увидели раздутые ступни с почерневшими пальцами. Один из альпийцев стал перед Ольгой Гавриловной на колени, затараторил:

– Cara zia, imploro aiutare il mio amico! Dovete salvarlo! Suo padre era un membro del partito comunista, ei fratelli andò ai partigiani sloveni![44]

– Perché mentire, Ricco? Lei continua a non capire voi[45], – угрюмо сказал другой.

Ольга Гавриловна отпорола у своей телогрейки рукава, одела их на обмороженные ступни итальянца и плотно закрутила обрывками веревки. Альпийцы стали знаками спрашивать, в какую сторону прошли их подразделения. Тамара позвала из сарая Виктора, и Ольга Гавриловна велела сыну:

– Выведи их, покажи дорогу на Гончаровку. Хай тикают с Богом…

Виктор через огороды и сады вывел итальянцев к опушке рощи, за которой шла дорога. В десяти шагах от тропинки, по которой Виктор вел альпийцев, у ствола мощного дуба вдруг зашевелился сугроб, оттуда показались два человека в белых маскировочных костюмах. Направив оружие на итальянцев, один из них громко крикнул:

– Кто такие?

Все остановились. Виктор нерешительно пробормотал:

– Да заблудились вот… дорогу показываю…

– Уйди в сторону, пацан, – уже спокойно сказал солдат.

Виктор ступил на целинный нехоженый снег и прошагал с десяток метров. Солдат установил поудобнее ручной пулемет, резанул по итальянцам, свалив всех одной ловкой очередью. Облако перегоревшего пороха медленно проплыло над их рухнувшими телами. Разведчики вылезли из сугроба и, прицепив к валенкам лыжи и тихо переговариваясь, ушли вглубь рощи.

Виктор провожал лыжников взглядом, про себя размышляя: «Подумали перед смертью, что завел я их в засаду. Может, и проклянуть успели…»

Глубокой ночью в окошко к Журавлевым постучали. Ольга, накинув ватник-безрукавку, вышла открывать. В сени вошла худая, изможденная женщина.

– Ольга, прости Христа ради, – тихим голосом начала она, – это я, Новикова. Помнишь, как летом вместе с тобой к Клейсту с поклоном ходили, сынов наших из плена выручать? Пусти переночевать на одну ночь.

– Ты сама или с детьми?

– На улице они…

– Ну, давай их сюда, пусть не мерзнут.

В сени заскочил выводок из трех мальчуганов и двух девочек. Ольга собрала все имеющееся тряпье и постелила несчастной семье на полу у входа.

– Ты хоть скажи, что случилось? – спросила она Новикову.

– Ох, Ольга, ты только не суди меня. Легла я с детками спать, а щеколда об задвижку в сенях так и стучит, так и стучит. Выхожу глядеть – нет никого. И не раз, не два стучало. Я боязливая… Старики сказывали раньше, не к добру это…

– Дети у тебя голодные?

– Ольга, так нам сегодня повезло! Валюша моя конфет немецких набрала целую охапку! Говорит, немец сам разрешил взять. Прибежала и мне рассказывает. Я пошла вслед, а на улице котел на колесах стоит с лапшой горячей. И никого близко нету. Я черпак схватила, да в посудину какую-то накидала доверху. Так мы сегодня со дня оккупации первый раз не голодные.

Перед рассветом хаты задрожали от грохота танков. Наглухо заткнутые мешковиной и рогожами окна освобождались от светомаскировки. Она еще будет досаждать им, эта навязанная занавеска, она еще скроет тихий свет ночника, уютную домашнюю лампу, пока врага с его аэродромами не откинут подальше, но в это утро хаты изнутри, как и лица людей, умылись светом нового дня.

Крестьянки торопливо одевались и выскакивали на улицу взглянуть на освободителей. Некоторые, памятуя июльские дни и тогдашних солдат, зачастую голодных и угрюмых, хватали свои жалкие остатки пищи, подносили бойцам. Но видя в лучах просыпавшегося солнца румяных и подтянутых бойцов в дубленых полушубках и белоснежных маскировочных халатах, в нерешительности замирали. Бойцы весело отшучивались:

– Убери, мамаша, чугунок, детям оставь.

– Вместо этого кулеша подари лучше, молодка, поцелуй горячий!

– Некогда нам, хозяйка, щи хлебать. На Берлин торопимся!

Солдаты прошли село насквозь и скрылись за холмом, а мороз еще долго не мог разогнать жителей по домам.

Новикова ушла посмотреть, как там ее хата, вернулась совсем подавленной. Оказалось, в сумерках водитель советского танка не заметил халупы, прилепившейся у обочины, и снес ее. От хаты осталась горка глины с соломой.

Отголоски боя, гремевшего двое суток у «Опыта» и Большого Скорорыба, затихли. Война укатилась дальше на запад. В совхоз стала возвращаться законная власть. Из-за Дона вернулись старые партийные работники и колхозная верхушка. Из двух старост, назначенных немцами, один, по кличке Гараська, бежал вместе с оккупантами, а второй, выбранный коллективно самими жителями совхоза, смело остался на месте. Во время оккупации он собирал у жителей продукты, якобы для неимущих семей, а на самом деле тайно отправлял их партизанским отрядам в хутора Окраюшкин и Вязов. Прозорливый мужик не только не попал под расправу, но по ходатайству партизан оказался при власти. Он и узнал в шагавшем по дороге мальчишке Аркадия – сына Клейста. Подъехав к мальчику и не спускаясь с седла, бывший староста крикнул ему приветливо:

– Аркашка, куда идешь?

– К батьке, – доверчиво отозвался мальчуган.

– А где ж батька?

– В омшанике.

– Это в нашем, совхозном? А чего ты к нему идешь?

– Да вот мамка поесть собрала, так я и несу, – поднял Аркадий вверх холщовый узелок.

– Ступай домой, малец. Я сам ему передам.

Может, и понял Аркадий, что выдал своего отца, а может, наоборот, подумал, что этот дядька, который забрал из рук ношу, все еще тот самый староста, знакомец отца и верный подчиненный немецких офицеров.

Этим же днем Клейста привели в село и заперли в каморке. Под вечер туда пришел крестьянин, служивший у немецких офицеров скотником.

– Помнишь, сволота, как я к тебе с просьбой приходил? – от дверей спросил он Клейста.

– С какой такой просьбой? – не понял немец, глядя на скотника через затянувшие глаза кровоподтеки.

– Застило тебе, подлюга? – наступал скотник, чувствуя накипавший внутри гнев.

– Да он тебя небось и не узнает, – подсказал охранявший Клейста мужик.

– Так я ему напомню…

Повалив ударом кулака Клейста на землю, скотник принялся топтать его, приговаривая:

– Вспоминай, гадина! Самую малость войлока у тебя попросил, а ты меня за то по морде! Вспоминай, выродок…

Клейст на удары отзывался слабым стоном. Скотник склонился над ним и, стащив с его ног валенки, сказал:

– Вот теперь ты попробуй, как оно по морозу да без обувки.

В дверях стоял уже другой колхозник средних лет, со своим «прошением».

– Сейчас и я ему память прочищу, – начал он тихо. – По октябрю месяцу, когда молотьба кончилась, я за своим пайком пришел, а ты мне: «Ваша власть за Доном, там хлеба и спрашивай». А ведь у меня с ребятишками на два центнера трудодней скопилось. Власть-то наша из-за Дона вернулась, да только трудодни те, в фашистском «колхозе» заработанные, нашей властью не считаются. Как прикажешь весны дожидаться?

Клейст угрюмо взирал на «просителя» и молчал.

Потом в каморку приходили еще: обиженные Клейстом или просто жадные до расправы. Среди них были и те, кто не мог простить Клейсту предательства. Но было ли оно? Рожденный немцем и остававшийся им все годы, прожитые в России, был ли для него факт сотрудничества шагом к предательству? Скорее всего, нет. А вот для людей, с которыми он прожил бок о бок много лет, трудился, праздновал, скорбел и радовался, для тех людей, что стали считать его за своего, наверное, да.

Поутру Тамара, как всегда, отправилась вдоль дубовой рощи к ставку за водой. На белой пелене она заметила кусок кровавого мяса, а всмотревшись, поняла – это был человеческий язык. Чуть дальше валялась отрезанная голова, а еще дальше – принадлежавшее ей когда-то тело. В изуродованной голове невозможно было узнать Клейста. Жители совхоза, среди которых было немало белогорцев, ночью устроили над Клейстом жестокий самосуд. Труп бывшего австрийского военнопленного, ставшего советским гражданином и принявшего с православием имя Борис Михайлович, побывавшего арендатором подворья Воскресенского монастыря и угодившего на десять лет в ГУЛАГ за возобновление духовного паломничества в Белогорских пещерах, пролежал у рощи весь день и исчез только на следующее утро.

Говорили, что ночью его схоронили жена и сын.

Глава 35

Минуло полнедели с тех пор, как отгремели последние выстрелы в здешних местах. Из Белогорья стали приходить первые смельчаки, которым не терпелось взглянуть на родное подворье. Соседка по дому, Мария Гойкалова, тоже выселенная из Белогорья, пришла к Ольге с вестью, что в совхозе видели ее мужа. Тамара выбежала на улицу и у калитки встретила отца.

– Да как же ты тут, родной? – спрашивала Ольга, не веря свалившемуся счастью.

– По-хорошему, Ольга, я домой должен был еще летом вернуться. Выяснили, что по годам я мобилизации не подхожу, ну и отпустили через неделю на все четыре стороны. Я вернулся, а за Доном уже немец. Так в Дуванке на постое и остался. Бывало, подойду к военным, говорю: «Братки, дайте в бинокль погляжу, цела ли моя хата?» Они дают. Вижу – стоит наша саманочка[46] . А уж как снег лег – пропала. Видать, сгорела в перестрелке. Я сегодня перебрался на нашу сторону, у Засола еще с июля баржа стоит, так я попутно в ней сумку соли набрал, в выходе нашем оставил. Пришел во двор – от хаты и следа не осталось. Только кровать наша железная закопченная стоит. У Слюсаревых спросил, где вас искать. Подсказали мне, вот и пришел.

– А они уже в Белогорье? – удивилась Ольга.

– Ага. Начали люди потихоньку возвращаться.

– Выходит, не зря я сегодня Витьку домой послала.

– Так Витьку-то я встретил! Да. В Андреевке с ним виделись. Про соль ему сказал, велел меня дома дожидаться. Ничего, станем к кому-нибудь на постой, у кого хата уцелела. Начнем отстраиваться.

Молчавший до этого Сергей Гаврилович молвил:

– Пойду и я. Вернусь в Лиски, может, возьмут меня на прежнюю должность.

Александр Иванович протянул ему руку, крепко пожал:

– Спасибо, Сергей. Семейство мое в целости сохранил…

Он порывисто обнял шурина, ставшего на полгода вместо отца его детям.

* * *

Узнав, что семья не имеет теплой одежды и детям даже не в чем выбежать на двор, Александр Иванович решил идти за трофеями к местам боев. На следующий день они с Тамарой отправились к «Опыту», где, как слышали от людей, побило много немцев. Войска ушли дальше на запад, вслед за отступавшим противником, но еще долго бродили по хуторам и окрестностям полуживые, похожие на привидения, закоченевшие и раненые дезертиры или случайно отставшие от своих вражеские солдаты. Они были безобидные, но все же отпускать Тамару одну Ольга не решилась.

За селом склон чернел от мертвых тел. Улицы «Опыта» загораживали груды брошенных дальнобойных орудий, грузовиков, автобусов, гусеничных тягачей и колесных тракторов. У огромной пушки прислонилась поленница из раздетых догола и поставленных на головы закоченевших трупов. Неподалеку хлопали взрывы, и Тамара ежилась, думая, что это отстреливаются оккупанты. Оказалось, местные мальчишки рвали валявшиеся повсюду гранаты. Наверное, и «шутка» с трупами была делом их рук.

В разбитой школе оконные проемы были завешены плащ-палатками, а во дворе валялось множество трупов. Сняв одну плащ-палатку, Александр Иванович подошел к лежавшему мертвому телу. Толстый немец, с зиявшей на затылке раной, распластался на животе, раскинув в стороны руки. Журавлеву с трудом удалось вытряхнуть его из шинели.

Из ранцев Александр Иванович вытряхивал бесполезное солдатское барахло: котелки, кружки, патроны, гранаты, заскорузлые от грязи портянки, молитвенники на тонкой бумаге, рисованный жирными мазками портрет Муссолини. В одном рюкзаке попалась целая сувенирная лавка – на снег выпала фотография полувековой давности на плотном картоне, с важным усачом в аксельбантах, средних размеров икона в серебряном окладе, старинного вида часы на цепочке, Георгиевский крест и обломок мела с зубчатым отпечатком вымершей мезозойской твари. Владелец ранца надеялся украсить свой дом необычной атрибутикой, добытой в далекой варварской стране.

Бойня у «Опыта» поглотила много разноплеменных солдат. Были здесь и экзотичные жертвы войны. Вместе с прочими тыловыми службами сюда попал отступавший из Россоши офицерский публичный дом, знаменитый тем, что контингент в нем вербовался из уроженок далекой Триполитании. Диким контрастом горели их яркие арабские одежды, пестрые шали и кричащие украшения на фоне унылых российских снегов.

Тамара с отцом были не одиноки, бродили средь трупов и другие охочие до трофеев люди, слышались разговоры:

– Как зашли наши в село, так я мальцов от окон оторвать не могла. Наши танки стали рядком, а итальянцы выдохлись на гору-то лезть. Лупанули наши с танковых пулеметов, так те прямо снопами и повалились. Вон, вся гора ими устлана.

– Глянь-ка, у немецких дамочек, где только сережек нету: и в ушах, и в носе, и в глазу даже.

– Да с чего ты взял, что немки они? Морды черные, как у цыганок.

– А видали, что за сани у наших? Что ты!

– То не нашенские, то американцы по ленд-лизу нам поставляют.

– Не знаешь – так помолчи. Сибиряки нас освобождали, вот у них там, в Сибири, все на таких аэросанях летают.

– Детвора-то рада на чудо-санях прокатиться.

Много сновало мальчишек. Их не интересовала простая одежка. В первый день тишины пацанва удовлетворила оружейный голод. Когда сараи были забиты карабинами и патронами, мальчишки осмелели и стали обшаривать трупы. В ход шли часы и браслеты, цепочки, медальоны, прочие побрякушки. На глазах Тамары один молчаливый малец лет двенадцати вынул у мертвой арабки серьги из ушей. Нагнувшись над другой, он увидел, как от кольца, продетого в нижней губе, цепочка гирляндой тянется к ушной серьге, а кольцо, торчащее из левой ноздри, соединено цепочкой с кольцом, пробившим выщипанную бровь. Малец вытащил все это из окоченевшего лица и даже не поморщился. Еще бы, после того, что он пережил третьего дня, его трудно было испугать.

Это был первый день, когда перестрелка стихла и люди, населявшие «Опыт», стали осторожно выбираться из подвалов. На улицах было безлюдно. Красноармейцы ушли вслед за бежавшим врагом. Когда в сарае молчаливого мальца вырос арсенал от драгоценного «вальтера» до громоздкого пулемета, он в первый раз решился приподнять манжет кителя на помертвевшем немецком запястье. В лучах раннего зимнего солнца блеснул заветный циферблат. Дальше пошло как по маслу. Уже к обеду малец набил трофеями вместительное решето. Присыпав трофеи дранкой, он поставил решето на полку над входной дверью и задернул занавеску. Под вечер, забредя в камыши, малец обнаружил еще не обобранные трупы. Задрав рукав немецкой шинели, он уцепился за ремешок часов, но «покойник», внезапно открыв глаза, ожил и ухватил помертвевшей рукой детское запястье. Как малец бежал к дому, крича от ужаса онемевшей глоткой, он и сам не помнил, а оказавшись в родном углу, со страху завалился спать и очнулся лишь через сутки. С того дня трупов он не боялся. Да и стоило ли бояться чего-то, когда столько случилось за эти страшные полгода?

Он со страхом смотрел на отступавшую Красную армию, прятался от вражеских бомбардировок и боялся той минуты, когда придут немцы. Но вот пришли они, и он заметил, что не все в его селе так уж боятся их. Он запомнил, как иные крестьянки выходили с иконами, завернутыми в вышитые рушники, и кланялись шагавшим мимо немецким солдатам. За спиной он слышал: «У, федоровцы проклятые… сектанты… врага хлебом-солью встречают» – и помнил свои чувства: хотелось подкрасться к такой бабе и врезать ей хорошенько по затылку.

Он насмерть испугался, когда в знойный полдень, изнывая от жары, разутые немцы собрались в теньке у лавочки, а он, шустрый оголец, нарубив перед этим из чугунной сковородки рваных «снарядов», открыл из рогатки охоту на воробьев, но промахнулся и случайно поразил немецкую босую ступню. Солдат заорал, схватившись за раненую ногу, кинулся к стоявшим в козлах карабинам. Пустившись наутек в заросли конопли, малец слышал, как, сбивая макушки конопель, над его головой свистят пули.

Новый день – и новый страх поджидал молчаливого мальца. Очередной постоялец, мадьяр Атилла, уходя в патруль, наказал ему вычистить до блеска свои ботинки. Мадьяр ушел, а малец, превозмогая страх, выдавленный накипавшим гневом, зашвырнул ботинки подальше в огород. Вечером, прячась на чердаке соседского сарая, он видел, как мадьяр роется в высокой картофельной ботве, проклиная нахального пацаненка. Мать падала в ноги перед Атиллой, кричала, что сама уже наказала сорванца, что все лозины об него переломает. Чуть не неделю удавалось мальцу не попадаться на глаза Атилле, но все-таки однажды он был изловлен. В наказание Атилла повел его с собой на передний край и велел вырыть к вечеру позицию для пулеметной точки. Мальчик не успел, и тут уж мадьяр припомнил ему и нечищеные ботинки, и плохую копку позиции, и взгляд непокорного волчонка.

Были и иные страхи. Не забыть тот день, когда мадьяры загнали в Сухую Россошь свою танкетку. Среди прозрачной воды расползлось маслянистое пятно и, гонимое течением, медленно поплыло, цепляясь за прибрежные камыши. Вытащив двигатель, ремонтники перебрали и вымыли его здесь же, в реке. Промытые детали выставили на солнечной стороне, вдоль саманной кузни.

Деревенская детвора часто тянется к технике, и тут молчаливый малец был в первых рядах. Он и трое его товарищей с детской удалью принялись пускать вымытые разнокалиберные диски в речку под уклон. Те, набирая скорость, славно катились вниз и скрывались в воде, а самые тяжелые из них врезались в небольшой островок посреди реки, где в камышах домашние утки устраивали гнезда и выводили потомство.

На плеск воды и утиный гомон прибежал один из мадьяр. К той минуте последний диск мелькнул в руках молчаливого мальца. Успев пустить его, малец хотел дать деру, но далеко не ушел. Стараясь ухватиться руками за уплывавшую землю, малец кричал и вырывался. Мадьяр заволок его в кузню, достал из жаровни раскаленный прут и, держа одной рукой повисшего в воздухе мальчишку за грудки, проткнул прутом его горло. Малец лишился чувств, и мадьяр выбросил помертвевшего ребенка на улицу. Проходившая мимо баба побежал в госпиталь к матери мальца, где та работала чернорабочей. Сквозь туманную пленку, не приходя в сознание, он слышал, как мать, рыдая, прижимала его к себе и все твердила доктору-немцу: «Сыночек мой… сыночек… убили его… спаси, пан… спаси!», и грубый ответ доктора: «Мамаша! У меня рука зольдат резать надо! Кровь идти». Потом чьи-то руки, наложившие смоченную вату и затянувшие повязку на горле. С тех пор и стал он молчаливым, а точнее, онемел на четыре года.

Увы, и этот страх оказался не последним. Уже зимой, когда он заметно поправился и стал снова играть с мальчишками, за селом встретилась им немецкая легковушка. Из нее вылез моложавый офицер и, дружески протягивая руку, попросил одолжить ему лыжи. Так случилось, что именно молчаливый малец оказался ближе всех к немцу. Нехотя стянув петли креплений с валенок, малец протянул немцу лыжи и палки. Офицер еле втиснул носки своих сапог в петли и зашагал в коротких лыжах на крутой подъем. Оттуда он помахал перчаткой шоферу и радостно прокричал.

Разгоняясь, немец так же медленно раскручивал свой задорный, набирающий силу крик. Виноваты ли были неудобные детские лыжи или кротовий бугор, на который наехал немец, но спуск закончился для него неудачно. Одна из лыжных палок при падении хрустнула, и мальчишки увидели, что ее обломок, проткнув немцу бок, окровавленной занозой вышел из его спины. Все окаменели, а шофер с криком бросился на помощь своему патрону. Мальчишки резво заработали палками и скоро скрылись из виду, а молчаливый малец еще долго бежал по глубокому снегу, оставив свои лыжи на покалеченном немце. Дома его одолела температура, а пораненное, поджившее было горло сильно воспалилось.

Мать каждый раз корила и молила его. Малец жалел мать, клялся, что больше не ввяжется ни в какую историю, но они снова и снова повторялись. Чем это было каждый раз? Такой ли уж детской шалостью или все же сознательным вредительством? Он и сам бы не ответил на этот вопрос. Одно было ясно: злой рок надолго осел в судьбе мальчишки.

Вот и нынче утром, когда убрались оккупанты и, кажется, кончились их с матерью горести и несчастья, зашла к ним в дом знакомая троица: двое благополучно пережили оккупацию, а третий – и того страшней, был при немцах полицаем, но как-то оправдался при новой власти, либо для полного разбора еще не наступил срок. У ворот остались сани с протянутым над коробом транспарантом, выполненным на скорую руку: «На нужды Красной армии». Бывший полицай, рыская по углам, раздавал поручения своим новым подручным: «там посмотрите», «туда загляните». Влез он и за занавеску над дверью. Дунув на решето, он увидел оголившийся металл и с ухмылкой перевернул решето над своим мешком. Но не этих трофеев было жаль молчаливому мальцу и его матери. Когда два дня назад прятали они тушу ободранной коровы в своем чулане, счастливая мать приговаривала:

– Вот подвезло-то! До весны нам точно хватит, может, и обменяем часть на картоху да на одежку.

– Изымаем, изымаем. В пользу нужд Красной армии, – заученно твердил бывший полицай, вытаскивая по частям коровью тушу.

– Так чего ж вы у местных, гришевских-то, не изымаете? – сокрушалась мать. – Небось тебе тут каждый родня, да кум, да сват! Так они дома, не выселенные, а нам еще на пепелище возвращаться! На что жить? На что строиться?

– Не кричи, баба. Беги к Дону, там тоже немец добра навалом оставил. Вот там все твое: хапай – никто слова не скажет.

Глава 36

За день Ольга сшила детям из добытой плащ-палатки и немецкой шинели нехитрые хламиды, и семья засобиралась домой. Александру Ивановичу удалось выпросить у совхозного руководства пару лошадей. Погрузив на казенные сани детей и имущество, семья отправилась в Белогорье.

Вечер застал их в Андреевке. Александр Иванович попросился на постой к своему знакомому – деду Игнату. Старик не отказал, а утром осторожно предложил отцу семейства:

– Оставайся, Сашка, у меня до весны. Ну, куда ты на холод с малыми детьми? Ни уюта там у тебя, ни приюта. А мне тоже выгода – баба у печи. Продуктов я запас: когда итальянцы отступали, продсклад свой зажгли, а как гореть будет, проверять не стали. Он пока занялся, людишки много чего оттуда вытащить успели. Я с десяток ящиков ихних макарон упер.

Решено было Виктору с отцом идти домой, а Ольгу со всеми детьми оставить до весны в теплой избе деда Игната. Мужики стали на квартиру к Михайловым. Эта семья оказалась теми немногими счастливцами, кто вернулся из оккупации и застал свой дом нетронутым. В иных домах оккупантами были устроены санчасти, аптеки, узлы связи с проложенным проводом и действующим телефоном. Кое-где уцелели хозяйственные ангары, мастерские и даже склады химзащиты. Итальянцы покидали все это в спешке: на столах были открытые, но не съеденные консервы и галеты.

Многое в Белогорье сгорело дотла. Еще больше было разрушено и разобрано на строительство блиндажей. Набережная улица превратилась в мощную линию обороны. Каждый дом на ней был оборудован под огневую точку: с пулеметными гнездами в оконных проемах, противотанковым рвом и заминированными со стороны луга огородами.

Преображенская церковь, «преобразованная» в районный Дом Советов, самое мощное и внушительное здание слободы теперь представляло собой печальную картину. Ему досталось в июльскую бомбардировку, но и полугодовая перестрелка между левым и правым берегом не прошла даром. За пустыми окнами навсегда исчезли былые новогодние елки, что проводились для детей партийных служащих, деловая суета рабочих кабинетов. Через дыры в куполе бывшего храма, через проломы в стенах уныло глядели скорбные лики. Война обрушила со стен штукатурку, ветра с дождями объели наслоения побелки. Война вернула Бога. Дом этот поневоле вспоминал, как совсем недавно, еще до новогодних утренников и выросших кабинетных перегородок, в его стенах царил крестильный младенческий плач, теплилась венчальная пара свечей, струился кадильный туман.

От средней школы осталась кирпичная коробка, без крыши и окон. Прозванная итальянцами Casa Rosso[47], торчала она на вершине холма и служила хорошим ориентиром для советских минометчиков.

Не обошла беда и больничные корпуса. Жестяная крыша, превращенная в решето, противно скрежетала на морозном ветру, полуоторванные листы цеплялись друг за друга, стараясь выручить падавшего соседа или, наоборот, боролись за место под солнцем. На углу стационарного корпуса, в стене, обращенной к Дону, низко над землей зияла пулеметная бойница, скрытая сероватой маскировочной сеткой, висевшей на трех гвоздях, вбитых в известковые швы. Незваный гость, укрывшись за толстой стеной, явно не сидел в своем гнезде без дела. Следы от одиночных пуль и очередей, пущенных в ответ с низкого левого берега, обрамляли вражескую амбразуру, хотелось верить, что не всегда эти ответные послания натыкались на кирпичную стену. Были здесь вмятины и покрупнее, от противотанкового ружья, отчетливо читался пулеметный росчерк.

Построенные еще до революции дома, крепкие каменно-кирпичные, красивые деревянные, с чудными резными наличниками, да и простенькие, но такие опрятные и радующие взгляд мазанки, превратились в кучи мусора и хлама, торчащие из-под снега жалкими остатками. Уцелевшие тяжелораненые дома жутко скрипели в ночной январской стуже полуобвалившимися крышами и стенами. Между этих развалин пронзительно кричали одичавшие кошки. В голых садах, на изрубленных осколками ветках, с июльских времен качались и шелестели на ветру высушенные зноем и морозами человеческие внутренности.

Жителям оставалось лишь с горечью вспоминать, каким красивым было их утопавшее в садах село. Белогорцы взбирались на Кошелеву и Криничную горы, названные итальянцами Monte Bianco[48] и Collina Cinese[49], заходили в блиндажи и землянки, высеченные в меловой породе, находили там части своих хат, несли их обратно на восстановление домашнего хозяйства.

Виктор с отцом занялись ремонтом сарая. Хату решили ставить по весне, а пока необходимо было приспособить для жилья хоть что-то. В первый день они пришли к Кошелевой горе. У подножия ее, на небольшом пустыре, торчал могильный крест с жестяной табличкой, на которой в столбик значились шесть итальянских фамилий. Ветер играл жухлой бахромой цветочно-травяного увядшего веночка и поблекшими зелено-бело-красными хвостами обтрепавшегося флага.

Из хаты под горой, переделанной в караульное помещение, шел ход сообщения. Он перечеркивал весь склон и вел на макушку горы, в траншеи итальянцев. Отец и сын застали вражеские окопы в том виде, как их бросили оккупанты. Полы землянок усеивал ковер винтовочных гильз, пустых консервных банок, рваного тряпья.

Стены окопов, прорытые в меловой крейде, несли отпечаток долгих фронтовых будней. Подолгу скучая в караулах, итальянские солдаты процарапывали штыками на гладких белых стенках короткие послания, номера подразделений, свои имена и имена близких, надеясь, что если не они сами, так эти короткие строки сохранят память об их полугодовом пребывании на русской земле. «Окопное творчество» в виде пальм, тропических животных и восходящего из моря солнца, выведенные искусной рукой бывшего деревенского лудильщика на стенках котелков, фляжек и алюминиевых кружек. По некоторым можно было проследить весь боевой путь их прежних владельцев: Albania – 1939, Grecie – 1940, Ucraina, Donbass – 1941, Russia, Don – 1942.

На обшитых досками стенах висели открытки с изображениями Мадонны, ангелков и елок. От них еще веяло теплом далеких альпийских жилищ, а оборотные стороны открыток, исписанные незнакомыми буквами, несли в себе заботу и нежность, домашние приветы и рождественские поздравления. Кое-где попадались забавные карикатуры из рутинной солдатской жизни: солдат в карауле, кутающийся в тонкую шинелишку, а над его головой – облако – мечты альпийца, в которых парил шикарно накрытый стол, длинноволосая красавица с оголенной грудью, покинутая в далекой Италии.

Водосточные трубы, снятые с сельских домов, были прилажены к нехитрым печуркам в виде дымоходов, а принесенные из Белогорья калитки служили перекрытиями блиндажей.

Александр Иванович с сыном, не отставая от других жителей Белогорья, тоже тащили стройматериалы из окопов, не особо задумываясь, какому дому раньше принадлежала та или иная доска – своему или соседскому.

Дело их спорилось, но на третий день Виктора вызвали в военкомат. Сразу после освобождения района молодежь вооружалась трофейным оружием и вступала в истребительные отряды. Однако через несколько дней его вернули, объяснив, что это временно – отпустили на восстановление района.

В один из дней мужиков пришла навестить Ольга. Перекрестившись в калитке, едва вымолвила:

– Вернулись на свой корень…

Хозяйка прошла к заметенному снегом пепелищу, где раньше стояла хата, опустилась на колени против бывшего крыльца, сняла с шеи ключ на шнурке и с рыданием опустила на крылечный бугор, как на могильный холм. Недолго поплакав, Ольга перешла к уцелевшему сараю, прижалась щекой к его холодной мазаной стене, и не было в ту минуту для нее теплее крова.

Тамара носила мужикам из Андреевки еду и каждый день боялась этих своих походов. Все началось в тот день, когда на пути ей встретилась колонна изнуренных военнопленных. Тамара наблюдала за ними издали, не решаясь обогнать. Внезапно в прозрачном морозном воздухе прогремел выстрел – пристрелили уставшего, не способного к маршу пленного.

Постояв немного, девушка двинулась дальше. Подойдя ближе, Тамара увидела высунутую из сугроба голову, недостреленный оказался живучим. Ей пришлось давать огромный крюк по нехоженому глубокому снегу, обходя раненого чужеземца. На обратном пути она испугалась громадной черной тени, глыбой выраставшей из снега, и лишь через время Тамара вспомнила, что видела трактор по пути к Белогорью. Это был он, превращенный вечерними сумерками в страшного темного зверя.

Однажды Тамаре удалось уговорить деда Игната пойти в Белогорье с нею. В этот раз они нашли труп советского воина. На краю села, в самом начале Зеленого переулка, он едва виднелся из наметенного сугроба. Дед Игнат разгреб снег и полез к нему в гимнастерку. Достав красноармейскую книжку со слипшимися от влаги листами, он протянул ее Тамаре. Чернила в документе расплылись, и Тамара лишь смогла прочесть, что книжка выдана Криворожским военкоматом. Пока девушка кормила отца и брата, дед Игнат отнес находку в райисполком.

На пути к Андреевке им попалось два трупа. Ярко-алые кляксы бросились в глаза. Лишь на снегу кровь не способна блекнуть. На закоченевших телах из одежды были только вязаные манжеты. Лица трупов застыли в гримасах, а рты растянул жестокий оскал. Постучав палкой по золотым коронкам одного из них, дед Игнат укоризненно проворчал:

– Лежите? Знают ли в ваших семьях, где вы лежите?

Тамара взглянула на падавшее за снежные холмы яркое зимнее солнце, на кружащие над дорогой стаи ворон, своим полетом обозначающие, где еще на дороге им встретятся окоченевшие трупы, дернула деда Игната за рукав:

– Пошли, дедушка, скоро стемнеет.

– Идем-идем, дочка, – отозвался старик, – ноне волков разведется – тьма. Эк им раздолье, кормежки от пуза и охотников нет – всех на войну забрали.

На багровом от заходящего солнца снегу вид-нелся то лисий, то когтистый волчий след. Из снега торчал уголок принесенного ветрами объявления:

«Предлагается хозяевам и квартиронанимателям скалывать лед и чистить снег с тротуаров. За неисполнение строгая кара».

На листке синий орел печати оплыл, тоскливо пригнул голову и крылья.

Тамара шла рядом со стариком, щурилась на закатное январское небо, и в эту минуту, впервые за последние полгода, ей не было страшно. Ушла ноющая тревога. Только теперь Тамара заметила, что солнце вновь светит, как и прежде, когда еще не пришли оккупанты, ведь все эти полгода казалось, будто кто прикрутил его, убавил, как фитиль в лампе.

На другом берегу Дона закатом любовалась Анюта. Она смотрела туда, откуда пришел враг и куда он недавно был изгнан. Тлеющий подол неба завораживал… Солнце умирало на ее глазах, но девочке не было его жаль, ведь завтра, она знала, родится новое, ничуть не хуже прежнего. Она радовалась новому солнцу.

Солнцу свободы, солнцу без войны.

РS. Галина утонула в Дону, летом пятьдесят седьмого, ей было шестнадцать. Виктор попал на фронт и после полутора лет войны благополучно вернулся домой. Борис, Зоя, Тамара, Антонина и Мария дожили до старости, родили детей, радовались внукам, среди которых и автор данной повести. Анна умерла последней в этом списке, детей не имела.

Автор выражает благодарность:

Калашникову Тихону Васильевичу (1894–1977).

Пащенко Владимиру Константиновичу (1925–2014).

Кривоносову Якову Васильевичу (1925).

Острогорской Прасковье Петровне (1931–2019).

Филовской Екатерине Матвеевне (1921–2012).

Яценко Марии Дмитриевне (1927–2014).

Горбачеву Ивану Алексеевичу (1931–2015).

Литвиновой Пелагее Кузьминичне (1912–2012).

Пащенко Анастасии Михайловне (1925).

Новикову Ивану Петровичу (1935–2018).

Журавлевой Валентине Петровне (1931–2017).

Сиволодскому Петру Порфирьевичу (1926–2018).

Сергеенко Николаю Дмитриевичу (1931–2019).

Сыровченко Ивану Михайловичу (1928–2006).

Синегубовой Анне Дмитриевне (1930–2020).

Калашниковой Тамаре Александровне (1927–2018).

Стрицыной Вере Филипповне (1945).

Шаповалову Владимиру Яковлевичу (1936).

Примечания

1

Красный угол (суржик).

2

Подсолнух (суржик).

3

Забивка для стыков между блоками (суржик).

4

Коммунист (хорв.).

5

Какие мы тебе югославы, собака жидовская? Кишки тебе на волю выпустим! (хорв.)

6

Брешешь, большевик! Не смей пятнать имя Господа своим блудливым ртом! (хорв.)

7

Сейчас мы отрубим тебе пальцы, они тебе все равно не нужны, раз ты не знаешь, как следует их складывать в крестном знамении. Отныне будешь креститься культяпкой (хорв.).

8

Эй, Стево, смотри, у него куча советских рублей. Может, это крупная «шишка»? (хорв.)

9

Ладно, доставим его в Россошь, к коменданту, пусть немцы разбираются. А может, получим за него награду? Со мной поедут Янко, Йосо и Анте. Отдайте им захваченных коней и поворачивайте скот в обратную сторону (хорв.).

10

Сталинский орган (нем.).

11

А мой старший брат под Москвой (нем.).

12

Я солдат, ты солдат (нем.).

13

Оклунок – маленький мешок (диал.).

14

Стой (нем.).

15

Что там? (нем.)

16

Что в мешках? (нем.)

17

Раскрой его (нем.).

18

Юсси, смотри, какие куколки! Помнишь, сколько их было, когда мы вошли в Петрозаводск? (фин.)

19

Как тебя зовут, куколка? (фин.)

20

Дура! Хочешь подохнуть от холеры? (венг.)

21

Груба – железная плита в печи, на которой готовится пища (суржик).

22

Спать (венг.).

23

Легиона (слов.).

24

Ремеслу (слов.).

25

Полку (слов.).

26

Вместе (слов.).

27

Священника (слов.).

28

Взять (слов.).

29

Особенно (слов.).

30

Заложников (слов.).

31

Весть (слов.).

32

То, что можно унести (суржик).

33

Ребенок (ит.).

34

Малышка (ит.).

35

Венгерская водка.

36

Мария Донская (ит.).

37

Большое спасибо! (ит.)

38

Какая ты добрая, как моя мама (ит.).

39

Мама! Когда мы вернемся домой, будем вспоминать тебя. Мы не забудем, как ты обогрела и накормила нас (ит.).

40

Выходите строиться, ребята. Нам снова нужно идти (ит.).

41

Брось, Марио, дай нам обогреться (ит.).

42

Сержант Стерн, выводите своих людей (ит.).

43

Лавка (суржик).

44

Милая тетушка, умоляю: помогите моему другу! Вы долж– ны его спасти! Его отец – член коммунистической партии, а братья ушли к словенским партизанам! (ит.)

45

Зачем ты врешь, Рикко? Она все равно тебя не понимает (ит.).

46

Домик, сложенный из глиняных блоков-кирпичей.

47

Красный дом (ит.).

48

Белая гора (ит.).

49

Китайский холм (ит.).

Content

Михаил Александрович Калашников
Летом сорок второго

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Автор выражает благодарность:

Примечания