Юрий НИКИТИН

МЕГАМИР

Часть I

ПЕРВЫЙ ШАГ

ГЛАВА 1

Дверь скрипнула, Енисеев нервно оглянулся, тут же поперхнулся, сбился с мысли. Он не любил, когда в аудиторию заглядывают даже студенты, а сейчас в щели виднелось холеное лицо ректора. Он подавал какие-то знаки, похожий на новорожденного муравья, еще молочно-белого, не освоившего язык жестов во всей красоте и многообразии.

– На сегодня все, – объявил Енисеев дрогнувшим голосом. – В следующий раз рассмотрим состав феромонов тревоги кампонотуса…

Студенты с шумом вскакивали, собирали свое имущество, а он заторопился к выходу. Он ненавидел себя за торопливость, за суетливость, за предельную вежливость, которую в нормальном мире нормальные люди принимают за слабость, но ничего поделать не мог и сейчас, в коридоре, торопливо и чересчур искательно поклонился ректору. Рядом с ректором высился огромный, как башенный кран, мужчина, широкий и длиннорукий. От ректора на Енисеева пахнули дорогие духи, которыми раньше пользовались исключительно женщины горизонтального промысла, зато от его спутника мощно повеяло запахом пороха, крови, а перед глазами Енисеева почему-то замелькали зеленые джунгли, раскаленные от выстрелов стволы пулеметов, обнаженные женщины…

– Евлампий Владимирович, – сказал ректор, голос его звучал приподнято, – я прошу вас немедленно отправиться с этим вот товарищем… э-э… господином. Дело очень срочное. Прошу вас оказать содействие в самом полном объеме ваших знаний! В полнейшем. Понимаете? Полнейшем!

Мужчина посмотрел как-то странно, Енисеев съежился, но мужчина тут же прогудел нетерпеливо:

– Да понял он, понял. Я его забираю?

– Да-да, – ответил ректор стелющимся голосом. – Да-да, конечно-конечно.

Енисееву показалось, что ректор готов встать по стойке «смирно». Похоже, явился человек из числа тех, кто финансирует работу их института. А перед такими сам ректор готов собственноручно расстилать ковры и сдувать пылинки с их плечиков.

Мужчина в самом деле забрал Енисеева: взял под локоть железными пальцами, и тот не успел пикнуть, как его почти по воздуху вынесло из здания. К подъезду тут же на скорости подкатила машина с мигалкой на крыше. Шофер сразу же врубил и свет, и звук, возможно – даже локатор, круто вывернул руль, машина выскочила на разделительную полосу. Они понеслись на страшной скорости, пугая встречных, поперечных и даже тех, кто спешил по тротуару.

Сердце Енисеева колотилось как горошина в детской погремушке. Сразу прошиб пот, он долго не решался заговорить, голос задрожит, а он себя за такие штуки ненавидел и долго топтал, как за всякое немужское проявление слабости.

– А в чем, собственно, дело? – спросил он наконец. Голос вибрировал, но не срывался, и Енисеев, собравшись с духом, повторил: – В чем дело? У меня распорядок дня…

Мужчина сказал коротко:

– Авария.

Енисеев пролепетал:

– Если авария, то… понятно. Конечно… Нет, вообще-то, извините, не совсем! Я же не эмчээс-эмэнэс какой-нибудь.

– Нужна консультация специалиста, – коротко ответил мужчина.

Он стиснул челюсти, Енисеев умолк. Вид у мужчины был раздраженный, а Енисеев со всеми старался жить в ладу. Машина неслась, как глиссер, Енисеев вжался в сиденье, стараясь понять, чем может оказаться полезным он, доктор биологических наук, крупнейший… так говорят!.. специалист в области мирмекологии, еще молодой, но уже лысеющий мужчина непризывного возраста и неспортивного сложения.

– Быстрее, – сказал мужчина шоферу. – Гони на красный. Проскочишь!

– А что, мы не джигиты? – ответил шофер бодро.

Машина рванулась, как снаряд из орудия. Енисеев сжался в комок. Хоть на заднем сиденье, но при такой скорости это же в лепешку… Страшная, неумолимая сила гравитации сплющит и машину, и тела… А потом взрыв, грохот, окровавленные и обгорелые куски мяса разлетаются в стороны…

Мужчина спросил внезапно:

– Вас в самом деле так зовут?

– А что? – спросил Енисеев затравленно.

– Да так… Больно на кликуху похоже. Или на ник, как теперь говорят. Да вы не обижайтесь, это я так… дергает меня, понимаете? Волнуюсь, если говорить доступно.

– Да-да, я не обращаю внимания.

Подумал, что его слова могут расценить как глубость, но поправиться не успел: машина сделала крутой поворот, его прижало к дверце с такой силой, что из груди вырвался полузадушенный стон. Похоже, дверь здесь бронированная, так просто не выпадешь. Если честно, то он в самом деле уже почти не обращал внимания на реакцию от своего имени. Это в детстве настрадался, а много позже внезапно в некоем озарении понял, что доктором наук и светилом в мирмекологии стал практически только из-за этого нелепого имени. Даже подумывал впоследствии, что прозорливый отец все рассчитал заранее. Еще в детском саду при звуках его имени фыркали воспитательницы, постоянно коверкали, никто не мог запомнить, а дети злобно хохотали. В школе был ад, ему приходилось драться, и тогда он начал посещать спортивные секции: плохо, когда бьют только тебя.

Он даже получил разряд по боксу. Простому примитивному боксу, зато зло побивал мальчиков из модных секций по восточным единоборствам, которые кичились купленными поясами всех цветов. Потом поступил в универ, там тоже двоим-троим вышиб зубы, но дальше наука захватила с головой, и когда он вместо диплома защитил кандидатскую, уже никто не смел хихикнуть… по крайней мере, в лицо. Правда, все постоянно коверкали, никому не удавалось запомнить с первого раза, а потом он уже не пытался разобраться: кто коверкает сознательно, а кто в самом деле путается с непривычным именем.

Женщины почему-то глупо начинали хохотать, а достойных, нехохочущих, он как-то не встретил. Да и черт с ними! Тех связей, которые у него время от времени завязывались, хватало на то, чтобы надолго отбивать охоту заходить в этих интимах слишком далеко.

Из-за этого имени он с детства был не таким, как все, что истончило шкуру и обострило все чувства. Он никогда не расслаблялся, всегда начеку, каждого подозревал в каверзе, мозг работает без отдыха, придумывая, как кому ответить, как увернуться, избежать, доказать… Благодаря такой накачанной мускулатуре нервов в школе с легкостью учился только на «отлично», в универе тоже стал самым перспективным, писал и публиковал научные работы, и никого не удивило, что в двадцать семь лет он уже защитил докторскую.

Понятно, что о коротком занятии боксом вспоминал со стыдом, сила – уму могила, спортсменов презирал, а все свободное время проводил в обществе жучков-паучков, как снисходительно отзывались соседи, а на самом деле – в обществе благородных муравьев.

Сейчас машину бросало из стороны в сторону, шофер на большой скорости лавировал между автомобилями: просто автомобилями и огромными монстрами на колесах, похожими больше на передвижные заводы по производству танков. Тормоза визжали всю дорогу, инерция то бросала вперед, то дергала назад с такой силой, что шейные позвонки хрустели. Енисеев закрыл глаза, тихо вздрагивал. Из горла рвалась икота, задавить не сумел, молча подпрыгивал, как поплавок в бурной воде.

Внезапно инерция бросила его лицом вперед. Он в смертельном ужасе ожидал жуткий удар, ломающий кости, но сбоку пахнуло свежим воздухом, сильная рука снова ухватила за локоть.

Ошеломленный, он дал выволочь себя из машины. Под ногами мелькнули ступеньки, затем перед самым носом распахнулись сперва двери массивного здания, потом – лифта, а через минуту мужчина протащил Енисеева по широкому коридору к дальней двери.

Это был огромный кабинет, от двери широкий ковер к массивному столу, а во главе стола такой же массивный гигант, широкий и с непомерно красным лицом. Под стеной в рабочем кресле на колесиках застыл третий, мускулистый, как статуя фараона, и такой же неподвижный. Когда Енисеев переступил порог, прозвенел звонок, резкий и требовательный. Гигант за столом с неудовольствием покосился на прибывших, поморщился, но пальцы уже сдернули трубку с рычага.

– Морозов слушает.

Сквозь решетку мембраны рвался наружу строгий начальственный голос. Он перекрывал далекий гул и странные шорохи. Трубка, сообразив, кто на каком конце провода старше, попыталась вывернуться из ладони гиганта, назвавшегося Морозовым.

Мужчина усадил Енисеева на стул возле самой двери, неслышно вышел. Енисеев вздрагивал, пугливо поглядывал то на Морозова, явно здесь главного, то на третьего, не представляя, что у него может быть с ними общего.

Этот третий не пошевелил и бровью, но Енисеев ощутил его цепкий взгляд, словно тот примеривался, куда его садануть боевым приемом. Весь из мышц, широченный в плечах, грудь вздувается от мускулов, широкие ладони мирно лежат на коленях, но, когда Енисеев представил, какого размера будут кулаки, когда этот атлет сожмет пальцы, по спине пробежали мурашки.

Наконец Морозов сказал что-то вроде «слушаюсь», опустил трубку с таким усилием, словно разрубленную вдоль оси непомерно тяжелую гантель. Его лицо разом пожелтело, глаза втянулись под укрытие по-неандертальски толстых надбровных дуг. Под пещерами глаз повисли многоярусные карнизы. Голос его прозвучал искаженно, с помехами, словно шел с другого конца Галактики:

– Контрольные сроки прошли… Испытатель не вернулся.

Старый могучий дуб, он привык выстаивать под бурями, грозами, выдерживал удары молний, под защитой ветвей вырастил молодняк, но, как ясно видел Енисеев, силы уже не те, а молнии бьют и бьют! Как всегда, по самому высокому дереву.

Атлет, изображавший фараона на троне, шевельнулся с таким видимым усилием, что Енисеев почти услышал скрип тугой мускулатуры. Прозвучал хрипловато-мужественный голос, сильный, как зов боевой трубы перед рыцарским турниром:

– Аверьян Аверьянович… Если этот… ну, коллега… готов, нам бы поспешить! Вдруг Сашка где-нибудь лежит, истекая кровью?

Енисеев стиснул ладони, нервно переплетя длинные тонкие пальцы. Это он-то коллега этому кинг-конгу! Со стороны казалось, что он зажал в руках выловленную в подземных пещерах большую сороконожку. Летом как-то не до модного загара, работы невпроворот, остался болезненно-белым, с той синевой, какую отыщешь разве что у забитых скороспелых кур в отсталых хозяйствах. Рядом с выкованными из темной меди Морозовым и этим незнакомцем, который «коллега», вообще не по себе. По ним стукни молотком – пойдет медный звон, как в Новгороде перед вечем. По какому месту ни стукни. Особенно, наверное, хороший чистый звон, если грохнуть кувалдой в лоб.

– Я… – сказал Енисеев торопливо, – я готов. Если надо для спасения… человека… Словом, располагайте… да-да, я к вашим услугам.

Чуть было не сказал «услугам-с», сам себя возненавидел за такую почтительность, лакейство, но ничего не мог поделать: хоть и презирает этих существ из одних мускулов, но почему-то трусит.

Морозов с сомнением побарабанил толстыми твердыми пальцами каратеки по бумагам. Сбоку последняя модель «Эльбруса-4», накрученная и навороченная, с расширениями и прибамбасами, однако Морозов, как уже понял Енисеев, больше доверял простой белой бумаге из целлюлозы.

Енисеев скосил глаза и увидел собственную фамилию. Судя по распечатанному вороху справок, о нем собрали данные, начиная с внутриутробного поведения, проверили и перепроверили здоровье, допуски, ай-кью, научные работы, пребывание за границей, награждения и поощрения, переписку с иностранными гражданами, уживаемость в коллективах и всякие там связи и связики…

– Рискнем, – решил наконец Морозов, словно убеждая самого себя. – Вы знаток в нужной области, чего не скажешь о наших дуболомах. С вами пойдет один из наших. Опыта ему не занимать, бывал на коне, бывал и под конем…

Атлет привстал, коротко наклонил стриженую голову. Это были одни каменные мышцы, развитые греблей, теннисом, плаванием, боксом, штангой, карате, джиу-джитсу и бог знает чем еще, нелепым в мире компьютеров и автоматов Калашникова.

– Дмитрий Анатольевич Алексеевский, – отрекомендовался он сильным, звучным голосом, и Енисеев тут же почему-то представил, как этот Алексеевский прыгает с военного самолета, стреляет прямо в полете, кого-то давит, душит, разбрасывает гранаты… – В нашем случае – Дмитрий. А вы – Енисеев? Хорошо.

Морозов вырос над столом, не меняя выражения лица, словно его подняло домкратом. Он выглядел потяжелее Алексеевского, но под наросшим за годы администрирования слоем жирка и дурного мяса Енисеев видел все те же каменные мышцы, развитые боксом, штангой…

Его передернуло, противно, чем больше мышц – тем ума меньше. И вообще придется оправдываться, если кто-то из знакомых увидит его с таким рядом.

– Товарищ Морозов, – сказал он, – только одно условие.

Морозов поморщился, тяжелые брови сдвинулись с такой грозной мощью, что Енисеев ожидал удар грома, словно при столкновении двух скал. Запавшие глаза свернули, как боевые лазеры.

– Что еще?

– Если дело касается моей области… – сказал Енисеев торопливо, – то я действую самостоятельно. Или я никуда не пойду.

– Ваш ректор обещал помощь, – напомнил Морозов.

Глаза его были непроницаемы, но Енисеев сразу понял, что эти люди содержат весь их институт, финансируют разработки и что ректор сделает то, что они скажут.

– Я лучше уволюсь, – огрызнулся он и в самом деле ощутил, что может уволиться, хотя не представляет, куда пойдет со своей редчайшей профессией. – Я уже… уже натерпелся с вашим администрированием науки!..

Он сам чувствовал, что голос звучит жалко, не голос, а комариный писк. А Морозов сразу посерьезнел:

– Это не ваша лаборатория с подопытными червячками! Дело очень серьезное… и даже опасное.

– Я знаю все опасности в области мирмекологии, – огрызнулся он.

– Полностью ли?

– Для меня достаточно.

– Вы не представляете всей картины…

– Я специалист, – напомнил Енисеев нервно, – профессионал. Я совершенно не разбираюсь в ваших погонах, зато свою работу знаю. Или хотя бы представляю. Условимся: здесь я подчиняюсь вашим сержантам, а там они мне.

– Вы плохо представляете нашу работу, – ответил Морозов мрачно. – Уверяю вас, сержантами и за версту не пахнет. Даже у шофера звание повыше майора. Впрочем, у меня просто нет выбора.

– Это не давление, – пробормотал Енисеев. – Простите, но… Когда надо будет спрашивать, с какой стороны стреляет пистолет, я обращусь к вашим людям.

– Я принимаю ваши условия… – ответил Морозов невесело. – Этого вы хотите?

– Да.

– Добро. Вы не служили? Небось отмазались от службы? Так что не знаете, что это такое – ответственность за других. Ладно, как я уже сказал: там командование берете на себя!

Алексеевский четко повернулся к Енисееву, выпятил грудь, щелкнул каблуками. Видимо, тем самым давал понять, что в армии он привык к любой дурости, на то и армия, так что готов подчиняться даже штатскому. Енисеева передернуло.

Голос Морозова был серым от усталости, даже подернутым пеплом:

– С меня голову сорвут за своеволие, но согласовывать некогда. Действуйте! И поторопитесь.

Енисеев на миг задержался у выхода.

– Вопрос моего… моей… командировки… уладите сами?

Морозов брезгливо поморщился, Енисеев понял, что ничего согласовывать не будут, а просто позвонят… это называется звонок сверху, и ему предоставят зеленый свет.

– Да-да, конечно, – отрывисто бросил Морозов.

Алексеевский уже сорвался с места. В два прыжка миновал коридор и, не обращая внимания на тихоходный лифт, промчался по винтовой лестнице, похожей на стальной смерч, ввинчивающийся штопором в вестибюль.

Енисеев все еще топтался на пороге. Показалось, что Морозов несколько недооценивает их директора института, который тоже недавно снял мундир полковника.

– Пожалуйста, а то у нас в последнее время строгости…

– Уладим! – раздраженно бросил Морозов.

ГЛАВА 2

У подъезда замерла, как хищный зверь перед прыжком, черная легковая автомашина, длинная, как подводная лодка. Дмитрий распахнул дверцу перед Енисеевым, и пока тот пугливо усаживался, не понимая – то ли он в рубке звездолета, то ли за пультом «Су-37М», Дмитрий уже оказался за рулем. Машина бесшумно рванулась вперед, почти полетела, низко стелясь над грунтом, став еще более похожей на подлодку.

Енисеев вжался в глубь сиденья, уперся ногами. Дмитрий гнал автомобиль-торпеду, словно камикадзе, по разделительной полосе, превышал скорость, срезал повороты… По слухам, в Москве семьдесят семь правил дорожного движения, но Дмитрий наверняка ухитрился нарушить их все.

– Держись ближе ко мне, – сказал он, не поворачивая головы, – я там был дважды… Конечно, вы специалист…

Обращался то на «ты», видя бледного ученого, похожего на улитку без раковины, то на «вы», вспоминая, что эта улитка – доктор наук, то есть примерно в ранге полковника, если не генерал-майора, и что эта улитка написала толстые научные книги, от одного взгляда на которые у любого нормального человека челюсти сводит.

Для кого-то проблема защитить диплом, а он уже в свои двадцать семь лет – доктор наук, респектабельный и авторитетный в кругу мирмекологов. И вот он, этот самый респектабельный, будет участвовать – уже участвует! – в спасательной экспедиции. Супермены с железными мускулами сели в лужу, как признал Морозов, им понадобился специалист.

Это он специалист! Который шнурки себе не завяжет, у которого кофе всегда выкипает, носки теряются, а галстук завязывается таким узлом, что и три докторские степени не помогли бы распутать…

При входе у них дважды проверили отпечатки сетчатки глаза. Когда Енисеев увидел на большом экране цветное изображение своего глазного дна, лишь съежился в непонятном страхе. Некое заведение знает о нем все. Или очень много. Как и о других гражданах. Кому-то такое внимание по фигу, а ему неприятно, словно застали в момент, когда он ковыряется в носу. И хотя криминала в ковырянии нет, все же гадко…

Когда добрались до третьего пояса охраны, дежурный лишь назвал их вслух незримому слушателю, сказал «слушаюсь», где-то что-то тронул, в стене медленно выявилась толстая стальная дверь овальной формы, ведущая то ли в подземелье швейцарского банка, то ли в противоатомный бункер.

Они с Дмитрием почти бежали по коридору, похожему на внутренности гигантского металлического червя. Мигали цветные огоньки, словно передавая их по эстафете. Снова проверка документов, звонок, металлический голос в трубке: «Проход разрешен», пальцы дежурного в ящике стола, набирающие только ему известную комбинацию цифр.

Последняя дверь, Енисеев надеялся, что последняя, отъехала в сторону. Енисеев сглотнул слюну. Во рту было сухо, язык царапнул нёбо.

– Все, – сказал Дмитрий хрипло. – Здесь наш трамплин.

Енисеев видел огромный зал, нечто вроде помеси вокзала с пролетом ультрасовременного цеха. Он показался ему операционным залом для динозавров. Дмитрий быстро раздевался, и Енисеев, нерешительно поглядывая на здоровяка, начал расстегивать пиджак. Из боковой двери выглянула девушка, сказала «ага», скрылась.

– Снимай, снимай штаны, – поторопил Дмитрий. – Не тяни!

Воздух пронизывали мощнейшие силовые поля. Вроде бы учуять их нельзя, но Енисеев все равно воспринимал и боялся. Боялся не Енисеев, доктор наук, трусила совокупность инстинктов, избегающих близости просыпающегося вулкана, бегущих перед землетрясением, а при грозе забивающихся в нору.

В трех шагах перед изогнутым длинным пультом стояла квадратная ванна с толстыми стенками. Поблескивала матовая, словно политая жиром, вода, если, разумеется, это была вода. От ванны к пульту тянулись даже не провода – толстые кабели.

В зал быстро вошел крупный седой мужчина. Дмитрий выпятил грудь, попытался пристукнуть голыми пятками. Енисеев невольно подобрал живот, но досадливо поморщился. В каждом из нас сидит раб, а в его стране его еще и культивируют. Понятно, что военных не любит и боится, но все-таки тянуться перед ними не должен.

– Готовы? – спросил седовласый командирским голосом.

Енисеев кивнул, а Дмитрий отчеканил:

– Просим ускорить!

Седовласый нащупал кнопку на столе, чуть помедлил, глядя Енисееву в глаза. Взгляд у него был твердым, подбородок квадратным, словно их всех лепили по одной мерке. Енисеев нехотя отвел взгляд.

Вспыхнул яркий свет. В зал вбежали люди, быстро и накатанно расселись перед пультами, застыли.

Седовласый сказал раздельно:

– Переход в Малый Мир отнимает неделю. Возвращение – месяц. Но при ЧП придется рискнуть на экспресс– метод. Организм перестроится не полностью. Ну, даже лишь частично. Вам нельзя ни пить, ни есть. Впрочем, пить вроде бы не опасно, но проверить не успели. Вы сможете пробыть там столько, сколько продержитесь без еды.

– Понятно, – ответил Енисеев чужим голосом. – Эта ванна на двоих?

Дмитрий оскорбился:

– Ты не гомосек?

– Да вроде нет…

– Так что спрашиваешь? Я удавлюсь, но с голым мужиком в одну ванну не лягу.

Енисеев пробормотал:

– Я давиться не стану, но все же спасибо…

– Вон вторая, – сказал Дмитрий. – Заодно опробую. Ванну опробовать – это не танки. А ты полезай! Увидимся… может быть.

Он неприятно хохотнул, сделал зверское лицо. Енисеев перенес ногу через бортик. Подрагивающий студень начал обжимать тело, побежали мурашки. Краем глаза заметил двух женщин, и мурашки побежали гуще: он стеснялся раздеваться даже перед врачами.

Увы, к нему направилась именно женщина. Молодая, белокожая, с холеным высокомерным лицом. Он почти лежал в ванне, а она двигалась по направлению к нему на длинных ногах, еще и на высоких каблуках. При ее микроюбке он рассмотрел ее трусики с выступающей, как противотанковый надолб, лобной костью, золотистым пушком на внутренней стороне бедер, словно у какой-то мутантки.

– Руку, – сказала она негромко.

– Что? – не понял Енисеев.

– Руку, – повторила она. – Только руку, сердце пока не требуется.

Он поспешно протянул руку, странный у них тут юмор, а женщина, бесстрастная, как машиносборочный агрегат, механически точно вонзила жало шприца в вену. Он поморщился, когда она нажала на поршень. Перед глазами все поплыло, она даже не успела прижать ватку со спиртом, как он погрузился в ванну, уже не чувствуя поддерживающих его рук.

Седовласый нетерпеливо посматривал на экран. Оператор крикнул:

– Первый блок готов!

– Второй блок готов, – ответил другой голос.

– Третий блок…

– Четвертый…

Когда отрапортовал двадцатый, седовласый скомандовал:

– Готовность – один! Даю отсчет.

Зазвучал металлический голос:

– Десять секунд… девять… восемь…

При счете «ноль» седовласый тронул красную кнопку. Воздух на миг загустел, потерял структуру, стал видимым, но силовые поля вошли в резонанс с клетками человеческого организма, равновесие восстановилось.

Все смотрели на центральный экран. Погруженные с головами в жидкость, в невесомости плавали два обнаженных человеческих тела, которые начали долгое путешествие в Малый Мир.

Слабый зеленоватый свет. Чуть позже в сознание проникли странные звуки, непривычные запахи. Енисеев не двигался, но воздух все равно казался плотным, осязаемым, словно он лежал в теплой воде на мелководье, а легкие волны накатывали на лицо. Затем почудилось, что за кисейным занавесом, прошитым странно знакомой сетью красноватых жилок, видит движущийся силуэт.

С огромным трудом поднял веки. В двух шагах стояло странное существо. Человек, это явно человек, но полупрозрачный! Сквозь тонкую, как промасленная бумага, кожу Енисеев смутно видел все, что внутри: за белой решеткой ребер угадывается пульсация… ага, вот судорожно сокращается яйцеобразный багровый комок, от него идут толстые шланги, по которым прокатываются утолщения… Странно застыла бело-серая пена легких, смутно виднеются сизые комочки почек… Бедра Дмитрия, это он собственной персоной, прикрыты шортами желто-серого цвета, сделанными словно из жести: не прилегают вовсе, оттопыриваются и жестко похрустывают.

Дмитрий настороженно посматривал по сторонам, косился вверх. Там тяжело громыхало, двигались темные бесформенные массы. Енисеев ощутил, как оттуда опускаются тяжелые запахи. Знакомые, но все же неприятные.

Енисеев чувствовал, как трепещет от страха и напряжения. Покосился на руки, едва не вскрикнул. Сквозь тончайшую пленку кожи и розовую плоть проступают плотные кости, вздутые суставы, темные сухожилия, синеватые вены, видна даже крохотная сеть капилляров…

– Слаб я, да? – спросил он с неловкостью.

Собственный голос показался писклявым, нечеловеческим.

– С чего ты? – ответил Дмитрий таким же негероическим голосом.

– Лежу, как старуха…

Хотел подняться, непонятная сила тут же бросила вперед. Дмитрий посторонился, его движения были резкими, дергающимися. Енисеев пролетел, словно в замедленной съемке. Он видел, что его несет прямо на светло-зеленую стену, но ничего уже не мог сделать, только сгруппировался, словно за миг до автокатастрофы, обхватил руками колени и пригнул голову.

Его ударило… он едва не расхохотался истерическим смешком, сразу приходя в себя, и так же мягко отпустило к подножию. Это был необъятный баобаб, но непривычно рыхлый, словно слеплен из мягкого сыра, даже не сыра – истекающего сывороткой творога. По всей стене торчат редкие белесые волоски толщиной с мышиные хвосты. Внутри ствола нечто шевелится, двигается, переползает из одной плохо видимой камеры в другую.

– Замри! – велел Дмитрий испуганно. – Замри, не двигайся! Даже не шевелись!

Енисеев послушно застыл, раскинув руки и ноги. Он лежал на крупных глыбах с острыми как бритвы краями, но острые грани кожу не дырявили, даже не кололи. Вверху громыхало, темные горы туч опустились ниже. Пахнуло теплом и странно знакомым запахом, хотя Енисеев мог поклясться, что никогда раньше не слышал. Он скорее догадался, чем узнал Морозова. Там же, за гранью видимости, начальник оперативной службы, многочисленная команда, наблюдатели…

Он чуть повернул голову. Дмитрий сделал осторожный шажок, замер, сделал еще шажок. Движения его напоминали движения человека, который переходит реку. Пусть вода ему только до колен, но вот так же наклоняется слегка вперед, энергично двигает руками…

Между ним и бравым испытателем в плотных струях воздуха, ясно различимых, проплывали золотистые в солнечном свете гусеницы, мохнатые, причудливые. Некоторые шевелились, извивались. Воздух держал их, иногда приподнимал и уносил. Енисеев потрясенно узнал пылинки, бактерии, какие-то тончайшие, но явно живые нити.

Крохотные организмы, не крупнее его нынешнего пальца, дрейфуют в теплых слоях без каких бы то ни было плавательных… или летательных движений. Едва их уносило в тень, судорожными толчками выкарабкивались на свет. Самые крупные хватали добычу и опускались на дно, очень медленно продавливая воздух.

По лбу пробежали невидимые лапки. Енисеев дернулся, рука взвилась как подброшенная взрывом. Ладонь отскочила от лица, словно воздушный шарик.

– О, черт!

– Лежи и слушай, – велел Дмитрий все тем же торопливым истончившимся голоском. – Все прошло удачно. Мы уменьшились до размеров муравьев. Физика здесь другая, вы ж мирмя… мерми… в общем, специалист по муравьям. Здесь не место молоткам, ножам, пишущим машинкам, диванам…

Енисеев медленно сгибал и разгибал пальцы, шевелил руками. Учи, здоровяк, учи. Он раньше тебя побывал в этом мире. Когда наблюдал в лупу, в микроскоп. Ходил здесь, прыгал, общался, постигал язык знаков, невероятно сложные законы поведения обитателей… А что сперва так сдуру лбом в ствол чертополоха… или что это шевелит листьями в немыслимой выси, то лишь от неожиданности. Такое не повторится.

– Да-да, запоминаю.

– Хоть законы здесь другие, – напомнил Дмитрий, – но особой заботы о ближнем нет. Падай с любой высоты, но упаси боже прилипнуть к капле росы! Не попади под падающий камень или стебель. Даже если не задавит, то прижмет – не выберешься. Конечно, за нами наблюдают, но тут все на таких скоростях, что не успеешь сказать «мама».

В бок кольнуло, словно куснул комар. Енисеев инстинктивно хлопнул ладонью. Хлопка не получилось, невесомую руку снова брезгливо отбросило.

– Микробы, – прокомментировал Дмитрий. Он с беспокойством следил за Енисеевым. – Теперь старый эпителий не защита… Конечно, антибиотиками нас напихали под завязку, но вы все равно лупите. Я в дедовские методы верю больше.

Енисеев беспокоился, что нет потребности в дыхании. У высших насекомых вместо легких трахеи, а у них нет этих дыхательных трубочек, что пронизывают все тело. Или дыхание пойдет через кожу? Тогда полезет всякая дрянь, начнет вгрызаться в печень, почки, легкие… Справится ли щитовидка? И во рту уже нарастает сухость…

– Давай на «ты», – с неловкостью предложил он. Голос его истончился, стал резче, пронзительнее. – Мы практически ровесники. Да и условия полевые.

– Вот и хорошо, – отозвался Дмитрий с облегчением. – Без штанов какое на «вы»? Чего ты ежишься? Лови!

Енисеев медленно поднял руку, контролируя движения, вытянул пальцы. Шорты медленно поплыли по воздуху. На едва видимой тепловой струе подбросило, и в округлых дырах штанов, как в сдвоенный телескоп, мелькнули толстые мясистые листы молочая.

– В лаборатории выплавили сверхтонкую пленку, – пояснил Дмитрий. – Умельцы сшили штаны. Ну, те самые чудики, которые «Слово о полку Игореве» режут на конском волосе, а в маковом зернышке делают велосипед. Еще и носы воротили! Мол, мы чистые эстеты, прикладными делами не занимаемся. Им настоящую работу дают, а они? Кому нужен велосипед в маковом зернышке? А штаны пригодятся.

– Еще бы…

– Мне пусть лучше руку откусят, – признался Дмитрий, – чем…

– А ты думаешь, – ответил Енисеев, – наши предки шкуры начали носить из-за холода?

ГЛАВА 3

Не поднимаясь, он натянул шорты. При каждом движении его подбрасывало. Дмитрий с растерянным видом смотрел на мирмеколога. Глаза могучего десантника медленно округлялись. Он покачал головой, голос задрожал от справедливого негодования:

– А я так верил! Так верил школьным учебникам!

– Школьные пишутся для детей, – пробормотал Енисеев. – Для воспитания. Если врут, то для пользы… Их надо вытеснять институтскими… затем…

– А институтские – тоже брехня?

– Тоже, – ответил Енисеев честно. – Только потоньше. И уровень повыше.

Умолк, потому что этот кинг-конг вряд ли даже школьные одолел до конца. Дмитрий с беспокойством посмотрел по сторонам, предложил:

– Теперь попробуй подняться. Не спеши… Но поторапливайся.

Енисеев медленно, не чувствуя веса, встал. На миг оторвало от земли. Качнуло. Попытался удержаться, но перестарался, швырнуло в другую сторону. Ему показалось, что падение длится уже час, наконец-то выставил руки, но вспомнил, что падений в Малом Мире бояться нечего… Падений на землю, не в лужу смолы.

Зато с ног сбивал даже не ветер, валило любое движение воздуха. Над головой мерно колыхалось толстое зеленое одеяло, с виду рыхлое, но странно не разваливающееся под собственной тяжестью. От него опускались холодные токи, видно было, как внутри шевелятся жгутики, двигаются соки. Даже заметно, как от поверхности листа отрываются мелкие капельки пара, медленно поднимаются вверх…

Пальцы ощутили жесткие волоски, но сама ткань напомнила водяной матрас, также простеганный на одинаковые квадратики. С той стороны плотной поверхности листа, изнутри, к пальцам что-то приблизилось и попыталось их не то куснуть, не то обнюхать.

Держась за край листа, несколько раз сильно взмахнул другой рукой. Осязаемо плотный воздух сопротивлялся, тугими струйками потек между пальцами. Нет, плотность пониже плотности воды, намного ниже, это сперва показалось, что он очутился в воде. Но все же прямоходящему здесь передвигаться труднее, чем тем, кто скользит над поверхностью… Вон у скоростных муравьев форма туловища обтекаемая, как у спортивных автомобилей…

Дмитрий встал рядом, его глаза настороженно шарили по сторонам. За спиной вздымалась необъятная стена металла, уходила в стороны, ввысь, там на нее ложился край неба. Это и есть переходная камера, откуда они появились, край Полигона?..

На огромной высоте, куда не достигало зрение, колыхались темные грозовые тучи. Изредка раскатисто громыхало. Каждый шаг, вспомнил Енисеев, фиксируется телекамерами. Специалисты начеку: спасти, помочь, выручить. Им кажется, что успеют всегда и во всем. Тем более что муравьи обычно не видят дальше собственного усика, остальные насекомые – ненамного лучше. Даже для Енисеева все различимо лишь шагов на двадцать-тридцать, а дальше расплывается, превращается в месиво форм и красок, цветной туман. Морозов с его командой – лишь грозовая туча, а его голос – отдаленное громыхание высотного самолета, берущего звуковой барьер.

– Подними руки, – сказал Дмитрий. – Расставь ноги… Пошире!

– А нагнуться не надо?

Из грозовой тучи медленно опускалась бесконечно длинная толстая труба. Основание терялось в темном тумане. Енисеев потрясенно узнал толстые, как вагоны, человеческие пальцы, зато конец трубы рассмотрел: исщербленный край из толстого, как броня танка, металла! А там, наверху, эта игла кому-то кажется тончайшей…

Из трубы очень медленно, едва заметно для глаза, выдвигалась блестящая сфера. Прошло несколько долгих минут, прежде чем начал оформляться огромный резервуар воды в тугом мешке ППН – пленки поверхностного натяжения.

Енисеев неторопливо топтался, координируя движения с изменившимися законами плотности и гравитации, а Дмитрий понимающе бросил:

– Потерпи. Здесь время течет иначе.

– Здесь течет так же, – буркнул Енисеев. Пояснил: – Для них и для нас течет иначе.

Над ними неспешно пролетела, завихряя плотный воздух, огромная туша. Два прозрачных крыла, покрытых сетью темных жилок, изящно месили воздух, совершая восьмерочные движения, отталкивались, фиксировали себя в воздухе. Туша толстая, мохнатая, к груди и пульсирующему брюху прижато шесть крючковатых лап, голова как башня, язычок дергается, а глаза такие огромные, что уже и не глаза вроде, а пчелиные соты, покрытые радужной пленкой…

– Видал? – крикнул Дмитрий. – В Большом Мире что-то вжикнуло бы мимо морды… А тут вся аэродинамика как на ладони!

Он тоже дергался от нетерпения, задирал голову. Резервуар наполнялся, раздувался, тяжело свисал, но ППН держала, только все больше растягивалась. Дмитрий сопел, клял какого-то Овсяненко, врача-дублера.

Наконец жидкости набралось столько, что огромный резервуар медленно устремился вниз. Перемычка лопнула с непривычно сухим звуком. Грушеобразный резервуар тут же в падении замкнулся в плотный, лепешечный, а не круглый с хвостиком, как рисуют падающую каплю и как подсознательно ждал Енисеев.

– Закрой глаза, – предупредил Дмитрий. – Малость пощиплет.

Влажная тяжесть обрушилась на плечи. Енисеев упал на колени, его прижало лицом к земле. Все тело вспыхнуло как в огне. Он вскрикнул, но боль ушла из тела так же быстро, как и появилась. Теперь кожа болезненно чувствовала каждое движение воздуха. Оглушенный, смутно ощутил на плече руку.

В сознание проник сочувствующий голос:

– Все-все. Кончено.

– Что это было? – прохрипел он.

– Грубо, да? Такая техника, а нас купают из обыкновенного медицинского шприца. Через иглу.

– Вода тоже обыкновенная?

– С добавками. Ты готов?

Енисеев поднялся, разбухший от воды, отяжелевший. Надо привыкать, теперь промокает в буквальном смысле насквозь. Если бы вода не ушла в землю, их не случайно окатили каплей на песке, то приклеился бы, как муха на липучке. Ждал бы, когда вода испарится. Даже мысли теперь идут вяло, заторможенно. Во всем теле начало щипать, будто и внутренности промыли йодом. Печень разбухла так, что подперла сердце, уткнулась в ребра.

– Побежали, – выговорил он с трудом. – Время здесь идет намного медленнее, но тоже идет…

– Идет, – согласился Дмитрий неохотно.

– В какой стороне видели вашего испытателя последний раз?

– Во-о-он там…

Енисеев передернулся от озноба, но теплый воздух уже начал проникать в тело. Мысли ускоряли бег, а мышцы задергались, требуя действия. Тепло вошло в тело удивительно быстро, прогрело его насквозь.

Мир был заполнен шелестом, стрекотанием, визгом, скрипом, писком. Проносились быстрые тени. Дмитрий осмотрелся, указал в сторону сине-зеленого тумана. Рука его показалась ужасной, словно скелет указывал Енисееву дорогу к смерти. Он сделал первый шаг, сильно наклонившись вперед. Воздух здесь плотный, хоть и не дотягивает до плотности воды, надо продавливать. Он, Евлампий Енисеев, всего лишь эксперт-мирмеколог, специалист по муравьям, знаток мира насекомых, а Дмитрий Алексеевский – первопроходец вроде Колумба или Гагарина. Он здесь уже бывал…

Где и потерял напарника.

Енисеев сделал первый шаг. Очень осторожный, рассчитанный… и тут же сверху обрушился воздушный вихрь. Его сбило с ног, отшвырнуло. Земля и мутное небо поменялись местами несколько раз, его несло как соринку, наконец застрял между каменных кристаллов вниз головой. Смутно удивился, не видит разницы, как торчать: вверх головой или вниз.

В трех шагах на кончик исполинской травинки сверху рухнул с жестяным треском сухих крыльев странный агрегат. Четыре слюдяных крыла, все – плотные, укрепленные темными жилками-склеритами, скрепленные цистерны брюшка, мощная толстая грудь размером с танк, огромная голова, где два фасеточных глаза занимают больше половины, страшная пасть, готовая мгновенно изжевать противника…

Стрекоза вздрогнула крыльями еще раз, а Енисеева, вырвав из расщелины, закатило под сухой стебель. Еще и забросало щепочками, булыжниками, что в Большом Мире всего лишь песчинки. Стрекоза тут же сорвалась, как будто ею выстрелили, унеслась, а воздух еще долго ходил струями, волнами, воздуховоротами. Енисеева мягко толкало во все стороны, пыталось поставить хотя бы на четвереньки. Замелькали оживившиеся микроорганизмы, засуетились, всем надо успеть поживиться на крохотной турбуленции, в этом вся жизнь…

В поле зрения появился почти не просвечивающийся силуэт, налился красками. У Дмитрия по-прежнему выпячена нижняя челюсть, пальцы безуспешно ищут рукоять десантного автомата, а глаза высматривают противника. Нет, живую силу противника.

– Насчет микробов не трусь, – заверил он слегка нервно. – Из шприца окатят по дороге еще не раз! Пока не придумают что-то лучше. Понимаешь, нам надо, надо умываться по утрам и вечерам, как… ну, всякие там жучки и паучки.

И здесь меня учат, подумал Енисеев. Администратор учил мирмекологии, жена учила жизни, городской транспорт – выживанию, коллеги – дипломатии, продавцы – смирению… Видимо, это и есть андропедия – наука о воспитании взрослого человека.

Он осмотрелся по сторонам, стараясь поскорее вжиться в атмосферу этого мира. Итак, по стволам и стеблям ползают, прыгают, скачут гигантские существа. Листья не проламываются, не прорываются, но все-таки этот мир правильнее, богаче, настоящее, чем тот, где всем правит гравитация. Нелепо, но именно этот мир правильнее, естественнее. Правда, об этом говорить вслух нельзя, его и так считают немножко кукукнутым.

На свисающем стебле, мимо которого прошли, сидит толстенькое, как винный бочонок, насекомое. Суставчатые усики ощупывают зеленое, разбитое на крупные ячейки поле. Под полупрозрачной кожей растения медленно струятся ясно видимые соки. Хлоропласты, творя фотосинтез, передвигаются по кругу, как заключенные на прогулке. Неопознанное насекомое без усилий вонзило длинный хоботок в мембрану клетки, Енисеев видел, как сок потек по этой трубочке, послушно и без усилий.

За толстыми стволами мелькнуло длинное полосатое тело, шелестнули десятки спаренных ног. Над головой пронеслась эскадрилья жуков, а под землей чувствовалось движение гигантских животных.

– Вот тебе Марс, вот и Венера, – бросил Дмитрий с нервным смешком. – Каждый будяк для нас стал деревом, а жучок или блошка – это слоны, коровы, медведи…

– Ошибка, – бросил Енисеев на ходу.

– Точно, – возразил Дмитрий. – Разуй глаза!

Самоуверенность испытателя-десантника раздражала, как и его вздутые мускулы, выпяченная челюсть, картинная фигура. Енисеев сказал лекторским тоном:

– А ты видел, чтобы на каждом дереве сидело по восемьдесят медведей, коров, страусов? На этом будяке, да и вон там – штук пятьсот тлей. Это муравьиные коровы. А еще трипсы, листоблошки, паучки, божьи коровки, сиффиды, моллюски… Здесь за день увидишь тысячу животных, и ни один вид не повторится.

– Ого!

– В том мире, который оставили, – спросил Енисеев, – такое возможно?

Челюсть Дмитрия отвисла так, что едва не загребал ею землю. Енисеев с осторожностью прошел мимо полупрозрачного стебля, за тонкой кожицей которого мощно двигался от земли сладкий сок. Клетки пульсировали, как расширяющиеся и схлопывающиеся вселенные, а темные островки цитоплазм, закутанные в силовые поля микроэнергий, хаотично двигались из стороны в сторону, отыскивая слабые места в межклеточных мембранах.

Внезапно сверху обрушилось жгучее тепло. Енисеев чувствовал, как его ноги едва сделали два шага по залитой солнцем поляне, как жар проник в самую глубь тела. Сердце, легкие, печень тут же ощутили резкий перепад, в голову бросилась перегретая кровь. Мысли помчались галопом, а сухожилия болезненно напряглись.

– Незадача, – услышал он злой голос Дмитрия. – Мы ж не рассчитаны ходить под солнцем!

– Придется…

– Вчера небо было пасмурное, а сегодня не должны…

– Перегрев для нас опасен, – крикнул Енисеев, – но твоему другу, возможно, еще опаснее…

Он повернулся к Дмитрию, отшатнулся. Вместо десантника шло стереоскопическое рентгеновское изображение! Сквозь нежно-розовую плоть четко проступили темные кости, за изящным частоколом ребер часто дергается темно– багровый комок, от него толчками идет по голубоватым жилкам кровь. По широким – алая, по тонким – потемнее. Вздувается пенистая масса легких, шевелятся полупрозрачные шланги… Енисеев с трудом узнал в коричневом мешке печень, в синевато-серых комочках – почки, отыскал взглядом селезенку.

– На себя оборотись, – хмыкнуло рентгеновское изображение. – Наглядное пособие по вымирающему виду – гомо интелю! Полудохлое уменьшенное сердце, увеличенная печень, искривленный позвоночник, камни в почках, булыжники в печени, мельничьи жернова в желчном пузыре… А посмотри на собственный вздутый аппендикс!

Похоже, он промолчал о быстро нарастающей сухости во рту и во всем теле, но взгляд сказал больше, чем послушный дисциплине язык. Он знает, понял Енисеев, о смертельной опасности простейшего перегрева. А здесь, чтобы схватить тепловой удар, вовсе не требуется лежать на солнцепеке часами, как было в Большом Мире. Впрочем, подумал Енисеев сердито, этому десантнику платят за риск. Он получает в десятки, если не сотни раз больше, чем он, доктор наук… Наверное, получает.

ГЛАВА 4

Над головами загромыхало громче. Енисеев по знаку Дмитрия остановился рядом с ним на желтых кристалликах песка. Они накалились так, что ступни прижгло как железом. Енисеев стиснул челюсти, терпел, рядом что-то успокаивающе кричал Дмитрий. Перед глазами полыхал ослепительный оранжевый свет. Он проникал сквозь бесполезные веки, которые здесь не спасали даже от пыли, впивался острыми иглами в мозг.

– Держись!

Енисеев напрягся, но влажная тяжесть все равно свалила, вжала в камни, распластала. Он чувствовал, как его тело сразу разбухло, напитавшись водой. Отяжелевшее сердце перестало трепыхаться, сокращалось медленно, с паузами, едва-едва проталкивая разжиженную кровь по венам, которые не стали шире.

А потом тяжелая вязкая вода вокруг начала опускаться между камнями. Из его тела избыток тоже просачивался сквозь кожу и уходил со всей каплей. Потом он несколько мгновений лежал, приклеенный водяной пленкой. Наконец та под стрелами солнца лопнула, Енисеев поспешно поднялся и быстро перебежал под тень высокого растения с широкими листьями.

Дмитрий прибежал следом, быстро огляделся.

– Ты даешь!

– Что? – не понял Енисеев.

– Быстро схватываешь.

Спасибо, подумал Енисеев неприязненно. Конечно, самые умные и быстросхватывающие люди в мире – это подобные десантники и прочие военные, а уж потом всякие там академики, доктора наук и прочая интеллектуальная шелуха. Потому первыми в этот мир и пошли вот эти, с мускулами…

Отпрыгнул, уступая дорогу желтоватой моркови размером с цистерну. Вместо ботвы шевелятся четыре мохнатых усика. Глаз нет, рта за щетинками не угадать. Так и проползло, волоча бледные корешки, еще больше увеличивая сходство с морковью, не видевшей света.

– Щетинохвостка, – сказал Енисеев невольно. – Древнейшее существо. Еще в мезозое жило.

– В мезозое? – спросил Дмитрий уверенно. – Это не так давно.

– Полагаешь?

– Знаю, – ответил Дмитрий еще увереннее. – В детстве пели: «Помнишь мезозойскую пещеру? Мы с тобой сидели под скалой, ты на мне разорванную шкуру зашивала каменной иглой…»

– Здорово, – согласился Енисеев. – Это характерно для вашего ведомства – промахиваться на пару сот миллионов лет?

Весил он так мало, что мышцы то и дело швыряли его в воздух. Зависая там, чувствуя себя особенно уязвимым, падал на острейшие грани кристаллов, замирал в панике: ведь кожа истончилась…

Дмитрий на ходу подпрыгнул, сделал сальто, повис вниз головой, ухватившись пальцами ног за край травинки размером с балку подъемного крана.

– Возьми на вооружение, – посоветовал он. – Малый вес позволяет разные трюки. Стойка на мизинце – плевое дело. Учти, вдруг да придется.

Енисеев спросил напряженно:

– Я понимаю, секретность, допуски… Но ты можешь хоть намекнуть, что же случилось с вашим испытателем? Как и куда шел? Что вы собирались делать?

– Ну, – промямлил Дмитрий, – это сказать сложно…

– Я не хочу влезать в ваши тайны, – повторил Енисеев напряженно, – но легче найти человека, если знать, что вы собирались делать.

Он откатился, мимо просеменила колышущаяся перевернутая тарелка. Под ней беспорядочно шевелилось множество ножек разной длины. Некоторые даже не дотягивались до земли. В самой тарелке перемешивались, повинуясь осмотическим законам, зеленовато-желтые соки.

Дмитрий буркнул невесело:

– У Сашки это первый выход в микромир. А я здесь уже бывал. Я не романтик вроде Сашки, головы не теряю. Как только что-то показывалось, я, повинуясь инструкции, которую сам же помогал сочинять, сразу – за стальную дверь! Через неделю мне разрешили отойти от Переходника на двенадцать – да-да, ровно двенадцать! – шагов. Я не сделал тринадцатого. Кто знает, может быть, именно поэтому еще цел. Сашке после меня было поручено обследовать ма-а-ахонький участок. Все шло нормально, но откуда ни возьмись – муравей… Ахнуть не успели, как он цапнул Сашку и понес. Конечно, Полигон готовили по высшему допуску: жаб, ящериц, не говоря о мышах или кротах, истре… удалили, но муравьи откуда-то взялись сами! Наблюдатели клянутся нашивками, что не было массового перехода муравьев через охраняемую границу Полигона. Вообще их тут не было.

– Массового перехода и не надо. Достаточно приземлиться молодой самке после брачного полета…

– Полигон накрыт тремя слоями крыши. Даже противоатомной защитой!

– А она перелетела еще прошлым летом. Год назад! Тут же зарылась, осень откладывала яйца, зиму растила, а поздней весной первые муравьишки, самые мелкие и слабые, робко… очень робко!.. начали выходить из-под земли. Какой вид муравья?

– Лазиус фулигинозиус, – отчеканил Дмитрий.

Енисеев посмотрел с уважением, потом вспомнил, что за каждым шагом испытания следят десятки специалистов так называемого народного хозяйства, которые имеют допуски.

– Нору засекли?

– Еще бы. Мурашник растет не по дням, а по минутам! – В голосе Дмитрия звучала тревога. – Есть шанс, что Сашка не погибнет?

– Что значит не погибнет? – переспросил Енисеев. – Был бы ваш испытатель жив. Отнять у муравья не пробовали?

– Пробовали, – ответил Дмитрий с унынием. – Но, как бы сказать… Ты видишь, какие мы нежнотелые? А муравей – как живой танк. Прет напролом, держа Сашку в челюстях. Чуть что не так, сожмет челюсти…

– Жвалы, – поправил Енисеев невольно.

– Что? – не понял Дмитрий.

– У насекомых не челюсти, а жвалы. Но пусть челюсти, извини, что перебил.

– Нет, пусть жвалы. Надо привыкать. Пока мы примеривались да прицеливались, муравей скрылся… Сашке пришлось барахтаться в одиночку, я стоял рядом с Морозовым наверху! Понимаешь, каждый запуск сюда обходится дороже, чем полет до Луны и обратно. Даже если брать с высадкой!..

Их движения замедлились, сердца стали трепыхаться реже, кровь перестала подогреваться, это они вошли на участок, накрытый тенью от листа молочая. Дмитрий двигался уже почти как человек, а не рентгеновский снимок, но едва вышли на солнце, как сразу в голову ударил поток прогретой крови, мышцы стали бросать тело выше, а Дмитрий превратился в инопланетянина.

В зарослях гигантских листьев, что величаво покачивались в потоках теплого воздуха и зависали в немыслимых для мира нормальной гравитации положениях, постоянно стрекотало, шевелилось, прыгало.

На лице Дмитрия выступили багровые пятна. Енисеев спросил обеспокоенно:

– С тобой все в порядке? Насекомых защищает хитин, а мы открыты…

Дмитрий отмахнулся:

– Меня все время тут жжет, там кусает, здесь чешется. За всем не уследишь. Как ты?

– У меня жар.

Дмитрий ахнул:

– Так чего все время выскакиваешь на солнцепек?

– Меньше микробов, плесени.

– Мы не только тонкокожие, но и тонкотелые. Солнечные лучи запросто поджарят нам печенку, не вынимая из требухи. С жареной печенью далеко не прошагаешь. Тошноты еще нет?

– Уже, – признался Енисеев. – Вот-вот свалюсь.

Дмитрий прыгнул вверх, словно его вздернули. На Енисеева обрушился мягкий обволакивающий удар, навалилось упругое подрагивающее прохладное животное, похожее на огромную амебу, вжало в землю.

Он уткнулся лицом в почву, задержал дыхание. Тяжесть исчезла так же внезапно, как и появилась. Енисеев осторожно вскочил. На земле вокруг него медленно опускалась в почву, пузырясь между камешками, влага. Над головой еще колыхался широкий лист, жемчужными пузырьками блестели упавшие шарики росы.

– Как ты быстро реагируешь, – сказал он Дмитрию уважительно.

– Спасибо, – ответил Дмитрий мрачно.

– Что-то не так?

– Местные зверюги реагируют быстрее, – ответил Дмитрий неохотно. – Держи ушки на макушке. Сейчас жара спадет. Часть воды впиталась, а больше тебе и не надо.

Енисеева знобило. Руки и ноги потяжелели, все тело напиталось влагой, как ненасытная губка. Сердце трепыхается, как пойманная бабочка, сбивается с ритма. Дмитрий выволок мирмеколога на солнце, заставил пробежаться. Енисеев двигался, с головы до пят покрытый водяной пленкой, словно марсианин в скафандре. Ему все еще казалось, что капля, упавшая с листа, живое существо. Слабое, беспомощное, не умеющее передвигаться, но живет, защищается пленкой ПН…

– Ты бы видел себя, – ворвался в его мысли голос Дмитрия, прозвучавший с мрачным сочувствием. – Отек, рожу перекосило… Ничего, не переживай. Это ненадолго.

– Да знаю, знаю, – ответил он торопливо.

– Только, когда высохнешь… будет похуже, – успокоил Дмитрий.

Оба испытателя, как объяснил Дмитрий на ходу, ранее числились по ведомству космонавтики. Когда ученые одного НИИ приоткрыли дверцу в Малый Мир, пришлось пригласить для испытания Переходной установки испытателей-профессионалов. Или их навязали ученым, если уж совсем честно, но это не важно. Среди рано сгорбившихся и облысевших научных работников появились широкогрудые парни со вздутыми мускулами, молниеносной реакцией, натренированностью на выживание. Первое время они шатались по институту, приставая к лаборанткам и клеясь к молоденьким ученшам, но однажды их запрягли в работу…

– Теперь мы здесь, – закончил Дмитрий рассказ, – и не жалеем. Даже обрадовались. Чтобы попасть на Венеру, пришлось бы полтора года ждать хлореллу в тесной ракетке, терпеть муки, кошмары…

– Но полет на Венеру того стоит.

– Да, конечно. Но сперва мы по два года… это для страховки с запасом, жрали бы эту хлореллу на Земле, в имитаторе! А потом из двух десятков кандидатов отобрали бы всего двоих. А что, если я оказался бы в числе остальных восемнадцати?

– Ложись! – крикнул Енисеев.

Дмитрий мгновенно упал ничком. Для этого пришлось не просто рухнуть, так бы рухал с полчаса, а буквально нырнул, как пловец в вязкую воду. Енисеев замешкался, едва успел отскакнуть за толстый стебель. Что-то с чмоканьем ударилось в лист. Там зашипело, словно на раскаленную сковородку плеснули водой. Лист величаво колыхнулся. Зазубренный край мягко пихнул в плечо.

– Отползай! – закричал Енисеев. – Задержи дыхание, беги на голос!

В воздухе в их сторону поплыли струи желтоватых крупинок с металлическим отливом. Енисеев нечаянно заглотнул одну, в горле запершило, гортань обожгло. Он непроизвольно закашлялся, заставил себе перебежками выбраться на чистый воздух.

Из-за камня вынырнул Дмитрий. Глаза его были вытаращены, как у совы, лицо налилось кровью. Он добежал до Енисеева, все еще послушно задерживая дыхание, на пальцах показал, что уже задыхается.

– Здесь чисто, – сообщил Енисеев.

Дмитрий с шумом вдохнул воздух в мощную грудную клетку. Воздушные струи круто изогнулись, изменили высоту, хлынули в раскрытый рот, увлекая крошечные молекулы запахов цветов. Дмитрий закашлялся.

– Ой… выворачивает!

– Палочник. Странно…

– Что-то не так?

– Да. Обычно он бьет без промаха.

– Сноровки нет, – пробурчал Дмитрий. – Салага!

– Или просто еще не видел двуногих. Не выработал рефлекса.

– Рефлекс – это я понимаю, – согласился Дмитрий. – Все наше учение на рефлексах. Десантнику мозги вовсе не нужны, а то начнет умничать, тут его и прихлопнут. А выхватить пистолет и выстрелить должен каждый на рефлексах. Еще до того, как сообразит, что делает… Где он притаился?

Енисеев с отвращением отодвинулся от героя-десантника, который все делает на рефлексах, в то время как некоторые насекомые, вроде муравьев или ос, все же немного думают.

– У него маскирующая окраска, – объяснил он нехотя. – Ты дыши глубже, проветривайся. Все-таки часть этой дряни могла просочиться сквозь кожу.

– У меня кожа дубленая!

– В этом мире нет зверей тонкокожее, чем мы.

В двух шагах раздался страшный вскрик. Захрустело, словно многотонный пресс сминал автомобиль. Рука Дмитрия дернулась к бедру. Заметив иронический взгляд мирмеколога, буркнул:

– Не могу привыкнуть. Оружейники простейший пистолет не сделают! Ходи теперь и трясись как заяц. А сюда не пистолет, гранатомет бы в самый раз…

Над головами, раздирая плотный воздух, что-то пронеслось, как огромный булыжник. Пахнуло горячим. Енисеев цапнул Дмитрия в охапку, метнулся в заросли. Если так и дальше, подумал испуганно, то куда уж там искать пропавшего, самим бы уцелеть…

Он опустил Дмитрия на землю:

– Нас заметил динискис маргиналис.

– Кто-кто? – переспросил Дмитрий глухо. Глаза он отводил с неловкостью, его готовили быть спасателем, а не спасаемым. Тем более чтобы спасал дохлый интеллигентик.

– Жук. Выстрелил кортексоном. У него кортексона столько, сколько в тысяче трехстах коровах. Только у коров кортексон регулирует водно-солевой обмен, соотношение ионов калия и натрия…

Голос Дмитрия от негодования стал похожим на писк:

– Ты не псих?.. Сам – корова! Вредно это или так, перебьемся?

– Если в Большом Мире попало бы на кожу, гарантирую незаживающую язву… месяца на четыре.

– Ясно. Таких, как мы, накроется дивизия. Этот тип подслушал про огнемет! Неужели нам, царям природы, идти перебежками? Укрываясь от огня противника?

ГЛАВА 5

Енисеев проговорил напряженно:

– Почему бы руководству не перенести нас от Двери прямо к муравейнику? На щепочке, на соломинке.

– Ну… понимаешь, наблюдатели не успели увидеть, когда и где Сашку затащили в нору. Там лопухи, трава, чертополох… Есть авторитетное мнение, что могла быть потеря по дороге. У нас это бывает. Потому мы с тобой и прем тем же путем, каким должен был бежать тот чертов муравей. Авось отыщем раньше. Чтобы не лезть в мурашник.

– Авторитетное мнение, – проворчал Енисеев с тоской. Настроение портилось. Думал, хоть здесь, среди меднолобых, меньше бюрократизма, а они… «Авторитетное мнение»! Мнение чиновника всегда авторитетнее мнения любого специалиста.

– Глупость, – сказал он. – Если даже потерялся… Можно отскочить в сторону.

– И все? – спросил Дмитрий неверяще.

– И все.

– А муравей не хватанет еще крепче?

– Муравей тут же теряет из виду, – объяснил Енисеев. – Эти муравьи почти слепые! Правда, все равно можно попасть другому в жвалы. Муравьи все время прочесывают, просеивают, просматривают охотничью территорию.

– Понимаю, – сказал Дмитрий невесело. – Но есть шанс, что Сашку муравьи могли не заметить?

– Есть.

– Тогда будем идти тем же путем. Вдруг да удалось вырваться? Лежит, ждет помощи…

Впереди показалось величиной с дачный домик светло-коричневое яйцо желудя. Над ним висел, беспомощно перебирая в воздухе лапами, огромный полосатый жук. У него был длиннющий нос, вдвое длиннее туловища. Этим удивительным носом некий великан воткнул жука в желудь.

– Бедный насекомый, – проговорил Дмитрий пораженно. – Кто это его?

Он настороженно огляделся, словно злой шутник уже приближался и к ним. Даже потрогал свой нос, снова огляделся, измерил взглядом нос жука.

– Самка откладывала яйца, – объяснил Енисеев на ходу, – а хоботок нечаянно спружинил, распрямился. Такое бывает. Желудь как отполированный, лапами не зацепишься.

– Да, блестит, как лысина…

– Пойдем, не оглядывайся…

Дмитрий все же оглянулся, в голосе было сомнение:

– Помочь бы? Самка ведь! Самцу бы не стал, мужик должен сам…

Послышался частый шорох, в десятке шагов впереди высунулась гигантская голова. Зазубренные челюсти лязгнули, раздвинулись острые серпы. Из-за стебля выдвинулось длинное тело, похожее на рассеченный по оси шланг противогаза. Под каждой полусферой шевелились когтистые лапы, в каждом сегменте просвечивало пульсирующее темное сердце.

– Сколопендра! – воскликнул Дмитрий.

Кивсяк метнулся в их сторону. Возле Енисеева блеснуло, с хрустом сомкнулись жвалы. Толчком его подбросило, кивсяк завертелся по кругу, словно догоняя задний сегмент с торчащими волосками.

– Сюда!

Дмитрий висел на краю листка. Кивсяк развернулся к Енисееву, тот со всех ног бросился к Дмитрию. Многоногое чудовище ринулось следом. Плотный воздух ему не мешал, хищник этого мира прижимался к земле, как гоночный автомобиль.

Енисеев оглянулся, ноги слабели. Чудовищное насекомое показалось живым компьютером, движения механически точные, отлаженные. Глаза без всякого выражения следят за убегающим человеком, что всего лишь добыча. Ротовые мандибулы разомкнулись, открыли вход в длинный темный тоннель. Из нижних моксил начала стекать желтая слюна.

– Быстрее! – орал Дмитрий.

Он поймал подпрыгнувшего Енисеева за волосы, вздернул к себе. Вместе перебежали желтое поле цветка, стукаясь о тычинки, доходившие им до пояса, подняли желтое сладкое облако.

Сзади захрустело. Кивсяк, похоже, взбирался по стеблю растения. Дмитрий прыгнул с края яркого лепестка. Енисеев бездумно бросился следом.

Внизу загадочно мерцала… темная поверхность озера! С этой стороны цветок склонился к воде, до нее совсем близко, но Енисеев в страхе словно завис в воздухе, опускался медленно, гораздо медленнее, чем в Большом Мире опускался бы на парашюте.

Он пытался ощутить страх еще и перед высотой, но не сумел. Поверхность приблизилась, он упал на воду, на всякий случай еще в падении повернулся, раскинул руки, стараясь опуститься плашмя.

Под ним чуть прогнулось, желеобразная вода беспокойно дрогнула. Ощущение было таким, словно он лежал на прогретом солнцем водяном матрасе. Однако из глубины тянуло космическим холодом. Этот холод не поднимался к поверхности, поверх лежал прогретый солнцем слой, но Енисеев чувствовал беспощадную угрозу из глубины.

Дмитрий в трех шагах, в подражание Енисееву тоже раскинул руки и ноги, словно все еще летит в затяжном прыжке из стратосферы. Желтая пыльца, налипшая при беге по цветку, добавочно бережет от смачивания. Вода вокруг них шевелится, подрагивает, а под их телами прогибается. Ощущение было таким, словно они лежат на тугом киселе, накрытом толстой полиэтиленовой пленкой.

Енисеев с каждым мгновением чувствовал, как прибывает уверенности в его заячью душу. Герой-десантник явно боится даже дышать, а не то что шелохнуться на дне этой подрагивающей чаши! Видно только затылок и мускулистую спину за изогнутым линзой краем. Весь облеплен комочками желтой пыльцы, где даже сейчас мирно копошатся крохотнейшие жучки и клещики.

– Двигайся осторожно, – крикнул он Дмитрию. – Не порви пленку!

– Ага, не порви… – ответил тот нервно. – Как?

– Просто не проткни.

Под пленкой поверхностного натяжения, которую он из-за частого упоминания привык называть ППН, нечто шевелится, колыхается, в глубине вод медленно проплывают огромные пугающие тени. Только бы не ткнуть растопыренными пальцами, не упереться локтем…

В сторонке начала перемещаться впадина, слышалось сопение и покряхтывание. На середине озера Енисеев встал на четвереньки, Дмитрий удивленно ахнул, но пленка мирмеколога выдержала, хотя прогнулась сильнее. Впечатление, что он идет по исполинскому водяному матрасу, усилилось.

Енисеев сперва шел медленно, потом ускорил шаг. Наконец осмелел, двинулся длинными скользящими шагами, подражая водомерке. Возле берега встал и, балансируя и не отрывая подошв от воды, приблизился к коричневой обрывистой стене. Пальцы коснулись свисающего корня, подтянулся, ноги с легкостью отделились от воды.

Дмитрий тоже поднялся с четверенек, но то ли решил идти строевым шагом или еще почему, только пленка под ним беззвучно лопнула. Он уперся ладонями о воду, задержался, торча как поплавок. Уперся сильнее, выволок себя до коленей, но упал ничком.

Енисеев висел на корешке, подавал советы. Дмитрий лег грудью, с усилием вытащил руки, начал освобождать ноги… Лицо налилось кровью. За подошвами Дмитрия медленно тянулась стеклоподобная масса. Дмитрий начал отбрыкиваться, снова провалился.

Кое-как доползши до берега, он начал тонуть по-настоящему. От пыльцы не осталось следа, комкообразная вода начала проникать под кожу. Енисеев тянулся к нему, Дмитрий барахтался совсем рядом, ложился, как на гибкую льдину.

В последнем усилии он выбросил вверх руку, Енисеев ухватил разбухшие пальцы, покрытые клееобразной массой, потянул. Корешок потрескивал, посыпались камни.

Стеклянная перемычка между Дмитрием и озером истончалась, истончалась… Енисеев хрипел, легкие не справляются, он с неприятным чувством ощутил, как дыхание начинает идти и через кожу. Наконец перемычка с мягким лопающимся звуком оборвалась. Прозрачный столбик нехотя и очень медленно опустился в озеро, от него пошло колечко, неспешно утонуло, и поверхность стала невозмутимой.

Дмитрий стоял, словно облитый застывающим гуммиарабиком. Он трясся от холода, его корчило, дергало. Могучая мускулистая фигура деформировалась, распух весь, особенно живот с его свободными полостями, но даже внутренние органы увеличились, сместились, изменили цвет.

Енисеев поднял голову. Тучи вверху полностью закрыли небо. Там поблескивает, грохочет, раскаты тяжелые, перекатывающиеся. Странновато, ведь как бы ни происходило здесь все быстро, почти молниеносно… с точки зрения людей Большого Мира, но чтобы не успеть среагировать… Нет, там что-то произошло!

Дмитрий поднял руки, потряс над головой. Тучи медленно отодвинулись, на землю хлынули солнечные лучи. От Дмитрия сразу начали подниматься темноватые струйки водяного пара.

– Вот так-то лучше, – пробурчал он. – Раз уж не смогли отогнать эту серпомордую… хоть солнце не застите! Так вроде бы сказал Диоген Александру Филиппычу?

– Вроде того. А почему не смогли отогнать?

– Бог их знает… Может быть, что-то в программе изменилось?

– Странные у вас порядки, – заметил Енисеев сердито. – Могли хотя бы вытащить нас из воды. Не на прогулку вышли!

Дмитрий пожал плечами, смолчал, но лицо его было обеспокоенным. Теперь он посматривал вверх чаще обычного. Разноцветные разбухшие органы вскоре заработали в прежнем режиме, словно в организм вовсе не вторгалась масса холодной воды, в этом мире вязкой как клей. Крепкий парень, ничего не скажешь. Наверняка обучен вышибать двери, освобождать заложников, прыгать с летящего вертолета… Только не обучен сомневаться в старшем офицере.

– Та не погонится? – поинтересовался Дмитрий. Он оглядывался на каждый шорох. – Что ей пробежаться вокруг озерка!

– Это надо сообразить, а ей соображать не дано. С глаз долой – из памяти вон. Она давно о тебе забыла.

– Я не в обиде! Жаль, не смогу ответить тем же.

– Погнаться за нею?

– Да нет, забыть.

Да и не дадут, подумал Енисеев, успокаивая себя. Что бы там ни случилось у наблюдателей, но второй раз будут начеку. Хотя вся эта погоня, прыжок в озеро, выбарахтывание заняли в том мире секунд двадцать, все-таки замешкались чересчур…

Когда догнали толстого белого червя, что с трудом переползал от одного разлагающегося стебля к другому, Дмитрий, разряжая нервы, дал здоровенного пинка. Червяк задергался, заспешил, а Дмитрий еще пару раз пнул эту перепуганную личинку падальной мухи. Енисеев пристыдил, напомнил, что они – люди, но, когда через минуту на дороге попалась вторая такая же личинка, Енисеев сам не удержался, пнул. Нога погрузилась в холодновато-студенистое тело, похожее на скисшее молоко в грязном целлофановом пакете. Его отбросило, он сделал сальто, упал плашмя.

Дмитрий хмыкнул с пониманием: доктор наук, а тоже человек!

Странно утоптанная – по-человечески утоптанная! – тропа ныряла под огромные, как теннисные корты, листья, неохотно огибала стебли, всячески пренебрегала рельефом, вплоть до того, что шла через огромные камни, когда можно было пройти рядом. В этом безгравитационном мире проще перебежать через отвесную стену, чем обойти ее даже по небольшой дуге.

Животных, как бегающих, ползающих, скачущих, так даже и летающих, стало намного меньше. Енисеев уловил слабый, приятно возбуждающий запах муравьиной кислоты, понял причину. Присмотрелся – в воздухе мерцают лиловые шарики, медленно поднимаются. Сама тропа чуть темнее, чем земля по обе стороны. Енисеев потянул воздух жадно распахнутыми ноздрями. По телу сразу пробежала предостерегающая дрожь. На миг словно на экране отчетливо увидел множество блестящих тел, распахнутые челюсти, подрагивающие в нетерпении брюшки с металлическим отливом.

– Что это у тебя вся шерсть поднялась? – вскрикнул Дмитрий.

Видение сразу исчезло, Енисеев выговорил дрожащим голосом:

– Лазиус фулигинозиус! Мы уже близко. Теперь с курса не собьемся. В случае чего поправят. Ну, эти…

Он кивнул на тяжело передвигающиеся вверху тучи. Дмитрий спросил напряженно:

– Думаешь, Сашка у этих… лазиусов?

– Эти ребята прочесывают все заросли. В муравейник сносят и живых, и полуживых, и давно мертвых. Эти муравьи, к счастью, спокойные, мирные. Живут большими семьями в дуплах живых деревьев. Там, внизу, в подземной части… У муравья нервный узел в голове меньше макового зернышка. Это весь его мозг! Перехитрить его просто.

Дмитрий с сомнением покачал головой. Хитрость – удел слабых, говорил его жест. К тому же знать бы точно, какого размера нервный узел у него самого…

Протоптанная дорожка разветвилась на три тропки. Вдруг бесшумно и быстро, как вспышка молнии, впереди возник огромный, с пожарный автомобиль, ярко-красный гигант-муравей. Приподнявшись на всех шести лапах, блестящий, будто выточенный из металла, он замер в угрожающей позе, раздвинув острейшие жвалы. Усики-сяжки быстро щупали воздух.

Дмитрию он показался самонаводящейся торпедой. Закованный в литой, отливающий металлом хитин, готовый в любой момент метнуться в любую сторону, муравей настороженно покачивал выпуклой головой, перехватывая и анализируя сигналы, отправляя в память, сопоставляя, ожидая команды из компактного мозга. Суставчатые антенны умело, даже мастерски всажены на шарнирах в ямки между глазами, на тонких кончиках шевелятся метелочки жгутиков.

– Запоминай, – велел Енисеев шепотом. – Двенадцатый членик антенны различает запахи родного гнезда, одиннадцатый воспринимает следы на тропках, десятый определяет врагов…

Дмитрий кивал, запоминая. Енисеев быстро сообщил о фасеточных глазах, «лупе времени», сдвинутом цветовом спектре и круглых запахах, шершавых и гладких расцветках…

– А как насчет слуха?

– Не бойся, муравьи глухие.

– Совсем?

– Глухие совсем, но…

– Но что?

– Каким-то образом воспринимают если не звуковую волну, то движения молекул в ее центре… Так что без глаз и ушей все же видят и слышат.

– Здорово! А каким образом, говоришь, воспринимают звуковую волну?

– Неким, – повторил Енисеев терпеливо.

– Ага, теперь все понятно.

Муравей загнул брюшко, старательно чистил сяжки, протаскивая их через сомкнутые жвалы и часто-часто покусывая. Так же тщательно прочищал щетками ножек дыхальца, протирал глаза. После сухой чистки вымыл хитиновый панцирь язычком, солнечные зайчики тут же запрыгали по угловатой груди, блестящим суставам голенастых ног.

Дмитрий проговорил шепотом, не очень-то веря в глухоту такого совершенного зверя:

– После той мезозойки… это же человек!

– Как это? – не понял Енисеев.

– Ну… Здесь и мы такими же стали бы, поживи пару миллионов лет. Смотри, как стоит, сяжками машет! Я бы точно так же… Ну, если бы стал муравьем.

Попал в точку, подумал Енисеев. Мало кто знает, что соотношение массы мозга и тела у муравья такое же, как у собаки, но муравей может обучиться большему. Какой был бум вокруг дельфинов! Разумные, как же… Муравьи куда разумнее, но их еще открывать и открывать надо.

Красный муравей повел влажной щеточкой по глазам, огляделся, выворачивая плечи, как скрипач. Вдруг из-под лап у него беззвучно вылетели камешки, муравей исчез. Енисееву показалось, что через голые подошвы уловил затухающее дрожание почвы.

– Как скаковая лошадь, – восхитился Дмитрий.

– Двести пятьдесят километров в час, – уточнил Енисеев. – В переводе на наши размеры, конечно. Как гоночный авто! Но без разгона.

ГЛАВА 6

Они сами без разгона набирали скорость, замирали на полном ходу, всматриваясь в то, что могло быть скорчившейся человеческой фигурой, снова прыгали, как блохи, бежали, как муравьи, ровным стелющимся ходом… Со всех сторон верещало, стрекотало, ухало, визжало, пищало, попискивало, вавакало… Да, вавакало, подумал Енисеев хмуро. Малый Мир неизбежно добавит в словарь новых слов! Возможно, даже в обиходную речь, если это будет рассекречено.

Дмитрий с разбегу взбежал на крутую горку. Енисеев взапрыгнул следом, но Дмитрий уже шагнул вперед с гребня, прямо в пустоту. Енисеев, еще не осознав, что делает, с разбега сорвался с края обрыва в пропасть… На миг захлестнуло диким страхом, он даже на балконе с опаской подходил к перилам, но воздух сразу же принял его тело в теплые ладони, бережно и очень медленно понес вниз. Его покачивало, как сухой листок. Земля вырастала неспешно, приближалась, блестящие кристаллы кварца раздвигались в стороны. Ни свиста рассекаемого воздуха, ни встречного давления. Словно сквозь необычную легкую воду!

Дмитрий уже стоял в боевой позе, оглядывался по сторонам, как хищный муравей. Енисеев сказал рассерженно:

– Под обрывом мог затаиться хищник! А мы беззащитнее тлей. На Морозова с командой не очень рассчитывай. Видел уже, как помогли с кивсяком? Там не успеют «мама» сказать, как здесь начнется и кончится. Нас кончат.

– А головы наши на что? – ответил Дмитрий хмуро.

Енисеев посмотрел на голову Дмитрия. По слухам, каратеки головами пробивают стены…

– Головы не всегда помогут. Здесь самоходные реактивные пушки, огнеметы, локаторы, самонаводящиеся торпеды, разбрызгиватели ядов… И много такого, до чего сто голов не додумаются.

– А инстинкт додумался?

– У инстинкта миллиарды лет проб! Даже простым перебором вариантов такого можно достичь…

– Что, наши мозги в подметки не годятся?

Тон был задиристый. Возможно, Дмитрий тоже устал, теряет самоконтроль, но Енисеев ответил, не уклоняясь, сработала привычка преподавателя вуза:

– Во многих случаях – да. Иначе зачем бионика?

Он часто шарахался от вроде бы безобидных букашек, но теперь и Дмитрий отпрыгивал, бросался под листья, прятался за стебли. Беда не в том, что симпатичный пузан может бабахнуть как из скорострельной пушки – Дмитрий умел управляться с вооруженным противником. Но как угадать, чем стреляет или что метнет такой смирный с виду толстый червячок?

– Слишком много муравьиных троп, – сказал Енисеев неохотно. – Кто додумался устроить Полигон на муравьиной территории? Впрочем, ты объяснил все доходчиво. Да и поздно кулаками махать. К тому же муравьев нет только в зоне вечной мерзлоты.

– Пойдем прямо к фулигинозиусам?

– Придется. Они где-то рядом. Это их охотничьи угодья, а вон там пастбища.

Дмитрий спросил с недоверием:

– Едят траву?

– Нет, пасут собственный скот.

Дмитрий с готовностью засмеялся, с шуткой любой марш– бросок кажется короче, но глаза Енисеева оставались серьезными. Дмитрий вытаращил глаза.

Над их головами хлопнуло, на плечи обрушилась мягкая ударная волна. Огромный полосатый зверь подхватил крючковатыми лапами тяжело груженную пчелу, которую только что таранил на ходу, унес за верхушки растений. В воздухе плотным облаком закружились золотистые шерстинки.

Енисеев проследил взглядом за шершнем, которого в народе зовут пчелиным волком:

– За ним!

Они молча понеслись укороченными прыжками, перепрыгивая сухие стебли, камни, буреломы, сухие хитиновые каркасы насекомых. Впереди дергался, зацепившись за острый росток, мохнатый пульсирующий ком. Из него часто высовывался, словно строчил на швейной машинке, блестящий стержень с острым скошенным острием.

– Быстрее! – поторопил Енисеев.

Справа настороженно выглянул богомол, слева мелькнула желтая молния муравья-бегунка. За листьями шевелилось, подползало. Богомол тоже начал приближаться, медленно и плавно, словно плыл в перегретом воздухе.

Дмитрий торопливо отодрал волоконца мягкой плоти от прямого меча, усеянного, как острога, жуткими зазубринами. Пузырек с ядом еще дергался, впрыскивая смерть в несуществующего врага.

– Теперь я не голый, – выдохнул Дмитрий с истерическим облегчением. – Спасибо! Господи, как для спокойствия души требуется хоть что-то колющее или стреляющее!.. Как называли меч Роланда? Ага, Дюрандаль. Теперь бы и тебе, а? Какой-нибудь завалящий Эскалибур?

Енисеев, которому для спокойствия души меньше всего на свете требовалось колющее и стреляющее, буркнул:

– Пока обойдусь. Быстрее отсюда!

Дмитрий, который не мог запомнить профессию Енисеева, но знал марки оружия вплоть до личных имен мечей средневековых феодалов, послушно шагнул за Енисеевым, но тут же замер, чуть присев и разведя руки.

На них бежал громадный, как самосвал, ярко-красный муравей. У него были раздутая, как бензобак «Явы», широкая шестиугольная голова и длинные ятаганы жвал. Солнце играло на блестящем хитине, муравей казался выкованным из слитка раскаленного железа.

Они не успели ни отпрыгнуть, ни спрятаться. Сбоку на тропу выметнулся черный лазиус. С разбегу наткнулся на великана, отпрянул от неожиданности, но тут же бросился на красного. Тот молниеносно… удрал.

– Что с ним? – ахнул Дмитрий. – Такой амбал! Он бы в два счета… Одними сяжками!

– Значит, мы близко, – прошептал Енисеев. – На нейтральной территории только щелкают жвалами, грозятся и расходятся одновременно.

– Как люди!

– Да нет, это люди как муравьи.

– Ясно, удвоим бдительность.

– Лучше удесятери.

На утоптанной дорожке Енисеев бросился плашмя, повозился животом и спиной. Дмитрий, повинуясь его взгляду, плюхнулся рядом, усердно потерся о пахнувшие муравьями камни, едва не обдирая кожу. Все-таки в этом что-то есть, подумал Енисеев, что с ним десантник. Коллеге пришлось бы объяснять, доказывать, убеждать, а этому можно просто приказать. Нет, положительно в дисциплине что-то есть…

На перекрестке еще раз потерся о валуны, от которых несло муравьями особенно сильно. Сами муравьи проносились на расстоянии вытянутой руки, загадочные и нереальные, словно существа из другой вселенной. Дмитрий не верил, что муравьи их не замечают, старался отбежать подальше, поражался безумной храбрости мирмеколога.

Камни шелестели под когтистыми лапами. Муравьи все чаще пропарывали воздух совсем рядом. Наконец однажды Дмитрий только успел вспикнуть:

– Мура…

Он подпрыгнул, повис на высоте в три своих роста. Енисеев начал поворачиваться, отыскивая взглядом этого «мура…», как ураган налетел черный муравей. Прочный панцирь победно блестел, серповидные жвалы изготовились перехватить чужака в поясе.

Дмитрий обреченно разжал пальцы, изготовившись еще в воздухе к смертельному бою с чудовищем.

Мохнатые усики едва не сбили Енисеева с ног. Енисеев торопливо ответил жестом голода. Муравей энергично махал сяжками, передавая массу информации, объясняя местоположение богатой добычи, но Енисеев упрямо повторял: голоден, голоден, голоден…

Муравей привстал, раздвинул жвалы. Дмитрий приземлился в двух шагах. Там и замер, сжимая Дюрандаль. В пасти муравья заблестела золотая капелька, раздулась, заиграла на солнце. Блеск стал нестерпимым, а мирмеколог вдруг сунул голову между страшными жвалами! Руками он все еще поглаживал гибкие метелки.

Дмитрий застыл в страхе. Наконец Енисеев мучительно медленно вытащил голову, муравей шлепнул его мохнатой шваброй по голове и убежал, только камни полетели из-под ног.

Дмитрий ухватил Енисеева за плечи. Глаза десантника были круглые, как у паука, а голос сорвался на визг:

– Что ты делаешь? Он же мог… мог тебя…

– Мог и… не мог, – ответил Енисеев. Он перевел дыхание, его бледное лицо снова порозовело. – Я попросил есть. Риск, конечно, но у муравьев закон – накормить голодного. Кормящий сам чувствует удовольствие, передавая корм.

– Это я заметил, – завизжал Дмитрий. – Он аж выгибался! Но ты-то… ты!

– Меня для того и позвали, – ответил Енисеев, – потому что я учил мирмекологию, а не автомат Калашникова.

Он продолжил бег, сильно наклонившись, словно ломился к берегу по горло в воде, Дмитрий ошарашенно понесся следом. Крикнул вдогонку:

– Что у него в пасти за гадость? Какой-нибудь яд?

Енисеев ответил на ходу равнодушно:

– Дело вкуса. Муравей нес чистейший мед.

Дмитрий бросил на него острый взгляд. Насчет еды предупредили, но мед… еда и не еда. Не переваривается, вроде бы всасывается сразу. Мирмеколог ставит опыт на себе?

Второго муравья тоже первым заметил Дмитрий.

– Удерем?

Енисеев не успел и рта раскрыть, как испытатель уже сидел высоко на стебле. Муравей набежал, потребовал пароль «свой – чужой». Енисеев погладил усики, дал ощупать и обнюхать. На солнце блеснула янтарным цветом новая медовая капля. Енисеев, уже не перемазываясь, потянул в себя сладкий прохладный сок.

Когда муравей умчался, Дмитрий спрыгнул, спросил:

– Ладно, а вот если встретишь зверя, который нажрался дохлых мух?

– Дохлых волокут в муравейник. Впрочем, объедаться сладким тоже ни к чему…

Муравьи стали попадаться чаще, пришлось с тропки сойти. Крадучись вдоль дороги, добрались до пересечения трасс. Здесь лазиусы сталкивались, быстро-быстро трогали один другого сяжками, разбегались.

– Все запомнил? – спросил Енисеев.

– Как две мурахи метелили друг друга швабрами?

– Да. Каким именно способом метелили?

Дмитрий ответил уклончиво:

– Не абсолютно точно… Но все же память у нас, профессионалов, тренированная…

– Вот и хорошо. Сейчас от твоей памяти зависит твоя жизнь. Возможно, и жизнь твоего пропавшего друга.

– Господи! На Марсе было бы проще.

Когда вышли на дорогу, Дмитрий выставил перед собой Дюрандаль. Никогда не чувствовал себя таким слабым и беззащитным. Муравьи, что мчатся к муравейнику, понабирались меда так, что темные бронированные сегменты брюшка раздвинулись, мед светится сквозь пленку. Единственно уязвимое место! А что толку? Муравей даже с напрочь отстриженным брюшком – не муравей, полмуравья! – еще сражается, спасает личинок, даже тащит добычу…

Тропа раздалась, превратилась в хорошую дорогу. Навстречу целеустремленно бежали цепочкой муравьи, черные лазиусы. Брюшки поджарые, пластинки наезжают одна на другую, как кольца подзорной трубы. Их с Енисеевым не трогали, не останавливали: от обоих пахнет по-муравьиному. Не просто по-муравьиному, а по лазиусфулигинозьи, черт бы побрал латинистов, что за типуны у них на языках?

Енисеев заступил муравью дорогу. Тот быстро-быстро махал антеннами, мирмеколог отпихнул Дмитрия и тоже что-то сигналил. Его руки мелькали, как недоразвитые сяжки.

Муравей убежал, а Дмитрий сказал неуверенно:

– Честно говоря, пароль я не запомнил… У тебя память получше.

– Не память, мозги. Я тоже не знаю пароль.

– Но… как же?

– Вопрос «свой – чужой» проще, – объяснил Енисеев. – Я первым задал его муравью.

Дмитрий с уважением посматривал на бледного худощавого мирмеколога. Отваги у этого мужика хватит на полк профессионалов. Или эти интеллигенты не соображают, что такое отвага?

– Ну ты и гад, – сказал он с восхищением. – Им же еще и орешь «Смирна!»?

Енисеев поморщился:

– Просто муравьи… вежливые. Задан вопрос – они обязательно ответят. А всякие там теории о простоте и примитивности таких биомеханизмов я считаю лженаукой.

Дмитрий похлопал глазами, мирмеколог все переворачивает пятой точкой кверху, спросил дрогнувшим голосом:

– Прем в мурашник?

Он расправил плечи и старался смотреть соколом, но в глазах десантника Енисеев видел откровенный страх. Это понравилось, значит – не совсем тупая скотина. Человек должен знать страх. А вот одолеет его, или же страх одолеет человека – разные вещи.

– Прем, но не сразу, – ответил Енисеев сожалеюще. – Чем ближе, тем проверки строже. На входе бдят самые подозрительные. Фуксом не пройдешь. Я запомнил три движения… Придется заучивать по частям.

Дмитрий в беспокойстве посмотрел по сторонам:

– Тебе виднее. Но все же… Прошло десять часов после исчезновения Сашки… Это суток трое при здешнем метаболизме.

Некоторое время, сойдя с тропы, наблюдали за этими странными зверями. Иногда муравьи сталкивались лоб в лоб, сухо трещал хитин. Всякий раз они ожесточенно метелили друг друга по головам сяжками, и нужно отделить жесты узаконенного пароля от сообщения, что, например, за большим желтым листом, поворотя на тридцать два градуса к югу, лежит огромная мертвая стрекоза…

Енисеев успокаивающе прошептал, что в муравейнике обитает множество мирмекофилов: жучки Ломехузы, паучки, многоножки. Научились языку жестов и, пользуясь им, живут за счет трудолюбивых хозяев, выпрашивая еду, зимуя в теплых муравейниках, пользуясь защитой от врагов. Дмитрий почему-то не обрадовался, запаниковал. Если муравьев, этих зверюг считать рубахами-парнями, то каковы мирмекофилы?

По дороге к муравейнику он часто рассекал руками воздух, отрабатывая муравьиный пароль как можно точнее. Его жесты напоминали Енисееву приемы каратеки, а биолог не жаловал людей, которые вместо мозгов развивают мускулы.

Дмитрий вдруг спросил:

– Что-то случилось? От тебя вдруг пошел иной запах.

– В самом деле? – пробормотал Енисеев. – Какой?

– Трудно сказать… Но ощущение такое, что ты собираешься стукнуть меня палкой по голове.

– Не обращай внимания, – сказал Енисеев торопливо, – сейчас пройдет.

– А нельзя обойтись с муравьями только запахом? А то ненароком такое покажешь с этими жестами! Доказывай потом, что не так поняли. От меня несет, как от девицы горизонтального промысла с Тверской.

– Внутри муравейник охраняется особенно строго. Запах запахом, но козырять надо строго по правилам.

– Понятненько! Разные системы допусков. Это нам знакомо.

Дмитрий чуть ободрился, найдя в жизни муравьев нечто общее с учреждением, в котором работал. Енисеев напряженно думал о странности Малого Мира, где даже у человека меняется запах при раздражении, гневе. Если так, то здесь немалые возможности… Дальняя связь, например. Бабочки засекают друг друга с расстояния в два-три километра. Надо будет в свободное время обдумать.

ГЛАВА 7

В воздухе начали возникать маленькие поблескивающие горошины. Прикоснувшись к коже, исчезали, оставив крохотное мокрое пятнышко. Влага испарялась, всасывалась в кожу, но этих безобидных капель сконденсированной влаги многовато, не защищенное хитином тело будет в опасности…

– В такую погоду всегда драки, – сказал Енисеев с беспокойством. – А нам надо спешить… Попасть в пограничные схватки совсем ни к чему.

Дмитрий подобрался, мускулы вздулись. Двигался уже не такими размашистыми прыжками, осматривался чаще. Енисеев бежал рядом короткими блошиными скачками.

Вдруг Дмитрий придержал Енисеева, замер. Его квадратная челюсть выдвинулась по крайней мере на метр. Дюрандаль он держал наготове. Енисеев потихоньку заглянул за лист, загораживающий им путь.

На светло-серой земле катались, сцепившись по трое– четверо, черные блестящие муравьи. Все поле было покрыто сражающимися. Они яростно грызли друг друга, отпиливали сяжки, лапы, головы. Здесь муравьи собрались только крупные, широкоголовые, жвалы у каждого вдвое длиннее, чем у фуражиров.

Дмитрий прошептал:

– Лютые бойцы! Но как отличают, кто свой, кто чужой? Одинаковые!

– Один купец считал, что все китайцы на одно лицо… Эти муравьи еще год назад могли жить на одном муравейнике. Племя разрослось, разделилось.

– Как хохлы и кацапы?

– Я мирмеколог, не историк.

– Запах у них, – рассуждал Дмитрий напряженно, – вроде идеологии? Изменился запах, ты уже не наш чело… муравей?

– Эту глубокую мысль обязательно перескажу коллегам. Худо, что побоище продлится долго. Они дерутся сутками! Даже по неделе, если погода позволяет. Да-да, это обычная пограничная схватка. Регулярное кровопускание. Вообще-то это мирные муравьи.

– Ого! Какие тогда не мирные?

– Ну тетрамориум не такие флегматы…

Дмитрий жадно рассматривал бойцов. Удары в Малом Мире неэффективны, вместо мечей и копий работают пилы, клещи. Главное – зажать противника, чтобы не вырвался. Сцепившихся бойцов, в свою очередь, раскусывают и распиливают другие. По всему полю дергаются расчлененные туловища, головы с щелкающими жвалами, сяжки, лапы…

На краю поляны близко к людям сражался колченогий ветеран. Весь во вмятинах, грудь и голова со следами старых шрамов, с половинкой левого усика, он умело и быстро перекусывал тонкий стебелек, отделяющий голову противника от груди, бросался на другого. В то же время чувствовал врага, не давал ухватить себя сзади. По мнению Дмитрия, шрамы он получил в боях с более серьезными противниками, чем от подобных салаг первого призыва.

Справа и слева от поля битвы сплошные заросли. Ступишь шаг, тут же жвалы сомкнутся на шее. Все разъярены, засадные полки рвутся в бой…

– Надо спешить, – напомнил Енисеев.

Дмитрий обогнал его, пробираясь по широким, как крыши домов, листьям. Меч держал наготове, тот цеплялся зазубринами за шипы, наросты и белесые волоски, торчащие из листа.

Под ногами шевелилось, подрагивало. Ветра не было, но Енисеев часто падал, Дмитрий с хищным видом скользил рядом. Перепрыгивая с листа на лист, часто натыкался на божьих коровок. Эти живые танки медленно утюжили зеленое поле. Енисеев торопил, потому Дмитрий лишь пронесся, прыгая с одного разноцветного панциря на другой, да пару раз с наслаждением врезал одной хищной коровке Дюрандалем по жестким рогам-щеточкам.

Дважды перед ним внезапно распахивали крылья ярчайшие бабочки. Со сложенными крыльями – серые засохшие листья, покрытые мертвой пылью, а едва распахнет – свалишься от неожиданности… Дмитрий шарахался, зло ругался.

Как-то Енисеев услышал вопль, оглянулся – белый как мел Дмитрий почему-то сидел на зеленой стене. Добежав, Енисеев уперся ладонями в прохладное тело гусеницы бражника. Сытая, раскормленная, роскошно зеленая, размером с железнодорожный вагон, а прожилки на ее зеленой коже волшебно точно имитируют лист, на котором пасется. Только вот на боку приклеены блестящие яички: белые, чуть поменьше кулака. Заботливая муха-тахина позаботилась о потомстве, и гусенице уже не стать бабочкой.

– Слезай! – крикнул Енисеев. – Вон тот стебель уже на другой стороне ристалища!

Дмитрий спрыгнул с гусеницы, что все еще притворялась мертвой, со злостью ударил в бок жалом-мечом. Упругая кожа спружинила, и сам он едва не сорвался в самую гущу сражения.

При спуске по стволу Енисеев обнаружил, что может бежать вниз головой. Никакого прилива крови к голове, гравитация вовсе не стремится оторвать руки от ствола и швырнуть вниз на камни.

Дмитрий тоже встал на четыре точки, обогнал, возбужденный, взвинченный, что-то выкрикивая на бегу, не то пел, не то читал Устав.

Внизу по трассе в обе стороны мчались безразличные к сражениям фуражиры. Огромной семье нужен корм, голодные личинки орут, а глупые драки – дело солдат. Те закованные в литой хитин чудовища не способны к строительству, работе с расплодом, не умеют даже добывать пищу, они рождаются именно для драк. Пусть гибнут, защищая гнездо. Меньше потребуется корма.

Муравьиная дорога незаметно превратилась в магистраль. Муравьев было много. Енисеев прозевал налетевшего муравья, Дмитрий увидел только, как мирмеколога отшвырнуло, с силой бросило через голову.

– Что ты делаешь? – закричал он, размахивая Дюрандалем. – Смотри в оба! Не все толчки безопасны…

– Спасибо за подсказку.

– Да я завсегда готов помочь! – ответил Дмитрий счастливо.

– Придется лезть в муравейник, – сказал Енисеев. – Эх, надо было твоему другу притвориться мертвым… Или прыгнуть вверх, как ты практикуешь.

– Не знаю… Играть мертвого не в нашей натуре. Да и в инструкции не было. А Сашка всегда рвется подраться! Но с этими разве подерешься?

Он умело уворачивался от муравьев, словно лихой пешеход на улице Горького, вздумавший в час пик перейти над подземным переходом. Енисеева отшвыривало, по нему пробегали жесткие лапы… Но, как ни парадоксально, все– таки здесь безопаснее: сюда боятся подходить хищные жуки, богомолы, кивсяки, пауки…

Из зеленого тумана выступила и начала разрастаться коричневая стена. Словно горное плато вдруг вздыбилось на ребро, другим краем упираясь в небо! В воздухе повис терпкий муравьиный запах. Не плато, напомнил себе Енисеев настойчиво. Не плато, а простое дерево! Ущелья – трещины коры, а кратеры потухших вулканов – всего лишь наплывы колец.

Муравьи несли и волокли к дереву насекомых, тащили былинки, семена, бежали с раздутыми от меда брюшками. Некоторые доставляли в жвалах образцы пищи. Дескать, унести не сумели, добыча велика, шлите бригаду… Навстречу выбегали фуражиры, рабочие выносили землю, строительный мусор, клочья хитина, шарики фекалий.

Вдоль дерева-стены тянулся земляной вал, сложенный из плотных шаров спрессованной земли. В добротном муравейнике муравьи расширяют подземные залы, одновременно ограждают тоннели от затопления дождем.

Неожиданно сверху начала опускаться огромная темная масса. Когда она достигла верхушек травянистых деревьев, расплывающееся изображение превратилось в заостренный книзу металлический столб. Столб опустился ниже, Енисеев разглядел огромные, как облака, кончики пальцев, что держали уже знакомую пипетку. На кончике начало поблескивать, раздуваться.

Енисеев закричал:

– Нет! Ни в коем случае!.. Дмитрий, запрети им!

Дмитрий послушно поднял руки, просемафорил. На кончике иглы вздулся резервуар воды. Муравьи начали поднимать сяжки. Енисеев с ужасом видел по их сигналам, что они рисуют образ врага, готовятся к отражению нападения.

– Обеззараживающее, – объяснил Дмитрий. – Должны были окатить нас раза три по дороге…

– Запрети!

Резервуар воды перестал увеличиваться, но все еще висел над их головами. В тучах гремело. Дмитрий еще раз помахал руками.

– Передай, – велел Енисеев, – что это нас убьет. Мы потеряем муравьиный запах, нас тут же растерзают!

Дмитрий снова просигналил. Полая колонна медленно пошла в сторону. Капля сорвалась, пошла вниз, расплескавшись о плотный воздух до формы НЛО, с шумом обрушилась в заросли.

Дмитрий стоял побелевший, губы его дрогнули:

– С ума они там посходили, что ли?

– Они ведь не специалисты, – бросил Енисеев с презрением.

– Да, конечно… но так ошибаться? Это чересчур. Все невпопад, все наоборот.

Их часто останавливали, требовали пароль. Вверху над растениями снова появилась туча, оттуда высунулся цельный металлический прут. Дмитрий покосился на Енисеева, просемафорил, что справятся сами. Жвалы десантника грозно разведены, брюшко маленькое, грудная клетка разбухла от твердых мускулов.

Близко к главному входу поднимался подмаренник. Оттуда тянуло сладким, как сироп, нектаром. Подмаренника в этих местах нет, значит, муравьи принесли семечко издали. А это значит еще, что на сочных листьях пасутся стада муравьиных коров… Вон бегут по стволу фуражиры. Вверх – с пустыми брюшками, вниз – с раздутыми. На зеленых полях идет дойка, сбор падевого меда.

От земляного вала молоденький, весь блестящий солдат, дрожа от усердия, тащил за лапу колченогого старого муравья. Тот не сопротивлялся, медленно поводил уцелевшим усиком. Его крючковатые лапы цеплялись за кристаллы кварца, выворачивали блестящие глыбы. Молоденький солдат сверкал на солнце, как только что сошедший с конвейера гоночный автомобиль, зато ветеран был во вмятинах, с погнутыми пластинами, без правой передней лапы…

– Что они делают? – шепнул Дмитрий удивленно. – Это же мураш, который сражался в пограничном инциденте! Я его запомнил.

– В схватке подцепил чужой запах. Бывает.

– Бывает, – согласился Дмитрий. – На войне чего только не подцепишь. Хотя случается и в мирное время… Поживет среди своих, отойдет от западной заразы.

– Тут муравейник, не человечник. Подозрительного удаляют сразу.

– Гады, чистку проводят? – ахнул Дмитрий возмущенно. – Он за них сражался, кровь проливал! А чистюля его вон? Нашивки зарабатывает, не выходя из отдела?

– Выгоняют не навсегда, – ответил Енисеев с неохотой. – Пока чужое не выветрится.

– Понятно! Жди амнистии, потом реабилитации… Думаешь, я не знаю, что он ночью замерзнет? А то с голоду помрет, птица склюет, богомол или паук сожрет! Я думал, только люди додумались до такой подлости!

Он прыгнул без разбега, упал на молоденького муравья. Орудуя Дюрандалем как рычагом, попытался разжать жвалы, сомкнутые на изувеченной лапе ветерана. Изумленный муравей заколотил сяжками, требуя пароль, но Дмитрий в ответ едва не вывернул службисту челюсти. Ветеран высвободил лапу, устало заковылял обратно к муравейнику.

Дмитрий напоследок звучно трахнул стража по башке, гигантским скачком долетел до Енисеева.

– Здорово я его, а? – спросил он с истерическим весельем.

Его трясло, губы прыгали. Он не знал, куда девать руки, пальцы то нежно гладили страшное оружие, то ощупывал себя, не веря, что вышел живым из страшного боя.

– Здорово, – согласился Енисеев с неловкостью. Колченогого все равно выбросят из муравейника, это закон сообщества, но Дмитрий пусть верит, что справедливость восстановить легко. Хотя бы здесь, в муравейнике. – Ты поступил… гм… благородно.

– Ты видишь, я не трус, – сказал Дмитрий осевшим голосом, – но неужели придется лезть в эти темные норы? Лучше бы оказаться в джунглях Венеры.

Из черного зева показался несомый по воздуху скрюченный муравей. Сяжки висели, лапы сплел в клубок, брюшко и голову подогнул. Нес его строительный рабочий. За ним показался второй, третий… Все держали в жвалах мертвых. Одни словно только что заснули, других тронула плесень, у третьих отваливались пересохшие лапы.

Муравьи выбегали один за другим, похоронная процессия не обрывалась. Дмитрий помрачнел, даже перестал шлепать на себе микробов.

– Чумка у них, что ли? Как бы к Сашке не пристало… К интеллигентам любой грипп прилипает!

Енисеев прикинул на глаз размеры муравейника:

– В сутки здесь рождается тысячи три… Столько же и умирает.

– Понятненько, – обрадовался Дмитрий. – Так чего мы сели, как вороны возле падали? Поищем другой ход!

Из второго туннеля тоже выносили трупы. Из третьего – трупы и мусор. Енисеев торопливо объяснил, что у муравьев есть специальные кладбища. Чтобы не разносить заразу в доме, додумались относить мертвых подальше. Одни закапывают, другие виды оставляют трупы на чистых полянах под жарким солнцем.

– Как эти… зороастрийцы?

Енисеев посмотрел на бравого героя с удивлением. Проще было услышать такое от проползшей по листу гусеницы.

– Почти… Муравей мал, солнечные лучи тут же прожаривают его насквозь. Микроб не уцелеет, любая плесень гибнет.

Из последнего туннеля рабочие выносили комочки земли. Все муравьи протискивались, как туда, так и обратно, через коридор ощупывающих усиков бдительной стражи. Дмитрий обеспокоенно поглядел на Енисеева. Здесь тоже не пройти, вон какие жвалы! Хватанет, второй раз не сунешься.

– Надо явиться с добычей, – предложил Енисеев, – как обыкновенные фуражиры.

ГЛАВА 8

В два прыжка они оказались на обломке толстого сухого стебля. Под ногами шелестело, шуршало. Внизу поблескивали огромные тела уховерток, панцири жуков, в самом стебле мощно скреблись их личинки. На земле – оторванные крылышки, обломки лапок, неопрятные куски высохшего хитина, похожего на проржавленные остовы легковых автомобилей.

– Давай забьем вон того жука, – предложил Дмитрий торопливо.

– Не спеши. Муравьи не свиньи и не… люди. Едят далеко не все.

В трех шагах на обломок опустился вихрь энергии размером с двухэтажный дом, промчался легкими балетными шагами, непрестанно постукивая по древесине длинными усиками с белыми колечками. Енисеев приподнялся на руках, Дмитрий остался в той позе, в какой свалила волна от крыльев наездницы-риссы, страшного врага личинок жуков-дровосеков.

Рисса металась по пеньку, яростно колотила по дереву длинными усиками. Дмитрий хмуро сопел, угнетенный свирепой мощью хищного насекомого. Танцующий башенный кран на тропе войны!

Вдруг рисса забегала взад-вперед на крохотном пространстве. Енисеев буквально увидел, как в ее крохотном мозгу, мощности которого позавидовали бы творцы компьютеров, за сотую долю секунды были закончены сложнейшие вычисления. Да, именно вот здесь толстая жирнющая личинка дровосека неторопливо точит мощными челюстями древесину и чуть ли не поет от сознания абсолютной безопасности…

Усики риссы пошли вверх, брюшко поднялось, длинная иголочка яйцеклада направилась к древесине. Компьютер в голове риссы высчитал угол, направление, усилие. Рисса замерла, от иголочки яйцеклада отошел в сторону и согнулся другой футляр. Тоненькое сверло на глазах погрузилось в прочное дерево… Остановилось оно в момент, когда рисса почти коснулась брюшком дерева. По яйцекладу прошло крохотное утолщение, через мгновение рисса вытащила яйцеклад, подпрыгнула и пропала в небе.

– Фу, – выдохнул Дмитрий. Он машинально вытер несуществующий пот. – Летающий дракон!

Енисеев спрыгнул на землю, поднял длинное легкое копье:

– Если оружие само идет в руки, его надо выбросить… Но сейчас случай особый.

Дмитрий спрыгнул следом, осмотрел оружие как знаток:

– Гибрид копья и шпаги! Как у того дракона?

– Помельче.

– Стоп-стоп!.. Это шприц?

Енисеев ответить не успел, Дмитрий вскрикнул, перегнулся в поясе. Перед Енисеевым мелькнуло блестящее, пахнуло острым запахом. Он инстинктивно ударил шпагой. Острие с хрустом вонзилось в головогрудь напавшего на Дмитрия жучка. Дмитрий пыхтел, ругался, пытался оторвать от себя врага. Енисеев вцепился свободной рукой в зазор между головой и переднеспинкой хищника, глубже всадил шпагу в нервный узел.

С перекошенным от боли лицом Дмитрий кое-как разжал челюсти жука, вцепившегося в его шорты:

– Ты прямо тореадор! С одного удара. С какой стати эта тварь набросилась?

Енисеев с трудом выдернул оружие из плотной ткани. Между зазубринами белели волоконца нерва. По-снайперски, в спинной ганглий! Сумеет ли так хоть раз в жизни еще?

– Ваши умельцы не могли выбрать другой цвет?

– Это не умельцы, а химики, – ответил Дмитрий, морщась от боли. – Маскирующая окраска!

– Вашим химикам работать мешают погоны. Иначе знали бы разницу между маскировкой и мимикрией. Если у тебя маскирующая окраска, сиди неподвижно, даже тень прячь! Маскируются самые слабые, самые лакомые. Почему не сделать шорты ярко-красными? Как мухоморы, божьи коровки? Любой бы видел издали: ядовито! Даже по ошибке не схватят.

Дмитрий сделал первый шаг, все еще перегибаясь в поясе. Лицо было белым, мускулы дергались.

– Как клещами хватанул! Нашел же куда кусать, паразит… А какой-то умник еще говорил: зачем шорты, зачем шорты? Вернусь, морды набью.

На широком, как стадион, листе Енисеев обнаружил голую, как сосиска, гусеницу, всадил шпагу хирургически точно. Гусеница свернулась кольцом, замерла. Дмитрий прыгнул рядом, держа Дюрандаль над головой. У гусеницы было две головы, на каждом конце туловища, причем самая крупная, как объяснил Енисеев, ложная. Ударит глупая птица, а гусеница скатится с листа, клюнутая не в голову, а в…

Дмитрий с гусеницей в руках спрыгнул вниз. Енисеев на миг задержался, почему-то вернулся страх высоты. Он с силой помахал рукой, плотный воздух густыми струйками потек между растопыренными пальцами. Прыгнул, нагретый воздух подхватил, не дал стремительно упасть на дно воздушного океана.

– Какой там Марс, – прошептал Енисеев. Сердце его колотилось, как испуганная птица в клетке. – Самый удивительный мир… Прицепить бы крылья, можно летать…

Внизу сбежались зеваки, щупали сяжками добычу. Нашлись помощники, Дмитрий обрадовался, вдруг да сдружатся за совместным трудом, но Енисеев выдернул гусеницу, отпрянул с нею в сторону от пахнущего тракта. Обескураженные муравьи заметались, гусеница для них выпала в другое измерение.

– Сами справимся, – объяснил Енисеев напряженно. – А то на входе решат, что присоединились как раз мы.

Дмитрий опасливо смотрел на муравья, что рассерженно метался с угрожающе разведенными жвалами совсем рядом.

– Неужели не видит?

– В том-то и дело. Одни ориентируются по звездам, другим хоть фигу под нос поднеси.

– Черт, разберешься с ними…

– Разберемся, – пообещал Енисеев, но в сердце кольнуло. Его пригласили всего лишь на одну операцию…

Из центрального входа часто выскакивали эти сильно пахнущие черные торпеды. Теперь в воздухе чувствовался новый запах, сильный, но уже не резкий, в нем ощущалась сырость глубин, свежесть новорожденных муравьев, аромат молодых корней дерева.

– Жесты запомнил? – спросил Енисеев сдавленным голосом. – Держись уверенно, прячься за гусеницей.

По телу забегали быстрые бесцеремонные усики. Ногу Енисеева цапнуло. Он напрягся, с усилием проламываясь сквозь живые ворота ощупывающих усиков и раздвинутых жвал.

Мелькнуло перекошенное лицо Дмитрия. Белый, с обезумевшими глазами, он пихал перед собой гусеницу как таран, изгибался, когда по нему пробегали усики с жесткими щеточками на концах, похожими на ершики для чистки бутылок.

Продравшись сквозь живой частокол, они оказались в широком полутемном тоннеле. Тянуло могильной сыростью. Из темноты внезапно выныривали оскаленные пасти, зазубренные челюсти грозно щелкали, чудовище свирепо бросалось на них… почему-то промахивалось, и лишь тогда Дмитрий понимал, что муравьишка бежал по личным или общественным делам, а двуногие мирмекофилы ему до лампочки.

В полутьме ярко сверкало окно в солнечный мир, но его перекрещивали гуще тюремной решетки длинные усики-антенны и серповидные жвалы. Оттуда в муравейник вплывали нагретые запахи солнца и трав.

– Бросай гусеницу, – услышал Дмитрий в темноте голос Енисеева. – За вход мы заплатили, а на склад пусть тащат сами.

Дмитрий с неохотой бросил почти невесомую гусеницу, ощущая себя без нее совсем голым. Рядом зашуршало, через гусеницу перемахнула рогатая тень, зато второй муравей с азартом вонзил жвалы в лакомое мясо, заурчал, поволок в темную нору.

– Теперь куда? – спросил Дмитрий обреченно.

– Вниз. Проверим склады живой добычи.

– Погоди малость, – вдруг попросил Дмитрий. Он виновато улыбался, губы его пересохли. – Дай отойти… Не знаю, как ты, но у меня душа трясется. Помню, как-то парашют не раскрылся… Нет, тогда было не так страшно.

Из темноты начали выступать неясные очертания. Наметился потолок, а черные пятна превратились в норы. Пальцы Енисеева скользнули по стене, оставляя слабый светящийся след. Плесень? Но муравьи плесени не выносят. У них чисто, сухо. Если появляется плесень, с которой не сладят, то бросают гнездо, переселяются. Этот муравейник слабым не выглядит… Опять загадка.

– Готов? – спросил Енисеев нетерпеливо.

– Готов, – отозвался Дмитрий. – Совсем готов!

– Иди за мной.

– Веди, Сусанин… Или Вергилий? Какой толк от тех ворон, которые наблюдают за нами? Раньше не успевали помочь, а теперь и вовсе…

Он вытащил из-за пояса Дюрандаль, с тоской покосился на черные тоннели.

– Спрячь, – посоветовал Енисеев. – Я вон шпагу и не вынимаю. Если что случится, эти булавки не спасут.

Медленно, часто останавливаясь и прижимаясь к стенам, они двинулись по самому широкому тоннелю. Запах стал гуще. Пахло личинками, пакетами яиц, сырой землей, новорожденными муравьями. Енисеев жадно вдыхал, вжимался, старался ощутить себя муравьем с его заботами, желаниями. Дмитрий дышал ему в спину, натыкался в темноте, часто с разбега бодал, сбивал с ног.

Головная боль и слабость в теле быстро испарялись, а воспаленные от солнца глаза перестали слезиться. Дмитрий подпрыгивал, завидев бегущего навстречу муравья, хватался за оружие.

– Перестань, – сказал Енисеев. – Через турникет прошли благополучно, а тут пропуска не спрашивают. Держись как дома.

– Благодарю покорно!

– Иначе надолго тебя не хватит.

– Знаю, но что делать? Умом уже не боюсь, но внутри трясется, как поросячий хвост. Мы ж в чужом доме ходим, как ворюги…

Тоннель повел в сырость, в сгустившиеся запахи. Стены казались облицованными, словно покрытыми глазурью. Песчинки держались даже на потолке. Опустившись на два уровня, Енисеев поколебался, был соблазн начать поиски здесь, но заставил себя выбрать извилистый штрек, ведущий круто вниз.

Прошли через анфиладу огромнейших пустых пещер. Чисто, сквозная вентиляция, но встретили только одного муравья. Тот вяло прошел мимо.

Дмитрий проворчал, стараясь держать голос на мужественной ноте:

– Лабиринт! В этих пещерах десяток муравейников поместится. На вырост строят или чокнулись на почве гигантомании?

– Муравейники не строят по фигуре, – ответил Енисеев. Он полез вниз по отвесной стене из пережеванной древесины. – Это не улитка слизня, не панцирь черепахи, не раковина перловицы… Прыгай сюда! Вот так. Зато муравьи термопреферендят…

– Что-что?

– Запомни, пригодится. Есть такое понятие, термопреферендум. В жару муравьи опускаются в нижние этажи к грунтовой воде, в холод поднимаются в прогреваемые солнцем участки. Чем больше муравейник, тем точнее выбирают влажность, движение воздуха, то бишь выбирают и термо-, и гидро-, и анемо-, и прочие-прочие преферендумы.

Дмитрий, при всей натренированности на выживание, ориентировку потерял почти сразу. Сворачивали, опускались, ныряли в крохотные боковые ходы, выходили в огромные пещеры, откуда мирмеколог без колебаний нырял в самую темную, как казалось Дмитрию, и самую страшную.

– Мне почудилось, – встрепенулся он, – что за нами перекрыли ход! Ловушка?

Енисеев даже не обернулся, сказал буднично:

– Муравьи постоянно что-либо перестраивают, переделывают.

– Как же вернемся? – воскликнул Дмитрий в ужасе. – Или станем этими… мирмекофилами?

– Вернемся другим ходом, – ответил Енисеев с безразличием. – Карту муравейника составлять бесполезно. Муравьи вечно перестраивают собственный город. Как дети.

– Как дети?.. Ага, как дети. Понятно, милые детишки. Только все с саблями наголо…

Они почти плыли в мощном кисловатом запахе. В темных переходах силуэты муравьев мелькали призрачно-темными тенями. Иногда такая тень задевала Енисеева, чаще он сам в потемках налетал на нее. В любом случае впечатывался в стену, катился по полу, убеждаясь в жесткой реальности призраков. Дмитрий увертывался чаще, но Енисеев чувствовал, насколько десантник подавлен, испуган.

На четвертом уровне, считая от поверхности, две пещеры были заполнены зерном. Еще три оказались с мертвыми насекомыми. Кое-где трудились перепачканные мукой зерномолы, со вкусным хрустом превращая крепкими жвалами зерна в белый порошок. Там же мясники придирчиво осматривали разнокалиберную добычу, недоверчиво вонзали жвалы, проверяя на свежесть.

Снизу тянуло могильным холодом. Енисеев чувствовал, как тело цепенеет, мышцы сокращаются все с большим трудом. Сказывалась близость колодцев, прорытых до подземной воды. С другой стороны, здесь не грозит опасное пересыхание…

Енисеев внезапно остановился, ухватившись за выступ. Дмитрий ткнулся ему в спину, едва не столкнув в огромную яму-пещеру. Внизу слабо поблескивало огромное зеркало, пробегали жемчужные искорки, вспыхивали матовые молнии. Дмитрий присмотрелся, непонятное зеркало вроде бы сложено из крохотных осколков, плотно прижатых один к другому. Осколки сдвигаются, наползают друг на друга! Едва слышно доносится неумолчный шелест, словно сто тысяч раков пытаются выбраться по стенам.

– Здесь не пройти, – услышал он в темноте шепот Енисеева.

– Что там?

– Молодые самцы и самки! Вон крылья блестят! Крылья длинные, прикрывают туловище полностью, самих муравьев под ними не видно.

– Опасные? – спросил Дмитрий о самом главном.

– Беспомощные! Но это будущее муравейника. Их охраняют особенно строго.

– Ага… Поперли обратно?

Соседний ход нашли быстро, но двигались осторожнее. Дмитрий понял из объяснений мирмеколога, что настоящие муравьи занимаются делом, как и подобает мужикам: воюют, охотятся, строят, ломают, пасут тлей, выращивают злаки. А для размножения появляются красивые крылатые дурни, у которых мозгов впятеро меньше, чем у нормальных муравьев. Крылатые не умеют ни ломать, ни строить, зато за бабами гонять – будь здоров! Вместо мозгов у них развиты гляделки, чтобы издали засечь крылатую и закадрить на ходу.

– Сейчас они прячутся, – объяснил Енисеев, – но час настанет, и тогда их не удержишь. Всего день длится роение! Найдя друг друга, сочетаются в полете. Самка спешит заложить гнездо, а самец погибает…

– Красивая смерть, – сказал Дмитрий с чувством.

Енисеев отодвинулся от одетого в мускулы испытателя, который показался странно похожим на муравья-самца:

– Кому как. Кстати, мы подошли к складу живой добычи.

– Где?

– Прямо…

Дмитрий бросился вперед, ударился о выступ, упал. Енисеев закричал, предупреждая об опасностях, но Дмитрий уже с разбегу ворвался под своды очередной пещеры.

ГЛАВА 9

Светящаяся плесень на стенах освещала слабым призрачным светом темную массу на дне пещеры. Здесь чуть теплее, насекомых притащили из жаркого солнечного дня, Енисеев чувствовал, как они отдают тепло холодным стенам. Шевелились длинные лапы с зазубренными голенями, лопались с сухим треском хитиновые панцири. Слышался шелест, шорох, скрип, щелканье, словно целая насыпь крупных валунов медленно сползает с горы.

Дмитрий, как гигантский тушканчик, перепрыгнул почти через всю пещеру, упал на скопище мертвых и полумертвых насекомых. Даже с оторванными головами, наполовину расчлененные, изуродованные, еще пытались ползти, лягаться, подгребали крючковатыми лапами соседей…

Едва ноги Дмитрия коснулись чьей-то мягкой щетинистой спины, как рядом подпрыгнула и люто щелкнула жвалами оторванная голова. Даже не голова, половинка головы! Чудовище промахнулось самую малость, но Дмитрий даже не оглянулся на острейшие жвалы, готовые одним движением отхватить ноги.

Енисеев остановился на краю пещеры. Похолодевшие ноги отказывались нести в шевелящееся адское месиво. А Дмитрий метался по мягким телам гусениц, жестким спинам жуков, по телам щетинистым, скользким, пульсирующим. Исчезал за огромными насекомыми, приподнимал их, переворачивал, нырял под длинные туловища стрекоз, лазил на четвереньках под скопищем дергающихся дождевых червей…

Когда вернулся, от него несло сыростью, слизью, чужими запахами. Енисеев сказал торопливо:

– Таких складов много! Обыщем все, будь уверен. Испытатель где-то здесь.

В следующей пещере Дмитрий снова, уже не чувствуя прежнего страха перед диковинными чудовищами, прыгал по грудам добычи, переворачивал, заглядывая во все углы, безбоязненно отпихивал муравьев, воспринимая их только как досадную помеху.

Миновали три склада. Дмитрий мрачнел, на ходу вытирал о стены налипшую на руки слизь. Если в первом складе были полуживые насекомые, то в остальных только горы высохших, скрюченных, закоченевших…

Тело ныло, наконец-то отзываясь на ушибы, падения, толчки. Оба напряженно всматривались в полумрак, стараясь уловить движение раньше, чем выскочивший муравей снова собьет с ног. Вдруг Енисеев вытянул руку:

– Мне кажется… там человек!

Дмитрий сорвался с места как реактивный снаряд. Енисеев бросился за ним, упал, завертелся волчком, а потом, теряя драгоценные секунды, не сразу понял, где верх, где низ, откуда и куда они идут.

Издали донесся крик. Енисеев закричал в ответ. Из темноты вынырнула плечистая фигура. Они почти столкнулись в темной, как преисподняя, пещере. Дмитрий устало положил ему на плечо горячую ладонь, голос был хриплым:

– Извини. Тоже почудилось… В глазах чертики пляшут.

– Да нет, – сказал Енисеев торопливо, – я видел силуэт! Спутать трудно… Но ты побежал по другому ходу. Давай искать дорогу обратно.

Спустились на ярус, потом по соседней шахте поднялись сразу на два. Ход петлял, поднимался, делал зигзаги. Устали, в мышцах начала разливаться боль. Дмитрий вопросительно косился на мирмеколога.

– Вон там, – сказал наконец Енисеев, он неуверенно показал пальцем, – человек…

Дмитрий стрельнул глазами, на этот раз засек направление, прыгнул вперед. Под ногами громко шелестнули отколотые камешки.

Енисеев добежал до порога пещеры в тот момент, когда Дмитрий с торжествующим ревом торопливыми скачками несся к смутно различимой фигуре. Человек стоял напротив некрупного муравья, осторожно трогал его сяжки. Муравей, как сразу определил Енисеев, из нянек, что всю жизнь занимаются расплодом, лишь в последние дни жизни могут выйти на поверхность, да и то в сырые облачные дни…

Заслышав Дмитрия, человек в испуге отпрянул. Роста он был среднего, сложения вовсе не атлетического, светлокожий, светловолосый, в плечах тоже с Дмитрием не сравнить.

Муравей убежал, а Дмитрий налетел на друга, схватил его в объятия:

– Сашка!

Человек покачнулся. Если бы Дмитрий не поддержал, упал бы на землю.

– Димка! – прошептал человек. – Откуда ты?

– Ясно откуда… Ты в порядке? Господи, руки-ноги на месте…

Енисеев остановился, словно с разбегу влетел в каплю клея. У испытателя Сашки были длинные пушистые ресницы, крупные синие глаза, нежное белое лицо… Слишком узкие плечи, тонкие кисти рук, а под майкой-хитоном… Господи, да это же…

Дмитрий, не выпуская друга из объятий, с самым счастливым видом развернулся к Енисееву:

– Лампадий, знакомься! Это Саша – звезда нашей группы. Единственная женщина, кстати, во всем отряде наших мордоворотов. Фетисова Александра Борисовна. Но раз мы без галстуков и штанов, то лучше – Саша, Сашка. А это, дружище, крупный ученый – мырмы… мярмю… словом, муравьелог Евлумпий Владимирович Енисеев.

Енисеев молчал, оцепенев. Его глаза шарили по фигурке испытателя Сашки. В горле сипело, но звуки не складывались в слова. Девушка окинула его сердитым взглядом. Глаза ее были чересчур синие, вопрошающие. Внезапно ее голос стал ядовитым:

– Может, мне повернуться?

– З-зачем? – спросил Енисеев тупо.

– Чтобы вам удобнее было рассмотреть меня и сзади, – объяснила она сердито.

Дмитрий коротко гоготнул. Енисеев с трудом раскрыл рот:

– Что вы, боже упаси… Верю, что и с той стороны так же… гм…

Дмитрий сказал предостерегающе:

– Евпаторий, прикуси язык! Схлопочешь. Это самый жуткий феминист на свете. А дерется, куда там бешеному барсу! Как богомол!

Саша окинула его с головы до ног оценивающим взглядом, поморщилась:

– Так Лампадий или Евпаторий?

Дмитрий со скрипом, словно скреб сковороду, почесал в затылке:

– Или Евлюстрий, не помню точно… Что-то со светом связано!.. Евторшерий? Евбрарий?.. Евджиний?.. Лучше бы уж лошадиная фамилия…

– Меня зовут Евлампий, – сказал Енисеев сердито. – Но я не обижусь, если будете звать просто по фамилии. Без всяких добавок, типа «товарищ», «господин», «мастер». Мы без галстуков, как сказал Дмитрий…

Губы девушки чуть дрогнули в усмешке. Она сказала звонким чистым голосом:

– Вы правы. Что за церемонии в полевых условиях? Меня зовут просто Саша.

Дмитрий помял в громадной ладони хрупкое плечо Сашки. Енисееву показалось, что атлет погладил стальной шар размером с кулак. Плечо Сашки было, судя по всему, хрупким только с виду.

– Саша, это Енисеев на тебя вывел! Я бы ни в жисть… Римские катакомбы! Ладно, приключениям конец. Прем обратненько. По дороге расскажешь, как и что стряслось.

Енисеев перехватил быстрый взгляд, брошенный на него Сашкой. Она ответила медленно, уводя глаза в сторону:

– Мне кажется, лучше чуть-чуть обождать… Я не специалист, но часовые сейчас, как мне показалось, настороже. Вот-вот зайдет солнце, муравьи закроют выходы, задремлют. Так я читала в детской книжке…

Дмитрий раздосадованно переступил с ноги на ногу, нелепо подпрыгивая при таком привычном для прежнего мира движении.

– Енисеев, ты мюрмю… спец по шестиногим, что скажешь?

– Шестиногие – это тараканы и вши, – ответил Енисеев резковато. – Муравьи – это муравьи!

Злило дурацкое положение, в котором очутился. Неужели за всю дорогу так и не проскользнуло, что пропавший испытатель – женщина? Или он такой прибацанный мирмеколог, что ни черта не слышит, не видит, не замечает каких-то деталей…

Дмитрий взмолился:

– Ради бога, шучу! Тараканы тоже хорошие парни, если спросить у тараканолога или тараканиста, а не у моей тещи. Ты скажи, можно сейчас убираться из этого ужасного места… или стоит чуть погодить?

Енисеев перехватил встревоженный взгляд Фетисовой.

– Да как сказать, – ответил он медленно. – С заходом солнца активность в самом деле падает… Незначительно, правда.

– Но в нашем случае, – добавила Саша быстро, – это может оказаться решающим. Так ведь, Евхрякий Влади… Енисеев?

Голосок ее был сладеньким, подлизывающимся, Енисеев несколько раз кивнул:

– Да-да… гм… да.

Дмитрий рассерженно оглядывался. Саша нашлась, задание выполнено, а пещеры стали вроде бы еще мрачнее, тоннели извилистее. Против огромных насекомых по-прежнему нет другой защиты, кроме унизительной для бравых десантников мимикрии.

Зашуршало хитином, мелькнула темная тень. Дмитрий вспикнул, исчез.

Сильнее запахло кислотой. Муравей унесся, в трех шагах дальше с пола поднялся Дмитрий, сказал извиняющимся тоном:

– Чертяка слепая! Прет, не смотрит… Это впервые. Вот что, надо отыскать нишку. Если начали меня задевать, то вас до захода солнца вообще по стенам размажут!

– Вон в ту, – предложила Саша с готовностью.

Она подпрыгнула, зацепилась кончиками пальцев. Ее тело бесшумно скользнуло в темноту, словно вплыло по воде. Дмитрий влетел в нишу, словно пробитый с пенальти мяч. Енисеев сплоховал, но его вовремя подхватили, вдернули в каверну немногим просторнее кабины лифта.

– Для чего выдолбили? – сказал Дмитрий брезгливо. – Под потолком! Сказано, насекомые… Без ума, соображения.

– Это я выдолбила, – призналась Саша сердито. – Они хотели заделать, а я не дала. Надо же где-то отсиживаться?

– Остальные тоже ты? – удивился Дмитрий. Он вытянул шею, пытаясь в полутьме рассмотреть длинную анфиладу пещер.

– И с этой повозилась! Подручными средствами, как учили… Пришлось, а то все хватали, тащили…

– Теперь не потащат, – сказал Енисеев смущенно. Он все еще не мог адаптироваться. Не в муравейнике, здесь все привычно, а в присутствии бравого испытателя Сашки. – Вы уже пропитались здешними духами. Это пароль «свой – чужой».

– Это я усекла, – кивнула Сашка. – Не сразу, правда. А сперва отсиживалась, присматривалась.

Лицо Дмитрия вдруг посуровело. Он набычился, из глаз ушел блеск. Уже не друг Сашки Фетисовой, перед ним находился староста группы испытателей, завсектором оперативной подготовки.

– Рассказывай, – потребовал он.

Саша развела руками. Ее меццо-сопрано стало глубоко несчастным:

– Глупо все… Ошалела от телячьей радости. Ну и потеряла, как говорит начальник первого отдела, бдительность. Что-то цапнуло сзади, будто какой дурень искал приключений. Не успела дать сдачи, как потащило с такой скоростью, будто меня рокер хватанул на полном ходу. Попробовала применить прием…

– Тебе бы только приемы, – вздохнул Дмитрий. Однако на Енисеева покосился гордо: вот мы какая круть, нигде не пасуем. – Головой тоже надо…

– …но мне ответили таким, что именно без головы чуть и не осталась. Решила притвориться мертвой.

– Наконец-то, – буркнул Дмитрий. На Енисеева уже не косился.

– Притворяться особенно не приходилось, и так еле– еле… Потом хватка чуть ослабела. Я увидела, что меня, царицу природы, несет, как тряпичную куклу, паршивый муравей! Ну не совсем паршивый, паршивый не знает карате, а этот мог бы преподавать в нашей секции на две ставки…

– Давай без шуточек, – предупредил Дмитрий.

– Приволок меня в муравейник. Я сыграла дохлую. Меня швырнули к личинкам. Эти детки, скажу тебе, жрать умеют – будь здоров! Я дала деру. Бродила, выйти не решалась.

Енисеев помалкивал. Таких женщин он боялся больше всего на свете. Непонятно, что за комплекс ими движет, но самые хрупкие и женственные вдруг начинают заниматься карате, футболом, даже штангой. А знание приемов борьбы провоцирует, их хочется применять, только бы повод… Особенно в поединке с мужчиной! Хорошо, что догадалась притвориться мертвой, выдолбила нишу для отсидки, даже пыталась говорить с муравьем. Но вряд ли «не решалась выйти». Что-то держит за спиной. А от этого «что-то» у самого вдоль хребта поднимаются волосы.

Дмитрий проговорил с великим облегчением:

– Хорошо, что хорошо кончается. Морозов – голова! Рискнул взять человека со стороны. Я бы не отыскал, никто бы из наших не смог… Кстати, тут попить-поесть поблизости ничего нет? Енисеев по дороге сумел, зато у меня уже голодные глюки начались: мед диких пчел, нектар, ветчина из гусениц, окорока из мух… Енисеев, какие запасы муравьи готовят на зиму? Еще Крылов говорил…

Без особой охоты Енисеев объяснил, что из всех баснописцев только наблюдательнейший Эзоп был прав, когда писал про цикаду и муравья, сушившего на солнце зерна. Зерна сушат муравьи-жнецы у нас, в Греции, в других странах. А вот после Эзопа пошла эскалация литературных нелепиц. Лафонтен заменил цикаду сверчком, а Сумароков вовсе превратил ее в стрекозу. И хотя у него она «просит подаянье», то уже у Неледецкого-Мелецкого «лето красное жужжала», отсюда всего шаг до «лето красное все пела». Стрекоза никогда не поет, в мягких муравах не бывает, это повадки цикады. Но, с точки зрения мирмекологов, еще большая ошибка в том, что муравей якобы делает запасы на зиму. Крыловская стрекоза напрасно рассчитывала прокормиться «до вешних дней», собственные запасы муравьи уничтожают к концу осени…

Дмитрий поднялся в темноте, как тяжелый сгусток мрака.

– Понятно. Окорока из мух не будет. Надо топать! Меня от недоедания корчи сводят. Здесь метаболизм ускорился, есть все время хочется.

– Тебе всегда есть хочется, – уличила его Саша. – Я же терплю!

– А ты всегда каторжанишь себя диетой. Фигуру, видите ли, держишь! Как баба.

Наверно, это было оскорбление, но только не для Саши. Она тоже поднялась, голос ее упал до таинственного шепота:

– Друзья, разве не замечаете?.. Это же лежит прямо на поверхности!

Енисеев насторожился. Дмитрий повернулся, ожидая разъяснения, затем спросил в лоб:

– Что лежит?

– Разум! – ответила Саша торжественно. Она выпрямилась, ее невысокая грудь торчала прямо. – Неземной разум, точнее – нечеловеческий. Готовимся лететь на другие планеты, к далеким звездам, ловим радиосигналы из чужих галактик… А чужой разум рядом!

ГЛАВА 10

Для Енисеева как будто рядом с силой поскребли ножом по стеклу. Чтобы не видеть одухотворенного лица десантницы, наклонился, нащупал ступни. Жаль, твердая кожа здесь рассосется за ненадобностью, нагрузка близка к нулю, а лучше бы, чтобы все наоборот: такой кожей покрыться бы с головы до ног! От микроорганизмов спасения нет, изгрызли. Кожа горит, словно сквозь заросли крапивы полз. Скоро микробы собственными трупами набьют его как чучело, антибиотики не спасут.

Возвращаясь в реальный мир муравейника, услышал жаркие слова:

– …Сложнейшая организация, четкое разделение труда, разнообразная сигнализация, обмен информацией…

Сюда б научную экспедицию, подумал он завистливо. Да оснастить ее как следует… Вся наука бы выиграла, не только бионика! Львиную долю открытий взяли бы биологи: ботаники и инсектологи, но если здесь закрепиться, то стали бы прибыльными металлургия сверхчистых металлов, кристаллография, электроника…

В сознание прорвался бойцовский голос Дмитрия:

– А что? У мурашей образцово поставлена разведка. Сам шпиона видел. Разве шпионы не доказательство цивилизации? Нет?.. Гм… Система паролей, как сами видите, в лучшем виде, разные уровни допусков… А что молчит Енисеев? Он мурмо… словом, муравьед, ему и карты для покера в руки.

Енисеев ответил неохотно:

– Да, у муравьев сложнейшая социальная жизнь. Но о разуме специалисты не говорят.

– Почему? – спросила Саша с болью в голосе. – Профессиональная слепота?

– Профессиональные знания. Извини, ты неспециалист. Ничего, что я на «ты»?

Саша раздраженно отмахнулась:

– Сделай милость. Но разве мало открытий делали именно неспециалисты?

– Мало. Хотя делали. Правда, лишь в случаях, как говорят газетчики, когда шли по непроторенным тропам. С муравьями все ясно. Как и с ва… тобой. Ты кандидат в космонавты, жаждешь встречи с другими разумными существами. Даже готовишься к Контакту. Верно?

Саша почему-то смолчала, зато заржал Дмитрий:

– Она их даже во сне видит! Член общества по ловле НЛО, сопредседатель комитета Шамбалы, два раза искала Тунгусский метеорит… Енисеев, а не могут мураши в самом деле?.. С виду парни хваткие. Вон у нас даже академики забывают свет тушить, компьютеры не обесточивают, пропуск предъявляют вверх ногами… А ты бы видел нашего замдиректора по идеологии! Сюда бы его на выучку.

– Надо идти, – ответил Енисеев. Он сам смутно удивился непривычной твердости в голосе.

Обрадованный Дмитрий едва не скакнул из ниши в тоннель раньше Енисеева, но сзади раздался висящий на последнем волоконце голос Саши:

– Идите одни. Я не могу упустить шанс! Муравьи разумны. Доложите, что испытатель Фетисова установила личный контакт с одним из муравьев и в данный момент продолжает его развивать.

– Муравья? – спросил Дмитрий с недоумением.

– Контакт, дубина.

Они повернулись к Енисееву. Тот развел руками, опустил голову, чувствуя стыд за ошибки воинственной амазонки, словно совершил их сам.

– Контакт с муравьем? То же самое, что договориться с пальцем или даже с волоском на пальце. Увы, муравей не личность. Да-да, это всего лишь крохотнейшая часть организма муравейника.

В голове Дмитрия крутилась, как Енисеев почти видел, кассета с бесконечной лентой, фиксируя слова, интонации, гримасы Фетисовой и этого прибацанного мирмеколога. Что-то с этой ленты уйдет в долговременную память, что-то в оперативную, что-то сотрется по указанию руководства. Такая рассудочность мало кому нравится, над ней иронизируют – мы-де лучше! – но работают с такими охотно. Саша хмурится, дергается, выражает каждым жестом несогласие. С такими Енисеев работать не любил, но дружил… Нет, поправил себя, от этой натренированной на выживание супердесантницы предпочел бы подальше…

– Саша, – сказал он деликатненько, – то, что вы называете муравьем, всего лишь бесполая самка. Да-да, бесполая! Правильнее называть их не муравьями, а муравьихами. Ладно, будем придерживаться традиции. У муравья нет даже пищеварения! Желудок есть, а пищеварения нет. Как ни корми муравья, он помрет с голоду, если не дать обмениваться пищей с другими муравьями. Я говорю доступно? Еда переваривается только во множестве желудков. Один желудок на всех! Такое встречное питание называется трофаллаксисом.

Голос Саши из темноты прозвучал натянутый, как тетива десантного лука:

– Установлено точно?

– Как дважды два. Нервная система тоже одна. Потому так самоотверженно идут самураи в огонь, на битву, верную гибель. Тех посылает общая идеология, а муравьев – общая нервная система. Для нее потеря нескольких сот муравьев что-то вроде царапины. Извини за прописные истины.

Дмитрий неторопливо подвел итог:

– Разумны или нет – решать не нам! На то есть начальство.

Он соскочил вниз, угодив на спину пробегающего муравья. Саша нехотя выпала следом, раскинув широко руки и ноги, словно вывалилась из люка транспортного самолета с парашютом и собиралась лететь долго-долго. Дмитрий с проклятиями поднялся из темноты, пропустил Енисеева вперед.

Они шли по узкому тоннелю, оскальзывались на плесени, наконец Дмитрий догадался пропустить Сашу в середину цепочки. Енисеев напряженно выбирал дорогу. Иногда шли в абсолютной темноте, а по запахам ориентировался еще на уровне личинки первого возраста. Не сразу услышал за спиной молящий голос Саши:

– Все-таки я очень хотела бы встретиться с руководством муравейника! Вождями, вожаками…

Во мгле громко квакнуло-крякнуло. Это был голос Дмитрия, который среагировал как-то непонятно. Енисеев ответил, не поворачиваясь и не переставая нащупывать дорогу:

– В муравейнике нет ни вождя, ни совета вождей. Весь муравейник – единый организм.

Чуть посветлело. Тоннель расширился, они двигались через анфилады сухих пещер размерами со станции метро. Муравьи сновали чаще, пришлось вжиматься в стены. Хитин как из жести, да еще по шесть крючковатых лап-штырей…

Поднимались выше и выше, наконец вошли в прогретый солнцем слой почвы. В кисловатом запахе появились намеки на ароматы трав, цветов.

Вжавшись в ниши, долго выжидали, пока отряд суетящихся фуражиров протащит по тоннелю брыкающееся чудовище. Закованный в толстый хитин зверь расшвыривал мощными лапами фуражиров, те с сухим бильярдным стуком трескались о стены, метались, щелкали жвалами…

Наконец жука проволокли дальше. Дмитрий, который наблюдал за схваткой с интересом, не понимая опасности, вдруг сказал:

– Енисеев, ты споришь с неохотой.

– Любой спор – ошибка, если верить Дейлу Карнеги.

– Нет, просто тебе самому хочется заглянуть поглубже. По глазам вижу, они у тебя не очень брехливые. Идешь к выходу, а душа твоя отстала, сует потихоньку нос во все уголки, вынюхивает, высматривает. Сама пытается говорить с этими железными уродами, которых я уже не боюсь, как только Сашка нашлась… Так?

– При чем здесь наши личные пожелания? – ответил Енисеев с неохотой. – Нас послали сюда с определенной целью.

– Ага, угадал! Споришь, чтобы удобнее отпираться перед начальством? Мол, был против, а эти меднолобые настояли! Увы, Енисеев, мы лишены права настаивать. Ты сам, помнишь, взял полный над нами контроль. Мы с Сашкой самые маленькие винтики, всегда кому-нибудь подчинены. Так, Саша?

Саша промолчала, видимо, пожимала плечами или совершала невидимые в темноте жесты, затем проговорила с натугой:

– Да, конечно… По табели о рангах мы полностью подчинены вам, Евпаторий Владимирович.

А Дмитрий вроде бы вытянулся, попытался со стуком сдвинуть голые пятки. Даже в полутьме Енисеев увидел насмешку в его глазах.

– У меня понятный научный интерес! – ответил Енисеев, озлившись. – Вообще-то я собирался по дороге отвести… То есть лично я, исходя из интересов мирмекологии, намерен по пути заглянуть в королевские покои, уточнить некоторые спорные моменты… Но тем временем солнце закатится.

Дмитрий вытянулся по швам с таким рвением, что едва не перервался в поясе, как амеба при делении. Судя по звукам за спиной, Саша хихикнула, преувеличенно послушно зашагала за Енисеевым.

«По пути к выходу», это вместо тоннеля, где уже брезжил рассеянный свет поверхности, они круто свернули в дореволюционные штреки, какими их рисуют в старых учебниках истории, пошли вниз и вниз, минуя боковые ходы, пещеры, склады.

Впереди в пещере забрезжил странный свет, который принято именовать мертвым. Из серых земляных стен выступили белесые барельефы гнутых колонн, слоновьи хоботы, что шевелились, пульсировали, щупали стены, подбирали крохотные частицы. Земляная стена переходила в древесную, на ней светилась зеленоватая слизь, но в темные дыры не проникала. Старая мирмекологическая загадка: почему деревья, в корнях которых муравьи прогрызают дыры, здоровее, чем неповрежденные?

Все трое почти плыли в плотной уютной сырости. Резкий запах сменился густым ароматом гниющей древесины. Здесь надежно, покойно, муравьи двигаются замедленно, словно задумываясь над каждым шагом, и Енисеев тоже ощутил, что начинает замедляться, что сзади перестал отпускать шуточки Дмитрий, а Саша вовсе умолкла – женщины чувствительнее, а она, наверное, все-таки женщина, хоть и супердесантница.

Спотыкаясь, оскальзываясь, они вывалились в широкую пещеру с низким потолком. Почти половину пещеры занимала гора желтых коконов, похожих на гигантские зерна пшеницы. Коконы лежали вповалку в несколько слоев. На самом верху медленно двигались два некрупных муравья. Поводя сяжками, как дозиметрами, они неторопливо ощупывали коконы, перекладывали. Один вдруг бесцеремонно разгреб неподвижные коконы, вытащил пожелтевший, с пятном плесени, бегом ринулся прочь, едва не стоптав людей, явно торопясь подставить кокон под бактерицидные лучи солнца.

Енисеев не утерпел, выбросил вперед руку. Пальцы скользнули по восхитительно нежному шелку. Вот бы из чего кроить шорты! Даже комбинезоны.

Они спустились по крутому ходу, уступая дорогу муравьям, которых становилось все больше. Дмитрий взвизгнул, шарахнулся, как деревенская старушка, впервые увидевшая панка. Расталкивая встречных, навстречу нес личинку рабочий муравей. Личинка была вся из наборных колец, как детская игрушка, резко извивалась, дергала подвижным хвостиком.

– Нег-г-годяй, – с трудом выдавил Дмитрий, губы у него тряслись. – Как он пихнул меня этим толстым червяком!

– Возможно, – предположил Енисеев, – хотел передать тебе.

– З-зачем?

– Ну чтобы дальше позаботился ты. Ты ведь тоже теперь муравей, судя по запаху. Правда, неполноценный, отбракованный. На охоту не годишься, а вот ухаживать за расплодом, чистить нужники…

Губы Дмитрия дрожали, он зябко поводил плечами. Енисеев поморщился. Ну да, от жаб бородавки, медянки ядовитые, а лягушки забираются к спящим рыбакам в раскрытые рты, чтобы развести в желудках потомство. Еще шаг – и можно всерьез говорить о телепатии, деревьях-людоедах, зеленых человечках.

Ход резко сузился, вывел в пещеру, где привыкшие к темноте глаза уловили рассеянный свет. Пещера под потолок заполнена целлофановыми тубами с полужидким творогом, какие Енисеев покупал в ближайшем гастрономе. Только каждая колбаска размером с саркофаг, не меньше.

Да, всего лишь обыкновенные личинки старшего возраста. Личинки – не куколки. Куколки неподвижные, уже озабоченные перспективой вот-вот появиться на свет, готовые переделать все работы, а личинки еще резвятся, пихаются, приподнимают острые кончики. Все голо-мохнатенькие: волоски растут редко, пружинят, не дают прижаться, так что воздуха хватает даже самым нижним в любой куче.

За спиной Енисеева снова взвизгнул, а затем разразился проклятиями Дмитрий. Саша замерла возле личинок, с удивлением рассматривая в полупрозрачных тельцах темные полоски ганглия. Черновой набросок муравья! В отличие от человеческого детеныша, где любое вмешательство исключено, здесь можно корректировать, улучшать, изменять, можно даже вводить новые свойства… Из этого эскиза можно сделать чертеж крупноголового солдата, широкобрюхого фуражира, миниатюрного няньку, длиннолапого строителя…

– Опять эти белые черви! – послышался стонущий голос Дмитрия. – Я червяков с детства… У меня на них аллергия!

– Это не черви, – бросил Енисеев сухо. – Мы только что миновали пещеру, где лежат куколки. Не отвратительные! Эти «белые черви» – те же куколки, только на месяц-другой моложе.

Дмитрий спросил угрюмо, все еще отворачиваясь:

– Это муравьиные гусеницы, что потом превращаются в муравьев?

Музыкальный голос Саши прозвучал кротко, даже печально, но в кротости ручейка крылась потенциальная Ниагара:

– Дурак ты, Митя, и не лечишься! Как же можно эту красоту сравнивать с паршивыми гусеницами?

ГЛАВА 11

Муравьи со всех сторон несли прожорливым личинкам мед, мясо. Некоторых утаскивали: младших – вниз, старших – в верхние этажи. Один из таких муравьев-нянек в который раз наткнулся на Дмитрия. Тот взревел, рванулся в сторону, личинку выбил у ошеломленного муравья прямо Енисееву под ноги.

Енисеев остановиться не успел, под ступнями упруго прогнулось. Личинка протестующе дернулась, завизжала в неслышном диапазоне. Муравей обеспокоенно подхватил ее, стал облизывать, успокаивать. Лопаточка язычка трепетала, как огонек под сильным ветром.

Саша смотрела вокруг в благоговейном ужасе. Енисеев косился на нее с тревогой. Слишком много восторгов… Впрочем, здесь мир социальных насекомых. Они свое сообщество развивают десятки миллионов лет, есть чему удивляться. Есть потери, но есть и находки.

– Быстрее, – сказал он настойчиво. – Вы забыли, ради чего сюда шли?

Дмитрий сказал быстро:

– Ты прав. Там… наверху!.. солнце идет к закату!

Пещера, в которую они вошли, была размером с ангар. Белые личинки лежали горой до потолка. Дмитрий застонал, попробовал идти с закрытыми глазами, но сразу же упал на толстенькую и очень резвую колбаску, что выкатилась прямо под ноги, словно собачонка, готовая играть даже с незнакомыми бродягами.

Здесь Енисеева придержала за локоть зачарованная Саша. В двух шагах от них муравей насел с кормовым яйцом на личинку: надкусил плотную оболочку, поднес личинке ко рту, терпеливо ждал, пока та глотала. Насосавшись, личинка осоловела и заснула. Муравей потормошил ее усиками, снова прижал заметно похудевшее яйцо к ее маленькому рту. Личинка капризно дернулась, извернулась, но муравей настойчиво прижимал яйцо к ее мордочке. Личинка вяло плямкала, муравей энергично сжимал лапами яйцо, выжимая оттуда сметанообразную жидкость. Когда личинка наотрез отказалась доедать, муравей поднес наполовину выпитое яйцо другой, постарше. Эта личинка, не столь привередливая, бойко выпила остатки, после чего муравей вытряс ей последние капли, а пустую оболочку съел сам.

Енисеев с сожалением высвободил локоть. Пальцы Саши на удивление тонкие, женские, от них все еще идет тепло, но там, на поверхности, солнечное тепло уходит из воздуха, надо спешить. В отличие от бравых испытателей, которые увидели только верхушку айсберга и то раскрыли рты, он заметил тонкости трофаллаксиса между взрослым муравьем и личинкой, заметил… Эх, надо спешить!

Когда они пробирались через пятую пещеру, заполненную разновозрастными личинками, Дмитрий не выдержал:

– Когда же кончатся эти свалки безногих червяков?

Саша молниеносно повернулась, как барс, выпускающий когти, вся наэлектризованная, рассыпая искры, но Енисеев поспешно вклинился:

– Не черви, это дети муравьев. Наши младенцы еще отвратительнее! Орут, пачкаются, ничего не умеют… Но гадкими покажутся разве что марсианам. Так?

От Саши хлынули волны тепла, благодарности. А Дмитрий удивился:

– А эти черви… то есть дети благородных муравьев, разве не гадят?

– Нет, – ответил Енисеев.

Они карабкались по трудному участку, он замолчал, но Саша вскоре догнала, потеребила его за плечо.

– Воздерживаются, – объяснил Енисеев, – чтобы не пачкать друг друга. Они же в куче… Только перед окукливанием выбрасывают ма-а-аленький шарик мекония. Такой твердый, что смело можно брать в руку, как делал юный Гаргантюа. Эти шарики чистюли-муравьи тут же уносят. К нам, на поверхность. Здесь же все надраено, как на военном корабле! Разве не видно?

Когда впереди показалась очередная пещера, Дмитрий заохал, поплелся в отдалении. Вместо личинок, к великому облегчению Дмитрия, там большими ломтями творога белели комья крупных градин. Муравьев – ни одного, а яйца, сплетенные по три-пять штук, лежали без присмотра.

В следующей пещере уже суетились муравьи. Точно такие же пакеты яиц облизывали, перекладывали с места на место. Некоторые яйца, нежнейше взяв в жвалы, носили по пещере, словно нянчили.

– Старшие яйца, – объяснил Енисеев, прислушиваясь. В воздухе появился новый запах. – Чем старше яйцо, тем чаще его тревожат. Скоро из него вылупятся крохотные личинки.

– Они вроде бы покрупнее, – сказала Саша медленно. – Разве яйца растут?

– У муравьев растут. Только у примитивных насекомых в яйце есть все необходимое, а у высокоразвитых…

Дмитрий ожил, не видя отвратительных личинок, сказал с подъемом:

– У курицы тоже все в яйце! Съели?

Саша сказала раздраженно, в ее глазах блеснули хищные огоньки:

– Твоей курице до муравья что плотнику до столяра!

Пора заткнуться, подумал Енисеев. Саша любую информацию воспринимает как доказательство разумности, даже превосходства муравьев над людьми. С неофитами всегда трудности…

Дмитрий же сказал с мрачным удовлетворением:

– Ладно, пусть! Червяки кончились, а яйца стерпим. Значит, скоро притопаем в королевский зал этого вывернутого наизнанку небоскреба?

Он вытащил Дюрандаль, но зацепился за стену, с проклятиями сунул обратно за пояс.

– Скоро? – переспросил Енисеев с тревогой. – Сплюнь!

Дмитрий дисциплинированно попытался выполнить приказание, удивился:

– Не получается!

– Упомянешь в отчете, – прервала Саша. Она дрожала от возбуждения. – Ребята, побыстрее бы…

Следующая пещера оказалась намного ниже. Оттуда тянуло сыростью, холодом, незнакомыми запахами. Все трое вышли из расширяющегося хода и застыли.

Знаменитая Мамонтова пещера рядом с этой показалась бы каморкой. Вместо потолка царила ночь, стены уходили в бесконечность. В призрачном привиденьевом свете, что заливал все светящимся ядом, вдаль уходило поле прозрачных столбиков – им до пояса, толщиной в руку, только верхушки заканчивались белесыми шарами, похожими на цветную капусту.

Среди марсианских растений проскальзывали легкие полупрозрачные тени. Дмитрий застыл, подняв ногу и глядя на Енисеева вытаращенными глазами, признавая за ним право отдавать самые дикие приказы.

– Не ломиться же напрямик, – решил Енисеев после паузы. – Пойдем по краю. Зал царицы – следующий! Теперь это точно.

Он буднично пошел в обход поля призраков. Дмитрий догнал его петушком, спросил потрясенно, почему-то шепотом:

– Что это?

– Где? – не понял Енисеев. – А, это… Обыкновенная плантация гриба септоспориум.

С другой стороны мигом очутилась Саша, ее большие глаза вспыхнули, как фары самосвала.

– Плантация? Это грибы культурные?

Высматривая дорогу, Енисеев забыл о намерении держать язык за зубами и ответил чистосердечно:

– Конечно. Этот сорт вывели сами муравьи. Как и весь вид.

Дмитрий шумно ахнул:

– Эти шестиногие? Фуля… фулигинозиусы?

– Ого, какая память! Еще бы и мою профессию запомнил. Многие муравьи – мичуринцы-селекционеры. Выводят такие сорта, что нам и не снилось. Это самый богатый белком гриб. Самый богатый в природе.

Дмитрий оглянулся на стеклянные столбики:

– А нельзя… к нам на корабль? Если до Венеры, скажем, а то и до Марса…

– Все можно, если уговоришь муравьев заботиться о плантациях. Пока только они умеют возделывать. Мы – нет.

Дмитрий остановился, присел. Вблизи медленно пробирался между столбиками крохотнейший муравей размером с кошку. Саша застыла, даже Енисеев косился на муравья-грибника с интересом. Почти прозрачный, сквозь желтоватый хитин просвечиваются внутренности, ганглий разветвлен, хорошо вздувается в голове, пуская четыре черных шнурка к сяжкам, минуя невидящие глаза, но зачем-то утолщается еще и в стебельке, соединяющем брюшко и тщедушную грудь…

Когда муравей оказался почти рядом, Дмитрий вскочил, занес ногу для пинка. Саша оттолкнула друга, зашипев: «Маленьких бьешь, а больших боишься?» Крохотный муравей скользнул между просвечивающимися булавами, жвалы блеснули как электрический заряд. Стеклянная палица вздрогнула. На прокушенном месте начала вздуваться прозрачная капля. Муравей припал к ней крохотным ротиком, по тельцу прокатилась волна. Раздулось брюшко, темные сегменты разошлись, между ними выявилась прозрачнейшая пленка. Сегменты как бы бежали за волной сока, пытаясь настичь и зажать в жесткой ловушке трубы.

Когда муравей ушел, капля вздулась до размеров футбольного мяча. По всей плантации висели молочно-белые шары, иногда на верхушках, но чаще сбоку – на уровне жвал. В густой щетине столбиков сновали такие же призрачные муравьи, старательно выкусывая только им видимые сорняки, сгрызая ненужные почки, разрыхляя почву, увлажняя из зобика, подкармливая корни.

Енисеев шагал, пока в полутьме не напоролся на острые громаднейшие жвалы. Таких громадных еще не видел. Дорогу перекрывали гиганты. В полумраке смутно вырисовывались мощные спины, угловато торчали мускулистые ноги. Очертания растушевывались, но прямо перед Енисеевым медленно и словно сладострастно раздвинулись скобы чудовищного капкана. Справа и слева тоже приглашающе распахивались жвалы.

Между королевскими стражами из пещеры, в которую они ступили, просачивался пряный бодрящий запах. Под ногами проскользнул муравьишка, держа в жвалах жемчужину. Енисеев проводил его взглядом. Муравей-нянька унес из королевской палаты только что отложенное яичко!

За спиной Енисеева послышался шумный вздох:

– Добрались!.. До Марса ближе. Ну и жизнь…

Енисеев напряженно раздумывал, его сердце возбужденно прыгало.

– В королевских покоях нам ничего не грозит, но как туда попасть? Солдаты здесь самые злые, недоверчивые. Они сознают, что охраняют самое ценное.

– А пароль? – спросил Дмитрий.

Саша посмотрела на него удивленно и с надеждой. Енисеев покачал головой:

– Не сработает.

– Другая система допуска?

– Могут заметить, что мы не совсем муравьи. Здесь много нахлебников, шатаются по всему муравейнику, но сюда… Сюда только чистопородных. Даже не всякого муравья пустят.

– Арийцы, – буркнул Дмитрий. – Партия внутри партии! Масоны… Так как же проникнуть в особую зону?

Енисеев измерил взглядом двойной ряд стражей, вход в пещеру. Между потолком и головами щель. Если повезет, даже сяжки не заденешь…

– Прыгнуть? – спросил Дмитрий. – Это я могу! Первое место в универе держал!

Он отступил, напряг и распустил мышцы. Пока он примеривался, качался взад-вперед, набычивался, вперив бараний взгляд в меняющийся зазор между головами стражей и потолком, Саша в два прыжка разбежалась и прыгнула.

– Сорвиголова! – воскликнул Дмитрий в тревоге. – Всегда она так… Что за болезнь – доказывать…

В прыжке его тело вытянулось, но коленями задели метелки сяжек. Тут же двое чудовищ подпрыгнуло, щелкнули жвалы. Из черноты начали подниматься на длинных лапах пугающие огромные тела, по своду с шуршанием заскребли антенны.

Енисеев в бессилии сжал кулаки. Щель перекрыта, испытатели одни! Задержав дыхание, он быстро пошел вперед, лавируя между огромными телами, закованными в твердый хитин. По телу забегали жесткие сяжки, Енисеев ответил жестом спокойствия, а сам поспешно с усилием продавился между плотно сомкнутыми телами. Плечи и бока заныли, покрываясь глубокими царапинами.

Он окунулся в море сладкого запаха. В центре пещеры колыхалось раздутое, как аэростат, и такое же огромное брюхо. Сама царица была маленьким придатком к собственному брюху. Беспрестанно и жадно ела, вечно мучаясь от голода. Няньки, отталкивая друг друга, наперебой совали ей в пасть самое лакомое, облизывали брюхо, даже покусывали.

– Балдеют, – проговорил Дмитрий, стараясь держаться мужественно, хотя сильно побледнел. – Верноподданнический экстаз?

Царица тяжело приподнялась на длинных ножках, выдавила из брюшка крохотную блестящую капельку. Муравей-нянька бережно снял жвалами крохотное яичко, со всех ног бросился из пещеры.

У Саши дрожали от волнения губы, голос сорвался до сипа:

– Мозг муравейника, его сердце! Наконец-то я смогу…

Дмитрий не утерпел:

– Мозг или сердце?

Енисеев сказал с тяжелым сердцем, говорить неприятные вещи всегда трудно:

– Видишь вон те яйцевидные трубочки? Их у царицы два десятка, в каждой по восемь-десять яиц. Сейчас она откладывает примерно пять-восемь в час. Но бывают дни, когда сносит по два-три яйца в минуту! Весь муравейник держится на ее плодовитости, и ум здесь ни при чем. Как с ней разговаривать? Все ее существо нацелено на скорейшее воспроизводство. Сейчас она фактически глуха, слепа… Извини, но это аксиома мирмекологии.

Дмитрий осторожно обходил царицу, пугливо давая дорогу суетящимся нянькам. Темные сегменты неимоверно раздутого брюха выглядели тонкими полосками на вздутом целлофановом мешке горячего молока, которое кипело, бурлило, творило сгустки жизни. Присмотревшись, можно было увидеть, как те кишмя кишели, толпились, стремясь поскорее попасть в яйцевые трубочки, похожие на спаренные трубы миномета.

– Да, – сказал Дмитрий сожалеюще. – Не хотелось бы, но Енисеев прав. Мне самому жалко, но сейчас я понимаю, что на свете нет ни деревьев-людоедов, ни Бермудского треугольника, ни разумных муравьев… Правда, отсюда мне кажется, что и Марса с Венерой тоже нет…

Саша, дрожащая как осиновый лист, остановилась перед глазами царицы. Длинные сяжки с истертыми метелочками коснулись ее, но движение было чисто механическим – даже Дмитрий понял. Существо царицы сосредоточилось на конце яйцевода, где в этот момент совершалось самое важное, ради чего она жила…

– Мы тоже разумные, – заговорила Саша звенящим голосом, – мы люди…

Енисеев с неловкостью отвернулся. Даже Дмитрий не выдержал:

– Саня, не смеши муравьев! Вон один уже убежал… Любой из тех, кто носится за жуками наверху, разумнее этой квочки. Если и на Марсе будем так крепить контакты, то в космос лучше не рыпаться.

Саша протягивала с мольбой руки к муравьиной царице, говорила и говорила, то повышая, то понижая голос, пока Дмитрий не схватил ее за плечи и не потащил к выходу.

ГЛАВА 12

Обратный путь проделали молча. Когда впереди забрезжил свет, Дмитрий ожил, начал насвистывать про казака Голоту. Солнечный круг приблизился, запахло травами, сухим воздухом.

Дмитрий выбежал первым, не убоявшись растолкать стражей. Под жарким, пронизывающим его насквозь солнцем он вскинул темные кисти рук с розовой плотью, что просвечивали как кисель, спросил опасливо:

– А точно доказано, что они глухие?

– Точно, – заверил Енисеев. Он жадно рассматривал сообщество исправно работающих уже в другом режиме самых невероятных существ: печени, почек, неутомимо сокращающегося мешочка сердца…

– Ур-р-р-ра! – заорал Дмитрий диким голосом. – Долой темный и мокрый мурашник! Да здравствует теплое золотое солнце!

Саша дернулась, ее бледное лицо оставалось таким же снежно-белым, только глаза на свету оказались синие-синие, как васильки, а коротко постриженные волосы блестели золотыми искорками. Не будь она сверхтренированной десантницей, могла бы сойти за сказочную принцессу.

– Дур-р-рак, – сказала она с отвращением. – Набитый дурак.

Дмитрий, не слушая, пустился в пляс. При каждом притопе он взлетал на высоту в два роста. Муравьи останавливались, шевелили сяжками. Подбежал санитар, привычно провел мохнатыми щупиками по замершему в панике существу. Пока уточнял диагноз, Енисеев смотрел, задрав голову, в темные тяжелые тучи. Там началось медленное шевеление, рокотание.

– Евламп! – послышался отчаянный вопль Дмитрия. – Енисеев!

Санитар уже волок его за ногу. Десантник вырываться не смел, муравей похож на закованного в доспехи быка. Енисеев догнал их, переговорил с муравьем, сам не понимая половины слов, санитар неохотно и с заметным колебанием разомкнул жвалы. Дмитрий вскочил и, ковыляя, поспешно отбежал.

– Куда он меня? – спросил он с дрожью. – Обратно?

– В лазарет или на кладбище, – пояснил Енисеев.

– Господи, всегда в последний момент какая-нибудь пакость случается!

Над ними начало быстро темнеть, громыхание стало громче. Саша сказала Енисееву:

– Наблюдатели. Заметили нас, сейчас спустят площадку.

– Он знает, – сказал Дмитрий. – Вот и конец самому долгому выходу… Честно говоря, не ожидал, что кабинетный ученый сам возьмет на себя всю ответственность. Не увиливал от нее, а взял всю полноту власти.

Саша быстро повернулась к Енисееву. Ее измученные глаза быстро пробежали по лицу мирмеколога:

– Вас командировали по допуску? А-четыре прим?

Енисеев пожал плечами, а Дмитрий кивнул:

– Да. Он сам настоял. Вся полнота власти, полное руководство операцией.

Енисеев смотрел вверх. Из туч вниз опускалось сгущение мрака, потом начало оформляться в поблескивающий предмет, наконец оформилось в металлический куб с грубо сделанной дверцей.

Саша тоже вскинула голову, сказала быстро-быстро:

– Подождите! Вы вправе отсрочить возвращение… Это ненадолго. Я очень прошу вас. Евпатий Владимирович, Енисеев! Давайте заглянем вон на тот подмаренник. Это займет минуты, зато там такое увидим… такое! Я обещаю.

Дмитрий нахмурился. Его щеки запали, глаза горели голодным блеском. Когда он смотрел на Сашу, глаза его вспыхивали еще сильнее.

Енисеев ответил, чувствуя, как у самого дрожит голос:

– Я занимаюсь муравьями. Только муравьями! Вы здесь побываете еще не раз, а я… Конечно же, я полностью за то, чтобы задержаться на несколько минут. Но условимся! Раз делаем вид, что это я велю изменить маршрут, то вы должны слушаться меня беспрекословно. Как слушались бы своего ефрейтора… Ах, вы лейтенанты? Тогда как маршала.

Саша шагнула к нему, губы ее сложились трубочкой, словно бы хотела поцеловать. Енисеев отшатнулся. Дмитрий помахал рукой, металлический куб опустился почти на самые головы, бросая на землю яркие блики, повисел, затем его потянули вверх теми же неровными толчками. На полпути завис, начал опускаться, раскаты стали грохочущими. Боги спорили. Наконец куб ушел вверх.

– Послушались… – прошептала Саша, в глазах ее было изумление.

– Ты бы видела, как он их при отправке взял за горло, – подтвердил Дмитрий гордо, словно это он осмелился нажать на всесильного Морозова.

Енисеев императивным жестом «голоден, очень голоден» приковал к месту толстенького чистенького муравья. Тот с готовностью присел, задрал голову, жвалы раздвинулись. Плотный золотистый шар засверкал солнечными зайчиками.

Енисеев сунул голову между острых зубцов, золотистый шар начал уменьшаться. Дмитрий сопел завистливо, Саша судорожно дергалась поблизости, лицо ее побледнело еще больше. Дмитрий как сомнамбула приблизился к Енисееву и, едва тот оторвался от источника меда, поспешно занял его место.

Сперва, как и полагалось, поглаживал муравья по голове, сяжками делал ритуальные движения, потом так увлекся медом, что только держался за основание усиков, словно за рукояти управления «МИГ-29С». Сверкающие жвалы, способные в один миг перекусить человека, касались острыми зубцами шеи Дмитрия, но на пиру смерть не страшна, и Дмитрий ни на что не откликался, поглощая сытно пахнущий мед.

Енисеев впервые ощутил, как напряжение уходит. Он облегченно засмеялся, а Дмитрий, сытно отдуваясь, небрежно разомкнул жвалы, чтобы вытащить голову, погладил ладонями вздувшийся живот. Саша стояла как соляной столбик, глядя на них, особенно на Дмитрия, во все глаза.

– Здорово живут, скажу вам, – проговорил Дмитрий довольно. – Что жрут, что жрут!.. Да, муравьем жить можно. Енисеев, я готов задержаться. Что нам несколько минут? Да хоть на сутки! Только не дадут, пинцетом пособирают…

Он указал большим пальцем в колыхающиеся тучи. Енисеев сказал, смеясь:

– Смотри, куда муравей понесся!

– Куда… Обратно на дерево. А что?

– Ты забрал у него весь запас. Куда в тебя столько влезло?

Дмитрий оскорбленно повел крутыми плечами.

– На аппетит я никогда не жаловался. Даже в прозекторской когда-то работал лаборантом, и то садился там перекусить бутербродами. В моем роду умели поесть! Потому росли мужики, а не хлюпики. После такой еды я на все готов. Енисеев, ты, когда еще увидишь такого… ну, с медом, толкни, а?

– Понравилось?

– Винюсь, зря костерил их. Теперь же, когда поел ихнего хлеба…

Саша жалобно пискнула, отыскивая голос, убежавший чуть ли не до кабинета Морозова:

– Евлампудий Владимирович!.. Дима… Вы меня на уши поставили. Мирмеколог – еще понятно, но ты… ты ж прямо обнимался с этим страшилищем!

Дмитрий коротко хохотнул:

– Хорошие парни. Бравые, открытые, простые. Совсем как я! Все наше невежество. Расисты мы малость. Чую, подружимся…

Саша покосился наверх:

– Представляю, что наснимали кинооператоры. Мы за этот рейд продвинули программу на год вперед. Если не больше.

На взгляд Енисеева, ствол подмаренника был толще баобаба, однако во всем чувствовалась непрочность конструкции, рыхлость. Там, в мире больших людей, чудовищное тяготение уплотняет клетки даже в самом крохотном деревце, диктует форму, зато здесь для Конструктора простор, для фантазии раздолье!

Солнечный луч высветил сквозь тонкую кору вздутые соком клетки, продолговатые кабели волокон, соединительные ткани. Все пропитано холодным замутненным соком, что медленно двигается от невидимых корней, несет наверх питание, строительный материал…

Саша подпрыгнула, ловко побежала вверх, цепляясь за микроскопические трещинки. Дмитрий скакнул еще выше – после медовухи сила играла, готов драться хоть с тигром, хоть с кузнечиком, – побежал на четвереньках, едва ли уступая в скорости фуражиру.

Стараясь не выглядеть особенным растяпой, Енисеев спешил следом, пугливо шарахался от бегущих вниз муравьев. Дважды сбивали, зависал на кончиках пальцев, но какие могучие, оказывается, у него пальцы!

Саша и Дмитрий ждали его у развилки. По двутавровой балке упругого черешка перебежали на широкий, как поле стадиона, лист. Поверхность мерно покачивалась в теплых токах воздуха. В Большом Мире Енисеев запросил бы у стюардессы гигиенический пакет, здесь же только присел, чтобы не сбросило толчком воздуха.

– Вот мой козырь, – сказала Саша.

Посередине листа стадо полупрозрачных пузырей, касаясь друг друга раздутыми блестящими боками, дружно тянуло из зеленых вздутых клеток хоботками слабый сок, сгущая в удивительных телах, изгоняя избыточную влагу. Вокруг этих существ, от которых за версту несло беззащитностью, грозной цепью застыли черные муравьи в непроницаемых для солнца литых доспехах. Над массивными головами медленно шевелились суставчатые антенны, регистрируя запах, колебания плотности воздуха, концентрацию ионов…

Мимо стражей, ответив на пароль, к тлям пробегали фуражиры. Умело доили, то есть щекотали усиками, после чего у тли на конце брюшка непроизвольно выступала прозрачная сладкая капля. Опорожнив три-четыре тли, раздутый, как бочонок, фуражир мчался со всех ног обратно.

Саша и Дмитрий уже обошли стадо, держась в сторонке от грозной стражи. Енисеев передернулся. Сейчас пойдет дилетантское: муравьи разумны, ведь пасут скот, охраняют! Еще не знают, что муравьи выводят среди тлей наиболее медоносные породы, остальных – под нож, на зиму загоняют тлей в подземные коровники в непромерзающем слое, кормят, а ранней весной выгоняют на заранее разведанные пастбища. Не брякнуть бы, что после миллионолетней селекции рот фуражира и задний сифон тли совпадают с точностью зажимов брандспойта…

Сильное завихрение воздуха бросило его на лист. Засмеялся Дмитрий, он держался, как моряк на качающемся паруснике, но вдруг сам взвизгнул, его ноги запрыгали прямо перед лицом Енисеева.

Саша крикнула встревоженно:

– Евласиарий Владимирович, что с ним?

– Со мной все в порядке, – огрызнулся Дмитрий. – Меня свалить не так просто. Какая-то муха-дура набросилась сослепу! Будто я медом намазан!

– Может быть, выступает? – предположила Саша встревоженно. – Переел?

Дмитрий ответил нечленораздельно. Енисеев поднялся, развернул Дмитрия к себе спиной. Под лопаткой десантника вздувалось белое блестящее яйцо. Оно быстро темнело, принимая цвет загара, становясь неотличимым от кожи, даже просело, превращаясь в полусферу.

Пальцы скользили, а яйцо погружалось, раздвигая непрочную кожу. Саша грубо отстранила мирмеколога, рванула. Раздался слабый треск, и в ее ладони осталось яйцо с лоскутом окровавленной кожи.

– Что… это? – спросила Саша. В ее глазах было отвращение, она держала яйцо на вытянутой руке. Яйцо вдруг пошло пятнами, на нем появились зеркальные отпечатки ее пальцев, укрупненные ногти.

Енисеев хмуро указал на муравьев. Воздух закручивался маленькими смерчами, ходил ударными волнами от налетевшей стаи огромных мух. Они лавиной обрушились на стражей и фуражиров. Запахло нечистотами, гнилью. Самые расторопные из стражей на лету хватали мух, лязгали жуткие жвалы, затем фуражиры с торжеством тащили вниз двойной груз: в брюшке мед, в жвалах – мясо. Но самые расторопные из мух успевали мгновенно припечатать яйцо муравью на спину, а то и на голову. В те места, где муравью яйцо не достать…

– Или мухи полные дуры, – сказал Дмитрий недоумевающе, он еще морщился, выворачивал руку за спину, словно ее выкручивали невидимые дружинники. Щупал ранку. – Или мураши в последние дни… то есть миллионолетия, поумнели!

Между стражей и фуражирами сразу засновали крохотнейшие муравьишки. Не бойцы, не работники, так, муравьиная челядь: мигом снимали яйца паразитов, заботливо облизывали пораженные места.

– Во языки, – сказал Дмитрий пораженно, – мне бы так полизали…

– Сказать? – предложил Енисеев.

– Не надо, – отшатнулся Дмитрий. – Я имел в виду Сашку…

Вылизанный хитин заблестел, словно кирасы суворовских чудо-богатырей. Муравьи снова бдили, пасли, уже забыв про глупых мух. Их защита, которую может дать только общество, абсолютно защищала от виртуозного нападения, смертельно опасного для насекомых-одиночек.

Саша прошептала потрясенно:

– Вот видите?.. Этого даже я не видела… Это же коллективные действия! Взаимопомощь! Разум!

Не слушая ее, Дмитрий осторожно подвигал лопатками, скривился:

– Мурашам жить проще. Шкуры нет, мослы снаружи… Нам бы!

Саша повернулась к Енисееву. Лицо ее было бледное, в глазах гнев перемешивался с мольбой.

– Скажите же вы! Разве не разум? Я открыла, что муравьи пасут, доят, охраняют! Видно же!

– Мне видно, – уточнил Енисеев, отводя глаза, – что лазиусы пасут формикарум вакка. Муравьиных коров то есть. Так их назвал Карл Линней.

Саша побледнела как смерть:

– Если еще Линней знал…

Енисеев опустил голову, не в силах видеть отчаянное лицо супердесантницы:

– Один видный исследователь, когда увидел изобретательность муравьев Экофила, сооружающих висячее гнездо, в запальчивости воскликнул: «Думайте обо мне что хотите, но если строительство такого гнезда инстинкт, то изобретение паровой машины тоже инстинкт!»

Саша радостно вскрикнула, словно пробовала взлететь, но Енисеев вынужденно резанул серпом по радужным крыльям:

– Муравьи тлей разводят по всему миру. Не только пасут и охраняют, но и занимаются селекцией. Этого вы, без сомнения, не знали? Отбирают сладконосные породы, остальных – на мясо. Средняя семья муравьев заготавливает за лето сто килограммов сухого сахара… Ну вам такое? Все-все, молчу! Посмотрели, хватит.

ГЛАВА 13

Он первым стал спускаться вниз. От него струилось раздражение. Енисеев еще не знал, что у раздражения есть особый запах, но хищные жучки и паучки сами шарахались с его пути.

Саша все-таки промямлила сзади несчастнейшим голосом:

– Но если это не разум…

– …то постройка парового молота тоже инстинкт? Связи муравьев и тлей давно изучены и переизучены. Здесь копать нечего. Если на то пошло, грибница в муравейнике – ступень выше! Здесь всего лишь пастушество, скотоводство, на уровне монголов Чингисхана, а в муравейнике – развитое земледелие, агротехника, мелиорация, гибридизация. Муравьи постоянно выводят новые породы! Не только грибов. Каждый год обнаруживаем в муравейниках новые виды жучков, разных насекомых. Зачем их создают муравьи? Для дела или забавы? Если уж так вам хочется, поломайте голову над этой сложной мирмекологической загадкой.

Спустившись с подмаренника, Дмитрий и Саша переглянулись, все трое длинными прыжками понеслись на запад. Там догорало заходящее солнце, и там высилась серая стена Переходника. Наверху протестующе загремело, по земле побежали яркие блики, высвечивая листья, пугая зверье. Енисеев порывался сказать, что пора вызывать лифт, но оттягивал, медлил… Если эти двое хотят своим ходом добраться до Двери, то ему сам бог велел. Они еще побывают здесь, а он вряд ли. Никакой опасности. Дверь близко, а воздух еще теплый.

Впереди показались черные лазиусы, они как-то странно бережно волокли крупного рыжего муравья. Чужой муравей не сопротивлялся, хотя за счет неимоверно раздутого брюха был впятеро крупнее. Его острые жвалы хищно загибались, такими ни копать, ни строить, только убивать…

Однако его тащили как пленника. Черный лазиус лихо ехал на спине рыжего, деловито щупал его сяжками, словно снимал мерку.

– Лазутчик? – сказал Дмитрий с профессиональным пониманием. – Группа захвата возвращается с задания?

– Анергатис, – ответил Енисеев напряженно, – хотя на Библии не поклянусь.

– Неважно, – отмахнулся Дмитрий. – Анергатис… Где-то с ней уже сталкивался. Анергатис, Анергатис… – Под изумленным взглядом Саши, продолжая изумлять ее эрудицией, почесал в затылке, вдруг просиял. – Вспомнил! На той неделе видел афишу возле метро. Амнерис, Радамес, Аида… Оттуда?

– Верно, – ответил Енисеев с легким изумлением. – Тоже из Египта. Какая у тебя великолепная интуиция! Эта самка ищет чужой муравейник для внедрения. Когда ее притащат к лазиусам, она убьет старую самку, начнет собственную кладку. Муравьи подмены не заметят, такие они разумники! Постепенно старое поколение вымрет, вместо него появится новый вид. Уже рыжие, дети этой Лисы Патрикеевны.

Саша остановилась так резко, словно влетела в невидимое силовое поле и завязла там, как доисторический муравей в капле янтаря. Дмитрий нетерпеливо оглянулся:

– Саша, что случилось?

Саша спросила сдавленным голосом, словно ее держали за горло:

– Ты говоришь об этом спокойно?

Енисеев ответил в академической манере, как отвечал студентам-олухам, не умеющим отличить формика руфа от формика пиццеа:

– А что можно сделать? И надо ли? Они так живут уже миллионы лет.

– Ты говоришь так спокойно! – повторила Саша тоном генерального прокурора. – Академик!.. Превыше мирской суеты… А эта гадина, ты только посмотри на нее, сейчас уничтожит всех наших муравьев!

Енисеев удивился:

– Наших? А какие не наши?

Саша задохнулась от возмущения. Глаза сверкнули, Енисеев не успел шелохнуться, как она бросилась догонять кортеж. Дмитрий развел руками и поднял лицо к небу, видимо призывая зеленых человечков с НЛО в свидетели, что удержал бы, если бы сумел… Правда, теперь над ними, закрывая небо, колыхались совсем другие тучи.

– Что с ней? – встревожился Енисеев.

Дмитрий молча приставил большой палец к виску и помахал остальными, но смотрел с укоризной на мирмеколога. Енисеев раскрыл было рот, чтобы оправдаться, но Дмитрий сорвался с места, как ракета «земля – земля», догоняя супердесантницу.

Енисеев впервые растерялся. Ненормальные? То замирают в страхе, когда на самом деле бояться нечего, то рвутся в заступники… смешно сказать, муравьев! Дескать, в их доме гостили, их хлеб ели… Или он уже старый, не понимает молодых? Впрочем, десантники всю жизнь остаются молодыми. Им умнеть по Уставу не положено.

Ноги медленно, а потом быстрее несли его обратно. Знал бы, забросил идею, что именно рыжие разумны, а остальные – вроде обезьян. Ведь мы, осуждая убийства, пока что не отказываемся от сочной отбивной? Не будем отнимать и у муравьев…

Он добежал до муравейника, ахнул. Неужели эти двое решились войти в муравейник, только бы помешать рыжей самке Анергатис уничтожить гнездо черных лазиусов? Как же их тренируют, чему учат?

Быстрые сяжки, царапая, пробежали по его телу. Енисеев протиснулся через заслон панцирей, лап, жвал, углубился в тоннель. В темных переходах догнать не удалось, зато добавил синяков, ссадин, царапин. Навстречу поднимались запахи сырости, здоровья, защищенности, но был и другой запах – острый, возбуждающий, пьянящий.

Цареубийцу он увидел в тот момент, когда кортеж проходил внутреннюю стражу. Те развесили сяжки, только один пытался задержать вторжение. Енисеев впервые взял шпагу в руки, но стража успела сомкнуть за молодой самкой ряды. Он налетел на твердые, как камень, головы, шипастые панцири. Отступил в бессилии – почти на расстоянии вытянутой руки удалялись раздутые сопла яйцекладов, делающие Анергатис похожей на космический корабль.

Вдруг острая боль стегнула по нервам. Енисеев обернулся, его рука была в жвалах бдительного стража, темные фасеточные глаза смотрели мертво, без выражения. Так мог бы смотреть оживший шахтерский комбайн через миллионы лет после исчезновения человека…

Муравей дернул головой. Енисеева бросило вперед. Он поджал ноги, скрючился. Муравей на бегу задевал им стены, потолок, Енисеев не шевелился, даже задержал дыхание. В третьей пещере, когда муравей уже привык к его неподвижности, Енисеев быстро выдернул руку, ногами ударил муравья в грудь. Острые жвалы хрястнули зубцами возле лица, но Енисеев толчком уже забросил себя под потолок.

Муравей обозленно пометался внизу, как потерявший след пес, исчез в одной из нор. Енисеев бросился в другую, стараясь на параллельном курсе обогнать, прийти к королевским покоям первым. В темноте срывался в ямы, с разбегу налетал на острые выступы, от перегрева в голове началась адская боль.

Зачуяв его приближение, ближайшие боевые шестиножники привстали, разомкнули капканы жвал. Енисеев с разбегу прыгнул, наметив щель под самым потолком. Больно хлестнуло по плечам, Енисеев проломился через занавес антенн, упал.

Прямо перед глазами колыхалась белесая гора. На кончике брюшка блеснула жемчужина, крохотные муравьи бросились к ней, с бильярдным стуком хрястнулись головами. С другого конца суетились рабочие, поднося царице корм. Старая царица стала похожа на лондонский автобус. На ней плотно сидела рыжая Анергатис, свежая, молодая, с неистертыми шипами на лапах.

Енисеев поспешно прыгнул, видя, что Анергатис уже смыкает острейшие жвалы на шее царицы. Ударился в потолок, плюхнулся на спину молодой самки, та нервно дернулась, лишь царица ни на что не обращала внимания…

Балансируя, как пирамида Бременских музыкантов, он сумел упереться макушкой в потолок. На глубине в ладонь темнеет толстый, как пожарный шланг, ганглий. Острие его шпаги вошло точно в центр нервного узла.

Самка резко дернулась. Енисеев упал на пол, отбежал на четвереньках, а следом, едва не придавив его, рухнула, как цистерна, рыжая самка. Крючковатые лапы медленно скребли пол. Енисеев бросился к выходу, где как водоросли колыхались усики, блестели жвалы.

Протиснулся, понес измученное тело по темным переходам. Не задержали, и то спасибо. Дескать, не в покои рвется, а изнутри… Куда занесло дуболомов, которые в муравейнике ни уха ни рыла?

Он пробежал бы мимо, если бы не возбужденные муравьи. Они суетились перед темной нишей, кидались в нее, исчезая в непроглядной тьме.

– Дмитрий, Саша! – прохрипел Енисеев сорванным голосом.

Из темноты донесся искаженный вопль, в котором Енисеев едва узнал голос Дмитрия:

– Енисеев?.. Не подходи близко!

– Что случилось? – заорал Енисеев.

– Эти взбесились… Нападают! – послышался сдавленный крик. – Едва отбиваемся.

– Выпрыгивайте! – скомандовал Енисеев. – Как можно дальше!

– Куда?

– Прямо перед собой! – заорал Енисеев. – Быстрее, пока их мало!

Муравьи бросились на штурм. В этот же момент из темноты выметнулся, как огромная летучая мышь, Дмитрий. Глаза у него были выпучены, он прижимал к себе неподвижную Сашу, у которой не осталось ни кровинки в лице.

Они упали на муравья, который только что подбежал, мобилизованный запахом местной тревоги. Муравей крутнулся, еще не зная, хватать или не хватать. Енисеев успел вклиниться, погладил разиню по усикам:

– Быстрее, вон в тот тоннель…

Дмитрий метнулся, задев Сашей о стену. Посыпались камешки вперемешку с трухой. Енисеев оставил муравья, прыгнул следом.

Саша свисала с плеча Дмитрия, беспомощная, как дохлая рыба. Глаза ее были закрыты. Левая рука по самое плечо в темной поблескивающей пленке крови.

– Что случилось? – крикнул Енисеев им в спины.

– Эти зверюги набросились без повода! – ответил Дмитрий на бегу.

– Муравьи не люди, без повода не нападут!

Дмитрий исчез за поворотом, когда Енисеев догнал, уловил обрывок оправдательной речи:

– …нарушили какое-нибудь табу? Задели религиозные чувства или нечаянно плюнули на их святыню? Помню, как-то раз в Кабуле… Нет, это было в Ливане…

Саша застонала, попробовала шевельнуться. Дмитрий замолк, осторожно взял ее в руки, понес, прижимая к груди.

– Поди разберись, – буркнул он. – С людьми не всегда поймешь, а это муравьи!

– Золотые слова, – сказал Енисеев с чувством. – Раньше бы вспомнил! Что с Фетисовой?

Дмитрий опустил Сашу. Она лежала бледная, на груди темнела сухая корочка крови. На плече ранка еще сочилась, кровь вздувалась темными шариками, затем растекалась тончайшей темной пленкой.

Саша открыла глаза. Голова перекатилась из стороны в сторону, шея казалась совсем тонкой, беспомощной.

– Плечо малость повредила, – сказала она едва слышно. – А так все терпимо.

Дмитрий хлопнул себя ладонями по бедрам, взревел:

– Терпимо? Он же тебя ел! Самым натуральным образом. Я твою руку у него из желудка выдернул… Вся изгрызенная, посмотри!

Он подхватил Сашу, та воспротивилась, попробовала идти сама. Там, в Большом Мире, сил вряд ли хватило бы, но здесь пошла, пошла. Погони не было, муравьи про них уже забыли, и Саша часто останавливалась, только не для отдыха, как предположил было Енисеев, а, зверски перекосив лицо, сама вправляла себе суставы, безжалостно ощупывала раны.

Когда выбежали из муравейника на яркий свет, Дмитрий остановился, щурясь от нещадного солнца, спросил со вздохом:

– Теперь вместо наших муравьев будут бегать чужие?

Саша мазнула взглядом по его опечаленному лицу, попробовала утешить:

– Это будет не скоро, Енисеев же говорил…

Енисеев заколебался, говорить – не говорить, в каком случае ущерба меньше? Во всем теле сухость, в желудке растекся нехороший жар, а в висках начали стучать маленькие злобные молоточки.

– Ну… не будут.

– Ты же сам сказал, – начал Дмитрий удивленно.

Его взгляд зацепился за шпагу Енисеева. В зазубринах блестела слизь, рыжел прилипший клочок хитина.

Дмитрий оглядел Енисеева с ног до головы, словно впервые увидел. В глазах героя-испытателя было безмерное удивление. Вдруг взгляд его потух, он сказал неожиданно рассудительно:

– Впрочем, мы тоже… Кто дал мне право вмешиваться? Или тебе, Саша? Вдруг правы именно рыжие? Вдруг они отстаивали исконные свои земли, которые временно оккупировали черные?

– Дмитрий, – вздохнул Енисеев, – лучше помолчи. Это муравьи! Насекомые. Просто… за тридцать миллионов лет инстинкты настолько усложнились, что кое в чем обгоняют разум…

По вспыхнувшим фанатичным огнем глазам Саши понял, что плеснул масла в огонь, поспешно закончил, повысив голос:

– …но разумом эти инстинкты не стали! Все, ребята. Замолкаем. До самой Двери – ни звука. У нас с вами по-разному мозги устроены. Все понимаете как-то по-армейски. Вы не марсиане случаем?.. Дмитрий, вызывай лифт! Нам троим ходить пешком, как я вижу, противопоказано.

ГЛАВА 14

Дмитрий выпрямился, обвел глазами окрестности, словно прощаясь, медленно поднял руки над головой. Саша укоризненно посмотрела на Енисеева. Енисеев отвел взгляд, потом так же прямо взглянул ей в глаза. Он был сильнее этих десантников, он чувствовал. И на тысячи лет старше.

Вдруг все трое содрогнулись. По нервам Енисеева словно ударило электрическим током. Дмитрий глухо заворчал, словно у него в пищеводе прокатились тяжелые камни, хищно пригнулся. Саша быстро стала спиной к стволу растения, бросила испуганные взгляды вправо и влево.

Люди не были муравьями, но запах узнали.

Общая тревога!

Промчался разъяренный муравей. За ним тянулась узкая и почти видимая глазом, как за высотным самолетом, струя газа, в который превращался на выходе из брюшка феромон тревоги. Так же как за самолетом, струя быстро рассеивалась, расплывалась в плотном воздухе. Жвалы муравей раздвигал до упора, черные гибкие сяжки бешено секли вечерний воздух. Муравей на ходу подпрыгивал, виляя брюшком, усиливая запах.

Среди растений замелькали черные спины. Ни одного рабочего – одни солдаты! Крупноголовые, широкожвалые, все разъяренно метались, с разбегу натыкались друг на друга, вцеплялись, но тут же, признав своего, мчались в разные стороны.

Первой ощутила запах чужих муравьев Саша, а через секунду волна новых феромонов настигла Дмитрия с Енисеевым. У Енисеева зашевелились волосы, по спине пробежал озноб. Рядом присел с растопыренными руками, словно изготовился к схватке с гориллой, Дмитрий. У Саши вид был решительный и отчаянный. Она готова была защищать собственную жизнь, жизни друзей, беспомощного расплода, нежных личинок, пакетов яиц…

– Не сходите с ума! – предостерег Енисеев во весь голос. – Мы пропитались феромонами, те манипулируют даже нами. Бегом отсюда! Это не наша война.

Из-за зеленого растения со свисающими до земли листьями выметнулся первый враг, ярко-рыжий, словно вымазавшийся в охре, крупный муравей. Он увернулся от двух черных, сбил с ног третьего. Драться не стал, хотя был крупнее, мощнее. Дмитрий и Саша натренированно отпрыгнули, Енисеев полетел вверх тормашками. Рыжий солдат, не обращая на них внимания, со всех ног промчался к муравейнику лазиусов.

– Амазонки? – спросил Дмитрий, становясь в боевую стойку.

– Они, – буркнул Енисеев.

Голова уже раскалывалась от боли. Он поднялся на подрагивающих ногах, чувствуя себя так, словно его переехала колонна армейских грузовиков.

Рыжие мелькали среди зелени, как бегущие за невидимыми зайцами лисы. Все крупнее, массивнее, а жвалы вообще длиннее вдвое, зазубрины – что бритвы.

Сухо хрустнули панцири – рядом с Енисеевым сшиблись черный с рыжим. Рыжий свирепо сжал черного жвалами за голову, литой хитин отвратительно захрустел, жвалы стали погружаться, но с боков на рыжего набросились двое черных, вонзили кривые серпы.

– Совсем озверели люди, – проговорил Дмитрий, голос его дрожал. Свою Дюрандаль он держал наготове. – Такие охотничьи угодья! А пастбищ вообще на сто мурашников хватит!

Енисеев шагнул вперед, опомнился, заставил себя уцепиться обеими руками за ствол. Внутри кричало, мышцы дергались, он ненавидел чужаков, он должен их рвать на части, вонзать жвалы, рвать на части… Господи, но ведь он – доктор наук, высоколобый, а каково испытателям, у которых и так доминируют рефлексы?

Он громко продекламировал, стараясь в хриплый, потрясенный голос подлить едкой насмешки:

И рыжий о черный ударился щит,

Ни вздоха, ни стона – война шелестит.

И черное войско, и рыжая рать,

И рыжие черных спешат доконать…

– Кто это? – спросила Саша очень тонким голосом.

– Николай Ушаков. «Муравьи».

– Да нет, кто сейчас напал? – переспросила Саша, в ее глазах сверкнул гнев.

– Амазонки полиергус. Обычный грабительский поход за рабами.

– За рабами? – ужаснулся Дмитрий.

Мимо него два черных лазиуса бежали бок о бок с рыжим, как слаженная тройка братьев-разбойников. Дорогу им загородил старый ветеран, в котором Енисеев узнал колченогого солдата. Черный лазиус злобно хватил его жвалами, искалечив вторую лапу, помчался догонять атакующую колонну.

Енисеев объяснил неохотно, чувствуя на себе вопрошающие взгляды испытателей:

– Квислинги… Нет, янычары. Когда-то этих лазиусов похитили куколками. Они вылупились у рыжих, им и служат. Воюют тоже.

Саша сказала с напряжением, не отрывая глаз от бегущих мимо них рыжих:

– Разве позволим этим тварям напасть на мирный муравейник?

– Это не наша война, – повторил Енисеев резко. – Опомнитесь. Это му-ра-вьи!

Рядом пробегал рыжий. Дмитрия как ветром сдуло, он в один прыжок оказался на спине врага и очень точно, подражая Енисееву, одной рукой ухватился за стебель головогруди, другой всадил острие Дюрандаля в спинной ганглий.

Муравей как будто попал в густой кисель. Сделав пару шагов, повалился набок. Лапы скрючились. Дмитрий скатился кубарем, обеими руками выдернул меч с застрявшими в зазубринах клочьями рыжего хитина.

У Саши загорелись глаза:

– Димка, как ты… Я даже не знала, что их можно…

Дмитрий раздул грудную клетку, как боевой петух, кивнул на Енисеева:

– У нашего инструктора чему только не научишься! Ты бы видела, какого жука он завалил с одного удара!

Саша с недоверием оглядела Енисеева. Поверила или не поверила, но спросила с мольбой:

– Как им помочь? Эти сильные, лютые. А лазиусы мирные, слабые…

Дмитрий умело поразил второго рыжего. Саша, не дождавшись ответа, выхватила у Енисеева шпагу, бросилась на ближайшего рыжего. Яйцеклад осы-риссы скользнул по литому хитину, Сашу отбросило. Кровавая корка на плече лопнула, брызнула алая струйка.

– Бесполезно! – крикнул Енисеев. – Вот если бы снять горнистов.

Господи, мелькнула паническая мысль, уже и он заговорил на жаргоне меднолобых! Да что же те с лифтом застряли? Не видят разве?

– Кто это? – спросила Саша. – Которые горнисты?

– Которых ведут в поход, – ответил Енисеев вынужденно. – Без них атакующие колонны распадаются, возвращаются…

Он кивнул на муравья, бегущего во главе отряда. Муравей трясся, подпрыгивал, брюшко дергалось, распространяя резкий запах.

Дмитрий опередил Сашу, его Дюрандаль проломил хитин с сухим хрустом. Муравей дернулся, страшные жвалы щелкнули, едва не достав Сашу. Лапы и усики обреченно подогнулись.

Муравьи пробежали мимо, но вскоре начали останавливаться, ощупывать воздух усиками, словно измеряли невидимую стену.

– Заработало! – выкрикнул Дмитрий. Он метался среди муравьев, стараясь поразить самых крупных. – Который еще? Покажи на главных! Какие у них знаки различия?

– Может быть, указать сразу на маршала? – спросил Енисеев зло.

– Здорово бы!

– Маршалы в атаки не ходят.

Дмитрий пристыженно остановился – цивильный лучше знает ситуацию! – и тут же его сбили с ног. По нему пробежало множество лап, оставляя глубокие царапины.

Поднявшись, угрюмо признал собственный промах:

– В атаку ведут ротные и батальонные, а их до чертовой матери! Всех не перебьешь.

Саша с хриплыми воплями неумело тыкала шпагой. Наконец ткнула в бок пробегающего муравья, но сама покатилась от мощного толчка. Муравей, как боевой механизм, нацеленно унесся дальше, не замечая пустяковой раны. На повороте шпага чиркнула о дерево, ее толчком выбросило. Саша ринулась подбирать, ее стоптали, она поднялась помятая, в царапинах.

Енисеев взобрался по стволу подмаренника. Дмитрий азартно вскрикивал, рубил и колол. Саша ковыляла в укрытие, держа глазами Енисеева.

– Дмитрий! – закричал Енисеев, срывая голос. – Прекращай! Это все глупо! И бесполезно…

Черные набрасывались втроем-вчетвером, отпиливали головы, брюшки, но мимо проносились все новые и новые рыжие. Енисеев вскарабкался выше, увидел, что главный вход уже завален трупами черных и рыжих, в воздухе мелькает лес крючковатых лап, блестящих жвал. Группа рыжих, расшвыряв сражающихся, прорвалась в тоннель. Навстречу выскакивали лазиусы, цеплялись, как огромные черные псы…

Из дальнего тоннеля рыжие начали выносить беспомощных куколок. Черные набрасывались на грабителей с мужеством отчаяния, рыжие спешили унести краденое.

Дмитрий увидел первого рыжего с украденной куколкой, хотел броситься наперерез, но Енисеев спрыгнул ему прямо на спину, заорал в ухо:

– Бесполезно! Их не меньше десяти тысяч в атаке. На этом участке у них только фланговый маневр. Да-да, они знают фронтальные атаки, контратаки, отвлекающие маневры, боковые захваты, обходы и удары с тыла…

Дмитрий угрюмо опустил оружие. Енисеев поднял руки, скрестил, дважды наклонил кистями вверх. Сигнал «Подать лифт» напоминал сигнал лазиусов «Помоги нести добычу».

Саша тоже увидела грабителей, взвизгнула тонким голосом, выбежала из-за укрытия.

– Дурочка, – ругнулся Дмитрий. Сбросив руку Енисеева, он бросился к десантнице.

Среди зелени мелькали желтые коконы. Грабители неслись из муравейника лавиной.

Саша на миг исчезла среди яростно сражающихся.

Дмитрий ожесточенно орудовал мечом, защищая упавшую Сашу. Их сбили с ног, через них прокатилась волна муравьев с куколками в жвалах. Енисеев быстро выхватил окровавленных испытателей, в два прыжка оказался за полем битвы.

– Вы с ума сошли, – выдохнул он, тяжело дыша. – У вас гипертрофированное чувство справедливости!

Саша виновато улыбалась. Губы у нее были почти такими же белыми, как и лицо.

– Я была не права, – сказала она негромко. – Простите, Евсветий Владимирович. Вы угадали, я очень жажду встречи с иным разумом. Это помутило мой собственный.

Лифт грохнулся о землю. Всех троих подбросило к потолку. Дмитрий выругался. Саша упала на больную руку. Дверь распахнулась, на миг мелькнула розовая стена с извилистыми канавками. Это был чудовищно громадный палец с грубо обрезанным ногтем – то ли топором, то ли рольгангом, на котором обрезают рельсы.

Они вышли, прямо перед ними была Дверь.

– Я же говорил сто раз, что отсюда ни черта не разберешь! Нет, Мазохин сыплет инструкциями…

Необозримая Дверь излучала тепло. Дмитрий положил пальцы на металлическую пластинку.

– Я вас разубедил, – ответил Енисеев медленно Саше, – но, разубеждая вас, засомневался сам.

– Ты? – спросил Дмитрий. В его глазах было сомнение.

– Я видел в миллионы раз больше, чем другие мирмекологи. Но все укладывается в привычную схему! Я готов предположить… пока только предположить, что у муравьев если не разум, то уже и не инстинкты. Что-то третье. А если инстинкты, то достигшие такого уровня, что пора их квалифицировать иначе…

Саша смотрела в зеленую чашу. Слова ее прозвучали глухо и невпопад:

– Они… погибли?

– Нет, – ответил Енисеев поспешно. – Если бы напали Тапинома или Тетрамориумы… Да, те уничтожают дочиста всех. Рыжие не закапываются. Просто не умеют. Лазиусы отсидятся в нижних этажах. С ними личинки, пакеты яиц, царица. Через пару недель снова выйдут из нор, а рыжие в этом сезоне больше не придут.

Дмитрий провел пальцем по сенсорной пластинке. Появилась крохотная щель, покрытая металлокерамическими плитками.

– Возможно, еще вернемся, – вдруг сказал Дмитрий. Бравада бравого десантника улетучилась, на Енисеева смотрели глаза неглупого и много повидавшего человека. – Сам понимаешь, сюда ломимся не ради изучения насекомых. Пока что экономика правит бал… Если тут зацепимся хоть малость, то медики отсюда обещают панацею от всех болезней, анабиоз, регенерацию, чуть ли не бессмертие. Ракетчики клянутся запустить отсюда тысячи мини-звездолетов. Говорят, в наши исследования деньги вбухали электронщики, энергетики, экономисты. Мы даже не знаем, кто нас финансирует, настолько много фондов… Человечество разрастается быстро, скоро зубы на полку. А энергетические проблемы? Запасы нефти, угля, газа, металла – особенно редких! – не бесконечны: переходим уже на голодный паек.

Все трое проскользнули в камеру. Зажегся свет. Дверь так же медленно начала закрываться.

– Конечно, – сказал Дмитрий серьезно, – в будущее смотрим не только мы, микромирщики. В Звездном планируют расселить человечество по планетам, в Тимирязевке вырастили синтетический хлеб, в Дубне вот-вот расщепят вакуумную энергию… Начальство смотрит: откуда принесут результаты получше? Туда пошлют разведчиков побольше, оснастят получше. Как, ребята, результаты у нас терпимые?

Часть II

РАЗВЕДКА БОЕМ

ГЛАВА 1

Евлампий Енисеев сидел на складном стульчике перед кустом чертополоха, когда сбоку упала густая черная тень. Он вздрогнул, вздернул голову. К нему неспешно приближался Климаксов, директор института. Как всегда, подтянутый, моложавый, элегантный, с профессионально-приветливой улыбкой. Даже безупречные керамические зубы сверкают доброжелательно, и лишь только глазами директор института самую малость выказывал сдержанное неодобрение. Евлампий Енисеев, доктор наук, часами сидит перед развесистым кустом бурьяна, рассматривая каждый листик в лупу, словно в институте нет ультрасовременной аппаратуры, которая влетела ох в какую копеечку!

– Евлампий Владимирович, – заговорил Климаксов выверенным голосом руководителя, – только что звонили из Звездного. Просили до четырех не уходить.

Енисеев непроизвольно бросил взгляд на часы. До четырех можно успеть до Урала и обратно. Кто-то несется во весь опор на чумацких волах? Конечно, ретро уже не в моде, но неужели до такой степени…

Климаксов снова охотно посверкал ослепительными зубами:

– Похоже, там еще не решили. Ждут чье-то веское слово. А потом уже к вам кто-то приедет… Или не приедет.

Тренированное лицо директора излучало нейтральную доброжелательность. За все годы он так и не определил собственного отношения к Енисееву. В его институте, где двадцать лет назад ученые старались походить на капитанов футбольных команд, боксеров, свободных художников, а ныне рядятся под жизнерадостных манекенов с обложек журналов мод, эта белая ворона Енисеев остается единственным, кто при выборе одежды интересуется только размером, не знает модных поэтов, забывает анекдоты, не бегает трусцой, в экстрасенсах не сечет, на премьеры не рвется, зато весомых научных работ ухитрился выдать вагон и маленькую тележку. Климаксов не считал себя дураком, да и не был им, но уже начал присматриваться: вдруг время перемен? Все труднее играть передового ученого, каким желают видеть тебя общественность и вышестоящие товарищи. Ведь не слабее Енисеева, мог бы замахнуться и на большее…

– Евлампий Владимирович, – закончил Климаксов доброжелательным тоном, – вы представляете, так сказать, в определенных сферах… Здесь хоть на ушах, как говорит нынешняя молодежь, или хоть на бровях…

– На бровях – это по другому поводу, – сердито сказал Енисеев.

– Да? – приятно удивился Климаксов, его красивые брови поднялись. – Ну-ну, вам виднее. Я хочу попросить только, чтобы на людях вы держали марку. Высокую марку нашего передового института!

– Приятного во всех отношениях, – пробормотал Енисеев.

– Вот-вот, – сказал Климаксов довольно, – передового во всех отношениях! Комильфо, дорогой мой доктор наук. Комильфо!

Он удалился красивой спортивной походкой. Очень– очень современный ученый, умеющий работать с компьютерами, общаться с дипломатами, давать интервью прессе.

С ним ушла черная тень, непривычно огромная и темная для такого улыбающегося человека. Сверчки снова затирлинькали, сперва нерешительно, с оглядкой, и, не получив по башке, радостно заверещали, наверстывая минуты-годы жизни насекомых.

Заросли чертополоха двоились и троились в глазах Енисеева, накладывая на каждое изображение по два призрачных, сотканных из лунного света, хотя был жаркий день июля. Сердце тукало часто-часто, уговаривая поверить, что друзья – Дмитрий и Саша – наконец-то вспомнили о нем. Приедет скорее всего Алексеевский. Он легче на подъем, проще, бесцеремоннее. Вернее, умеет быть проще и бесцеремоннее, облегчая жизнь себе и другим.

Лупа нависала над широким листом огромной каплей. С краю под нее стремительно врывалось очередное чудовище, быстро проносилось через центр, только в самой серединке лупы обретая не растянутые вдоль и поперек размеры. Хотя лупа едва ползла, прожилки листа бежали, как шпалы под скоростным поездом. Мелькнули и пропали за кадром два красных холма, похожие на колпаки противоатомных убежищ. К ним уже неслись боевые шестиножники марсианских машин. Сейчас муравьи попрут божьих коровок от беззащитных тлей…

«Здесь хоть на ушах…» Климаксов признает только голое экспериментирование, которое именует точной наукой. Он начинал еще в эпоху, когда в НИИ поступили первые компьютеры. Тогда в биологии, чтобы доказать, что они тоже ученые, а не шарлатаны-экстрасенсы, вынужденно пихали математику в любую щель, а от нападок прикрывались дипломами программистов. Попробуй доказать, что наблюдения – стадия еще более высокая! Наука начиналась с наблюдения, потом перешла к экспериментированию – весь первоклассный двадцатый век ушел на экспериментирование. Эксперимент вырывал некий ответ, на нем строилась наука, но всем ли силой вырванным ответам можно верить? Даже природа может солгать, если ей приставить нож к горлу.

Тучи над ним сгущались, а Енисеев не чувствовал себя гордым дубом, чтобы подвижнически выстаивать под ударами молний, терпеть стада свиней, которые пытаются содрать кору, рвут корни в поисках желудей… И все-таки половину лета он просидел на раскладном стульчике перед чертополохом, вместо того чтобы, как нормальный ученый, выпрашивать больше часов работы с мощными компами, чертить графики, писать заявки на оборудование, требовать средства, людей.

Правда, когда он вернулся из Малого Мира, никто уже не посмеивался над его чудаковатостью, победителей не судят, но с того времени уже прошло два долгих года. Это два столетия в нашем быстро меняющемся мире. Почти как в Малом.

Мощная лампа солнца висела уже над головой. От жары начал плавиться небосвод, тяжелые капли солнечных фотонов больно били по голове, горячими струйками сползали по плечам, спине. В черепе мозгам вроде бы становилось тесно, как забродившему тесту.

Стараясь заставить себя работать, Енисеев начал поголовную перепись. В прошлый раз он насчитал восемьсот девяносто семь постоянных жильцов, из них шестьсот пятьдесят тлей, остальные – трипсы, листоблошки, божьи коровки, клещи, сирфиды, пауки, моллюски… А сколько визитеров? Тех же муравьев? Такое не смодулируешь. В искусственных муравейниках муравьи ведут себя совсем иначе…

Он еще спорил с оппонентами, подбирал убийственные доводы – Енисеев был из тех, у кого остроумие проявляется на лестнице… И вдруг – на чертополох снова упала тень. Точнее, не упала, а обрушилась. Тень была такой густоты и мощи, словно дотянулась с Луны. В ней, как в черной дыре, сразу умолкли кузнечики, погасли божьи коровки, исчезли бабочки.

– Здр-р-равствуй, Висусуалий Владимирович! – прогремело с небес.

Енисеев вскочил, опрокинул стульчик. Перед ним высился Морозов. Вокруг него нарушалась гравитация, изгибалось пространство-время и, как от квазара, струилась странная мощь.

– Здравствуйте, – пролепетал Енисеев. Он запоздало понял, что о приезде Фетисовой или Алексеевского не стали бы предупреждать самого директора института.

Морозов раздвинул каменные губы, на миг вспыхнул протуберанец улыбки:

– Не ждали? А я просил задержать вас до конца дня. Рассеянный народ ученые!

– Нет-нет, – ответил Енисеев торопливо, – меня предупреждали. Это я сам… Пойдемте ко мне?

Морозов шагал рядом, искоса рассматривая Енисеева. Енисеев тоже украдкой посматривал на шагающий монумент, стесняясь разглядывать слишком пристально. Неловко разглядывать в упор горбунов, инвалидов, и хотя Морозов вроде бы не горбун, не инвалид, но его переразвитая мускулатура, слабо замаскированная валиками жира, злорадно кричит, что ее хозяин когда-то больше работал бицепсами, чем извилинами, а это, по глубокому убеждению Енисеева, и было наибольшим уродством.

– Вы не изменились, – решил Морозов наконец. – Сколько пробежало? Полтора года? А как вечность… Нет, два года. Помню, вы требовали немедленно повторной экспедиции к этим… черным лазиусам.

– Было такое, – ответил Енисеев неохотно. – У вас хорошая память даже на мелочи.

– Ну, это не мелочи… Что удивительно, двух лучших испытателей перевербовали! Едва отбился от Фетисовой и Алексеевского. Не обижайтесь, что отказали. У нас жесткая программа, свое бы успеть.

У корпуса, где у Енисеева была комнатка, Морозов отмахнулся. У подъезда их ждала длинная легковая машина. Дорогая, блестящая, она выглядела взбунтовавшимся компьютером: из распахнутой дверцы свисали безжизненно человеческие ноги. Одна штанина задралась, по голой ноге ползла крупная муха.

– Подъем, Володя, – негромко велел Морозов.

Водитель вскочил, одурело помотал растрепанной и багровой, словно ее запекали в духовке, головой. По красному лицу бежали мутные струйки пота. Сонно улыбаясь, он быстро обогнул машину, распахнул дверцу:

– Прошу вас, Аверьян Аверьянович!

Морозов приглашающе повел ладонью:

– Евлампиандрий Владимирович?.. Прокатимся, поговорим.

Сиденье дружески приняло Енисеева в объятия. Не машина, а сплошной деловой комфорт без крупицы развратной роскоши. Бесшумно тронулась с места, словно электромобиль, но скорость набирала, как ракета. Дорожные столбы почти сразу же слились в серую полосу.

– Вы были, – сказал вдруг Морозов, – руководителем первого длительного выхода в Малый Мир.

– Я не был руководителем.

– Ну-ну, вы забыли. Испытатели называют руководителем вас. И по назначенному сверху, то есть моему назначению, и по авторитету, что ценнее, как вы понимаете. Я тогда здорово рисковал, Евхламудий Владимирович! Вы хоть понимаете?

– Понимаю, – тоскливо ответил Енисеев. – Я тоже живу на этом свете.

– Вам повезло, все прошло удачно. Мне не только не снесли голову за самовольные действия, а даже милостиво изволили похлопать по плечу.

– Только-то? – удивился Енисеев.

– Ну премии не главное ведь?

– Не главное. Но только не все прошло удачно. Фетисова была серьезно ранена.

– Разве серьезно? А вот затем в самом деле все стало очень серьезным.

Дальше Морозов не проронил ни слова. У массивного здания из серых гранитных глыб они оставили машину, поднялись на второй этаж. Оглянувшись от дверей на машину, Енисеев увидел торчащие ноги водителя.

В кабинете Морозов кивнул Енисееву на кресло, продолжил, словно разговор не прерывался:

– Очень серьезно. Погибло несколько человек. Сейчас в Малом Мире уже действует постоянная станция. Персонал – двенадцать человек. Осталось двенадцать. Включая Фетисову и Алексеевского, которые не являются специалистами. Они сейчас не то охранники, не то ковбои, не то эти… которые таскают корм в муравейник.

– Фуражиры, – подсказал Енисеев.

– Вот-вот, фуражиры. И вообще единственные подсобники.

Лицо Морозова стало темным, морщины на лбу стали резче. Енисеев сказал осторожненько, стараясь как-то приглушить боль Морозова:

– Я слышал, что в любом новом деле существует процент допустимости несчастных случаев… Когда испытывали «шаттлы», вроде бы отпустили на программу до двадцати катастроф.

Морозов бросил глазами молнию:

– Не слышал. В нашей передовой стране таких циничных расчетов быть не может. Человек – звучит гордо, человек – высшая ценность, человек… Ну да ладно! Беда в том, что несчастных случаев на станции становится не меньше, а больше. А ведь живут под бронированным колпаком, где все необходимое. Включая любое оружие! Почти любое. Тогда не было, а теперь есть. Но вот что странно: вы втроем прошли голыми и босыми через ад, побывали в муравейнике и вернулись невредимыми…

– Да где же невредимыми?

– Не спорьте. Вы не видели, что было потом! Потом начались потери. Люди гибнут, Евджиний Владимирович.

Он тяжело дышал, огромные ладони сжались в кулаки. Енисеев поерзал, горячо сочувствуя, осторожно поинтересовался:

– А что… намерены сейчас?

Морозов разжал кулаки, положил ладони на стол. Его запавшие глаза остановились на лице мирмеколога.

– Евмономахий Владимирович, мы снова к вам. Не скрою, повоевать пришлось. Призвать со стороны – признаться в поражении. Но ваш тогдашний успех перевесил. Хотя, опять же не скрою, на другую чашу весов камней навалили немало. А вместе с камнями – звания, титулы, награды, авторитеты. Много говорилось о промискуитете… то бишь приоритете нашего института, как будто не в одной стране живем, а гражданские – не совсем люди…

Он замолчал, но глаз с его лица не сводил. Енисеев проговорил, едва ворочая пересохшими от волнения губами:

– Знаете же, я заранее… На мирмекологии помешан. Даже во сне постоянно брожу по тропам Малого Мира. Но у вас еще что-то в рукаве?

Морозов кивнул. На этот раз отвел глаза, голос упал до хрипоты:

– Есть. У вас, между прочим, шестое чувство, как у муравьев…

– У муравьев нет шестого чувства, – поправил Енисеев педантично.

– Да? А я где-то читал… Евиконий Владимирович, на этот раз лихим кавалерийским наскоком не сдюжить. Там большой коллектив, за сутки сам бог не управится.

Теперь уже Енисеев не отрывал глаз от лица Морозова. Тот, напротив, отводил глаза.

– Ваши сотрудники, – спросил Енисеев напряженно, – там живут постоянно? Как я понимаю, в Малом Мире нельзя есть…

– Они прошли полную подготовку. Месяц на операцию, выкарабкивание… Да, в Малом Мире нельзя долго существовать, просто лишь уменьшившись в размерах, это басни для деток. Наша система легких, почек, сердца… Да что там сердце! Клетки тела без особого вреда можно уменьшить в три-четыре раза, но не в сотни. Конечно, технически осуществимо, но работать… Нет, не смогут. Словом, если в Малый Мир надолго, то лишь за счет выбивания лишних клеток.

– Лишних?

– Вы тоже считаете, что лишних у нас нет? Я, на свою беду, тоже. И вот в утешение придумана теория, что мы напичканы бездействующими клетками. Якобы достались еще от обезьян, ящеров, даже рыб. Если от них избавиться, у нас останется вообще с гулькин нос.

Енисеев молчал, замороженный страхом. Глаза Морозова стали грустными, даже печальными. Енисеев не мог себе представить, чтобы железный Морозов мог выглядеть таким печальным.

– Да, – сказал он осторожно, – я тоже читывал о несметных возможностях человеческого организма. Ну, никто из ученых такое не говорил, это газетчикам дай хлесткое сравнение!..

– Как будто хватает, – ответил Морозов неохотно. – Коллектив работает.

– И вы ничего за людьми там не замечали?

Морозов сказал раздраженно:

– Они прошли все тесты! И не по одному разу. Конечно, у нас там нет академиков, но все же средний ай-кью наших людей повыше среднего инженера! Намного, кстати.

Енисеев сглотнул комок в горле, сказал осипшим голосом:

– Я не страдаю, что мускулы у меня не такие шикарные, как у Алексеевского. У муравьев еще меньше. Но за мозги, простите, тревожусь…

Морозов ответил тяжело, словно из последних сил тащил на гору камень Сизифа.

– Предполагают, что человек использует лишь часть своего интеллекта.

– Слышал, – кивнул Енисеев, – но вот какую? Оценки расходятся.

– Евстигнеий Владимирович, все, что могу сказать в свою защиту и защиту проекта, – там уже полтора года живут люди. Прекрасные специалисты! Делают потрясающие открытия, работают сутками, вот-вот загребут Нобелевские премии. Эти подвижники не стали безмозглыми насекомыми. Теперь у нас постоянная связь, наблюдаем.

Енисеев отвел глаза, не мог он слышать умоляющие нотки в голосе этого сильного человека.

– Там прекрасные, – продолжал Морозов настойчиво, – только не очень умелые в житейском смысле люди! Они и здесь такие, увы, первыми попадают под троллейбусы, а уж там…

Он замолчал, только его лицо продолжало говорить. Енисеев не выдержал:

– Я готов, готов. Совсем готов! Когда смогу вернуться? Сколько времени продлится командировка на этот раз?

Морозов долго молчал. Так долго, что Енисееву впервые стало страшно. Лицо Морозова сделалось землистым, а глухой голос донесся словно из другого измерения:

– Евпудрий Владимирович… методика возвращения только отрабатывается. Ломать, как говорили предки, не строить… Вышибать лишние клетки научились быстро, а вот возвращать… Пока что это дорога в один конец.

Енисеев спросил почти шепотом:

– Люди согласились?

– Евгусий Владимирович, не только у вас бзик. Есть чокнутые на металлургии, на энергетике, акустике, электронике… А в Малом Мире им есть где развернуться. Вы подумайте! Не спешите, но… и не затягивайте.

ГЛАВА 2

Енисеев заглянул через открытую дверь на кафедру. Рабочий день уже кончился, в пустой лаборатории сосредоточенно сопел Рузский. Он склеивал рассыпавшегося майского жука. Обычно экспонаты готовили студенты или даже старшеклассники, тем самым изучая насекомых, но если заурядного жука взялся восстанавливать аспирант, это неспроста…

Особенным виртуозом слыл профессор Кузнецов. Он ухитрялся сворачивать крылья бабочек и укладывать под надкрылья жуков. Принимая зачеты, он предлагал определить вид и семейство, зевал, скучал, нетерпеливо спрашивал: «Как, вы еще не готовы?» – а несчастный студент, судорожно перебирая шпаргалки, дергался, взмокал, не в состоянии понять, где же ошибся, почему признаки не совпадают. Правда, Кузнецов сам однажды долго ломал голову, когда молодой, но очень серьезный доктор наук Жанна Резникова прислала ему пойманную в Киргизии самку формика руфа с филигранно подклеенными мощными яйцекладами формика поликтена.

– Кузнецов ушел? – спросил Енисеев в щель.

Рузский вздрогнул. Затем его бородатое лицо расплылось в широчайшей улыбке. Енисеев одобрял трюки с подменами. Настоящий биолог с пеленок должен чувствовать, что у жука не могут отрасти булавовидные усики бабочки или прыгательные ноги зеленого кузнечика!

– Кузнецов уходит с работы с немецкой точностью, – ответил Рузский почтительно. – Остальное время он самый что ни есть русский боярин.

Енисеев кивнул, закрыл дверь. Его старый учитель профессор Кузнецов любил по-боярски поспать, на кафедру являлся поздно. Там он сперва плотно обедал, рассказывал массу анекдотов, одновременно сыпал идеями, часто придуманными от хорошего настроения, но часто и очень обещающими. Еще он любил перекинуться в картишки, делал ставки на ипподроме и нигде не проигрывал. С ним бы посоветоваться! Не шутка – в один конец! – но придется решать самому. Самому же себе Енисеев, как всякий интеллигент, верил меньше, чем другому человеку.

В Малом Мире на станции двенадцать человек. Достаточно, но сие еще ни о чем не говорит. Разные причины могли загнать их туда. На Северный полюс стремились тоже не за уютом. На станции могли оказаться честолюбцы, мизантропы, фанатики всех мастей… Правда, двенадцать человек – это двенадцать. Уже не одиноко.

Вернувшись домой, остановился на пороге, заново осматривая квартиру. Стандартная комната, стандартная мебель, стандартные книжные полки со стандартным набором книг… Стандартный комп с малым экраном, которые теперь разве что на свалку. Как говорят друзья, ни удавиться, ни зарезаться нечем. Одно отличие от стандарта, да и то во вред репутации, – пять трехлитровых банок и два аквариума с… муравьями. Были бы рыбки, можно было бы женщин приглашать, а так каждая перекашивается в визге: убери, выброси, это же гадость, насекомые! А потом навязывают, а то и сразу приносят сиамских котят, щенков, попугайчиков. Искренне уверены, что прослезится от счастья, а своих мерзких насекомых тут же выбросит.

Женился на последнем курсе, но докторскую защищал уже вольным казаком. Детей не было. Сперва жена берегла фигуру, потом оказались уже на разных льдинах. Университетские девицы умело расставляли сети, но с муравьями он был счастлив всегда, а от общения с женщинами оставался сиропный привкус неискренности. Худшее в том, что сиропом пахло с обеих сторон.

Он подбросил сахару в кормушку, снял трубку телефона:

– Алло?.. Виктор, привет. Да, я… Слушай, мне предлагают длительную командировку… Ну почему обязательно в развивающуюся… В самую что ни есть развитую. Это твое дело, можешь не верить… Да, заедь утром. Могу оставить под ковриком, если не успеешь.

Отбывая в командировки, он отдавал ключи школьному приятелю, тот после очередного развода жил в коммуналке. Виктор исправно кормил муравьев, подливал им воду, по собственной инициативе приносил из общей кухни тараканов, таких жирных и крупных, что едва помещались в спичечных коробках. Енисеев по возвращении находил пустые бутылки, женские шпильки, однажды выудил из-за дивана лифчик, зато муравьи были сыты и веселы и даже от избытка энергии ходили грабить соседей.

Трудно приглашать гостей, когда вот уже несколько лет муравьи по квартире ходят свободно, устраивают сражения, делят территорию, устанавливают иерархию отношений, выясняя, кто из них доминант, кто субдоминант, кто субдоминант второго и третьего порядка, а кто просто дичь…

Еще задолго до первого рейда в Малый Мир, где пропала Саша Фетисова, он, мысленно уменьшившись, бродил подземными переходами в банке, таскал землю, охранял, охотился, бдил, пас тлей, гонял божьих коровок… Это помогло найти Фетисову. А вот сейчас вяло жует бутерброд, прихлебывает остывший чай и смотрит на муравьев, смотрит… Не решается?

В институт Морозов отвез его на другой день рано утром. Трижды проверили и перепроверили документы. Когда поднялись в зал, Енисееву показалось, что они, уже уменьшившись, попали во внутренности компьютера. Везде сверкали панели вычислительных машин, на экранах плясали разноцветные кривые, над головой шелестели воздухоочистители. Пахло электричеством, энергией, сжимаемым пространством.

За два года командный пункт по отправке космических кораблей превратился в пункт отправки суперзвездолетов. Или даже галактолетов. А может быть, отсюда теперь руководят движением звезд. Прежние работники, которых запомнил Енисеев, выглядели перед нынешними, как слесари-монтажники перед академиками. Воздух трещал, раздираемый мощными силовыми полями. Хищно блестел металл, пластик. Даже сотрудники выглядели не то компьютерами, не то пришельцами из мира высоких энергий.

– Растем, – буркнул Морозов неопределенным тоном.

– Как быстро, – прошептал Енисеев.

Морозов быстро взглянул на него, смолчал, но Енисееву почудилось, что от такого невинного замечания замдиректора подобрался, даже живот подтянул, а под слоем служебного жирка напряглись крепкие мускулы.

К ним подошла молодая женщина, ее глаза вопросительно уставились на сердитое лицо Морозова. Он жестом указал на Енисеева. Она взяла Енисеева за руку, он поежился, к ним катили операционный стол на высоких колесиках.

Несколько пар рук помогли взобраться. Потом его везли, опускали, стены то двигались снизу вверх, то быстро скользили по горизонтали. Иногда он видел яркий свет, иногда чувствовал, как его тело пронизывают мощные силовые поля. Наконец сверху пошел вниз потолок, в гигантском параболическом зеркале колыхалось, как во ртутном шаре, его исполинское бледное лицо. Качнулись ущелья морщин, на выбритом поле подбородка он рассмотрел в лунках пни срубленных бритвой волос.

Он с облегчением закрыл глаза под маской наркоза. Только бы не видеть медленно подъезжающий широкий стол с набором хирургических инструментов, где ярче всего блестели острые ножи.

Он сделал глубокий выдох, и сознание покинуло его почти сразу.

Тошнота, головокружение и холод в желудке, словно съел пять порций мороженого, сидя на карусели.

Не открывая глаз, он медленно пустил пальцы по груди, животу. Вздутые бугры идут по всей груди, круто сворачивают к бокам, оттуда снова возвращаются на живот. Самый плотный рубец тянется от правого бока к левому, будто Евлампий Енисеев, доктор наук, совершил харакири, но отечественная наука спасла недоумка. Оглушенная анастезией нервная система приходила в себя с трудом, пугливыми толчками. Пальцы не сгибались. Суставы ныли, словно его только что сняли с дыбы.

Когда второй раз пришел в себя, над ним колыхалось бледное лицо с блестящими глазами. Блеск резанул по глазам, веки опустились сами.

– Евлеший Владимирович! – услышал он резкий голос. – Вы можете видеть! Не бойтесь, перестаньте жмуриться.

Розовый туман, проникающий через веки, сменился ярким светом. Енисеев с трудом свел глаза в фокус. Перед ним стояла огромная раскоряченная морковь, по ней ползали черные жуки. Когда в глазах перестало двоиться, он распознал человека в ярко-красном комбинезоне. Жуки превратились в геометрически правильные черные пятна. Человек походил на помесь мухомора и божьей коровки, только лицо его было бледное, с теми чертами, которые в старину называли интеллигентными. Глаза живо блестели. Комбинезон облегал плотно, голову скрывал капюшон, надвинутый так низко, что Енисеев не видел даже бровей незнакомца.

– Все в порядке, – заверил блестящеглазый. – Я местный врач, Михаил Андреевич Овсяненко, к вашим услугам. Ваш переход прошел вполне благополучно, не волнуйтесь. Вы готовы.

– Готов… – простонал Енисеев. Собственный голос показался ему карканьем простудившейся вороны. – Что вы понимаете под словом «готов»?

Овсяненко ухмыльнулся:

– Готов, это… готов к труду и обороне. К подвигам! Все выше и дальше.

– Я не готов к подвигам… Что у вас за странная такая психотерапия? Не у Малюты Скуратова проходили преддипломную практику?

Овсяненко успокаивающе положил ладонь ему на лоб:

– Ну-ну… Зачем вам старые внутренности? Их было так много. Вы даже не представляете, сколько. Одних только толстых кишок…

– Не надо подробностей, – слабо сказал Енисеев. – Не надо… Я почти готов, как вы говорите. В смысле готов к труду и обороне. Особенно к тому, чтобы встать и уйти.

– Вот видите, как хорошо, – заверил его Овсяненко, в его глазах мелькали странные огоньки. – Лекарства быстро выветриваются, вы в самом деле можете уже подниматься. Только сразу натяните нашу защитную шкуру. Это аналог местного хитина. Кутикула, как называют некоторые. Не совсем верно, так как куликула вроде бы жесткая, а это мягкое… Впрочем, вы, как специалист, подберете название поточнее.

Он с таким видом потряс перед Енисеевым вторым комбинезоном, словно тот должен был прямо со стола прыгнуть в него с ликующим воплем.

Енисеев опустил взгляд на грудь, поспешно поднял глаза. Скопище багровых рубцов, вздутые вены, выжженная кожа на животе, словно там бились лбами танковые армии с применением авиации.

– Рассосется, – пояснил Овсяненко с сочувствием. – Влезайте, влезайте! У меня шрамов больше, хотя вам в это сейчас трудно поверить. Ничего, жив.

Он помог слезть со стола, начал поспешно запихивать Енисеева в комбинезон. Ткань плотно обжимала тело, как противотромбофлебитные чулки. Енисеев с трудом высунул лицо через эластичную дыру, чувствуя себя выглядывающим из продырявленной камеры футбольного мяча.

Комбинезоны, похоже, делали для детсадовцев. Енисеев сейчас не отбился бы и от тли, и Овсяненко без помех расправил на нем комбинезон, натянул резиновые рукава с перчатками.

Потом перед ним поплыло, режущий глаза свет сменился блаженной тьмой. Когда очнулся, на губах был холод и горький привкус. Он сидел на грубо сколоченном стуле. Блестящие глаза Овсяненко смотрели из клубящегося тумана.

– Пройдет, – донесся из тумана успокаивающий голос. – Все такое прошли! Первым было куда хуже. Я знаю, первым из постоянных был я… Пришлось самому себе делать некоторые корректирующие операции.

Енисеев содрогнулся. Среди хирургов пошла мода удалять себе аппендиксы и желчные пузыри собственными руками, но здесь речь уже не об аппендиксе…

– А если бы… – проговорил Енисеев дрогнувшим голосом.

– Мне ассистировали Алексеевский и Фетисова, – отмахнулся Овсяненко.

– Они могут оперировать? – удивился Енисеев.

– Могут подавать ножи, зажимы. Фетисова стояла со шприцем наготове, на случай, если я благородно сомлею при виде крови, а Алексеевский подавал ножи и комментировал… Не знаю, сумел бы, говорю честно, если бы не его милые комментарии, советы. Вам бы его послушать!

– Спасибо, не надо. Комбинезон, чтобы не засохнуть на солнце?

– И вообще на воздухе. Какая у нас дворянская шкура, лучше нас знаете. А в нем микробы не проберутся, водонепроницаем, бритва не возьмет, гарпуном не пробить… Правда, здешние букашечки в любом комбинезоне переломают кости, так что в жвалы не надо. Да, ткань пропитана сильнейшими инсектицидами. Любой хищный жук, схвативший вас, тут же задерет лапы кверху!

– Это неплохо, – сказал Енисеев с сомнением.

– К сожалению, ткань небезопасна и для человека. Если поцарапаетесь, старайтесь не коснуться.

– О, господи!

Овсяненко сокрушенно развел руками, но глаза его смеялись:

– Только начинаем! Без ошибок у нас ничего не делается. Я, как врач, первым встречаю новичков, так что давайте сразу покажу средства выживания. Я чувствую себя не столько врачом, сколько инструктором зеленых – или голубых? – беретов.

За его спиной стена была в ярко-красных и оранжевых баллонах, острых баграх, гарпунных ружьях, странных пистолетах с широкими стволами.

– Подводной охотой не увлекаетесь? – поинтересовался Овсяненко. – В снаряжение входит гарпунное ружье. Не для охоты, для выволакивания себя из-под обвалов, липучки, паутины, капли росы… Ясно? Стреляете, гарпун цепляется, потом тянете за линь. Только не рыбу, а себя.

– Толково, – одобрил Енисеев.

Овсяненко усмехнулся уголками губ:

– Были привлечены лучшие специалисты по вооружению. Такого напредлагали! Выбирали, что попроще… Вы только поосторожнее с баллончиками. Не опробованы в серии, некоторые взрывались. Это было зрелище!

Он восхищенно покрутил головой. Енисеев пугливо смотрел на гарпунное ружье: не любил технику вообще, а НТР в особенности. Проще было бы на старой резиновой тяге!

– А вот набор аэрозолей, – говорил между тем Овсяненко, в глазах его появился нехороший блеск.

– А чем опасны они? – спросил Енисеев подозрительно.

Овсяненко сказал победно:

– Многих хищников отпугивают на все сто процентов!

– Наконец хоть что-то…

– …зато других хищников, – закончил Овсяненко сладеньким голосом, – почему-то привлекают со всех окрестностей. Похоже, даже из-за границ Полигона летят, ползут, скачут, пресмыкаются… Такое может быть?

– Бабочки чуют друг друга за километры, – ответил Енисеев. – Знаете что, я человек сугубо штатский. Даже в армии не служил. Пусть пока оружие отдохнет от меня.

Он был так слаб, когда решился двинуться вдоль стены, что его даже не бросало к потолку или к стенам, как в первые минуты два года назад.

– Где остальные? – спросил он, борясь с головокружением.

– Работают, – ответил Овсяненко с удовольствием. Лицо его порозовело. – Здесь столько работы! Все боятся минуту потерять, спят по три-четыре часа. Могут в зубы дать, если оторвешь от работы.

– Меня больше интересуют Алексеевский и Фетисова. Уж их-то отрывать можно!

– Не скажите. У них собственные увлечения, – ответил Овсяненко глухо. – Подождите до вечера. Перед сном люди соберутся в кают-компании. Такое правило! Я должен обследовать всех. Хоть бегло, но обязательно… А утром Мазохин, наш начальник Станции, даст вам работу. Сегодня отдыхайте, набирайтесь сил.

Уже утром на работу, подумал Енисеев со смешанным чувством. Здесь не до отдыха. Впрочем, Овсяненко – врач, ему виднее. Хороший вроде бы человек. Только глаза отводит… Кстати, что-то фамилия знакомая. Не тот ли, которого Дмитрий костерил два года назад? С лифтом запоздали, санобработку задумали не вовремя…

– Алексеевский и Фетисова тоже придут? – спросил Енисеев с подозрением.

Овсяненко помолчал, глаза его шарили по стенам с оружием. Когда молчать стало уже нельзя, он ответил глухим голосом, все так же изучая стену:

– Будем на это надеяться. В старину сказали бы, будем за это молиться.

ГЛАВА 3

Енисеев насторожился, слабость на миг отступила:

– Что-то стряслось?

Овсяненко был хорошим хирургом, но, по-видимому, не годился ни в шпионы, ни в дипломаты, ни в Климаксовы. Он краснел, мялся, наконец ответил несчастным голосом:

– Они ушли как обычно, с восходом солнца. Кормимся за их счет, другие станцию не покидают. Да, таков приказ Мазохина. Слишком много несчастных случаев… Алексеевский вернулся часа через три. Узнав, что Фетисовой еще нет, побелел, ринулся обратно… Сейчас прошло уже двенадцать часов. Мазохин готовится объявить всеобщую тревогу. Ничего не даст, конечно. Кто исчезнет, уже не возвращается… Если же пропали испытатели, нам ли их найти? Конечно, искать выйдем. Иначе как будем смотреть друг другу в глаза?

Енисеев не соображал, пока не уперся в широкую металлическую дверь, похожую на шлюз в подводной лодке.

– Надо набрать код, – послышался за спиной нервный голос Овсяненко.

– Какой? – потребовал Енисеев чужим голосом.

– Вам выходить еще нельзя, – возразил Овсяненко. – Акклиматизация длится больше недели…

– Код! – прохрипел Енисеев.

Овсяненко раскрыл было рот, напоролся на взгляд Енисеева, стушевался, уменьшился. Его нервные пальцы хирурга запрыгали по кнопкам. Зашипело, пахнуло озоном. Половинки дверей разомкнулись, в коридор ворвалась струя перегретого воздуха, полного взвешенных пылинок, мелких спор, частиц пыльцы.

Енисеев протиснулся раньше, чем дверь распахнулась во всю ширь. Овсяненко что-то кричал вслед. Енисеев смутно помнил, что он падает, поднимается, снова шагает, пробует прыгать, приноравливаясь к забытому ощущению бестелесности. На станции не знают, куда ушли испытатели, иначе уже прочесали бы окрестности, и Енисеев не знал, но если правильно понимал Сашу… Такая не остановится на полпути. Сам же подбросил дров в огонь, заявив, что считает муравьев если не разумными, то уже не дураками. Скорее всего, в свободное от охоты время бегают к лазиусам, пробуют установить контакты, следят за разумной деятельностью. Дмитрий из любопытства и за компанию, а Сашей движет неистовый комплекс. Зачем-то стремится доказать, что не хуже мужчины в чисто мужских видах деятельности, в том числе даже в – бр-р-р-р! – драках, стрельбе…

На миг промелькнула мысль, что этот врач Овсяненко слишком легко выпустил его из станции. Вроде бы сопротивлялся, но все поставил так, что это он, Енисеев, наделенный полномочиями свободного охотника, настоял, заставил, взял на себя полную ответственность…

Под ногами вывернулся корешок, изменил цвет и бросился наутек. Все мысли выпорхнули из черепа, как вспугнутые воробьи, глаза поспешно обшаривали окрестности. Дальше страшноватый серо-зеленый туман, иногда в нем видны желтые или оранжевые пятна… Еще страшнее, когда эти пятна вдруг начинают двигаться!

В выси, как и по сторонам, зеленые листья иногда вспыхивали оранжевым. Солнце сообщало: оно еще светит остывающим багровым жаром, но вот-вот опустится в подземный мир, а сюда победно рухнет холод, наступит ночь. Большинство зверья забьется в норы, кто-то из оставшихся на поверхности оцепенеет, кто-то умрет.

Но кто-то выйдет на охоту!

Два года назад он шел этой же дорогой. Не дорогой, местами. Два года для этого мира равны геологической эпохе. Дождик или ветерок меняют местность неузнаваемо для бегающего или ползающего насекомого. А зима? Великое оледенение, ледниковый период, перепахивающий горы и реки!

Комбинезон комбинезоном, но Енисеев все равно чувствовал малейшее колебание температуры. В солнечном луче невольно ускорял шаг, в тени с трудом перебирал ногами. На солнце даже мысли двигались быстрее, сердце бодро гнало кровь. Сила играла, а в тени сразу вспоминал, что уже не мальчик, что час назад сполз с операционного стола, в теле смертельная усталость, и хорошо бы, чтоб как-то обошлось без него…

Видел четко шагов на двадцать, дальше расплывается месиво красок, словно он смотрит на блистающий мыльный пузырь. Не понять, то ли высохший ствол молочая, то ли луч света с крупногабаритной пылью. Правда, муравьи видят еще хуже, но у них зато панцирь, жвалы, когти!

Нос воспринимал запахи шершаво-круглые, квадратные, причудливо загнутые. Глаза еще в страхе всматриваются в колеблющиеся миражи, а нос кричит, что прямо по курсу затаился огромный богомол, у которого зрение дай бог каждому. Слева за листиком спит огромная улитка, а справа и слева в расщелине сухого листа затаилась целая шайка бродячих пауков.

Он шел все быстрее. Анестезин испарился, чувства начали воспринимать мир ярко, четко. Енисеев не столько видел, сколько слышал, ощущал… Потом для этого чувства придумают красивый звучный термин, а сейчас вжиться бы, вчувствоваться… Уже не чужак, еще не родной, но стремящийся войти в родню.

Через дорогу перебегали крупные и мелкие звери, крупных намного больше. Среди них – многоногие, шипастые, панцирные, ядовитые… Какие-то сяжечники провожали его взглядами, сидя на листьях или прячась между листьями. Два раза на него бросалось нечто, оба раза сбивало с ног, но отпугивающий комбинезон нес службу исправно, сам Енисеев не отбился бы и от микроба.

Ощущение, а не слух или зрение заставило рухнуть под защиту мясистого листа, одновременно срывая с плеча гарпунное ружье. Меж гигантских листьев слабо мерцало, блеск опускался, и сердце Енисеева сжалось, предупреждая, что существо очень и очень опасно.

Вынырнув из-под листа, на камень упала человеческая фигура в красном комбинезоне. За плечами нелепо застыли крупные прозрачные крылья, разукрашенные черными и красными пятнами. Человек был увешан баграми, баллонами, из-за плеч высовывались широкие стволы, похожие на ракетные гранатометы.

– На редкость хорошая реакция, – донесся мощный голос. – Даешь, Забелин! Даже я не успел бы… Может, пойдешь к нам?

Енисеев поднялся из укрытия:

– Дмитрий! Алексеевский, это я.

Дмитрий взвизгнул, прыгнул к Енисееву. Крылья над ним задергались, как у демона на детском утреннике. Он схватил Енисеева за плечи:

– Боже, ты? Мы добивались, просили, умоляли, а нам ни бе, ни ме, ни кукареку. Енисеев, ты прибыл в несчастное время.

– Я слышал, – ответил Енисеев. – Как она исчезла? Где?

Голос Дмитрия стал тяжелым, как Баальбекские плиты:

– Утром вышли на охоту, высоколобые тоже едят, как и меднолобые… Заодно решили пообщаться с лазиусами… Удивительно, скажу тебе, когда начинаешь их понимать! Разделились, как всегда делали. Когда я вернулся, Сашки еще не было. Она хоть и женщина, но точная, как Бисмарк. Женственность удается из себя вытравить, а интеллигентность нет… Я бросился искать. Прибегал даже на станцию – вдруг вернулась?

Он был как глыба раскаленного металла. Руки нетерпеливо дергались, но лицо оставалось бледное, вытянутое, как у коня. Под глазами застыли желтые складки, похожие на модно спущенные гетры старшеклассницы.

– Поторопимся, – сказал Енисеев. – Как в прошлый раз!

– Да-да, – согласился Дмитрий торопливым голоском, совсем непохожим на прежний трубный рев. – Она пошла…

– Я поведу, – прервал Енисеев.

– Да-да, – согласился Дмитрий уже с огромным облегчением, кивнул, а потом сказал снова: – Да-да. Веди, да-да.

Они побежали, держась друг от друга на расстоянии видимости. То один, то другой исчезал за листьями, камнями, сухостоем, но Енисеев чувствовал присутствие Дмитрия, как чувствуешь тепло невидимого костра. Дмитрий уже сложил крылья пакетом и несся в сказочном лесу трав, похожий на джинна с сундуком сокровищ на спине.

Воздух был еще прогрет, но тепло скоро начнет уходить.

Когда они огибали небольшое озеро, очертаниями напоминавшее след от солдатского ботинка, Енисеев крикнул:

– В воде смотрел?

– Нет, – ответил Дмитрий несчастным голосом. – Чего бы она туда полезла?

– Взгляни на всякий случай.

Дмитрий подпрыгнул, бесшумно прилип снизу к зеленому одеялу листа, перебежал по веточке, что протянулась почти до середины озера. Веточка наклонилась, но Дмитрий, ничего не видя и не слыша вокруг, водил носом над неподвижной, как цемент, водой.

Енисеев вздрогнул от его вопля:

– Красное на дне!.. Сашка, Сашка! Енисеев, скорее! Что делать?

Он едва не прыгнул вниз, Енисеев успел гаркнуть:

– Ко мне!

Дмитрий со скоростью тахиона оказался перед Енисеевым. Глаза его были безумные, губы дрожали. У Енисеева у самого тряслись руки, когда он обвязал ему вокруг пояса тонкий шнур от гарпунной стрелы.

– Можешь нырять.

– Да!

– Только возьми с собой что-нибудь тяжелое.

Дмитрий подхватил в обе руки кварцевую глыбу в три своих роста, побежал по зеленой ветке. Последний листок склонился к самой воде, коснулся ее поверхности. Дмитрий с хриплым возгласом прыгнул, прижимая к груди камень.

Он словно упал в канцелярский клей. Глыба, несмотря на размеры, продавливала воду нестерпимо медленно. Дмитрий погружался, отчаянно работая ногами и виляя телом – камень на дно почти не тянул.

Енисеев видел в проломленном зеркале воды расплывающееся красное пятно, которое дергалось на месте, почти не сдвигаясь. Наконец Дмитрий выпустил камень, начал судорожно загребать руками и ногами на манер морской черепахи. Спускался он короткими дергаными рывками, зависал в плотной воде, похожий в эти моменты на впаянного в янтарь муравья.

Енисеев лег, опустил лицо к самой воде, но не прикасался к опасной водяной пленке. Красное пятно приблизилось к другому красному пятну, слилось с ним. Енисеев вскочил, плавно потянул за линь. Шнур начал выходить без привычного плеска, растолстевший от налипшей воды, скользкий, опасно липкий.

Бесшумно вынырнули ярко-красные ноги, обмазанные толстым слоем водяного клея. Енисеев с усилием тянул веревку, с трудом преодолевая сопротивление воды. Дмитрий с Сашей выползли на траву, за ними тащилась огромная сосулька, соединяющая их с озером. Дмитрий поднялся на четвереньки, попробовал отползти. Сосулька тянула обратно в озеро. Енисеев натужился изо всех сил, сосулька истончилась, с сухим звуком лопнула. Дмитрий упал лицом вниз.

Саша оставалась облепленной водяной пленкой, словно плотно упакована в целлофан. Дмитрий торопливо разорвал водяную пленку над ее лицом. Глаза Саши остались открытыми, бледное лицо разбухло, напитавшись водой. Дмитрий в отчаянии схватил ее лицо в ладони:

– Сашка, Сашка… Енисеев, что делать?

– Убери воду, распухнешь.

Он говорил холодным злым голосом. Дмитрий услыхал командирские нотки, послушно по-собачьи отряхивался, а Енисеев кое-как разъединил плотную ткань на груди Саши, попробовал вытащить слабое тело или хотя бы содрать комбинезон.

Дмитрий бросил через плечо:

– Енисеев, это опасно. У озера больше всего опасных микробов.

– Забыл, как мы шли два года назад?

– Тогда нам сделали прививки… И вообще у нас была другая иммунная система. Старая, надежная!

– Другого выхода нет. Помоги содрать скафандр!

– Надеюсь, ты знаешь… что делать.

Енисеев выкрикнул зло:

– Не знаю!.. А кто из вас знает?

Дмитрий молча сдирал комбинезон. Подавался он туго, Саша была насквозь пропитана водой, безобразно разбухла. Ее крепко сбитое худощавое тело теперь стало водянистым, колыхалось, как студень. Дмитрий безуспешно щупал пульс, рука оставалась холодной.

– Мертва… – прошептал Дмитрий. – Долго же нас судьба берегла. Она всю жизнь кому-то доказывала, понимаешь? Потому тренировалась до упаду, первой лезла во все стычки…

Енисеев взял ее на руки, положил на самую вершину пригорка, куда еще достигали лучи заходящего солнца. Крупные кристаллы песка излучали тепло, самые перегретые приятно обжигали подошвы.

Дмитрий встал на колени перед телом Саши. Его лицо дергалось, кривилось во все стороны, смотреть на него было страшно и тяжело.

– Енисеев, а откачать ее никак нельзя?

– Ты же знаешь, если не больше десяти минут… А она пролежала под водой несколько часов.

Над ее телом колебался столбик перегретого воздуха, поднимался тяжелым паром. Енисеев отодвинулся от яркого солнца, Дмитрий словно не чувствовал прожигающие насквозь лучи. Лицо он закрыл ладонями, качался над телом боевой подруги. Воздух над ним стоял сухой, накаленный.

– Будь проклят этот мир… – донесся до Енисеева изломанный яростью голос. – Будь прокляты все эти прыгающие и летающие гады… Чистая, нежная… Какого черта? Зачем?

Последний солнечный луч ушел с пригорка через час. Кристаллы кварца подпрыгивали, звонко щелкали, остывая. Из воздуха начало уходить тепло. Внизу у пригорка уже была тень, оттуда тянуло холодом.

Енисеев нехотя поднялся:

– Дмитрий, надо идти. Надо.

Дмитрий не двигался. Енисеев потряс за плечо, бережно поднял Сашу на руки. Теперь ее тело стало меньше, суше. Дмитрий вскочил, отобрал, понес сам.

Через четверть часа выбежали на поляну, откуда смутно различали огромный ярко-красный купол Станции. Вдруг Дмитрий дернулся, с испугом посмотрел на дорогую ношу в руках. Глаза у него стали размером с блюдца:

– Енисеев… Енисеев… Что-то с Сашей?

– Клади на землю, – распорядился Енисеев быстро.

Дмитрий опустил Сашу, осторожно припал ухом к ее груди. Енисеев перевел дыхание. Его собственное сердце, казалось, только сейчас начало биться. До этого действовал как в горячем тумане, преодолевая боль, усталость, резь в животе, а сейчас отпускает, отпускает…

Дмитрий вскинул голову. Вместо лица – вытаращенные глаза и распахнутый рот.

– Мне… почудилось?

– Не думаю. – От усталости его голос звучал буднично, хотя в груди начал вскипать дикий восторг. – Утонувшие муравьи сутками лежат на дне чашки с водой. Когда высохнут – оживают.

– Что ты мне о поганых муравьях! Ну не поганых, но это же Сашка!

– Мы не муравьи, – проговорил Енисеев торопливо, он сам едва удерживал рвущийся из него истошный поросячий визг радости, – но уже не люди! Не прежние люди. Большинство законов этого мира – наши законы.

Ему удалось удержать лицо каменно неподвижным, но Дмитрий расплылся в такой широчайшей улыбке, что стал похож на летающее блюдце.

ГЛАВА 4

– С ума сойти! Я скотина, дурак, осел!.. Нет, даже богомол, кивсяк, щетинохвостка… Хламидомонада!.. Так оскорбить этот прекраснейший из миров. Тут сказочно, тут… Эхма, тру-ля-ля, не женитесь на курсистках! Я расцелую всех насекомых, которых встречу!

– Ну-ну, – суховато сказал Енисеев. Перед глазами снова плыло, в животе словно ворочали ятаганом. – Значит, еще не знаешь, что можешь встретить…

Руки Саши задергались. Дмитрий ухватил ее в охапку, прижал к земле:

– Может быть, бегом к Овсяненко?

– Чуть подождем.

– Овсяненко – голова! Умница, умелец. К тому же лауреат, автор трех монографий методов трепанции. Или трепанунции, не помню.

– Может, трепанации? Мне он понравился тоже. Но сюда не лауреатов, а знатоков Малого Мира либо… чокнутых. Тут все на уровне школяров. Всякому ли лауреату самолюбие позволит начинать заново?

Судорога подкинула Сашу так, что распластанный на ней Дмитрий взлетел как от могучего пинка. Енисеев взял гарпунное ружье, сел, прислонившись к еще теплому камню. Ноги не держат, а тут в непривычной роли: бдить и охранять… Правда, хоть ночные хищники еще не вышли, но еще опаснее вечерние, которые успевают на границе дня и ночи. У них скорость, зрение, реакция, точные броски…

Не выпуская ружья, другой рукой расстегнул «молнию», кое-как сорвал с себя комбинезон. Кожа от соприкосновения с воздухом пошла пупырышками. Со всех сторон бомбардировали запахи, сотрясения воздуха, тепло, холод. Нервы истончившейся кожи считывали информацию, посылая сигналы в мозг, но язык сигналов пока что китайская грамота, смутно воспринимаются лишь самые простые символы. Во-о-он за тем стеблем дремлет большой кузнечик, который, несмотря на травоядность, жрет и букашек, а почти под ногами, отделенный перегнивающим листом, спит хищный кивсяк…

Сашу подбрасывало, выворачивало из стороны в сторону. Дмитрий висел над ней, прижимая ее руками, удерживал головой, чтобы судорога не вывернула шею. Наконец Саша застонала, челюсть отвисла, выпал синий распухший язык.

Енисеев отворачивался, уводил глаза. Неловко смотреть на обнаженную грудь Саши: маленькую, но, несомненно, женскую, на белые жуткие шрамы. Дмитрий бесцеремонно растирал ей грудь, но у суперменов, танцоров и прочих профессионалов другое отношение к телу, а Енисеев без галстука в присутствии женщины чувствовал себя голым. И ее не привык видеть… ну не в порядке.

Брови Саши задергались, словно она тужилась разомкнуть слипшиеся веки. Дмитрий похлопал ее по щекам. Ее лицо перекосилось, с большим усилием открыла левый глаз. Несколько мгновений смотрела, затем лицо задергалось сильнее. Она плотно зажмурилась, словно увидела нечто ужасное.

Дмитрий ликующе повернулся к Енисееву:

– Она меня узнала! По глазам вижу, узнала!.. А я дрожал, что от сырости в башке что-нибудь… Ну, сам понимаешь, заржавеет или короткое замыкание… Теперь живем!

Саша уже не билась в конвульсиях. Грудь ее часто и нервно поднималась, слышно было урчание и бульканье. Наконец ее веки поднялись, глаза медленно прояснились. В них был ужас.

– Голова… – послышался едва слышный шепот. – Горит…

– Горит? – не понял Дмитрий. – Ты же мокрая! И в голове у тебя…

Енисеев собрал все силы, чтобы сказать членораздельно:

– На станцию… Работа для Овсяненко.

Дмитрий подхватил Сашу, стремительно бросился через заросли. Через минуту вернулся, подобрал лежащего без сознания мирмеколога. Воздух похолодел, движения замедлялись, холод сковывал.

Когда он подошел к огромному куполу станции, Енисеев и Саша не двигались, будто окоченели. Они перестали гнуться, Дмитрий нес их как бревна. Холод сковывал мысли, ощущения. Как сквозь туман увидел раздвоенные морковки, его подхватили, внесли в теплый, даже горячий воздух. Донесся требовательный голос Овсяненко…

Утром дверь распахнулась с грохотом, Дмитрий ворвался, как боевой слон Ганнибала в посудную лавку. В этом мире трудно врываться с грохотом, но Дмитрий ухитрялся появляться наподобие урагана.

Глаза блестели, как у молодого кота, а голос прогремел сильно и весело:

– Как тут наш новгородский… то бишь новгородская гостья? Не удивился морской царь, что вместо Садко пожаловала его Дуня?

– Василиса, – поправил Енисеев.

Он ходил вдоль стен и по стенам, изучал щипцы, гарпуны, баллончики с ядом, клеем, аэрозолями. Саша сидела в кресле, укутанная в теплое, зеленая от лекарств.

– Василиса, – отмахнулся Дмитрий, – это из другой сказки. А Дуня – орел, боевой товарищ. Пока Садко играл, она саблей махала.

Саша бросила ему благодарный взгляд. На Енисеева старалась не смотреть, а когда наконец подняла глаза, ее голос был хриплым больше от неловкости, чем от перенесенных испытаний:

– Глупость какая… Второй раз в жизни влипла! И опять меня выволакивает Евкурий Владимирович.

– Мы без галстуков, – напомнил Енисеев.

– Прости, Евкозий.

Дмитрий пристально посмотрел в ее бледное, но уже похорошевшее лицо, явно стараясь изгнать жуткое видение распухшей утопленницы.

– Добро пожаловать с того света! В рай, ясно, не пустили – бог правду видит, – так хоть про ад расскажи. В смоле сидела или сковородку лизала? Для Мазохина место уже приготовлено?.. Хотя для утопленников должно быть нечто особенное…

Саша со смущением повернулась к Енисееву:

– Сами понимаете, вам… тебе я обязана всем. Ты вообще прибыл вовремя. Люди уже боятся выйти.

– Не зря, – вставил Дмитрий.

– Да, не зря. Кто высовывается, может исчезнуть.

Енисеев в недоумении повертел в руках сдвоенные баллоны, повесил обратно на стену.

– Пора представиться здешнему руководству, – сказал он с сомнением. – До утра я, согласно инструкции, должен был отходить от шока. Сейчас утро… Будем считать, что отошел. Кто здесь командует? Надеюсь, все-таки биолог?

– У него нет специальности, – ответил Дмитрий бодро. – Не ахай, уже и здесь такие появились. Администратор! Отвечает за всю программу. Надо сказать, план дает, хотя навалили на нас, бедных…

– Администратор, – повторил Енисеев упавшим голосом. Он ладил с муравьями, зверями, птицами, ящерицами, компьютерами, даже с людьми иногда удавалось, но за всю жизнь еще ни разу не удавалось найти общий язык хотя бы с одним администратором. – Я пропал… Администратор обязательно повесит на меня самую пакостную работу. Как бы хорошо я ее ни сделал, все равно погавкаемся!

Дмитрий и Саша обменялись быстрыми взглядами. Енисеев снова нервно прошелся по стенам, но смотрел уже не на диковинки вооружения, а под ноги, будто шел за собственной похоронной процессией.

– Енисеев, – донесся до него крепнущий голосок Саши, – Мазохин, естественно, насядет на вас. Это понятно. Однако у вас есть шанс.

– Какой?

– Вас прислали как спасателя! Спасателя с очень широкими полномочиями.

– Полномочия мои не оговорены, – огрызнулся Енисеев. – А отстаивать я не очень умею. Пробел в образовании.

Дмитрий в великом удивлении поднял брови:

– Как? Да этому надо учиться в первую очередь! Закон выживания!

– Требуй организации собственной группы, – подсказала Саша мягко. – Ты во главе, мы с Димой подручные. На подхвате. От нас все равно толку мало. Мы не специалисты. Мы, если говорить честно, вчерашний день. Конечно, Мазохин не разрешит, но ты стой на своем. Это единственный шанс отвоевать самостоятельность. Или выходи на Морозова…

Без стука вошел улыбающийся Овсяненко. Профессиональным жестом потрогал Саше лоб, сказал улыбчиво:

– Как спалось? Евзебрий Владимирович, вас приглашает Мазохин.

Енисеев дернулся, словно у него внезапно заболел зуб. Овсяненко уже выворачивал веки Саше, вглядывался в глазное дно. Енисеев обвел лица друзей хмурым взглядом, тяжело вздохнул, молча вышел.

Мазохин, высокий, широкогрудый, в плотно обтягивающем тело комбинезоне, который делал его похожим на циркового арлекино, сидел за пультом связи. Под ним было настоящее кресло, бессмысленное в этом мире, но зато придающее его хозяину вид респектабельный и поистине директорский. По экрану бежали какие-то закодированные сообщения.

Услышав стук двери, он быстро переключил изображение на нейтральную заставку, живо оглянулся. Мускулы этого администратора красиво бугрились под эластичной тканью, а сам он выглядел так, словно только что спрыгнул с туго натянутой проволоки и шел жонглировать гирями, заранее вздувая мускулатуру.

Енисеев остановился посредине помещения. Мазохин быстро шагнул навстречу, крепко пожал руку. Лицо его излучало благорасположение.

– Здравствуйте, Евмордий Владимирович, – сказал он чистым ясным голосом. – Уж извините, что мы всем коллективом, так сказать, не присутствовали при вашем втором рождении… Увы! Каждая секунда на вес золота… Нет, намного дороже. Да и работники здесь сумасшедшие. Звереют, если отрываешь от работы. Не обижаетесь, что оставили с врачом наедине?

– Какие обиды? – пробормотал Енисеев. – Все правильно.

– Ну и слава богу. А то ведь люди разные… Не угадать, кто на что обидится. Я хочу, чтобы вы правильно поняли ситуацию. Я не оговорился насчет цены секунды. Станция обходится недешево, зато решает задачи, немыслимые для Большого Мира, Старого Света, как его еще называют. Мы наладили плавку особо чистых металлов, растим кристаллы с заданными решетками… Переворот не только в науке, это ожидалось, но даже в экономике! Наши работы дают возможность построить корабли, которые пронижут насквозь Солнце, этот газовый пузырь… Мы уже начали проковыривать окошко в вакуумный мир, откуда будем черпать неисчерпаемую энергию. Это все здесь, в Малом Мире. И только мы, никто больше, сидим на мешке с сокровищами! И ничего не делаем, чтоб они стали доступны человечеству!

Мазохин размахивал руками, глаза блестели. Енисеев был впечатлен, хотя понимал, что напористая речь для того и назначалась. Мазохин смотрел на него с такой надеждой, что возразить – это плюнуть в душу этому чистейшему и благороднейшему человеку. А заодно и всему человечеству, которое смотрит с надеждой, ждет, надеется и так далее.

– Ценю вашу работу, – ответил он с неловкостью. – Тоже хочу поскорее… Здесь погибло несколько человек. Как энтомолог полагаю, что основная опасность лежит в…

Мазохин нетерпеливо прервал:

– Меры приняты. Со Станции никто не отлучается, питанием обеспечивают Алексеевский и Фетисова. Они десантники, специалисты по выживанию… Да, Фетисова едва не… Но теперь все в порядке? Мы обязаны использовать все возможности, которые дает уникальная станция. Мы за эти два года сделали больше, чем сотня исследовательских институтов! Академия наук выхватывает наши результаты еще горяченькими. Мы уже окупили затраты…

Енисеев, с трудом борясь с рефлексом вежливости, заставил себя прервать начальника станции:

– Простите, но Станция потеряла специалистов более ценных, чем я. И может потерять еще.

– Если именно вы не приложите свои умелые руки? – быстро добавил Мазохин. – Вы сыщик? Майор Пронин, Квиллер, Мат Хельм и Тервис Макги в одном лице?

– Я мирмеколог, – ответил Енисеев. Он поднялся, чувствуя странное облегчение. Мазохин перешел грань глупой остротой, есть повод обидеться. – Здесь не чикагские джунгли, а мир насекомых. Инсектолог важнее сыщика. Морозов определил мой круг обязанностей достаточно четко. Я хотел бы сейчас иметь подробную картину несчастных случаев.

Мазохин тоже поднялся, но руками опирался на стул, отчего выглядел угрожающе. На миг в глазах промелькнуло колебание, затем голос прозвучал без интонаций, словно был синтезирован компьютером:

– У вас будет возможность пожалеть, что работу на Станции начали с конфликта с руководством. А о несчастных случаях вам лучше всего расскажет хирург Овсяненко.

– Благодарю вас, – сказал Енисеев.

– Всегда к вашим услугам, – ответил Мазохин.

Енисеев деревянно развернулся к выходу. То ли кожа истончилась настолько, то ли нервы оголились, но спиной он чувствовал взгляд начальника Станции до тех пор, пока сзади не захлопнулась дверь. Чувство оставалось гадкое, хотя сам изо всех сил убеждал себя в микропобеде. Раньше не только бы сам подставил спину, но и колени бы подогнул, чтобы удобнее было класть седло. А тут осмелел, огрызнулся… Но куда денешься, все в руках Мазохина. Даже уволиться нельзя, уйти в другую организацию. Надо лягаться. Загнанная в угол крыса начинает сражаться…

Комнату Овсяненко он ощутил по запаху. Хотя вся Станция заполнена всевозможными ароматами, запахами, иногда даже тянет откровенным смрадом, но он почти без колебаний прошел мимо трех дверей и толкнул четвертую.

Комната открылась странная, причудливая. Человек в плотном обтягивающем комбинезоне стоял к нему спиной. На столе и длинных полках подрагивают, как желе, приплюснутые разноцветные шары. Крупные – с дыню размером, мелкие – с кулак. Внутри шаров что-то происходило, двигалось, поблескивало. В одном Енисеев рассмотрел снежно-белый кристалл, вокруг кристалла вилась синеватая дымка.

Овсяненко обернулся. На лице мелькнул испуг, тут же губы растянулись в виноватой усмешке:

– А, это вы…

– Здравствуйте, – сказал Енисеев. – Я пробовал постучать, не получается!

– Да, здесь придется отказываться от многих привычек, – согласился Овсяненко. – Вас не пугает такое?..

Енисеев развел руками:

– Я сам жил в такой же помеси лаборатории, слесарной мастерской и спальни. Очень удобно, надо сказать.

– Тогда вы меня поймете, – вздохнул Овсяненко. – Это же мечта любого настоящего мужчины – жить в таких условиях. Жаль, все рушится, как только вместо собаки заводишь женщину… Не пугайтесь, это растворы абсолютно безобидные. Яды и кислоты я все же держу в посудине. А остальное…

– Экономия на посуде… – согласился Енисеев. – Колбы для химических растворов таких размеров изготовить трудно, да и зачем? Нет-нет, я правда все понимаю.

Овсяненко покосился на водяные шары на четырех широких полках. Самые крупные подрагивали, словно там вот-вот лопнет ППН, пленка поверхностного натяжения, средние просто чуть сплющились, а мелочь держалась как отлитая из ртути, форму идеальных шаров теряла только в самом основании.

– В самом деле не пугает? – переспросил Овсяненко. – Тогда вы просто чудо. Даже специалисты вздрагивают. Умом понимают, что межмолекулярное сцепление – сила, а чувства, увы… Мне тоже сперва все время казалось, что это попросту вода в целлофановом пакете… Вот лопнет – и хана! На самом же деле нечему там лопаться, вот в чем фокус! Под слоем того, что нам кажется пленкой, другая пленка, третья, четвертая… До бесконечности! До ядра то есть. Дмитрий увидел, тут же подал Мазохину заявку на изобретение: беспосудную торговлю молоком, кефиром, соками…

Енисеев не понял, растерялся:

– Торговлю молоком? Здесь?

Овсяненко нетерпеливо махнул рукой:

– Я забыл, что вы еще не знаете Мазохина. И Алексеевского тоже. У одного слишком много свободного времени, у другого… Словом, один подал, другой утвердил и отправил наверх… Вы знаете, если бы не вы, то вчера мы могли бы недосчитаться не только Фетисовой! Мы уже вооружились, как крестьяне перед битвой, вышли. А тут вы навстречу!

– Не я, Дмитрий…

– Но ехали на нем вы?

– Он нес нас с Сашей.

– Ну ехали, нес, это тонкости терминологии. В отношении Дмитрия, мне кажется, больше подходит слово «ехали». На нем не только ездить, весь Малый Мир можно вспахать. Фетисова уже в норме?

– Вашими молитвами.

– Намекаете, что я ничем не помог? Да, лишь болеутоляющее, укрепляющее… Вы сделали основное, зачем скромничать? А дальше вывезет молодость, ее здоровье… У вас что-то ко мне? Вы извините, это кажется грубым, но мы рычим и кусаемся, если отрывают от работы. Я ведь тоже Нобелевку строгаю, как и все здесь… Мы встречаемся вечером в кают-компании.

– Да, наслышан, – ответил Енисеев. – И тоже поневоле, так? Вы им не то уколы, не то еще что похуже…

– Все бывает, – ухмыльнулся Овсяненко. Он с нетерпением оглянулся на удивительные растворы. – Итак…

– Мне нужна картина всех несчастных случаев.

Овсяненко уже с мукой покосился на разноцветные шары:

– Э-э… но это ж дело прошлое, верно?

– Мне бы ваш оптимизм, – изумился Енисеев. – Вы что же, в самом деле думаете, что вот я пришел, сразу все звери подобреют?

Овсяненко развел руками:

– Вообще у вас в самом деле такая репутация. Десантники о вас все уши прожужжали. Вы нечто уникальное, со стальными мускулами… где вы их только прячете… Нет– нет, это я так, никаких обид. Садитесь, сейчас начнем. Это процесс долгий и печальный. Это приказ Мазохина?

– Скорее всего подсказка.

– Э-э… тогда, – произнес Овсяненко с надеждой, – может быть, лучше расскажут испытатели? Они сопровождали каждый выход. Без них и вода не святилась, если наружу.

Енисеев поднялся:

– Вы человек занятой. Я в самом деле лучше потревожу свободных охотников. Мне все равно, из какого стакана пить. Лишь бы чистый. До свиданья!

– До свиданья, – ответил Овсяненко уже из другого конца комнаты.

В коридоре Енисеев ощутил, что осталось некое ощущение недоговоренности. Занятость занятостью, но кое-что Овсяненко придержал в рукаве. Зачем?

ГЛАВА 5

Дверь распахнулась бесшумно, но оба десантника подскочили, как будто наступили на мину. На лице Дмитрия было нетерпение, у глазах Саши откровенный вопрос.

– У Мазохина вроде бы отгавкался… К добру ли? Конфликты далеко заводят. С начальством – тем более. Давайте о ваших бедах.

Саша опустила голову, взгляд ее ползал по полу, Дмитрий после паузы заговорил, тоже не поднимая глаз:

– Первыми погибли Коля Лямин и Максим Сафонов. Тогда конструировали крылья, вообразили себя Икарами. Нет, тот был дурак – Дедалами! Каждый работал над собственной конструкцией, собирался дать сто очков вперед любому по дальности, грузоподъемности, в высшем пилотаже. Лямин и Сафонов поднялись первыми. Крылья у них были не ахти, но здесь взлететь можно на чем угодно! Вон паук на собственной паутине летает…

Саша кашлянула, сказала низким сдавленным голосом:

– Высоко взлететь не удалось. Едва поднялись над верхушкой молочая, как мелькнула огромная тень. Мы внизу ощутили воздушный удар, нас разметало по земле. Никто даже не понял, стриж, ласточка или еще кто…

– Из Центра потом сообщили, что ласточка…

– Но это уже потом, – подтвердила Саша.

Енисеев молчал, рисуя картину в деталях. Он знал, что с того дня Полигон охраняется особенно тщательно. Даже накрыли тонкой металлической сетью. Насекомые еще могут шнырять туда и обратно, а вот даже воробей не пролезет. Но и без воробья можно влипнуть. Есть люди, которые могут отхватить себе пальцы в ручной мясорубке…

Дмитрий сказал виновато:

– Мы с Сашкой всегда шли первыми! Прикрывали яйцеголовых. Но тут у них сыграла амбиция: каждый летит на крыльях собственной конструкции! Мы с Сашкой бросились мастерить, но ты не поверишь, как быстро могут работать руками эти доктора наук, если им загорится! Мы с Сашкой отстали всего на сутки…

– Свою конструкцию? – удивился Енисеев. Он с уважением посмотрел на Дмитрия. – И у вас?

Дмитрий оскорбился:

– А мы не люди?

– Да, но… Вы брали за основу конструкцию Мухина или Жукова?

Дмитрий буркнул сердито:

– На фига нам какие-то основы? Мы сразу в дамки. Не Мухина и не Жукова, а прибили двух мух, выдрали крылья. Как говорится, нечего ждать милостей у природы, когда их можно взять силой.

– Понятно. Второй случай тоже был в полете?

– Никита исчез, погиб на пустом заброшенном пне. Искали трое суток, до сих пор не вносим в списки погибших. Четвертый погиб в полете, после чего Мазохин запретил пользоваться крыльями.

– Разумно. Дальше?

– Что в запретах разумного? Я слышал, это всегда вело к застойным явлениям.

– Этот запрет был разумным, потом объясню.

– Володя Измашкин погиб пятым. Тогда мы выходили уже группами. Измашкина схватил огромнейший муравей. Нет, Енисеев, не лазиус и даже не рыжий, с которыми мы так по-детски дрались. Господи, стыдно вспомнить! Он сцапал Измашкина и тут же умчался. Нас не заметил. Да и что мы смогли бы? Легче броситься на тиранозавра с палкой.

– Когда это случилось?

– Еще прошлым летом. А в начале этого погиб Устиненко. Исчез прямо с порога. Теперь Станцию можем покидать только мы с Сашей. И то лишь ради еды, а то куковали бы взаперти.

Енисеев с отвращением осмотрелся по сторонам:

– Так и живете? Это же тюрьма! Сами себя замуровали.

– Так и живем, – ответил Дмитрий хмуро. – Ученым еще терпимо. Физические законы и под этим бронированным колпаком те же, что и снаружи. Науку можно двигать, а каково нам?

– Дело не в вас, – проговорил Енисеев медленно, стараясь не упустить медленно оформляющуюся мысль. – Дело не в вас…

– Мы с Сашей уже год бомбардируем высокое начальство депешами. Требуем тебя. Утешаемся, вот приедет мирмеколог, мирмеколог нас рассудит!

– Научился выговаривать? Тогда есть надежда. Несите отчеты: кто погиб, когда, как. Данные о погоде, температуре, влажности. Все данные!

За день нетерпеливый Дмитрий раз сто забегал к Енисееву. Тот сидел в его комнате, горбился перед экраном, где мелькали ландшафты, буреломы, скалы, причудливые тени. Сбоку едва поспевали колонки цифр: температура, давление, солнечная радиация…

– Что-нибудь проклевывается?

Енисеев с досадой выключил компьютер. Экран померк, только в центре долго угасала сверкающая точка, словно в черноту удалялся невидимый звездолет.

– Ни малейшей закономерности, чтобы зацепиться. Придется побывать на местах.

Дмитрий взвился, с грохотом ударился о потолок:

– Енисеев, спаситель!! Благодетель!

Енисеев нервно оглянулся на дверь, поежился:

– Но как с Мазохиным? Морозов вроде бы дал мне карт– бланш, но здесь все в руках Мазохина. Я не умею, не умею с людьми! С детства предпочитал играть с котятами, щенками… С муравьями вообще без проблем.

– Надо выстоять. Еще не потребовал особой группы? У тебя сейчас на руках неожиданные козыри. Только появился, сразу же спас Сашку. Пользуйся. Эх, если бы на годик раньше… Иди к Мазохину прямо сейчас. Да не трясись, не паук же он!

– В том-то и дело…

Дмитрий, похлопывая его по плечам, проводил до дверей:

– Задержи дыхание и жми на всю катушку. Хочешь, мы с Сашкой постоим в коридоре?

– Упаси бог! Нет, я сперва зайду к себе. Обдумаю, с чего начать, подготовлюсь.

Вчера в спешке не рассмотрел Станцию. Сегодня весь день просидел у Дмитрия, тоже было не до него, лишь сейчас заметил и оценил кольцевой коридор, опоясывающий здание. Броневой колпак! Зачем? Понятно, почему двери лабораторий идут с одной стороны коридора, а с другой бесконечной цепью тянутся иллюминаторы с чудовищно толстыми стеклами. В промежутках между иллюминаторами гроздьями висят огнеметы, разбрызгиватели ядов, паралитического газа. Опасаются, что жуки-аборигены возьмут Станцию пришельцев штурмом?

Он толкнул дверь, остановился на пороге своей комнаты. Здесь еще не был, ночевал у Дмитрия. Типовая трехсекционная комната. Три стола, дюжина стульев. Деревянная кровать. Все сделано грубо, с чудовищными затратами сил и времени. На славу потрудились умельцы. Те, которые в маковом зерне режут велосипеды. Здесь их мастерство так же остро необходимо, как велосипеды в маковых зернах.

Стол пригодится, на нем можно что-то поставить, но кровать? При здешнем весе спать можно хоть на камне, хоть на острие бритвы. Можно стоя на голове. Или зависнув на мизинце. Мизинце любой ноги.

Сегодня, когда мельком увидел некоторых специалистов, решил, что улавливает причины неблагополучия. Таких встречал даже в МГУ, хотя подобные ребята предпочитают ящики, там возможностей поработать всласть намного больше. Со школы уже ориентированы, в пятнадцать-шестнадцать лет – студенты, в двадцать – аспиранты, через три года – кандидаты, под тридцать – доктора. И не потому, что делают карьеру, степени к ним приходят сами, потому как работают каторжно. Хватает и прилипалам, и соавторам, и замам директоров по научной и хозяйственной части. Но парни, увы, узкие спецы, никто из них не видит дальше собственного стола или пробирки… Они технари, а технари не могут быть специалистами по выживанию в этом мире.

В висках появилась тупая боль. Он поспешно открыл тюбик с водой. Крупная капля выползла нехотя, заколыхалась, не желая отрываться. Он поспешно припал губами, капля попыталась расползтись по всему лицу, но он был готов, выпил большими частыми глотками.

Прохладная тяжесть опустилась во внутренности. Мысли сразу потекли медленнее, а сердце начало вздрагивать втрое реже.

– Не забывать, – сказал он вслух. – Не забывать, что опытные пловцы иногда тонут там, где уцелевают новички…

Вода впиталась, начала изгоняться через кожу, вынося на поверхность шлаки, а он сперва в раздражении ходил по квартире, а потом уже и бегал: даже по стенам, а при некоторой сноровке даже по потолку, раздраженно отшвыривал с дороги нелепые стулья. Мысли перескакивали с одного на другое, избегая больного места – пора идти к Мазохину насчет решительных действий.

Из окна бил яркий, как прожектор, луч света, и Енисеев безотчетно вытянул руку. Ладонь вспыхнула, как красный фонарь, на пол рухнула огромная багровая тень. Мышечная ткань просвечивала розовым киселем. Вены переплетались как кружева в макраме, едва виднелись ниточки капилляров, победно и траурно темнели кости. Их соединяли полупрозрачные, словно бы размытые хрящи. На фалангах плоти почти нет, разве что полоска розовой дымки да висящие на ней темноватые пластинки ногтей. На них страшно смотреть: вот-вот соскользнут на пол, ведь ничто как будто не держит…

Убрал руку в тень, ощущение реальности вернулось. Увы, привычной надежности не осталось. Сердце тревожно стучит, нервы оголены…

Не в силах противиться искушению, провел большой лупой над локтевой веной. Близко к поверхности в полутемном тоннеле несся с большой скоростью поток крохотных темных тарелочек, немного реже мелькали бледные амебы – милиция огромного тела-государства.

Два года назад их увидеть бы не удалось, тогда уменьшался весь, теперь было не столько уменьшение, сколько «вышибание» лишних клеток, а кровяные тельца были почти прежних размеров. Если он стал меньше в сто раз, то они – в два-три раза. Еще мельче – нельзя, опасно.

Поворачивая палец в солнечном луче, он выбрал хорошо просвечиваемый участок капилляра. Красные эритроциты мчались такие одинаковые, словно вылетели из-под одного штамповочного молота. Уже убирал лупу, когда заметил целенаправленно спешащие лейкоциты… Ага, впереди кипит бой. Через царапину прорвался десант отливающих железом пришельцев, похожих на рогатые морские мины!

Многорукие лейкоциты облепляли мины со всех сторон. Гибли, но и враги застывали, деформировались. Что ж, если на царапину капнуть клеем, перекрыть канал переброски захватчиков… Дальше бравые лейкоциты позаботятся и сами. Даже в его уменьшенном теле их десятки миллионов, а заводы в спинном мозге – или лучше сказать военные академии – ежеминутно выпускают в кровь сотни новых бойцов!

Он повернулся в солнечном луче, придирчиво рассматривая себя в зеркало. Терпимо… Печень увеличена, но так надо, сердечная мышца не растянута, поджелудочная на месте… Вроде бы на месте. Впрочем, вечером все равно осмотр у Овсяненко.

Комбинезон неприятно шелестит в его руках, растягивается слишком туго. И застежки такие, что только двумя руками… Мазохин требует, чтобы комбинезоны носили и внутри Станции, а Овсяненко превзошел даже Мазохина: мол, только перед сном снимать, хищные микробы пробираются и под бронированный колпак!

Ноги донесли до массивной двери с надписью красным «Выход». Пальцы коснулись чувствительной пластины, вот уже на плечи обрушилось неистовое солнце… Да, друзья с их мужественно-веселым трепетом помешают ощутить единство с этим миром. Необходимо побыть одному, ведь даже он, специалист, ведет себя пока что как человек, уменьшившийся до размеров муравья, а не как муравей…

Только отойдя от бронированного купола, осознал, что подсознательно бежит от неприятного разговора. Бежит! Вот так. Не сказывается ли миниатюризация? Не доминируют ли в Малом Мире рефлексы над разумом даже у человека? Не могут ли…

А ноги потихоньку несли все дальше от Станции.

– Перестань, – сказал Енисеев с отвращением. – Какие рефлексы? Ты в Большом Мире удирал от неприятностей точно так же. На одних рефлексах… Вернись, выскажи этому меднолобому администратору! Добивайся!

Он составил мощную речь, полную убийственных доводов, сарказма, неотразимую, сверкающую… Станция за это время скрылась, только над зелеными зарослями расплывалось красное пятно верхушки купола.

Даже застонал от отвращения. Червяк, амеба. Ничтожество. Это не его роль, он привык жить в норке. Всегда находятся бравые, не знающие сомнений, четко видящие светлое будущее – неизбежный удел человечества. Или эти бравые уже настолько завязли в дерьме, что только презираемый интель способен спасти? Глупый вопрос, и так видно. Но интеля всю жизнь приучали, что он – прослойка между настоящими классами, он должен только получать ЦУ с обеих сторон, а решать за него будут другие, настоящие. И вот он, Евлампий Енисеев, чистопородный интель, – откуда опять взялся? Разве не всех под ноготь в семнадцатом, двадцатых, тридцатых, сороковых, пятидесятых, восьмидесятых?.. – стоит в растерянности. Как породистый пес: все понимает, но сказать не может.

Воздух мягко расступался, похожий на бассейн. Впрочем, это и есть бассейн – воздушный. Вместо рыбы – хищные микроорганизмы, а планктоном служат крупинки цветочной пыльцы, споры, даже едва различимые молекулы запаха.

Он чувствовал, что с каждым шагом в него входит некое Нечто. Его Я разбухало, не вмещалось, шло вместе с ним расширяющимся облаком. Оно же дало сигнал о возможной опасности, и Енисеев плюхнулся под защиту толстого, как перекрытие спортивного зала, широкого листа.

Над верхушками зеленых стеблей бесшумно плыло что-то сверкающее, похожее на паутинку с новогодней елки. Едва не зацепилось, но теплый поток воздуха помог, серебристое облачко взмыло, быстро растворилось в синеве.

Енисеев, лежа, проводил взглядом чистоплотного паучка-путешественника. В середке паутины, такой же серебряный, незаметный. От полета ни шума, ни запаха… Так и до экстрасенсорной чуши можно дойти!

Уже не колеблясь, содрал комбинезон. Теплые ладони воздуха быстро высушили вспотевшее тело. Хлынул поток информации, истончившаяся кожа не комбинезон, от мира не отгораживает. Запахи идут прямо в тело. Похоже, его организм, в подражание муравьям, перешел на трахейное дыхание. Еще не понял, чем пахнет, под кем как дрожит почва, кто как трясет плотный, как кисель, воздух, – здесь все хитрят, имитируют, прикидываются, но чувства уже начинали делать первую важнейшую прикидку: опасно – безопасно.

Он постоял с комбинезоном в руке. Ага, вот уже простейшие сигналы: «вода справа», «завтра будет сухо»…

Не выходя из тени, но не подходя к растениям, он медленно побрел прочь от Станции. В кулаке сминался свернутый комбинезон, так надежно отгораживающий сотрудников от мира. От хорошего и плохого. От опасности и сигналов об опасности.

ГЛАВА 6

Он пробыл в исполинском лесу растений весь день. Двигался с оглядкой, часто стряхивал на себя капли влаги, возмещая потерю воды. К вечеру уже определял направление запаха с точностью до градуса, мог в этом потягаться с майскими жуками, а по сотрясению воздуха узнавал крупных насекомых.

Наткнулся на свисавшую до земли ягоду земляники размером с газетный киоск. Голод напоминал, что хотя ему и убрали лишние кишки и еще много чего, но кушать все равно надо, даже если он самый что ни есть одухотворенный интеллигент.

Красноватая плоть оказалась из толстых веревок, между ними пугливо прятались клетки помельче, заполненные сладким соком. Сквозь прозрачные розовые стенки просвечивали булыжники семян. Жевалось трудно, морякам Колумба легче было грызть сапоги.

Когда оглянулся на ягоду издали, не мог отыскать фасетку, которую грыз. Ягода лежала целая, громадная, налитая соком. Всю станцию можно накормить! Неделю ели бы, еще и осталось бы. Это и плохо: здесь можно опуститься до примитивного собирательства, как было в каменном веке. Или хорошо? Природа прокормит триллионы людей. Никаких покорений, поворота северных рек, загрязнения, истощения, ядохимикатов…

Чувства не только обострились, а еще как бы удлинились. Смутно чувствовал, что происходит во-о-он за теми растениями, они сливаются в зеленовато-серую стену. А какие способности в нем разовьются, когда проживет здесь год? Два?

С радостно-потрясенными чувствами прыгнул через трещину. В воздухе почему-то развернуло боком, едва дотянув до края. По спине пробежал страх, ведь прыгал с запасом…

В тело начало вползать странное оцепенение. Расхотелось шевелиться, мысли потекли вяло, медленно, блеклыми урывками. С огромным трудом заставил себя двинуться через заросли. Впереди уже смутно маячил спасательный красный купол, но ноги подгибались. Слабел очень быстро.

Прыгнул еще, но, когда с трудом поднялся на ноги, понял, что от скачков надо отказаться. Жизнь уплывала с каждой минутой. Воздух уплотнялся, отбрасывал, как резина. Мысли путались, растушевывались.

Красный купол расползался, исчезал в пестром тумане. Упасть нельзя, уже не встанет, но тело застыло, застыло. Никакой боли, мук, просто остался Евлампием Енисеевым разве что на четверть, и та испаряется очень быстро, уже не мог удержать погасающие мысли, что исчезали, не оставляя даже провалов.

Донесся то ли крик, то ли вой. Мелькнуло красное с оранжевым, мир перевернулся. Енисеев непонимающе смотрел на крупные кристаллы песка, что вдруг замелькали перед глазами с большой скоростью. Потом вдруг нахлынули звуки, так же внезапно услышал запахи, откуда-то пошло тепло.

– Где тебя ангелы носили? – услышал как сквозь вату срывающийся от ярости голос. – Дурни, сами настояли, чтобы прислали… За день испсиховался, а что будет за неделю?

Тепло шло от Дмитрия. Енисеев с трудом разомкнул застывшие губы:

– Не трусь, я с тобой…

Дмитрий несся к станции, как ракета с тепловым наведением. Енисеев напряг мышцы, пошевелил руками.

– После захода солнца выходить нельзя, – прокричал Дмитрий ему в ухо. – Олень неграмотный, не знаешь? Тоже мне муравьист!

– Холод притупляет…

– Наши крохотные тельца тепла не держат. Застываем, как мухи!

– Да знаю, знаю…

С разбегу ударились о дверь. Вспыхнул яркий, режущий глаза свет, дверь сползла вбок. Дмитрий занес Енисеева, поставил в коридоре на ноги.

Енисеев зябко дергался, только теперь ощутил холод.

– Ты что-то принял, чтобы не застыть?

– Знамо дело, – ухмыльнулся Дмитрий. – Мы не тараканы, чтобы замирать на всю ночь. Температура людям не указ. У них есть, то есть у нас, своя температура! Тридцать шесть и шесть, а на станции – двадцать шесть. Ночные джунгли зрим только через иллюминаторы. Мазохин вообще планирует выпускать нас на охоту только по ночам, когда все замерзает.

– Дурость, – ответил Енисеев сердито. Он уже пришел в себя, даже Дмитрий учит, что свалял такого дурака, сердился и на себя, и на местные порядки. – Ночью рай для других хищников. Слушай, есть на Станции места, где нет этих странных двадцати шести?

– Есть, – ответил Дмитрий озадаченно, – на складе запасных частей.

– Спасибо, – поблагодарил Енисеев, – я буду спать там.

Ночевал Енисеев не один. Пришла Саша. Енисеев не спорил, но девушка, холодно сверкая очами, заявила безапелляционным тоном, что любые испытания – ее долг. Ну и с Алексеевским тоже. Она проведет ночь здесь, ну и, так и быть, в виде исключения, если это безопасно, разрешает побыть здесь также яйцеголовому и мирмекологу. Обоим, хоть и в одной морде, то есть лице, если говорить доступно. С нею ученый не пропадет, она профессионалка, натренирована.

– Да ладно-ладно, – торопливо согласился Енисеев. – Конечно же, женщины самые сильные и храбрые, умные и натренированные. Мужчины ни к черту, согласен. Куда нам до женщин. А вы, Саша, самая профессионально ориентированная из всех женщин. Я с ликованием принимаю ваше покровительство. С вами я как у богини за пазухой. Большое спасибо.

Она посмотрела подозрительно, даже смешно скосила глаза себе за пазуху, но, наверное, решила, что мирмеколог употребляет такие обороты, не вдумываясь в смысл.

Дмитрий орал, ругался, убеждал, ораторствовал о достоинствах человека, потрясал перед их носами трудами по анабиозу, их по его запросу мгновенно выдал принтер. Увы, проклятое чувство товарищества пересилило логику. Ругаясь, бурча, отправился вслед за друзьями «тараканить».

Едва переступили порог, холод ударил, как молот. Енисеев почти не слышал, как за спиной захлопнулась дверь склада. Сердце успело стукнуть два раза, мышцы одеревенели. Перед замерзающими глазами застыло перекошенное страхом лицо Дмитрия…

…Поплыло, на миг исчезло. Глаза моргнули, сгоняя слезу. Енисеев шевельнулся, повел глазными яблоками, ощущая непривычную резь. Рядом медленно поднимался с пола Дмитрий. Он говорил с негодованием:

– …а я говорю, лучше ко мне! И теплее, и постели у нас, как у людев!

– Успокойся, – ответил Енисеев. Язык у него едва двигался. – Уже утро.

Дмитрий посмотрел подозрительно, словно ожидая розыгрыша. Огляделся с недоумением. Рядом медленно поднималась Саша. Сказала очень медленно, всматриваясь в Енисеева и Дмитрия:

– Доб…рое утро.

– Для кого доброе, – буркнул Дмитрий. – Вежливая, самому Сатане доброго здоровья желает. Енисеев, а ты уверен, что все кончилось? Я ничего не почувствовал.

– А чего ты ожидал?

– Ну… муки замерзания. Я читал! Гаврош замерз… или не Гаврош? Словом, это было еще при проклятом капитализме. В ночь перед Рождеством в богатом доме горел яркий свет, богатые и толстомордые дети капиталистов и угнетателей плясали вокруг елки, а бедный сиротка в жутких муках замерзал под их окном… Или это в Москве под домом «новых русских»?

– Нашел что вспомнить, – ответил Енисеев. – Капитализм! Он остался только в слаборазвитых странах, вроде США, Англии, Германии, Франции, а мы да Монголия идем дорогой прогресса… Сегодня мы трое получили добавочных шесть-семь часов жизни. Если так каждую ночь, проживем лет на двадцать дольше.

Саша сказала с удивлением:

– Жизнь прерывается, в ночном холоде не стареем?

– Верно.

– Но гарантий нет, – уточнил Дмитрий.

– Это не ремонт телевизоров. Можем прожить в сотни раз дольше. Кто знает, что в организме меняется?

– Но можем…

– Можем, можем. К сожалению.

Саша перевела взгляд с одного на другого. Они молчали, и она спросила строго:

– Что «можем»?

– Дмитрий имеет в виду, что можем не дожить до вечера, – объяснил Енисеев любезно.

Дмитрий крякнул:

– Люблю ученых! Если не загрязнение, не атомную чуму, то все равно без подарка в гости не ходят. Хоть руки вам связывай… Ладно, трус в покер не играет. Слушай, что-то есть не хочется… С чего бы?

Саша в изумлении даже отступила на шаг:

– Ты? Не хочешь есть? Енисеев, он серьезно заболел. Срочно на операцию. На ампутацию даже…

Дмитрий поднес ей под нос здоровенный кулак:

– Вот тебе ампутация! Енисеев, я все понял. Сюда бы нашего Хомякова, ответственного за продукты! Мощный союзник, всех в анабиоз уложит.

– У нас мало продуктов? – спросил Енисеев недоверчиво.

– Навалом, – оскорбился Дмитрий. – Мы с Сашкой буссенары первой гильдии. Хаггарты, тартарены! Но ты же знаешь хозяйственников. У нас застойные явления когда были, при капитализме? Должны экономить, держать впроголодь, а на складах гниет… Какие будут указания, Ваше Начальство?

Енисеев посмотрел по сторонам. Помещение склада залито утренним солнцем, воздух прогрелся.

– Говоря милицейским языком, сегодня выходим на место происшествия.

Зажав себя в кулак, он твердым шагом двинулся к Мазохину. В иллюминаторы ослепляюще светило солнце. Станция располагалась на очищенном и утоптанном месте, но это только сверху, из Большого Мира, этот оранжевый песок казался безукоризненно ровным. А здесь из окон простерлась бесконечная неровная поверхность, вся состоящая из крупных острых кристаллов кварца. Те стреляли в глаза через толстые иллюминаторы болезненно яркими зайчиками. Слева по всему коридору от дверей раздавались голоса, визжали инструменты, в щели выползали струйки незнакомых, не существовавших до этого дня запахов.

Уже перед кабинетом шефа его перехватил Овсяненко. Затащил к себе, опутал датчиками: дыши – не дыши, напрягись, сожми кулаки, стисни челюсти, глаза вправо, глаза влево…

– И вверх тоже, – ответил Енисеев, – вроде бы инопланетные микробы мною еще не командуют. Вам не кажется, что такая изоляция… это чересчур?

– Разве это изоляция? – удивился Овсяненко. – Наши коммандос каждый день выходят на промысел. Таких мамонтов валят!

– Да нет, я о самой Станции. Этот бронированный купол, эта чудовищная техника защиты, эти тепловые и лучевые завесы на дверях, чтобы отсечь любой микроорганизм… Умом я понимаю их эффективность, но это тупик. С этим миром бороться невозможно.

– Почему? Мы ведь боремся?

– Да, простите, это я брякнул… Я хочу сказать, что незачем бороться с теми, кто может стать другом. Или кто вообще на нас не будет обращать внимания… при верном поведении, а такие здесь почти все. Мы не добыча, поверьте! Никто нас не рассматривает как добычу. Все насекомые-хищники давно специализированы. Каждый несется за своей добычей! Чтобы на вас напали, надо очень постараться, правда.

Овсяненко быстро закончил свои замеры, возразил:

– Ваша изоляция ночью на складе выглядит еще более странно… Евчервий Владимирович, средства нам отпускают по результатам. Мы здесь, на Станции, должны показать, что приносим прибыль. От прекращения эксперимента нас спасла партия особых кристаллов, которые вырастили сразу по прибытии Коля Лямин, ныне погибший, и ваш покорный слуга. После этого прислали сразу пятерых, в том числе Мазохина. Забелин и я собрали уже здесь инструменты для операций на яйцеклетке. Теперь нас завалили аппаратурой, на лету выполняют заказы, присылают специалистов.

– Но нельзя же все время слесарить!

– Ваш приезд – первый признак роскоши. Вы первый, от кого не требуют выполнять программу. Вольный охотник, это же надо! Правда, мы уже нашли выход, запершись.

– Это не выход.

Овсяненко возразил:

– На какое-то время выход. Повторяю, вас прислали, хотя от вас не ждут непосредственной отдачи. Это признак роскоши, которую мы заработали как раз этим затворничеством. Вы не растите кристаллы, не монтируете аппаратуру. Согласитесь, что для экстремальных условий…

– Мазохин эти условия будет создавать каждый день. Тогда он бог, хозяин! Диктатор… Можно под лозунгом экстремальности заставить людей делать любую обезьянью работу.

Овсяненко смотрел с мягкой укоризной:

– Мы все собрались сюда для обезьяньей работы. Как вам ни обидно это, но и собственным прибытием вы обязаны успеху группы Мазохина. Он успел многое.

– Он пытается надеть хомут и на меня!

– Извините, на Станции просто не хватает рук.

– Я лучше знаю, где принесу больше пользы. И Морозов знает.

Овсяненко пожал плечами, его лицо стало отстраненным.

– Ну, против такого довода возразить нечего. Конечно, начальству с Олимпа виднее.

Енисеев отвел глаза. Запрещенный прием, это не в его правилах.

– Я специалист. Пусть мною руководят специалисты.

– Начальству виднее, – повторил Овсяненко так же холодновато, но в его тоне просматривалось, что он думает о Морозове как о специалисте. – На то оно и начальство.

Он снял с Енисеева датчики, упрятал в шкаф.

– Не знаю, есть ли смысл создавать особую группу. Нас мало.

– Какую группу?

Овсяненко усмехнулся:

– Как будто не знаете. Вы на белом коне, Алексеевский и Фетисова с мечами у ваших стремян. Они нам уши прожужжали о ваших… деяниях.

Его глаза блеснули, голос дал сбой. Енисеев коротко поклонился, вышел, только в дверях зацепился от неловкости за косяк.

ГЛАВА 7

Мазохин в своем кабинете ковырялся в распотрошенных внутренностях компьютера. Был он в маске, перчатках поверх комбинезона, но дело, судя по проклятиям, уперлось, как осел Ходжи Насреддина посреди дороги. Крохотные детальки плясали в воздухе, слипались, намагничивались, стреляли голубыми искрами.

Енисеев невольно посмотрел на администратора с уважением: не с бумагами, а с электроникой, которую Енисеев не знал и которой всегда опасался.

– Вениамин Вениаминович, прошу вашей санкции на создание отдельной группы. О целях, методах, как я полагаю, вы знаете лучше меня. Все, как мне кажется, знают лучше меня.

– Зачем? – коротко бросил Мазохин.

Маска скрывала его лицо, голос прозвучал глухо.

– Положение на Станции тревожное. Требуются немедленные меры.

Мазохин поднял голову, сдвинул маску. Глаза его блеснули бешенством.

– Выбирайте выражения, Евногтий Владимирович.

– Я выбираю выражения, Вениамин Вениаминович.

– Еще раз говорю, выбирайте выражения! Мы недолго работаем здесь, но уже имеем высокие правительственные награды. За доблестный и самоотверженный труд! Наши сотрудники уже отмечены орденами и медалями. Некоторые трижды, четырежды! Вы не смеете бросать тень…

– Смею, – ответил Енисеев. Ему стало трудно дышать, злые спазмы перехватили горло. – Люди гибнут! В мирное время гибнут. Не надо про ордена и медали, цену им знаем. Слишком много развелось героев и лауреатов, а страна сидит на голодном пайке.

Мазохин вскинулся, лицо у него стало как у памятника.

Енисеев повысил голос:

– За гибель людей отвечать придется. Но давайте не фехтовать лозунгами, я тоже могу при случае… Не люблю, но могу… Год-два назад вы бы раздавили меня, но в данный момент сила за моей спиной. Это не радует, я не люблю силу. Обещаю не применять. Без особой нужды не применять.

Они сцепили взгляды в схватке. Енисеев собирался отвести глаза, стало неудобно, словно в детские перегляделки играют, но Мазохин уронил взгляд первым. Голос его стал тише:

– Вы опасно бросаете тень…

– Давайте о деле, – прервал Енисеев. Добить бы, но это у Мазохина на лбу написано крупными кумачовыми буквами насчет того, как поступить с врагом, который не сдается… Да и с тем, который сдается, тоже, только он не Мазохин, к сожалению. И к счастью тоже. – Я формирую группу из трех человек. Намечаю план работы. А вы экипируете нас. Давайте думать о работе!

Он торопливо повернулся, вышел крупными шагами. Его трясло. Сказать бы, все сказать этому… Нет, руки сами тянутся к воротнику комбинезона. Скажут, рукоприкладство. До чего же проще с пауками, богомолами, скорпионами…

Дмитрия и Сашу он отыскал на складе оружия. Саша уже была увешана, как опереточный киногерой перед штурмом базы мятежников, но с готовностью продолжала принимать от Дмитрия жуткого вида ножи, стилеты, гранаты с парализующим газом. К гарпунному ружью Енисеева добавили нитемет, выбрасывающий вместо пуль струйки мгновенно застывающего клея. На местном жаргоне его звали плевако, а также – бластером.

– Это еще безопасно, – утешил Дмитрий. – Полигон очищен и переочищен! Здесь только трава, крохотный ручеек, два десятка деревьев, пять пней. Крупняки вроде зайцев или мышей через ограду не проберутся. Даже от жаб и ящериц очистили…

– Гуляем по вытоптанному солдатскими ботинками участку?

– Енисеев, ты же знаешь, как это, безопасно или нет! Едва трава наросла, откуда и взялись эти жучки, паучки! Даже муравьи кишмя кишат. Ты сам видел. Сколько их всяких. Хотя и не было замечено перехода через охраняемую границу. Кое-кто уже потерял за потерю бдительности нашивки.

– Сейчас тебе муравьи пойдут строем! Достаточно было залететь одной молодой самке…

– Залететь? Это в каком же смысле…

– Дмитрий…

– А, все понял. Да ты уже как-то говорил, повторяешься.

– А откуда я знаю, что тебе запало, а что нет?

Единственная дверь, что вела наружу, выделялась как размерами, так и странным ароматом. Хотя ветер от мощных стерилизаторов гулял по всему кольцевому коридору, от двери все же пахло грозой и опасностью.

Енисеев чувствовал, как сердце стукнуло сильнее, пошло качать кровь чаще. Горячая волна ударила в голову, мышцы напряглись, готовые для схватки. Супердесантница стояла рядом, сурово всматривалась в толстую стену металла, словно видела сквозь нее опасную дальнюю стену серо-зеленого тумана. На Саше были плотные шорты с широким поясом-патронташем, короткая маечка из тончайших нитей паутины, что все равно выглядела грубоватой. Эта майка открывала живот, а грудь крест-накрест перекрещивали черные ремни. Из-за плеч высовывались широкие стволы. Вряд ли она так же хорошо знала разницу между голой и одетой, как вооруженной и безоружной.

Дмитрий потыкал пальцем в кнопки на пульте. Массивная дверь, похожая на шлюз в подводной лодке, дрогнула и распахнулась. Енисееву показалось, что распахнулась с неприличной легкостью.

Из стерильного мира они вывалились в мир жаркий, полный запахов, звуков. Горячий воздух сразу подхватил, пытался оторвать от земли. Невесомое тело при каждом шаге взмывало, словно передвигались по Луне. Трое землепроходцев, на взгляд Енисеева, чересчур увешаны оружием, а Саша вообще выглядит шагающим арсеналом.

Дмитрий с беспокойством посматривал по сторонам:

– За каждым листом кто-нибудь обязательно шевелится…

– На листьях тоже, – в тон ему ответил Енисеев. – И под листьями. И под землей.

– Не перегибаем ли? За это время привык к защитной шкуре. Теперь кажусь себе голым…

– Чтобы выровнять, – отрезал Енисеев, – надо перегнуть. В другую сторону!

Дмитрий положил на землю три плотно упакованных пакета. Саша раздвинула шире ноги, повела стволом, держа на прицеле дальние гигантские деревья, где в зеленом тумане жутко скрипело, трещало хитином, скрежетало жвалами. Енисеев с неловкостью топтался на месте, чувствуя, что у него и кожа белая, как у протея, и ноги кривые, как у печенега, и мускулы, как у полиомиелитика.

Дмитрий, не тратя времени, быстро распаковал пакеты. Саша придвинулась ближе, ствол ее бластера быстро переходил с цели на цель. Дмитрий так же сноровисто сунул руки в лямки на пакете, распрямился. За спиной с сухим шелестом взвились два огромных крыла, почти прозрачные, с едва заметной сетью жилок.

– Зрите, смертные, – буркнул он горделиво.

Енисеев на всякий случай отступил. Дмитрий с силой прыгнул вверх, на высоте его крылья распахнулись, как у лермонтовского Демона. Саша восхищенно вскрикнула. Дмитрий красиво завис, растопырив крылья, а когда сделал несколько взмахов, его понесло по широкому кругу.

Плотный воздух пошел волнами. Енисеев видел, как под ударами легких крыльев перепуганные насмерть микробы бросились врассыпную. Саша поворачивалась на месте, ноги ухитрялись оставаться на ширине плеч, короткий ствол нитемета на согнутой руке дергался, перепрыгивая с цели на цель.

Дмитрий сделал пижонскую восьмерку, упал на все четыре перед Енисеевым. Крылья застыли неподвижно. Судя по его довольному виду, десантник даже не запыхался.

– Ясно? – поинтересовался он.

– Абсолютно, – заверил его Енисеев. – Кроме пустяка, как летать?

– Сейчас попробуешь. У нас с Сашкой худшие крылья на Станции. У остальных с аэродинамикой в порядке. Как по струночке летают!

– Как по струночке… Надеюсь, у меня тоже крылья… похуже? Эх, придурки. Вас обоих спас этот вихляющий непредсказуемый полет. Птицы почти не ловят бабочек, даже не пытаются, зато с легкостью хватают пчел, стрекоз, комаров, мошек! У вас лучшая тактика полета, если смотреть с точки зрения инженера по технике безопасности.

Дмитрий молча помог ему вдеть руки в лямки. Лицо его стало угрюмым, из груди вырвался горький вздох. Енисеев подпрыгнул, отчаянно замахал руками. Крылья затрещали, его бросило вперед. Одна глыба помчалась наперерез, Енисеев протаранил ее головой, в глазах вспыхнули даже не искры, взорвалась сверхновая во всем блеске.

Дмитрий бегом догнал слетевшее крыло, его уносило ветром, ободряюще крикнул:

– Ты – гигант! У меня с первой попытки тоже не получился… тройной иммельман с петлей. Давай, сейчас полетишь, как дятел или страус.

Енисеев не знал, как летает дятел, смолчал. Удивляло, что не чувствует страха, в то время как раньше даже в салоне комфортабельного самолета иногда чувствовал приступы подленького ужаса: воображение услужливо рисовало, как все будут падать, если самолет вдруг рассыплется.

В воздухе сумел удержаться с четвертой попытки. Его качало, переворачивало, земля устремлялась навстречу, но для маленьких существ время течет по-иному: он успевал реагировать, переворачивался, взмывал, подобно курице отчаянно хлопая крыльями. Шестое чувство быстро присмотрелось и начало указывать на цветные вязкие струи, восходящие потоки, кожей чувствовал разреженность холодного воздуха.

Дмитрий и Саша держались рядом, сопровождая его, как истребители в свое время прикрывали тяжело груженный бомбовоз с «Энолой Грей» на борту. Им приходилось уворачиваться от его беспорядочных рывков, но все же старательно прикрывали: Дмитрий сверху – от стрекоз и шершней, Саша держалась под Енисеевым, привлекая к себе голодное внимание затаившихся на верхушках растений хищников. Когда Енисеев наконец сообразил их роли, он поспешно поднялся выше, заорал:

– Саша, от земли подальше!

– Что? – не расслышала Саша.

– Снайперы достанут! Снайперы!

– Кто такие?

– Потом…

Снайперами, вспоминал он лихорадочно, могут быть паучки, выбрасывающие липкие нити, палочники с их дальнобойными струйками парализующего газа, всевозможные жуки-стрелки, прыгунчики… Но и выше, в зону охоты стрекоз, тоже нельзя. Только по нейтральной полоске земли, то бишь воздуха! Тянется на разной высоте, надо бы составить карту, так как соблюдение границ зоны очень важно, за нарушение можешь потерять не только нашивки…

– Уже держусь! – прокричал он. – Летим к месту, где погиб Измашкин!

– Тогда держись за мной, – крикнул Дмитрий.

– Я прикрываю сзади, – донесся звонкий голос Саши.

Земля внизу скользила, как будто они неслись над нею на скоростном самолете. Енисеев успевал видеть россыпи кристаллов, ползающих жуков, быстрых муравьев, затем пронеслись над зеленым лесом растений, все листья усеяны тлями, жуками, гусеницами… Он часто-часто взмахивал крыльями, его бросало вверх-вниз, в то время как амплитуда этих прыжков у Дмитрия и Саши была поскромнее.

Внезапно Дмитрий начал резко набирать высоту, внизу оранжевый песок расплылся в сплошной оранжевый поток, сверкающий туман. Енисеев и Саша послушно повторили маневр ведущего. Через несколько секунд он без предупреждения вошел в пологое пике. Внизу показалось поднятое на высоту исполинское круглое поле размером со стадион, только не вытянутое, а словно очерченное циркулем. Это походило на гору со срезанной алмазной пилой бога вершиной.

Енисееву с высоты показалось, что они идут к гигантской мишени. Кольца от центра расходились ровные, четкие. Срез мегадерева показывал, что на погоду пенять нечего, у кого есть корни, тот и прокормится. Неурожай – дело рук лодырей, у природы нет плохой погоды.

Саша приземлилась точно в яблочко, тут же повела по сторонам настороженным взглядом, а вместе со взглядом – стволом бластера. Енисееву она показалась живой радиолокационной станцией, нацеленной следить за чужими самолетами, выныривают те из-за облаков или из-за низкого горизонта.

Дмитрий опустился на самый край. Это походило так, словно он встал в двух шагах от бездонной пропасти. Земля оказалась так далеко, что видно было только оранжевый блеск с редкими зелеными пятнами. Енисеев послушно брякнулся между десантниками. Руки от непривычных усилий ныли, а разогрелся так, что страшно подумать о комбинезоне – был бы как яйцо всмятку, сварившись в собственном соку.

На огромном пространстве пня – безмолвие. В сторонке бесшумно пронесся марсианский шестиножник бегунка, в щелочке виден блеск крупных шаров росы на ажурных нитях. Молодой паучок затаился в расщелине, глаза блестят хищно, но такой маломощный, даже Енисеев геройски выбрался бы из его сетей.

Под ногами на пределе слышимости вибрировало. Личинка дровосека медленно двигалась через толщу дерева, прогрызая новую линию собственного метрополитена. Вибрация выдавала работу мощных челюстей, шуршание опилок, даже царапанье крохотных ножек… На краю пня затаились под кусочками коры крохотнейшие ярко-красные клещики, не крупнее ногтя.

Через все необозримое плато, с трудом переползая препятствия, медленно двигалась личинка златоглазки, похожая на нищенку-старьевщицу, обвешанная высохшими грязноватыми шкурками тлей. Правда, личинка размером была с танк Первой мировой да еще и с прицепом. Нежная, тонкошкурая, мгновенно теряющая воду в сухом воздухе, она приспособилась восполнять потерю влаги, пожирая тлей сотнями. Шкурами укрывалась, умело склеивая их, делая сперва защитный комбинезон вроде тех, которые велит носить Мазохин, а затем и вовсе превращая его в танковую броню, под которой влажному воздуху уже деться некуда.

Саша резко развернулась, поймав Енисеева в прицел:

– Именно здесь Измашкина схватил муравей.

Енисеев осторожно отодвинулся, чувствуя себя неуютно перед дулом бластера.

– Что за муравей? Сколько члеников в сяжках? Были шипы на головогруди?

– Не рассмотрели, – ответила Саша виновато. Она опустила бластер. – Таких мы раньше не видели.

Дмитрий подошел, сказал, морщась:

– Все было как удар молнии. Мы еще не знали таких скоростей. Не успели охнуть…

Енисеев пошел по широкому кругу. Из-под ног тянуло сыростью и холодом. Пень мертвого мегадерева все еще поднимал мощными корнями ледяную воду из земных глубин, разбухал, сбрасывал с поверхности среза. Растопыренные за спиной крылья раскачивали, цепляясь за воздух, упирались. Благо штиль, иначе занесло бы так, что и бесстрашная Саша вкупе с не менее бесстрашным следопытом Дмитрием не отыскали бы.

– Может быть, сложить их? – предложил он, намучившись. – Это очень долго?

– Быстрее, чем укладывать парашют, – сообщил Дмитрий, как будто Енисеев с точностью до секунд знал, сколько укладывать парашют.

– Риск, – ответила Саша строго. – Вдруг появится опять?

Дмитрий лег на краю деревянного обрыва, свесившись почти до половины, вдруг взвизгнул:

– Муравей!.. Гигант! Тот самый!

ГЛАВА 8

Саша одним взмахом подбросила Енисеева в воздух. Он захлопал крыльями, мир перевернулся, стал удаляться, а перед глазами была только туманная синь. Наконец пришел в себя, выровнял полет. Саша парила внизу в хищной позе, словно величественный горный орел над соплеменными вершинами чертополоха. Крохотная фигурка тоже была внизу. Дмитрий так и остался на краю пня, наблюдая за движением многочисленного зверья внизу.

Енисеев начал снижаться, с этой высоты только стрекоза – куда там горному орлу! – с ее изумительными гляделками рассмотрит мелочи, а он только видит расплывающийся оранжево-зеленый туман, откуда идут странно знакомые запахи.

Он опустился еще ниже, туман исчез, а внизу среди глыб, сухостоя, мокрых пятен от падающей росы неспешно бежал ксеркс. Черно-красный, огромный, уверенный в собственной мощи. Опаснейший хищник, как сказано в учебнике мирмеколога, один из крупнейших в Европе муравьев.

Когда Енисеев, сложив крылья, прошел мимо парящей Саши, она вскрикнула:

– Ты падаешь!

– Снижаюсь, – возразил Енисеев.

Она догнала его, облетела по кругу его нелепую трепыхающуюся фигуру:

– Помочь? Ты все-таки падаешь.

– Иду на посадку, – успел ответить Енисеев.

Он упал на горячие камни, поспешно сбросил крылья. Огромный ксеркс был в полусотне шагов, его шестиугольная голова тут же повернулась в его сторону. Сяжки качнулись, щупая запах.

Енисеев шагнул вперед. Ксеркс рванулся вперед, как оживший бронетранспортер. Жвалы раздвинулись так, словно вместе с Енисеевым изготовился схватить пару слонов. Енисеев рухнул, подогнув ноги и прижав кулаки к груди.

Над ним появились шипастые колонны лап. Небо заслонило нависшее над ним огромное, как самолет, туловище. Голова ксеркса пошла вниз, Енисеев увидел десятки собственных отражений в фасеточных глазах.

Толстые коленчатые сяжки коснулись Енисеева. Дрогнул и задвигался одиннадцатый членик – различитель чужих запахов. Головной ганглий еще не дал ответ, но левая антенна уже толкнула в спину. Мелькнули Дмитрий и Саша. По голой спине пробежали жесткие, словно ерши для чистки бутылок, членики сяжка. Енисеев поспешно прикрыл лицо ладонями.

Ксеркс задумчиво просканировал воздух. Его крупные глаза до мельчайших подробностей видели кузнечика на дальнем стебле, к нему неслышно подкрадывался толстенький богомол. Можно бы сделать рывок, но у них глаза тоже отросли не зря… Кузнечик прыгнет и улетит, а богомол, хотя и не отрастил крыльев, перемахнет на другой стебель – задние лапы уже вздуваются от мускулов, изготовился…

Енисеев лежал лицом вверх, прижатый к земле огромной когтистой лапой. Перед глазами блестело надраенным металлом ярко-красное с черными полосками брюхо, сверкали фаланги, шипы, заусеницы, наросты.

Наконец ксеркс соступил, задел правой задней, Енисеев перекувырнулся от пинка, но остался лежать в той же внутриутробной позе. Муравей резво понесся к роскошному будяку. Енисеев увидел, как стремительно удаляется красный зад, неторопливо поднялся, помахал обеими руками:

– Эгей!..

Дмитрий подбежал первым, лицо его было серым как пепел, а руки тряслись:

– Впервые… еще чуть, я бы нарушил… Енисеев, не устраивай больше такого!

– Какого? – удивился Енисеев. Он с сожалением оглянулся вслед убежавшему красавцу. – Э-э-э… не общаться?

– Такого! – выкрикнул Дмитрий ему в лицо. – Даже если это неопасно. Хотя я не представляю, чтоб это было неопасно! По крайней мере, не делай у нас с Сашкой на глазах. Я уже дергаюсь! С тобой так растреплешь нервы, что в какие там космонавты – шофером автобуса не возьмут! Сашку вон чуть заикой не сделал…

Саша смотрела исподлобья. Вид у нее был угрюмый, рассерженный.

Енисеев развел руками:

– Клянусь, неопасно. Автобус тоже убьет, крутни руль не в ту сторону. И телевизор на тот свет отправит, если полезешь менять плату, не выдернув шнур… Мясорубка отхватит палец, а газовая плита удушит семью… Дома мы в большей опасности, но живем! Здесь просто рай.

Саша принесла крылья Енисеева, резко повернула его к себе спиной. Енисеев послушно вставил руки в лямки. Дмитрий сказал свирепо:

– Но ты же мог предупредить!

– Сказали бы, что спятил. Да и некогда было.

– И сейчас скажу!

– Муравьи не убивают без разбора. Видел, я стал в чемоданчик? Так называется поза подчинения. Стать в чемоданчик.

Дмитрий фыркнул, но в глазах появилось сомнение:

– Так просто? Тараканы давно научились бы, они смышленые. Моя теща с ними всю жизнь воюет, да только одни у нее поражения… Ксерксы давно бы померли с голодухи.

– Добычу ритуальное подчинение не спасет, но мы – не добыча. Скорее соперники. Конкуренты. Либо драться, либо в чемоданчик.

Саша поправила пояс с гранатами, возразила:

– Слабый волк утихомиривает сильного, подставляя ему горло. Но чтобы так додумались муравьи?

Крылья волочились за Енисеевым, не желали стоять торчком. Он сказал с досадой:

– Саша, у вас одни крайности. Опасные крайности. То высшая цивилизация, то даже рефлексов нет!

Дмитрий спросил мрачно:

– Измашкин погиб зря?

– Не знаю. Но переносить сюда представления из Большого Мира опасно. Муравьи и другие насекомые – это не железные тигры, не бронированные носороги… Это совсем другой мир. Измашкин, возможно, тоже решил, что ксеркс – это тигр величиной со слона. Либо бежать, либо принимать бой.

Дмитрий стискивал челюсти, желваки играли под темной от загара кожей. Голос его был злой и недоверчивый:

– А можно, оказывается, в чемоданчик?

– Не только, – сказал Енисеев педантично. – Мы не становились в чемоданчик, когда два года назад ходили по муравейнику. Можно быть на равных. Можно быть вообще невидимками…

– Как это??

– Это сложнее, потом поясню.

Саша бросила на них негодующий взгляд. Краем глаза Енисеев видел, как она взмахнула крыльями, бесшумно оторвалась от земли. Дмитрий сказал раздумчиво:

– Если запросить пардону, то не тронет?

– А что, гордость десантника не позволяет?

– Вообще-то не нравится, – ответил Дмитрий. Плечи его шевельнулись, под загорелой кожей вздулись тугие мускулы. – А кому бы понравилось?

– Тогда считай это военной хитростью.

Дмитрий долго думал, голос его был нерешительным:

– Хитрим перед врагом, а мурашей что-то не хочется зачислять во враги. Простые, хорошие парни… Совсем как я. Наверное, здесь такая форма козырять старшим по званию. Да-да, именно такова видимая форма субординации!

– В яблочко, – согласился Енисеев.

– Извини, но такую дикую идею я должен проверить. В конце концов, это я испытатель, а не ты.

Он рванулся вверх, как почтовый голубь, шумно и часто хлопая крыльями. Енисеев заспешил следом, но Дмитрий уже ушел в сторону, а потом и вовсе неким образом вошел в пике. Енисеев попробовал собезьянничать, но Дмитрий, а за ним и Саша умело использовали щели между потоками, зато Енисеев зависал, его подбрасывало теплыми потоками, кружило, несло в сторону.

Наконец он с трудом опустился, упал возле Дмитрия на широком, как танцплощадка, мясистом листе, покрытом редкими толстыми волосками. Саша с неразлучным бластером сидела на самом краю, чуть покачивалась вместе с листом. Вокруг нее блестели капли сока размером с дыню. В одной барахталась нежная мушка с большими глазами и крылышками феи.

Саша указала стволом бластера вниз. По сверкающим глыбам иноходью бежал ксеркс, а под углом к нему семенил желтый мирмик. Мирмик рыскал по сторонам, ксеркс двигался как линкор, явно держа курс на далекий кормоучасток.

Вдруг сяжки ксеркса шелохнулись, он тут же сделал молниеносный рывок, налетел на мирмика. Тот, как показалось Енисееву, ахнул в панике и рухнул на булыжники, быстро подобрав шесть лап к пузу.

Гигант высился над скорчившимся мирмиком, как портовый кран под стареньким грузовичком. Доспехи блестели, лапы выглядели как деревья, между которыми заблудился ребенок. Сяжки достали мирмика, перекатили. Мирмик вскочил, его маленькие жвалы раздвинулись. Заблестела оранжевая капелька.

Ксеркс повернул голову, осмотрел подношение. Енисееву показалось, что гигант усмехнулся. Еще раз коснувшись усиками мирмика, неспешно двинулся дальше.

Булыжники отлетели в обе стороны.

Мирмик вскочил, проводил страшного гиганта обалделым взглядом, ощупал себя сяжками. Капелька еды, которую предлагал ксерксу, снова втянулась вовнутрь. Еще дрожа, пугливо почистил сяжки, юркнул в сторону от ксерксовой дороги.

– Бедный муравей, – сказал Дмитрий с глубоким пониманием. – В лесу ксеркс, дома теща… Ладно, что мордоворот даже конфету не отобрал.

– Еду предлагает младший старшему, – пояснил Енисеев.

– Та же субординация?

– Везде свой порядок, – ответил Енисеев уклончиво.

– Ладно, настала моя очередь. Пролетарию нечего терять. У хохла только чуб да душа…

Стряхнув крылья, он без разбега прыгнул вниз. Саша подобрала его крылья, легла рядом с Енисеевым у края. Обеими руками цеплялись за волоски, ибо под ветерком лист величественно заходил вверх-вниз.

Фигура Дмитрия быстро уменьшалась, наконец он распластался на камнях. Ксеркс отпрыгнул: Дмитрий упал прямо перед ним. Затем ксеркс рассерженно метнулся вперед. Огромные жвалы молниеносно сомкнулись на теле Дмитрия.

Саша вскрикнула, бросилась головой вперед. Енисеев замешкался только на мгновение. Потоком теплого воздуха их отшвырнуло, Сашу дважды перебросило через голову, Енисеев плашмя упал на сухой лист, распугав клещей. Подхватившись, бросились к далекому ксерксу, под которым лежал Дмитрий.

Ксеркс приподнял Дмитрия, его жвалы разомкнулись. Дмитрий упал, остался на земле, не двигался. Ксеркс переступил через него, его глаза уже шарили по зеленому лесу, сяжки ходили широкими кругами. О странном существе, судя по всему, уже забыл. Перенаселено, всех не упомнить. Ходют тут всякие, разные, бессяжечные…

Дмитрий приподнялся, тоже проводил ксеркса ошалелыми глазами, помахал рукой:

– Да жив я, жив!

– Цел? – закричала Саша на бегу. Бластер в ее руке смотрел вслед ксерксу.

– Не совсем… но жив. А что ребра малость… так кто мне их не мял?

Он поднялся, ощупал себя, страдальчески перекашивая рожу. Саша бросила гневный взгляд, исчезла, словно призрак, вернулась уже нагруженная тремя парами крыльев, Енисеев сказал с великим облегчением:

– Слава богу… Но тебе рисковать не стоило.

– Ну да, все тебе, – ответил Дмитрий с сарказмом. – Ты у нас будешь герой, а нам дырки от бублика?

Саша швырнула крылья на землю. Голос ее дрожал от негодования:

– Дима! Ну тебя к сороконожкам с твоими этологическими штучками! Без них еще вопрос, погибнешь ли, а с ними…

Дмитрий обезоруживающе улыбнулся Енисееву:

– Ты прав. С этими мордоворотами общаться можно. Простые, бесхитростные парни.

Он помог Енисееву нацепить крылья. Саша вдруг спросила с подозрением:

– А что ты ему говорил? Я видела, у тебя губы шлепали… Молитву читал?

Дмитрий в смущении пожал плечами. Крылья качнулись, заставив его ступить несколько петушиных шажков:

– Заметила? Могла бы смолчать. Просто струхнул, признаюсь. Не помню, что и как, только вроде бы дважды назвал его «товарищ генерал», раз «ваше сиятельство» и три раза «Аверьян Аверьянович»…

Саша подпрыгнула, сверху пахнули частые мелкие воздушные волны. Уже с неба донесся ее звонкий голос:

– Похож на Морозова?

– Как две капли, – ответил Дмитрий с чувством.

Полет был странным и нереальным, словно он во сне полулетел-полуплыл над поверхностью неведомой планеты. Внизу струился оранжево-зеленый туман, а когда вслед за Дмитрием Енисеев опускался чуть ниже, вместо тумана резко бежит золотой песок, мелькают зеленые и пожухлые деревья-растения, на листьях звери, на песке – звери, а в самом воздухе что-то вжикает, завихряя потоки так, что крутит в воздуховоротах, как в смерче…

Не скоро впереди начала вырастать темная гора, в которой Енисеев не сразу узнал трухлявый пень с отвалившейся корой. На подлете к пню воздух изменился, в нем ясно чувствовался сильный запах гнили, разложения. Повсюду плавают, как в теплой воде, крохотные шарики, от размеров с горошину до футбольного мяча. Если полетать немного, не садясь, то можно по ароматам составить таблицу всех, кто живет в пне…

При посадке едва не угодил в мрачный колодец. Стенки цилиндрические, ровные, сам колодец вертикально уходил в сырую темноту. Снизу поднимались запахи плесени и гнили. Такие же колодцы темнели и дальше, похожие на шахты для запуска баллистических ракет.

Дмитрий исчез. В двух десятках шагов высился мрачный гребень, похожий на спину вымершего ящера: пень, не допилив, сломали неведомые гиганты, теперь бодрый голос Дмитрия доносился из-за этой деревянной стены.

Саша в длинном прыжке вскочила на вершину гребня, пригнулась между острыми иглами-пиками в хищной позе, быстро разворачиваясь, как пулемет на турели, в ожидании нападения хищных полчищ.

С порывом ветра через гребень перевалил тяжелый хриплый голос:

– Енисеев, ходи сюда… Вот на этом месте последний раз видели Никиту Кольцова.

ГЛАВА 9

По ту сторону тоже темнели колодцы, пахло гнилью, сыростью. Гладкие стены шахт уходили вертикально вниз в непроглядную темноту. Енисеев встал у края пня, на далекой земле виднелся широкий вал остро пахнущих опилок. Среди темно-коричневых, покрытых слизью, желтели свежие. Значит, где-то в пне сохранился участок, еще не изъеденный гнилью. И значит еще, что в том участке трудятся совсем другие звери.

На пне в щелях и впадинах темнели поленья опилок. Одна такая куча шевельнулась, проседая под собственным весом, и Дмитрий с Сашей, хотя вроде бы смотрели в другие стороны, мгновенно оказались рядом с Енисеевым. Оба ствола подозрительно уставились в подозрительное место, а их пальцы на спусковых скобах побелели от напряжения.

Енисеев даже не повернул головы. Если убрать эту гору, где самые мелкие из опилок с толстое полено, откроется шахта. Там массивный, как танк, жук-дровосек кормой выталкивает наружу очередную порцию опилок. Жук, несмотря на размеры и мощнейшие челюсти, жует только древесину, Кольцову повредить такой не мог…

Саша старалась ходить только впереди Енисеева, упреждая желания ценного работника. Ценного работника такая опека раздражала, он двигался хаотично, полагаясь на интуицию, вслушивался в запахи, всматривался в такое, куда Саша не повела бы и бровью. Прыгающая в поле зрения раскоряченная фигура с угрожающе выставленным перед собой бластером отвлекала, заставляла пугливо дергаться, он поворачивался в другую сторону, но через мгновение бравая десантница уже героически закрывала его собственным телом, а его задумчивый взор, устремленный вдаль, упирался в ее тугие ягодицы.

Зато Дмитрий солидно сидел на самой верхушке гребня. Бластер подозрительно мирно лежал на коленях. Десантник обозревал неровное плато спокойно. Дернулся в сторону, когда опасно близко проползло серенькое с поблескивающей горбатой спиной. Енисеев увидел только быстрый рывок, на солнце блеснуло, и Дмитрий снова возник на том же месте, бластер по-прежнему на коленях, но в руках десантник держал продолговатый коричневый батон.

Саша крикнула:

– Дима, ты опять за свое?

– Я есть хочу, – ответил Дмитрий. Его руки уже раскрывали батон, это оказалась коробка с белыми продолговатыми яйцами. – Я диетами себя не морю.

– Ты только что ел!

– Да? Гм, я уже забыл…

– Ты забываешь про обед раньше, чем смахнешь крошки с лица.

– Ну, съеденный обед принадлежит истории, а я смотрю с надеждой в светлое…

Дальше Енисеев не расслышал, рот Дмитрия был уже набит, щеки оттопыривались, как у хомяка, возвращающегося с хлебного поля.

Минут сорок Енисеев затратил, пока исходил и избегал верхушку пня, наконец с сомнением заглянул в темнеющие норы. Рядом моментально возникла раскоряченная фигура, Саша отважно прикрыла растяпу-мирмеколога от возможной опасности, глаз ее бластера заглянул в нору раньше всех.

Енисеев отодвинулся, осторожно выглянул за край деревянного плато. Они на большой высоте, что уже не пугает. Далекий вал опилок расплывается, только на ближайшие два-три десятка шагов четко видны продолговатые борозды, чернеющие тоннели. Жилище короедов, что обитают не в стволе, а под корой. У жуков сегрегация: одни селятся лишь под корой, другие – в ветвях, третьи – в стволах. Вдобавок короед, житель подножья, никогда не поднимается к середине, но и житель вершинки не опустится вниз… Да, еще жуки нижнего этажа отличаются агрессивностью. Они единственные, кто может постоять за себя. Научились отбиваться от муравьев? Не случилось ли с Никитой казуса с муравьиным запахом?

– Никита не ходил к лазиусам?

– Ни разу, – отпарировала Саша. – А что?

– Да так… Предположение.

Он вернулся на середину плато, Саша как верный пес бегала вокруг и заглядывала в хмурое лицо ценного охраняемого объекта. Енисеев присел на корточки возле круглой вертикальной шахты. В отличие от остальных, снизу тянет не гнилью, а смолистыми опилками. Угадывается какая-то жизнь…

Сверху послышался встревоженный голос Дмитрия:

– Енисеев! Собираешься вниз? Ну и отчаюга…

Саша присела с другой стороны. Ее глаза встревоженно обшаривали застывшее в раздумье лицо Енисеева. Девушка не снимала палец со спусковой скобы бластера. Енисеев вздохнул, спрыгнул.

Сзади ахнула Саша, послышался сердитый вопль Дмитрия. Енисеев пролетел три-пять метров, уперся в стенки, легко сделав труднейший для гимнастов азаряновский «крест». Сверху на него обрушилась Саша, сбила. Вместе пролетели еще пару метров, сориентировались, уперлись в стенки и повисли так синхронно, словно тренировались с полгода. Под пальцами было влажно.

– Вы не должны… – гневно выдохнула Саша. – Мы ваша охрана! Отвечаем за вашу безопасность!

Сверху в ярком круге света появилась темная голова:

– Эй вы, жуки! Что-нибудь надо?

– Все в порядке, – ответил Енисеев, морщась: Саша наступила ему на ухо. – Если хочешь, иди вдоль этого тоннеля по внешней стороне пня. Там отдушины, можем общаться.

– Вентиляционные отдушины? – спросил Дмитрий деловито.

– Да, жук отводит избыток влаги. Или отводил.

– Ишь, как йог! Бережет здоровье. А через отдушину пролезу, если понадобится?

– Смотря какую. Только не наткнись на жука. Некоторые умельцы в этих добавочных тоннелях встречаются с новыми самками, пока главная самка сидит в ее основном гареме…

Дмитрий понимающе хохотнул, а Саша сказала ядовито:

– Евхламидий Владимирович, избавьте нас от лекций! Почерпнутых, как я понимаю, из личного опыта общения с зависимыми от вас студентками.

Енисеев соскользнул, касаясь пальцами тонкой пленки слизи. Над головой стучало и звякало – Саша спускалась, держа наготове арсенал.

На стенках мерцала зеленоватым светом не просто слизь, а симбиотические грибы, лакомство личинок жуков. Занимаясь муравьями, занимаешься и их окружением, и у этих жуков Енисеев находил ящички на передке груди, куда они, покидая материнское гнездо, всегда наталкивали запас грибов. На новом месте, выгрызая для потомства галерею, сразу же высаживают на стены споры. Рассаду. Вначале даже поливают, удобряют. Узнай Саша, начнется: высокая цивилизация, другой путь, непостижимая для млекопитающих мудрость жуков…

Чем ниже, тем аромат древесины становился гуще. Наконец в тоннеле стало жарко и влажно, как в бане. Часто в стенах вертикальной шахты мелькали темные круглые отверстия, но только дважды на дальнем конце мелькнул свет. Остальные забиты опилками наглухо, жук держал тут микроклимат, какой изволил.

Саша несколько раз падала Енисееву на голову, извинялась, пробовала держать голос на мужественной ноте:

– Все-таки это не муравейник! Там миллионы умниц, а тут намного проще…

– Почему? – спросил Енисеев.

– Ну, это же ясно!

– Мне, гм… нет.

– Сила за коллективами, – объяснила Саша добросовестно, – а жуки – индивидуалисты…

– Наглые индивидуалисты, – пробормотал Енисеев. – Да, таким коммунизм не построить… Хотя, если честно, у жуков тоже начали образовываться стаи. Когда надо заселять дерево, первые жуки идут на верную гибель! Продырявливают, захлебываются соком, но ослабляют дерево настолько, что вторая волна жуков заселяет ствол без труда. Это уже зачатки общественности! Коллективисты…

Он умолк, насторожился. Дальше внизу явно чувствовалась жизнь. И не просто жизнь, вроде плесени, а сильная, уверенная в собственной силе. Саша опять обрушилась на голову, пробормотала извинения, Енисеев не ответил, девушка тут же протиснулась пониже, полезла впереди. В темноте прозвучал щелчок взводимого курка.

Несколько минут они не двигались, прислушиваясь. Ощущение чужой жизни стало сильнее. Даже Саша уловила ее признаки, судорожно вздохнула, подобрала ноги. Внизу было темно и страшно.

Вдруг тоннель заполнил гулкий мощный голос, эхо в панике заметалось в тесном колодце:

– Енисеев, подержи эту сумасшедшую за руки! Она вот-вот выстрелит!

Саша вскрикнула, Енисеев спросил:

– Ты где?

– Внизу. Вижу вас на фоне голубого неба. Звезд не видно, хотя говорят, что из колодца, из глубокого колодца…

Саша закричала яростно:

– Ты брось эти штучки! Нашел где пугать! А если бы я в самом деле выстрелила?

Голос Дмитрия был полон снисходительного превосходства:

– Во-первых, я вижу каждое ваше движение. Во-вторых, я не в тоннеле, так что мне не свалишься на шею, как ты зачем-то напрыгиваешь на нашего мырмы… мырмю… нашего доктора наук, а это не хвост собачий! Я в боковушке, выглядываю одним глазком.

– Поберегись, – сказал Енисеев.

Он падал довольно долго, наконец из темноты его схватило, притянуло к стене. Сверху привычно упала Саша, стукнула Енисеева по голове набором гранат и стрелкового оружия.

– Соскучился по вас, – объяснил Дмитрий невинно. – Докладываю, снаружи пня никаких признаков. У основания этого объекта бродят целые стада мокриц, блестянок, зеленух и прочих гражданских, но это было и раньше. Не митинг, а так… праздношатающиеся. Бомжи, одним словом.

– Здесь Никиты нет тоже, – ответила Саша.

– Мы его здесь и не ищем, – поправил Енисеев. Он видел их белеющие в темноте лица, объяснил терпеливо: – Мы смотрим на возможность… Ищем опасность. Но здесь безопаснее, чем в московском метро.

– Безопаснее? – ахнула Саша.

– Да. В муравейнике во сто крат труднее и опаснее, но, как только вы научились следовать правилам… В метро за нарушение правил безопасности можно тоже потерять не только рубль на штрафе, но и голову.

Он протиснулся мимо десантников, едва не сорвался во влажные испарения, что поднимались мощно, победно, лишь на самом верху рассеивались по тоннелям и тоннельчикам. Грибки светились совсем слабо, зато боковых норок прибавилось.

Дмитрий догнал, проворчал вполголоса:

– Все время мерещится нечто… У жуков бывают привидения? А то вон чернявое выглянуло… спряталось… Опять выглянуло! Вроде бы как с рогами.

– В вентиляционной трубе пусто?

– Даже клещей не встретил.

– Спустись по маточному ходу, а мы с Сашей посмотрим в соседнем тоннеле. Если ничего не встретишь, встречаемся наверху.

Дмитрий бесстрашно ринулся вниз. Он прыгал от стены к стене, как целлулоидный шарик в трубе. В шахте еще долго металось испуганное эхо.

– Рисковый, – проговорила Саша с досадой. – Не цапнет его кто-нибудь? Будет мчаться на всех парах, а его из темноты – ца-а-ап! Прямо в зубы влетит.

– Дмитрий не промах, – ответил Енисеев, но сам не ощутил в голосе уверенности. – Наша чувствительность обострилась, замечаешь?

Они еще улавливали прыжки Дмитрия, шаги, карабканье, могли назвать ход, где тарзанили совсем недавно.

– Я бы его отыскала легко.

– Слух, как сама понимаешь, ни при чем… По вкусу молекул воздуха?

– Интуиция, – спросила Саша, ее голос в темноте зазвенел. – Шестое чувство? Телепатия?

– Ох, перестань…

Удивляемся, подумал он, что кузнечик чувствует колебания с амплитудой в половину атомного ядра водорода, но здесь мы тоже кузнечики и сверхкузнечики. Кузнечикам и не снилось, как сможем чуять мы, если малость сосредоточимся, подтренируемся…

Он осторожно спускался по цилиндрическому ходу, наполовину одурманенный испарениями. Бетонные кольца такого диаметра видел при прокладке городской канализации, но здесь не мертвый бетон, здесь жизнь на стенках в виде плесени, жизнь копошится в нижних слоях пня, он сам, Евлампий Енисеев, часть жизни огромнейшего организма…

Прыжки Дмитрия слышались отчетливо, хотя его занесло уже бог знает куда. Гнездо строилось так, чтобы короед знал о проказах личинок? Бионикам здесь есть чему учиться, жук совершенствовал акустику миллионы лет.

Чуть повеселел, найдя рациональное объяснение. Непременные в среде полуинтеллигентов разговоры об экстрасенсах вызывали тошноту. Когда-то спорил с ними, доказывал, но скоро сообразил, что имеет дело с верующими на свой лад. А с верующих что возьмешь? Хотя люди они хорошие. Иногда…

Тупик ощутил задолго до того, как уперся в него лбом. Здесь было так жарко и мокро, что Енисеев с удовольствием подумал о собственной предусмотрительности. Точно, в скафандре уже сварился бы!

Саша старательно ощупала влажный ковер грибков. Под ними чувствовались размокшие поленья опилок.

– Глухой номер?

– Вернемся, – предложил Енисеев.

Выбрались через боковой ход, чтобы не проделывать изнурительный путь вверх. В тесном тоннельчике Саша ползла первой, она десантница, а Енисеев, хоть и непосредственное начальство, увы, не профессионал… К тому же – ценный объект, вдобавок – ценная охраняемая единица.

Енисеев спорить не стал, единица так единица, выпал из дерева следом за тоненькой фигуркой крутейшей из женщин, тут же очутились на земле. Саша принялась носиться по кругу, охраняя драгоценную жизнь ученого, а Енисеев сидел мрачный, как грозовая туча. Станция на ошибочном месте, чует это всеми фибрами, но как об этом заикнуться? Коллектив дружно трудится на плоту, не замечая в трудовом энтузиазме, что стремительно приближается к Ниагарскому водопаду… Только он, Евлампий Енисеев, все понимает, но беда в том, что именно он – самый никудышный боец в мире!

Через полчаса сверху спрыгнул светящийся, как привидение, облепленный слизью Дмитрий. Саша его почистила, хотя морщила аристократический носик и даже брезгливо отворачивала голову. Дмитрий был хмурым, насупленным.

– Я ничего не ощутил. А ты?

– И я, – ответил Енисеев. – Если даже парень погиб здесь, то не обитатели пенька этому виной. Нечто другое.

– Что теперь?

– Не знаю, – ответил Енисеев честно.

– Ты наш начальник, – напомнил Дмитрий. – Начальство должно быть энергичным, в слабости не признаваться. Должно призывать «давай-давай», чтобы не успели опомниться, чтобы не раздумывали… Как Мазохин!

Саша сделала молниеносное движение. Ее бластер с гнусным шипением плюнул зарядом клейкой смеси. Жук, что бежал прямо на них, подпрыгнул – клей впечатался в его мандибулы. Дмитрий одобрительно похлопал Сашу по спине, прямой и узкой, с выступающими, как у голодного котенка, позвонками. Десантница гордо улыбнулась, победоносно покосилась на мирмеколога.

Енисеев промолчал, что жук совершенно безобиден. Сообщи сейчас, что убила травоядного, в другой раз не выстрелит и по дракону. Даже у Дмитрия в богатырской груди бьется чувствительное сердце.

– Надо идти, – сказал Енисеев. Он поднялся на ноги. – Пора.

– Куда?

– Кто еще погиб вне Станции?

– Паша. Павел Видак.

– Надо успеть, под листочком ночевать рискованно. Ксерксы, с которыми уже встречались, любят брать спящих… Без погонь, суматохи… Да и не только ксерксы.

ГЛАВА 10

Взлетели, выдерживая тот же этажерочный строй. Дмитрий летел снизу, потом Саша поменялась с ним, ей нравилось сканировать землю. Енисеев летел посередине, он чувствовал себя ломтем дорогой ветчины, зажатой между ломтями простого черного хлеба.

Когда спереди вырастали высокие растения, синхронно поднимались, над полянками так же дружно снижались, не давая стрекозам и другим крылатым хищникам отведать продуктовую новинку.

Енисеев внимание концентрировал на работе с крыльями. Его и так все время дергало, заносило, подбрасывало. Он сперва даже не услышал хриплый вопль Дмитрия. Потом сверху вниз перед ним, как грохочущий болид, мелькнуло тело. Дмитрий несся вниз, как сапсан, бьющий на лету разиню утку. Воздух вокруг него пошел водоворотом, сворачиваясь в суживающуюся воронку. Енисеева закрутило, крылья едва не вылетели из петель.

Далеко внизу, на самой вершине исполинского растения, мелькнул серый мохнатый шар. Енисеев успел рассмотреть бешено дергающиеся толстые шланги когтистых лап.

Он неумело снижался, стараясь идти по воздушному следу Дмитрия. Наконец упал, ломая тонкие, как спички, хрупкие волоски, на мясистый лист. Его протащило ветром, задирая крылья, он успел ухватиться за иззубренный край, повис, раскачиваясь, над бездной. Внизу на черешке стоял на коленях Дмитрий. Ствол бластера направлен вверх, дергается в крепких руках, из черного ствола с хлопками выплевываются длинные злые комки клея. Воздух наполнился озоном. Сгустки клея исчезали в щелях между склеенными листами, там зеленая пещера ходила ходуном, внутри скрипело, будто железом терли по железу.

Енисеев раскачался на руках, разжал пальцы. Его бросило по дуге, он полетел прямо на серое мохнатое тело. Длинные лапы яростно бились, охваченные клейкими нитями. Огромные сдвоенные мандибулы судорожно дергались, а из темной дыры пасти… торчат голые ноги!

Енисеев выдернул из колчана стрелу, обеими руками вонзил в дергающуюся голову. Его отшвырнуло, он слышал хриплый крик, лист задергался, Енисеев распластался, держа руки и ноги крестом, цепляясь за неровности и выпуклости этого шероховатого живого одеяла.

Мелькнули ноги Дмитрия, Енисеев приподнялся, повернув голову. Жвалы паука замерли, окаменели. Дмитрий яростно дергал застывшие как на морозе ноги. Енисеев подбежал, с разбега наткнулся на торчащую из пасти паука окровавленную ступню Саши. Вдвоем торопливо разжали мандибулы, вытащили залитую кровью десантницу. Она была в жидкой слизи, смешанной с ее кровью и кровью паука. Енисеев торопливо снимал слизь, а Дмитрий, сам бледный как мел, с обезумевшими глазами, спешно заливал грудь, шею и обе руки Саши быстросхватывающимся пластиком. Он залил и голову, оставив только лицо, наложил пластиковый корсет на ноги, спину, живот. Правая рука была изувечена, сквозь кровавое месиво выглядывали обломки кости, грудь выглядела продавленной, на губах Саши вздувались кровавые пузыри.

– Сашка… – шептал Дмитрий. Он накладывал второй слой пластика, третий, превращая Сашу в статую. – Что ж ты такая невезучая! В Большом Мире не везло, здесь не везет тоже… Удачливому и черт орехи носит, а тебе…

Енисеев заставил себя всмотреться сквозь прозрачный пластик, не отводить глаза от открытых ран, теперь залитых обеззараживающим клеем. След разжижения все равно будет видно, если паук пустил в ход яд. Пауки-скакуны пользуются им редко, только при схватке с крупными и опасными противниками, но человек хоть и крохотное существо, а неизвестное! Паук мог счесть Сашу опасной…

Лист трясся под их ногами. Енисеев с отвращением оглянулся на бешено бьющегося в клейких путах паука:

– Какие-нибудь противоядия ввел?

– У нас их нет, – ответил Дмитрий посеревшим голосом.

– Эх… Как же здесь без них? Давай скорее на Станцию!

– На Станции тоже нет, – ответил Дмитрий. – Беда, что даже я не смогу лететь с Сашкой! Не вытяну.

– Пешком?

Дмитрий не отвечал, схватил Сашку в охапку – она казалась вмороженной внутри сосульки, Енисеев видел, с какой поспешностью он прыгнул с листа. Порыв ветра смахнул оставленные крылья. Енисеев расстегнул лямку, освобождая ноющие руки, освобожденно кинулся головой вниз. Приближаясь к земле, боковым зрением увидел сверкающие блестки: обрадованный ветер уносил украденные у него крылья.

Внизу шарахнулись в стороны зеленушки. Енисеев в момент приземления сразу с силой оттолкнулся, посылая себя по длинной дуге за Дмитрием, тот уже мчался на пределе видимости, распугивая живность тяжелым дыханием, волнами ярости, отчаяния.

С огромным трудом Енисеев догнал, дальше бежали бок о бок. Дмитрий часто поглядывал на небо, и Енисеев сгибался под грузом вины. Хотя держались в тени, но сухой воздух и быстрый бег высасывают влагу слишком быстро: здесь бы комбинезоны не просто пригодились, в них было бы спасение…

В голове нарастал звон, застучали молотки – первые признаки острого обезвоживания. Сердце колотилось чересчур часто. Он старался не встречаться с Дмитрием взглядом. Комбинезон спас бы не только от обезвоживания… Паук хотя и помял бы, но жутких ран не было бы. Перегнул с отказом от комбинезонов, называя их водолазными скафандрами. Перегнул, следуя дурацкому принципу: чтобы выровнять, надо перегнуть в другую сторону.

Оба выискивали взглядами блестящие на солнце шарики, но утро миновало, роса испарилась, не дождалась. Испарилась, скатилась на землю, выпили жители этого мира. А сейчас жаркое марево, мир накален, песок накален, и даже в тени, где стараются держаться, воздух обжигает. А выскочишь на солнце – как в горящем доме.

Енисеев начал спотыкаться, часто падал. Дмитрий дышал часто широко раскрытым ртом, лицо его стало сухим и серым, как бумажная маска. Лопнула губа, но кровь тут же засохла темно-коричневым клинышком на подбородке.

– Давай я немного понесу…

– Ты себя донеси!

Он ударился головой в ствол, упал, прополз несколько шагов, почти не соображая, где он и что с ним, но Сашу не выпустил, тяжело поднялся, раскачиваясь из стороны в сторону.

Енисеев догнал, схватил за плечо:

– Вверх…

Дмитрий, не слушая, ломился вперед, натыкаясь на стебли. Он шатался под тяжестью Саши, но рук не разомкнул ни разу.

Енисеев потряс его, просипел прямо в ухо:

– Вверх… по стеблю…

Дмитрий помотал головой, по губе потекла новая алая струйка.

– Станция… прямо…

– До Станции сейчас не дойти… Вверх!

Дмитрий на этот раз послушался, как автомат, начал взбираться на ближайший ствол. Сашу удерживал одной рукой, другой цеплялся за упругие волоски, торчащие по всему стеблю. Енисеев часто соскальзывал, нечеловеческими усилиями задерживался то на кончиках пальцев, то буквально зубами, ухватившись за торчащую щетинку.

Солнце просвечивало стену насквозь, раздутые от воды клетки были совсем рядом! Енисеев даже ощущал, как вода, повинуясь осмотическим законам, поднимается вверх, превращаясь из холодной грунтовой в теплую, а потом – на поверхности листьев – в пар. Огромные массы жидкости двигаются в одном направлении с ними, но к ним не пробиться…

Впереди в поле зрения внезапно выпер огромный зеленый шар размером с воздушный мешок братьев Монгольфье. Находился шар не на стволе, а на ветке близ ствола. Енисеев обогнал Дмитрия, показывая дорогу, уткнулся головой в пористую стену. Руки тряслись, глаза стали сухие, как слюда. Вся поверхность дерева искрилась, как в детском калейдоскопе. Дмитрий что-то спросил, Енисеев разевал рот, но пересохшее горло только сипело. В черепе начали рваться бомбочки. Он слышал, что Дмитрий трясет его, но спасительно провалился в небытие.

Дмитрий перехватил бластер удобнее, из приклада выдвинулось острое лезвие. Зеленая ткань шара затрещала, из надреза полезло белесое. Уворачиваясь от брызг, Дмитрий яростно вспарывал межклеточные перекрытия. Сок выбрызгивался, шипел, вздувался ядовито-белесо-зелеными шарами.

Енисеев очнулся – лицо облепила слизь, не давая дышать. Голова трещала, он весь был сказочно мокрым, воздух как в русской бане, такой же влажный и жаркий. Зеленый купол уходит вверх, как в планетарии, вместо звезд так же медленно, как звезды, двигаются стада тлей. Ослабленное стенами солнце заливает этот мир призрачно-зеленым светом. Но всего лишь светом, а не сухим убивающим жаром!

Огромные квадратные клетки темнеют по краям, в середине каждой колыхается темное ядро. Весь галл расчерчен на мелкие ячейки и кажется укрытым маскировочной сетью. В плотном воздухе отражаются тени колыхающихся за галлом листьев. Сгущения воздуха двигаются, как зеленые призраки, меняют форму, размывают на части, трансформируются, и в каждом призраке Енисеев находил что-нибудь знакомое.

Тлей было множество, ближайшие от Енисеева поспешно вытаскивали хоботки, спешили отодвинуться. Стена еще пузырилась, безобразный нарост выпускал зеленые слюни, шипел, пузырился, но сок быстро схватывался, застывал. Пленка уплотнялась, внутри пузырьков быстро появлялись темные жилки, комочки.

Саша лежала в трех шагах, над ней склонилось зеленое чудовище. Оно переворачивало неподвижное тело, рычало, выбирая место, не укрытое пластиковым клеем. Енисеев рванулся к ним, но упал лицом вниз. Ноги были в зеленой застывшей массе. Отчаянно рванулся, забился, начал искать нож. Пальцы скользили по зеленой слизи, покрывшей его с головы до ног. Наконец сообразил, что он тоже сейчас чудовище, страхолюдина что надо.

– Дмитрий, – прохрипел он, с трудом заставляя слушаться голосовые связки. – Сбрось сок, пока не пристыл… Потом придется с мясом…

– Где ты видишь мясо?

Только Саша выглядела чистенькой, как облепленное яичко. К пластику сок не прилипал, а ее лицо Дмитрий наверняка прижимал к груди, когда пролезал в галл.

– Как ты нас протащил? – спросил Енисеев виновато. – Ничего не понимаю.

– Самому бы вспомнить, – буркнул Дмитрий. Голос у него был как у рассохшегося дерева. – Наверное, на инстинктах, как у твоих муравьев. К счастью, двери тут автоматически захлопываются… то бишь зарастают! А то бы весь пар выпустил…

Морщась, он сдирал с себя липкие ленты застывающего сока. Енисеев поспешно обдирал нечаянно приобретенный скафандр, кожу щипало, словно сдирал ее вместе с зелеными потеками. Дмитрий шипел, ругался, наконец решил со злостью:

– Остальное пусть Овсяненко. Хоть с мясом, но там анестезин и прочие чудеса медицины.

Слабый стон заставил его подпрыгнуть. Губы Саши чуть шевельнулись. Лицо ее исхудало, нос заострился, как у покойника.

– Увлажняемся, – сказал Енисеев напряженно, – и делаем бросок до Станции. Тут я ничего не могу, это не озеро. Овсяненко должен получить ее как можно скорее.

Дмитрий, не глядя, сцапал ближайшую тлю. Увлажнив, как велел Енисеев, себя изнутри, вторую безжалостно разорвал над Сашей. Она закашлялась, лицо дернулось, словно хотела вытереть залитое сиропом лицо, но руки были скованы пластиком.

– Будем жить, – определил Дмитрий угрюмо. – Выкарабкаемся… Банька здесь, а? Только жабьего цвета. С детства жаб не люблю.

– При чем здесь жабы? – спросил Енисеев.

– От них бородавки.

Сам он стоял зеленый, в крупных бородавках засохшего сока. Воздух вокруг него ходил темными сгустками. Призраки в зеленых стенах были перенасыщены влагой и сладостью. Галл был молодым, дней двадцать от роду, но стада паслись разновозрастные, двух-трех поколений. Дмитрий, судя по его лицу, начинал догадываться или постигать муравьиным инстинктом удивительное приспособление растений и тлей друг к другу. Будяк дает условия для тлей, сюда ни божьи коровки, ни златоглазки не проберутся, но зато здесь они в изоляции, молодым листикам не вредят… Да и соку пьют намного меньше: здесь и так мокро, сыро.

Если бы Мазохин не был таким твердолобым, подумал Енисеев, сам ужасаясь возникшей идее, Станцию можно упрятать в такой галл! Растение давало бы защиту, сладкие соки, микроклимат, то есть все то, что пока на Станции добывается с трудом, да и то чужими – из Большого Мира – усилиями. А люди бы защищали растение от врагов. Ведь даже тли не просто паразитируют, как закричал бы радетель справедливости, а в уплату снабжают ауксином – растение растет быстрее, обгоняет соседей, первым зацветает, первым засевает окрестности семенами! А остальным, опоздавшим, шиш – места уже заняты…

Енисеев тоже взял молоденькую тлю, напился. Дмитрий нежно вытирал липкий сок с Сашиного лица. Она застонала, приоткрыла глаза. Дмитрий обрадованно сказал бодрым голосом добровольца из ограниченного контингента войск в дружественной стране:

– Держись, все хорошо. Тебя починят, обещаю. Не в таких переделках бывали!

«В таких не бывали, – подумал Енисеев горько. – Здесь мы влипли. По моей дурости влипли. Перегнул, дурак! Решил, что если все знакомо, то и безопасно».

– Где мы… – прошелестел слабый голос. – Здесь странно… и хорошо.

– Хорошо, – согласился Дмитрий. Он осторожно снял пузыри крови с ее губ. – Если тли сами отгрохали эту пещеру, я не удивлюсь. Конечно, разум, как говорит Енисеев, ни при чем, все дело в простейших инстинктах! Но, скажу вам, инстинкты – это уже кое-что!

Енисеев показал зубы в усталой усмешке. Саша через некоторое время снова вынырнула из забытья, проговорила с закрытыми глазами:

– Ксеркса в генералы… Морозов и то лишь полковник… Надо стукнуть куда следует…

– Спи-спи, – Дмитрий нежно погладил ее по щеке. – Енисеев, что делать дальше?

– Двинемся к Станции. До нее далеко?

– С полчаса хорошего бега. Но теперь добежим. Даже если по солнцу.

Саша сказала тихим, как ветерок, голосом:

– Ребята, я ничего не слышу… Только вижу, губами шлепаете… Я оглохла?

ГЛАВА 11

Дмитрий показал на пластик, что прикрывал ей уши, но глаза его были встревоженными. Белые губы десантницы шевельнулись, лицо ее снова застыло. Дмитрий захлопотал вокруг, едва не квохча. Енисеев следил за тенями на зеленой стене, высвечивая путь солнца. Пробыть бы здесь еще четверть часа, добрались бы легко. Надо и рацию иметь для таких случаев… Правда, они сами спасатели. Остальных даже тли перебодают еще на выходе из Станции.

На спине выступил пот, начал растекаться тончайшей пленкой. Дмитрий тоже пропитался влагой, потолстел, глаза его живо блестели.

Енисеев обвел тоскливым взглядом пещеру. Когда-то видел проект квартиры будущего, где в стенах кондиционеры, увлажнители воздуха, терморегуляторы, кормопроводы. В этой пещере это все есть, но есть и много больше. Тли – существа нежнейшие, быстро погибают на сухом воздухе, особенно на солнце. Даже прячась на тыльной стороне листа, они обречены постоянно тянуть сок, чтобы не пересохнуть. В галле потребляют сока в десять раз меньше, воздух тут влажный. А живут в галле в три-четыре раза дольше… Но ведь тонкокожие люди в этом мире больше похожи на тлей, чем на закованных в хитин муравьев!

– Заправляйся, – сказал он, старательно отгоняя идею переселения в галл. – Ждать нельзя, Саша может не выдержать…

– Парни из нашей команды все выдержат, – сообщил Дмитрий угрюмо.

– Этот «парень» – да, но его сердце не такое железное.

От сиропа Дмитрий раздулся так, что едва не выплескивалось из ушей. Саша в сознание не приходила, лицо ее было белым и неподвижным. Дмитрий обвел взглядом необъятное стадо зеленых существ:

– Не захватить ли пару? Вдруг понадобятся в дороге?

– Они превратятся в сухие шкурки раньше, чем опустимся на землю.

– Выходит, мы не самые-самые… Рядом с тлями мы просто орлы!

Сок брызнул под лезвием, как из баллона под давлением. Дмитрий отпрянул, углубил надрез, держась сбоку. Енисеев с другой стороны вцепился в липкий край, рванул на себя. Затрещала растительная ткань, вместе с потоком сока вывалился рыхлый ком, ноги по щиколотку оказались в липкой массе. Дмитрий с проклятиями, прилипая, вспорол внешнюю, самую толстую пленку. Из щели прямо в лицо ударил горячий, как струя автогена, сухой воздух.

– Приготовились? – отрывисто сказал Дмитрий. Он взял Сашу на плечо, другой рукой поудобнее перехватил бластер. – Бежим!!!

Енисеев отшатнулся, когда на него обрушился тяжелый кулак яростного солнца. Дмитрий прыгнул с черешка, пролетев расстояние, эквивалентное высоте двадцатиэтажного дома, упал на другой лист, спрыгнул снова, на этот раз падал уже до самой земли.

Через два дня Овсяненко разрешил навестить Сашу. Она висела в одной из комнат госпиталя на перекрещении трех тонких нитей, протянутых от стены к стене. Пластиковый корсет укрывал ее от ушей до колен. Ноги высовывались жалобные, тонкие, восково-бледные. Даже шея осталась в толстом корсете. Глаза ее были закрыты.

Енисеев спросил шепотом:

– Как она?

– Жить будет, – ответил Овсяненко негромко. – Хорошо, что случилось здесь. В Большом Мире ничто бы не спасло! Мизерная гравитация позволяет работать поврежденному сердцу, а ничтожное давление и резкое понижение температуры всего тела сохранили жизнь… Вы принесли в глыбе клея буквально куски! Сам удивился, когда кончил сшивать: живет! Конечно, подниматься уже не сможет, позвоночник размозжен, спинной мозг изжеван… Ориентируйтесь на сидячие… точнее, на лежачие работы. Пусть даже здесь не чувствует себя лишней.

Дмитрий моляще прижал руки к груди:

– А как же… как же работа испытателя?

Овсяненко неожиданно и страшно налился кровью. Непривычно было видеть этого мягкого, интеллигентного человека трясущимся от гнева.

– Осточертели со своей выправкой! Орлы, герои, синеберетники! Разве нет достойных занятий? Сервантес так бы и остался бравым десантником, то бишь бравым солдатом, если бы в бою ему не отсекли руку. Но с одной воевать нельзя, зато можно написать «Дон Кихота»!

Енисеев как можно тише подошел к Саше. Дмитрий уже наклонился над десантницей, всматривался в исхудавшее лицо. Хотя ступали бесшумно, она ощутила их присутствие, открыла глаза. Енисеев прерывисто вздохнул. До этого еще не приходилось видеть столько муки в чистых глазах этой отважной девушки.

– Ребята… вам уже сказали, чтобы мне готовили место в конторе? Буду слюни расходовать, перелистывая ваши отчеты… Слюни вместо патронов!

– Сашка, – проговорил Дмитрий тяжело, словно ворочая камни, – мы еще повоюем!

Саша напряженно следила за его губами. Догадалась ли, знала ли, что будут утешать, ответила все тем же бесцветным голосом, в котором не осталось жизни:

– Врать не умеешь. Для этого надо родиться женщиной… Все уже знают, что я калека. Навсегда.

– Подумаешь, ухи, – возразил Дмитрий оскорбленно. – Бетховен вовсе был глухой, а какие симфонии выдал! Сервантес одной рукой писал роман, а художнику Камневу еще в детстве поездом ноги отхватило вот досюда…

Он старательно показал, докуда отхватило ноги. Саша поняла, вздохнула:

– Ноги у меня остались… Но что толку?

В комнату осторожно вошел Овсяненко. Его глаза с состраданием смотрели на поникших Дмитрия и Енисеева:

– Через две недели выдам ее вам. Сейчас извините…

Енисеев, выходя вслед за Дмитрием, внезапно подумал, что Саша впервые упомянула о том, что она женщина.

Через неделю бледная и чудовищно исхудавшая Саша уже лежала на широком ложе в своей комнате. Правая рука и туловище до пояса оставались в пластиковом гипсе, подбородок поддерживал жесткий корсет. Она неотрывно следила за Енисеевым, который почти бегал взад-вперед, терял равновесие при поворотах, натыкаясь на плотную стену воздуха.

Дмитрий сидел на столе, свесив ноги. Его глаза с братской любовью обшаривали измученное лицо напарницы.

– Прошу поддержать меня, – нервно говорил Енисеев. – Покажется диким, невероятным, но здесь много невероятного, к чему уже привыкли. Прошу вас обоих поддержать меня. Вы поймете, что это самый лучший выход… Станцию надо перенести в другое место! Эта стальная коробка абсолютно неприемлема для жизни. Здесь всем хана, крест.

Дмитрий возразил с неудовольствием:

– Почему? Здесь все блага цивилизации.

– Да, цивилизация за нас, лишь культура против… Ты слышал недавний термин: «застой», «застойные явления»?

Дмитрий покосился на Сашу, ответил сердито:

– Глупости! Когда вкалываешь, никаких застойных явлений не возникает. Весь выкладываешься в работе, сублимируешь жизненную энергию, добиваешься высоких результатов в труде и спорте… А также в науке.

– Эту допотопную теорию я знаю, – прервал Енисеев, – хотя как биолог мог бы объяснить на пальцах, даже ты все понял бы… Застой в том, что мы сами отрезаем себя от этого мира, противопоставляем себя ему. Стальная коробка, скафандры для выхода… Масса оружия! На чужой планете, что ли?

Дмитрий проговорил с ленцой, но взгляд был острым:

– Вижу, в твоем рукаве шевелится какая-то гадость. Давай выпускай. Сам знаешь, мы поймем, куда бы ты ни вел. Ты наш начальник, помнишь? А мы, как наполеоновская гвардия, бурчим, но идем.

– Вам тоже придется поработать, – сказал Енисеев несчастливо. – Я совсем не умею говорить с людьми!

– Я тоже не Цицерон. А ты, Сашка?

– Вас знают лучше. Вы здесь уже два года!

Енисеев произносил слова как можно четче, старался держаться во время разговора лицом к Саше, губами двигал вовсю, потому что Саша училась читать по губам.

Дмитрий сказал настороженно:

– Ты что-то говоришь не то. Что значит, абсолютно непригодна для жизни? Живем ведь. И работаем.

Енисеев развел руками:

– Ты прав, это я брякнул не то. Жить можно, но… Но это все равно что жить на больничной койке на искусственном питании. Под этим бронированным колпаком мы… в самом деле под колпаком. Ни шагу без контроля. Я понимаю, вы привыкли к дисциплине, контролю, но цивилизация развивается лучше всего тогда, когда над ней нет ни Мазохина, ни даже Морозова. И наука так развивается лучше. Искусство, литература…

Дмитрий смотрел непонимающе. Саша проговорила напряженным голосом:

– Что-то мне страшновато от таких слов.

Дмитрий резко повернулся в ее сторону:

– Укол?

– Вы что-то опасное задумали, Евисусий Владимирович. Верно?

Енисеев снова развел руками:

– Смотря с чьей точки зрения. Система Птоломея оказалась смертельно опасной для системы мироздания на трех китах! Но она же показалась устаревшей Копернику…

Дмитрий морщил лоб, глаза стали озадаченными. А Саша после паузы спросила совсем будничным голосом:

– Куда переселимся? В галл?

Енисеев бросил на нее быстрый взгляд. Ее лицо было спокойным. Она знала себя экспертом по оружию, а мирмеколог у них эксперт по животному миру растительных джунглей. Каждый отвечает за свой участок.

– Нет, – ответил Енисеев запинаясь. – Сперва я думал про галл. Там не очень надежно… Ведь пройдет год-два, перетаскивай оборудование в другой нарост? Надо выбирать место получше…

Он умолк, стараясь найти слова поубедительнее, но те ускользали. Дмитрий и Саша тоже люди, не милые сердцу муравьи, даже не смышленые термиты. Или осы-галикты…

Дмитрий не выдержал:

– Не тяни клеща за хвост! Куда переселяться?

– В муравейник, – ответил Енисеев упавшим голосом.

Оба раскрыли рты. Енисеев поспешно добавил:

– Безопасно, клянусь вам! Вы же знаете, в любом муравейнике живут мирмекофилы. Жуки, паучки, клещики, даже муравьи чужих видов. Хозяева их не трогают, а гости получают кров, тепло, а то и корм. Даже защиту! Ни один хищник не подойдет близко. На Станции прекратятся потери.

Саша опустила глаза, молчала. Дмитрий судорожно подвигался, словно ему снизу припекало, сказал раздраженно:

– Енисеев, я к муравьям отношусь хорошо. Даже дрался за них, вспомнить стыдно. Но жить постоянно рядом? Я на третий день заикой стану, через неделю буду зеленых чертиков снимать с себя и Сашки… А каково другим? Ты же видел других!

Енисеев потрогал Сашу, сказал громко, глядя в ее открывшиеся глаза:

– Тогда переселимся к кампонотусам! Эти муравьи живут в пеньках. Займем верхний этаж, у них всегда верхние три-четыре этажа пустуют. В хорошую погоду сможем работать на свежем воздухе, под открытым небом, в дождь или ветер укроемся в пещерах… Зато дерево не железо! Предки жили в деревянных домах, радовались. Болели меньше.

Дмитрий сердито сопел, Саша сказала тихим голосом:

– Экстравагантно. Правда, вряд ли тебя поддержат. Люди привыкли к комфорту, даже если он отгораживает от мира. Ты предлагаешь с большим прицелом, чувствую… С очень дальним прицелом. Я же говорю, мне даже страшно. Увы, здесь не политики, не футурологи, не строители будущего мира. Прекрасные металлурги, электронщики, механики, оптики. Из гуманитариев ты первый! Не спорь, я знаю о математизации биологии, но все равно биология – мягкая наука. Енисеев, наши голоса с вами… с тобой, но этого очень мало.

Дмитрий неохотно буркнул, словно одолевая свое же мощное сопротивление:

– Выходи на Морозова. Перебазировка зависит от него. Если не от людей повыше.

Саша внезапно поинтересовалась:

– А какие из себя кампонотусы? Мы их видели хоть раз?

– Видели, – ответил Енисеев, отчетливо двигая губами. – Измашкин погиб при встрече с кампонотусом ксерксом.

ГЛАВА 12

Мазохин требовал изложить сперва ему, таков порядок, а уж он решит, стоит ли беспокоить высокое руководство, и без того очень занятое важными народно-хозяйственными задачами.

Конечно, он лег бы костьми, не дал бы прорваться мимо себя любому, тем более, узнай зачем. Но тут неожиданно помогли Дмитрий с Сашей. Дмитрий тогда еще пробормотал: «Енисеевам нужно помогать, мазохины пробьются сами». Они отыскали в пухлой инструкции подпункт, где человек на положении такого вот вольного охотника мог обращаться к Морозову напрямую.

– Не трусь, – настаивал Дмитрий. – Главное, морду кирпичом! При как танк. Мазохин супротив инструкции не попрет. Иди! Показать комнату связи?

– Знаю, – ответил Енисеев с тяжелым сердцем.

На всю Станцию, как он знал, имелась только одна линия связи. Да и эту проложить между двумя такими разными мирами оказалось очень непросто. А казалось бы, что может быть проще, чем обыкновенный ПК с подключением к Интернету…

В обширной комнате связи экран занимал всю стену. Его делали умельцы, для них – микроизделия, филигрань, а потом здесь уже доводили до ума грубо изготовленные, словно вырубленные топором, блоки.

Енисеев соединил провода, клавиши никак не присобачат, экран тут же пошел крупными лиловыми пятнами. Медленно появился огромный Морозов. Сидя за массивным столом, неспешно водил по бумаге ручкой, глядя на нее так, словно ждал подвоха.

Под глазами у него висели тяжелые складки кожи. Щеки тянуло вниз, чувствовалась борьба с чудовищной гравитацией. Мышцы грудной клетки с трудом боролись с жутким атмосферным давлением. Невидимые легкие с шумом набирали порцию воздуха и тут же без паузы мучительно медленно начинали схлапываться, выбрасывая загаженную потемневшую струю воздуха…

Морозов медленно поднял голову, губы его начали изгибаться. Енисеев начал первым:

– Здравствуйте, Аверьян Аверьянович! Разрешите доложить о первых впечатлениях.

Разговор с Морозовым напоминал связь со звездолетом, пересекающим орбиту Юпитера. Коротко доложив о сделанном, Енисеев маялся, пока сложная аппаратура растягивала его трехминутный писк на четверть часа, потом долго ждал, дергался, подпрыгивал от нетерпения, ибо Морозов чересчур долго молчал, переваривал.

Наконец помещение связи, показавшееся сразу крохотной каморкой, заполнил густой голос Морозова, сохранивший авторитетные нотки даже в повышенном регистре:

– Такая экстраординарная мера, как передислокация Станции, требует смешанной комиссии ряда ведомств. К сожалению, проект все больше выходит из-под эгиды армии. Многое придется уточнять, согласовывать, увязывать, утрясать…

– Впервые жалею, – вырвалось у Енисеева, – что из– под эгиды армии…

– …состыковывать, а тем временем на Станции еще не одно ЧП стрясется, – продолжал Морозов, еще не слыша реплики. – Рискну взять ответственность, Евбояний Владимирович. Даю свое «добро» на срочное перебазирование. А тем временем у нас прозаседают, примут резолюцию, влепят мне строгача с занесением… Примерно сорокового по счету. Правда, я предпочел бы, чтобы вы отыскали менее дикое решение, чем перетаскивать весь персонал в муравейник… Ладно, вы действуйте в духе времени, сейчас идет антисайонистский бум. Все рвутся назад в пещеры, то бишь вперед к природе… Я сейчас отдам распоряжение Мазохину. Как у вас с ним? Ладите? Какие пожелания?

Енисеев сказал поспешно:

– Аверьян Аверьянович! Я уж постараюсь воспользоваться вашим добрым настроением. Прошу оставить группу в том же составе и после перебазирования. Алексеевский и Фетисова не специалисты, в работах Мазохина почти бесполезны, а под моим присмотром будут вырабатывать новые навыки у муравьев. Это сулит определенный народно-хозяйственный эффект… Еще я просил бы придать моей группе Овсяненко.

Морозов долго молчал, слушал. За это время успела бы закипеть вода в пятилитровом чайнике. В Енисееве воды было намного меньше, он исходил паром.

– О народно-хозяйственном эффекте для красного словца? – хмыкнул Морозов. – Когда хотят получить дотации или просят добавочные мощности, всегда ссылаются на возможность помощи сельскому хозяйству… Уж не знаю, выберемся ли когда из этой ямы?

– Я на полном серьезе, – запротестовал Енисеев. – Помните, вы как-то обронили, что под Новый год полдня гонялись за мухой? Дескать, в старое доброе время такой погани не было?

– Помню, – буркнул Морозов. – Поразводилось всякого в квартирах! Тараканы, муравьи…

Енисеев стерпел оскорбительное для благородных муравьев место рядом с тараканами, отрядом примитивных насекомых, продолжал горячо:

– В частных домах, где топят углем или дровами, тараканы не живут. Заметили? Не выдерживают перепадов температуры. И мухи зимой не живут. Зато в домах с центральным отоплением мы сами дали насекомым их любимый климат. Естественно, муравьи перебрались первыми, они самые смышленые. Бороться бесполезно. Не только домохозяйки, санитарные службы всего мира признали собственное бессилие! Человек с легкостью перебил мамонтов, пещерных львов, саблезубых тигров, гигантских страусов и вот не смог, как ни пытается, уничтожить хотя бы один вид насекомых! А нам досаждает не один вид, верно?

Он говорил, все время ощущая жалость к человеку, живущему под прессом страшной, калечащей гравитации, обремененному весом, рудиментарными органами, дисфункцией огромного организма, части которого порой ускользают из-под контроля далекого от них мозга, а это влечет, увы, тяжелые болезни…

Морозов выслушал его горячую речь, поинтересовался осторожно:

– Насекомые за короткий срок меняют поведение? Тогда это разум?

Енисеев дернулся, словно его кольнули:

– Аверьян Аверьянович! Я вас уважаю, хоть вы и военный, только не говорите о разуме. Все равно что всерьез спорить об эстрасенсах, хилерах, деревьях-людоедах. Насекомым не обязательно менять поведение. Мы сами им даем в комнатах постоянную температуру, еду, влажность. Даже защиту от хищников! Сколько в вашей новой квартире сменилось поколений обыкновенной мухи? В новых условиях у насекомых действительно может меняться поведение, видоизменяются органы, появляются новые приспособления в организме… Я собираюсь поработать с муравьями направленно. При удаче они могут стать более ценными помощниками, чем собаки, коровы, лошади…

Он подумал, что окруженный компьютерами высшего класса Морозов уже забыл, как выглядит лошадь, добавил поспешно:

– Более ценными, чем роботы. Даже склепанные на оборонных заводах.

Морозов медленно кивнул. Енисеев буквально ощутил тяжесть непомерно огромной головы, увидел, как на долгие доли секунды была почти пережата наклоном гортань, как покраснели от прилива крови белки.

Морозов выглядел, как утес на Волге. Плечи держал вширь, а спину прямо, но непомерная гравитация стягивала плоть по костям книзу, собирая складками под глазами мешки, рыхлые складки на подбородке, жировые валики на животе и боках. Тазобедренные кости под непомерным весом раздвигаются, едва не разрывая суставы, трещат от натуги.

Трагедия человека в том, подумал Енисеев с внезапным холодком по спине, что он даже не понимает: достигнут предельный вес. Увеличение массы тела оборачивается катастрофой из-за лавины болезней, которые и так прежде времени сводят человечество в могилу. То человечество. Старое. Которое все продолжает и продолжает акселерировать.

– Я доложу руководству, – пророкотал с экрана Морозов. – Овсяненко не дам, программа напряженная. Мазохин приносит реальную прибыль, а твои обученные муравьи вроде лысенковского переворота в земледелии… От ковбоев проку мало, бери обоих. Фетисова хоть и не может передвигаться, но будет ценным советником… За Дмитрием остается прежняя обязанность снабжать персонал продовольствием, а в остальном он в твоем полном распоряжении.

Когда он широко улыбнулся, Енисееву показалось, что улыбнулся Карадаг:

– С перебазировкой не тяни. Наверху могут не утвердить, но если все сделаешь быстро… Пришли Мазохина, я отдам распоряжение лично.

Станция гудела, словно по бронированному куполу ударил Тунгусский метеорит. Сотрудники, впервые среди бела дня оставив работу, бегали друг к другу узнавать новости, теребили Мазохина. Сам Мазохин трижды пытался прорваться в верха, минуя Морозова, но тот всегда был готов, поставил надежную защиту, все выходы замкнул только на себя, а сам напоминал о дисциплине, субординации, при которой полковник всегда умнее майора…

Позже Енисеев узнал, что Мазохин все же выскальзывал наверх, минуя Морозова, но тот был старый волк в бюрократических играх: один руководящий товарищ оказался в отъезде, другой возглавлял зарубежную делегацию, третий лег на операцию…

За неделю Енисеев с Дмитрием излазили жилище кампонотусов сверху донизу, все данные заложили в компьютеры, проверили картографию верхних этажей. В жаркие месяцы лета этажи стояли пустые, но и чужаки туда не забредали – отпугивал слабый, но четко различимый запах грозных ксерксов.

Половину дня обрабатывали комбинезоны феромонами ксерксов, одновременно объясняли, что зачем и что почем, а в полдень двери Станции широко распахнулись. Енисеев еще раньше с помощью Морозова сумел настоять, чтобы сверху в самом буквальном смысле не помогали. То есть лифтов не подавали, а вели себя так, как и подобает богам: не вмешивались.

Когда вышел караван, сотрудников не было видно под горными хребтами навьюченной на них аппаратуры.

Енисеев двигался во главе, ученые отставали, он остановился, в последний раз оглянулся на здание Станции. Ярко-красный купол из толстой стали, крупные оранжевые пятна, как на панцире божьей коровки. Как-то в минуту откровенности Морозов рассказывал, с какими муками начальство приняло эту вызывающую окраску вместо милой сердцу военно-маскировочной! А дебаты из-за расцветки комбинезонов? Какие усилия прилагал один герой вторжения в Афганистан: хотел нарядить ученых-растяп в десантные комбинезоны и дать в руки автоматы, как другой герой умело ссылался на славные традиции армии, вспоминал чудо-богатырей Суворова, ругал стиляг и панков, потрясал иконостасом орденов и медалей!

Не прошло. Белое было настолько белым, что в лучшем случае сошло бы за серое, но уж никак не за черное. Боевым генералам доказали на пальцах, что маскировочная форма погубит всех со скоростью блицкрига…

Так что не вешай голову, Евлампий Енисеев, сказал он себе. Не один ты бьешься против несусветной дури, которая не только почему-то существует, но руководит, командует, отдает ЦУ.

Эти два часа перехода были худшими часами его жизни. Пока добирались, они вдвоем с Дмитрием бегали взад-вперед, охраняя, проверяя, подгоняя, бдя, стреляя по каждой тени, отпихивая с дороги подозрительные листики или камешки.

Зато, когда вошли на территорию ксерксов, настали худшие дни сотрудников. Все знали, как погиб Измашкин, а тут навстречу кидаются закованные в броню драконы, хлещут гибкими антеннами, словно щупальцами уэллсовских марсиан. В фасеточных глазах, в каждом омматидии всякий раз отражался крохотный человечек с перекошенным от ужаса лицом.

Енисеев и Дмитрий падали с ног, хрипли, убеждали в терпимости муравьев к «своим». Енисеев хватал страшных ксерксов за сяжки, вскакивал верхом, дергал за лапы, демонстрируя безнаказанность, а Дмитрий раздулся, как майский жук, десятки раз исполняя перед обомлевшими технарями коронный номер, как, дескать, кормиться сладким медом на халяву.

Оборудование разместили наверху, в трех ближайших к поверхности кавернах. Сотрудники держались вместе, как стадо перепуганных овец. Енисеев не спорил, не переубеждал. Время поможет расслабиться. Сам он занял отдельную пещеру рядом с поверхностью. Глядя на него, Дмитрий отхватил для себя и Саши настоящие апартаменты тоже поближе к выходам наверх, под открытое небо. Овсяненко наблюдал за ними с непонятной тревогой.

К чести ученых, перебравшись, они почти перестали замечать муравьев. Потерян драгоценнейший день на дурацкую перебазировку! Эти ослы наверху и сами не знают, чего хотят, только ничего не поделаешь, теперь надо спешить, догонять! Даже самые отчаянные паникеры, занявшись делом, больше не замечали страшных ксерксов, иногда забредающих в их пещеры.

Енисеев с Дмитрием поставили феромоновый барьер, но занятые своим делом ученые забывали его подновлять. Пришлось протянуть оголенные провода. Любопытных муравьев как ветром выдуло. Именно Дмитрий вспомнил, что муравьи уходят даже из-под линий ЛЭП, хотя провода бог знает на какой высоте…

Через неделю, к облегчению Енисеева, сотрудники вообще забыли, что они в муравейнике, а не в бронеколпаке. Морозов был потрясен, требовал все сведения, а сам чаще обычного пристально всматривался в сияющее лицо мирмеколога. Муравьи в лаборатории не врывались, занятые пещеры обходили, хотя ученые никак не могли выбрать время навесить двери или хотя бы перекрыть входы – жили в проходных залах, как цари и короли прошлых времен.

Дмитрий в порядке подхалимажа поставил дверь Енисееву. Еще одной, уже вдвоем, отгородили собственную спальню-мастерскую-лабораторию, только тогда ощутили себя как дома.

Дмитрий принес Сашу, держа ее, как большую куклу, усадил в выдолбленное сиденье, полюбовался. Саша была в гипсе, как средневековый рыцарь в латах, но лицо ее уже порозовело, хотя оставалось худым и печальным.

– Боюсь сглазить, – заявил Дмитрий. – Да не тебя, тебя не сглазишь, а все мероприятие. До последнего дня не верил, что получится! Хорошо, что пошли за Енисеевым. А то при этой демократии уже заколебался было: надо ли, правильно ли? Хорошо, что напрямую подчинен. Все просто: дан приказ ему на запад! И топай, не рассуждай. Хозяин знает, что делает, и потому работнику не фига колебаться.

– Теперь должно быть проще, – сказал Енисеев, но сомнение еще оставалось в его голове. – Ксерксов боятся все, на милю никто не посмеет сунуться на территорию.

– Проще? – удивился Дмитрий. – Не будет несчастных случаев? Безопаснее? Енисеев, сегодня утром Чернов уже тяпнул себя пилой по пальцам!

ГЛАВА 13

В верхних этажах сверкала электросварка, по-домашнему пахло горящим металлом. Воздух нагревался. Холодными ночами в камеры к людям снова начали забредать ксерксы. Огромные солдаты, суетливые фуражиры, мелкие робкие подсобники…

Работали круглосуточно. Вкалывали до потери пульса. Одного принесли к Овсяненко без сознания: перегрелся, но работу не прерывал, пока не свалился. Люди разрывались от страсти сделать сто работ сразу, бомбардировали Морозова требованиями выслать то, доставить это. Часто, не дождавшись – в Большом Мире вечно сопли жуют, – наспех делали нужное сами.

Мазохин все чаще вынужденно общался с Енисеевым. Занять еще пару пещер, расширить существующие, перекрыть дорогу визитерам… Не у каждого работа идет успешно, если вдруг в самый напряженный момент сзади выдвигается литая голова размером с чемодан, а жесткие сяжки оценивающе щупают микростанок! Тут не до производительности труда, отнюдь.

Забелин, специалист по лазерам, творил чудеса. Дмитрий одно время ожидал, что вот-вот получит лазерный пистолет, но Забелин объяснил, что лазеры здесь непригодны, как не годятся в этом мире пистолеты или автоматы. Пули сразу теряют начальную скорость, шлепаются на землю почти у ног, а у лазера энергия уходит на прожигание тоннеля в плотном воздухе.

– Могу сделать для ближнего боя, – предложил он. – Со световой вспышкой! Враг ослеплен, трет лапами глаза, и ты можешь тем временем скрыться.

– Или нанести сокрушительный удар, – поправил Дмитрий кровожадно. Увидев лицо Забелина, поспешно уточнил: – Превентивный, разумеется!

В ночной анабиоз продолжала впадать только группа особого назначения. Остальные «оставались людьми». К их чести, не из страха, не из предрассудков, а ради одержимой работы. От нормального сна урывали половину на ту же работу.

В одной из пещер устроили даже конференц-зал, какой был на Станции. Однажды Енисеев забрел туда, удивился запустению. Пыль, мелкие стружки, на стене огромный экран, с помощью которого жители Малого Мира могли знать все, что происходит в мире обычном…

На экране тяжело и мучительно медленно двигалась мускулистая женщина, подпрыгивала, едва-едва отрываясь от пола. Вокруг нее передвигался налитый упругим мясом мужчина. В редкие секунды он, багровея от усилий, приподнимал женщину на руки, однажды сумел вскинуть над головой. На сверхтяжелой планете шла отчаянная борьба с чудовищной гравитацией, кинетикой огромных тел. Гиганты отчаянно боролись, умело, даже артистично координировали усилия множества удаленных друг от друга групп мышц…

Енисеев поспешно переключил на другой канал. В спортивном зале квадратный человек под бурю оваций, разрывая связки, сумел вскинуть над головой штангу, едва превышающую его вес… В соседнем зале награждали золотой медалью прыгуна, хотя тот взял высоту всего в два собственных роста…

Нефтяной кризис, голод в Африке, хирургия на марше… По зеленому полю, едва не разваливаясь от собственной тяжести, двигается комбайн. Подминая леса трав, вдавливая в землю, он с каждым взмахом вертушки скашивал столько, что здесь хватило бы для прокорма конных полчищ Аттилы, Чингисхана и Первой конной Буденного, вместе взятых. Нелепо двигалась жатка, с грохотом падал в бункер тяжелый поток зерна… Огромные нелепые потери, зверское оскорбление земли, матери-природы… Идет передача с далекой чужой планеты?

Енисеев отвел глаза. Этого боится Мазохин? Не потому ли старается держать сотрудников под стальным колпаком? Не сегодня, так завтра вырастут новые пророки. Дескать, люди Большого Мира – тупиковая ветвь, вроде неандертальцев. А мы, дескать, избранные, нам все должны уступить дорогу. От этой посылки можно поплясать, причем доплясаться очень далеко. Где те трезвые головы, что увидят золотую середину между полным неприятием, некритическими восторгами и чрезмерными надеждами на полное решение всех проблем? Они есть, спор не в нашей традиции, никак не научимся, норовим сразу в рыло. Мол, сие самый весомый довод. Мазохин так и делает, даже если сам этого не понимает. А может, и понимает, у администраторов чутье на все, что можно запретить.

В конференц-зал с грохотом ворвался Дмитрий.

Он сделал тройное сальто, повис, как летучая мышь, вниз головой на потолке.

– Енисеев! Брось, по субботам здесь обзор наших новостей и достижений. Только тогда народец сползается, да и то как мухи после мороза. Это интереснее: кто что открыл, изобрел, добился, предполагает… Фехтуют гипотезами. Ты лучше дай нам задание!

– Кому нам?

– Мне и Сашке.

– А разве она…

– Не орлица вроде Гризодубовой, но рвется в бой. Пока лежала в коконе, развивала идеи… всякие, странные. Как обследовать, как жить, что делать потом…

– Она поднимается?

– Ты с дуба рухнул? Уже ходит. Честно говоря, я сразу не поверил насчет вечной постели. У Сашки не то что позвоночник срастется, у нее… я даже не знаю! Мы с ней двужильные. А жизней у нее так и вовсе девять. Как у кошки.

– Уже не девять, – обронил Енисеев.

– Что?

– Я говорю, несколько жизней уже истратила.

– Ох, черт…

Его рука поднялась к затылку. Енисеев смолчал. Пока люди заняты, на звезды головы не поднимают. Саша посидела без дела, начала размышлять о будущем, перспективах. Но если размышляет даже десантница, то какие идеи придут в голову высоколобым, если оторвутся от поглощающей работы?

На поверхности пня воздух был свежим и острым, как бритва. Древесина еще держала влагу, раздутая и сонная, глубокие трещины появятся ближе к полудню, когда жаркие лучи высушат, нагреют.

К ним подбежала, сильно прихрамывая, Саша. Она была в коротких шортах, что не открывали на обозрение жуткие сизые шрамы, от плеч до бедер в пластиковом корсете, правая рука оставалась внутри этой тюрьмы, но Саша из кожи вон лезла, доказывая, что ее левая рука работает за обе. Она оставалась бледной, как личинка майского жука, и худой, как стремянка, но Овсяненко все равно потрясенно разводил руками. Выздоровление, возвращение в строй не укладывалось ни в какие рамки традиционной медицины!

Енисеев набрал воздуха полную грудь, задержал дыхание. Взгляд его стал отстраненным. Наконец после долгого выдоха коротко велел:

– Ах да, пора! Наденьте скафандры.

– Что? – не понял Дмитрий.

– Ска-фан-дры, – четко повторил Енисеев. – Ты не поменялся с Сашей ушами?

– Да нет вроде, – ответил Дмитрий, он потрогал уши, подозрительно посмотрел на Сашу. – Просто ты велел скафандры забросить…

– Все хорошо в меру. В скафандрах чуть ли не спать ложились! Давайте без перегибов. Даже если понадобится выровнять… Да, я наломал дров. Признаю.

Дмитрий мигом метнулся ко входу, стукнул в широкий лоб ксеркса. Тот отступил, открывая черный тоннель. Едва Дмитрий протиснулся, снова вход был перекрыт плоской головой серого цвета, неотличимой от поверхности пня. Даже Енисеев иной раз ошибался, проходил мимо, не замечая грани между деревянной стеной и головой часового, но Дмитрий не ошибся ни разу. Да и ксерксы, казалось, открывали ему дорогу сразу. В крайнем случае он делал двусмысленный жест, один из двух десятков рекомендуемых Енисеевым, но переиначенный на свой лад, однако часовые понимали, живо шевелили сяжками. Иногда Дмитрий ржал, уверяя, что муравьи рассказывают ему солдатские анекдоты, но повторить не может по цензурным соображениям.

Дмитрий вернулся с двумя комбинезонами. Один бросил Енисееву, в другой быстро влез сам, а на Сашу натянул нечто непомерно объемное, куда поместились и толстый корсет, и рука в пластмассовом гипсе. Оказалось: подогнано так, что Енисеев только удивленно покрутил головой. Возможно, в могучем теле десантника умер великий портной, а то и знатный модельер.

– Хорошо, что опять вместе, – проговорил Дмитрий, критически осматривая Сашу. – У Мазохина и мазохинцев только «подай» да «принеси».

Саша молчала. Ее подбородок по-прежнему был вскинут вызывающе, но когда подпирает корсет, то поди определи истинный уровень высокомерия…

Короткий тоннель вывел наружу под синее небо, чистое от облаков, судя по цвету. Дмитрий и Саша привычно разошлись в стороны, бластеры с угрозой смотрят в стороны, хотя к жилищу грозных ксерксов не решаются приблизиться самые опасные хищники Мегамира.

Енисеев остановился у самого края. От его ног стена отвесно уходила вниз, вокруг пня на сотни шагов голо, вытоптано. Даже крупные камни убраны, а дальше без перехода поднимается высокая мрачная стена трав. Некоторые вершинами выше, чем пень, но все держатся на расстоянии, ни одно растение не переступает невидимую границу.

От пня тянулись три ясно различимые магистрали. Две не только утоптаны, но даже вдавлены, словно по ним столетиями маршировали железные римские легионы. Третья – помоложе, новее. Сверху хорошо видно было, как по ней эти красно-коричневые чудовища точно так же тащат добычу волоком, несут в жвалах, бегут с раздутыми от меда брюшками.

Енисеев прыгнул, растопырил руки и ноги, как парашютист при затяжном прыжке. Остатки страха требовали сжаться в комок, выставить ноги, но Енисеев заставил себя шлепнуться плашмя, брюхом. Его подбросило, он сделал сальто, очень точно встал на ноги.

– Уже теплее, – покровительственно сказала Саша. Она очень красиво, несмотря на жесткий корсет, приземлилась рядом. – Еще малость, и можно брать к нам в десантники.

– Благодарю за высокую честь, – пробормотал Енисеев. – Я так потрясен, что не нахожу слов… Но из врожденной скромности уж домучаюсь доктором наук на должности завкафедрой.

С другой стороны упал на ноги Дмитрий, даже не качнулся.

– Размечтался, – буркнул он насмешливо.

Холодок пробежал по спине Енисеева. Морозов предупреждал, что пока что эта дорога – в один конец. Вышибать лишние клетки, как он сказал, научились, а вот восстанавливать…

Стараясь стряхнуть недоброе предчувствие, он велел:

– Снимите мне во-о-он ту гусеницу!

Оказалось, что просьбу «снимите» можно понять иначе, чем он всегда думал. Оба героя-десантника взметнулись кверху, и бедная гусеница упала с листа. С рассеченной головой. Она еще дергалась, и по тому, как ее схватили Дмитрий и Саша, Енисеев понял, что, будь у нее лапки подлиннее, наверняка бы ее доставили к нему с наручниками на завернутых за спину лапках.

– Ну, круть, – проговорил Енисеев. – Ну, герои…

– Что-то не так?

– Да ладно, так…

Он торопливо привязал поперек гладкого туловища нить, поднял руку. Дмитрий взлетел на стебель, закрепил нить с гусеницей прямо над муравьиной тропой.

От пня по тропке деловито бежал ксеркс. Солнце блестело на обтекаемых, как крылья спортивного автомобиля, боках, искрилось в омматидиях глаз. Внезапно его сяжки пошли вверх, членики затрепетали. С двух десятков шагов он помчался шестилапой рысью. Затем галопом. Гусеница свисала тонкокожая, без отвратительных жестких волосков, которых муравьи не любят, сочная, молодая, раскормленная…

Под приманкой ксеркс затормозил, встал на цыпочки. Его сяжки поднялись, щупали воздух. Верхние членики почти касались лакомства.

– Это же невыполнимо, – крикнул Дмитрий наконец. Он азартно бегал вокруг ксеркса, падал, сам невольно привставал на цыпочки, когда муравей тянулся к гусенице. – У него ни крыльев, ни щупальцев! Я бы тоже не достал.

Саша повернулась к Енисееву, глаза смотрели требовательно. Он вынужденно дал справку:

– Шимпанзе достает подвешенный банан двумя способами: палкой либо ставит один на другой кубики.

Дмитрий отвернулся к муравью. Саша со злорадством похлопала его по плечу:

– Ясно? Двумя способами.

Уже с полдюжины муравьев суетились под извивающейся гусеницей. Самые крупные дотрагивались кончиками сяжек, бегали в исступлении вокруг, сшибались с такими же энтузиастами, охваченными единым трудовым порывом.

Один, перелезая через других соискателей, едва не тяпнул гусеницу жвалами, но пирамида раздвинулась, он слетел кубарем, так и не заметив решения шимпанзиной проблемы.

Дмитрий выкрикнул пораженно:

– Они глупее шимпанзе?.. Никогда бы не подумал! С виду-то, с виду, а? Все блестят и сверкают. Куда там паршивой обезьяне…

– Вообще-то, – добавил Енисеев ради объективности, – развитое скотоводство, земледелие, ирригация – это дело рук… э… лап муравьев. Шимпанзе до этого не доросли.

– Я же говорил! – воспрянул Дмитрий. – Куда нестриженой обезьяне до начищенных и надраенных… Енисеев, в слаборазвитых странах тоже не очень про ирригацию или гидропонику. Я родом из Великороссии, так у нас…

Саша вклинилась, ее носик раздраженно морщился:

– Димка, разве тебе еще не ясно? Это муравейник занимается скотоводством, а сами муравьи об этом и не подозревают!

– Спасибо, Саша! – сказал Енисеев с поклоном. – Вы все очень хорошо объяснили.

Дмитрий наморщил лоб, потом лицо его просияло:

– Ну, конечно, все ясно! Это когда меня ноги несут в гастроном, а я продолжаю думать, что иду в консерваторию!

– Когда это ты ходил в консерваторию? – удивилась Саша. – Разве что за консервами…

– Ребята, – остановил их Енисеев, – приступайте к первому научному заданию.

Он объяснил коротко, Дмитрий возликовал, даже радостно ржанул, как боевой конь при звуках военного оркестра. Бравый герой не думал, что научные задания могут быть простыми и понятными, как статьи родного Устава.

ГЛАВА 14

За четверть часа Дмитрий, согласно указанию, набросал рядом горку камней. Муравьи все так же суетились и сшибались под гусеницей, и Дмитрий начал с паузами подбрасывать им по камню. Муравьи спотыкались, свирепели, щелкали жвалами друг на друга. Наконец камней набралось порядочно, и тогда один крупняк, ксеркс-акселерат, дотянулся до раскачивающейся добычи. Тонкая нить, рассчитанная на вес гусеницы, оборвалась, и ликующий муравей бегом понес лакомство к муравейнику.

За это время Енисеев подготовил на второй магистрали кормушку с медом. Нить пока лежала на земле. Мимо вихрем промчался в заросли Дмитрий, очень разочарованный, что муравьи не научились строить пирамидки, как умеет даже карикатурная обезьяна, с первой попытки. Вскоре он приволок точно такую же гусеницу, даже рисунок на лапах совпадал. Возможно, подошла бы и другой породы или хотя бы другого размера, но Дмитрий где-то слышал – недаром терся возле ученых, – что в науке важна точность, потому даже подвесил гусеницу головой зюйд-зюйд-вест, хотя Енисеев вряд ли мог сказать, где юг, где север.

Кормушка с медом стояла на земле. Ксерксы карабкались друг на друга по головам, спеша полакомиться насыщенным раствором, затем Енисеев начал поднимать приманку выше… Наконец муравьи едва дотягивались, стоя на задних лапах, а передними цеплялись за край корыта.

Когда кормушка оказалась еще выше, даже самые рослые обозленно забегали вокруг, вставали на цыпочки, пробовали подпрыгнуть. Умопомрачительный запах сводил с ума. Мед совсем близко, сладкий, концентрированный…

Где-то через полчаса возбуждение начало спадать. Недосягаемое корыто с сиропом еще покачивалось над головами, но ксерксы проходили, не останавливаясь, только недовольно дергали сяжками. Возможно, объясняли, что мед зеленый.

– Пора, – напомнил Енисеев, четко двигая губами. Он повернул Сашу за плечо, чтобы она видела его лицо, и повторил: – Пора.

Саша с энтузиазмом начала выкладывать пирамидку из крупных кристаллов кварца. Иногда эти глыбы выскальзывали, она работала одной левой рукой, но пирамидка все же росла. Муравьи часто задевали, натыкались, Енисееву все еще странно было, как замедленно, почти бесшумно, словно воздушные шарики, рассыпается горка из крупных каменных глыб.

Саша гневно корила муравьев за несообразительность, глупая обезьяна и то, а ведь они потомки древней цивилизации, стыдно, где память предков, нет гордости… Она показывала, что и как делать, суетилась, лезла под ноги. Наконец один ксеркс обратил на нее внимание, аккуратно взял жвалами и выбросил в сторону от магистрали.

Когда же она сумела выстроить пирамидку, первый же ксеркс, добравшийся до меда, набрался сиропа так, что брюхо раздулось, как у стельной коровы… Но горка внезапно рассыпалась, муравей скатился на головы менее расторопным.

А Дмитрий подвешивал над тропой уже пятую гусеницу.

Вечером они собрались в пещере-спальне-лаборатории Енисеева. Дмитрий гремел:

– Они дурней не только мартышек, а… Червяк бы сообразил! Я сам становился на четвереньки, лазил вверх-вниз, наглядную агитацию проводил, только на них никакие положительные примеры не действуют!

– На моих тоже, – убито подтвердила Саша. Ее лицо снова побледнело, вытянулось, как у кузнечика. Она тоже личным примером поднимала энтузиазм муравьиных масс, но в призывах затратила чересчур много нервной энергии.

– Я все делал, – заявил Дмитрий обвиняюще. Его палец упирал в грудь мирмеколога. – Все! Только что сяжками не шевелил!

Енисеев предложил задумчиво:

– Может быть, дело именно в этом?

– В чем? – не понял Дмитрий.

– В сяжках. Пошевелим ими правильно…

– Где я возьму сяжки? Приклею?.. Ладно, Енисеев, не остри. Я и руками могу сказать все, что хочешь, только бы поняли. А понимают только то, что уже знают. О жратве, добыче, погоде, неприятеле…

Енисеев сказал терпеливо:

– Ребята, успокойтесь. Это муравьи. Не люди, даже не млекопитающие. У них другой отсчет времени. Если повторять наш эксперимент изо дня в день, то через какую-то тысячонку-другую лет кто-то и положит песчинку.

Их лица вытянулись, как в кривом зеркале. Енисеев засмеялся, сказал очень серьезно:

– Не исключено, что случится раньше. Через восемьсот, даже пятьсот лет. Личный пример играет исключительную роль!

Дмитрий смотрел подозрительно. Мирмеколог явно вжился, начинает острить, повеселел…

– А вдруг не получится и через миллион лет?

– Это еще вероятнее, – ответил Енисеев бодро. Он смотрел чистыми честными глазами. – Отрицательные результаты, естественно, бывают чаще. Однако они почти так же важны науке, как и положительные. Дескать, такой путь бесперспективен. Не только вы, но и тысячи других ученых в мире уже не пойдут такой дорогой. И не только сегодня, но и в будущем, через сотни и миллионы лет! Все будут опираться на результаты негативного опыта Дмитрия Алексеевского…

Дмитрий раздосадованно отмахнулся:

– Негативного! Я хочу позитивного.

– Ребята, наука должна быть точной. Это экстрасенсы могут выдавать желаемое за действительность, только не мы. Ладно, поговорим завтра, у меня даже язык замирает. Спокойной ночи…

Утром, едва выйдя из оцепенения, он заявил, разминая застывшее тело:

– Есть идея! Недаром говорят, что утро вечера мудренее.

Дмитрий уже завтракал, с хрустом вгрызаясь в потрескивающую, как хитин, корочку жареного мяса. Саша каторжанилась, бегая по стенам, чтобы не натыкаться на жующего Дмитрия.

– Ночью приходят идеи? – поинтересовался Дмитрий с сомнением. – А мне хоть стреляй над ухом. Раньше хоть бабы снились, а при этом анабиозе всегда на нуле.

– Вы с Сашей станете лидерами среди ксерксов. Не пугайтесь, только для дураков муравьи одинаковые. Самые смышленые – стаз охотников. Но даже среди них есть лодыри, хитрецы, супермены… суперанты то есть. За супермуравьями… суперантами идут, им подражают. Вы должны стать этими суперантами!

– Енисеев, а при таком холоде… в голове ничего не повреждается?

– Дима, – укорил Енисеев мягко, – сейчас ты рядовой. Неважно, что лейтенант… или ты что-то круче?.. здесь все на уровне полковников. А для муравьев именно ты станешь полковником!

Дмитрий в задумчивости наморщил лоб:

– А Сашка?

– Полковницей, – бодро ответил Енисеев. – Муравьев на всех хватит!

С утра Дмитрий принес гусеницу, Саша наполнила корыто сиропом. На обеих трассах муравьи собрались кучками, суетились, перебегали друг по другу, звучно щелкали при столкновении панцирями.

На первый взгляд они все казались одинаковыми, разве что одни крупнее, другие – мельче, затем Дмитрий обратил внимание на некрупного, но очень быстрого муравья:

– Вон активист! Смышленый и наиболее… реактивный.

Саша не поняла, почему Дмитрий с мирмекологом заулыбались, обменялись понимающими взглядами. Два года назад, когда после экспедиции они проходили курс восстановительной терапии, все трое однажды улизнули прогуляться по Москве. Они с Дмитрием вырвались раньше, ждали Сашу. Народ в час пик двигался сплошным потоком, а у «Метрополя» по крутой дуге устремлялся к арке метро.

– Вон бежит Саша, – сказал Дмитрий очень уверенно.

Крохотная фигурка сошла на проезжую часть, двинулась по прямой. Автомобили туда не заезжали, экскурсионные монстры ушли, но пешеходы дисциплинированно делали огромный крюк…

– Зрение у тебя! – восхитился Енисеев.

– Не зрение, вижу Сашкин характер, – засмеялся Дмитрий. – Она в группе раньше других реагирует на малейшее изменение. Видишь, сразу сообразила, что так можно… Активная и реактивная.

Сейчас, переглядываясь, посмеивались, глядя на Сашу, начинающую сердиться, Енисеев предложил:

– Назовем этого муравья Сашей. Надо же как-то отличать?

Саша оскорбленно вскинулась, ее глаза полыхнули огнем:

– Почему Сашей? Что за намеки? Где у меня сяжки?

Дмитрий ласково обнял ее за плечи:

– Это самый сообразительный и реактивный мураш! А какой красавец! Длинные лапы, что растут прямо из– под челюсти, прямая спина, круглоглазый, хитрый, а низ брюшка…

Енисеев поспешил вмешаться:

– Он из группы активных фуражиров-охотников. Это муравьиная элита. Каста в касте! Водит колонны пассивных фуражиров, посылает группами, быстрее всех сканирует обстановку…

– И еще психованный, – добавил Дмитрий некстати. – Чуть что, разевает жвалы.

Саша с сомнением следила за муравьем Сашкой. Как и Дмитрий, уже убедилась, что среди муравьев одни более, другие менее, одни безрассудно бросаются на любого жука, другие пасуют перед тлями… Как-то их руководитель, этот странный Енисеев, чтобы показать разницу между муравьями, перегородил тропу широкой полоской отпугивающего запаха. Фуражиры, что возвращались в муравейник, скисли, остановились, некоторые запаниковали, стали оглядываться, выворачивать шеи, словно ждали помощи… Наконец на тропе появился некрупный и ничем не примечательный фуражир. Напоровшись на невидимую стену, точно так же остановился, ощупал сяжками воздух, а потом решительно перебежал через запретную полосу, удвоил скорость на уже знакомой дороге. Остальные, как овцы, обрадованно понеслись следом.

– А вон того муравья, – вдруг сказала Саша настойчиво, в ее голосе появилась мстительная нотка, – предлагаю назвать Димой. Я его давно заметила, но надо же как-то выделить? Муравей вполне положительный. На аппетит не жалуется, порочащих сведений о нем нет… По крайней мере, еще не собрано. Храбрец. С интеллектом не очень, но разве это порок? Скорее достоинство. Мазохин же преуспевает!

Дмитрий заорал, протестуя, но Енисеев с уверенной властностью клички утвердил. Саша к тому же забросила насчет дефицита юмора, и Дмитрий смирился, хотя остаток дня дулся на обоих.

Дня через два песчинки под корытом чуть сдвинули. Муравьи, привыкшие делать по два-три рейда за сиропом, растерялись, снова закружились, сшибаясь лбами.

Дмитрий оставил гусеницу без присмотра, пошел сочувствовать Саше. Ксерксы раздраженно бегали под кормушкой, наступали на глыбы кварца. Тут же топтался могучий Дима, которого Дмитрий все чаще честил за несообразительность. Он все больше находил достоинств в неторопливом, крепко сбитом ксерксе, уже ожидая от него чуть ли не решения дифференциальных уравнений, которые, кстати говоря, сам решать не умел.

Когда он помог Саше восстановить пирамиду на прежнем месте, их тут же отпихнул реактивный и сообразительный, быстро вскарабкался, напузырился сиропом. Подбежали другие, а положительный и не имеющий порочащих связей наполнился медом только пятым.

Снова и снова разрушали пирамиду, тут же на глазах суетящихся фуражиров восстанавливали. Где-то на сороковой попытке именно муравей Сашка взял жвалами глыбу кварца, пронес пару шагов и уронил в основные насыпи. На этом его помощь кончилась, раздосадованные испытатели не могли понять обалдевшего Енисеева.

– Да вы поймите… – шептал Енисеев внезапно пересохшими губами, – это же похоже на сознательный акт! Нет, надо сотни раз проверить. Мог сработать инстинкт. Мог случайно…

– А если не случайно?

– Тогда это переворот. Эпохально!

Дмитрий скривился, словно вместо сиропа хлебнул муравьиной кислоты:

– Тоже мне переворот! Пойду лучше к гусенице. Мой тезка раньше меня сообразил, где интереснее.

Он побежал за шестиногим Димой, к которому чувствовал симпатию. Саша повернулась к Енисееву, поинтересовалась нейтральным голосом:

– Это в самом деле важно?

– Если получилось не случайно, – ответил Енисеев осторожно. Он в последнее время чувствовал себя стесненно с бравой десантницей, отводил глаза, непривычно тщательно подбирал слова. – Пусть не такой интеллект, как у шимпанзе, но все-таки такой уровень обучаемости… Правда, еще никто не проводил здесь опыты.

Саша сказала с готовностью:

– Евпечий Владимирович, вы не стесняйтесь, командуйте нами. Мы с Дмитрием двужильные, потянем.

Енисеев отвел глаза от страшных шрамов на ее ногах, правой руке, сказал потухшим голосом:

– Ничего особенного делать не надо. Пока что станьте активными муравьями.

– Это как?

– Не мешает походить с ними на охоту. Но только надо успевать все делать чуточку раньше, чтобы остальные привыкли к вашей активной роли. И чтобы начали вам подражать.

– Все сделаем!

На Станцию Дмитрий и Саша являлись к ночи. Утром исчезали раньше, чем к Енисееву возвращалось сознание. Два-три раза в день они ходили с колоннами ксерксов на охоту, затем Дмитрий продолжал обучать муравья Диму доставать гусеницу, а нетерпеливая Саша, покинув на время кормушку, убегала в центральную пещеру, где находились глубоко под землей камеры кампонотусов.

Муравьи стояли там плотной кучей, головами к центру. Никто не шевелился, даже сяжки почти не двигались. Здесь собралось около пяти сотен, и так они заседали, вернее, застаивали на своем вече уже третьи сутки. Запах не менялся, сяжками не переговаривались… Обмениваются мыслями телепатически? Но Енисеев начинает дергаться при одном упоминании о телепатии. Может быть, он не прав, но Енисеев – начальник. Надо, чтобы даже их мысли шли с его мыслями в ногу… Да и вообще приятно, когда твои мысли идут вместе с его мыслями. Даже чуть-чуть следом.

На третьи сутки в глубины муравейника спустился Енисеев, отыскал Сашу за наблюдениями.

– Как дела?

Саша висела, растопырившись, на потолке. Муравьи совсем застыли, в призрачном слабом свете от плесени и гниющей древесины походили на окаменевших чудовищ. Лицо девушки в том же слабом свете было бледным, глаза казались темными провалами.

– Я уже близка к разгадке… – прошептала она. – Остался шажок…

– Не ты одна, – утешил ее Енисеев. – Аристотель был уже на полшажка, Карл Линней, Ниландер, Рузский, Чашечников… Там Забелин вызвался тебя сменить.

– Забелин?

– Да. Товарищ начинает интересоваться не только лазерами. А ты займись наверху, а то Дмитрий вырвался на полкорпуса вперед.

– Никогда не поверю!

– Идущий медленно, но без остановок, обгоняет резвого, но…

– Да поняла, поняла…

ГЛАВА 15

На залитом ярчайшим солнцем деревянном плато к ним понесся огромными прыжками, при каждом шаге высоко взлетая в воздух, Забелин. Молодой, крепкий, брызжущий энергией. Саша косилась на него ревниво, и Енисеев, желая сделать ей приятное, сказал строго:

– Так нельзя прыгать, любая стрекоза схватит! И чем вы так испачкались, как мясник? Не забывайтесь, муравьи – чистюли. За плохо вымытые руки могут разодрать на лоскутики. Вымойтесь, проферомоньтесь. Пренебрежение к правилам не бесстрашие, а нечто другое.

Саша сияла, а Забелин, недовольно бурча, отправился приводить себя в порядок. Енисеев бросился головой в бездну. Саша прыгнула следом, обогнала, точнее, спланировала поближе к муравьиной тропе Дмитрия. Вокруг самого Дмитрия громоздились такие россыпи крупных глыб, что хватило бы выстроить новую Трою. Всю неделю Дмитрий, обучая муравьев личным примером, строил с муравьиным усердием причудливые вавилонские башни и тут же рушил их, уподобясь разгневанному богу.

Он весело оскалил белые зубы на еще больше потемневшем от загара лице:

– Дела идут, контора пишет! А знаете, Димка все чаще вертится возле меня. Признал своего, паршивец!

Саша сказала ревниво:

– Мой Сашка тоже отличает меня.

– Среди муравьев?

– И среди людей, дубина. Разве что к Евмирмикию Владимировичу относится с большим почтением.

– Ну, – протянул Дмитрий, – Енисеев на особом статусе! Нас больше любят, зато его больше уважают… Даже муравьи.

Енисеев хмуро подумал, что комплимент довольно сомнительный. Его и раньше уважали, даже Климаксов, а муравьи в формикаруумах так вообще, наверное, почитали за муравьиного бога. Но радости это не принесло, счастья – тем более. Каждому хочется, чтобы его еще и любили. Иначе зачем даже самые злобные мизантропы заводят собак?

– Активные фуражиры, – сказал он подчеркнуто педантично, – а Сашка и Дима активные, не только наиболее развитые, но и более любознательные из муравьев, – встретив новое явление, – а вы новое явление, – непременно исследуют на предмет потенциальной опасности для муравейника. Или пользы…

Дмитрий жизнерадостно отмахнулся:

– Кто поверит такой тарабарщине? Наши тезки привязались к нам потому, что мы хорошие парни!

– Долой всякую науку, – поддержал хороший парень Саша и победно посмотрел на мирмеколога.

Енисеев отвел взгляд. Вопреки предсказаниям Овсяненко она не стала полной калекой, но все тело хранило жуткие слезы паучьих жвал. Сейчас бешеное солнце медленно плавит бугры сизых шрамов, они опускаются, выравниваются, оставляя широкие мертвенно-белые следы. Ее ноги теперь казались просто перепачканными белой глиной. Только лицо оставалось чистым, если не считать белесого шрамика на щеке. Да глаза стали еще крупнее, потеряли холодный прицеливающий прищур. Временами в них мелькали намеки на теплоту, понимание.

Теплые ладони воздуха покачивали гусеницу над головами муравьев соблазнительно, провоцирующе. Муравей Дима тоже суетился, двигал сяжками, поднимался, щелкал жвалами.

Дмитрий похлопал Диму по литой башке, похожей на башню танка: «Учись, дурень, доктором наук станешь». Положил самую большую глыбу под раскачивающейся гусеницей. Дима выжидающе посмотрел на Дмитрия, и тот нетерпеливо вспрыгнул, патетическим жестом воздел руки к гусенице.

Муравьи метнулись к нему, Дмитрий полетел кубарем вместе с глыбами пирамиды. Саша язвительно хохотала, но Дмитрий, поднявшись, сообщил неунывающе:

– В моей группе парни сообразительные! Не таких натаскивал. Как-то дали мне стадо допризывников…

Пока он рассказывал о педагогических талантах, муравей Дима попрыгал без толку под лакомством, вернулся к людям. Возможно, тоже привлеченный рассказом тренера и необходимостью исследовать новые явления. Между сяжек у муравья Димы сидел крохотный муравьиный кузнечик, он деловито покусывал Диму за нижний членик антенны. Дима довольно двигал сяжками, выгибал шею, чуть ли не прикрывая глаза от удовольствия.

Вдруг кузнечик щелкнул задними лапками. Дмитрий не успел отшатнуться, как маленькое чудовище ляпнулось ему на голову. Кузнечик тут же лягнул его по уху крепкими лапами, прыгнул обратно. Ксеркс угрожающе раздул брюшко, недовольно глядя на людей, но кузнечик устроился на прежнем месте, и Дима снова вернулся к нормальным размерам. В мощных челюстях кузнечика, непривычно огромных для такого маленького монстрика, бился отвратительный клещ с раздутым от крови брюшком.

Дмитрий недоверчиво потрогал шею. Пальцы нащупали вздутость. Саша повернула его к себе спиной, ахнула, увидев кровавую гематому.

– Как же он… – проговорил Дмитрий растерянно. – Так бы и всего высосал, а я бы и ухом не повел?

– Побрызгал анестезином? – предположила Саша шутливо, но глаза ее были испуганными. Теперь она ощупала собственную шею, пустила пальцы по всему телу, свободному от корсета. – Или еще как?

– У этих клещей есть обезболивающее, – подтвердил Енисеев. – Иначе бы им не выжить.

Дмитрий с великим изумлением смотрел вслед тезке. Муравей неторопливой трусцой побежал к стене растительных гигантов.

– С телохранителем ходит, барбос? От щедрот и мне одолжил… Енисеев, а мы чем-то хуже? Моя бывшая невеста мечтала геккона купить, чтобы тараканов на кухне ловил, а тут не безобидные тараканы – вампиры на голову кидаются!

Саша молчала. Похоже, она боялась, судя по глазам, и кровососущих клещей, и страшненького кузнечика. Енисеев в нерешительности переступил с ноги на ногу, поглядел по сторонам.

– Не знаю, – сказал он. – Здесь все переплетено, живут в симбиозе, комменсализме. Чтобы выжить, надо в этот мир вписаться. А мы пока что отгораживаемся… Ты уверен, что позволишь сидеть у себя на плечах такому… такому…

– Енисеев! – вскричал Дмитрий с энтузиазмом. – У меня кто только не жил в детстве! По мне ползали, прыгали, кувыркались, а белка только на моем плече грызла печенье, кто бы ни угостил! А когда не угощали – сама воровала.

– Ну это совсем не белка…

– Тем более! Я всегда мечтал завести что-нибудь такое…

Не найдя слов, он подвигал в воздухе руками, рисуя причудливое, небывалое, в размерах компактное, но обязательно с рогами, зубами, когтями, шипами и гребнем. Нечто вроде муравьиного кузнечика.

Через пару дней Дмитрий гордо разгуливал по всей станции, посещал все лаборатории, щеголяя маленьким чудовищем. От них шарахались, Дмитрий сердился, требовал погладить его любимца, пощупать его лапы. Маленькое страшилище сидело у него на плече угрюмое, нахохленное, всматривалось в каждого оценивающе, изредка зевало, показывая в широкой пасти три ряда острейших зубов.

– Не бойтесь, – настаивал Дмитрий, – не укусит! А цапнет, так совсем не больно. Мужики, а боитесь пальчик прищемить!

Чтобы не удрал или не отгрыз от голодной жизни ему уши, Дмитрий сам ловил клещиков. Кузнечик сидел осоловелый, с раздутым брюхом. Едва раскрывал пасть, чтобы зевнуть или каркнуть, Дмитрий совал туда клещика, выбирал понежнее, помягче. В результате через два дня на второе плечо прыгнул откуда-то еще один. Такой же страшный, шипастый, нахохленный, с блестящими глазками.

Дмитрий торжественно вручил новенького Саше:

– На твой будущий день рождения! Зовут его Кузя, это сокращенное от «кузнечик». Можно Кузенька. Смотри, какой красавец! Породистый. Ты лапы пощупай, лапы!

Саша опасливо пересадила сытого монстрика на плечо. Шесть лап вцепились в комбинезон, на плечо опустилось теплое пузо, и страшилище задремало.

– Теперь бы и Енисееву, все-таки начальство, – сказал Дмитрий озабоченно. Он нежно поглаживал кузнечика. – Буся ты мой, Буся… Буся толстолапый, Буся умненький… Буся – грозный истребитель клещиков…

Саша сказала нервно, голос ее дрогнул:

– Наш начальник сам подберет, если захочет. Он здесь как рыба в воде. Такое подберет, что как бы наших Бусю и Кузю не сожрало.

Енисеев делал одиночные вылазки за пределы территории ксерксов, вживался, вчувствовался в новый мир. Дмитрий и Саша учили муравьев строить пирамиды, докладывали о сдвигах. Оба, по мнению Енисеева, нашли себе место. Чужая, непривычная планета, диковинные звери, непонятная цивилизация муравьев… Даже другие законы физики, чего нет ни на Марсе, ни на Венере.

– Как ваши контакты?

– Дима талантлив, – ответил Дмитрий гордо, – мы с ним даже трофаллаксисом занимались. Он мне мед, я ему букашку. Ходит за мной, сяжками машет. Я уже двадцать слов запомнил.

– А я сорок, – перебила Саша. – Ну, тридцать точно. Я со своим излазила нижние этажи. Там причудливее, чем даже у лазиусов! Сашка отличает меня, Евхохлий Владимирович! Не как собачка, а как конь скорее…

– А мой бежит навстречу, – заявил Дмитрий победно.

– Ты его подкупаешь, – уличила Саша. – Это нечестно.

Они стояли вблизи муравьиной дороги, в обе стороны двигались красно-черные блестящие тела, бодряще пахло кислотой. Вдруг один из ксерксов повел сяжками, стремительно бросился к ним. У Енисеева остановилось сердце, бронированная громадина неслась прямо, острые, как бритва, жвалы блестели…

Внезапно ксеркс остановился, его сяжки уперлись в ладонь Дмитрия. Дмитрий похлопал его по литой голове, едва не поднимаясь на цыпочки, поскреб под жвалами гарпунной стрелой. Ксеркс с блаженным видом подвигал башкой, вытягивая шею.

– Неспортивные методы, – сказала Саша обвиняюще.

Дмитрий, не переставая чесать, сумел вскарабкаться, цепляясь за выступы на броне, сел на шею. Ксеркс стоял неподвижно, только чуть поворачивал голову, подставляя под чесалку новые места.

– Я уже катался на нем, – сообщил Дмитрий сверху, голос его прозвучал напряженно. – Еще не понимает ни цоб ни цобэ, ни тпру ни ну. Необъезженный еще, стригунок!

Он перестал скоблить, скрестил победно руки на груди. Ксеркс шелохнул сяжками, что-то привлекло его внимание, он сделал рывок к зеленой стене, Дмитрий покатился по земле.

– Я ж говорил! – сказал он ликующим голосом. – Необъезженный! Ничего, дайте срок, он у меня по нотам петь будет.

– Оперные арии, не меньше, – бросила Саша ехидно, в ее голосе звучала ревность.

– Да уж не в легком жанре. Это серьезный парень, не легкомысленный Сашунчик, у которого ветер в голове… Енисеев, муравьи дрессировке поддаются?

Енисеев ответил изумленно, все еще провожая ксеркса взглядом:

– Раньше надо было спрашивать. Тогда я четко знал, что можно, а что нельзя. Одно скажу, навыки у них воспитываются легко. Муравьи поддаются обучению, а не дрессировке. Ребята, наши мазохинцы получили то, о чем мечтали, – сверхточные инструменты, зато у вас… У вас в руках сверхточные и сверхтонкие методы воздействия! Только у вас двоих. Даже у меня их еще нет.

Да, испытатели ожили, он видел. Уже отличали моксилы от мандибул, знали работу трахей, а начало словаря муравьиного языка положили именно они.

Еще через неделю он застал Дмитрия за чисткой боевого жеребца. Муравьи всегда чистятся очень тщательно, а вылизываются так, что чистюли-кошки передохли бы со стыда, если бы увидели, как до блеска надраивают доспехи муравьи. Сообразительный Дима понял наконец, что, если прибежать к двуногому мирмекофилу, тот и почешет, и почистит, и помоет. А то и угостит чем-нибудь сладким. Саша язвительно острила, что еще неизвестно, кто у них сапиенс, кто у кого в услужении, но Дмитрий держался стойко. В его роду, заявил он гордо, по непроверенным агентурным данным, был князь. Этот князь сам мыл и чистил собственного жеребца.

Енисеев наблюдал, как Дмитрий с треском драит железной щеткой, бесстрашно поднимает когтистые лапы, выуживает застрявшие комочки земли, хищную плесень, дергает за сяжки, пригибает огромную голову ближе к земле. Ксеркс терпеливо и послушно выполнял все, поворачивался, гнулся, приподнимался, переступал, нагибал сяжки…

– Вроде электростимулирования? – предложил Енисеев. – Как у подопытных крыс?

Дмитрий даже подпрыгнул от возмущения:

– Енисеев! Хоть ты мой начальник, но пошел ты… с научными, извини за выражение, аналогиями! Это чистопородный ксеркс, а не паршивая крыса. Твое счастье, что он еще не понимает русского языка. Ничего, скоро обучу…

– Я не сказал паршивая…

– Все равно оскорбительно. Это мой друг! Он вчера ждал меня, когда я возвращался с работы.

– А ты бы сел другу на шею и сказал: «Покатай»?

– А ему трудно? Енисеев, такие счеты между друзьями до того оскорбительны, что я даже не знаю…

– Ладно-ладно, винюсь. Приношу ему глубокие извинения. Чехов сказал, что хорошему человеку бывает стыдно даже перед собакой, а так как я человек хороший…

– Ксеркс лучше любой собаки! Это ты хотел вякнуть? От имени ксеркса принимаю твои извинения. Енисеев, он уже делает по команде полный круг, останавливается. Правда, не всегда, но я думаю, что это я не совсем отчетливо выражаюсь…

– В основном привлекаешь чесанием?

– Мне он просто нравится, Енисеев. Спокойный, уверенный. Не суматошный, как у Сашки. А когда кто-то нравится, разве считаешься, кто кому сколько должен? Ну чесал, мыл, гусениц давал… Эх, Енисеев, не о том говорим. Начались трудовые будни, да? Но мы должны идти впереди, не так ли? Разведчики как-никак. Десантников забрасывают впереди, за линию фронта. Верно? А нас линия фронта уже догнала. Мы почти ничем не отличаемся от остальных. Только они корпят в пещерах, изредка высовываются на солнышко, а мы больше на солнышке, вот и вся разница!

– Что ты предлагаешь? – спросил Енисеев напряженно.

– То, о чем наверняка уже думаешь. Не пора ли рискнуть на экспедицию за пределы Полигона?

ГЛАВА 16

Енисеев замер, словно его окатили ледяной водой. Послышались легкие шаги, к ним бежала Саша. Гипса на ней поубавилось, но правая рука по локоть оставалась в лубке. Она сказала, забыв поздороваться:

– Если я правильно поняла, что Дима нашлепал губами… Евцапий Владимирович, мы с Дмитрием и с нашими муравьями готовы! Верхом. Как на боевых конях.

– На бегемотах-носорогах, – пробормотал Енисеев.

– Пусть носорогах, – согласился Дмитрий. Его глаза следили за лицом Енисеева. – Мы с Димой на все согласны. И тебе подберем что-нибудь, соответствующее положению… Например, льва, на каком Христос въехал в Иерусалим.

Енисеев переводил взгляд с одного на другого. Разговаривал во сне? В анабиозе не поразговариваешь. Совпадение? Но если его мысли совпали с мыслями Дмитрия, от них надо поскорее откреститься.

– Нет, – сказал он наконец. – Ни о какой авантюре на верховых муравьях не может быть и речи.

Глаза Дмитрия погасли. Саша смотрела уже не на губы Енисеева, а ему в рот, но лицо ее было сердитым. Дмитрий спросил осторожно:

– А если мы подтренируем муравьев? До полной безопасности?

– Муравьи никогда не будут от вас в безопасности. Ребята, сама идея терпима, но стратегия должна быть другой. Абсолютно! Но пока об этом помалкивайте, никому ни слова. Даже муравьям. Даже Бусе и Кузе.

В полдень поцапались с Мазохиным. Ссылаясь на муравьев, Енисеев еще вчера предсказал дождь к нынешнему вечеру. Мазохин велел продолжать работу и на поверхности, аппаратура упорно выдавала «без осадков».

Енисеев разозлился, обратился к ученым напрямую. Те колебались между лояльностью к Мазохину – ему доверяли, один из первых колонистов, работает на них, – но и Енисееву верили: специалист в отличие от Мазохина, собрат по классу, тоже помешанный на работе…

Хотя Дмитрий в запальчивости обвинял, что остальные лишь изредка высовываются на солнце, на самом же деле многие полюбили работать на пне, а в ветреную погоду – близ поверхности, так что в щели заглядывало солнце, проникали запахи цветов. Предупрежденные Енисеевым, кое-кто без спешки перенес оборудование, а потом… воздух вдруг превратился в мокрую вату! И лишь тогда аппаратура заявила, что предвидится дождь.

Те, кто не послушал, теперь двигались наверху тяжело, с головы до ног их в считаные минуты укутала толстая водяная пленка, сковала движения. Подошвы прилипали, мокрый воздух забивал дыхание, тела разбухли, комбинезоны от перенасыщения влагой спасали плохо.

С вершины плоскогорья пня видно было, как потемнел мир. В дальней стене зеленого леса началось осторожное шевеление. Закрывались чаши цветков, гигантские листья быстро смыкались, разом исчезли жуки, мухи, богомолы, укрылись пауки, ушли под камни многоножки. Воздух стал плотным, тяжелым.

Енисеев с двумя десантниками-экспериментаторами стоял на краю пня. Внизу расстилался пейзаж незнакомой планеты. Планеты, на которой они еще не бывали.

Далеко внизу из-под камней, из расщелин и трещин начали появляться мокро блестящие спины, шевелились тонкие ножки, усики, все голое, незащищенное. Это были полупрозрачные сегменты, нанизанные на черный шнурок ганглия, протянутый через середину. В сегментах трепыхалось по маленькому комочку, а множество коротких лапок переступали непривычно часто. Невиданные существа торопливо сновали, хватали, глотали, волокли…

– Низшие насекомые, – сказал Енисеев почти шепотом. – Древнейшие существа… Они первыми вышли на сушу, но так и не сумели… Живут в земле, у них ни трахей, ни легких.

– Совсем не дышат? – удивился Дмитрий.

– Дышат поверхностью тела, потому им нельзя на сухом воздухе. Для них даже сейчас слишком сухо и солнечно.

– Хоть они и древние, – заметил Дмитрий оценивающе, – но зубы у них от старости не выпали…

В плотном воздухе начали появляться тяжелые, как снаряды, насекомые. Натужно гудя, воздух продавливали эти крупные неузнаваемые с первого взгляда звери, обтекаемые, в блестящих панцирях, похожих на скафандры, защищенные от проникающей влаги, сырости. Взамен сложившихся листьев растений от земли начали подниматься, испуская вздохи облегчения, другие стебли, которым уже не нужно, спасаясь от перегрева, испарять тонны воды. Между ними шныряли белесые спины, обесцвеченные жизнью под землей…

Внезапно у самого основания пня выпал ком спрессованных опилок. Из тоннеля высунулась огромная голова ксеркса-солдата. Он повел сяжками, осмотрелся, неторопливо покинул муравейник. За ним медленно, словно шагая в вязком клее, вышли еще двое, еще… Неторопливые, двигаясь как в замедленной съемке, преодолевая оцепенение, все как один крупные – ни одного фуражира, одни солдаты! – они держали жвалы широко распахнутыми.

Дмитрий лег на край, чтобы лучше видеть, орал, свистел, подзадоривал ксерксов. Его Димы там не было, но все равно ксерксы походили на средневековых рыцарей, а нежнотелые пришельцы из доисторических эпох смахивали на драконов. На ксерксах блестели доспехи, а тела драконов были мягкими, гнусно мокрыми, отвратительными.

Драконы были покрупнее, но рыцари отважно вонзали жвалы. Незащищенные тела сразу брызгали жидкостью. Драконы бились в агонии, выворачивались кверху брюхом, а ксерксы с торжеством волокли трофеи в замок, навстречу наградам, признанию.

Внезапно масса воздуха колыхнулась, как резиновая. Саша вскрикнула, ее снесло с пня. Дмитрий успел схватить ее за лодыжку. Оба повисли, и Енисеев выдернул их наверх.

Через миллионы лет ожидания докатились замедленные, почти за пределами слышимости, раскаты. Воздух то сжимался, то распрямлялся, возникали ясно видимые разрежения, почти вакуумные пустоты.

– Засыпаю, – вдруг проговорила Саша угасающим голосом. – Цепенею… Ночью по-другому…

Дмитрий, сам борясь с оцепенением, выудил из кармана горсть капсул. Одну сунул Саше в сжатые губы, другую Енисееву, сам поймал губами остальные.

Снова колыхнулся воздух, уже сильнее. Не удержался даже Дмитрий, покатился по быстро впитывающей влагу древесине. Енисеев с трудом отдирал с лица водяную пленку:

– Все! Уходим!

Едва отрывая подошвы от влажного дерева, достигли входа в тоннель. Дмитрий выругался: ксерксы наглухо забили входы, перекрывая дорогу дождю. В панике, поглядывая на небо, царапая пальцы, взломали баррикаду, протиснулись. К счастью, ксерксов не было, ушли вглубь, иначе бы, как предположил Дмитрий, за порчу жилища в особо опасное время… да в условиях чрезвычайных…

– Взглянем отсюда? – умоляюще спросила Саша.

– Только первые капли, – предупредил Енисеев.

Высунув из шахты головы, они цеплялись за стены, чтобы не сорвало ветром. Мир потемнел, воздух стал холодным. Далекие стебли внезапно наклонились, почти легли вершинами, словно пытались уползти от грозы.

В воздухе тускло блеснуло. Сверху медленно падали крупные лепешки, похожие на хлебные караваи, размерами с батискафы. Даже Енисеев смотрел на капли дождя потрясенно. Ожидал их в той форме, в какой видел уныло свисающими с водопроводного крана. Но здесь гравитация на них не действует, должны были падать в виде шариков… если бы не встречное давление воздуха!

Мир наполнился треском и грохотом. Пень задрожал под редкими, но мощными ударами водяных резервуаров. Каждая капля несла цистерну воды, упакованную в тончайший целлофановый пакет. При ударе пленка звучно лопалась, вода разлеталась странным цветком: высокий столб в центре, вокруг венчик круглых шариков…

Енисеева ударило с такой силой, что он обрушился вниз, в черноту. Тяжелая липкая масса потащила дальше. Он с трудом выбросил обе руки, зацепился, повис. Влага ушла, остатки впитались в пористое дерево. Он сумел отлепиться от стены, все еще ослепленный толстой, как ватное одеяло, пленкой холодной воды.

Сверху доносились крики. Енисеев бросился на голоса, прилипая, отдираясь, снова прилипая, сбрасывая с глаз лохмотья воды, что обжигали холодом, впитывались через тонкую кожу.

Сослепу боднул Сашу, она одной рукой помогала Дмитрию баррикадировать отверстие. Ее и Дмитрия не узнать под слоем водяного чехла, куда намешались пыль и стружки. Оба работали отчаянно, даже Саша с одной здоровой рукой… Пристыженный Енисеев изо всех сил вколачивал в отверстие поленья опилок, стружку, суетился, пытаясь помочь Саше.

Уже в темноте Енисеев ощущал толчки, слышал натуженное дыхание, сопение, наконец хриплый голос Дмитрия проревел:

– Все… По краю ударила! Если бы эту бомбочку да поточнее… Эх! Засадило бы нас под самый… пенек. Прямо к царице с расплодом.

– Повезло, – послышался прерывающийся голос Саши.

В темноте ее голос звучал часто и высоко, даже не по– женски, а скорее по-детски. Но глаза начали быстро привыкать к рассеянному свету, и вместо ребенка Енисеев рассмотрел силуэт десантницы, увидел на ее поясе контуры бластера.

– К царице не попасть… – ответил Енисеев.

– Почему?

– Ход все время делает изгибы, – сообщил Енисеев. – Муравьи такие случаи предусмотрели миллионы лет назад. Да ты и сам видел…

Дмитрий отмахнулся, в темноте, как вспышка молнии, мелькнули его белые зубы:

– Все знают, все предусмотрели… Что-то же оставили и для нас?

– Гм, ты говоришь от имени муравьев? Смотри, сроднился… Что-то оставили, конечно. Постараемся найти это нечто.

Тоннель в самом деле делал изгибы, вилял из стороны в сторону. Становилось то абсолютно темно, то видели впереди пятно от гниения древесины. Навстречу, как из калорифера, катились волны теплого сухого воздуха, чувствовалось давление. В мышцах радостно квакнуло, появилась сила, кровь заструилась быстрее. Дмитрий и Саша шли по-десантному, плечо в плечо, гордо вскинув подбородки, но все еще похожие на две снежные бабы, попавшие в жарко натопленную баню. От их облепленных водой комбинезонов валил густой тяжелый пар.

На другой день с утра все трое намучились, разбирая баррикаду. Поленья за ночь разбухли, пропитались водой так, что едва не раздвигали стены. Не только вода, воздух не проникал из внешнего мира.

– Пора постоянные двери навесить, – сказал наконец Дмитрий, пыхтя.

– Вот и займись, – предложил Енисеев.

– А муравьи? – спросила Саша.

– Муравьи обучаются быстро. Это не гусеницу достать.

Взломав наконец вчерашнюю баррикаду, выбрались навстречу холодному воздуху. Дмитрий первым выскочил на поверхность, держа руки на бластере, раз уж Саше предназначено писать «Дон Кихота» и сочинять симфонии.

Енисеев с Сашей услышали его потрясенный вопль. Солнце светило незнакомое. В разреженном до неощутимости воздухе исчезли привычные поленья пыли, паучки, клещики. Вокруг расстилался неведомый мир, незнакомая страна. Только их пень смутно узнаваем, но за пределами пня… на месте муравьиных трасс – черная перепаханная земля! Исчез лес гигантских растений, что плотной стеной окружал пень. Зато на ранее пустом месте вымахало за ночь что-то невиданное, колючее, жадно рвущееся вверх…

Непривычно сильно пахнет свежесрубленным деревом. Из-под ног тянулось неизвестное, сильно изрезанное трещинами, оврагами, ущельями желто-оранжевое плато. Вчера удирали с серой плиты, почти ровной, сейчас оказались на горном кряже. Ливень выбил из щелей утрамбованную до крепости камня грязь, вычистил, выдраил, теперь они стояли почти в центре множества вдетых одно в другое светлых колец, словно сюда врезался огромный метеорит, поднял деревянные волны, которые, отбежав малость, застыли.

– Какой динамичный мир… – прошептала Саша потрясенно.

– Он самый, – подтвердил Дмитрий настороженно. – Помню, как-то в столичном ресторане продинамили так продинамили. А я ж не был лохом от природы! Здесь динамисты, как вижу, за каждым листом, держи уши на макушке.

Из чернеющих тоннелей выходили хорошо отоспавшиеся за ночь ксерксы. Спускаясь по пню, без тени сомнения расходились, на ходу иногда касались друг друга сяжками, рассказывая вчерашний сон, обмениваясь сплетнями про королеву.

Дмитрий покрутил головой:

– Ну и парни… Никто даже не оглянулся. Мол, братцы, как найдем дорогу? Не заблудимся? Ведь дорожные знаки изъяты за ночь неприятелем!

– Прогнозируют, – предложила Саша.

– Что? – не понял Дмитрий. – Не только силу дождя, но и разрушения, изменения?

Они с надеждой повернулись к Енисееву, Енисеев грубо оборвал их радужные крылья, растоптал и швырнул прочь:

– Особенностями ориентировки ксерксов займемся позже. А сейчас за работу!

Он столкнул их с края деревянного обрыва, бросился следом.

ГЛАВА 17

Из груды камней торчали скрюченные когтистые лапы, высовывалась мощная голова с одним уцелевшим сяжком. Мертвые глаза смотрели с тем же выражением, что и живые. Дмитрий расшвырял глыбы, набросанные дождем, вытащил ксеркса. Тот был без брюшка, литая грудь и стебелек пришлись неизвестному хищнику не по вкусу, точнее, не по зубам, лапы уцелели тоже.

Дмитрий принял изувеченный труп на спину, но лапы цеплялись за камни, Дмитрий падал. Саша взялась за одну лапу, Енисеев за другую, так и понесли обратно до пня.

– Не по себе, – признался Дмитрий. – Уже привык, что страшнее ксеркса зверя нет!

Саша презрительно наморщила носик. Она знала, что никакие звери не страшны тренированному десантнику. А если мужчины, бывший сильный пол, трусят, то существуют на свете женщины!

В лаборатории Енисеева мертвую голову укрепили на операционном столе. Оба испытателя с явным облегчением ушли на свежий воздух, их муравьи вот-вот научатся доставать бананы, а доктор наук снял со стены скальпель, больше похожий на штык Второй мировой, вздохнул, приступил к вивисекции.

Труднее всего извлекался надглоточный ганглий, мозг муравья. Кое-как откромсав его от нервного ствола, Енисеев разложил на свободной части стола. Корковое вещество большого мозга развито дай бог каждому, как сказал бы Дмитрий. Мозг таких признанных интеллектуалов, как пчелы, осы или шмели, не идет ни в какое сравнение. Все равно что лемуры рядом с гомо сапиенс…

Слабее развиты области обоняния, зрения. Проводящие к ним нервы тонюсенькие, зато как развиты так называемые дюжарденовые тела! Можно понять тех, кто всерьез обвиняет муравьев, что, дескать, те скрывают возможности. Зачем такой мощный мозг? Ксерксы ночью – уходят до ста мегаметров! – ориентируются по звездам, хотя зрительных нервов у них мизер, если сравнить со скопищем ассоциативных клеток. Какие химерические образы теснятся в самом загадочнейшем и наименее исследованном мозге из существующих в природе?

Лезвие на миг зависло над дюжарденовым телом. Енисеев задержал дыхание. Ну с богом, благословясь…

Вечером он почти дополз до пещерки вблизи поверхности, куда проникал ночной холод. Отвечая на вопросительные взгляды, еле ворочал языком:

– Все не так просто… Их мозг намного сложнее, чем казалось… Я составил карту вчерне, но чтобы выяснить, какой отдел чем ведает…

Он замер с открытым ртом. Утром, еще не открывая глаз, закончил:

– … нужен живой муравей.

Чавканье прекратилось, Дмитрий прожевал, спросил угрюмо:

– Будешь резать?

– Подскажи другой выход, если знаешь. Конечно, можно многое узнать, только наблюдая за муравьями. Я сам сторонник этого метода! Но результаты нужны сегодня. Сейчас. Мы все здесь, как я понимаю, начинаем вести себя немножко по-другому, чем в прошлой жизни… Верно, Саша?

Саша не ответила. Она завтракала, деликатно срезая тонкие ломтики сушеного мяса. Дмитрий ответил за нее:

– Скорее звезды встанут на другие места, чем Сашка переменится!

Енисеев смолчал о том, что ни одна звезда не стоит на месте, самые ленивые и то перемещаются в пространстве быстрее ракетных истребителей, сказал только:

– Как угодно доставьте мне на стол живого. Это не люди, помните.

Уходя, они так обвешались оружием, что стали похожими даже не на шагающие арсеналы, а на праздничные елки. Енисеев был занят уборкой на столе, не обратил на это внимания. Потом, когда рисовал схему мозга, уже во второй половине дня, его словно шилом кольнуло.

Ухватив гарпунное ружье, он выбежал из лаборатории. Солнце ослепило на миг, мир покачнулся, но Енисеев уже осторожно пошел скакать через трещины, разломы, пока не добрался до края.

Внизу, как обычно, двигались темно-красные тела ксерксов. На новой и такой незнакомой земле уже наметились новые тропы. У самого входа блеснуло нежно-белым, это вынесли просушить личинку. Чуть колышутся под ветром зеленые верхушки молодых, стремительно растущих растений. Освещенную ярким солнцем землю прочертила стремительная тень одного из прожорливейших драконов – стрекозы.

Енисеев ринулся на противоположный конец пня, постоял. Знать бы, куда ушли! Что-то случилось, явно влипли в беду, бьются за выживание…

Он уже собрался кинуться вниз, идти на поиск, положившись на инстинкт и чувствование, когда вдали среди зелени появилось слабое розовое пятно, налилось красками, увеличилось, распалось на два, и наконец Енисеев различил два алых комбинезона.

Еще через четверть часа Дмитрий и Саша подбежали к подножию деревянной крепости. Дмитрий нес на спине туго спеленутого некрупного желтого муравья, нес в гордой манере Робин Гуда, что подстрелил королевского оленя, а Саша бежала следом, всячески отвлекала встревоженных ксерксов, брызгала из баллончика, делала успокаивающие жесты.

Енисеев швырнул вниз грузик с нитью. Дмитрий с непривычной для него скромностью без шума и драки проскользнул мимо двух стражей, вцепился в нить зубами. Руки у него оставались заняты желтым муравьем, который отчаянно брыкался, дергался. Енисеев выдернул его наверх, следом взобралась запыхавшаяся Саша.

– Это его идея! – сказала она быстро. Енисеев впервые увидел на ее лице виноватое выражение. – Мускулы как у быка… то есть как у паука, а сентиментальный, как бедная Лиза… Говорит, жалко своего, давай чужого поймаем. Сказал, что знает, где шпиёны наблюдательный пункт устроили…

Бегом протащили через короткий тоннель в лабораторию Енисеева, на бегу отбивались от встревоженных ксерксов, которых множество выбежало навстречу. Дмитрий запер двери, даже забаррикадировал, завесил крест-накрест голыми проводами, врубил высокое напряжение. Саша, не довольствуясь этим, побрызгала дверь концентрированными феромонами.

– Мы и шпиона обработали, – сказала она заискивающе. – Иначе бы нас остановили еще на дальних подступах обороны. Не беспокойтесь, Евнебесий Владимирович! Все в порядке.

– В порядке ли?

– Как в аптеке!

– Ладно-ладно, сейчас проверим вашу аптеку.

Муравья разложили на столе, намертво закрепили быстросхватывающимся клеем. У пленника был широкий лоб, крупные фасеточные глаза, развитые жвалы.

Дмитрий сказал торопливо:

– Что толку брать кампонотуса? Обычные работяги. А это шпион экстра-класса! Парень явно из стратегического отдела ЦРУ или ГРУ желтого муравейника. Круглого дурака на такую работу не пошлют. Не те сведения соберет, а то и свои разболтает…

– Дмитрий, – прервал Енисеев, – перестань. Нашел где искать умных. Ладно, сойдет и этот. Не думал, что такие чувствительные. Правда, дурость эта двухлетней давности…

Дмитрий живо возразил:

– Должны мы думать о собственной безопасности? Ксерксы – наши союзники. Они охраняют нас, мы – их. Если этот парень не шибко умный, тогда он из оперативного отдела. Хотел что-то поджечь или наферомонить!

Саша закончила обрабатывать феромонами дверь, вернулась. Ее голос звучал внушительно, и Енисеев не понял, говорила она всерьез или пародировала Дмитрия. Скорее всего первое – раньше она была способна на шутки не больше, чем ее бластер:

– По закону военного времени мы на особом положении. Конвенция на шпионов и диверсантов не распространяется. Они подлежат расстрелу на месте. Мы не погрешили против закона, захватив лазутчика на своей территории. Он мог не только шпионить за ксерксами, но и за нами! Группа захвата с задачей, поставленной вами, Евкофий Владимирович, блестяще справилась. Пленный доставлен в штаб для дачи показаний.

– Ах, это я, оказывается, дал команду?

Дмитрий шаркнул ножкой, опустил глаза:

– Мы вас так поняли…

– Вы отдали приказ не совсем четко, – объяснила Саша.

– Гм… ладно, готовьте пленного к экзекуции.

Они растянули и закрепили на столе муравья так, что вражеский лазутчик мог шевельнуть только члениками сяжек. Дмитрий в последний раз проверил застывшие скрепки, а шею муравья прикрепил такими скобами, что голова, казалось, теперь вырастала прямо из стола.

– Готово, шеф! Мы побежали.

– Куда? – удивился Енисеев. – Будете помогать при исполнении приговора.

Дмитрий переменился в лице:

– Нам бы передохнуть после геройской операции…

– То, что вы сделали, называйте как хотите, но операция начнется только сейчас…

Срезав черепную крышку, Енисеев несколько часов экспериментировал с живым мозгом. В студенчестве поражался, как это с таким крохотным мозгом поднялись до скотоводства, теперь поймал себя на крамольной мысли: как при такой сложнейшей структуре мозга не создали высочайшую цивилизацию?

Правда, у человека мозг не менялся с кроманьонских времен. Тысячелетия мелькали, как спицы в колесе, но жизнь охотников на мамонтов не менялась… Пока не перебили всех мамонтов!

Не здесь ли разгадка? Муравьям не перебить крупных насекомых. Еды всегда хватает, нет стимула искать другие пути к существованию. Им даже огонь не нужен, зимой все равно любая жизнь замирает под снегом… Но все-таки Мать Природа не столь расточительна, чтобы впустую дать пройти уже не тысячам, как у охотников на мамонтов, а миллионам лет. Муравьи – социальные существа. Общественные. А общество обязательно предполагает определенный уровень цивилизации, пусть самый причудливый. Муравьи, по нашим меркам, не разумные, но зато цивилизованные. Возможно, высокоцивилизованные…

Дмитрий подавал инструменты молча, только морщился, отводил глаза. Саша держалась браво, даже острила над мягкотелым Дмитрием, но лицо ее было белым как снег, губы подрагивали.

Наконец Енисеев укрепил черепную кость на место, приклеил швы:

– Все! Отнесите подальше, пусть убирается. Анестезин скоро выветрится, у него останется лишь чувство сильного похмелья.

Саша спросила недоверчиво:

– А мозг? Что с мозгом?

– Я не нарушал связи. А болевых точек там нет. Даже у человека нет, а уж у муравья… Помните беспузого?

Их лица посерели, картину тогда наблюдали жутковатую. Муравей с начисто оторванным брюшком тащил к пеньку пойманную мошку. То ли чувство солдатского долга было тому причиной, как предположила Саша, которая готова была повесить его портрет в красном уголке Станции или хотя бы передать в армию синим беретам, то ли йоговское пренебрежение к боли, как решил Дмитрий, но муравей еще суток трое трудился, ухаживал за личинками, выносил мусор, и только потом его лапы начали заплетаться… На муравьиное кладбище он ушел сам.

– То был герой, – сказала Саша сурово. – Подвижник! А вы, Евгреций Владимирович, оказались совсем мягкосердечным… Впрочем, для вас это неудивительно, но Алексеевский меня поразил. Такое свинство!

Дмитрий засмеялся, ничуть не обидевшись:

– Экзекуция отменена? Хорошо, устроим этому желтопузому геройский побег. Представляете, что этот Джеймс Бонд доложит в штабе? Ох и наврет про геройские подвиги, расскажет, как нас всех побил, а Сашку так вовсе… Ну, всякое такое придумает! Саша, не дерись, я ж сказал, что соврет! Зато в чине повысят, орденов надают, лицезреть королевские яйцеклады позволят!

– Может, и не наврет, – предположил Енисеев. – Это ж муравей.

Втроем сняли со стола слабо дергающегося, одурманенного анестезином шпиона. Дмитрий взял его на спину, Саша приготовила баллоны, и Енисеев быстро распахнул перед ними дверь. Десантники выскользнули. Енисеев поспешно захлопнул двери, едва не прищемив сяжки подвернувшегося маленького кампонотуса. В последнее время они просто кишели, часто сменяясь, у его двери. Похоже, к его лаборатории мураши проявляют больший интерес, чем к другим секциям.

На этот раз Дмитрий и Саша вернулись быстро. Доложили о выполнении, вытянулись по стойке «смирно». Енисеев развел руками:

– Я бы тоже хотел раскрыть все тайны лихим кавалерийским наскоком! Не знаю, как у вас на войне, но в науке наскоки противопоказаны. Так что муравьи пока остаются величиной неизвестной.

– А общаться с ними можно?

– Нужно. Огнем пользовались и до открытия Ломоносовым теории горения.

– Что делать? – спросил Дмитрий. Он смотрел Енисееву в глаза, на лице была готовность исполнять, принимать к сведению, тащить и не пущать, ловить и всячески содействовать. – Ждем указаний.

– Продолжайте… личным примером. Самый надежный метод обучения. Даже для муравьев, не только для людей. Но будьте поосторожнее. Помните, что муравьи могут очень многое. Во всех смыслах.

ГЛАВА 18

Оба ежедневно рапортовали о мудрых поступках муравьев Сашки и Димки, хотя вся их мудрость укладывалась для Енисеева в рамки простейших инстинктов. Саша ходила уже без корсета, только кисть правой руки оставалась в бинтах, сама Саша поздоровела, загорела, окрепла настолько, что завелась снова, доказывая, что инстинктами можно объяснить все, особенно поступки доктора наук Евракия Енисеева.

Однажды дверь широко распахнулась. Через порог лаборатории осторожно переступил коренастый, неторопливый в движениях ксеркс. Рядом с ним шагал улыбающийся во весь рот Дмитрий. На плече десантника дремал, вцепившись шестью лапами, толстенький муравьиный кузнечик, больше похожий на сгорбившегося ежа.

– Знакомьтесь! Муравей Дима. Хороший парень. Простой, простодушный, без каких-либо комплексов.

– Оч…чень приятно, – пробормотал Енисеев. – Вообще-то мы уже встречались.

Он рассматривал Диму, а Дима изучающе потрогал его сяжками. Голова Димы была крупная, литая, четко выступал крутой лоб, на темени красиво изгибались два углубления, щеки ксеркса были розовые, умытые. Глаза, как положено фуражирам и разведчикам, крупные, фасеточные, в несколько сот омматидиев. Между глазами из аккуратных ниш торчат коленчатые сяжки. Муравей поджар, сух, в нем чувствуются сила и… осмотрительность.

– Дмитрий, – предостерег Енисеев, – ты с огнем не шути. Держись в рамках. Тигры иногда разрывают дрессировщиков, если те позволяют себе лишнее. Но тигры нам куда ближе по классу! Я имею в виду биокласс. А это насекомое, хотя и высшее.

– Сам ты… Не происхождение определяет человека, как говорят классики. Главное – воспитание, среда! Он родился насекомым, но жил человеком. То есть общественным насекомым. И сейчас так живет. А как пашет на общее благо? Его хоть сейчас в строители будущего! Или хотя бы в члены профсоюза.

Дверь отодвинулась, появилась нахмуренная Саша. Она была в комбинезоне, на поясе висели бластер, десантный нож и три гранаты с парализующим газом. Прочитав по губам Дмитрия, сурово предостерегла:

– Смотри! Как бы не оказался он членом совсем другого профсоюза.

– А они есть?.. Енисеев, у Сашки тоже мурашка под контролем. Правда, хлипковат, но у Сашки с ним взаимное понимание. Ты видишь, как она вырядилась? Снова бредит о покорении новых земель, открытии Америк, военном оркестре… Мы готовы. Ты что-нибудь придумал насчет экспедиции за пределы Полигона? Только не говори, что вовсе не думал. Ни в жизнь не поверю, понял?

Енисеев поперхнулся. Только что собирался заикнуться насчет дальней экспедиции! Воздух такой, что мысли читаются? Или существует запах мыслей?

– Думал, – ответил он, недовольный тем, что инициатива исходит не от него. – Начальство обязано думать, вы там муравьям хвосты крутите. Но мне важно знать, почему именно вы рветесь в… Неочищенный мир? Будем его называть пока так. С Дмитрием все ясно, инфантильная жажда приключений, замедленное развитие, слабовольные родители, то да се… А что у вас, Саша?

Он стоял так, что девушка не видела его, однако Саша ответила без колебаний:

– Нам пора выходить из-под мощной длани Старших Братьев. Мы в состоянии защитить себя даже от птиц или зверей. Конечно, любой мышонок, не говоря уже о зайцах или барсуках, для нас динозавр, но есть мощнейшие репелленты, разбрызгиватели ядов…

– Убивать барсуков?

Он словно бы нечаянно закрылся локтем, но Саша опять не заметила, ответила с жаром:

– Звери обучаются скорее. Врезать раз-два по носу, нас самих сочтут лютыми зверьми. Комбинезоны приметные, будут обходить десятой дорогой. И детям закажут…

– А цель? – потребовал Енисеев напряженно. – Какова цель?

На этот раз Саша, спохватившись, очень внимательно смотрела на его губы. Даже чересчур внимательно. Она ответила не сразу, подбирала слова, потом снова понесла:

– Когда-то, еще в детстве, была в Самарканде. Гид с азартом рассказывал о гаремах, сладкой жизни падишахов, пирах, развлечениях… Я тогда запрезирала себя, так как вдруг захотелось быть на месте богатого сатрапа, самой вершить суд, пользоваться властью! Но куда денешься от наследия римских аристократов, похоти персидских сатрапов, кровавых забав Аттилы, Чингиса, Тимура?

– Согласен, – осторожно сказал Енисеев. – В Новом Мире этого нет, да?

Саша потупилась, сказала с трудом:

– Евбогий Владимирович, вы же сами так хорошо и много рассказывали про этот мир… Про экологию, про его запасы, возможности! Мы с Димкой и сами между собой много спорили, читали. Во всяком случае, в этом мире еще нет чисто человеческого предательства, скотства, откровенной дурости… Здесь можно сразу строить чисто и верно.

Енисеев невольно оглянулся по сторонам, вскрикнул шепотом:

– Тихо!.. Об этом нельзя даже думать. А вы – спорили!.. У нас только научная станция. Только и всего. Ну, перебазировались из-под бронированного колпака в крепкий пень. Но это ничего не значит, мы всего лишь научная станция.

Глаза Саши горели как факелы. Енисеев в неловкости отвел взгляд. В истории человечества были не только кровь и похоть, но и благородство, сострадание, взаимопомощь… Было все, но выбираем лучшее. Отбросить историю Рима – пропустить в Новый Мир геноцид, тоталитаризм, отмахнуться от истории Аттилы – просмотреть факелы фашизма…

– Ну-ну, – сказал он успокаивающе. – К счастью или к несчастью, такие вопросы решаем не одни мы. Было бы дров!.. Мы делаем первые прикидки. Что хорошо для нас, может плохо прозвучать для руководящих товарищей. Даже если наш городок перерастет в мегаполис, если будем сидеть друг у друга на головах – еще не значит, что экспедицию разрешат.

Енисеев невесело посмотрел в их вытянутые лица. Дмитрий выглядел шокированным, Саша была потрясена, ее дергало от негодования.

– Непонятно? Пока нельзя даже думать о возможной жизни… просто жизни!.. в Мегамире. Кто-то наверху сразу может подумать о возможности раскола человечества, пока что единого, на две биологические ветви. А у нас как решают такие вопросы? По старой испытанной методе – за-пре-ща-ют. Здесь мы под абсолютным контролем, нас можно уничтожить одним ударом кулака… А если хоть малость расселимся?

Дмитрий промолчал, его широкое лицо было неподвижным. Ксеркс тоже ничего не сказал, только покачал сяжками. Саша вспыхнула, румянец со щек бросился даже на лоб, а уши запылали:

– Если по-честному, то раскол уже начался. Как ни крути, а мы первые из нового вида, Енисеев, мы в самом деле лучшие! За два года здесь не было ни преступлений, ни обмана, ни жульничества…

Она говорила все тише, наконец голос ее упал до шепота. Дмитрий хмыкнул, даже у ксеркса заходили сяжки. Понятно, не особые условия играют роль. Сюда шлют лучших, они и там не очень таскали из карманов прохожих кошельки. В Большом Мире, помимо дураков и лодырей, осталось немало и замечательных людей. Не получится из Сашки расистки, уже сама застыдилась.

– Но все-таки экспедицию готовить будем, – решил Енисеев неожиданно. – Прогресс согласного ведет, а несогласного тащит. Лучше быть на острие, смягчим его для других. А мускулы у нас уже наросли, пора проверить.

Дмитрий гордо напыжился. На плечах и груди вздулись бугры, шея стала бычьей. Ксеркс поднял голову, показывая мощнейшую грудную клетку, и даже Буся надулся, грозно щелкнул челюстями.

Енисеев постучал пальцем по голове, показывая наглядно, о каких мускулах идет речь. Все трое сделали непонимающие лица. Впрочем, Буся поспешно закрыл глаза.

– На муравьях? – спросила Саша быстро.

– Нет. Мальчишество, лихость. И неоправданный риск. К тому же на них далеко не ускачешь.

– Пешком?

– Глупости. Полетим. Только не на крыльях, разумеется.

По Станции поползли слухи. То ли проговорились испытатели, то ли простой и бесхитростный муравей Дима не сдержал язык, но к Енисееву зашел Овсяненко, поговорил о том о сем, долго и профессионально интересовался планами, идеями, задумками. Ушел, ничего не выведав, но еще через час Енисеев вздрогнул, ощутив на локте прямо железные, как у манипулятора по сборке автомобилей, пальцы и такие же, как у манипулятора, сильные.

Дмитрий взял его под локоть, отвел в сторонку. Глаза десантника были встревоженные. Оглянувшись по сторонам, сказал негромко:

– Есть возможность поговорить с Морозовым… Он у себя в кабинете. Связь уже установлена. Он вас ждет.

У Енисеева заныли челюсти, а по всему телу прокатилась холодная волна. Дмитрий держал крепко, направлял, через пару минут они вбежали в комнату связи.

На огромном экране такой же огромный Морозов просматривал бумаги. Сбоку от экрана падал свет, стекла очков блестели, словно в черепе разгорался пожар. Дмитрий с порога поздоровался, Енисеев поклонился молча.

Морозов снял очки, глаза были усталые, темные мешки под глазами стягивались вниз, похожие на неопрятные чулки.

– А, Евхоббий Владимирович… Дмитрий, посторожи за дверью. Чтоб никто не входил.

Дмитрий козырнул, щелкнул каблуками, круто развернулся через какое-то плечо, исчез. Морозов молча смотрел на Енисеева. Глаза директора были усталые и встревоженные.

Енисеев не выдержал:

– Аверьян Аверьянович… Вы знаете, я вас уважаю, хоть вы и военный. Но что у вас в рукаве?

– Вы о чем? – поинтересовался Морозов подозрительно мягко.

– Знаете!.. Что-то недоговариваете. А присматриваетесь ко мне и прислушиваетесь, как будто… ну, не знаю, но как будто во мне иностранного шпиона высматриваете!

Как ему показалось, Морозов слегка смутился.

– Ну вы скажете, Еврыбий Владимирович. Вам бы в поэты! Воображение.

– Да нет, – сказал Енисеев. – Я серьезно, очень серьезно. Но если не хотите отвечать, не надо. Да и я больше спрашивать не буду.

Некоторое время Морозов молча всматривался с экрана. На виске пульсировала жилка. Гравитация оттягивала щеки книзу, кровь поднимается к голове с трудом, а медленное, как морской прилив, дыхание колыхает грудь и живот. В прошлый раз он выглядел не таким измученным. Похоже, Морозов с гравитацией справляется все хуже…

В глазах Морозова почудилось нечто похожее на колебание. Это было настолько не похоже на всегда железного директора, что Енисеев задержал дыхание.

– Вообще-то, – донесся голос с экрана, – вы непростая личность, Евжукий Владимирович. Если честно, вас нам навязали. Да-да, не вскидывайтесь так удивленно! У нас свои мирмекологи есть. И тоже доктора наук. И подписку о невыезде все давали, в отличие от вас. Но некто, очень могущественный, провел через все этапы именно вашу кандидатуру! Тот, кому подчинен… или в сфере сильного влияния, и наш институт, и тот, из которого вас забрали. С какой целью?

Енисеев слушал, оторопев. Морозов пристально всматривался в его лицо. Похоже, директор был разочарован, не добившись ответа.

– Для меня… – сказал Енисеев, запинаясь, – это вообще новость!

– Уже верю, – ответил Морозов. – Полагаю, что вы сами не подозреваете, в какой большой игре приняли участие. Да и я не подозреваю. Мы с вами видим только маленький участок шахматной доски, на которой стоим. Но некто для вас предназначил некую роль… Знать бы, какую.

Енисеев ворвался к комнату к десантникам, крикнул с укором прямо с порога:

– Не удержали языки за зубами ваши муравьи! Хоть и немые, а болтливые. У кого только научились!

Дмитрий сидел за столом. Его рот был закрыт огромной мутной каплей, руки по локоть в блестящей слизи. Казалось, что он надел на руки толстые резиновые рукавицы. Он даже поднял их кверху в жесте хирурга перед операцией.

Саша, что по обыкновению бегала по стенам, размахивала руками, побивая невидимых врагов, спрыгнула с потолка прямо перед Енисеевым, но скромно отошла в сторонку и опустила глаза,

Дмитрий шумно сглотнул каплю, просипел:

– Сказано было, личным примером…

Саша решилась встать рядом с Дмитрием. Ее глаза виновато поднялись на грозное лицо Енисеева, тут же пугливо опустила взгляд, встала по стойке «смирно». Дмитрий тоже вытянулся, увидев лицо командира их отряда, стал есть глазами начальство.

Енисеев невесело махнул рукой.

– Получается несколько преждевременно… Эх, даже чересчур преждевременно! Теперь надо спешно упредить Мазохина. Доложу Морозову, буду просить разрешения.

Дмитрий перестал жевать, просиял:

– Как в старое доброе время? Ты, я и Сашка…

Енисеев покачал головой. Он чувствовал себя не в своей тарелке, но оба смотрели с ожиданием, Саша насторожилась.

– Нет, – ответил Енисеев с усилием. – Саша участвовать не сможет.

– Как? – ахнул Дмитрий.

– Она… как ты знаешь, не совсем в форме.

– А как же без нее? – не понимал Дмитрий.

– Вместо нее, – сказал Енисеев сухо, – попрошу Овсяненко…

Дмитрий бросил взгляд на Сашу. Она стояла, гордо выпрямившись, вскинув подбородок, чтобы слезы не выронить. Щеки побелели, даже губу прикусила.

– Енисеев, – сказал Дмитрий осторожно, – лучше Сашу взять. Даже с одной рукой она больше умеет, чем Овсяненко, дай ему хоть восемь рук, как у осьминога, или десять, как у кальмара. Не ноги же ей перебило!

Енисеев отрицательно покачал головой. Друзья не сводили с него взглядов. Дмитрий был бледен, напряжен, даже забыл про нежнейшие лакомые яйца зеленушек, небольшой тазик которых стоял перед ним.

– Он еще хочет Забелина взять, – вдруг сказала Саша гневно. – Вы же сами, Евщукий Владимирович, говорили, что Забелина не то что куры – тли загребут!

Енисеев удержался, не вздрогнул. В который раз! Мысли читает, что ли? Только она умеет такое. Дмитрию не то что мысли читать, иной раз хоть кол на голове теши, хоть орехи коли… Чем отличаются? Те же рефлексы, выучка, тренированность, Устав, отношение к высоколобым… Разве что Саша в отличие от Дмитрия глуха, как тетерев?

Нет, поправил он себя педантично. Глуха, как муравей.

– Ребята, – проговорил он тоскливо, – не мучайте ни себя, ни меня! Даже здесь опасность на опасности едет и опасностью погоняет. В экспедиции будет в миллиарды раз опаснее! Все могут не вернуться, но Саша точно не выживет! Дмитрий, сам подумай, на что ты ее толкаешь!

Дмитрий тяжело повернулся к Саше, словно корабельная башня с многодюймовыми орудиями, положил широкую, как лопата, ладонь ей на плечо:

– Сашка, мы скоро вернемся. Сразу к муравьям, научим разным штукам… Они у нас будут слесарить, на вахте стоять, десантным трюкам обучим. Твоему Сашке хоть сейчас лычки сержанта дай, справится…

Саша резко дернула плечом. Ладонь Дмитрия слетела, будто сброшенная взрывом. Ее гневные глаза стегнули по обоим как огненным кнутом, но, когда заговорила, голос прозвучал холодно и с нарочито вытравленными интонациями:

– Разочарую вас… Не получится из меня Сервантеса…

– Так, может, хотя бы Бетховен? – бухнул Дмитрий.

– И Бетховена, – сказала Саша. – И Лойолы… Даже Николая Островского не получится..

Дмитрий возразил натужно-бодрым голосом:

– Сашка, ты что? Ты была самой грамотной в группе. Настолько, что поговаривали об исключении, помнишь? Уверен, сочинишь симфонию или картину отгрохаешь.

Саша спросила так тихо, что слышен был даже топот множества ножек в коридоре, там волокли нечто крупное в подземные кладовые:

– Симфонию? О ваших подвигах, конечно? Героических деяниях… А ты вот такое видел?

Она выдернула руку из-за спины. Дмитрий отшатнулся. Саша ткнула ему фигу прямо под нос, чуть не стукнула. Енисеев ахнул, перехватил руку. Пальцы его дрогнули на бугристых шрамах.

Дмитрий пробормотал:

– Доработался, доктор наук… Фиге рад! Еще не Наполеон случаем? Господи, да это же правая рука!

Он бережно ухватил Сашу за руку. Сквозь розовую плоть ее узкой ладошки просвечивали сросшиеся кости, жилки.

– Я уже с неделю снимаю бинты, – сказала Саша. Она бросила быстрый настороженный взгляд на Енисеева. – Тайком разрабатывала.

– Зачем тайком? – удивился Дмитрий. Тут же кивнул: – Ладно-ладно, чтоб не сглазили! Я ж понимаю. Вон Лампадий… тьфу, Евлампий от тебя глаз не отводит, а у него глазищи черные, как у крокодила… Ну, пусть не у крокодила, а все равно страшные, когда на тебя смотрит.

Енисеев стиснул зубы. Оба десантника – Саша тоже сейчас десантник – смотрят с надеждой, но что он может ответить? Все равно брать ее нельзя. Пальцы срослись, верно. Даже почти отросли заново. Но все-таки она глухая, как тетерев… Как муравей, поправил себя опять. Как муравей…

Вдруг в мозгу ярко вспыхнуло, жаркая кровь залила лицо. Но муравьи как-то связываются друг с другом на огромных расстояниях? И Саша каким-то образом слышала его слова, это же заметно! Как он ни прятал губы, но она именно слышала, а не читала по губам!

Он перевел дыхание. Нервное напряжение начало испаряться. Мир един, законы общие. У слепых обостряется слух, глухие читают мимику. Муравьи сумели компенсировать глухоту, размеры…

– Этот мир нас принял, – сказал он потрясенно. – Мир возможностей! Но если смогли муравьи… то нам, ребята, сам бог, то бишь Мать Природа велела!

Дмитрий все не выпускал из руки пальцев Саши, бережно разглаживал, щупал. Енисееву страстно захотелось тоже взять их в ладони, у Саши пальцы очень уж жалобные и тонкие, трудно и представить, что когда-то разбивала ими кирпичи или ломала доски, а другого занятия десантников Енисеев вообразить просто не мог.

Дмитрий сказал со значением:

– А Природа старше всех нас по званию. Даже старше самого Морозова! Ее веления надо выполнять.

Он притянул к себе Сашу и звучно поцеловал в щеку. Саша оглянулась на Енисеева и так же звучно вернула ему поцелуй. В комнате это прозвучало, как выстрел. Енисееву почему-то почудилось, что дуло было направлено в его сторону. В груди кольнуло, как будто выстрел в самом деле достиг цели: вогнал крохотную занозу.

Сам он топтался рядом, разводил руками. Его не обнимали и не целовали, но он чувствовал, что и Дмитрий, и Саша напряженно следят за ним.

– Природа подала знак, – ответил он с неловкостью. – Кто мы, чтобы спорить?.. Она приняла Сашу. И уже опекает.

Саша чуть повернула голову в его сторону. Енисеев поймал взгляд, брошенный искоса. Что-то она хотела сказать этим взглядом, но он пока еще не читает знаки этого мира настолько хорошо… как не умел читать женские взгляды в том мире вовсе.

Но не посмеет же он сказать вслух, что и сам готов принять и опекать? Да эта свирепая воительница любого разорвет за такое оскорбление!

Часть III

ДВЕРЬ ВО ВСЕЛЕННУЮ

ГЛАВА 1

Пришла осень, разговоры о возможной экспедиции утихли. Ксерксы с каждым днем уходили все глубже, пока не собрались в непромерзающем слое. Люди тоже опускались за ксерксами, герметизировали новые апартаменты, устанавливали сложную систему вентиляции, чтобы на выходе прогретого воздуха не собирались ни муравьи, ни другие жители Малого Мира.

Первые дни после переселения прошли в стычках с Мазохиным, потом утряслось. Сотрудники Станции, поглощенные работой, лишь смутно помнили, что недавно стены выглядели иначе. Они все так же получали особо чистые, сооружали особо сверхточные, монтировали предельно емкие… Зато больше никто не погиб, хотя с бронированными чудовищами сталкивались десятки раз в день. Даже самые пугливые убедились, что ксерксы не опаснее автобуса, с теми и другими нужно соблюдать понятные и простейшие правила.

Народ прибывал. Уже не одиночки, а по два-три человека в неделю. Мазохин уверял, что у муравьев становится тесно, пора вернуться на прежнее место под бронированный колпак.

Дмитрий изнывал, лишенный возможности выходить зимой на поверхность, но мужественно утешал Сашу и даже Енисеева:

– Перезимуем! Потом организуем… Не просто за Полигон, а с размахом!

Он раскинул длани, показывая размах. Буся на его плече открыл один глаз, огляделся с удивлением. Никто не чесался, не искал ему вкусных толстых клещиков. Безобразие! Обидевшись, Буся потерял интерес к дискуссии и задремал снова.

Зрелище из фильма ужасов, подумал Енисеев, ежели для новенького. Крохотнейший человек-букашечка изображает ручками размах, на плече у него перебирает лапами ночной кошмар, над головой один человек висит подобно макаке на перекладине, другой устроился как паук на ниточке…

Да, теперь многие спали, свисая с балок, как летучие мыши, на совещаниях устраивались не только на полу и подоконниках, но и на стенах, даже на потолке. Мазохин рвал и метал, но ученых всегда было непросто построить в две шеренги, хотя пытались это сделать довольно часто. В чем-то люди шли за Мазохиным, но в чем-то за мирмекологом, как за специалистом.

Дмитрий и Саша часто пропадали в подземельях муравейника, иногда не возвращались по двое-трое суток. Зато их муравьиные дубли, Димка и Сашка, наловчились оставаться на ночь в гостях у испытателей. У Дмитрия в пещерке на особом крюке обычно дремал Буся. Когда Дмитрий возвращался, стосковавшийся Буся прыгал ему на плечи, урчал, искал клещиков в волосах.

У Енисеева не было ни друга-муравья, ни сверчка, никакого другого пета. Зимой обрабатывал материалы, собранные за лето, а ранней весной, когда еще лежал снег, поднимался с первыми ксерксами на поверхность, грелся под прямыми лучами солнца.

Зимой на долгие три месяца испытатели оказались без работы. Еды запасли на полгода вперед, от безделья изнывали, но свято место пусто не бывает… Однажды Енисеев услышал, как Саша горячо втолковывает Дмитрию:

– Мы, как сказал Евтетерий Владимирович, новый народ! Неужели не понимаешь? Новая раса. Большой Мир – хотя какой он большой? Это у нас большой… Так вот, их мир, их цивилизация – эволюционный тупик. Неандертальцы, даже динозавры! Как им ни сочувствуй, только они обречены, понимаешь?

О, черт, подумал Енисеев испуганно. У него это были просто мысли вслух… даже не мысли, а скорее гимнастика мозгов, разминка, а эта девственная на мозги душа сразу подхватила… Да ладно, ее никто не примет всерьез. Конечно, проповедует не Дмитрий с его шуточками и розыгрышами, а серьезнейшая Фетисова, не больше способная на шутки, чем бластер, с которым не расстается, но здесь люди серьезные и умные, только посмеются…

И в самом деле всю зиму он не раз слышал клички Мессия, Пророк в приложении к Саше. Она с жаром развивала идеи о избранности народа Малого Мира, теперь Большого, по ее терминологии, говорила о его предначертании, Великой Цели. Дмитрий на тех же общественных началах тормошил Димку, учил его трюкам. Высоколобые одинаковым баллом оценивали как пророчества о Великой Роли, так и обещания научить муравья петь по нотам.

С легкой руки Дмитрия на Станции появились петы. Сперва сверчки, подобно Бусе и Кузе, – их кормили с рук, тискали, баловали, потом Овсяненко завел разноцветного паучка. Эта цветная радуга постоянно бегала по нему, пыталась плести ловчую сеть. Овсяненко боролся с инстинктом любимца, скармливал ему мошек, но чаще ходил облепленный паутиной.

Многих петов попросту переманили от муравьев. Некоторые сами смекнули, инстинкт в этом направлении работает обостренно, и к весне нельзя было шагу ступить, чтобы не наткнуться на твердое как камень, либо желеобразное, либо многоногое суставчатое. Но если в прежнем мире попугайчики, кошечки да собачки привычно малого размера, то здесь половина попрошаек часто оказывалась в два– три раза крупнее хозяина.

Мазохин охрип, обессилел, но неожиданно нашел полную поддержку Енисеева. Мирмеколог заявил, что эти милые попрошайки далеко не безобидны. Некоторые не прочь скушать и хозяина! Людей спасает только то, что они не включены инстинктом в разряд съедобного.

Сам Енисеев на ночь запирал свою пещеру на прочные засовы. С ним обычно ночевали испытатели, а также Сашка и Димка. Оба сяжечника, как заявил Дмитрий, умасливая начальство, входят в команду и подчиняются только Енисееву. Просыпался первым обычно Буся, начинал скакать по спящим, торопился собирать клещиков, пока ленивый Кузя спит. Второй вскакивала Саша. Нордическая днем, во сне она расслаблялась, панически пугалась щекотки. Возможно, даже сны ей снились настоящие женские, но вряд ли она сама, пробуждаясь, их помнила.

К собственному стыду, Енисеев признавал, что оба испытателя уже на короткой ноге с животным и растительным миром, знают сотни видов жучков, клещей, ногохвосток, умело с ними общаются, а вот он зациклился на муравьях. К тому же одних предпочитает другим, как будто понерины виноваты, что не так социально развиты, как формика или лазиусы!

В конце марта Енисеев спустился в комнату связи. Уже неделю ходил с испорченным настроением, откладывал – повод найдется всегда. Вот только переложить ни на чьи плечи не удавалось. Есть вещи, которые мог делать только он.

Экран засветился, высветился кабинет старого образца. Морозов сидел за письменным столом такой же массивный, горовидный. Он, подумал Енисеев сочувствующе, до того привык ежесекундно бороться с чудовищной гравитацией – с момента рождения, когда покинул невесомость в околоплодной жидкости, – что, судя по его виду, даже не помнит о ней, гравитации. Однако лоб и скулы смертельно бледные, а щеки и подбородок налились дурной кровью, окрасились в нехороший багровый цвет.

– Здравствуйте, Аверьян Аверьянович, – сказал Енисеев, глядя на Морозова с великим сочувствием, переходившим в жалость. – Как ваше здоровье?

Морозов дослушал, пока система записывала голос мирмеколога и переводила в другой регистр, ответил досадливо:

– Мое отличное, это понятно! Я здесь. Как ваше? Как вообще состояние духа? Исследования, что ведут наши медики, это одно, но меня больше интересуют личные ощущения.

– Да как вам сказать, – помялся Енисеев, не зная, как заявить шефу, что жалеть надо вовсе не их. – Жизнь идет… Я к вам вот по какому поводу. Пора вернуться к идее экспедиции. Мы просчитали варианты. Полет на воздушном шаре наиболее экономичен, прост, безопасен. Мы разработали маршрут, наметили программу исследований.

Морозов спросил в упор:

– А зачем?

– Что… экспедиция?

– Да.

– Ну, я же говорил… Появится возможность ставить научно-исследовательские станции и в других регионах. Это важно, так как в районах Средней Азии растет другая пшеница, эксперименты по повышению урожайности надо ставить на месте…

Он сбился, замолк. Морозов подождал чуть, пророкотал, ничуть не удивившись смятению мирмеколога:

– Как решаете проблему передвижения?

– Туда на циклонных ветрах, – ответил Енисеев с облегчением, – обратно – на антициклоне.

– Опасность?

– Ненамного выше, чем здесь. Практически все время будем в воздухе. На воздушный шар захватим все необходимое. Даже с запасом. Только птицы могут мешать, но мешок сделаем из прочной ткани, пропитанной репеллентом, разрисуем…

– Вы уверены, что обратный ветер доставит вас в ту же точку?

Енисеев уловил саркастическую нотку в голосе огромного начальства. Морозов смотрел неотрывно, словно старался прочесть мысли мирмеколога.

– Мы поставили довольно габаритный пропеллер, – ответил Енисеев убеждающе. – А пропанового топлива берем с запасом. На обратном пути будем корректировать! Уверены, что попадем точно на это место, в десятку! Не просто в этот пень, а на середину пня.

Морозов в раздумье побарабанил пальцами по столу. Звук был такой, словно пронесся табун лошадей Пржевальского.

– А не пытаетесь ли проверить возможность автономии? Рисковая затея… Скажу откровенно, не нравится мне. Другим может не понравиться еще более. Да-да, уже слышали про идеи Фетисовой.

Енисеев ахнул:

– Аверьян Аверьянович! Это же ребенок!

– Она в прошлом году получила звание капитана…

– В философии ребенок! Для нее любая философская идея, пусть самая нелепая, из-за новизны кажется откровением. Неужели на свете есть такие идиоты, что принимают ее речи всерьез?

– Есть. Мне кажется, они собрались в нашей конторе. Если вас заподозрят, Евсомий Владимирович… Не лично вас, а колонистов, то могут быть приняты экстренные меры.

– Какие? – спросил Енисеев сдавленно.

Морозов долго молчал, Енисеев чувствовал, как внутренности начинает сковывать холодок страха.

– Цивилизация людей, – донесся голос с экрана после долгой паузы, – очень молодая цивилизация. Евкотий Владимирович, у нас пока только две простейшие реакции на опасность. Убежать или ударить первыми. Ваша колония не такой уж большой зверь, чтобы от вас бежать… Вы знаете, когда вспыхивает эпидемия чумы, принимаются чрезвычайные меры. Санитарные!

Он тепло улыбался, но с экрана на Енисеева пахнуло зимой.

Через неделю Морозов появился на экране еще более осевший, став похожим на пирамиду Хеопса, простоявшую еще сто тысяч лет, потемнел, выглядел изможденным.

– Евглистий Владимирович, – сказал он, его глаза блеснули из глубины темнеющих пещер, – чем-то вы все-таки богу потрафили… Или не богу, но кому-то близкому к богу. У вас, случайно, нет связей на самом верху? Идею экспедиции удалось пробить на всех уровнях.

Енисеев поразился:

– А разве было не решено? Всю зиму гондолу оснащали, сами воздушный мешок склеивали…

– Это ничего не значило. Слишком многое поставлено на карту. Могли отменить в любой момент… Ладно, к делу. Утвержден состав экспедиции. Не дергайтесь, Евчертий Владимирович! Ни вы, ни Мазохин – не суверенные князья. Решаем здесь. Из того состава, что предложили вы, исключен Васильев. Спокойнее, говорю снова… Фетисова под вопросом. Евзипий Владимирович, сверху виднее, как говорится в песне.

– То старая песня!

– В старых песнях великая мудрость… Знаю-знаю, что песня дурацкая, шуточная. Евфайлий Владимирович, в этом деле есть целый ряд неучтенных вами факторов. Лучше вам о них не знать. К тому же здесь увязаны вопросы большой политики. Плюньте, не вникайте во все. Вы же ученый, у вас собственных дел хватает.

Енисеев вспыхнул. Ярость уже бурлила, но мирмеколог удержал резкие слова. Морозов закончил осторожно, словно ступая по тонкому льду:

– И последнее, что меня огорчает особенно… Руководство экспедицией решено вам не поручать.

Енисеев задохнулся, будто от удара под дых. Лицо Морозова было осунувшееся, усталое, и Енисеев заговорил медленно, стараясь не срываться на крик:

– Дело не во мне. Отправиться надо через месяц, потом нужного нам ветра не будет. Новый руководитель должен будет вникнуть в слишком многое. Такого человека я не знаю. А кого прочат в начальники? Мазохина?

Морозов наклонился вперед. Отчетливо были видны его глубокие морщины, обвисшая сухая кожа. Енисеев вдруг понял, что железный Морозов держится из последних сил. Гравитация ли, удары молний или болезни – но старый могучий дуб резко сдал, вот-вот рухнет.

– Еще не решено, – ответил Морозов, и теперь Енисеев уловил нотку глубочайшей усталости, – еще не решили… Хуже другое. По ряду соображений, ничего не имеющих общего с целями экспедиции… руководителем намечено назначить человека из Большого Мира. Его пришлют дополнительно. С абсолютными полномочиями.

Енисеев даже не смог ответить, оглушенный, раздавленный. После долгой паузы, когда Морозов смотрел на него в глубоком сочувствии, Енисеев спросил почти безразлично:

– Нет такого человека, который вошел бы в курс дел за месяц. А ему еще проходить курс восстановления. Это две недели!

Морозов сказал тяжело:

– Решалось в самой высокой инстанции. Мало говорилось о науке, зато много о политике… И не только о политике. Экспедиция разрешена на этих условиях. Думайте, как выжить. Сверху дают общую стратегическую линию, а тактику избирайте сами. А если быть предельно честным, то наверху, безусловно, правы. Контроль за вашей деятельностью необходим. Про автономию и не мечтайте! В Большом Мире должны спать спокойно.

ГЛАВА 2

Еще через неделю в комнату Енисеева заглянул дежурный оператор:

– Евкрякий Владимирович? Сообщили, что вечером прибудет новенький. Мы просили радиофизика, но там же Большой Мир, кровь с трудом поднимается к головному мозгу, чаще – застаивается в нижнем. Поэтому думают именно им…

– Кого присылают? – прервал Енисеев нетерпеливо. За его спиной привстал Дмитрий, насторожилась Саша, догадываясь, что оператор заглянул к ним неспроста.

– Кого? Начальника вашей экспедиции, если она состоится! Второго администратора. Мало нам Мазохина! Подумать только, два чиновника, когда недостает радиофизиков…

Дверь за ним захлопнулась. Дмитрий ругнулся, глядя на потемневшего Енисеева, а муравей Димка раздраженно защелкал жвалами. Буся застрекотал, начал быстро рыться в волосах Дмитрия.

Саша сказала потерянно:

– А мне чудилось, что отменили… Или с новым боссом что-то стряслось.

– Что с ним может случиться? – буркнул Дмитрий зло.

– Ну, объелся на банкете жирного, не прошел медкомиссию, лег на удаление аппендикса…

– У чиновников здоровье крепче, чем у космонавтов, черт бы их побрал.

Вечером Саша осталась на Станции. Безопасность лежит на ней, на самом деле не хотелось видеть второго Мазохина. Встретить новичка и перенести на теперешнюю Станцию пошли Дмитрий, Енисеев, Овсяненко и двое из будущей экспедиции: Забелин и Хомяков. Эти держались индифферентно. Дмитрий заранее ненавидел начальника-варяга. Овсяненко хмуро перебирал инструменты первой помощи.

Воздух был слоистым. Попадались жарко прогретые участки, но чаще тянуло космическим холодом от глыб льда под опалыми листьями. Насекомые бегали худые, отощавшие, набрасывались друг на друга. Из-под мертвых листьев медленно, с легким шелестом раздвигая глыбы мокрой земли, поднимались ярко-зеленые молодые листики. На бредущих людей падали длинные изумрудные тени. Молодой лес поднимался быстро, это было видно невооруженным глазом.

К Двери подошли на четверть часа раньше намеченного. Вокруг шевелилась земля, пропуская наверх белесые, быстро темнеющие на воздухе столбы стеблей, шмыгали голодные, часто линяющие насекомые. Дмитрий и Енисеев держали бластеры наготове, изредка стреляли сгустками клея. Оба чуть выдвинулись вперед, прикрывая остальных, Овсяненко стоял у самого люка, ожидая, пока красный сигнал сменится зеленым.

Хомяков с удивлением смотрел на выдвигающиеся прямо на глазах толстые стебли. Один из них держал на макушке расколотое семечко, прикрываясь его твердыми стенками как щитом, пока проламывал слой земли. Стебли поднимались из земли мощно, напористо, безудержно.

– Весна! – сказал он благоговейно. – Силища…

Звякнул зуммер, красный свет погас. Енисеев ринулся к Двери, забыв, что собирался стоять в стороне.

В металлическом карцере, последней ступеньке гигантского Переходника, лежал на полу вниз лицом крупный забинтованный до глаз человек. Енисеев перевернул его, с другой стороны поддержал Овсяненко, Енисеев едва не разжал пальцы… Перед ним был бледный, измученный Морозов!

Его губы чуть шевельнулись:

– А я еще думал… кто войдет первым…

Овсяненко сунул в его рот капсулу, придержал подбородок. Когда вынесли наружу, громко ахнул Дмитрий. Енисеев выхватил у него бластер, сбил с ног выскочившего прямо на них гигантского паука. Хомяков и Забелин умело и без особых церемоний запихнули Морозова в специально скроенный для таких случаев прозрачный мешок с баллончиками для дыхания.

Пока бегом неслись обратно, лицо Морозова чуть порозовело, из глаз начала уходить боль. И так крупный, с широкой грудной клеткой циркового борца, в бинтах выглядел еще мощнее, огромнее. Он оживал на глазах, крутил головой, рассматривая людей.

Енисеев не выдержал, сказал громко:

– Аверьян Аверьянович! Я очнулся через неделю на столе у Овсяненко.

Морозов слабо ответил из мешка:

– А кто орал, что времени в обрез? По необходимости, Евкакий Владимирович!

Енисеев угрюмо подумал, что никакая необходимость не заставила бы его очнуться раньше времени. К тому же зря Морозов очнулся вот так скоро. Хирурги там сделали львиную долю работы, но остальное доделывает микроинструментами Овсяненко… Лучше бы это пережить в беспамятстве.

Он зажмурился, отгоняя жуткие картины, а в животе пугливо заныло…

На другой день Енисеева и других участников экспедиции неожиданно вызвали к Овсяненко. Морозов лежал на широкой выструганной полке, был в сознании, выглядел терпимо, хотя его со всех сторон облепили датчики, а толстыми шлангами был подключен к аппаратуре.

– Начальство всегда отдает верные распоряжения, – сказал он, улыбаясь одними глазами. – Надо уметь верно их выполнять. Я составил докладную, обосновал, привел выкладки. Конечно, были и другие кандидаты, но мне показалось, что вы не так уж против?

– Против вас – никогда, – сказал Дмитрий поспешно. – Только вы не напрягайтесь. Даже я два дня отходил, языком не мог шевельнуть.

– Я – старая гвардия… А как вы, Евхрюкий Владимирович, относитесь к такому руководителю?

– Вы – наименьшее изо всех зол, – ответил Енисеев честно. – Мне кажется, получи вы правильное образование, могли бы стать неплохим мирмекологом. Только в самом деле не напрягайтесь! Раз уж повезло с руководством, не хотелось бы потерять его так сразу.

– Благодарю, – ответил Морозов. Он плотно зажмурился, переживая приступ боли. Через несколько мгновений лицо расслабилось, взгляд медленно прояснился. – Начальство довольно, прислало надежного человека. Проверенного и перепроверенного. Вы тоже мне как будто доверяете. Думаю, сработаемся.

Овсяненко сделал ему укол, озабоченно пощупал запястье. На лице его проступило почтительное изумление.

– Евцерквий Владимирович, – объявил Морозов едва слышно, – я оставляю за собой общее руководство, оперативную часть поручаю вам. Фактически начальником экспедиции остаетесь вы. Я не боюсь оказаться свадебным генералом.

Овсяненко быстро оглянулся на сияющие лица, строго опустил ладонь на широкий лоб Морозова:

– Довольно. На чем вы только держитесь? Спите, набирайтесь сил.

Морозов слабо улыбнулся бледными бескровными губами:

– Уже набираюсь. Здесь так легко, не поверил бы… Только теперь понимаю, что это было за чудовище – атмосферное давление.

Овсяненко покачал головой, глаза его были серьезными и очень обеспокоенными:

– Вы пошли на чудовищный риск. Вас изрезали как никого другого, да еще я удалил больше, чем собирался…

Он умолк, начал изучать экраны, где безостановочно бежали цифры, прыгали цветные чертежи. Морозов скупо улыбнулся:

– Можете не держать врачебную тайну так строго. Я сразу узнал о своей злокачественной… Пробовали лапшу вешать, но я стреляный воробей. Оставалось полгода…

Овсяненко сказал осторожно, бросил пугливый взгляд на окаменевших гостей:

– Вы играли рискованно, но… выиграли. Мы все убрали. Если появятся метастазы, то здесь их добить легче. Как и другие болезни!

Енисеев видел, что интеллигентность не дает Овсяненко хвалиться, тот в самом деле поспешно добавил:

– Правда, могут появиться новые, еще неизвестные.

Дверь бесшумно распахнулась, в помещение осторожно продвинулся длинный, очень худой жук ростом с теленка. Двигался он на тонких лапах, озирался пугливо, нервно поводил сяжками, готовый при первом же окрике «Брысь!» удрать, стать в чемоданчик, упасть мертвым, как жук-притворяшка.

Его никто не видел, кроме Морозова, все сидели спиной к двери, и Морозов с усилием взял ломоть сушеного мяса, сказал «Ап!». Жук подбежал, благодарно схватил подачку и поспешно выбежал, смешно подбрасывая зад.

Овсяненко сказал сварливо:

– Вижу, ваши шпионские телекамеры работают исправно. Только не все привычки перенимайте! Уже наприваживали попрошаек, не знаем, как избавиться. Косяком прут, нащупали добреньких.

– У вас целый зоопарк, – сказал Морозов с натужным смешком. – Я думал, бред продолжается.

Заговорил Дмитрий, в его голосе прозвучала победная медь духового оркестра:

– Это все бесполезники, Аверьян Аверьянович! Настоящие парни – ксерксы. Самый лучший из них – мой друг Дима.

На его плече дремало невообразимое страшилище, у Саши на коленях свернулся пластинчатый жук размером с панголина, по стенам и потолку бегали огромные многоножки, жуки и рогоноги. Дрались, шипели друг на друга, скрещивали острые мандибулы, со стуком грохались на пол, разбегались, возобновляли возню…

– Никогда не привыкну, – вздохнул Морозов. Его глаза закрылись, голос упал до шепота, – стар менять привычки. Если не любил пауков, когда были с ноготь…

– …то здоровенных не полюблю тем более, – говорил он дня два спустя, находясь уже в своей комнате. – Привычки не поменяю, увы. Возраст! Авось в экспедиции будет легче. Я ведь летал, с парашютом прыгал, с дельтапланом знаком…

На коленях у него блаженно выгибался и поскрипывал мандибулами крупный паук-торлик. Пальцы Морозова механически перебирали длинную шерсть. Пауков Морозов не терпел. И сейчас у него на коленях нежится не паук, а толстый сибирский кот. По крайней мере, паук здесь работает котом, а где кот в доме, там покой, уют и благополучие.

– У нас готово, – сообщил Енисеев. – Стартовать можем через неделю. Успеем перетащить необходимое в гондолу, проверим и перепроверим. Сороконожки обещают ясную погоду на ближайшую неделю, а трипсы гарантируют на три недели. Правда, с двухчасовым перерывом на дождь двенадцатого июня. Надо стартовать в первый же день циклона.

– Ну и приборчики у вас, – заметил Морозов. – Долгосрочные прогнозы! Трудно научиться ими пользоваться?

– Все умеют, – заверил Дмитрий с удовольствием. – Даже Мазохин разбирается в их… шкалах, делениях, стрелках. Это правило техбезопасности! Без полной сдачи техминимума по опасным, полуопасным и нейтральным насекомым на поверхность не выпускаю. У меня здесь железная дисциплина, Аверьян Аверьянович! Техбезопасностью заведую я, так что сами понимаете…

– Понимаю, – ответил Морозов одобрительно. – У вас хорошие казарменные порядки. Каждый носит в себе фельдфебеля, а это покруче старого бюрократа Морозова… Что осталось сделать для экспедиции?

Дмитрий оглянулся на Енисеева. Тот встал, заговорил с непривычной для себя лихостью. Не из подхалимажа, а просто от избытка сил. И потому еще, что так просто захотелось:

– Только надуть воздушный мешок! И обрубить концы. Запасная горелка, рация, тройной запас горючего, оружие, запасные комбинезоны, яды, контейнеры с химикатами и все-все прочее подготовлено с прошлой осени. В гондолу перегрузим за сутки.

Овсяненко, который все еще тщательно следил за выздоровлением Морозова, заметил ядовито:

– Алексеевский уже две учебные боевые тревоги провел с тоски! И одну пожарную.

– С персоналом? – не поверил Морозов.

– В основном с этими чудищами… Сашу и Димку натаскивает.

– И как?

– В восторге все трое.

ГЛАВА 3

С края пня хорошо просматривался наполовину зарывшийся в оранжевый песок красивый блестящий шар, похожий на новогоднюю елочную игрушку. Эту гондолу умельцы Большого Мира делали две недели, пока Енисеев не сообразил, что их гондоле вовсе не обязательно быть копией батискафа для погружения в Марианскую впадину.

Теперь на пне, почти в самом центре, стоял железный куб. Черный, как сажа, и ребристый, как батарея водяного отопления. Он ощетинился крючьями, якорями, толстыми стволами гарпунных пушек, бластеров. В стенах бугрились крышки люков, блестели стекла иллюминаторов. Такие же два люка и огромный иллюминатор были в днище гондолы.

Крючья выдвигались и убирались, ребра лучше нагревает солнцем, они хорошо держат тепло, но благодаря тем же ребрам гондолу будет нетрудно охлаждать ветром. Корпус испытывали под ударами сорокатонного молота – зачем?.. Ткань мешка выдерживает любые кислоты, которые могли схимичить в своих железах насекомые, на растягивание превосходит мыслимое и немыслимое, а разрезать ее можно лишь на особых механических ножницах…

Гондола была размером с трехэтажный дом. Нижний этаж пустили под трюм, где разместили пропановый бак, запасное оборудование, на среднем этаже – кают-компанию и несколько небольших комнат, благо размеры позволяли, а верхний этаж разгородили тремя перегородками, смутно представляя, зачем они пригодятся. Ну, подручное оборудование, оружие, стрелы для гарпунных пушек, баки с клеем… Но свободного места оставалось три четверти пространства. Это не тесная корзина, в которой аэронавты путешествуют в Большом Мире!

На самом верху гондолы оборудовали две площадки, расположенные на противоположных концах. Одну, поменьше, тут же окрестили капитанским мостиком, а вторая, таким образом, оставалась для публики, смотровая.

Пропановые горелки испытывали десятки раз, теперь они хранились в апартаментах Морозова. Трудность была с баллонами для сжижения газа. Там не могли сделать баллоны размером с муравья, резьба не шла, так что теперь в гондоле на нижнем ярусе находился один гигантский бак. Уже заполненный, закрытый пломбами. Подводящую трубу и редукторную головку сделали Забелин и Чернов, специалисты-металлурги. Морозов придирчиво проверил, поерепенился, но принял. Высоколобые доктора наук умеют слесарить, если захотят, давно замечено, а Морозов был бы никудышным начальником, если бы не пользовался правом критики подчиненных.

Мешок выкрасили в отпугивающий божекоровкин цвет. В мае, когда воздух прогрелся, шар отпускали на длинном лине, проверяли грузоподъемность, обучали экипаж, отрабатывали ситуации, вплоть до зависания на ветках мегадерева.

Енисеева бесило, что в состав экспедиции включили, не спросив никого, не поинтересовавшись мнением даже Морозова, некую Цветову, специалиста по высокочастотной радиокоммуникации. Она ожидалась за неделю до старта. Морозов хмурился, но успокаивал кипящего от негодования Енисеева:

– Есть начальство и повыше нас. Некий чиновник позаботился… Или чья-то родственница… Чудак, где ты видел бочку меда без ложки дегтя? Мы все еще живем не в самом лучшем мире, Евмокрий Владимирович! И не в самом справедливом.

– Сколько дурости в старом мире, – ответил Енисеев зло. – Я надеялся, что хоть в новом…

Он осекся. Морозов может заподозрить его в упряжке с Фетисовой! Впрочем, в самом деле поддался, начал отметать все старое, будто все новое лучше лишь потому, что новое. Увы, прогресс – это не новое, а лучшее. В Новый Мир пришли со старыми болячками…

Неожиданно очень полезным оказался Хомяков, правая рука Мазохина. Заряженный энергией, как шаровая молния, он успевал быть одновременно в десятке мест, составил длиннейший список крайне необходимого снаряжения, из которого Енисеев, как ни придирался к мазохинцу, ничего не смог вычеркнуть, с утра до ночи суетился в гондоле, таская материалы, крепил этажи, перегородки.

Хомяков, как напомнил Енисееву Дмитрий, хоть и был против перебазирования станции в муравейник, но, когда решение было принято, больше других помог перебраться быстрее и безболезненнее. В пне освоился тоже мгновенно. Пустующие пещеры занял под склады, наладил защиту. Он постепенно отходил от работы дээнколога, проявлял интерес к муравьям, чаще других поднимался на поверхность. Кроме него, нормальным человеком выглядел разве что Забелин, прирожденный технарь, фанатик кристалловедения. То ли устал, то ли еще почему, но все чаще общался с группой Енисеева, помогал им, интересовался их работой.

За неделю до назначенного старта Морозов вспомнил:

– Евкреслий Владимирович, сегодня ожидаем последнего члена экипажа. Дмитрий уже собрался к Переходнику. Вы пойдете?

– Важная персона, – фыркнул Енисеев с отвращением. – Заря радио, а мы богомолы неграмотные… Да мы радиокомпьютеры с третьего класса чиним! Нет, я в таких странных играх не участвую…

Морозов понимающе улыбнулся, кивнул, отбыл в сопровождении Дмитрия. Отправились к Переходнику впятером, считая Диму, растолстевшего Бусю и Овсяненко с его походной аптечкой.

Енисеев лихорадочно готовился к скорому старту, гонял экипаж, десятки раз проверял оборудование. О радисте сумел забыть, но дня через три его разыскал Морозов. Енисеев подпрыгнул от неожиданности, когда над его ухом раздался зычный голос:

– Евберий Владимирович! Пользуюсь случаем представить нового члена экипажа…

Между Морозовым и улыбающимся во все сто зубов Дмитрием стояла тоненькая невысокая женщина. Ее короткие волосы стояли дыбом, глаза были светло-зеленые, как молодая трава, скулы гордо вздернуты, а сочные алые губы красиво изогнулись. Она была очень картинной, красивой, и Енисеев сразу ощутил приближение беды, словно суеверный матрос при виде женщины на корабле.

– Здравствуйте, – сказал он неохотно. – Вам в самом деле так уж необходимо участвовать в экспедиции?

У него был настолько враждебный тон, что Цветкова невольно сделала шажок назад. Дмитрий галантно придержал ее за талию, чтобы этот великолепный радист не свалился в трещину, да так и оставил руку.

– Необходимо, – ответила она наконец. Ее глаза внимательно пробежали по его напряженному лицу, крепко сжатым челюстям. – Вы научный руководитель экспедиции? Постараюсь не мешать вам, Евкомпий Владимирович. Я только радист, так что вне вашего высокого внимания.

Морозов сказал очень серьезно, но в глазах прыгало веселье:

– Елена… Вы позволите вас так называть? Елена, здесь все до последнего винтика в сфере внимания Евгавкия Владимировича. Командует парадом и всей предпарадной подготовкой он, и больше никто. Я только бог-наблюдатель, а творец и распределитель ролей – Евнебий Владимирович…

Она оценивающе посмотрела на Енисеева. В глазах ее проступило размышление, перетряхивался арсенал, сдувалась пыль с копья, мечей, стрел, примерялось оружие и средства пассивной защиты: щиты, кираса, слезы…

– Извините, занят, – буркнул Енисеев коротко. Отвернувшись, резво побежал по канату вверх к центральному люку гондолы. Женщина на корабле! Да еще воздушном! Чертовы родственники, позвоночники… Фамилия слишком красивая, а зовут и того хуже – Елена! Тоже мне, героиня эпоса. Какой город разрушили, последние эллинские герои из-за нее погибли! А ей хоть бы хны, сюда явилась. Теперь здесь все пойдет прахом…

Уже влезая в люк, перехватил удивленный взгляд Саши. Девушка непонимающе смотрела на него, потом перегнулась через борт, разглядывая нового члена экипажа.

Морозов был бодр, подтянут, кипел энергией. Гравитация не прижимала к земле, организм обновился, избавившись от пожиравшей внутренности опухоли. Несмотря на прежний солидный вид, не ходил, а буквально прыгал, наслаждаясь здоровьем и непривычной легкостью.

Собрав членов экспедиции, он сказал бодро, с нажимом, блестя черными живыми глазами:

– С завтрашнего дня начнутся муссонные ветры. Старики подтверждают, так что синоптикам на этот раз можно поверить. Тысячи лет они начинаются в первой неделе мая, заканчиваются в середине. Занесет нас на юг Узбекистана. Там пробудем лето, а в сентябре ветры задуют обратно. Туда и обратно рассчитываем пропутешествовать без помощи Старших Братьев. Этого страстно жаждут экстремисты в лице присутствующей здесь Фетисовой и частично примкнувшего к ним Енисеева… Тихо-тихо, я еще не кончил! По дороге запланировано пять-шесть посадок.

– Сколько продлится путешествие?

– Скорость ветра обещают в восемь-десять метров в секунду. В час сможем героически преодолевать, как напишут в газетах, около пятидесяти километров! Метры здесь принято, как я слышал, называть мегаметрами, но километры… Это уже парсеки, если кто слышал это слово!

Саша, а вслед за ней и Дмитрий гордо раздвинули плечи. Они когда-то готовились мерить дороги парсеками и мегапарсеками.

– Евстратигий Владимирович планирует продержать нас в полете недели две. У антициклона сил поменьше, так что на обратный путь кладем дней тридцать. Если сумеем продержаться в воздухе дольше, Евгегемоний Владимирович обещает показать в глубинке нечто воистину сказочное! Ему карты в руки. Он там работал, так что грибные, ягодные и прочие браконьерские места помнит…

Енисеев с закипающим раздражением посматривал на Цветкову. Все сидели спокойно, одна она постоянно дергалась, привставала, отряхивалась, что-то брезгливо давила ногой, а рядом сидел заботливый Дмитрий, услужливо отряхивал и обирал ее тоже, снимал с ее лебединой шеи крохотных микробов. Он был похож на прутковский персонаж, который доставал червяка, что «попадье заполз за шею». Если учесть, что микробы ползали, прыгали и парили везде, то брезгливой радистке пришлось несладко.

Чего не скажешь о Дмитрии.

В предпоследний день Мазохин доверительно обратился к Морозову:

– Аверьян Аверьянович, я понимаю важность возглавляемой вами экспедиции… Но все же нельзя оголять станцию! Мы остаемся без защиты, без… добытчиков. Прошу оставить хотя бы одного испытателя. Например, Дмитрия Алексеевского…

Он умолк на полуслове, ибо на плече Дмитрия внезапно встал на всех шести когтистых лапах Буся, воинственно вздыбил гребень, выгнул спину. Огромный рот распахнулся, открывая ряды острейших зубов. Мощные задние лапы напряглись, глазами он держал лицо Мазохина, как в перекрестке прицела.

Мазохин побледнел:

– Чего это он?..

– Эмпат, – небрежно обронил Дмитрий, втайне ликуя, что среди научных слов есть короткие; выговоришь даже на морозе. – Мысли не читает, но настроение чует… Вы продолжайте, продолжайте! Я посижу с вами рядом.

Мазохин почему-то молчал. И перестал шевелиться. Похоже, перестал дышать тоже. Морозов ответил задумчиво:

– Пожалуй, вы несколько преувеличиваете. Склады заполнены продуктами, как мне стало известно, на восемь лет вперед. Несчастные случаи прекратились. Тут заслуга, пожалуй, ксерксов… Персонал обучен, техминимум сдан, инструкции по пользованию оружием, инструментами и прочим оборудованием вывешены в коридорах… гм, тоннелях. Алексеевский уже лезет на стену от безделья! А мы ему работу найдем потруднее.

В день старта все оставили дела, поднялись на поверхность. Ветра не ощущалось, но где-то там, вверху, где сияет немыслимо синее небо, уже двигаются в нужную сторону воздушные массы. А здесь темный густой воздух, почти неподвижный, пропитанный свежим запахом ранних цветов, здесь черный ящик гондолы, гордые именинники…

С легким треском вспыхнуло пламя в пропановой горелке. Красный мешок нехотя зашевелился, начал разворачиваться, наполняться горячим воздухом. На мир вдруг взглянули огромные жуткие глаза, бессовестно скопированные с крыльев бабочек.

Возле Енисеева внезапно возник, как чертик из коробки, Чернов. Черный как жук, быстрый, загорелый, всегда улыбающийся. Он тащил аппаратуру, инструменты, запас химреактивов в больших пластиковых пакетах.

– Дождались! – воскликнул он довольно. – Вы не огорчайтесь, Евпукий Владимирович. Без глупостей ни в одном деле не обходится, надо бы привыкнуть. Я с вами совершенно согласен: женщины здесь существовать просто не способны. Они слишком примитивные, ограниченные. Иногда просто дуры…

Енисеев предостерегающе кашлянул, указал глазами на приближающуюся с бластером на изготовку Сашу:

– Мне кажется, эти в целом-то верные… и своевременные утверждения лучше высказывать в другой компании.

Чернов резко повернулся, расплылся в широкой улыбке:

– А, Саша! Ну, Евтетерий Владимирович, вы даете! Это же Саша! Саша, ты сама понимаешь, я не имел в виду тебя. Я вообще, как и все на станции, никогда не считал тебя женщиной.

Енисеев кашлянул громче:

– Виктор, помолчи, а? На сегодня ты уже наговорил достаточно.

Чернов с непониманием и даже обиженным видом пожал плечами, бегом понесся к гондоле. Груз держал обеими руками, зубами, прижимал подбородком, кажется, пытался что-то ухватить ушами.

Саша как-то замедленно кивнула Енисееву и прошла, поводя бластером, к месту погрузки. Там оглянулась, в ее глазах было странное выражение, которого Енисеев раньше не видел.

Енисеев последние два дня не принимал участия в подготовке к старту. Почти безвылазно проводил время в темных сырых глубинах. Возвращался в слизи, от него несло молодыми личинками, выпотом, другими странными запахами, каких не услышишь от прокаленных солнцем солдат и фуражиров.

Морозов, завидев его выползающим на поверхность в который раз, нетерпеливо крикнул:

– Не налюбуетесь? Мазохин клянется, через час можем стартовать. У нас все в порядке?

Он покосился на поверхность пня. Ксерксы носились как угорелые, забирались в щели, ныряли в туннели, выскакивали с угрожающе распахнутыми жвалами. Из гондолы было видно, что и далеко внизу на земле тоже бегают, сталкиваются, щелкают жвалами, многие забирались даже на стебли, соскакивали, что нехарактерно для ксерксов…

Мимо гондолы пробирался в тень, суетливо пресмыкаясь, голый нежный червяк. На него с разбега наткнулся огромный ксеркс с растопыренными для драки жвалами. Не вцепился, как сделал бы раньше любой ксеркс, а перескочил и помчался дальше. Червяк неторопливо потащился дальше, ничуть не струсив, будто знал, что ксерксам не до него.

Морозов в растерянности повертелся по сторонам, обернулся к мирмекологу. Енисеев и червяк знают нечто, а он, начальник экспедиции, не знает, не понимает, хотя происходит явно необычное.

– Могут помешать? – спросил он подозрительно.

– Не успеваем… – крикнул Енисеев. – Уже не успеваем!

Рядом с его подошвами хрустнуло. Наверх выдвинулся огромный ком, размером с люк ракетной шахты. Енисеев отпрыгнул, а ком с шелестом развалился на слипшиеся опилки, камешки. Следом выскочил огромный ксеркс, разъяренно понесся по срезу пня. За ним выбежал второй, третий…

Открылась нора чуть дальше, потом еще, еще… Норы появлялись там, где никогда их вроде бы не было. Ксерксы выскакивали, метались из стороны в сторону, сталкивались с другими, что выбегали из соседних и дальних нор. Черно-красных тел стало так много, что уже слились в черно-красное море, бурлящее, клокочущее, наполненное шумом трущихся панцирей, запахом муравьиной кислоты.

ГЛАВА 4

Когда огромная площадь была заполнена возбужденными муравьями, а остальные бегали по отвесным стенам и носились вокруг пня, из нор начали осторожно выдвигаться странные существа, мало похожие на муравьев. Чуть крупнее ксеркса, но с крохотными головками и огромнейшими глазами, с упрощенными сяжками и… блестящими крыльями!

– Самцы, – пояснил Енисеев буднично. Он вскарабкался по стенке гондолы к Морозову. – Сейчас начнут подниматься самки, вот это будет…

– Опаснее?

– Просто намного зрелищнее.

Самцы еще продолжали лезть из нор, когда среди ксерксов появилась первая молодая самка. Голова ее была с половину туловища самца, а когда вылезла из норы целиком, Морозов ахнул.

Линкор с громадными блестящими крыльями! Мощная литая голова, крупнее, чем у любого солдата, огромные глаза, длинные лапы. Ее грудь была широка, в валиках мускулов, а неимоверно раздутое брюхо напоминало удлиненную цистерну молоковоза.

Вокруг самки суетились рабочие. Ее теребили, пытались тащить, ощупывали. Она вырвалась, с неожиданной резвостью пробежалась, стуча когтями. Крылья вдруг вздыбились, завибрировали. Огромное тело напряглось, она сорвалась с места так стремительно, словно ею выстрелили.

Уловив сигнал, за нею взвились самцы. Морозов покачал головой: летуны неважные, поднимаются без всяких маневров по косой дуге…

Теперь огромное плато кишело самками. Громадные, блестя панцирями, с неистертыми волосками на груди и лапах, они выбегали изо всех нор, выстреливались в воздух. Среди их громадных роскошных тел рабочие муравьи терялись, как теряются легковые автомобильчики среди тяжелых автокранов.

Воздух над пнем засверкал перламутровыми крыльями, наполнился острым запахом. Со всех сторон его прочерчивали черно-красные тела.

Вдруг небо прочертила огромная быстрая тень. Докатилась воздушная волна. Енисеев качнулся, а неподвижному Морозову указал вниз, за пределы пня. Морозов перебежал на ту сторону, высунулся через борт.

Вдоль пня молниеносно шныряли черные как смола хищные бегунки. Ксерксы свирепо бросались на врагов, если удавалось схватить – рвали на части.

На стеблях вокруг пня появились пауки, богомолы, хищные жуки. Чужие муравьи держались за пределами утоптанной ксерксами площади, опоясывающей пень. Там и сейчас носились разъяренные ксерксы, но вот первая из уцелевших в воздухе самок упала на землю, суетливо побежала, ведомая инстинктом спрятаться после свадебного лета, зарыться, откладывать яйца, создавать новую семью… Бегунки ударили с двух сторон, жадно вцепились, застонали от наслаждения, вонзая жвалы в нежнейшее молодое тело, такое крупное и полное сладкого жира!

Редкие самки шлепались обратно на пень, но запах старой королевы гнал прочь, и молодухи убегали, пытаясь проскользнуть через кордоны чужих муравьев, пауков, жуков, всего хищного, ненасытного, что в этот счастливый и трагический день стягивалось к муравейнику со всего света.

Из черных нор непрерывным потоком извергались уже целые живые гейзеры. Молодые самцы и самки взлетали так часто, что над каждой шахтой стоял столб из черно-красных тел и слюдяного блеска. Вершину этого столба, выходящего за предохранительную сеть, рассеивала, судя по воздушным волнам, целая стая птиц, набивших до отказа зобы телами юных принцесс. Отяжелев, птицы рассядутся по веткам соседних деревьев, глядя на воздушную оргию осоловевшими глазами, не в силах ни летать, ни набивать дальше переполненные чрева.

Пауки, раскинувшие сети вокруг муравейника, не успевали к каждой запутавшейся самке. Богомолы спешно выпивали только брюшки, жуки сгрызали одни яйцеклады, жадно хватали следующих, следующих!

По прикидке ошалевшего Морозова, взлетело уже пять– шесть тысяч юных принцесс, из них только пять-шесть сотен опустятся на землю живыми, а из этих сотен разве что пять-шесть десятков сумеют избежать хищников и даже зароются в землю…

Енисеев смолчал, научившись щадить друзей, что в подземных норах большинство самок погибнет от мороза, голода, захлебнется весной, когда растает снег!

– Единицы уцелеют, – прошептал Морозов горько. – Но все-таки уцелеют…

– А больше и не надо, – откликнулся Енисеев торопливо, стараясь держать голос на оптимистической нотке. – Иначе весь мир был бы заполнен ксерксами!

– Понятно… Но все-таки жаль. Сколько гибнет! Это же молодежь, впервые в жизни выходят на свет… И почти все гибнут. Дети гибнут.

– Аверьян Аверьянович, не превращайтесь в одного из ксерксов, как уже почти превратились Фетисова и Алексеевский. Ласточки, которые сейчас жрут ксерксов, тоже наши. И пауки, и богомолы.

Морозов, не отвечая, плотно вжался в щель между двумя гарпунными пушками. Вокруг мелькали черно-красные гиганты, слышался хруст панцирей, сухой треск прямых крыльев. Запах стоял мощный, едкий. Гондола скрылась под массой карабкающихся крылатых. Они взбегали по канатам, срывались, шлепались в кишащую массу, но уже другие карабкались на раскачивающийся воздушный мешок, толпились на макушке, взлетали, многие падали, не успев растопырить крылья.

На пне мелькали только стремительные ксерксы. Люди, ведомые Дмитрием и Сашей, давно ретировались в пещеры, а Морозов и Енисеев оказались отрезанными в гондоле. Горелка уже погасла, слабо надутый мешок вяло колыхался в воздухе, медленно проседая, старея, покрываясь морщинами.

Морозова несколько раз сбили с ног, наконец шеф опустился на четвереньки, крепко уцепившись обеими руками за железные скобы люка. Ксерксы носились осатанело, в воздухе стоял треск, шорох, шелест крыльев.

– Надолго это? – прокричал он, едва не срывая голос.

Енисеев был в трех шагах, но шум заглушил Морозова.

– Надолго это сумасшествие? – заорал Морозов, страшно вздувая жилы на лбу. – Такую погоду испортили!

– Они ждали именно такую! – закричал Енисеев, приблизив руку к уху Морозова. – Тепло, влажно… После дождика легче копать, им это важно. Молодухам надо срочно рыть норки, пока их не скушали. И ветра здесь не слышно, для них тоже важно. Летуны плохие, ветер сразу прервет свадьбу!

– Сколько длится гулянка?

– Недели две. А иногда и все лето.

– Нам столько ждать нельзя! – прокричал Морозов.

– Придется раненько встать! – выкрикнул Енисеев. – Они будут спать…

– Угомонятся? – не поверил Морозов. – Мне кажется, всем загулам загул. Как-то я был на свадьбе моего друга Толиба в Душанбе…

– Муравьи, как и мусульмане, вина не пьют, так что ночью им холодно. Давайте вернемся… Этот день потерян.

– Не загрызут по дороге?

– Рискнем. Вообще-то им не до нас, но сейчас они не зря взвинчены. Идет охота на их детей!

Перебежками, то и дело становясь в чемоданчики, падая и прижимаясь к древесине, они проскользнули к ближайшей норе. Там их сбивали с ног, растирали по стенам, топтали, но все-таки основная масса ксерксов металась наверху. Кое-как добрались до конференц-зала, куда уже стянулись остальные.

Ночью не спали, при свете пропановых горелок готовили воздушный шар. Продуманный план полетел вверх тормашками, теперь надо было успеть перестроиться до первых лучей солнца.

Вкалывали без привычных шуточек, трепа. От пропановых горелок шло тепло, к ним часто подбегали греться. Время от времени оттуда доносился испуганный вопль: сверху валилось огромное мохнатое чудовище вроде птицы Рох, начинало метаться, хлопая горящими крыльями, разбрасывая людей, аппаратуру…

На беду один из ксерксов, ночных сторожей, увидел добычу, набросился, на его призыв выбежало еще несколько страдальцев от бессонницы. Растащив обгорелых мошек, муравьи остались, с вожделением глядя на хлопающих крыльями вокруг пропановых горелок ночных бабочек, мошек, комаров. Едва какая разиня приближалась к огню слишком близко, ксеркс подпрыгивал, лязгал жвалами, хватал и с торжеством тащил в нору.

Морозов торопил людей, сам таскал за двоих. Бледные бесцветные лица сотрудников вскоре начали наливаться красками. В небе зажглись кучевые облака, словно скирды сена, подожженные стрелами половцев. Солнце не пропановая горелка, не пригасишь даже на время. Морозов скомандовал:

– Пора! Иначе улетим с этими, крылатыми… Евбокий Владимирович, ничего не забыли?

– Разве что присесть на дорожку.

– Присядем мысленно.

Из шахты выбрались усталые Дмитрий и Саша. Они пинками и уговорами подгоняли сонного Диму, тот останавливался, в задумчивости водил сяжками, подставлял бок, как гигантский поросенок. Между сяжек сидел нахохлившийся Буся, уже ленивый, сытый, доверху напиханный клещиками.

Когда почти вся команда забралась в гондолу, из темных ходов на холодный утренний воздух начали выходить первые ксерксы-солдаты. Морозов разъярился: при перекличке снова исчезли оба испытателя!

Дмитрий и Саша, как оказалось, успели разыскать в катакомбах деревянной горы интеллектуального муравья Сашку, разбудили, вывели сонного на поверхность и тоже всеми дозволенными и недозволенными средствами заставили озадаченного ксеркса залезть в гондолу. Он упирался, требовал объяснений, но Саша – продукт хитроумной цивилизации – была изобретательна и настойчива. Ей помог Дмитрий, и простодушный Сашка, несмотря на свой хваленый интеллект, не успел опомниться, как очутился в гондоле, а Дмитрий с торжеством посадил ему на башку Кузю.

Сбитые с толку ксерксы растерянно пошли, шевеля сяжками, по верхней палубе. Дима наткнулся на Цветкову, и Дмитрий завистливо присвистнул, когда простоватый ксеркс начал ощупывать радистку. Дима сильно в чем-то сомневался, что-то недопонимал, его сяжки застывали, возвращались на подозрительные или неидентифицированные места, старательно сканировали, трогали, обнюхивали…

– Дает! – вздохнул он, толкнул локтем Сашу. – Как на таможне… Помнишь, иранцы нас трусили, наркотики искали? Я тогда нажрался местных блюд с украинским салом, а те все не могли разобраться, чем от меня несет…

– От тебя несло не только пряностями, – уточнила Саша. – Эта юная принцесса, боюсь, вместо феромонов юного ксеркса побрызгалась французскими духами…

– Как она могла! – воскликнул Дмитрий с отвращением.

– Слишком красивая. Ты хочешь, чтобы она была еще и умная?

– Но ксерксы могут ее неправильно понять…

Он хотел броситься на помощь, Саша ухватила его за рукав комбинезона:

– Оставь…

– Но ей сейчас достанется!

– Вон Енисеев смотрит. Это его дело.

– Он тоже шуток не любит! И баб не любит… У нас не экспедиция, а летающий монастырь.

Он подбежал к близкой к обмороку Цветковой, вклинился галантно, потрепал Диму по голове, увел помертвевшую радистку от контроля излишне бдительного ксеркса. Он пожалел, что не дал ей подержать милого Бусю, но и отбирать у Димы как-то неловко, друг все-таки, пусть пока играется…

Вокруг гондолы бегал, нервно оглядываясь на темнеющие норы, Мазохин, он отвечал за порядок. Когда из каверн пня на поверхность полезли огромные самки, Мазохин побелел, едва не бросился заталкивать их обратно.

– Отдать концы! – рявкнул Морозов. – Скорее, скорее! Как в армии!

Освобожденная гондола подпрыгнула. Туго надутый воздушный мешок стремительно повлек ее наверх. Один могучий ксеркс успел вцепиться жвалами в трап, повис. Дмитрий выстрелил репелллентом, ксеркс дернулся, жвалы скрежетнули по металлу, и муравей полетел вниз.

Шар уносило вверх так стремительно, что Морозов едва не загасил горелку, кинувшись уменьшать пламя.

На короткое мгновение Енисеев увидел, как над ними из бесформенной синевы неба выступила огромная решетка, налилась резкостью, красный раздутый шар стремительно несся к ней, прямо на толстые стальные тросы толщиной с его туловище. Когда верхушка шара угрожающе приблизилась, Морозов бросился уменьшать огонь. Оглушительно громко выстрелило. Огромная стена уходящих в расплывающуюся бесконечность столбов дрогнула и стремительно пошла вверх и в стороны, открывая широкую щель.

Шар вырвался на свободу. Встречный воздух дул с силой урагана. Енисеев видел на севере отвесные горы, шар несся вверх вдоль странных гор. Наконец Енисеев увидел вершину странной формы, с огромными пещерами и нависающими скалами, и, когда шар оставил горы внизу, потрясенно понял, что эти горы – наблюдающие за стартом люди, открывшие на несколько мгновений ворота в металлической сети, которая прикрывает Полигон…

Перегнувшись через борт, Енисеев увидел, как сеть снова упала на прежнее место. Внизу предметы уменьшались, горы превратились в людей, странно расплюснутых, двигающихся очень медленно. Сам Полигон оказался крохотнейшей площадкой, вокруг него стена, вокруг стены гладкое вытоптанное место, только с одной стороны вплотную к Полигону подходит гигантское здание.

Шар стремительно несся вверх. Сам Полигон и люди-горы вскоре превратились в нечто крохотное, а немыслимая каменная гора, от которой шли волны тепла, тянулась в высоту и тянулась, равномерные провалы – в каждом поместится Полигон – шли через одинаковые интервалы.

Наконец гора резко оборвалась, открыв абсолютно ровную, как срезанную гигантской бензопилой вершину. По краю тянулся железный забор, огораживая со всех четырех сторон. В одном углу сгрудились гигантские люди. Все как один смотрели через бинокли им вслед.

Морозов тоже смотрел на них через окуляры бинокля, лицо его было угрюмым. Шар поднимался выше. Наконец здание института осталось далеко внизу, а человеческие фигуры растушевались и пропали. Шар несло быстрее, внизу потянулся незнакомый пейзаж, пошли непонятные исполинские сооружения. Исчез привычный лес трав. Шар несся над верхушками мегадеревьев, исполинских настолько, что путешествие от верхушки до основания займет, если пешком, несколько суток…

Енисеев услышал тяжелый вздох. Морозов бросил на него косой взгляд, повернулся к горелке. Пламя гудело ровно, шар поднимался выше, в главный слой муссона.

«Таргитай», так назвали воздушный шар, неподвижно висел в воздухе, словно впаянный в лист стекла цветной пузырек. Забелин заверил, что масса циклона перемещается на юг со средней скоростью десять метров в секунду, как и обещано.

Первый час полета осваивались, только Дмитрий и Саша спешно перекрашивали шестиногих тезок. Морозов с капитанского мостика посматривал на их работу с сомнением. Могучие красивые ксерксы превращались во что-то нелепое, ярко-красного цвета. На плоских головах и боках появились черные круги и треугольники. Красавцы-ксерксы стали похожими не то на божьи коровки, не то на мухоморы.

– Клоуны какие-то, – проворчал Морозов неодобрительно. Он повернулся к Енисееву. – Арлекины! Знали бы они… Как только согласились?

– Их уговорили, – мягко сказал Енисеев. – В гнезде другие муравьи сгрызли бы краску. Там казарменный порядок, который вы так любите, а здесь мы все в таких комбинезонах. И на станции все. Даже Мазохин.

– Ну, Мазохину сам бог велел… А вот Дмитрий из своего бронетранспортера собственноручно клоуна делает, это удивительно.

– Знали бы вы, как он упирался!

– И что же?

– Когда понял, что это для безопасности, трижды перекрасил! Да и Саша постаралась…

Морозов с сомнением покосился на ксерксов. Яркая клоунская раскраска никак не ассоциировалась с боевой десантной униформой. Надо отвыкать, напомнил он себе со вздохом. Здесь наоборот: десантную маскировку носят самые беззащитные, кому надо таиться и прятаться. Ксерксы раскрашены, как языческие боги негритянских племен. Нечаянно увидишь – заикой станешь.

– Характеры у них не испортятся?

– Это не люди, чтобы из-за пары лычек… Их семьи здесь, а у муравьев цивилизация альтруистическая, для других, для семьи добро делают охотнее, чем для себя.

Морозов посмотрел на муравьев с брезгливой жалостью:

– Неужели еще есть такие иисусики? Понятно, почему мир не завоевали, ракеты не запускают, северные реки не поворачивают…

ГЛАВА 5

На другой стороне гондолы слышались веселые вопли, смех. Дмитрий зачем-то перелезал через перила, прикрепив к плечу неразлучное страшилище Бусю клейкой лентой. Он покарабкался вверх по канату, добрался до воздушного мешка, надолго исчез, потом появился с другой стороны, спускаясь по канату вниз головой. Буся сидел, вцепившись в комбинезон покрепче, не доверяя липким лентам.

Морозов смолчал, и Саша, которая не могла допустить, чтобы мужской пол срывал лавры славы, резво побежала, плечи приподняты, спина прямо, вдвое быстрее Дмитрия, побывала на воздушном мешке, попрыгала на канатах.

Морозов снова смолчал, и на воздушном шаре побывали Забелин, Чернов и даже Хомяков. Воздержались только сам Морозов, Енисеев, Овсяненко и Цветкова. Морозову не позволяло высокое положение, Енисеев не видел вызова интеллекту, Цветкова боялась высоты. Овсяненко был занят пробами воздуха, а лазить по мешку ему было просто неинтересно.

Эйфория полета, свободы от недремлющих телекамер, от опеки гигантов захватила всех настолько, что даже Морозов не удивился, когда на капитанском мостике появился осмелевший Дмитрий:

– Аверьян Аверьянович, разрешите обратиться! Наблюдается необходимость испытать старт с двигающегося объекта. Для безопасности гражданского персонала, для выявления экстремальных ситуаций! Разрешите!

Он тянулся, выкатывал грудь, ел глазами. Морозов смотрел благосклонно, величаво покачивал головой. Понимал, почему обращается к нему, а не к Енисееву, почему уже держит в руке пакет со сложенными крыльями, демонстрируя скорость, сноровку, которую не сможет оценить мирмеколог.

– В старт я верю, – ответил Морозов степенно. – А как насчет финиша?

Дмитрий ударил кулаком в браво надутую грудь:

– Догоню, как Ахилл черепаху! Шар, по сути, стоит на месте. Относительно этой массы воздуха стоит. Я не буду выходить за пределы.

Морозов кивнул, глаза его лишь на миг блеснули острыми иголочками:

– Разрешаю. Только оставь свое чудище.

Дмитрий с великой неохотой отодрал когти Буси от комбинезона, пересадил муравью Диме. Дима все беспокоился, пытался то лезть по канатам на воздушный мешок, как делали другие, то вообще выпрыгнуть из гондолы, но с толку сбивали успокаивающие феромоны. Их периодически выпускали два баллончика, укрепленные на бортах гондолы. Да и люди, их семья, их прайд, не тревожатся, а что возбуждены, то не слишком тревожно, скорее – радостно…

Под взглядом зевак Дмитрий пробежался по мостику, без толчка рухнул вниз. Его фигурка быстро удалялась, уменьшалась. Потом под ним вспыхнули слюдяные искорки. Его тут же занесло в сторону, он выровнялся, понесся на почти невидимых крыльях.

Общий вздох вырвался у зрителей. Красное пятно комбинезона Дмитрия сперва расплылось, затем растворилось на серо-зеленом фоне земли. Лицо Морозова было каменным, ни один мускул не дрогнул. Саша судорожно вздохнула. Ее пальцы побелели, крепко обхватили поручень перил.

Через несколько долгих минут красное пятно проступило впереди «Таргитая», налилось цветом. Все различили человеческую фигурку, что медленно приближалась к «Таргитаю», искорки вокруг нее вспыхивали часто-часто.

Дмитрий описал широкий круг вокруг гондолы, затем пошел по сужавшейся спирали, держа «Таргитай» в центре. Саша следила за напарником, подавшись вперед, едва не вываливаясь из гондолы. Она покачивалась, словно это ее поддерживали ладони воздуха, мышцы подергивались.

Рядом с ней появилась голова интеллектуального муравья Сашки. В выпуклых фасетках многократно отразилась летящая фигура. В верхних омматидиях – темнее, в нижних – белесая, полупрозрачная, словно летел чертеж человека, зато в средних отразилась укрупненно, с деталями, контрастная и в полном цвете… Через мгновение муравей равнодушно отвернулся, но Саша замерла, боясь поверить внезапно промелькнувшей мысли. Енисеев утверждает, что муравьи не умеют фиксировать внимание, но зачем ему фиксировать, если в кратчайшее мгновение успел увидеть так много, так полно?

У бортов обеспокоенно передвигались Забелин, Чернов, Хомяков. Даже Енисеев держал бластер наготове, хотя знал, что он далеко не Вильгельм Телль.

Когда Дмитрий с размаху ляпнулся на мостик, Морозов сказал тяжелым, как гора, голосом:

– Ты выходил из зоны видимости. Все твое фанфаронство шло без наблюдения из шара!

– Аверьян Аверьянович! – возопил Дмитрий, чувствуя, что гора вот-вот обрушится. – Я видел «Таргитай» хорошо! Он крупнее, чем я, потому я ни на миг не терял его из виду!

– Но мы тебя потеряли. Случись что, помочь бы не смогли.

– Аверьян Аверьянович, я не заметил ни стрекоз, ни ласточек!

– У мошек зрение еще острее, – отрезал Морозов. – И летают лучше. И все-таки их жрут. От полетов отстраняешься до особого распоряжения. Прошу запомнить: кто нарушит правила безопасности, от полетов будет отстранен.

Дмитрий с унынием сложил крылья. Буся с радостным визгом прыгнул ему на плечо, стал перебирать волосы, заглядывать в ухо. Дмитрий шумно выдохнул:

– Один ты, Бусенька, меня любишь…

Они пошли в нижний отсек вместе переживать наказание. Буся преувеличенно активно искал несуществующих клещиков на Дмитрии, повизгивал, шевелил в ушах Дмитрия пальчиками. Эмпат, он все чуял и почти все понимал.

Енисеев молчал, пока Морозов сыпал громы и молнии. Потом спросил вежливо:

– Аверьян Аверьянович, а какой смысл в лихачестве вообще?

Морозов с минуту смотрел в его лицо, не понимая, потом повернулся к экипажу и громыхнул во весь голос:

– И вообще полеты отменяются до особого распоряжения. Ввиду… ввиду нецелесообразности.

Забелин, который уже вытаскивал из нижних отсеков два пакета крыльев, для себя и Чернова, вздохнул, укоризненно посмотрел на мирмеколога и потащился обратно.

Морозов еще сердито сопел, когда на мостик прибежал запыхавшийся Овсяненко. Губы его тряслись, он смотрел дико, постоянно оглядывался через плечо:

– Аверьян Аверьянович, – сказал он, деликатно кашлянув, – муравьи роют.

Морозов, еще не остывший от нагоняя Дмитрию, развернулся к нему, как пушечная башня крейсера, недовольно рыкнул:

– Что значит роют? Как это роют?

– Жвалами… И лапами тоже. Обычным для них методом, как говорит Евгундий Владимирович. Передние лапы у них загребательные, средние – прогребательные, а пара задних – выгребательные… Других вроде бы не обнаружено.

Морозов побагровел, как индийский петух, раздулся в размерах.

– Они что же, в гондоле роют?

– Вот-вот, – подтвердил Овсяненко радостно, довольный, что Морозов все наконец понял. – Видимо, решили рыть тоннель. Уровень влажности не устраивает, как предполагает Евхрюндий Владимирович. Или решили, так сказать, просто углубить, улучшить жилищные и бытовые условия. Нижние стойки перегрызли, чего никто не ожидал. Сейчас выдирают пластиковую обшивку… Надо заметить, прочность стоек и обшивки оказалась ниже расчетной! Или прочность резцов на жвалах не учли…

Морозов люто сжал кулаки. Пока он планировал, как улучшить жилищные условия на долгие месяцы экспедиции – жить придется в тесной гондоле, – ксерксы уже начали действовать. Без приказа! Партизанщина, отсебятина!

– Остановите их! – велел он. – Нет-нет, запрещать не надо, это ведет к застойным явлениям. Займите чем-нибудь другим.

– Например? – спросил Овсяненко осторожно.

– Ну, чем мы всю жизнь занимаемся? Мероприятиями какими-нибудь. Пусть один носит балласт из правого угла в левый, а другой – из левого в правый. Как любая работа у нас делается. Главное, чтобы занять активным бодрящим трудом!

Воздушный шар несло на высоте в три-четыре сотни метров. Внизу проплывали рощи, светлые квадраты полей. Зрение пасовало, невооруженным глазом с этой высоты люди видели только цветные пятна с размытыми краями. Но через бинокли и зрительные трубки, которыми запаслись все, различали в деталях мегадеревья, зеленые холмы, ручьи, громады человеческих жилищ, широкие укатанные полосы спрессованной земли, что служили там дорогами для огромных машин…

Енисеев прожил в Малом Мире уже почти год, но только сейчас с пугающей ясностью понял, что площадь для заселения расширяется не в сотни тысяч раз, как считал прежде, а как минимум в сотни миллиардов. В Большом Мире города плоские, пленочные, даже с самыми что ни есть небоскребами. Зато здесь можешь поселиться у подножия мегадерева, на ветвях, в стволе, корнях. От города, что находится у корней, до города на вершине дерева – столько же верст, сколько от Москвы до Питера!

Он чувствовал, что всякое воображение пасует. В зыбком тумане смутно начал вырисовываться школьный глобус, потом проступили сотни, даже сотни тысяч глобусов, пока в мозгу во всей красе не нарисовалась чаша Центрального стадиона, заполненная с верхом глобусами, каждый размером с кулак.

И все ждут человека, сказал он себе потрясенно, как Дикий Запад ждал колонистов. Как Дальний Восток русских переселенцев… Не надо космических кораблей, сотен лет полета, не нужно переделывать природу: бороться с ней, поворачивать реки вспять… Вообще не надо пахать и сеять, все могут заняться только творческим трудом. Подумать только: все население земного шара, все человечество может быть освобождено от необходимости ежедневно думать о хлебе насущном, о том, чем бы прокормить детей…

От подмосковной полянки до лужайки на Украине дальше, чем от Земли до Марса? Но между планетами тянется мертвая пустота, а здесь – благодатнейшая земля. Конечно, не один Енисеев такой умный, чтобы не подумать о переселении сюда многих людей, если не всего человечества. Только все молчат, устрашенные самой мыслью. Но нет, даже такая мысль никому не приходит в голову из-за ее очевидной дикости. Одна Фетисова сие проповедует, но с нее взятки гладки – ребенок. Даже ее страсть к оружию, к дракам, к военной форме – такое детство, что не знаешь: сердиться или погладить ее по головке и дать конфетку.

Фетисова видит за всем этим только богатейший край, бескрайние земли. Но его, Енисеева, уже терзает мысль: случись такое переселение, не расщепится ли на таких бескрайних землях сам вид гомо сапиенс? Если на тесной земле ухитряются сосуществовать государства с разным общественным строем, всевозможными религиями, традициями, целями, то какие причудливые формы могут возникнуть на земном шаре размером с Солнечную систему?

На Земле, напомнил Енисеев себе хмуро, все-таки существует контроль со стороны ООН, международных организаций… Хоть вшивенький, но существует. Диктаторы, маньяки и демагоги во главе государств стараются не заходить слишком далеко. Лишат кредитов, объявят эмбарго, бойкот, к тому же жители слушают чужое радио, общаются с туристами, сравнивают… А что может возникнуть здесь, если от границ одного образования – рискованно даже назвать государством – до границ другого – миллионы километров?

На смотровой площадке всегда кто-нибудь торчал, глазея на мир. Забелин, Чернов и Хомяков сперва вкалывали так же бешено, как и на станции, но здесь необходимой для работы аппаратуры не оказалось, а беспечные испытатели с их панцирными друзьями действовали разлагающе… К тому же внизу проплывают просто сказочные виды…

Как-то летели над бескрайним маковым полем. Среди нежной зелени, скорее салатной, чем зеленой, ярко пламенели гигантские красные чаши, нацеленные в небо. В центре каждого рефлектора торчал оранжевый, словно раскаленный, столбик приемника. Вокруг теснился штакетник тычинок, хорошо различимых в мощный бинокль.

Когда Енисеев впервые навел бинокль, он отшатнулся от победно красного цвета. Лепестки горели жарким пламенем и, сконцентрировав жар в чаше, посылали остронаправленным пучком в небо, то ли в надежде на ответ дальней звезды, то ли посылали сигнал на «Таргитай», принимая его за летящее блюдце…

Весь мир был в ярко-красных рефлекторах, отовсюду смотрели чаши на высоких столбах, непропорционально тонких для таких огромных живых рефлекторов.

Енисеев, как единственный биолог, указывал, объяснял, называл. Забелин и Чернов, прекрасные металлурги, не узнавали даже одуванчика, лишь Дмитрий определил десятка три растений, удивив Енисеева.

Овсяненко доложил Морозову, что на данной высоте насчитал двенадцать с половиной тысяч спор грибов на кубический мегаметр воздуха. Морозов не знал, какие меры надо предпринять по этому поводу, поэтому сперва просто усомнился, что медик все их пересчитал. Обиженный Овсяненко повел его смотреть ловушки для грибных спор, цветочной пыльцы, бактерий, даже хитрых вирусов, которые изловить труднее всего.

Ночью дежурный беспечно заснул, а так как масса циклона слегка остыла за ночь, то теплый воздух в мешке поднял шар настолько высоко, что путешественники едва не замерзли. К счастью, сработала придуманная Забелиным и Черновым система срочного обогрева. До утра летели, держась подле пропановой горелки.

Поверхность Земли выглядела чужой, словно облетали ее на космическом корабле. Даже облака ползли внизу. Странно, в воздухе во множестве плавали крохотные цветные частички: круглые, овальные, ребристые, усаженные шипами, иногда едва заметные, иногда с кулак. Когда же Енисеев направил стекла бинокля вверх, то и там на пределе видимости двигались крохотные точки. Еще чуть выше, и световое давление начнет вышвыривать их за пределы земной атмосферы. Замерзшие споры начнут долгое путешествие в безднах космоса… В поисках мертвой, но готовой ожить планеты.

Возможно ли, что сама Земля засевает жизнью Вселенную?

ГЛАВА 6

Не стучали по рельсам колеса, не грохотали встречные электрички, но все равно Енисееву не спалось. Рядом шумно сопел Дмитрий, на груди его сидел кошмар, похожий на филина, смотрел на Енисеева подозрительно неотрывно. Енисеев поднялся, обошел спящего по широкой дуге. Безобидное вроде бы существо, но как-то не по себе с ним рядом в темноте. Только глаза и зубы блестят. Нехорошо блестят.

Внизу в нижних этажах загромыхало, шелестело, скрежетало. Видимо, неутомимые ксерксы все-таки решили вернуться к идее углубить подвалы. Или рыли тоннель от Лондона до Бомбея.

На площадке, которую окрестили капитанским мостиком, рядом с дежурным Черновым, сонным и раздирающимся в зевоте, стоял неподвижный, как гора, Морозов. Небо уже посветлело, на востоке горизонт окрасился в розовый цвет, но лицо Морозова оставалось зеленоватым, напряженным.

– И вам не спится? – буркнул он, завидев Енисеева. – Вроде даже качки нет, а тревожно… Первая посадка сегодня?

– Да.

– Куда сядем?

– По программе, в любое место. Специально выбирать не будем. Лишь бы не в огонь или воду. Хотя оба Дмитрия готовы и туда хоть сейчас.

Морозов с сомнением посмотрел вниз. Первые лучи солнца уже коснулись воздушного мешка, но внизу все было залито чернотой.

– Сесть – проблема, взлететь еще проблемнее… Подождем, пусть люди проснутся как следует. И внизу прояснится. А то посадим так, что Фетисова возликует: новая колония, новое человечество!

– У нас рация, – напомнил Енисеев, скривившись при одной мысли о радистке. – Пошлем сигнал бедствия. СОС или «Майский день», как его еще называют. Нас тут же изымут.

Морозов засмеялся:

– Если Фетисова на всякий случай не погладит рацию ломиком! Для верности.

Около часа опускались всеподжигающие лучи с облачков на темную землю. Вспыхнули верхушки мегадеревьев, оранжевые искры медленно сползли вниз, перебросились на пригорки.

«Таргитай» снизился, пошел над зелеными горами мегадеревьев. Морозов бросил нервный взгляд на мирмеколога, тот торопливо кивнул. Пламя горелки, удушенное рычагом, мгновенно угасло. «Таргитай» пошел вниз по длинной дуге.

Енисеев затаил дыхание. Зеленые массивы зеленых гор откачнулись, освобожденные порывом ветра, гондола шла слишком низко… Днище звучно чиркнуло по широким листьям. Енисеев увидел торчащий навстречу лист ребром, ярко-зеленый, наполненный соком, уже облепленный стадами тлей. Он приготовился к сотрясению, вцепился в скобы покрепче, но толстое ребро беззвучно смялось, тли сорвались с зеленого поля, и гондола пошла дальше через шелест и треск. Впереди блеснул просвет, и «Таргитай» медленно опускался почти вертикально: мегадеревья экранировали поляну от ветра.

Малые завихрения повлекли «Таргитай» по кругу над поляной. Морозов выглядел серым, даже губы стали пепельного цвета. Глаза были стеклянными.

– Якоря! – рявкнул он.

Дмитрий и Саша выстрелили почти одновременно. Гондола дрогнула от отдачи, но шар понесло дальше, внизу мелькали огромные отполированные валуны, каждый в десятки раз больше «Таргитая». Саша быстро перебежала к нитемету, нажала, почти не целясь, на спусковой крючок. Пахнуло озоном, мгновенно застывающая жидкость ударила длинной нитью в блестящую каменную стену. Гондолу тряхнуло, занесло по дуге, затем черный куб нехотя опустился на землю.

Дмитрий выстрелил еще раз. Острие вогналось в сухой обломок мегадерева. Длинный линь зазвенел от напряжения, уже превратившись в прочнейший канат. Из нижних люков выпрыгнули Чернов и Забелин, умело закрепили гондолу липкими нитями. Тут же их обоих, всю гондолу, весь мир накрыло ярко-красной, еще теплой бескрайней тканью.

Около часа прошло в беготне и суматохе, пока собирали мешок и укрывали в ближайшей расщелине. Ксерксы растерянно метались, сшибали людей с ног, тоже пытались тащить схлопнувшийся шар. Морозов лично отгонял обоих, опасаясь за тонкую ткань.

Пока прятали мешок, ксерксы в лихорадочной спешке затащили в ближайшую расщелину оборудование, схватили и унесли в самое глубокое место Морозова и Цветкову. Цветкова была на грани истерики, а Дмитрий, гордый за простого и рыцарственного муравья, галантно объяснил, что бравые ксерксы не думают о собственной безопасности, они бросаются спасать самое ценное, самое дорогое… Но при изысканных комплиментах, которые вымерли еще при дворе Людовика, он забыл упомянуть по рязанской забывчивости, что ксерксы в первую очередь затащили в укрытие металлические баллоны с феромонами, принимая их за личинок юного возраста.

Морозов тоже не возликовал, когда страшные жвалы сомкнулись у него на груди, а перед глазами замелькала земля, словно под колесами взлетающего самолета. Он приготовился к самому худшему, но ксеркс деликатненько уложил его на груду баллонов, умчался, тут же второй принес бледную и с закрытыми глазами Цветкову.

Затащив оборудование из опасной зоны, где летают птицы, снуют хищные жужелицы, прыгают пауки, богомолы и чернушки, собрав всю семью в щели, откуда хорошо обороняться, ксерксы успокоились. А так как Морозов сразу расставил часовых, что было абсолютно верно и входило в первую часть программы, у обоих ксерксов включился второй этап программы: они одновременно ринулись на охоту. Молодая семья должна стремительно расти, дать потомство, завоевать территорию, потеснить соседей, подчинить других муравьев, завести скот, возделывать поля…

– Чересчур старательные дуболомы, – проворчал Морозов, стараясь приглушить страх, не показать его подчиненным. – Почему не предупредили, что они будут такими активными?

– Да они всегда такие, – ответил Овсяненко, которого принесли в щель последним.

– Гм… им отводилось место где-нибудь между сенбернарами и боевыми лошадьми. Не люблю неожиданностей.

Они вылезли из щели, готовые к тому, что их затащат обратно. Но ксерксов уже не было в поле зрения, только Забелин и Чернов под руководством мирмеколога старательно маскировали гондолу стеблями травы, листьев. Дмитрия и Саши не видно, но где-то затаились, держа поляну под прицелом бластеров. Самые опасные часы дежурства отданы им.

Енисеев помахал Морозову и хирургу:

– Как убежище?

Морозов ответил неудовлетворенно:

– Сырое, глубокое и очень темное.

– Это хорошо, – сказал Енисеев серьезно. – Можем снимать скафандры на ночь. Ксерксам надо доверять, они лучше нас чуют… Инстинкт!

Овсяненко покрутил головой, в его глазах было восхищение:

– Как работали, а? Как атомные вихри. Без понуканий, указаний. Как будто от скорости зависели их жизни.

– Они уверены, что от их скорости зависит жизнь всего отводка, – сказал Енисеев очень серьезно. – Это важнее, чем собственные жизни… Но я рад, что вы поняли, не жалуетесь.

Морозов вскочил на горку камешков, огляделся орлиным взором. Гондола уже скрылась под маскировочной сетью, куда умело воткнули зеленые листики. Красный мешок упрятан в расщелине целиком.

– Что понимать, – буркнул он, не давая инициативе уйти из рук. – Я сам отдал приказ о перебазировании в укрытие. Все как запланировано! Эти двое тут же приступили, пока остальные на красоты пялились… Вот пример для остальных! Хорошие парни, как в армии! Надо только проверить, не повредили ли чего в спешке! Они нам сэкономили массу времени. Разве что переложить кое-что иначе…

Енисеев подумал, что ксерксы, застав вещи «разбросанными», снова переложат, сообразуясь со своими, пока еще непостижимыми нормами, но такие новости Морозову лучше подавать мелкими дозами.

Над гондолой по качающейся под ветром веточке конюшника ходил взад-вперед Дмитрий. Буся на его плече сидел напружиненный, готовый отражать атаки, защищать гондолу, стрелять из бластера, изничтожать врагов… Собаки становятся даже внешне похожи на хозяев, мирмекофилы подражают муравьям, а здесь Буся копирует Дмитрия так усердно, что вся Станция покатывается со смеху, только Дмитрий этого не понимает, сердится.

Для них это просто прогулки, подумал Енисеев. Короткие прогулки в Мегамир, а затем возвращение в старый добрый неизменный Старый Мир. О чем-то более серьезном никто и не думает. А скажи, даже намекни – в сумасшедший дом упекут без права на выписку. И все лишь потому, что век человеческий короток. Человек не может себе представить, что совсем недавно точно так же жили римляне: любили, дрались, чего-то добивались, зарабатывали деньги, покупали еду и мебель… Теперь человек не может себе представить, как можно жить без телевизора или холодильника, без электричества, а ведь всего одну-две сотни лет даже короли обходились без телефона…

Пусть, подумал он хмуро. Изменения должны идти постепенно. О них могут знать только самые посвященные…

Cейчас его сочтут сумасшедшим, подумал он, если сказал бы, что человечество просто обязано переселиться в Мегамир.

Вместо гондолы возвышался серый неопрятный камень, внешне неотличимый от соседних, с прилипшими серыми травинками, наполовину вросший в землю. Блестели серебряные нити паутины, висела засохшая мошка. Даже Енисеев с десяти шагов не отличил бы эти блестящие сверхпрочные струны от настоящей паутины.

– Игорь, – позвал он, – ты где?

– Здесь, – откликнулся свежий голос Забелина, – у нижнего люка. Морозов распорядился о круглосуточном дежурстве.

– Но ведь люк закрыт?

– Микроб не протиснется!

– Зачем же… впрочем, генерала трудно понять. А где неразлучный с тобой Чернов?

– Ему повезло. Саша взяла его на разведку. Ходят по спирали вокруг места посадки.

– Повезло? Ничего нового. Когда сменишься, ты тоже походи. Одному, конечно, еще нельзя, опыта маловато, но как раз Дмитрий освободится от дежурства. Он всегда готов!

В голосе Забелина была откровенная зависть:

– Евцентурий Владимирович, как вы не понимаете? Саша Фетисова – женщина, удивительная женщина! Чернов сейчас ходит с ней по зеленому лесу, сопровождает к цветам, говорит комплименты…

– Комплименты? – не поверил Енисеев. – Да она его прибьет! Я скорее скажу комплимент атомной бомбе. Или бешеной сколопендре, которой наступил на лапу.

Голос Забелина был печальным и мудрым, словно он был всевидящий бог, а Енисеев глупый туземец:

– Эх, Евквиритий Владимирович… Знали бы вы людей хоть вполовину так, как муравьев.

Енисеев чертыхнулся, пошел обратно к расщелине. Знал бы людей так, как пожелал Забелин, сидел бы в президентском кресле. Или мог бы сидеть. Нет, с порождением крокодилов пусть возятся другие, защищают диссертации по общественным дисциплинам, а он займется милыми муравьями и дальше.

Но Забелин, а? Обозвать Сашу женщиной? Вот услышала бы!

Почти весь день расщелину приспосабливали для жилья. Морозов сомневался, предлагал ночевать в гондоле, там безопаснее. Но еще безопаснее, возразил Енисеев, не соваться в Малый Мир вообще, не брать в руки палку, не слезать с дерева, не вылезать из моря на сушу.

Когда наступил вечер, все забились поглубже, половина впала в ночное оцепенение. От стен тянуло живительной сыростью, холодом, выступили капельки влаги. Ночевали, сняв комбинезоны, сбившись в комок, подражая муравьям.

Морозов побродил по расщелине, напоминавшей ему Дарьяльское ущелье, отыскал засыпающего мирмеколога:

– Евсонний Владимирович, сделайте исключение из правил! По-стариковски не могу уснуть на новом месте… Поговорим?

Енисеев с трудом дотянулся до аптечки на поясе. Морозов сам вытащил ампулку, сунул мирмекологу между застывающими губами. Енисеев с трудом глотнул, прямо от гортани по телу медленно покатилась волна тепла, распространилась до кончиков уже застывших и скрюченных конечностей. Морозов нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он был бодр, словно уже выспался и надрался горячего кофе.

– Что-то стряслось? – спросил Енисеев встревоженно.

– Пока нет, но гнетет предчувствие. Необычно, всего не предусмотришь, а предусмотреть надо все. Мы с вами начальство! Отвечаем и за непредвиденное.

Они карабкались наверх, цепляясь за выступы, прилипая к гладким камням, где уже скапливалась ночная влага. Верх ущелья был перекрыт пленкой, имитирующей каменную россыпь. Морозов первым вылез из-под края, вздрогнул, увидел на фоне серебристого пня страшную рогатую голову.

Заслышав содрогание почвы, рогатое чудовище мгновенно развернулось в их сторону. Блеснули острейшие серпы жвал, чуть дрогнул воздух, задвигались невидимые сяжки, определяя массу и бог весть что еще, что умеют муравьи, а люди о чем даже не догадываются.

– Стой, кто идет? – рявкнуло у них над головами так страшно, что Морозов и Енисеев едва не сорвались обратно в пропасть.

– Свои, – ответил Морозов наконец, когда совладал с голосом. – Благодарю за службу.

– Пароль? – допытывался строгий голос.

– О пароле не уславливались, – буркнул Морозов. – Благодарю за службу, испытатель первого класса Алексеевский!

– Рады стараться, – отчеканил голос невидимого Дмитрия. – Вам компанию составить?

Енисеев дипломатично, опережая Морозова, ответил:

– Диме будет тоскливо.

– А с нами еще Буся мягкопузый! Я с вами, а они вдвоем подежурят.

– У них с дисциплиной слабовато, – заметил Морозов. – Когда твой меньший страшила чешет большего, тот глаза закрывает. А на посту надо бдить.

Буся сидел на плече Дмитрия нахохлившийся, как озябшая ворона. Он прижимался всем пузом, сохраняя тепло. Воздух был холодный даже здесь, лишь из расщелины струились остатки тепла.

ГЛАВА 7

Енисеев проглотил вторую капсулу. Морозов зашвырнул себе, как в топку паровоза, целую пригоршню. Они отошли от места стоянки, прислушиваясь к ночным шорохам, незнакомым запахам. От капсул шел жар, как от крохотных ядерных реакторов. В груди было тепло, даже жарко, но пальцы зябли – порция горячей крови быстро остывала в тонких руках и ногах.

Они медленно удалялись от расщелины и гондолы. Енисеев прикидывал, с чего Морозов начнет, уже догадываясь о теме разговора, но тут сзади зашуршало, мелькнуло блестящее в лунном свете крупное тело ксеркса. Бесцеремонно отпихнув Енисеева, ксеркс придвинулся к Морозову, настойчиво щекотнул его сяжками.

Морозов с раздражением повернулся к мирмекологу.

– Евцивий Владимирович, пора научить их обращаться как-то понятнее! А то я на вашем хваленом языке жестов такое выдам, что муравей в обморок хлопнется, хоть и солдат-разведчик. Я не родился директором, матросом тоже бывал…

Но ксеркс насел, развернул Морозова к себе лицом. Громадные мандибулы залязгали возле самого горла Морозова. Тот побледнел, видно было даже в лунном свете, спросил осевшим голосом:

– Чего он добивается?

– Пытается накормить, – объяснил Енисеев с неловкостью. – Трофаллаксис, обмен кормом. Это не столько ритуальный обмен, сколько жизненная необходимость.

– Так пусть с вами занимается. С Алексеевским, Фетисовой, наконец! Когда они мед у пчел воровали, Алексеевский первым прибежал трофаллаксироваться, другим не осталось… Но эти двое начали липнуть именно ко мне! Это не случайно?

Енисеев мялся, не знал, какими словами не взбесить Морозова:

– С точки зрения муравья, мы – отводок семьи… Их тревожит, что все еще не нашли ядро новой семьи – царицу… Это понятно, ведь молодую царицу, как вы видели сами, первой хватают птицы, пауки, чужие муравьи… Но даже при гибели царицы отводок не должен погибнуть…

Из темноты вынырнул Дмитрий, с ходу врезался в разговор, незаметно отпихнув Енисеева:

– Аверьян Аверьянович, я объясню коротко. По-солдатски. У муравьев так выражается почтение к старшим. Ритуал! Кого признают начальником, тому прут лишний кусок. Дикари, дети природы! Это я читал в этологии – науке о поведении животных. Младший волк подставляет старшему в ритуальном смирении…

– Про волков я тоже читал, – прервал Морозов. Уже благосклоннее взглянув на младшего брата по разуму и пройдоху, бросил: – Это хорошо, субординацию знать надо. Хоть кто-то в этой сумасшедшей экспедиции знает свое место. Хотя, конечно, один шаг до подхалимажа…

Он торопливо пошел вперед, пока Енисеев с Дмитрием удерживали озадаченного ксеркса и «вешали лапшу на уши», как сказал Дмитрий. Дмитрий спросил шепотом, косясь в темноту:

– Я угадал?

– Ну… не совсем. Когда царица гибнет, муравьи раскармливают одного из муравьев. Тот начинает нести яйца. Не так умело, как царица, и не так много, но семья все-таки живет.

Дмитрий хихикнул:

– Хорошо, что не дал тебе рта раскрыть! Царем Морозов быть согласен, но царицей…

– Здесь правят царицы, а с царями здесь поступают не совсем…

– Знаю-знаю! Это мир, где вообще лучше быть пролетарием.

Он ласково погладил по широкой голове пролетария Диму, самого умного из всех муравьев. Ксеркс лизнул Дмитрию руку, заметив на ней крохотный микроорганизм, что пытался протиснуться сквозь тонкую кожу.

Енисеев пошел за Морозовым, вычисляя его по легкому шелесту. На странном небе светилось желтоватое пятно, двигались темные бесформенные тени, наползали друг на друга, заглатывали, пожирали даже луну, но желтое пятно, поскитавшись по внутренности чудовища, прорывалось сквозь бока либо выпадало позади тучи…

Между черным небом и черной землей метались огромные быстрые тени. Кричали летающие животные, метались летучие мыши, посылая на землю ощутимые воздушные толчки.

Морозов сказал с хмурым пониманием:

– Здесь мы не цари природы… Словно бы очутились в эпохе динозавров. Как поется: «По полюсу гордо шагает, меняет движение рек, высокие горы сдвигает советский простой человек»… То-то и есть, что слишком простой. Досдвигался, экологи волосы на себе рвут. А тут еще первобытность, простор. Можно начать заново, не повторяя ошибок… Не так ли, Евшвондрий Владимирович?

Енисеев ответил с осторожностью, не поворачивая лица к Морозову:

– Все еще проверяете, на чьей я стороне? Идея избранности – игра ума. Мы отрезаны от Большого Мира. Оттуда смотрят с брезгливой жалостью, как на чокнутых, иисусиков, пыльным мешком прибитых… Мелюзга, мол, насекомые людишки. Но все знают, как там, так и здесь, что ай-кью любого нашего работника намного выше среднего уровня! Кто-то в шутку привел доводы о явном превосходстве людей Малого Мира, избранности нашего пути. Фетисова не искушена в интеллектуальных играх, вы ее учили наверняка другому. Приняла все за чистую монету, уверовала, подхватила факел… К тому же тут какие-то явно личные пружины. Она и в десантницы пошла, как мне чудится, чтобы что-то преодолеть, кому-то доказать…

Морозов сказал сумрачно:

– За высоколобых не тревожусь, дальше шуточек не пойдут. Но когда с такими идеями начинает носиться Фетисова… Неважно, личное или не личное. Недостаток образования уже приводил к кровавым баням. Я говорю о настоящем образовании, не о дипломах электронщиков. Кибернетикой, химией, математикой еще никого не удавалось воспитать! А с литературой или историей у нас традиционно слабовато.

– Детская болезнь. Переболели многие.

– Такая болезнь часто затягивается, – напомнил Морозов. – К тому же заразная!

Желтоватое пятно луны скрылось под натиском черной тени. На мир упала тяжелая давящая тьма. Звуки ночного мира исчезли, Морозов с Енисеевым тоже замерли, вслушиваясь в тишину.

Наконец тьма неохотно расступилась, начали обрисовываться тени, а запахи стали сильнее. Сильный запах доносился сверху. Енисеев долго всматривался в висящее на высоте в три-четыре роста мохнатое скрюченное тело размером с аэростат. Крыльев почти не видно, лапы и огромная голова прижаты к брюшку. Шмель! Вцепился в цветок, пережидая холодную ночь, оживет с первыми лучами солнца, чтобы раньше других успеть на этот и ближайшие цветы…

В просвете туч выглянула луна. Шмеля залило прозрачным светом, густая шерсть заискрилась, заблестела. Будь шмель поменьше, сошел бы за раскормленного медведя.

По стеблям впереди качнулась длинная изломанная тень. Ковылял ксеркс, чужой ксеркс. Шел тяжело, борясь с оцепенением, удерживая под толстым хитиновым панцирем тепло, экономно сжигая жир для разогрева.

Он часто останавливался, щупал сяжками воздух, стебли, землю. На один ствол хотел влезть, сорвался, полежал на спине, как жук, дрыгая лапами. Перевернулся с трудом, вскарабкался на другой стебель, деловито потрогал застывшего на ночь крупного кузнечика. Сквозь оцепенение кузнечик ощутил беду, но холод держал, приглушал ощущение опасности. Ксеркс полз уже по спине кузнечика, тот был впятеро крупнее, массивнее, жвалы втрое шире, но только дети и неграмотные взрослые наивно доверяют песенке, в которой кузнечик «…ел одну лишь травку, не трогал и козявку и с мухами дружил». Кузнечик всегда готов сожрать козявку или муху… Ксеркс – боевая машина убийства, работающая, как сказал бы Дмитрий, даже в особо неблагоприятных условиях. Сейчас он вонзил кривые зазубренные кинжалы в горло кузнечика, тот слабо шевельнулся, лапы разжались, оба шумно брякнулись на землю.

Кузнечик пытался прыгнуть, но ксеркс потащил умело, держа брюхом кверху, мощные лапы прыгуна с бестолковой мощью лягали ночной воздух.

Морозов огляделся. На стеблях, куда ни глянь, виднеются застывшие кузнечики разных видов и размеров, жуки, личинки златоглазок, мошки, мушки…

– Сколько мяса, – проговорил Морозов нервно. – Даже не стада бизонов, а косяки китов. Обнаглеем, забудем земледелие, скотоводство.

– Муравьи сеют, – напомнил Енисеев.

– Мы не муравьи, – отмахнулся Морозов. Голос его был горьким. – Нам бы на готовенькое, нам бы пограбить всласть! Задумаемся не раньше, чем опустошим сундуки, выбьем все живое, посидим на голодном пайке…

– Здесь голодного пайка никогда не будет.

– Не улыбаться, плакать надо!

– Народ здесь другой, Аверьян Аверьянович. Даже муравей Саша и тот интеллектуал.

– Только и надежда на интеллектуалов. А еще лучше – на интеллигентов. Нельзя спешить, Евмицелий Владимирович. Этот мир дает слишком много. Если сюда хлынет народ, то не удержим контроль. Народ разный! Сейчас все на подбор, даже муравей, как вы верно заметили – интеллектуал. Но начнут прибывать жены, техники, квалифицированные рабочие, завхозы, повара, подсобники…

Енисеева свело внезапной судорогой. Через мгновение спазм прекратился – сигнал, что таблетками злоупотреблять опасно. Морозов кивнул понимающе, ему все как с гуся вода, развернулся в обратный путь.

На листьях уже поблескивали крохотные искорки, зародыши капель росы. Каждая к утру превратится в сверкающий шар высотой в рост человека. Если воды соберется слишком много, капля сплющится, дождется утра, когда либо жучки выпьют, либо солнце высушит, а то и утренний ветерок сбросит на землю…

В ночи летали бабочки, укутанные от холода в длинный мех. Наземные чудовища двигались замедленно, расчленяли друг друга с неторопливой убежденностью, часто останавливались отдохнуть. Жуки спали, а единственный муравей, которого, помимо ксеркса, встретили на пути, был покрыт длинными частыми волосами. Да и двигался с такой неспешностью, что издали походил на гусеницу.

Спускаясь по стене в расщелину, Морозов спросил внезапно:

– Это место выбрали не случайно?

Енисеев ответил настороженно:

– Вы же видели, заранее не выбирали. Просто место на голой каменистой горке удобнее. Хорошо просматривается. К тому же удобная щель.

Морозов сказал задумчиво, глаза его смотрели очень внимательно:

– А мне показалось, что выбирали с дальним прицелом. Как будто собирались в будущем основать новую станцию. Отводок нашей разрастающейся колонии.

Енисеев попробовал отшутиться, скрывая тревогу:

– Вы не первый так думаете! Даже не второй.

– А кто первые два? – спросил Морозов быстро.

– Муравьи Саша и Дима.

Утром Енисеев вывел Морозова пораньше, чтобы тот успел увидеть еще один мир, которого не встретишь ни днем, ни ночью. Мир перенаселен, экологические ниши забиты плотно, есть звери дневные, есть ночные. Но отыскались и те, кто наловчился использовать короткие часы, даже минуты рассвета, когда ночной холод уже испаряется, а дневная жара не наступила, когда насекомые едва отходят от оцепенения, когда можно хватать и тащить, когда можно напиться росы, пожевать травинку, уволочь в нору сочный стебелек.

Вдвоем наблюдали за невиданными муравьями, жучками, клещиками, сороконожками, твердотелками. Видели молниеносные схватки, стычки, видели, как часто удачливый охотник становится добычей другого ловца. Мелькало, как при ускоренной съемке, все торопились успеть, днем можно поспать и накопить силы для короткого периода бешеной активности вечером, в промежуток между жарким днем и холодной ночью.

– Изобилие, – выдохнул Морозов угрюмо, – пугающее изобилие. Мы к нему не готовы.

– Еды много. Ну и что? Высвободим мозги для творчества.

– Если бы… Плохо вы знаете людей, Евгаллий Владимирович!

– Я в них верю.

– Гм, очень удобная позиция. Не знаю, не верю. Что-то знакомое слышится…

– Обратите внимание на скорости!

– Обратил… Боюсь, нам придется жить в таком же темпе. А ведь цивилизация и так мчится чересчур быстро. Опасно быстро.

Лицо Морозова было несчастным, тревожным. Енисеев сказал осторожно:

– Здесь другой метаболизм. Мы не только быстрее двигаемся, чем жители Большого Мира, но и думаем. Так что это не опасно. Должны успевать.

За их спинами послышался странный шум. Появился Дмитрий, на его плече сонный Буся ожесточенно чесал затылок средней лапой, потом ожесточенно стал драть когтями задней прыгательной, крепко вцепившись в комбинезон остальными и едва не сбивая лапой крохотные усики. Дмитрия раскачивало, как деревцо в бурю.

– Ждем ваших указаний, – объявил он жизнерадостно. – Да успокойся ты, морда!

– Это мне? – осведомился Морозов.

– Что вы, Аверьян Аверьянович, – испугался Дмитрий. – Как можно! Ведь это же вы подписываете представление о повышении в звании…

– Кого повышать? – спросил Морозов еще угрюмее. – Тебя или твое страшилище?

– Можно и ксеркса Диму, – подсказал Дмитрий радостно. – Ему хотя бы сержанта. Для поощрения! А Бусе… Бусе можно лычки прапорщика.

– Подумаю, – пообещал Морозов туманно, – пока все бодрым шагом к новым горизонтам! К новым свершениям.

Сообща выволокли воздушный мешок, Морозов зажег горелку. Ткань начала шевелиться, задвигались канаты. Над расщелиной вздулся красно-оранжевый шар с пугающими кругами и треугольниками. Дмитрий с Забелиным и Хомяковым спешно переносили в гондолу снаряжение. Ксерксы суетились в панике, пробовали перетаскивать обратно, но сообща им «забили баки», «повесили лапшу» на уши, хотя ушей у муравьев никогда не было, и в конечном счете обоих затолкали в гондолу.

– Все на месте? – осведомился Морозов.

Дмитрий по его знаку брызнул на канаты растворителем. Те лопнули с мягким синтетическим звуком. Гондолу резко дернуло вверх и в сторону. На этот раз на ногах удержались все, опыт появляется быстро.

– Ветерок, – сказал кто-то с тревогой. – Экспресс!

ГЛАВА 8

За первый день после этой посадки они покрыли, если считать в пересчете на свои размеры, территорию Европы, Азии и двух сотен обеих Америк. Морозов хмурился, грыз ногти. Слишком велик простор, человечество не готово… Если оставить здесь крохотную станцию… это же все равно, что дать им в распоряжение весь материк! Даже если все семимиллиардное человечество перебросить в Малый Мир, на каждого придется участочек, равный ста Франциям и пятистам Китаям! А собрать группы по десять-пятнадцать человек, то на каждую группу придется площадь планеты чуть больше, чем Юпитер. Такая роскошь не снилась ни колонистам Дикого Запада, ни переселенцам Сибири.

Когда летели над лесом, навстречу метнулось несколько птиц. Первая пролетела так близко, что шар закачался, гондолу мотнуло. В руках Дмитрия мгновенно появилось ружье, хлопнул выстрел. В ответ раздался такой страшный птичий крик, что вся стая, раскачивающая «Таргитай» в воздушных ямах, рассеялась в панике.

Птица камнем рухнула вниз, отчаянно забила крыльями, пронеслась над кустами.

– Неплохой выстрел, – одобрил Морозов.

– Плохой, – возразил Овсяненко. В его добрых глазах стояло осуждение. – Клей попал прямо в клюв! Теперь помрет с голода. Почему бы не стрельнуть в глаз или вообще…

– Вот беда, – сказал Морозов, но огорчения в голосе не было.

Дмитрий закинул ружье за спину, развел руками с самым невинным видом:

– Стрелял в клюв, потому что пташечка уже распахнула его на нашего уважаемого эскулапа. А клювик будь здоров, как ворота в паровозное депо! Если бы она прицелилась цапнуть его глазом или этим «вообще»…

Он ушел, провожаемый одобрительными смешками. Овсяненко растерянно смотрел ему вслед:

– Когда он появлялся на Станции с незапланированной добычей, всякий раз оказывалось, что «оно напало первым». Удивительный человек! На него нападают даже безобиднейшие мошки, златоглазки, личинки. Естественно, он только реализует свое священное право каждого человека на необходимую самооборону! Ничего больше.

Енисеев напряженно рассматривал проплывающую внизу землю. Раньше считал, что с большой высоты воспримет ее как прежний житель Большого Мира, но что-то не давало вернуться к прежнему состоянию. Сейчас под ним проплывал не лесок с тоненькими березками, а целые миры, где каждый листок – квартира, ветка – улица многоэтажных домов, а тоненькое дерево – громадный город. Или просто ждущее хозяина изобильное пространство, равное по площади губернии. А вот тот островок в десяток деревьев – государство, величиной со всю Азию.

Внизу змеился небольшой ручеек, такие в том Старом Мире перешагивал запросто, но с этого летящего шара видел теперь широкую, стремительно бегущую реку, полную водопадов, порогов, водоворотов…

– Выбираете место для нового города? – раздался над ухом зычный голос.

Енисеев подвинулся, давая место на мостике Морозову, хотя на площадке мог поместиться весь экипаж, включая ксерксов. Морозов щурился от солнца, в его глазах была насмешка, понимание, предостережение.

– Тогда уже для столицы, – ответил Енисеев в тон. – Чего мелочиться? Любой участок годится.

– Так уж любой?

– Любой, – ответил Енисеев серьезно. – Даже в самом безводном районе, где люди не живут, нам хватило бы ресурсов для привольной жизни. Энергия от фотоэлементов, вода из росы… А насекомых для мясных блюд везде великое множество.

– Безжизненных районов нет?

– Разве что в Антарктиде… Да и то отсрочка на время. Впрочем, среднеклиматическую полосу осваивать и заселять десятки тысяч лет! Даже если перенести сюда всех людей на свете, предположить самый дикий прирост…

Морозов поинтересовался словно невзначай:

– Полагаете, прирост населения увеличится?

– Обязательно. Одним ребенком ограничиваются не по случаю занятости родителей, что бы там ни говорили брехливые демографы. Прокормить трудно! На каждого ребенка нужно еще одну зарплату… А здесь даже родителям не надо думать о хлебе.

Морозов смотрел на него с веселым интересом:

– Евшизий Владимирович, я вас не узнаю! Всегда такой точный, выбирающий слова… э-э… отточенные термины, семь раз отмеряющий, прежде чем притронуться к ножницам! Да вы ли это?

Енисеев ответил с неудовольствием:

– Ну… специалисты клянутся, что все репродуктивные функции сохранены.

– Евглюкий Владимирович, вы ведь ученый. Во всяком случае, были ученым, который верит только эксперименту.

Енисеев посмотрел на директора недоверчиво, то ли он понимает под экспериментом, что понимает и он, на всякий случай напомнил:

– На Станции одни мужчины.

– А Фетисова?

– Ах да, Фетисова…

Морозов понимающе засмеялся, глядя на обескураженного мирмеколога. Фетисова настолько преуспела в непонятном стремлении быть мужчиной и лучше мужчин, что не только этот доктор наук забыл о ее принадлежности к иному полу. Многие забывают…

«Таргитай» несло над зарослями рододендрона и соснового стланца, над ковром бессмертников и хрустальных трав, над красочными лишаями на глыбах морены, над лесными ручейками, полянами, холмами, сухостоем и каменными осыпями. Даже Морозов видел, что для жизни годится любое место. Везде может разместиться целый город, целая страна…

Неслышно поднялась к ним Саша, отрапортовала:

– Капитан, мы готовы продолжать полет всю ночь!

– Намек понял, – ответил Морозов. – Евфаксий Владимирович, вы планировали вторую посадку сделать сегодня? Для ночлега?

– Из графика не выбиваемся, – сказал Енисеев, он украдкой рассматривал Сашу, – так что можем и сегодня. Командуйте посадку.

– А куда именно?

– Просто вниз. Мы ведь проверяем выживаемость?

– Евкивий Владимирович, давайте без ухарства. А то я смотрю, вы уже перещеголяли кое в чем наших бравых десантников… Вон Саша как на вас смотрит…

Саша фыркнула негодующе. Енисеев поспешно отвел глаза в сторону:

– Мы даже в реке не утонем, если в нее попадем.

Морозов сам уменьшил огонь в горелке. Он любил управлять подачей пропана, чувствуется мощь, а руководитель сам должен держать руку на рычаге. Двигатель гудел, взревывал, а этих звуков так недоставало еще с той поры, как из кабины стратосферного истребителя Морозов пересел в директорское кресло.

Шар начал терять высоту. Верхушки мегадеревьев поднимались навстречу, проносились под гондолой, вырастая и вырастая, наконец зеленая гора пошла слева на уровне «Таргитая». Впереди поднимался новый зеленый кряж, уже различались отдельные иголки, каждая с бревно, однако Морозов сделал маневр, шар подпрыгнул, гора проплыла внизу, затем гондола резко пошла вниз.

«Таргитай» летел в странном мире, где справа и слева на космических расстояниях высились темно-коричневые колонны, рядом с которыми Останкинская телебашня была бы камышинкой. Зелень осталась далеко вверху, здесь только колонны, что вырастали из серого тумана, длились и длились, пока не исчезали в зеленом тумане, в котором уже и не угадывались ветки.

Они снижались быстро, воздушный поток нес их между колоннами. Ближе к земле колонны становились толще, необъятнее.

Однажды шар прошел совсем близко возле одной, это было вставшее на ребро горное плато с обязательными ущельями, разломами, холмами…

Наконец из серого тумана внизу опять выступила зелень, ветки. Пошли мегакустарники. Их «Таргитай» миновал быстро, дальше замелькали этажом ниже разноцветные узорные листья папоротника, еще ниже – травы помельче, победнее…

Гондола чиркнула днищем. Над ухом Енисеева гулко хлопнуло, прозвенел вопль: «В яблочко!» Резко дернулся пол. Гондола несколько раз перевернулась, замерла на привязи. В Большом Мире все было бы всмятку, здесь же как ни в чем не бывало все прилипли к иллюминаторам. Наконец Енисеев на правах эксперта распахнул люк.

Они находились в исполинском мегалесе. Далеко смутно виднелись серо-коричневые стены мегадеревьев, что уходили в небо, между кустов рос и настоящий лес: будяки, чертополох, молочай, одуванчики…

– Выгружайтесь, – велел Енисеев, ощущая непривычный подъем. – Бросок во-о-он к той Останкинской телебашне.

Вчетвером, точнее – впятером, ибо Дмитрий не расставался с Бусей, они побежали, перепрыгивая через бугры, сканируя местность взглядами, обходя сторонкой неопознанных насекомых.

Зеленый ствол незнакомого растения поднимался прямо из земли. Метров тридцать в поперечнике, без листьев, без привычных волосков по стволу, молодой, зеленый, он тянулся ввысь, а через каждые сорок-пятьдесят метров стебель прочно опоясывали валики междоузлий.

– Вперед и выше! – скомандовал Енисеев.

Каждый нерв в нем гудел от возбуждения. Он с удивлением и недоверием прислушался к своему голосу. Командные нотки? У него?

Омертвевшие клетки выступали наружу твердыми плитками, укрывая нежную ткань. Карабкаться было легко, вес не тянул, и Енисеев обнаружил, что несется вперегонки с Дмитрием и ксерксами. Интеллектуальный и бесхитростный резко ушли вперед, а с Дмитрием бежали ноздря в ноздрю. Дмитрий уже запыхался, с недоверием бросал взгляды на мирмеколога. Наконец спросил подозрительно:

– Ты не на допинге случаем?

– Случаем нет, – ответил Енисеев бодро. – А что?

– Резвый больно.

– Ничего, твои мускулы еще пригодятся.

Он остановился на высоте сорокаэтажного дома, ощупал зеленую стену. Дмитрий тоже осматривал каждый дюйм, стараясь понять, что ищет мирмеколог. Когда нерешительно раскрыл рот, собираясь сказать о своем открытии, Енисеев ткнул пальцем:

– Вот здесь проруби отверстие.

– Вместо толстой стены натянута пленка, – сказал Дмитрий раздосадованно, – но закрашена под стену… Ты догадался?

– Знал. Растение эти окна специально оставляет, чтобы муравьи могли пробраться внутрь. У них такой сговор.

– Сговор?

– О взаимопомощи, – ответил он таинственно.

Дмитрий только ткнул лезвием, как изнутри пахнуло теплым влажным воздухом. Продрав зеленый занавес, он сунулся в дыру. Там был цилиндрический зал в двадцать метров диаметром. Пол блестел крохотными капельками на подогнанных одно к одному волокнах. Стены уходили ввысь. На большой, как в церкви, высоте виднелся мясистый, поросший зелеными сталактитами потолок. Нежно-зеленые стены с солнечной стороны и темные – с теневой пропускали ослабленный свет. Справа по стене мелькали тени: рядом под ветром покачивалась соседняя «останкинская телебашня».

– Здесь остановимся на ночь? – догадался Дмитрий.

– Здесь. Или в любом другом зале. На выбор!

Дмитрий высунулся наружу, долго орал, махал руками, привлекая внимание. Наконец его рассмотрели в бинокли, и по исполинской зеленой трубе покарабкалась вверх целая альпинистская экспедиция.

Овсяненко взял пробы воздуха, сока, неохотно признал место пригодным для ночевки. Пока все обустраивались, Дмитрий тщательно обследовал зал, словно искал подслушивающие устройства, обнаружил на стыке стены и пола место, которое с сомнением назвал замаскированным лазом. Не успел и глазом моргнуть, как интеллектуальный муравей без раздумий вонзил жвалы в сочные волокна. Брызнул белесый сок. Сашка потянул за край зеленого брезента, послышался треск. Муравей попятился, не выпуская из жвал зеленую перегородку.

– Все меня опережают! – воскликнул Дмитрий удрученно.

Он бросился помогать, вдвоем расширили отверстие, а когда дыра оказалась достаточной, в щель неторопливо пролез ксеркс Дима, отпихнув интеллектуала и двуногого друга.

– Ну вот, – сказал Дмитрий совсем упавшим голосом, – теперь меня и микробы лапами загребут…

Ксерксы спустились в новый зал по внутренней стене, а Дмитрий, чтобы хоть в чем-то опередить их, спрыгнул. Муравьи, как ни странно, прыгать не умели. Даже не решались просто падать с мегадеревьев, а всякий раз проделывали изнурительный путь вниз, даже если верхушка муравейника была прямо под той веткой мегадерева. Правда, вроде бы есть такие муравьи, которые бесстрашно спрыгивают с веток, – формика зовутся, но таких Дмитрий не встречал, а собственным умением падать с деревьев гордился так же, как мирмеколог – способностью мыслить.

Дмитрий в прыжке опустился прямо в середине зала. Шагнул и… застыл. Подошвы попали на упавшую сверху каплю сока, теперь уже клея. Пока он с проклятиями отдирался, ксерксы умело обследовали этот новый зал, тоже отыскали такой же замаскированный ход, прогрызли, один за другим юркнули в новую дыру.

– А еще муравьи! – горько кричал им вслед Дмитрий. – Никакой братской взаимовыручки! Наговорили о вас: дружные, самоотверженные… Предатели!

Буся обеспокоенно возился на его плече, сочувственно стрекотал. Кое-как отодравшись от клея, Дмитрий двинулся к зияющей дыре в полу. Подошвы отрывались с громким чмоканьем, словно работал мощный насос, каждый шаг давался с боем, словно Дмитрий шел к трудному светлому будущему строить четвертый сон Веры Павловны. Хорошо, не загустел сок, остался бы, как муха на липучке, куковал бы, пока опозоренного отыскали бы эти штатские!

С проклятиями, беря каждый шаг, как Фауст, с боем, добрался до дыры. Этажом ниже на стыке стены и пола ксерксы с энтузиазмом прогрызали новую дыру. Мокрые брызжущие соком волоконца летели во все стороны.

– Вообще-то понятно, – пробормотал Дмитрий, – я бы тоже увлекся, обо всем забыл… Да и не остановить меня такими пустячками! Потому вы и не беспокоились.

Он приготовился спрыгнуть к ним, сокращая расстояние, но в последний момент все-таки спустился по стене.

ГЛАВА 9

В верхнем зале, куда проникли в самом начале, люди сбросили опостылевшие комбинезоны. Влажность высокая, воздух теплый, со сладким привкусом. В гондоле остались Чернов и Забелин, остальные располагались на ночь. Морозов ходил по периметру, осматривался, щупал влажные стены. Кожа жадно дышала влажно-сладким воздухом, впитывала через поры прямо в лимфу, молекулы воздуха подхватывались, разносились по капиллярам, усталость незаметно испарялась.

– Эти пещеры… они готовы для жилья. Это не случайность, Евмухий Владимирович?

– В мире нет случайностей, Аверьян Аверьянович. Простейший симбиоз растений с муравьями! Обычнейшее явление. Растение дает пустоты в стволах, снабжает сладким соком, хлебцами, а муравьи защищают от гусениц, короедов, прочей дряни.

С другого конца зала услышал Хомяков, подбежал в мгновение ока:

– Чем-чем снабжают?

– Муравьиными хлебцами, – объяснил Енисеев. – Их называют телами Фрица Мюллера или тельцами Бельта. Они торчат большими кучками у основания прилистников, если вы заметили…

– Винюсь, не заметил. Это серьезное упущение… Овсяненко, Фетисова, прошу со мной. Поможете.

Морозов покосился им вслед со снисходительным удивлением:

– Что вы с людьми делаете, Евхомий Владимирович? Таким хорошим был химиком, а теперь… По-моему, он с момента вылета о химии ни разу не вспомнил. Голодал в детстве, что ли? А что с Алексеевским? Куда пропал?

– Расширяет наши владения. Превращает этот зал в анфиладу залов. По вертикали. Пусть, зато это держит ксерксов занятыми. Муравьи счастливы, когда заняты, когда приносят пользу.

– Вот это настоящие люди, – сказал с чувством Морозов. – Сколько, говорите, природа над ними поработала?

– Несколько сотен миллионов лет.

– Гм… И все еще коммунизм не построили?.. Ладно, мы им поможем.

– Может… не надо? – спросил Енисеев осторожно.

Морозов подумал, согласился:

– Да, пока надо заниматься проблемами сегодняшнего дня. Да и строители из них… Кому нужны остальные залы? И в этом как в концертном!

Издалека шли тяжелые ухающие звуки, будто где-то ворочались и вздыхали горы.

– Не нам, будущей колонии пригодится, – ответил Енисеев серьезно.

Морозов посмотрел на него подозрительно. Мирмеколог, судя по наблюдениям, всегда был зажат, дергался от неуверенности, объяснял каждый шаг. Шутить не решался – выжить бы! – а это дело нешуточное.

В короткий промежуток между ночью и днем был час пик. Внизу по земле пронеслись стремительные бегунки, выползли бесконечно длинные кивсяки, блестели под солнцем отполированные панцири жуков, похожих на танки с противоатомным покрытием, проползли гиганты жуки-рогачи, как только их земля держит, на стебле блеснули перламутровые крылья – кто-то рискнул спланировать, поблескивали спинки клещиков, крохотный червячок вынырнул из-под земли, ухватил что-то круглым ртом, тут же провалился прямо перед жвалами набежавшего бегунка…

Морозов ночью опять не спал. Старческая бессонница, не могу в новом месте, чужая постель бока жмет, то да се, и снова Енисеев сопровождал начальника, защитившись от холода капсулками, от хищников – отпугивающими комбинезонами, а для встречи с самыми непонятливыми захватил бластер.

Без помех вылезли наружу. К счастью, Морозов не решился бродить по ночному миру, как Гарун аль-Рашид по Багдаду, вниз спрыгнуть нетрудно, зато карабкаться наверх в темноте и по холоду…

Межэтажные перекрытия выступали наружу широкими смотровыми площадками, четверка коней проехала бы как по Великой Китайской стене. Здесь коней не было, если не считать Дмитрия с ксерксами, которые где-то далеко внизу неутомимо взламывали перекрытия, соединяя залы по вертикали. Морозов медленно побрел по кругу, осматривая мир сверху. От стены шло тепло, растение старательно держало прогретый воздух.

В бинокль разглядели небольшое озеро за дальним лесом папоротника. В оттиске конского копыта, как предположил Морозов, или лосиного, как решил Енисеев, вода темная, застывшая, как поверхность нейтронной звезды, абсолютно ровная, неподвижная. С краю вмерзла луна, четкая, более реальная, чем слабое пятно в бесформенном небе. С той стороны доносился отчаянный треск кузнечика, словно он раздирал хитиновую грудь. Послышался отзыв, но слабенький, нерешительный. Второй боялся повредить инструмент или берег до значительного случая, не понимая, что каждую песню надо делать так, словно это последняя в жизни песня.

Издалека шли тяжелые ухающие звуки, будто где-то ворочались и вздыхали горы.

– Лягушки просят у бога дождика, – сказал Морозов, довольный, что узнал кваканье. – А мы ведь еще не сталкивались с ними! И с другими крупняками, бог миловал.

– Сплюньте, – посоветовал Енисеев. – А то не ровен час… Просто насекомым надо меньше пространства, вот ими и забито все. А для крупных нужен простор для прокорма.

От стен шло тепло, из продырявленного лаза через каждые полчаса поступала новая волна теплого воздуха. Дмитрий с ксерксами – или ксерксы с Дмитрием – доблестно проламывали очередную перегородку, расширяя пределы. Было в их настойчивости нечто от хронической нехватки с жильем. Муравьи – понятно, а Дмитрий… Впрочем, он тоже, по слухам, последние годы жил в перенаселенной коммуналке.

Потом интервалы удлинились, чем ниже этаж, тем прочнее межэтажное перекрытие. Морозов внезапно озяб, удивив Енисеева до потери пульса, коротко попрощался и полез обратно в дыру.

К утру температура сильно упала, но всех растормошил Хомяков. Он встал раньше всех, приволок гору хлебцев: «Там их горы!.. Пропадают! Целые склады с сахаром, мукой… Все раздувает ветром, смывает дождем! Как сказано у Карла Маркса – бесхозяйственно, просто безнравственно давать хлебу гнить…»

Он запихал в полупроснувшихся членов экипажа килокалории, изнывал от бессилия, что столько готового продукта пропадает, что нельзя все собрать, упаковать, загрузить в «Таргитай».

– Ешьте, – требовал настойчиво. – Набирайтесь в запас. Кто знает, что впереди? Вдруг пойдут голодные края? Езда в незнаемое как-никак! Евглюкозий Владимирович, вы пометьте на карте эти места. Может быть, все-таки вызвать народ, пока голодные жуки не набежали? Овсяненко поклялся, что там белки, жиры и витамины, каких ни в одном продукте нет! Жаль отдавать вредителям на потраву.

Морозов ел с аппетитом, мюллеровы хлебцы удались на славу. Рецептура отрабатывалась миллионы лет, как заметил вроде случайно Енисеев. Чехов обещал за полгода научить зайца спички зажигать, а тут вроде задача проще…

– Обязательно отмечу на карте, – пообещал Морозов. – Но – красным цветом!

Стены быстро начали светлеть, переходя из хмурых темно-зеленых в радостно изумрудные. Яркий луч солнца ударил в стену напротив Овсяненко, где тот завтракал, и хирург замер, держа хлебец в зубах: в зеленом квадрате задвигались ядра, темные мешки. Поплыли, волоча хвосты, пузыри и блестящие колбаски. Что-то выплывало, что-то выдвигалось, тыкалось в темнеющие межклеточные перегородки, словно пыталось дотянуться до хлебца в его руке…

– Жить можно, – подвел итог Морозов. – И стол, и дом. Впечатляет. Но все-таки не настолько, чтобы ради дармовой еды и жилья, несмотря на еще встречающиеся отдельные недостатки с продовольствием и жильем, отбросить достижения цивилизации и ринуться в мир жуков, как говорит наш Хомяков. Не так ли, Евкрылий Владимирович?

– Подсчитаем очки позже, – предложил Енисеев миролюбиво. Странное чувство уверенности постепенно крепло. – Все-таки там все еще встречаются эти отдельные недостатки… И хотя наши достижения в этой области огромны, но недостатки встречаются чаще и чаще. А здесь… К тому же кто сказал, что достижения цивилизации надо отбросить? Все возьмем с собой.

Из дыры в полу высунулась огромная голова интеллектуального муравья. Повел сяжками, выкарабкался, цепляясь когтистыми лапами, с озабоченным видом подбежал к Морозову.

– Со мной все в порядке, – сказал Морозов с досадой. Он посмотрел по сторонам, гася улыбочки. – Подхалим! Занимался бы чем-то одним, а то прыгаешь от дела к делу. Сангвиник нашелся! Вон Алексеевский и Дима плечом к плечу… усик к усику крушат перекрытия. Евмудрий Владимирович, это займет их надолго?

– Если пробивались всю ночь… то в нашем распоряжении небоскреб этажей в пятнадцать. Чуть ниже почвы идет нулевой цикл, дальше каверны в корнях, но сколько до них – боюсь ошибиться.

С потолка спрыгнула Саша, приземлилась Морозову на плечо. Не смутившись, грациозно спорхнула, лихо козырнула:

– Параметры позволяют разместить в этом зале…

Морозов удивленно поднял брови:

– Фетисова, я вас не узнаю. На Енисеева работаете?

Саша покраснела, ее кулаки сжались:

– Аверьян Аверьянович, я работаю на программу экспедиции! Докладываю, что жизненные условия вполне…

– Вольно, – прервал Морозов. – Рапорт принят. А жизненные условия вполне, согласен. Енисеев незаметненько всех подводит к этой идее. Тихой сапой, не рубит сплеча, как простак Алексеевский…

Он легко взбежал по стене, высунул голову в отверстие, что почти заросло за ночь.

Далеко внизу виднелись серые холмики земли, бурелом, гигантские опавшие листья мегадеревьев. На одном таком холмике выделялся ядовитым цветом красный комбинезон.

– Забелин! – заорал Морозов, хотя переговорник был вмонтирован в воротник комбинезона. – Доложите обстановку!

Далекая фигура шевельнулась. Морозов услышал слабый голос, искаженный статическими помехами:

– Ночь прошла как один кошмар! Что-то скреблось, верещало, замерзало у самого порога. Просилось погреться. К утру стихло. Сдохло, видать. Но я поста не оставил, Аверьян Аверьянович! Не поддался унижающей гуманисти… гаманитар… гуманоидной жалости, несвойственной человеку нашего общества. Добрые да мягкосердечные не построят четвертый сон Веры Павловны, верно? А когда утром открыл люк, пробовали пролезть всякие бродяги, нищие, попрошайки… Отогнал, конечно, хотя жалость, этот пережиток в нашем передовом обществе, шевелилась. Худые такие…

– Всех гони, – велел Морозов. – В нашем обществе не может быть жалости к бродягам, панкам и прочим бездельникам. Заразу разносят! Через полчаса тебя сменят.

– Хорошо бы! Только такого, кто потверже сердцем… Чтоб характер нордический и в жалости замечен не был.

Морозов отжал кнопку, голос Забелина оборвался. Морозов повернулся к Енисееву:

– Пора бы заменить! Вот Алексеевскому не надо ни сна, ни отдыха, только подай препятствие. Как на быка красная тряпка! Там не опасно?

Енисеев пожал плечами:

– Что может встретиться в пустом доме? Где двери заперты? Мы открыли их первыми!

– А надолго он там?

Енисеев прикинул на глаз толщину стены, высоту потолка, заглянул вниз в дыру, откуда поднимались сладковатые испарения.

– Здесь двадцать-тридцать этажей… Вся башня будет в нашем распоряжении через пару суток. Включая подземные этажи корней. И все запасы хлебцев Мюллера.

– Ну, хлебцы для Хомякова. Он у нас ведущий специалист по недоеданию. Конечно, я побываю на всех этажах, отчет должен быть полным.

Все залы, как записал для памяти Морозов, – это воздушные резервуары. Изолированный воздух предохраняется от перегрева и потери влаги, а на внешних кольцах междуузлий скапливается дождевая вода, откуда всасывается стенками. Заткнув дыру, через которую влезли, можно держать воздух влажным, а температуру легко подыскать по душе, перемещаясь по вертикали. Самые холодные залы внизу, в стенках еще циркулирует грунтовая вода, зато в верхнем жарко, как в бане. В каждой башне с комфортом разместится пять-шесть тысяч человек плюс к жилым помещениям множество помещений для работы, учебы, спортивные залы и профилактории!

Но лучше, добавил Морозов про себя, чтобы заселение… даже не заселение, а даже крупные научные станции Малого Мира строились как можно неспешнее. Здесь работа другая, учеба другая, многое другое. А если там, в Старом Свете, всякие экстремисты и националисты все еще по цвету кожи или разрезу глаз относят человека к высшим или низшим, то даже там такие взгляды встречают не просто противодействие, а ответную защитную реакцию: черный национализм, желтый, избранничество… А здесь пока что ученые отделываются шуточками, только нельзя доводить до того, чтобы сказали всерьез!

Хомяков неутомимо облазил башню внутри и снаружи, взял на учет запасы корма, а Енисеев, гордясь так, словно сам вырастил такое чудо, вывел Хомякова по внешней стороне на самый верх. Там начиналась область широких листьев.

На ближайшем черенке торчали круглые шары на тонких ножках. Размером с футбольные мячи, даже с такими же плотно сжатыми чешуйками, они тянулись широкой полосой, постепенно сужаясь в клин.

Енисеев сорвал, точнее, снял ближайший мяч. На стебельке осталось углубление, мяч лежал на аккуратной подставке. Голубые чешуйки под его пальцами снимались легко, открывая белоснежную рассыпчатую массу, похожую на мякоть особо породистого банана.

– Попробуйте!

– Я не подопытный кролик, – заявил Хомяков негодующе. Он осторожно взял шар, – и не морская свинка… Вообще-то… Гм, что-то совершенно новое на вкус. Ну и обжоры здесь живут! Ну, гастрономические развратники! Ну, насекомые!

Он съел почти все, благосклонно кивнул:

– Сахару переложили… Но в остальном очень неплохо. Я возьму еще один на анализы?

– Возьмите два. И запишите, что, если сорвать эти хлебцы, через день вырастут новые. Еще через день – снова созреют. Опять сорвете – новые нарастут…

– Ничего себе урожайность! Эх, там, в Старом Свете, хоть бы малость было что-то похожее!

Он помчался в первый зал, где сразу же после вселения оборудовал походную экспресс-лабораторию. Енисеев нерешительно залез через дырку следом, огляделся. Все работают быстро, уверенно, азартно, хватаются за десятки дел и успевают. Только он, инициатор экспедиции, если без лишней скромности, просыпается на краткие периоды, затем снова впадает в оцепенение. Даже Морозов везде лезет сам, наслаждаясь возросшей в сотни раз силой, способностью бегать по стенам и потолку, во все вникает, от избытка сил дублирует Овсяненко, Цветкову и даже Хомякова…

Послонявшись по залу, полез было вниз, опять остановился на полпути. Какой смысл догонять неутомимых и целеустремленных Дмитриев? Ломать межэтажные перекрытия совсем неинтересно, когда знаешь заранее, что там обнаружишь.

Когда выбрался наружу, воздух уже прогрелся. Со всех сторон сюрчало, пищало, стрекотало, взревывало. По зеленым полям листьев двигались тяжелые эшелоны гусениц, воздух колыхался от тяжелых, как танки, жуков-бронзовок и громадных, как авианосцы, жуков-оленей. Часто и резко вспыхивали изломанные злые молнии на сухо шелестящих крыльях стрекоз. По внешней стене, нежась под прямыми лучами, ползало множество разноцветных клещиков, даже двух похожих не найти, на междуузлии греются бабочки такие крохотные, будто Енисеев все еще был там, в Старом Свете.

ГЛАВА 10

Когда на полуденный сбор не явилась Саша, Енисеев сперва пропустил новость мимо ушей. Десантница, профессионалка – не пропадет! Тем более что после того случая с пауком она из кожи вон лезла, чтобы восстановить работоспособность. Ее здоровье и особые условия этого мира сделали чудо. Все срослось, зарубцевалось, а затем рассосались и рубцы. Зиму еще ходила с жуткими белыми шрамами, но весной несколько раз повертелась под жгучим солнцем, Енисеев сам застал ее, дрожащую и синюю от холода, под апрельским солнцем – торопилась пораньше! Кожа покрылась золотистым загаром, от шрамов не осталось и следа.

Только Дмитрий встревожился сразу. Бесстрашная, дерзкая, часто просто невыносимая со своим милитаризмом, все-таки иногда она выглядела беспомощной женщиной.

Морозов сказал с неудовольствием:

– Если полагаете, что она где-то влипла… Но по одному идти на поиск позволить не могу.

Дмитрий раздраженно сказал:

– Если пойдем вдвоем, вдвое сузим поиск.

– Отправимся группами по двое, – отрубил Морозов. – Я с Овсяненко, Дмитрий с Забелиным, а Евхитрий Владимирович с Цветковой. Таким образом, в каждой группе по ветерану и новичку.

Енисеев вспылил:

– Аверьян Аверьянович! В вас говорит странное чувство юмора, а не забота о спасательных группах. Я мог бы отправиться с Хомяковым и Черновым!

– Они останутся охранять «Таргитай». А вы человек наиболее опытный в этом мире. Естественно, что вам для равновесия, так сказать…

Енисеев заметил улыбочки на губах Дмитрия, Забелина. Чуяли, что в подоплеке его неприязни к Цветковой лежит обыкновенный страх перед красивой женщиной. Она в любом конфликте будет права, ее пронесут на руках, ей простят, на ее сторону охотно встанут…

– Вам виднее, – ответил он холодно. – Но я с муравьями обращаюсь лучше, чем вы со своей командой.

По дороге Цветкова держалась рядом, даже пыталась забегать вперед, он гаркнул и подумал зло, что где там Сашу искать, эту бы не потерять. Да и сам, присматривая за нею, вот-вот шагнет в чью-либо распахнутую пасть.

Исполинские растения двигались навстречу мрачными и переплетенными гибкими стеблями, с двигающимися вверх-вниз толстыми листьями. Приходилось смотреть не только по сторонам и под ноги, но и вверх, где стебли нависают над головой, где хрустят панцири, щелкают мандибулы крупных и мелких хищников.

Цветкова совсем притихла, жалась к Енисееву. Раньше ей со всех сторон чудились огромные рты, челюсти, страшные пасти, а теперь все наяву, а этот невозмутимый мирмеколог идет спокойно, иной раз даже раздраженно отпихивает!

Между двух деревьев просунулась огромная голова с горящими злобой глазами, потянулась к мирмекологу, перегораживая дорогу. Тот раздраженно отпихнул ее, прошел совсем рядом с распахнутой пастью, похожей на ковш шагающего экскаватора. Цветкова двигалась следом, не чувствуя ног. Над головой пробегали, цепляясь когтями за стебли, огромные звери, набрасывались на других, часто еще более крупных и свирепых с виду, жутко лязгали челюсти, панцири, хрустели жесткие надкрылья, лапы…

– Может быть, она уже вернулась? – предположила Цветкова.

– Возможно.

– Тогда… вернемся и мы?

– Только с заходом солнца, – ответил Енисеев.

Они часто взбирались на стебли, просматривали окрестности, снова двигались, заглядывая под нависшие над землей листья, разгребая валежины. Енисеев высматривал следы, Цветкова начала кричать красивым звонким голосом. В ответ оглушительно и взахлеб застрекотали кузнечики и даже богомолы, чуткое ухо мирмеколога различило брачные песни самцов.

– Мы еще не заблудились? – спросила Цветкова робко. У нее, как он наконец заметил, очень красивые глаза, смотрит беспомощно, умоляюще.

– Еще нет, – ответил Енисеев ей в тон.

Он почувствовал, что начинает расправляться, даже плечи стали пошире, а плоская грудь кабинетного ученого понемногу выпячивается, как у петуха. Рядом с этой беспомощной тлей не так уж и слаб, если за твоей спиной ищут защиты…

– А заблудимся?

– Непременно!

Огромные стволы папоротников раздвинулись, дальше пошли мангровые заросли низкорослой лапчатки, во все стороны метнулись мелкие жучки, клещики. Сквозь просвет между мегалистьями брызнуло солнце, прогрело, кровь насытилась жаром.

На середине поляны Енисеев внезапно крепко взял спутницу за плечо. На той стороне возвышалась гора, даже не гора – зеленый бугристый холм, странно пирамидальный. В чем эта странность, Цветкова определить не успела, рука мирмеколога сжала крепче, голос над ухом произнес жестко: «Не двигаться!»

Зеленый холм чуть качнулся. Цветкова взвизгнула, разглядев в этой египетской пирамиде огромную лягушку размером с трехэтажный дом, а она панически боялась этих зеленых прыгух, даже когда те были размером с ноготь.

Енисеев сдавил ей плечо так, что Цветкова уже и его страшилась, как лягушки. Зеленая гора присела, расплющиваясь под собственной тяжестью, и… огромное тело взвилось в воздух, заслонив грязно-белым брюхом полнеба. Лягушка вытянулась в полете, передние лапы держала впереди, как перед нырянием в воду, задние тянулись в струнку. Сперва поднималась по невидимой дуге, потом так же грациозно шла к земле. Перед самой поверхностью раздвинула сложенные впереди ладошки, готовясь принять массу тела.

Енисеев молниеносно развернул Цветкову, с силой прижал ее лицо к груди:

– И пальцем чтоб не шелохнула!

Ее трясло. Он обхватил ее обеими руками, крепко прижал к себе. Цветкова сама прижималась так, словно пыталась пробраться к нему в грудную клетку.

Лягушка смахивала на остромордую, даже не квакшу, но теперь, когда Енисеев рассмотрел вблизи голубоватое горло, перебросил животное в подвид травяной лягушки. Самец, молод, силен, готов к брачному периоду. Хорошо бы взять частичку слизи! Овсяненко потеснился бы в лаборатории, ему тоже перепадет, экстрагены лизоцима у самца сейчас особенно активны в брачный период…

Тупая морда распахнулась, как кошелек, выметнулся длиннейший язык, со звучным хлопком ударил в пролетающего комара. Благодаря лупе времени Енисеев видел, как длинный гибкий ремень, прикрепленный передним концом, достал комара, обвил его в тугое кольцо, унес обратно в мокрую пещеру. Чудовищная пасть с чмокающим звуком захлопнулась.

– Оно… оно уже прошло? – прошептала Цветкова ему в грудь.

– Не шевелись, – напомнил Енисеев, не двигая губами. – Мы прямо перед ее пастью…

Ноги Цветковой подкосились. Енисеев держал ее, плотно прижав, стараясь не шевельнуть и пальцем. У лягушек так устроены мозги, что замечают только прыгающее, летящее, бегущее, а сидящего перед носом жирнющего комара не тронут. Просто не видят. Так что эта страшная гора не страшнее надвигающегося скоростного поезда. Только догадайся сойти с рельсов и можешь не дергаться, читай газетку. Мчаться в панике от лягушки все равно что удирать от электрички по шпалам.

Лягушка еще с минуту сидела неподвижно. Светлый живот тяжело шлепался о землю, поднимал налипшие на слизь бревна, булыжники, мусор. Затем присела, расплюснулась, огромные шары глаз оказались почти на уровне глаз Енисеева. Наконец огромная туша беззвучно взвилась ввысь, закружив в воздухе спиралью.

Енисеев невольно пригнулся, исполинская масса пронеслась над головой. В дальних зарослях дрогнула земля, затрещали сочные стебли.

– Все, – сказал Енисеев с облегчением. – Можно идти!

Цветкова не открывала глаз. Енисеев отстранил ее. Ноги у женщины подгибались, она бессильно опускалась на землю. Он потряс ее, подул в сомкнутые веки, в уши. Цветкова не двигалась, расслабленно висела в его руках. Губы чуть раздвинулись, словно приготовились что-то сказать, только не успели…

Темно-красный луч заходящего солнца соскользнул с ее лица, которое сразу стало белым как мел, пополз вверх по стволу дерева, оставляя холодную тень, стынущий воздух.

Енисеев подхватил ее на руки, большими прыжками понесся обратно.

Несколько крохотных фигурок суетились на большой неопрятной кочке. Енисеев быстро сосчитал, вздохнул с облегчением. Двоих нет, но могут быть внутри – кочка не кочка, а замаскированная гондола. Здесь военные умы наконец-то получили свободу рук. Не только пацаны или случайные туристы, никакая разведка не догадается, что за странные божьи коровки ползают по гондоле…

Когда он подбежал, держа Цветкову на руках, с гондолы спрыгнул Морозов. Лицо его было встревоженным:

– Что с нею?

– Не понравилось в лесу, – ответил Енисеев. – А где Фетисова?

Морозов мотнул головой, и Енисеев, подняв голову, встретился с глазами Саши. Она стояла на борту гондолы, ее лицо было бледное, напряженное, девушка не отрывала взгляда от Цветковой на его руках.

Он поднял Цветкову на вытянутых руках:

– Саша, ее надо привести в чувство.

Фетисова не шевельнулась, ее глаза стали холодными.

– Мне кажется, ей так нравится больше. И еще мне кажется, что вам это нравится тоже!

Она исчезла внутри гондолы. Енисеев постоял с Цветковой на руках, чувствуя себя довольно глупо, потому что даже Овсяненко не бросился выхватывать пациентку, а Дмитрий вообще лишь улыбался. Цветкова слабо застонала, ее руки обвили его шею, тонкие нежные пальцы коснулись щеки, и Енисеев ощутил, как туда бросилась жаркая кровь.

– Елена, – сказал он настойчиво, – с вами все в порядке?

Он осторожно и нежно поставил ее на землю. Цветкова нехотя разомкнула руки, ее громадные зеленые глаза медленно распахнулись. В них блеснул странный свет.

– Ох… – Ее голос был тихим и нежным, как дуновение ветерка. – Вы чародей!.. За один миг пронесли через лес, полный чудовищ!

– Ну, – пробормотал Енисеев, осторожно опуская ее, – не такой уж и миг… Нес я довольно долго.

– А мне показалось единым мигом…

Наверху будто фыркнула лошадь. Енисеев удивленно вскинул голову. На краю гондолы снова стояла Саша, ее губы кривились. Она опять фыркнула, ее пальцы зло срывали маскировочную пленку. Вниз летели клочья, один неопрятный лапоть опустился Цветковой на голову.

Енисеев быстро взбежал на мостик, где Морозов чистил пропановую горелку. Внизу на земле с той стороны гондолы мелькнула черно-красная спина ксеркса. Муравей нес в гондолу связку металлических баллонов. Там же Хомяков и Забелин раскатывали воздушный мешок, готовя к старту. Возле них суетился еще кто-то, лица Енисеев не разглядел.

– Все в порядке? Вернулись все?

– Все, – ответил Морозов. – Ложная тревога, как я говорил.

– А что случилось? Почему она задержалась?

Морозов повернулся, словно не слыша, крикнул во весь голос:

– Забелин, разворачивай побольше! А то захлестнет стропами.

Когда он повернулся, Енисеев снова спросил:

– Что задержало Сашу?

Морозов пожевал губами, подумал, внезапно спросил:

– Там в зеленой башне ничего не забыли? А то когда еще вернемся… С Сашей? Да ничего особенного, ложная тревога. Все в порядке. Я посылал ксеркса проверить, не забыли ли чего, но он что-то не так понял. Принес чью-то сумку с яйцами! Живьем выдрал у какого-то насекомого, бессердечный. Или это я что-то не так произнес?

– Муравьи – народ исполнительный, – сказал Енисеев.

– Значит, это я заставил… Хорошо, хоть не в боевой обстановке перепутал.

Енисеев спрыгнул вниз, решив помочь раскатывать мешок. Морозов недоговаривает, а выудить не удается. Морозов опытный жук, ветеран бюрократического аппарата, эксперт по умалчиванию, увиливанию от ответов.

Забелин разогнулся, завидев Енисеева. Лицо его осветилось:

– Евтархий Владимирович! Вы наша последняя надежда!

– Чем могу помочь? – спросил Енисеев настороженно.

– Как бы задержаться на пару суток? – спросил Забелин умоляюще. – Я здесь обнаружил любопытнейшие возможности…

Енисеев взялся за край ткани, потащил. Тончайшее полотно с легким треском стало разворачиваться. Забелин неоригинален, все обнаруживает возможности. Любопытнейшие, обещающие, даже грандиозные и сногсшибательные.

– Решает Морозов, – буркнул он.

– Да ладно вам! Все знают, что отдаете приказы вы, но только голосом Морозова. Я здесь обнаружил удивительную систему, настоящий вечный двигатель…

Енисеев не среагировал, и Забелин сказал отчаянным голосом, борясь со страхом, что украдут идею, за которую, возможно, светит Нобелевка:

– Здесь вода сама подается из земли на сотни метров ввысь! По-особому устроены клетки…

Енисеев от удивления даже ткань выпустил. Чудеса специализации! Как сказал классик: спец по карпу не сможет жарить форель? Специализация зашла так далеко, что иные из технарей, даже лучшие, не знают про осмотику? Все растения, начиная от мхов и кончая баобабами, выкачивают из самых глубин миллиарды тонн воды безо всяких моторов! Удивительно, конечно, но в самом деле можно построить насосы на этом принципе. Только неловко будет давать авторское свидетельство кому-либо! Разве что природе…

– Мы должны держать по ветру нос и парус, – ответил он с дружеской жалостью. – Как у моряков Колумба. Потеряем ветер, наш ценный радист, без которого мы не начинали поход, тут же радирует о крахе, и огромная длань Большого Брата опустится из-за облаков за нашим «Таргитаем».

Забелин сверкнул очами. Он был не согласен с тупым казарменным графиком, который поддерживает даже ренегат Енисеев, больше других изгалявшийся над военной отрыжкой в экспедиции. Такие они все, пророки!

– В какую переделку попала Фетисова? – спросил Енисеев.

Забелин пожал плечами:

– Наверное, просто залюбовалась цветочками. Забыла о времени, опоздала.

– Фетисова? – переспросил Енисеев с недоверием. – Залюбовалась? Забыла?

– Ее привел Алексеевский. Лучше, чем он, никто не расскажет.

Дмитрия Енисеев отыскал, когда тот нес к гондоле из их Сухаревской башни ящик с реактивами. Хомяков шел сзади, прижимая к груди ящик всемеро больше его самого.

– Дмитрий, – окликнул его Енисеев, – все такие загадочные, словно с Сашей ничего не случилось! Я имею в виду, в самом деле ничего не случилось? Серьезного? Она могла не вполне оправиться от прошлых травм…

– Она оправилась, – заверил Дмитрий. Он повернулся к Хомякову. – Я доставлю вашу экспресску в сохранности, не беспокойтесь!

Хомяков посмотрел недоверчиво, но пошел вперед. Дмитрий придержал Енисеева. Глаза десантника сверкали, как у Мефистофеля, голос дрожал от возбуждения:

– Язык держать умеешь? Дело тонкое, деликатное.

– Да что случилось?

ГЛАВА 11

– Вот и я говорю, что ничего особенного не случилось, а она… Хоть и десантница, но душа у нее еще там была тонкая, деликатная, а здесь совсем истончилась, сделикатничалась. Теперь душа у нее как у моего Буси – махонькая, хрупкая, легкоранимая. Надо таких беречь!

– Бусю или Сашу?

– Они мне оба дороги. Ладно, я расскажу, только держи язык за зубами. Саша не перенесет позора.

– Какого позора?

– Вот и я говорю, что никакого позора нет. Но Саша такая тонкая, деликатная! Исхудала еще больше.

– Дмитрий, – предупредил Енисеев угрюмо, – мое терпение лопается.

– Еще бы!

– Дмитрий!

– Все-все, рассказываю. Только как насчет неразглашения? Молчу-молчу… Словом, пошли мы с Забелиным на поиски. Он хоть и физик, а быстро насобачился, как и что здесь, освоился, так что мы сразу разделились. Только ты Морозову молчок, понял? Он вправо, а я, как всегда, налево. Вдвоем больше шансов! В одиночку я наддал, а сам на бегу все рассуждаю. Саша не дурочка, хищная зверюга ее на прием не возьмет, она теперь в таких играх по два козырных туза в рукаве прячет. Словом, бегу я, бегу, мелкое зверье шугаю, от большого сам шугаюсь.. Вдруг чую – амбре! Мощное такое, его ни с чем не спутаешь. Священный жук Древнего Египта прокатил для прожорливого потомства запас продовольствия. Даже не на случай кризиса, а просто для пропитания. Чадолюбивый жук, целую гору скатал, судя по запаху. Мог бы торговать даже, кучу бы бабок заколотил. На две дюжины едоков хватит! Даже если начнут жрать в две глотки. Тут мне некий инстинкт и говорит, чтобы я пробежался по этому следу…

Енисеев посмотрел на него удивленно. Дмитрий сразу ощетинился:

– Ты на что намекаешь? Не тот инстинкт, что у жука, а другой, высший! Не перебивай. Бегу я, бегу… Ноздри зажимаю, конечно. Тут трудность: когда зажимал совсем, то сбивался со следа. Но догнал! Инстинкт – великая сила. Катится впереди круглый шарик, такой круглый, словно его циркулем все время мерили, с двухэтажный домик размерами, а толкают его два жука, похожие на куркулей. Жучиха ростом помельче, но жмет наравне. Равноправие на марше! С виду не шибко интеллигентные, нескладно скроенные, но крепко сшитые – настоящая крестьянская кость, что выживет и в те времена, когда стрекозы да бабочки сгинут… Сизифы переживут аполлончиков!

– Не отвлекайся, не отвлекайся!

– Разве я скосил? Говорю, катят с такой скоростью, словно уже на полном хозрасчете. Шар не катится, а летит, как футбольный мяч с подачи Гарринчи. А на серо-коричневой поверхности часто-часто мелькает нечто ярко-красное… Веришь, Енисеев, что-то в этом мире есть такое, что помогает если не мысли читать – мне только чужих мыслей не хватает! – то хотя бы угадывать. У меня это получается все чаще. Если не инстинкт, то что? Новый орган отрастает взамен вырезанной селезенки?

– Давай про Сашу!

– Ну… – Он проговорил задумчиво, врастяжку, явно наслаждаясь эффектом. – Тут я от радости открыл обе ноздри… Шибануло так, что жуки укатили, а я все сидел, и голова качалась, как на ниточке. Подходи и бери меня голыми руками. К счастью, никто из зверей не решился войти в зону поражения ОВ. А когда ветерок унес газы и одно рогато-зубатое решилось, я ему влепил на добрую память как профессионал профессионалу, а сам вдогонку за жуками…

– Погоди, у тебя ж еще утром был насморк?

– О, продрало почище ингаляции. Догнал, смотрю, а Саша как на тренажере кувыркается! Только-только отдерет руку или ногу от этой питательной, но уж очень липкой массы, как шар делает оборот, и Саша вновь впечатывается в… питательную массу. Закружило ее, залепило, а она, как Лаокоон, выдирается, сражается с обыденностью. Уже еле барахтается, ослабела, а я тут наконец увидел, куда жуки прут шар. Аккуратно вырытый колодец диаметром, как для ракеты «СС-19». Еще пара оборотов, и шар ухнет на самое дно. Умельцы так скатали шар, что пройдет точь-в-точь впритирку! Сказано, не на план трудятся – для дома, для семьи. Если Саша окажется наверху, есть шанс выкарабкаться по стенке колодца, а если попадет под шар? Прорываться насквозь… Завязнет посредине, устала же биться, как рыба… Нет, не как рыба…

– Дальше, – прервал Енисеев, потому что Дмитрий молча глубокомысленно морщил лоб, шевелил пальцами, словно это помогало подбирать слова.

– Сорвал я бывший нитемет, а ныне бластер с молодецкого плеча, влепил жуку по задней паре ног. Он мордой в землю, скребется, недоволен, пробует сорвать липучку, а жучиха – сказано, дура-баба! – катит себе шар дальше. Здоровая, как сарай у моей двоюродной бабки. Но без жука прокатила мимо. Я ж говорю – дура, без мужика им никуда, как ни эмансипуй! Или эмансипируей? Остановилась, бегает вокруг да около, растерялась, а я бегом к Сашке… Одна беда – оказалась наверху, а я никак не могу решиться взобраться по этому… этой еде. Наконец стрельнул нитью ей в ногу, попал точно в пятку, как Парис Ахилле. Ну, быстренько сдернул. Жучиха тем временем помогла содрать липучку с мужа, вдвоем подналегли, шарик аккуратненько ухнул в шахту. Ни на палец зазора. Как по циркулю. Математики! Ганглиев у них на две диссертации хватит, но жуки практики, а что с диссертации? Не зря в Древнем Египте им памятники ставили! Напрасно Саша на них так искрами сыплет, верно?

Енисеев спросил озадаченно:

– Так чего сторониться всех? Комбинезон герметичен. Вымыть хорошенько, только и дела. В крайнем случае сменить. У нас запасных два десятка.

– Псишка, – ответил Дмитрий с чувством превосходства. – Все ей кажется, чудится, мерещится… Всю кожу истерла, все мылась, как Психея. Она внутри совсем не такая, как снаружи.

– А какая внутри?

Дмитрий пожал плечами с самым равнодушным видом:

– А оно мне надо? Мы все внутри малость другие. Но наружу выпускаем себя причесанными, вежливыми, воспитанными.

– Ты считаешь, что Саша внутри хуже?

– Считаю, что мы все внутри хуже… кроме Сашки. Не дай бог телепатию откроют, хана всей нашей прекрасной цивилизации. Сейчас мы друг перед другом беленькие, а то увидим не просто черненькими… а такое увидим, такое… что не хочу о таком даже думать!

От гондолы раздался резкий сигнал сбора. Кричал механический ревун, резко и угрожающе. Разом затихли кузнечики, шмыгнули под листья и камешки-букашки. В их мир вторглось что-то новое… Если не чтением мыслей, то что-то ощутить эти существа все же смогли, и это «нечто» наполнило таким ужасом, что ревун умолк, а насекомые еще тряслись в укрытиях, боясь выставить даже усики.

На этот раз на борту летящего «Таргитая» провели четверо суток. Четверо полных суток внизу проплывали опушки леса, поля, луга. Теперь уже не только Морозов с Енисеевым, каждый видел в невзрачной с виду полянке территорию, равную Бельгии и ста Франциям в придачу, с неостывающим удивлением смотрели на мегадеревья, эти массивы исполинских живых образований…

Неожиданный дар открыл в себе Забелин. Общение с веселым Дмитрием не прошло бесследно: вскоре поздним вечером, когда на земле уже ничего не рассмотришь, он с очень серьезным лицом рассказывал подробности о первой прогулке Цветковой с Дмитрием по окрестностям муравейника. Хотя Дмитрий старался вести ее, держа за талию, даже нес на руках, Цветкова все же ухитрилась… ну, упасть с листочка. К счастью, брякнулась на лист ниже, угодив в середину стада тлей. Естественно, в крик, вереск: вокруг одни кровожадные звери… Дмитрий явился, как вспышка молнии! Заслонив Цветкову, он врукопашную схватился с вожаком звериной стаи, и дрожащая в ужасе Цветкова видела, как попеременно побеждают то человек, то хищник. Мощные мышцы Дмитрия вздувались, как удавы, он напрягался изо всех сил! Зверю дважды удавалось дотянуться до горла человека, но в последний миг Дмитрий невероятным усилием все же отстранял хищника – он помнил, за что сражается! Наконец титаническим усилием поднял разъяренного зверя над головой и победно швырнул в пропасть!

Слушатели катались от смеха, визжали, хватались за животы. Прекрасный, но узкий специалист, Забелин всегда был скучноватым, но теперь вдруг открыл в себе дар рассказчика. А как умело имитировал бравого десантника, его схватку с кровожадной тлей, картинно вздувал мускулы, перекатывал бицепсы, каждый раз застывая в позе пластических греков, раздирающих гидру, давящих змей, усмиряющих быков!

Сквозь иллюминаторы в полу видели, как далеко внизу в черноте вдруг расцвел желтый цветок, настолько яркий, что казался ядовитым. Из оранжевости полетели длинные бенгальские искры. Через некоторое время «Таргитай» догнал запах гари.

Кто не спал, схватился за бинокли.

– Что это могло быть? – спросил Дмитрий тревожно. – Вулкан?

– На этой широте?

– Тогда пожар? Международные террористы подожгли нефтяную вышку?

– Террористы – ладно, поверю, но откуда в этом районе нефть?

– Неужто всю на экспорт выкачали?

Шар качнуло, рывком теплого воздуха подбросило выше. Красное пятно расплющилось, края уходили в черноту, но оранжевое ядро еще долго цвело, не смешиваясь с простецким красным.

Утром Енисеев, будучи дежурным, стоял на капитанском мостике. Морозов тоже был там, бродил взад-вперед, благо широкая площадка позволяла. Его часто мучила бессонница, хотя слово «мучила» было из старого мира. Морозов спал по два-три часа в сутки, но чувствовал себя как муромский огурчик, на бессонницу жаловался по привычке.

Лазерный луч солнца упал с горящих облаков на верхушки мегадеревьев. Из одинаково темно-зеленых они превратились, вспыхнув, в пеструю зелень всех оттенков – от нежно-салатного до изумрудного.

Стуча каблучками, как ей это удается, вверх взбежала Цветкова. Ее лицо было мучнисто-белым, несмотря на живой оранжевый свет, заливающий капитанский мостик, и умелый макияж. Она бросила быстрый взгляд на Енисеева, запнулась, сказала очень ровным голосом, все еще не отрывая взгляда от мирмеколога:

– Аверьян Аверьянович, у меня есть важное сообщение…

Морозов кивнул с равнодушным видом:

– Докладывайте при Евплюндии Владимировиче.

– Но ведь…

– Здесь он имеет все допуски. Ответственность беру на себя.

– Аверьян Аверьянович, – сказала Цветкова все тем же ровным мертвым голосом, – радиосвязь… нарушена.

Морозов удивленно поднял брови:

– И что из этого? Я слышал, наблюдаются магнитные бури.

Цветкова ответила трагическим шепотом:

– Это не магнитная буря…

Морозов бросил быстрый взгляд на Енисеева. Вдвоем быстро сбежали вниз, через отсеки жизнеобеспечения, в отсек, откуда Цветкова регулярно передавала сообщения о полете. Корпус радиостанции словно бы побывал в тисках. Что-то мощное смяло, будто картонную коробку. На полу блестели раздавленные кристаллы, из корпуса торчали провода. Магнитная буря была сильной. Она нанесла удар ломиком или чем-то еще более тяжелым.

– Ксерксы, – определил Морозов тяжело.

Он весь отяжелел, словно к нему вернулся прежний вес. Его палец скользнул по вдавленному корпусу, там слабо заблестела полоска. Он поднес палец к лицу, понюхал, лизнул.

– Мед? – охнула Цветкова. Она быстро обернулась на мирмеколога. – Кто-то обронил капли меда на передатчик… Нечаянно обронил… я думаю, но муравьи решили, что в коробке мед!

Морозов еще раз потрогал стенку передатчика, сказал холодным голосом:

– За любую небрежность приходится расплачиваться. Рано или поздно. Первая небрежность – взяли на борт муравьев. Эйфория успеха! Все остальное – только следствие.

Он круто повернулся и ушел. Енисеев спросил:

– Когда это случилось?

– Не знаю, – ответила она пугливо. – Обнаружила час назад, когда подошло время очередного доклада. Пока разобралась, потом искала Морозова. Думала, что он у Овсяненко в лаборатории…

Енисеев быстро взглянул на приборы. Ветер устойчив, за час унесет «Таргитай» на много километров. Отыскать их будет непросто, где бы они в этом мегалесе ни опустились. Морозов – матерый волк, понял сразу.

Цветкова повернулась к Енисееву. Лицо ее было очень выразительным. Неприязнь к муравьям, страх перед ними, недоверие к мирмекологу, который обожает муравьев, этих страшилищ, и в то же время надежда на этого человека, которому так доверяет всесильный Морозов… и который унес ее на руках от ужасной жабы.

– Муравьи… Может быть, с ними надо что-то сделать?

Енисеев ответил хмуро:

– Насколько я помню, мы захватили запасную рацию. Расконсервируем, наладим. Экспедицию из-за такого пустяка прерывать не станем.

Она просветлела, побежала вверх по лесенке. Енисеев проводил ее долгим взглядом. Цветкова даже здесь ухитряется двигаться грациозно, женственно.

Он подошел к радиостанции, потрогал ее сам, ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок. Муравьи? Здесь бесполезно лупить ломиком, отскочит – только и всего. Надо сжать, чтобы получилась такая вмятина. Но у жвал прикус отличается… Кто-то сунул штырь между стеной и рацией, нажал на рычаг!

Если это так, то в экспедиции появился зверь пострашнее всех ксерксов, вместе взятых.

Помчался было к Морозову, тот разберется лучше, видывал всякое на своем веку, но, пока взлетал на капитанский мостик, преднамеренная диверсия показалась бредом. А Морозов в самом деле всякое видывал, потому к нему особенно не стоит. Пусть не ксеркс, мог человек по нечаянности… Правда, трудно вообразить, как можно размозжить рацию по нечаянности, но еще нелепее – террорист на борту «Таргитая»!

Будь что будет, надо довериться Морозову. Непрост этот администратор, хоть и всякое видывал, в самых верхах общается, но еще не особачился. И уже не особачится, здесь не низколобые верха, а высоколобый низ – прослойка между настоящими классами.

Он занес ногу на последнюю ступеньку, как сверху оглушительно хлопнуло. На голову и плечи обрушилась волна жара. Енисеев упал на четвереньки, перекатился под защиту небольшого навеса.

Вверху полыхал столб пламени. Одним концом упирался в пропановую горелку, другим… почти доставал воздушного мешка! В красной ткани возникла дыра с лохматыми черными краями. Дыра быстро расширялась, по черным краям запрыгали оранжевые язычки. В лучах яркого солнца огненный столб был едва виден, но от него шел дикий жар, горелка ревела от натуги.

ГЛАВА 12

Гондола пошла вниз наискось. Воздух из мешка выходил со свистом, ткань морщилась. Слева мелькнула зеленая гора, затем еще одна верхушка мегадерева, еще… Гондола вошла в тень.

Снизу взбежал, перепрыгнув через лежащего Енисеева, Морозов, упал на пропановую горелку. Его лицо исказилось от боли, металл едва не сыпал искрами. Енисеев бросился к нему, сорвал широкий пояс. Рычаг, которым регулировал подачу газа, исчез. Морозов бросился вниз, крикнув:

– Я перекрою в нижнем зале! Пусть тянут до леса…

– Внизу луг! – крикнул Енисеев вдогонку. – Можно бы…

Он прервал себя. Если на луг выйдет стадо коров…

«Таргитай» несся по крутой дуге. Ветра не ощутишь, идут внутри массы циклона, но земля мелькала так, что «умеренный» явно уже «умеренный до сильного»… Впереди разрастались, раздвигались, укрупнялись детали, распадались на мегадеревья. Шар мчался между гигантскими колоннами…

Страшный удар о землю швырнул его с мостика. Со всех сторон трещало, хрипело, падали зеленые стволы, брызгало соком. В двух шагах от земли торчал ствол дерева, из широких устьев текла грунтовая вода, обогащенная солями, опускалась по стволу широким толстым слоем, блестя пузырьками, впитывалась в землю…

Енисеев выскочил, побежал к темному кубу гондолы. Та пропахала борозду, ее тащило ветром, несколько раз перекатило, вот вмятины, наконец заклинило в деревянном ущелье. По обе стороны уходят в небо стены мегадеревьев, а за гондолой вплотную колышется, как водоросли, лес гибких деревьев с ярко-красными, оранжевыми и синими цветами.

Из этого леса снова зазвучал треск, стук, словно работали большие камнедробильные машины. Кузнечики возобновили концерт, спеша подозвать безголосых самок и отпугнуть противников. Из гондолы вынырнули две фигуры в комбинезонах, забрала опущены, в руках бластеры. Дмитрий и Саша встали на краю леса, где из зеленого нагромождения начали высовываться гигантские сяжки, усики, рожки, глаза на стебельках…

Енисеев встал с другой стороны гондолы, чтобы держать ее в центре боевого треугольника. Из люков внизу выпрыгнули Морозов и Забелин, оба тут же закрепили гондолу липкими нитями. Забелин быстро развернулся на шорох, выстрелил жидким клеем в огромную треугольную голову, что тянулась к нему из зарослей.

Дмитрий и Саша стояли на полусогнутых, быстро разворачивались на любой шорох, на любое движение. Бластеры в их руках смотрели на зеленую стену. За их спинами в гондоле был шум, суматоха. Енисеев с облегчением видел, что паники все-таки нет. До сего дня шло гладко, так что и сейчас, по мнению всех, явно простая вынужденная посадка. Катастрофы кончились вместе с застойными временами и послезастойным периодом.

К Енисееву подбежал встрепанный Чернов:

– Я посторожу! Вас ждет Морозов…

Огромный куб все еще торчал в расщелине, зависнув на высоте метрах в двадцати. Для надежности теперь закрепили крюками, якорями, канатами. Воздушный мешок завис на сухих стеблях, сломав тяжестью верхушки. Под ним возилось крупное, шелестело.

Морозов вместе с Хомяковым и Цветковой спешно укрывали гондолу маскировочной сетью. Енисееву бросил зло:

– Что теперь с вашей пожарной окраской? Воздушный мешок видно издали! Найдут пацаны…

– Место безлюдное, – возразил Енисеев, – я знаю эти края. Опасность в другом, Аверьян Аверьянович. Надеюсь, уже не скажете, что и мешок продырявили муравьи?

– С них станется, – отмахнулся Морозов недружелюбно. Вдруг его глаза посерьезнели. – Ты на что намекаешь?

– Я намекаю, что рация разбита человеком. И мешок поврежден человеком тоже.

Морозов застыл, словно мгновенно вмороженный в айсберг. На миг время остановилось, верхушки трав оставались пригнувшимися в одну сторону, а громадный шмель завис в воздухе. Потом Морозов шумно выдохнул воздух:

– Ты всерьез? Понимаешь, что говоришь?

Енисеев развел руками:

– Сперва я сам не поверил. Однако прикус ксеркса и работа ломиком – две большие разницы, как говорят в Одессе да еще в Перми… Аверьян Аверьянович, я читаю Бердяева и Ясперса, а не дешевку о наймитах международного капитала, но здесь вам карты в руки! Вы работали в засекреченных организациях, живых шпионов видели! Даже иностранных…

Морозов сразу как-то постарел, потемнел. Даже чуть осел под невидимым грузом, став похожим на прежнего Морозова.

– Не говори никому, – проговорил он тихо, и Енисеев поразился постаревшему голосу. – Вдруг просто совпадение? Я думал, что хоть здесь обойдемся… Ты молчи, будем присматриваться.

– Ко всем?

– Ко всем. Даже к ксерксам.

– Алексеевскому или Фетисовой… не говорить?

– Им ни в коем случае! У них и так все на медных лбах написано. Крупными буквами! Тут же кинутся бить морды всем подозреваемым. Особенно Фетисова… Нет, с нею в последнее время что-то происходит, а вот Алексеевский не меняется. Прям и прост! Что он, что его тезка…

Судя по секундной паузе, проглотил: «…и что его Буся». А Енисеев лихорадочно, до головной боли, перебирал в уме участников полета. Морозов, Дмитрий, Фетисова, Овсяненко, Цветкова, Хомяков, Забелин, Чернов… Два ксеркса. Ну, ксерксов можно заподозрить, разве что обладая буйным воображением Фетисовой!

Он потряс головой. Сегодня утром ксеркс пытался тащить его куда-то. Енисеев был занят, спешил, от ксеркса отбрыкался, не очень-то вникая в его сигналы, и ксеркс в конце концов ушел, но на пороге остановился и как-то странно осмотрел мирмеколога с ног до головы… Бред какой-то!

Несколько часов кряду снимали с верхушек деревьев воздушный мешок. Он покрыл площадь в несколько сот метров, пришлось подрубить стволы. В редких случаях достаточно было брызнуть растворителем, но чаще рубили, пилили, а мешок сволакивали вниз, расстилали дырой кверху. Хомяков и Забелин умело обрезали обгоревшие края, наложили заплату. Чернов скрепил полосами клея, прогладил, наложил второй слой.

Енисеев улучил минутку, шепнул Морозову:

– А не лучше ли объявить, что среди нас враг? Скрывать недемократично! Это привело к застою, если вы помните историю.

– На собственной шкуре помню, – проговорил Морозов хмуро. – Нет, предупрежден – вооружен. К тому же остальные начнут шпионить друг за другом, команда ученых превратится в майоров прониных… Понесем этот камень сами. Или плечи узковаты?

– Узковаты, – согласился Енисеев. – Не нравится мне это… Мне и кагэбисты не нравились за то, что соотечественников преследовали, не до иностранных было… Но если полицейскую работу переложить не на кого, потащим сами.

– Надо понять, чего добивается наш противник. Если поймем, то наполовину вычислим. Ясно пока одно, мистер Икс не трус. Шел на катастрофу!

– Но зачем? Кому нужен провал?

– Акулам капитализма, конечно, – хмыкнул Морозов. – Но, кроме акул, есть враги пострашнее и покрупнее. У них в арсенале анонимки, черные шары, групповщина, связь с мафией в верхах… Но крушить ломом рацию? Жечь воздушный мешок?

– Это человек действия, – согласился Енисеев.

Морозов кивнул, тут до Енисеева, как до жирафа, дошло сказанное, он ощетинился:

– Это не испытатели!

– Я этого не говорил, – подчеркнул Морозов, – это вы сказали.

– У меня самого мелькнуло подобное, но я тут же отбросил эти недостойные подозрения!

– Не спешите отбрасывать, а то всех отбросите. Я сам не обожаю правоохранительные органы, но ведь они только следят за выполнением законов, которые мы с вами придумали. Мы все недолюбливаем милицию, не говоря уже о КГБ, потому что эти менты возятся с отбросами общества. Но ведь они защищают нас! Потому что мы сами им сие поручили. Себе работу почище, а им, тупые ведь, погрязнее. Зато здесь ценнейшие специалисты, только мы с вами – не обижайтесь – идем не по профилю. Хоть вы и доктор наук, но пока что выполняете чисто прикладную работу квалифицированного десантника.

– Я? – пробормотал Енисеев. Он знал, конечно, что от его профессии пока что отдачи нет и не скоро будет, но такие формулировки… – Гм, похоже…

– Вот-вот. Сами не замечаете, но уже стали кумиром у Алексеевского и Фетисовой. Именно как супердесантник! Как ученого вас пока не знают. Да и не поймут. А про вашу отвагу уже рассказывают легенды. Признаться, даже я, когда наблюдал за вашими прогулками… Словом, Евлистий Владимирович, давайте сейчас поищем скрытый смысл в действиях нашего противника.

– Он мог перебить всех поодиночке… Но пока на это не идет.

Туманная разгадка начала выплывать на поверхность. Енисеев уже почти увидел, как из пелены проступает лицо террориста, оставалось чуть-чуть сосредоточиться, вспомнить детали, и враг будет назван… Но как расколовшаяся гора громыхнул Морозов:

– Подозревай всех!

И неясный образ исчез, словно под ударом урагана.

Вечером Енисеев вышел из лагеря. Необходимо осмотреть окрестности, опасность может ждать за каждым листом, никакие меры не чрезмерны, но на самом же деле он просто не мог работать, когда один из них – диверсант. Где бы ни работал, везде чувствовал на себе вопрошающий взгляд Морозова. Какая-то нелепость: начальник экспедиции считает, что именно он, Евлампий Енисеев, вычислит преступника!.. Ни Шерлок Холмс, ни Мат Хельм, ни даже майор Пронин вроде бы не были именитыми мирмекологами!

Заросли расступались, дорогу перебегали крупные звери, иногда нечто кидалось из чащи, Енисеев автоматически бросал пальцы на рукоять бластера, хлопок, визг, барахтанье, а Енисеев шел дальше, не прерывая нить раздумий. В душе оставалось гадко, словно там проползло целое стадо гусениц. Шпионы, диверсанты… Вот тебе и новое общество, где все с чистой страницы! Средневековье принесли в себе, на зеркало неча пенять, коли рожа крива.

Его рука автоматически вздернулась, палец нажал спусковой крючок. Гарп в прыжке вздрогнул, а сам Енисеев так же неторопливо шел дальше, думал с горечью о сложностях, которые пришли в этот мир. Он только чуть отклонился, когда тело гарпа пронеслось мимо и тяжело ударилось сзади.

Солнечные лучи отступали вверх по стволам деревьев, вслед ползли сумерки. Пора возвращаться, но там придется смотреть в глаза друзей, в честности которых не сомневаешься!

Под подошвами мягко пружинили ворсинки. Енисеев прыгал с листка на листок, почти не всматривался в наступающую темноту, чутье говорило, что опасности поблизости нет, никто не готовится прыгнуть на него, ухватить из-под земли, выстрелить кортексоном…

Внезапно его ноги погрузились в мягкое, холодное, ухватившее почти нежно, но цепко. Енисеев рванулся. Обжавший его ноги осьминог чуть подался следом, но затем властно потянул назад. Енисеев вмялся плечом в мягкое, холодное, гадкое.

Он рванулся, в голову ударил страх. Попал не в лапы богомола или муравьиного льва, ухватило что-то более сильное, более реликтовое, древнее! И держало так крепко, что он почти сразу перестал биться. Развернулся в тугом объятии, и в лицо пахнуло жаром от стыда и злости. Ниже пояса блестела тяжело осевшая у основания водяная сфера!

Вершина была бы по брови, но, к счастью, влип не в середину. Если бы не барахтался в панике, философ несчастный, детектив доморощенный, сумел бы осторожненько выбраться…

Слабеющими пальцами поднес ко рту сразу три капсулы. Глотнул уже с трудом, но холод отступил, в застывающих внутренностях потеплело. Потерял бдительность, как говорят боевые испытатели. Привык обходиться без глупых драк, а здесь не обойтись без гарпунного ружья или бластера!

Холод накатывал волнами. Вязкая вода не выпускала, но можно двигаться, как кот ученый, по кругу, а там что-нибудь да попадется, не может быть, чтобы не встретилось!

Увы, дураки только в сказках счастливы. Магическое «авось» не сработало. Бог сказал внятно: на меня надейся, но бластер с пояса не снимай, хлебалом не щелкай, держи ушки на макушке. Совсем рядом с листом, где он влип в каплю, виднеются огромные камни, сухой ствол дерева, огромный каркас майского жука, похожего на абстрактную скульптуру, опаленную атомным взором… Даже палкой дотянулся бы!

Холод победно загонял остатки тепла вглубь. Енисеев из последних сил попробовал сдвинуть водяную цистерну с места. Листочку не было суток от роду, волосики на нем упругие, восковые. Капля держится на них, листа не касается. Хватило бы сил стронуть, перекатить с листа на землю, но еще Архимед говорил про точку опоры…

Он рванулся из последних сил, кончики пальцев почти коснулись огромного валуна, но пленка дернула назад. Рука врезалась в ледяное желе по плечо. Водяная сфера перерезала его наискось по груди. Сердце заломило от боли.

Над головой прогудел тяжелый ночной жук, грузно упал рядом с листом. Со скрежетом, расшвыривая глыбы, быстро выкопал тоннель, зарылся. Опять не повезло! Упал бы на лист, капля росы скатилась бы…

Холод подавил последние остатки тепла. Застывающими глазами видел вспыхивающие цифры на темном ободке часов, и тут сознание померкло.

Очнулся от лютого холода, все тело трясло. Он стоял на четвереньках, спину невыносимо жгло, руки и ноги были в воде, снизу тянуло космическим холодом. Вода кипела, бурно испаряясь под косыми лучами солнца. Вовсе не молекулы, а куски водяной пленки, ломтики воды отрывались, отламывались, уносились вверх и тут же растворялись в воздухе.

Шатаясь, он поднялся на ноги, упал навзничь. Спину чуть охладило, зато солнце согрело комбинезон с этой стороны, тепло побежало по телу. Енисеев кое-как поднялся, пошел к их временной Станции, цепляясь за листья, падая, упорно выбирая залитые солнцем участки.

Когда показался нелепый бурый ком грязи, что был замаскированной гондолой, Енисеев освоился уже настолько, что отобрал сладкий хлебец у встретившегося жучка-джунгика. Жук уже наелся, от хлебца остался лишь ломтик размером со спинку кресла, но он несся, не оставляя добычу.

Вокруг Станции ходил кругами, как кот ученый, Морозов. Енисеев увидел его взбешенные глаза:

– Где вы шляетесь, Евшлендрий Владимирович? Вы знаете, что вас собирались разыскивать поисковыми группами?

Енисеев забеспокоился, теперь еще их разыскивать, спросил глупо:

– И как, разыскали?

– Нет, – отрезал Морозов гневно. – Я запретил. Не хочу терять и других. Да и Саша отсоветовала. Сказала, что вы уж точно не пропадете. Еще и пленных захватите.

– Зачем нам пленные? – пробормотал Енисеев с набитым ртом. Рассказывать про то, как глупо попался, не хотелось. – Пленные ни к чему…

Морозов посмотрел на хлебец в руках мирмеколога, в глазах начальника экспедиции появилось уважительное выражение пополам с размышлением. Похоже, он вычислял прежние размеры хлебца. Или сопоставлял, одно ли и то же: «пленные ни к чему» и «пленных не брать».

– Ксерксы тоже на месте?

– Нет, оба ушли искать вас, Евжряндий Владимирович. Вы за время прогулки что-нибудь придумали?

– Еще нет.

Морозов набрал в грудь воздуха, медленно выпустил, сам покачиваясь от отдачи реактивной струи.

– Ничего, – сказал он наконец. – Решим и эту задачу.

Он проводил долгим взглядом спину мирмеколога. Хороший аппетит у его заместителя, с виду не скажешь! Это хорошо. Кто много ест, тот много работает. Что ж, если начальник не дурак, он умеет подобрать работящего заместителя.

ГЛАВА 13

Причину катастрофы выяснили наполовину. То ли от сильного толчка, то ли под напором ветра горелка сдвинулась в сторону. По той же редкой случайности кран был открыт на максимум, пламя дотянулось до ткани мешка.

Морозов учинил команде разнос за расхлябанность. Эти дни растаскивали сухие стволы, распилив их на сотни меньших, дыру заделывали, нервно оглядывались на каждый шорох, треск, скрип. Над головой часто проносились жуки размером с носорогов, трещавшие, как перегруженные военные вертолеты. Часто-часто взмахивали прозрачными крылышками, бросая на землю искорки, комарики, мошки размерами от мизинца до слона. По земле тоже бегало и ползало, не обращая внимания на людей.

Целую неделю воздушный мешок освобождали от будяка, латали. Дмитрий и Саша, радуясь освобождению от технической работы, завалили экспедицию добычей. Енисеев признал далеко не все, одно страшилище занес в каталог как «диплодок Фетисова вульгарис». Саша хоть и обиделась за «вульгарис», но была польщена, а Дмитрий избегался, разыскивая и для себя чего-нибудь подиковиннее.

Правда, второй вид открыл не он, а его друг Дима, который вместе с Сашей деятельно очищал заросли от потенциальных противников, стаскивал обрадованному Хомякову. Тот не мог нахвалиться на старательных работников. Дмитрий кисло поздравил ксеркса, а сам ушел в джунгли поглубже.

Морозов вместе с Хомяковым обследовал ближайшие заросли, брал образцы сока, занимался ремонтом, но Енисеев постоянно чувствовал на себе его тяжелый взгляд, настойчиво-вопрошающий.

Из подозреваемых Енисеев исключил Морозова, Дмитрия с Сашей, Овсяненко, затем Хомякова, Цветкову… Остались Забелин и Чернов, но стоило вспомнить их честные глаза… Оставался он сам! Озлившись, пошел по второму кругу. Получилось, что на диверсию способны все. Даже ксерксы, как агенты скрытой цивилизации. Даже он, Евлампий Енисеев, мог оказаться чем-то вроде Джекила и Хайда!

К вечеру активность затихала как у жителей этого мира, так и у людей. Впрочем, они тоже были теперь жителями этого мира и подчинялись его законам. Температура упала, все медленно стягивались в убежище. Наверху остались испытатели, их ксерксы, а также Морозов неспокойно прохаживался взад-вперед.

Енисеев посмотрел на счастливое лицо Дмитрия. Тот даже пригибался хищно, глаза умоляли неведомых зверей выпрыгнуть, напасть, чтобы красиво дать сдачи, выказать отвагу, силу, находчивость!

– Мальчишки, – сказал Енисеев серьезно. – Все еще полагаете, что Мегамир – это всего лишь место для опасных вылазок? Вроде как подняться на Эверест или опуститься в батискафе на морское дно? Ладно, пусть даже субботняя поездка в подмосковный лес, где жарят шашлычки на природе, но никто не остается жить в палатке?

Морозов перестал шагать, подошел, глаза смотрели внимательно и поощряюще. Енисеев видел в его глазах вопрос: ну как, нашел? Или сейчас ведешь дознание?

– Ну-ну, – сказал он с интересом, но Енисееву почудилась и скрытая угроза. – Что вы хотите этим сказать?

Дмитрий фыркнул:

– Что мы не совсем гер-р-р-рои.

– Да герои, герои, – согласился Енисеев. – Но, согласитесь, найдутся еще большие герои… хотя сами себя такими считать не будут… просто энтузиасты, которые поселятся в этом мире всего лишь потому, что полюбят его. Не за Нобелевки, не за научные данные!.. Как многие живут на Крайнем Севере не потому, что на берегу Черного или Средиземного моря места нет, а потому, что влюблены в северное сияние, в белое безмолвие, в нагромождение айсбергов!

Саша прервала раздражительно:

– Глупость! И к тому же клевета на дружный коллектив Станции. Здесь как раз все такие. Все – добровольцы!

– Я говорю о тех, – сказал мягко Енисеев, – кто полюбит этот мир и найдет его естественным для обитания. Ведь на Крайнем Севере живут семьи, рожают, растят детей, которые южные страны видят только на экране телевизора…

Дмитрий присвистнул:

– А, вот ты о чем! Действительно. Вот будет фокус, когда на таких станциях… а эта будет не единственной, уверен!.. появятся брюхастые доктора наук, а их мужья, эдакие профессорища с бородищами, начнут своим орущим чадам менять подгузники… Или здесь подгузники не очень-то понадобятся?

– Не только подгузники, – заметил Енисеев.

Дмитрий сразу насторожился:

– А что еще?

– Да многое. Даже брюхастость.

– Ого, – сказал Дмитрий. – А как же без брюхастости?

Енисеев с неудовольствием поморщился:

– Если брюхастость и будет, то не на девять месяцев, а так… на пару дней. От силы – на недельку. Дикари!.. Да нет, вы дикари, а не насекомые. Неужели думаете, что и эти процессы, я имею в виду процессы воспроизводства, останутся те же?

Дмитрий смотрел рыбьими глазами, еще не врубился, а лицо Саши вытянулось. В глазах метнулся страх. Она скосила глаза на свою грудь, торчит так, как не торчала бы в Большом Мире даже с подпорками, снова посмотрела на Енисеева, но уже с мольбой.

– А что может быть? – спросил Дмитрий с интересом.

– Ну, в целях упрощения процессов организм может перейти к откладыванию яиц, – предположил Енисеев заинтересованно.

Дмитрий угрожающе выпятил челюсть:

– Яиц?

– Ну да, – объяснил Енисеев с энтузиазмом. – Это же так естественно!

Дмитрий всматривался в лицо мирмеколога с беспокойством, словно порывался вызвать «неотложку» и вспоминал, что здесь со всеми проблемами приходится справляться самим.

– Ты это… серьезно?

– Дмитрий, – сказал Енисеев, – какой-то ты… консервативный. Узкомыслящий! В Большом Мире уже и гомосеков и лесбиянцев в людей зачислили, а ты на такой естественный процесс как-то странно смотришь! Согласитесь, кладка яиц – это современно, элегантно, удобно и даже гигиенично. К тому же исчезнет этот девятимесячный период вынашивания внутри женского организма. Как слышал, довольно тягостный…

Саша метнула огненный взгляд, биолог говорит чересчур небрежным тоном. И пренебрежительно, впервые в нем проступило нечто от тупого самца.

– Да нам-то что, – пробормотал Дмитрий, – не мы ж с пузами… А их не жалко.

Енисеев сказал убеждающе:

– Просто отложил яйца и иди по делам. А те спокойненько растут, созревают… то да се… Не как куриные, что растут в… яйцекладе, а как у муравьев.

– Муравьи – это да, – сообщил Дмитрий гордо. – Муравьи – умные!

– А когда подойдет время вылупления, – продолжил Енисеев, – можно и поприсутствовать. На то мы и люди, а не звери… э-э-э… насекомые. Нам самим интересно посмотреть на процесс вылупления. Наверное, интересно.

Саша снова стегнула его жгучим взглядом.

– Это можно организовывать, – сообщил Дмитрий. – Если заранее известно время, то всем надеть галстуки, без бутылки не приходить, садимся в круг и смотрим. А они проклевывают скорлупу… нет, прогрызают оболочку… А помогать им будет можно?

– Ритуалы уточнит местком, – уклонился Енисеев. – Хотя… основы можем заложить сами. А то оставь чиновникам, такого наворотят!

– А не заморимся? – поинтересовался Дима деловито. – В яйцах же их будут сотни!

– Сперва, полагаю, по одной-две дюжины, – предположил Енисеев. – И будут не в яйцах, а, скажем, в оотеке… Как только отложить в оотеке, она через день-два, а бывает и через пару часов, раскрывается, детеныши выползают! Это почти живорождение, такой вариант наиболее близок к естественному будущему человечества.

Дмитрий сказал раздумчиво:

– А что… Это уже лучше. Компроматный…. Тьфу, компромиссный вариант… У кого, говоришь, эти оттеки?

– К примеру, у тараканов.

Саша подскочила на высоту своего роста, с высоты взглядом растоптала биолога по всему Полигону.

Дмитрий отшатнулся:

– Не, так я не согласен. Вон отец мне драл уши, когда я свастику намалевал! Сколько я ни доказывал, что это солярный знак солнца… тыщи лет ему от роду, но батя не слушал, ремень на моей спине истер… Фашисты ему где-то этой свастикой насолили. А я уже и не помню, когда эти фашисты были: то ли в Троянскую войну, то ли в одну из отечественных… Тараканы своим непотребным поведением скомпроматричали… тьфу, скомпромисснича… скомпроментировали, во!..

Енисеев сказал с равнодушием, удивившим его самого:

– А что тебе тот мир?.. Там и нас бы потравили дустом.

Но его уже не слушали. Последним отвернулся Морозов, который все это время прислушивался с каким-то особенно жадным вниманием.

К утру ремонт закончили, горелку обезопасили. Морозов пересмотрел пункты безопасности, ужесточил, вызвав ропот. Чудит начальник, казарменные привычки проснулись! Атавизм.

Гондола лежала на опушке леса. Дальше тянулся луг, в воздухе чувствовалась близость реки. Гондола самым краешком коснулась натека смолы, и Морозов издал грозные указы о неприлипании к живице. Ее накапало рядом целые озера. На горизонте темнели пластинчатые горы, иногда уже расклеванные чудовищно огромными существами Большого Мира.

Ксерксы подолгу пропадали в разведке. Оба приносили массу живой добычи, пытались кормить Морозова. Конфликт дипломатично улаживал Хомяков. Отбирая добычу, приговаривал, что позаботится сам, спасибо, ребятушки, отправляйтесь снова, сколько добра пропадает. По нему, все, что не съедал он сам и команда «Таргитая», пропадало в этом мире зря.

Постепенно ксерксы теряли жесткие волоски, на хитине проступали следы схваток. Муравьи на чужой территории отступают без боя, но ксерксы слишком привыкли быть сильнейшими, чтобы уходить, не давая сдачи.

В первые дни, занятые лихорадочной работой, люди не замечали облепивших их клещей, кровотелок, сосальщиков, и Буся с Кузей устроили настоящую бойню. Они резво прыгали с одного человека на другого, перед глазами то и дело мелькали их драконьи тельца, в мощных челюстях с хрустом лопались крошечные кровососы… Оба нажрались, раздулись, как аэростаты, отяжелели. Лапы едва держались за ткань комбинезонов. Когда Дмитрий в конце недели потыкал Бусе в сомкнутые губы клещика, Буся с отвращением посмотрел мутным взором и брезгливо отвернулся.

В конце недели Морозов спросил у Хомякова:

– Не перебарщиваете ли со съестными припасами? У нас гондола, не летающий остров прожорливых лапутян.

Хомяков явно встревожился, это было видно по его участившейся речи:

– Экологическое равновесие беспокоит?.. Самолет с ядохимикатами убивает больше, чем сто миллиардов таких экспедиций! К тому же используем самую малость, остальное скармливаем местному населению. Круговорот веществ, как сказано у известного вам Карла Маркса. А мы только руку набиваем. Дескать, это вкусно, это вкуснее, а это хоть калорийное и витаминное, но для гастрономического разврата не очень-то…

– Бьюсь об заклад, – сказал Морозов с подозрением, – вы уже начали собирать рецепты для первой книги о вкусной и здоровой пище!

Хомяков замялся, уже явно хотел ускользнуть с ответом, как мокрое мыло из ладони, но воздух ли виной, гравитация, уменьшение атмосферного или какого давления, вдруг сказал:

– Кроме прямой работы… я должен подготовить тему «Особенности адаптации в осенний период в свете решений декабрьского Пленума»…

Он замолчал, и Морозов сказал нетерпеливо:

– Очень важная тема. И что вас затормозило?

– Ну, – сказал Хомяков несчастным голосом, он отвел глаза, – тема важная, жить ей века… Но я человек простой, бесхитростный, не семи пядей во лбу. Пусть, думаю, ее поднимет кто-то талантливее, а я сделаю что-нибудь проще. Для массы, так сказать, для простого народа. Чтоб в каждой семье, чтобы руководствовались, чтобы читали…

На остатки убитых насекомых, которые уносили за лагерь, собирались стаи хищников, слетались местные стервятники, сбегались шакалы и гиены этого мира. Дмитрий с Димой устраивали чикагские бойни. Хомяков из добычи вырезал по ломтику, экспериментировал на кухне. Цветкова похудела еще больше: дала однажды волю женскому любопытству, заглянула на кухню, где Хомяков готовил филе из ноги таракана.

Зато Морозов посвежел, поздоровел, даже поправился благодаря настойчивой заботе ксерксов.

В последний день перед стартом исчезла Фетисова. Когда прошли сроки, на поиски вышли все, только Морозов остался охранять «Таргитай».

Енисеев поднялся в воздух последним. Не верилось, что Фетисова попала в беду, из которой ей не выпутаться самой. Супердесантница, молниеносная реакция, сверхвыживаемость, постоянная бдительность…

Он покружил над лагерем, но вычислить путь Фетисовой не смог – она могла руководствоваться умом и женской логикой. А пускаться вслепую – позор для серьезного мирмеколога!

После той ночной прогулки, когда он позорно влип в каплю росы, он нагрузился оружием, как Рэмбо в Афганистане. Под ним проскакивали зеленые поля листьев, приходилось часто опускаться, смотреть под ними. В руках он держал наготове бластер, оглядывался, вздрагивал, завидев хоть что-то блестящее.

Заглядывая в одну из нор, едва не угодил в мандибулы сороконожки. Пока та выскакивала наверх, расшвыривая камни, он в панике скакнул как кузнечик, в спешке забил крыльями. По сторонам замелькало зеленое, метались тени, а он взлетел еще выше, увидел странную серебряную трубу, уходящую в небеса, понесся вдоль, стремясь добраться до конца. Толстая, массивная, она выходила из бесконечности и уходила в расплывающуюся бесконечность. Через каждую сотню метров от трубы отходили рукава потоньше, на них блестели шарики размером с кулак. Потом тонкие трубы стали попадаться чаще, и Енисеев понял, что летит вдоль радиальной нити к самому центру паутины.

Слева белела стена с темными проплешинами. Мегадерево, похоже – береза. Основание рамы крепится к нему, сама паутина соткана с размахом, в расчете на хороший улов. Глупо Фетисовой попасться в простейшую сеть, но проверить надо, у нее уже бывало всякое…

Енисеев полетел наискось, придирчиво осматривая паутину. Основной канат сплетен из тонких нитей, но эти нити крепче стальных канатов, если брать равные по диаметру. Паутинная рама и радиальные нити хорошо натянуты, пружинят под ударами ветра. Невежды полагают, что паутина вся липкая, но по липкой сам паук не побегал бы, прилип бы сразу. И рама, и радиальные нити, даже спирали плетутся из сухих нитей, паук в самом конце работы нанизывает на них липкие капельки…

Енисеев измерил взглядом расстояние между коварными шариками. Паук оставляет место, чтобы бегать и по спирали, не задевая липучек, но глупые насекомые не подозревают об опасности… А как насчет Фетисовой?

ГЛАВА 14

Перестав махать крыльями, он опустился на ветку мегадерева. Почти наступил на серебряную трубу паутины, что паук захлестнул петлей на ветке, так надежнее, а липучка – лишь для добычи. Важно не потерять саму паутину. Она убежище и ловушка, здесь можно прятаться от непогоды, врагов. Здесь хранятся в коконе яйца, здесь можно защищать молодых паучков!

Енисеев потрогал радиальный трос. Поработал мастер! Пауки видят слабо, даже скакуны различают добычу лишь в двух-трех шагах, остальные ориентируются по движению воздуха да дрожанию паутины. Прилипни сюда мошка, паук сразу нарисует ее портрет, возраст, пол, упитанность… Но если прилипнет Фетисова, какой портрет нарисует паук?

Присмотревшись, на грани видимости заметил кокон. Или что-то напоминающее кокон. Не сразу даже попал руками в петли, полетел рваным трепыхающимся полетом, держась над паутиной. Еще два спеленутых кокона! В первом, судя по размерам, крупная муха, во втором – нежная мошка, такому пауку-гиганту на один зуб, то есть на одну холицеру, а вот третий…

Он вернулся на ветку мегадерева, оставил в расщелине коры крылья. Сперва он бежал по толстому радиальному канату, потом перескочил на спиральную нить, пришлось на бегу перепрыгивать через липкие, размером с дыню шары. Спиральная нить чуть подрагивала, снизу была пустота, земля расплывалась. Он был на высоте тысячеэтажного дома.

Вдруг ощутил под ногами ответную вибрацию. Хозяин высчитал массу новой жертвы, прикинул, поколебался, но все же покинул центр паутины, побежал навстречу. У Енисеева расчеты заняли больше времени, инстинкт в этой ситуации деликатно помалкивал, но все же массу и скорость паука определил, даже примерный возраст вычислил…

Паук выбежал навстречу огромный, как электричка на монорельсе. Енисеев оттолкнулся, его подбросило, он сделал тройное сальто и опустился на соседнюю нить. Увидел бы Дмитрий, умер бы от зависти. А тут удался такой трюк, а свидетелей нет.

Паук затормозил на том месте, где только что билась добыча, пощупал воздух педипальцами. Размером с тяжелый «КрАЗ», нить прогибается, волосатые лапы толщиной с трубы для газопровода. Мускулатура рельефная, а мышцы головогруди, как у Томми Коно. Восемь блестящих глаз, ярких, почти осмысленных. Глядя в них, не всякий студент вспомнит, что эти глаза едва отличают свет от тьмы.

Паук развернулся к Енисееву. Между ними было пустое пространство, но паук смотрел так прямо, осмысленно, что Енисеев осторожненько отступил. Может быть, лабораторные опыты чего-то не учитывают? Паук все-таки как-то видит?

– Ладно, не сердись, – сказал Енисеев. – Какой из меня деликатес?

Он побежал по серебристому канату. Блестящие шарики липучки неслись навстречу. Прыгал, едва попадал на канат, а когда движением воздуха снесло, кое-как зацепился в падении и дальше уже бежал медленнее, глядя под ноги, косясь на паука, что догонял по параллельному монорельсу.

На ближайшем перекрестке паук круто свернул, перебежал на линию Енисеева, канат под ногами мирмеколога затрясся. Не оглядываясь, доверяя инстинкту, он бежал до тех пор, пока педипальцы не дотянулись до его плеч, затем прыгнул – тройное сальто, снова подошвами на параллельный канат! Сегодня явно в ударе.

Он с разбега налетел на третий кокон, поспешно рванул оплетающие его веревки. Канат под ногами затрясся. Веревки не поддавались, Енисеев тратил драгоценные секунды, дергал, наконец кое-как раздвинул на краешке, там блеснуло сизым металлом…

В следующее мгновение Енисеев прыгнул в сторону, уже не удивился, попав после сальто над пропастью точно на канат. Паук, промахнувшись, набросился на запеленутую осу-наездницу, быстро-быстро набросил новые липкие веревки, укрывая закованную в прочнейший хитин противницу. Уже с впрыснутым ядом, наполовину разжиженная соком, еще дергалась, вырывалась, жила…

Енисеев подбежал к ветке мегадерева. Тот же инстинкт заставил оглянуться и на грани видимости увидел расплывающееся красное пятнышко. Еще раз перепрыгнул, побежал, прыгал сразу через два-три липких шара…

Этого противника паук не счел серьезным. Или не знал, стоит ли его съесть. Фетисова была укутана небрежно, голова торчала из кокона целиком, комбинезон просвечивал. Обе руки ее были плотно прижаты к бокам тремя рядами паутины, ноги связаны двумя рядами, справа на поясе висел бластер, слева – двойной запас боеприпасов, из-за плеча выглядывали отточенные гарпунные стрелы.

Енисеев откинул с ее лица капюшон. Саша вздрогнула, в ее глазах мелькнул ужас, но тут же сменился радостью, стыдом, даже негодованием:

– Евлевий Владимирович… Опять вы!

– Прислать кого-то другого? – осведомился он.

– Евбожий!..

– Ладно-ладно, расслабься… Да нет, не в том смысле. Страшного, говорю, ничего нет. Сейчас что-нибудь придумаем.

Нить уже не дрожала, прыгала под ним, подбрасывала. Енисеев вскинул бластер, нажал на спусковой крючок. Их подбрасывало так сильно, что Саша решила, что мирмеколог обязательно промахнется. Комок клея пронесся рядом с пауком, ударился в дальнюю нить.

– Это его займет малость, – сообщил Енисеев.

Сунув бластер в кобуру, он наклонился к Саше, уже не обращая на паука внимания. Саша в ужасе смотрела на чудовище, которое остановилось перед ними в двух шагах, буквально дотягивалось страшными мохнатыми лапами. Затем паук круто развернулся, бросился к новой добыче. Только теперь Саша поняла, что мирмеколог не промахнулся вовсе, а, почти не целясь, снайперски попал в едва заметную отсюда нить.

Кокон, в котором оказалась Саша, был из тонких веревок, похожих на рыболовную леску с палец толщиной.

– Ой, – сказала Саша напряженным голосом, – он возвращается…

Енисеев, не прекращая отделять кокон с Сашей от радиального каната, вытащил бластер, выстрелил. Саша смотрела, побелев, расширенными от ужаса глазами. Мирмеколог нажал на курок не глядя, а сгусток клея точно ударил в дальнюю спиральную нить. Паук остановился, в нерешительности потоптался прямо перед ними, едва не наступая на Енисеева, но все же повернулся к раскачивающейся вдали нити.

Енисеев, орудуя баллончиком, разжижил соединительный канат, что держал кокон на радиальном тросе. Паук в третий раз зигзагами перебежал на их нить, мчался, страшный и нерассуждающий, как асфальтовый каток. Енисеев выстрелил, все так же не глядя, но бластер задержал в руке, в кобуру не убрал. Паук остановился, заколебался, но возвращаться к новому несъедобному комку не стал, пошел вперед. Енисеев выстрелил еще раз, сунул бластер в кобуру.

Саша видела надвигающийся темный тоннель. На холицерах виднелись крупные шары яда, но вдруг на солнце заблестела тонкая нить, паук едва не сорвался в пропасть, схваченный за переднюю лапу. Он яростно забился, канат заходил ходуном, Саша в страхе закрыла глаза. Мохнатая туша прыгала совсем рядом. Тонкая нить, что приклеила чудовище к канату, выглядела ненадежной.

– Он сейчас освободится… – прошептала она в панике.

– Верно, – подтвердил Енисеев довольным тоном.

Подхватив ее на руки, он побежал по канату, направляясь к мегадереву. Фетисову умница-паук запеленал по струночке, можно даже балансировать ею на канате, только бы «умеренный до сильного» оставался вверху, не вмешивался…

– Он освободился, – закричала Саша. – Он… оно догоняет!

Енисеев на бегу повернул ее лицом в другую сторону. Канат трясся, как при землетрясении. На бегу приходилось резко выдвигать неподвижную мумию то вправо, то влево, восстанавливая равновесие.

Канат запрыгал резко, рывками. Енисеев с разбега выбежал на серое твердое плато, упал, хватая ртом воздух. Саша лежала рядом, лицо ее было даже не белым, а голубым пополам с серым.

Паук добежал до края нити, остановился. Он был в двух шагах, нависал над ними, закрывая солнце. Чудовищная голова покачивалась из стороны в сторону, все восемь глаз блестели, как выпуклые стекла.

– Сейчас схватит, – сказала Саша, ее голос дрогнул. – Надо стрелять…

– Не стоит, – ответил Енисеев.

Он сел, глядя на паука. Рука мирмеколога даже не сдвинулась к оружию. Паук прислушался, повернул голову в их сторону.

– Стреляйте, – попросила Саша. Она изо всех сил крепилась, чтобы не завизжать в страхе, не взмолиться: стреляйте, спасите, унесите меня от этого чудовища!

– Зачем? – удивился Енисеев. – Паук нас не видит. Или вы жаждете отмщения?

– Не месть…

– Тогда зачем? Кушать его не станешь, жестковат… На дамские сумочки не годится… Правда, яйцеклад раздут, там могут оказаться вкусные яйца…

Саша стиснула зубы, чтобы не взвыть. Паук ужасен, каким бы красавцем его ни считал мирмеколог. Мохнатые лапы, острые когти, ядовитые холицеры, гора мускулов…

Паук разочарованно повернулся, канат снова начал раскачиваться под его весом. Саша проводила мохнатую спину долгим взглядом, судорожно вздохнула:

– Вы и здесь блюдете экологическое равновесие?

Енисеев поднялся на ноги, ответил спокойно:

– А какой смысл убивать?

Саша посмотрела в безмятежное лицо, ничего не сказала. Енисеев забросил ее на плечо, шагнул к краю. Дальше начиналась пустота. Земля была так далеко, что расплывалась в серо-зеленом тумане.

Голос Саши дрогнул от негодования:

– Вы так и потащите меня?

– Саша, – ответил Енисеев успокаивающе, – тебя освободят в лагере. Эти нити прочнее стальных канатов, я здесь ничего не могу. Этими веревочками из паутины звездолеты бы поднимать на стартовые площадки!

– Я не о том, – прошептала Саша. – Так и потащите?..

– Ты можешь что-то придумать лучше?

– Нет, но…

– Ничего не идет в голову, – признался он. – Потерпи, Саша. Я побегу изо всех сил. Жаль, что не могу унести тебя на крыльях.

Он прыгнул с ветки мегадерева. Кокон с Сашей прижимал к груди, сам падал, растопырив ноги, тормозил воздух как мог, чтобы успеть рассмотреть место внизу, успеть при необходимости хоть малость спланировать в сторону.

При его росте горизонт всегда был в десятке шагов, не дальше. Приходилось часто взбираться на верхушки стеблей, откуда высматривал направление, стараясь заглянуть за кочки, завалы. Над головой чаще всего была зелень первого неба, а когда выскакивал на открытое пространство, то в немыслимой высоте зеленело второе небо – кустарников. Если бывал просвет между гигантскими ветвями, то смутно темнело изумрудное небо мегадеревьев… А поляризационным зрением Енисеев пока что не обзавелся, солнце сквозь такие барьеры угадывать не научился. Через каждые четверть часа снова вскакивал повыше, оставляя Сашу, высматривал, нацеливался.

Проголодавшись, пришиб по дороге молодого сочного клещика, предложил Саше:

– Слопаешь?

Саша с отвращением покосилась на клеща, у которого еще дергались лапы:

– Вы будете его есть… живого?

– Жарить не на чем, – объяснил Енисеев, он напряженно всматривался в колышущуюся перед ним зелень. – Так питательнее.

– Маньяк, – проговорила Саша. Отвернуться девушка не могла, просто закрыла глаза. Енисеев все еще всматривался в неясные очертания, машинально сел, как ему показалось, на бревно. Саша под ним дернулась, он поспешно вскочил, пробормотал извинения и, уже стоя, с хрустом разломил легкий панцирь, под которым скрывалось нежное мясо, подрагивало желе густого сока…

Он старался не чавкать, хотя без шума трудно высасывать плотную жидкость, и Саша вздрагивала, пытаясь отвернуться. Эти женские мерехлюндии Енисеев игнорировал. Опасности нет, а расшаркиваться не станет, сама без всякого повода изменила отношения к лучшему. Холодноватый тон, снова на «вы» и по батюшке, скрытая настороженность, даже недоброжелательность. За что?

Он вскочил на ноги, чувствуя прилив сил. Спросил дружелюбно:

– Еще не заснула? Спи, я донесу, как на пуховой перине.

Саша промолчала, только нервно дернула уголком рта. Енисеев забросил ее на плечо, чувствуя, что несет спеленутую египетскую мумию.

Опускаясь в очередной раз со стебля, откуда высматривал дорогу, он услышал внизу истерический визг. Прыгнул, на лету изготовился к бою. Небольшой водяной слоник размером с крупного пса стоял на коконе и осторожно трогал усиками лицо Саши. Кончики сяжек задумчиво пробежали по губам, пощупали щеки, остановились на плотно закрытых глазах. На визг внимания не обратил, будучи глухим, как все слоники, иначе бы остался заикой на всю оставшуюся жизнь.

Енисеев с разбега пинком сбросил любопытного. Визг еще продолжался, хотя обиженный слоник уже умчался, поджимая зад. Енисеев потрогал Сашу за щеку, она взвизгнула еще громче.

– Саша, – сказал Енисеев громко, – это уже не сабатос чувис, а гомо сапиенс.

Она приоткрыла один глаз, визг оборвался. Ее бледное лицо медленно стало заливаться краской.

– Простите, – сказала она. Голос дрожал, но тут же выровнялся, в нем появились прежние суховатые нотки. – Странно и непривычно чувствовать себя беспомощной. Я всегда была хозяином… хозяйкой положения.

– Скоро тебя освободят, – заверил Енисеев, – потерпи малость.

Он подхватил ее, бросился вперед крупными многометровыми прыжками. Саша утихла, ему смутно показалось, что он ощущает сквозь свой комбинезон и ее кокон тепло.

– Уже близко, – сказал он.

– Ох, скорее бы…

– Терпи, терпи…

Вдруг он сообразил, что у нее могут быть и другие муки, кроме мук неподвижности. Хотя часть влаги уходит через дыхание, испаряется через кожу, но часть должна уходить и старым привычным способом.

– Саша, – сказал он доброжелательно, – ты себя не мучай. Что за глупые предрассудки?

– Что вы имеете в виду? – спросила она настороженно.

– А ничего особенного, чистую физиологию. Не надо терпеть! Комбинезон отмоем изнутри.

– Евглупий Владимирович, – сказала она ледяным голосом, – я прошу вас умолкнуть.

Он пожал плечами, едва не сбросив ее в глубокую пропасть, ибо перепрыгивал в этот момент с одного стебля на другой на высоте сорокаэтажного дома. Воздух был теплый, от земли поднимались цветные шарики пыльцы, солнце светило ласково, не обжигая.

Саша молчала, не двигалась. Енисеев наконец встревожился, заглянул ей в лицо. Она тут же открыла глаза, почувствовав его взгляд.

– Спи-спи, – сказал Енисеев поспешно, – я подумал, не случилось ли чего…

– Чего именно? – поинтересовалась она таким тоном, словно заговорил айсберг.

– Ну… так просто. Удобно ли тебе?

– Очень, – сказала она саркастически. – Всю жизнь мечтала побывать в этом коконе!

– Если что, Саша, не стесняйся! Мы же друзья.

Она смолчала, медленно опустила ресницы. Лицо ее было высокомерным. Возможно, она впервые в жизни услышала о существовании туалетных комнат.

Енисеев на бегу схватил тлю, а его ладонь оказалась на миг зажатой между щекой Саши и ее плечом. Их глаза встретились, он с опозданием выдернул руку. Девушка не закрывала глаза, смотрела тревожно, вопрошающе. Краска залила не только щеки, но и лоб, шею, однако глаза она не опускала.

– Ничего не бойся, – проговорил он, чувствуя, что слова получаются неуклюже. – Мы уже почти у лагеря…

Он подхватил ее, ринулся через заросли. Уши горели, от них можно было прикуривать, если бы кто еще придерживался той дурной привычки. Трижды из засады на его уши прыгали клещи-скакуны, ориентируясь по тепловому излучению, а для тхермелов, видящих мир лишь в термоизлучении, это были только пылающие уши, что стремительно неслись через темный и холодный мир.

ГЛАВА 15

– Немедленно старт, – сказал Морозов, едва увидел бегущего мирмеколога с Сашей на плече. – Из графика выбились!

– Погоним во всю муссонную мощь, – заверил его Забелин.

– На большой высоте, – добавил Чернов. – Там ветер сильнее!

Ткань долго шевелилась, расправляя складки. Наконец сморщенный мешок лениво поднялся в воздух, там медленно раздулся в шар, туго натянул канаты. Забелин и Чернов обрезали привязные канаты, гондола закачалась на коренном якоре. Воздух был тяжелым и неподвижным, как шестипроцентное молоко.

– Поехали, – велел Морозов.

Дмитрий брызнул растворителем, канат лопнул. Гондолу дернуло вверх, занесло вбок, справа из тумана выдвинулась изъеденная оврагами стена мегадеревьев. Забелин и Чернов метались как угорелые, маневрировали двигателем. Справа и слева все чаще проносились огромные серые массы. На какой-то миг Енисеев потерял ориентиры: летят ли вверх или вниз к земле?

Однажды страшно дернуло. Забелин слетел с мостика, но недрогнувший Морозов уже перехватил рукоять горелки, а Дмитрий молниеносно выстрелил. Черешок листа, о который зацепилась стропа, согнулся, шар свободно рванулся вверх.

Еще через пару минут по глазам ударил яркий свет. Вниз стремительно уходила огромная зеленая масса мегадерева, что уменьшалась и уменьшалась с каждым мгновением. Огромные поля зеленых листьев превратились в лоскутки, ветки мегадерева тоже уменьшились, наконец само мегадерево стало размером с обычное дерево, ушло в сторону, его место заняло другое, третье. И вот шар поднялся так высоко, что одним взглядом можно было охватить сразу десяток мегадеревьев.

Енисеев спустился вниз, где Хомяков помогал Овсяненко освобождать из кокона Сашу. Она сердито сверкнула на него очами, браво спрыгнула со стола. Затекшие ноги подломились, она упала прямо в руки Енисеева.

– Сейчас-сейчас, не спеши, – сказал Енисеев торопливо. – Хочешь, я донесу тебя туда…

– Господи, что за дурак…

Он передал ее в руки Овсяненко, Хомяков делал знаки за спиной Саши, что-то выгонятельное, и Енисеев, разведя руками, полез обратно наверх.

Морозов был на мостике, неподвижный, как воздух, в котором застыл «Таргитай». Горизонт отодвинулся, далеко-далеко висел огромный багровый шар, очертания его расплывались на полнеба, подрагивали.

– Сколько пробудем в воздухе? – поинтересовался Морозов. – Недели две? Месяц?

– Вряд ли… В график войдем раньше, а тогда можно снова…

– Но недельку-другую проведем в воздухе?

– Боюсь, придется.

Морозов подумал, сказал:

– Ничего, здесь даже безопаснее. Ночи летом короткие, а ветер несет безостановочно. Сверху видно хорошо, можно вести наблюдения.

– Только бы сова сдуру не набросилась, – сказал Енисеев. – Или летучая мышь. Нет, для мыши добыча великовата, а вот если филин – орел ночного неба… Или тоже не рискнет связываться с неизвестным противником? Да, вы правы, здесь безопасно.

Саша его старательно избегала, и Енисеев, тоже чувствуя непонятную неловкость, старался не подходить к ней. Забелин с Черновым под руководством Дмитрия разработали правила нового вида спорта, целыми днями бегали по стропам, воздушному мешку.

В график вошли на шестой день, но двигались пока без посадок. Енисеев все чаще проводил время с Морозовым на мостике. С грустью чувствовал, что боевое товарищество с Сашей и Дмитрием дало трещину. Дмитрий не отдалился, был таким же приветливым, готовым на любые авантюры, но еще больше на авантюры теперь были готовы Забелин и Чернов, и Дмитрий чаще общался с ними, чем с серьезным другом-мирмекологом. Саша сторонилась Енисеева, не хотела вспоминать о недавней беспомощности. Только Морозов становился ближе, понятнее, разговаривать с ним было интересно.

– Страшноватая красота, – сказал Морозов в один из таких дней, когда они вдвоем стояли на мостике, глядя вниз на землю. Все спали, «Таргитай» шел бесшумно, ровно. – Этот мир необитаем! Умом понимаю, что там живут люди, животные, птицы, там огромные заводы, фабрики, ученые центры… Но чувства говорят, что весь этот необъятный мир принадлежит только нам. Микролюдям!

– Ум и чувства издавна в споре, – пробормотал Енисеев.

– Да? Но это преступные чувства. Умом я еще с человечеством, а чувствами уже отделен. А как дело с вами, Евзверий Владимирович?

– Ну… я все-таки больше доверяю уму. Хотя понимаю, что подавляющее большинство руководствуется чувствами.

– Простейшими чувствами!

– Ну, и простейшими тоже. Однако здесь одни интеллектуалы! Они живут мозгами.

Морозов покачал головой, губы его скептически поджались:

– Да? Вы не замечаете, что все мы здесь постепенно меняемся?

– Да вроде бы нет, – ответил Енисеев с неопределенностью.

Морозов хмыкнул, в его голосе Енисееву почудилось сожаление:

– Да, вы специалист по насекомым. Меняемся, Евзубрий Владимирович, меняемся. Только на Забелина и Чернова посмотрите! Это были такие сухари, такие фанаты физико-химии… А сейчас любой опыт бросят, только свистни насчет вылазки, охоты. Да и вы тоже…

– Я? – удивился Енисеев. – Ну уж нет! Каким был, таким и остался.

– Да? Ну-ну. Дай бог. Как вы считаете, готов этот мир для нас?

– Мир готов, – ответил Енисеев с сожалением, – мы не готовы. Сюда с радостью хлынут диктаторы всех мастей! В Старом Мире хоть как-то можно прижать фашистский режим. Там даже апартеид рядится в белые тоги, а здесь тысячи лет можно прожить без контакта с соседями. Рай для мафии, захватившей власть в какой-нибудь банановой республике. Да и не только в банановой… Тут не только могут называть своими именами все города и все проспекты, но и вообще…

– Что «вообще»?

– Даже не представляю, что может здесь возникнуть. Тамерлан, Аттила, Чингисхан – это невинность в сравнении с тем, что может возникнуть здесь. Антиутопии Замятина и Оруэлла покажутся раем.

– Ну, теперь люди достаточно грамотные, – возразил Морозов. – Не допустят!

– Да? Найдутся религиозные фанатики, гангстеры, мизантропы, психопаты. Заберутся в дебри, где их не отыскать и за миллион лет. Из собственных семей могут вырастить монстры-нации, расы, государства. Их не обнаружить, пока сами не захотят обнаружиться. К тому времени они могут разрастись до таких размеров, что империя Карла Великого рядом с ними покажется детской площадкой!

– Гм… Но нельзя перебарщивать с контролем. Одно общество страшно. Легко просмотреть истину. Пусть цветут все цветы, как сказал один философ.

– Цветы бывают и ядовитые.

– Ядовитыми лечат.

– Если в малых дозах… Трудное у нас положение, Аверьян Аверьянович, ни за чью спину не схоронишься. В Старом Мире есть профессиональные страдальцы за общество: писатели, ученые, философы. Байкал спасли, поворот северных рек предотвратили, с проблем экологии глаз не спускают… А здесь надо делать все нам. С нуля…

Багровый шар опустился за темный край. Западная часть мира была кроваво-красной, раскаленной. Воздух прогрелся, держал гондолу теплой. Внизу по земле уже потянулись угольные тени, удлинялись, подминая кусты и мегадеревья.

На мостик взбежал ксеркс. Коротко взглянул вниз, интереса не выказал, исчез в тумане. Морозов показал головой:

– Эти парни тоже меня тревожат. Джокеры! Один бог знает, что у них в бронированных котелках варится!

– Ну, мы не только с ними поспешили. С другой стороны, если бы начали согласовывать…

Морозов остро взглянул на мирмеколога:

– Наверху поняли бы, для чего затевается экспедиция?

– Да.

– И могли бы отменить? Вот что вас страшит?

Утром впереди, за верхушками деревьев, высветилась широкая полоса света. Край – черный, Енисеев с трудом узнал бывший красный, далее пошли оттенки оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего, фиолетового и того сказочно прекрасного цвета, который скучно зовут ультрафиолетом.

– Веселка, – проговорил Морозов тепло. – Так ее звали в древности. Неужели тогда видели такую же?

– Таких данных нет, – ответил Забелин. – Эта радуга похожа на силовое поле неизвестной породы.

Исполинская дуга уходила за пределы видимости. «Таргитай» несло над лесом, а над холодной поверхностью мегаозера он начал постепенно терять высоту.

Краски радуги незаметно блекли. Никто не заметил, когда проскочили через гигантскую цветную арку. Снизу тянуло холодом, шар снижался. Лишь когда вода сменилась каменистым берегом, «Таргитай» пошел ровно.

Морозов уменьшил пламя, Дмитрий и Саша хищно пригнулись у пушек. Гондола неслась над камнями, постепенно опускаясь, появилась длинная вытянутая тень, что стремительно летела впереди, прыгая на горы-валуны, ныряя в расщелины.

Дмитрий хрипло вскрикнул, из его пушки с громким хлопком вылетела гарпунная стрела. Саша в последний момент поспешно повернула турель, выстрелила с опозданием. Гондолу от выстрелов качнуло, затем она дернулась и застыла, будто вмороженная в лед.

Морозов прильнул к иллюминатору. Дмитрий и Саша выпрыгнули из нижних люков, держа бластеры наготове. Особенно бравый вид был у Саши.

– Мастерски! – одобрил Морозов. – Впервые по-человечески.

– Группа «Красная линия»! – гордо ответил Дмитрий.

Справа от гондолы блестела отполированная стена камня, слева в десятке шагов поднималась гора мегадерева. На камне светилась серебристая нашлепка, от нее тянулся в гондолу прочный канат, а в мегадереве торчала толстая гарпунная стрела. Гондола висела на канатах, точно посередине, едва касаясь днищем земли.

Сверху бесшумно опадал огромный красный шар. Он был похож на космический корабль с бесшумным гравитационным двигателем. С ленивой грацией лег на валуны, закрыв огромное пространство. Из люков выпрыгнули Забелин, Чернов, Хомяков, их обогнали ксерксы. Все бросились прижимать к земле еще теплую шевелящуюся ткань. Воздух уходил неохотно, вздувал мешок пузырями.

Даже Морозов с Енисеевым помогали скатывать мешок в плотный пакет, лишь десантники караулили, их пальцы подрагивали в нетерпении на спусковых крючках.

– Тип жизни, – быстро сообщил Енисеев. – Фауна двести пятьдесят четыре, флора семьсот восемнадцать…

Морозов перебросил листы, сразу несколько пар глаз просканировали информацию, руки расхватали снаряжение, соответствующее фауне двести пятьдесят четыре и флоре семьсот восемнадцать, простучали подошвы, и гондола опустела.

Воздух был непривычно чистым. Прозрачным и легким, как спирт. Не то что микробов, не было даже сгущений, рефракций, хотя от валунов несло сухим жаром. Разнеженный, наполненный запахами воздух явно отступил под натиском холодного однородного со стороны озера, медицински чистого.

Ксерксы сделали пару ориентировочных вылазок, запомнили место посадки, отлучились на пару минут, еще раз проверили, пересчитали, затем в спешке начали перетаскивать из леса гусениц, многоножек, кивсяков, жуков… Хомяков радостно квохтал над ними, ксерксы явно стремились перетаскать всю живность и перетаскали бы, но Дмитрий ревниво переключил программу. Хомяков остался с запасами один, а ксерксы вместе с Дмитрием встали бдить и охранять.

Енисеев ушел с Забелиным осматривать природные ресурсы. По крайней мере так было записано в программе. Чуть позже присоединился Морозов. Он осматривался по сторонам с таким видом, словно оценивал стратегические запасы урана.

– Насобачиваемся, – сказал он с одобрением. – Посадка как по маслу, мешок скатали и упрятали за рекордное время, все понимают друг друга с полуслова!

День начался удачно, подумал Енисеев. Может быть, в самом деле горелка повернулась сама? А рацию смяла стихия? Маловероятно, конечно, но разве диверсант на «Таргитае» вероятнее?

Ночевали, как в первую посадку, в расщелине. Все прошло без сучка-задоринки, утром Дмитрий предложил сделать марш-бросок к мегаозеру. Овсяненко с ходу отверг, Морозов же, будучи до глубины костей демократом, если дело не касалось важных вопросов, во всеуслышание обратился за консультацией к Енисееву.

В результате имела место, как записал Хомяков в дневнике, первая в истории пешая экспедиция. Нагрузились, как… Куда там верблюдам или ишакам, даже Хомяков нес столько, что караван ломовиков не увез бы, но Хомяков напевал, подпрыгивал, поторапливал отстающих. В лагере остался негодующий Чернов, хотя ему, видимо в утешение, определили в напарницы красавицу Цветкову. Даже Буся и Кузя не пожелали остаться, отправились с десантниками.

Бежали быстро, прыгали с камня на камень. Останавливались только попить росы, глюкозу глотали на ходу. Дважды замирали, опасаясь перегрева, хотя бежали в тени. Для многих было в новинку перегреться от собственных мышечных усилий. Хомяков прозевал, рухнул без сознания, пришлось нести, поливая водой, пока не очнулся. Через пять минут уже несся, мокрый, трясущийся от холода, как Абебе Бикила. Комбинезон не застегивался: воды набрался так, что едва не выплескивалась из ушей.

К полудню ощутили могучее дыхание океана. Воздух навстречу шел холодный, несмотря на палящее солнце.

Дмитрий внезапно придержал Сашу за плечо:

– Ты красивая, но богу больше нравятся парни…

Он первым взбежал на гребень россыпи камней. Дальше в десятке шагов начиналась поблескивающая странная местность: крупные слоновьи валуны, кристаллы камней – все сплошь покрытое толстым одеялом водной пленки. А еще дальше из серого тумана очень медленно, со скоростью песчаных дюн, выступали горы воды, напоминающие Уральские. Такие же старые, наполовину сглаженные, уже почти не горы, они перемещались по направлению к берегу, но таяли настолько быстро, что поверхность воды у камней едва-едва колыхалась.

Саша взбежала следом, обиженно и с недоверием посматривала на Дмитрия. Раньше соратник никогда не намекал, что она женщина. Но и оскорбления в его тоне она не ощутила…

Отряд спустился к воде медленно, осторожненько. Водяная пленка медленно двигалась навстречу, но по дороге таяла, нечто из глубин земли настойчиво всасывало ее, кристаллы кварца между огромными холмами голышей выглядели сухими.

ГЛАВА 16

Со стороны океан-озера дул ровный холодный ветер. Приходилось двигаться, сильно наклонившись вперед. В далекой выси, куда не достигало зрение, иногда проносилось нечто огромное, похожее по массе не то на транспортный лайнер, не то на остров лапутян, но на землю обрушивался сильно смягченный воздушный удар.

Енисеев старался не думать, какого размаха крылья у этих чудовищ. Все равно из них ни одно не обратит внимания на такую мелочь. Да еще пробирающуюся между камней, откуда не выковырять и дичь покрупнее.

– Стоять! – раздался мощный вскрик.

Дмитрий донельзя довольный, может приказывать даже всесильному Морозову, примчался с баллоном, обрызгал комбинезон каждому, особенно тщательно обработал всем ноги.

– Уверен, – спросил Морозов с сомнением, – что не прорвется? Мы ж по камням…

– Что вы, – удивился Дмитрий, – как можно в этой жизни быть в чем-то уверенным? Нет, конечно. Но наши умельцы гарантируют, что воде прилипнуть не даст. Водоотталкивающая, репеллентная… еще что-то, но забыл. Главное, чтобы в воде не прилипать! Правда, Евводий Владимирович?

– Правда, – сказал Енисеев раздраженно. Он вспомнил свой позор, когда, как жалкая мошка, влип в каплю росы и проторчал в плену до восхода солнца. – А где вы раньше были?

– Только что изобрели! – удивился Дмитрий. – Это называется: наука на марше. Марширует то есть, если говорить доступно. Еще, кстати, не проверено. Может отталкивать воду, а может… гм… и наоборот.

– Командуйте, Евкивсий Владимирович, – сказал Морозов настойчиво.

– Вы командуйте, – ответил Енисеев. – У вас голос… командирский.

Морозов усмехнулся, его ладони взметнулись рупором к губам, гаркнул во всю мощь:

– Привал!.. На пять часов. Вернуться должны до наступления темноты. Всем ясно?

Тюки сложили на сухом месте, повыше. Саша нехотя осталась на страже, ценных ученых надо беречь, обычай пошел от знаменитого наполеоновского «Ученых и ослов – в середину!», когда его гвардия в Египте отражала со всех сторон конные атаки арабов. Если выкрикнуть это быстро, как и кричали тогда военачальники, то это звучало, хорошо, своеобразно, очень верно, как злорадствовал обычно Дмитрий, но сейчас этот предатель ушел с передовой группой к самой воде…

Дмитрий выдвинулся далеко вперед, лихо перепрыгивал с камня на камень. Все отполированы водой до блеска, но при таком весе поскользнуться трудно, однако он вскоре начал дергаться, дважды упал на колени, наконец остановился, начал стряхивать с себя нечто невидимое.

Морозов крикнул строго:

– Что это за танцы живота?..

– Это брэйк, – сказал Забелин с видом знатока. – Сейчас он упадет на спину и начнет кувыркаться на одном месте.

Дмитрий упал на вершине камня и начал кувыркаться на месте, явно избегая свалиться вниз, где вода уже густо смочила песок.

– Нашел время, – сказал Морозов. – Что за молодежь… Ни дисциплины, ни уважения к старшим. Евгундий, что это с ним?

Они продвигались медленно, на этот раз песок впереди и под ногами был уже покрыт водяной пленкой, но ее втягивало вниз, она уходила на глазах между кристаллов кремния, подошвы отрывались без особого труда.

– Новые свойства ППН, – ответил Енисеев. – Наш герой умеет бегать по воде, как водомерка, но вот с этим явлением не сталкивался… Посмотрим, сумеет ли справиться, как вы говорите, подручными пулеметами.

Внезапно ксеркс молниеносным рывком сунулся вперед. Его длинные жвалы проткнули воду, через мгновение он уже пятился, в крепко зажатых жвалах билось нечто мокрое, блестящее, с настолько нежным сочным телом, не знавшим солнца и грубого воздуха, что Морозов невольно сделал глотательное движение.

Ксеркс с торжеством поволок добычу к походному лагерю. Морозов проводил их взглядом, Енисеев не двигался, Морозов поинтересовался нетерпеливо:

– Что с вами? Не столбняк?

– Столбняк… – проговорил Енисеев, он едва двигал губами. Глаза его как прикипели к удаляющемуся ксерксу. – Никогда бы не подумал… Это же вообще невероятно!

– Да что такого?

– Вы видели, как он выхватил добычу?

– Ну и что?

– А то, что ксерксы, по идее, никогда не общаются с обитателями озер.

Морозов ждал продолжения, но Енисеев явно считал, что сказал уже все. Умному понятно, а для идиотов он не станет расшибаться в лепешку. Наконец Морозов проговорил саркастически:

– Ах, не общаются…

Енисеев пояснил поспешно:

– В биологическом смысле, не в социальном. Не охотятся, не знают привычек… Ксерксы – узкоспециализированные муравьи! Как вы заметили, здесь мир вообще специализирован. Именно здесь специалист по форели не умеет жарить карпа… Иначе на нас бы прыгали и хватали бы все звери, что крупнее нас. Так вот ксерксы – чисто древесные муравьи. У них инстинкты нацелены только на определенные виды добычи! Древесной, так сказать.

– Ну и что? – удивился Морозов. – Увидел что-то новое… Как он только и разглядел, тут свет идет под таким углом, ни черта не видно… Увидел и схватил. Не раздумывая. Как настоящий десантник, на одних рефлексах. А что не так?

Енисеев сказал потрясенно:

– Все мирмекологи меня заплюют, если скажу такое!.. Надо бы какую-то кинокамеру приспособить… Все равно скажут, что смонтировал, склеил. Ведь ксеркс не просто выхватил добычу, а проделал так, будто миллион лет здесь жил и знает, как именно хватать правильно!.. С ума сойти. Одна загадка за другой…

Они прошли дальше вдоль берега, стараясь не касаться водяной пленки. Из воды через равные промежутки торчали толстые зеленые деревья. Стволы блестели, облепленные водой, что уже превратилась в слизь. Длинные узкие листья поднимались вверх и расходились в стороны, а на немыслимой высоте угадывались коричневые стержни, что длинными вершинами уходили в серый туман невидимого неба.

Морозов внезапно выругался, схватил Енисеева за плечо:

– Что за…

Медленно и страшно по стволу из воды выползало нечто жуткое, безглазое, размером с железнодорожный вагон. Водяная пленка натянулась, не желая выпускать из глубин это существо. Енисеев видел, с каким усилием короткие лапки с острыми коготками вцепляются в сочный ствол.

– Что это? – спросил Морозов.

Его плечи зябко передернулись. Енисеев отмахнулся:

– Стрекоза.

– Стрекоза?

– Ну, личинка стрекозы. Не может же она вылупляться из кокона под водой?

Морозов смерил чудовище недоверчивым взглядом:

– Оно что же… вот и сидело под водой?

– Эта дурная привычка у многих, – ответил Енисеев иронически. – Не хотят рисковать!.. Съеденными не хотят быть почему-то. Пойдемте. Она будет вылезать до вечера. А то и до завтра… Вон подходящее дерево.

Толстый ствол уходил по направлению к серо-голубому небу, растушевывался там, но Енисеева больше интересовал длинный узкий лист, что уходил в сторону воды. Размерами он был с железнодорожный мост, что протянулся с одного берега к другому, но того не оказалось на месте, и мост противоестественно завис в воздухе, как протянутая для рукопожатия рука.

Морозов обошел вокруг гигантского ствола, идеально круглого в диаметре, похожего на бамбук, только размерами с основание газгольдера, а Дмитрий подпрыгнул, сразу понесся вверх по зеленой стене.

– Эх, – донесся его задорный голос, – надо было бы взять с собой хотя бы Димку!

– Зачем? – поинтересовался Енисеев.

– Было бы с кем наперегонки…

Морозов зачем-то поплевал на ладони, Енисеев проводил его долгим взглядом. Бывший директор Центра начал карабкаться, как монтер на деревянный столб, медленно и основательно, но гравитация не пытается стащить, сорвать, бросить на землю, и директор все ускорял карабканье, ускорял, пока наконец не решился оторвать живот от ствола.

Енисеев впервые видел, как держится в такой непривычной для себя роли начальник экспедиции, все-таки ему привычнее бы в мягком кресле крупного руководителя, но, когда он догнал Морозова, тот с самым невозмутимым видом уже не карабкался, а именно бежал по вертикальной стене стебля.

Более того, Енисеев ощутил, что этот бывший… кем он там был в прошлом, пока не ушел в отставку и не занял кресло директора?.. этот бывший явно обгоняет его, более молодого и знающего этот мир, и сколько Енисеев ни наддавал, разрыв неуклонно увеличивался.

Земля начала расплываться, когда увидели, как в сторону от ствола уходит первый лист, шириной с автомобильное шоссе, уходящее в далекий серый туман.

Морозов с ходу перебежал на лист, здесь уже поднялся с четверенек, сделал несколько шагов по этому зеленому волосатому полю. Лист даже не колыхнулся под его немалым в недалеком прошлом весом.

– Сюда? – перепросил Дмитрий. – Там есть лист еще выше! На нем можно запрыгнуть дальше…

– Зачем нам дальше? – сказал Енисеев. Добавил загадочно: – Время еще не пришло для дальше…

Морозова догнали на середине листа. Тот тянулся вдаль, как прямая линия, начерченная по линейке, и очень не скоро начал угадываться изгиб книзу. Лист заканчивался острым кончиком, словно лезвие ножа. Дмитрий остановился на краю, подошел Морозов. Оба оглянулись на Енисеева.

– Прыгаем, – ответил тот на молчаливый вопрос.

Морозов заколебался:

– Это как ночной прыжок…

– Да еще в туманную погоду! – бодро сказал Дмитрий. – Эх, как давно это было.

Енисеев молча соступил с листа. На этот раз он падал значительно быстрее, чем когда прыгал с деревьев на Полигоне. Там от земли поднимались теплые потоки воздуха, а здесь он чувствовал, что летит, словно падающий камень…

Водяная пленка прогнулась под его телом, будто он упал на слабо надутый резиновый мяч. Он раскинул руки, покачался на поверхности, после долгой паузы поблизости рухнули Дмитрий и Морозов. Ни один не пробил водяной пленки, качаются, Дмитрий что-то проорал, но Енисеев не разобрал слов.

– Здесь? – крикнул Дмитрий.

– Держитесь за мною, – ответил Енисеев.

Поблизости из воды поднималась зеленая осклизлая стена. Ее стены закруглялись, это напоминало такой же зеленый резервуар, что они встретили на суше, когда основание можно обойти вокруг, а стены уходят на такую высь, что теряются в серо-зеленом тумане.

Как называется это водяное растение, Енисеев, к своему стыду, не знал, водяными не занимался, для него все это «камыш» и «осока», хотя от камыша узнавал только метелки, а про осоку знал, что ее листьями можно порезаться. Так в Старом нелепом Мире…

Поверхность воды время от времени прорывали огромные серебристые шары. Видно было, как они медленно поднимаются из темных глубин, раздвигая воду, затем вспучивают поверхность, а затем изумленный Енисеев слышал сухой треск, словно рвалась не водяная пленка, а новенькая рубашка. Серебристый пузырь исчезал, разбрасывая мелкие капельки, а в ноздри ударял застоявшийся воздух, немного с гнильцой, теплый и насыщенный донными запахами.

Он встал на четвереньки, побежал, подражая водомерке. Морозов и Дмитрий догнали его у самого стебля. Дмитрий выдавил из тюба разжижитель, Енисеев первый ступил в неприятно пахнущее пятно. Вода повела себя сразу же, как обычная вода: он провалился с головой, некоторое время погружался, затем раствор разбавился настолько, что пришлось зависнуть как черепахе, дальше воду продавливал с огромным трудом. Двигаться приходилось как в густой сметане. Никакой груз не потянул бы вниз, довелось усиленно работать руками и ногами, как плавниками.

Вода чудовищно переламывала изображение; когда сбоку показался Морозов, Енисеев дернулся, будто увидел морского змея. Дмитрий уверенно обогнал обоих, его тело колыхалось как у плывущего дельфина, он буквально ввинчивался в плотную воду, Енисеев с завистью проводил его взглядом.

Сам он двигался вниз головой, себе казался морской черепахой с ее коротенькими беспомощными лапками. Впрочем, даже черепаха дала бы ему сто очков вперед. Его длинные руки захватывали воды столько, что одним рывком смог бы достичь дна… если бы хватило силы загрести, однако приходилось пропихиваться, как через прозрачный клей.

Дважды видел, как его обгоняли жуки-плавунцы. Эти ныряли с легкостью, быстро-быстро загребали сильными мускулистыми лапками. За ними тянулись блестящие воздушные мешки. В сторонке Морозов даже завис с растопыренными руками и ногами, смотрел, выпучив глаза, не понимая, как это воздух держится просто-напросто сам по себе на мохнатой заднице жука.

Из тьмы выступило непривычно яркое оранжевое дно. Солнечные лучи пронизывали воду насквозь, кристаллы песка искрились даже здесь. Дмитрий медленно двигался к пустой раковине перловицы, размерами похожей больше на небольшой ангар для спортивного самолета.

Енисеев знаками показал Дмитрию, что раковину неплохо бы придвинуть ближе к стволу. От неосторожного шага его приподняло, а пока он беспомощно барахтался и пытался опуститься, Дмитрий уже ухватился за край, ноги его от усилий начали погружаться в дно.

Огромная пустая раковина показалась Енисееву размером с перевернутую цистерну, Морозов поддел ее с другой стороны, ноги директора под тяжестью тоже медленно погрузились по колени. Раковина нехотя качнулась, сдвинулась, Енисеев наконец опустился рядом с Дмитрием, подхватил со своей стороны.

Раковина медленно опустилась на песок, Енисеев тут же прорезал зеленую липкую стену водяного дерева. Нож входил туго, другой рукой пришлось вцепиться за что-то на той стороне, наконец прямо в лицо выплеснулись первые пузырьки воздуха, крупные, серебристые…

Дмитрий с перекошенной рожей ухватил руками первый же переливающийся шар. Тот прогнулся, Дмитрий попытался его запихнуть под край раковины, но серебристый шар потащил его вверх. Ноги оторвались от песка, затем Енисеев увидел, как такой же шар поменьше сорвался с губ десантника, но что тот сказанул, осталось слышно только рыбам.

Надрезанный край начал беззвучно отделяться от основного ствола, Енисеев тянул изо всех сил, наконец отслоилась тонкая жилка, но наклонить ее не удавалось. Тем временем серебристые жемчужины протискивались через надрез одна за другой, взмывали вверх намного быстрее, чем уносило Дмитрия.

Морозов дотянулся до отрезанной жилки, вдвоем кое– как загнули ее кончиком под раковину. Сверху с великими усилиями спустился Дмитрий. Серебряные жемчужины послушно пошли по загнутой жилке, первая запнулась на краю раковины, Дмитрий поспешно бросился заталкивать ее, но воздушная жемчужина сама вошла под желто-зеленый осклизлый край.

Через несколько мгновений воздух вытеснил всю воду. Морозов с шумом выдохнул, лицо уже наливалось кровью. Енисеев дышал часто, восстанавливая дыхание, только Дмитрий с его мощными легкими сделал вид, что ничего не случилось.

– Итак, – проговорил Морозов, – это впечатляюще… И что вы хотите этим сказать?

– Только то, – ответил Енисеев, – что одну из научных станций можно поставить даже здесь. Под водой. Она будет абсолютно автономной, ее не потребуется снабжать ни воздухом… как видите, это решается просто… ни едой. Здесь добычи ничуть не меньше, чем на поверхности. Зато есть известные преимущества…

Морозов с недоверием огляделся по сторонам. От толщи воды их отгораживал высокий блестящий свод, влажный, перламутровый, что неудивительно, они под раковиной перловицы. Слева, царапая песчаное дно, протискивались под край серебряные шары воздуха. Вода оставалась только на уровне щиколоток, воздух больше не помещался, вереница блестящих пузырьков пошла вверх к поверхности.

– Что-то я не вижу здесь преимуществ, – проговорил Морозов наконец. – Вообще-то это как-то не по-человечески.

– А безопасность? – напомнил Енисеев. – Нет ветра. Нет дождей. Наверху может бушевать любая гроза, а здесь все такая же тишь да гладь. Здесь нет резкой смены температуры, что крайне важно для большинства научных опытов.

Морозов огляделся, прошелся по мокрому песку. Водоотталкивающее покрытие на обуви и комбинезоне позволяло ходить по воде, словно это было в Старом Свете.

– Пока я вижу, – сказал он задумчиво, – что здесь удобно прятаться.

– Прятаться? Зачем?

– Пока не знаю. Но удобно. Ни дустом сюда не достанешь, ни какими-то катаклизмами… Как я понимаю, можно забраться и на глубину побольше? Правда, демонстрация по добыче воздуха хоть и эффектна, но… на морском дне вряд ли найдете такой вот… камыш. Все равно не обойтись без машин, что будут накачивать воздухом.

Дмитрий сказал бодро:

– Можно расщеплять прям из воды! Поставить такой ма-а-аленький ядерный реактор…

Енисеев развел руками:

– Это вы так шутите? Вы предупреждайте, а то у меня с юмором не очень… На самом деле все проще. От воды можно отгородиться не сплошной стеной, а с дырочками. Есть такие мембраны, что из воды пропускают только молекулы кислорода, а все остальное остается за стеной. Никаких моторов! И атомных реакторов. Хотя, понимаю, это был такой юмор, да?

Дмитрий копнул ногой мокрые глыбы кварца, пробормотал:

– Да нет, я как раз всерьез. Это Аверьян Аверьянович шутил…

ГЛАВА 17

По лицу Морозова было видно, что и он не шутил насчет многокилометровых труб с поверхности, но начальник экспедиции смолчал, только оттопырил губу, оглядел всех скептически, как должен оглядывать начальник, чтобы подчиненные трепетали и бросались навстречу со сбивчивыми оправданиями.

Дмитрий сказал с интересом:

– Но здесь зимой подо льдом будет холодновато. А если морозы грянут хорошие, то промерзнет до дна! Эт что ж, впадать в анабиоз до весны?

Морозов пробурчал хмуро:

– Любители найдутся! Нет такой дури, чтоб не нашлись добровольцы.

– Зато моря не промерзают, – ответил Енисеев. – На морском дне вообще не знают, зима наверху или лето. Для тех станций, кому для научных целей очень важно постоянство температуры, как раз нужно перебраться на морское дно.

Дмитрий сказал радостно:

– Я сам устанавливал мембраны по выдавливанию кислорода из морской воды. Это было шесть лет назад. На одной… словом, на одном глубоководном объекте. Но там пришлось потруднее, это было еще в Старом Свете! И таких мембран на одного лба, скажу вам, одно разорение. Зато одной мембранки хватило бы для целой станции…

Енисеев потупился:

– Гм… Я не глубоководник, но мне кажется, что в нынешнем состоянии, я имею в виду наши размеры, мы способны достичь любых глубин. Даже поселиться на дне Марианской впадины. Туда ни один атомный взрыв не достанет! Даже если здесь все будет трижды выжжено и перемешано с землей, научные станции на дне океанов даже не почувствуют каких-то изменений.

Морозов насторожился:

– Что-то вы о таких вещах заговорили!

– Да это так, – сказал Енисеев, – просто наши нынешние возможности. Точно так же некоторые станции могут быть построены в самой-самой глуби земной коры… Уйти по трещинам максимально вглубь, вплоть до магмы или земного ядра… если такое возможно, я не специалист, где вовсю изучать, изучать, изучать…

Морозов нахмурился:

– Что-то у меня с ушами случилось. Вы говорите «изучать», а мне слышится «жить» да «прятаться».

– Это от давления, – сказал Дмитрий авторитетно. – Уши надо чистить, Аверьян Аверьянович. Вот вылезем, я шепну Бусе…

Морозов зябко передернул плечами. Енисеев посматривал искоса, что сказать, не знал. Морозов чувствует подвох в каждой фразе. Возможно, улавливает обостренным чутьем администратора, привыкшего к намекам и недоговоркам, как мирмеколог в самый последний момент слова «колония» или «поселение» поспешно заменяет на требуемое словосочетание «научная станция»!

– Выбираемся наверх, – сказал Морозов наконец. – Это впечатляюще, но… не актуально. Чтобы забраться под воду, я уж не знаю, каким сумасшедшим надо быть…

Енисеев смолчал, для него все сумасшедшие, кто не увлечен муравьями, как для Дмитрия – кто не умеет прыгать с парашютом, но ведь и для Ива Кусто только сумасшедшие не мечтают переселиться на морское дно?

Они вылезли на берег, когда водоотталкивающая пленка уже начала сползать со скафандров. Дмитрий ругался и сбрасывал горстями рыхлые комья воды, похожие на студень. Морозов брезгливо отряс ноги, вода липла, как на подошвы глина, оглядел далекий лагерь орлиным взором.

Навстречу понеслись ксерксы. Саша умело оседлала своего Сашунчика, он несся как снаряд, не чувствуя ее веса, сяжки врастопырку, жвалы распахнуты. Дмитрий развел руки радушным жестом, Сашунчик налетел и сразу же начал облизывать с ног до головы длинным гибким язычком.

– Это нечестно! – вскричала Саша. – Пусть тебя твой монстр нацеловывает!

Дима осмотрел Дмитрия и, заметив какое-то пятнышко на шее двуногого друга, старательно зализал. Буся с радостным вереском перепрыгнул с башки муравья на плечо Дмитрия.

Саша поинтересовалась у Морозова:

– Аверьян Аверьянович, хотите – подвезу?

Морозов смерил ее хмурым взглядом:

– А спина не переломится?

– Да не я, – поправилась она поспешно, – а мой Сашенька!.. Он такой добрый, замечательный…

Морозов покосился на раздвинутые жвалы, те прямо подрагивали от жажды схватить кого-нибудь и перекусить, на всякий случай отодвинулся:

– С ними даже рядом идти… страшновато, если честно. А уж ездить!

– Но я ж езжу!

Морозов благосклонно кивнул:

– По возвращении рассмотрим вопрос о присвоении тебе следующего звания.

Енисеев видел, как Дмитрий уже раскрыл рот, явно напомнить, что и он тоже ездит, даже раньше начал, но со стороны лагеря послышались радостные вопли. Больше всех вопил и размахивал руками Хомяков. Как выяснилось, обнаружил целую россыпь сладких комочков меда, каждый размером с огромную тыкву, которыми растения усеяли верхние листы. Уже нагрузил всех, размечтался, как пришлет сюда даже оставшихся в большом лагере, чтобы собрать, унести, ведь пропадает же такое добро…

– Все! – оборвал его Морозов. – Возвращаемся!.. Разведка была, можно сказать, удачной. А полученные данные обработаем в штабе, так сказать.

Обратно Дмитрий бежал далеко впереди, а Саша с двумя ксерксами замыкала колонну. Ослы и ученые, по определению Наполеона, держались в середине. Дмитрий на ходу переговаривался с Бусей, по сторонам вроде бы не смотрел, но все увидели, как он вдруг остановился так резко, словно налетел на дерево.

Енисеев уловил слабый кисловатый аромат, а когда воздух чуть сдвинулся, запах стал сильнее. Ноздри затрепетали, по коже прошла легкая дрожь. Перед глазами как воочию встала колонна красных муравьев, что неслась стремительным потоком. Он даже успел увидеть их размеры, очертания, но тут пласт воздуха сдвинулся, все смешалось, словно в зеркально спокойную воду бросили камешек.

Морозов ухватил бинокль, а Енисеев пробормотал озадаченно:

– Амазонки?.. В этом регионе?

Морозов проворчал с неодобрением:

– Какие еще там амазонки? Вам бы все о бабах, Евклитий Владимирович… Эх, молодость… Там бегут красные, как огонь, муравьи! Целая туча… Нет, не туча – идут красиво, образцовой колонной, чуть ли не в ногу… Не какая-нибудь казачья орда гуннов.

– Это и есть амазонки, – пояснил Енисеев вежливо, но терпеливо, как надлежит разговаривать с тупым, но, увы, могущественным начальством. – У них еще характерные шипики на лапах, а посмотрите на горниста, который ведет в поход! Только у него…

Морозов неспешно двигался вперед, пока не остановился рядом с впередсмотрящим Дмитрием, Енисеев в течение трех минут рассказывал про амазонок, их боевые колонны, построение, захваты, а у Морозова челюсть отвисала все ниже. Наконец он опустил бинокль и уставился на него выпученными глазами:

– Но… как?.. Они так далеко, что даже в бинокль я едва различал! Но, вы правы, построение именно такое. И горнист в точности…

Енисеев пошлепал губами, но не нашелся что сказать, вздохнул, промямлил:

– Хорошо, что наши ксерксы их пока не видят… Они амазонок не любят.

Дмитрий сказал звучным мужественным голосом:

– Правильно! Женщины должны быть женщинами, а не этими… амазонками. Это мужское дело – амазонить. Женщины должны сидеть в тереме. Это вы, Аверьян Аверьянович, – настоящий амазон!

Морозов снова вскинул бинокль, наблюдал долго, но, когда он сделал движение опустить руки, Енисеев сказал:

– Можно идти. Уже конец колонны.

Морозов бросил на него странный взгляд. Енисееву показалось, что главе экспедиции просто зудит потащить его в какой-нибудь кабинет окулиста и проверить остроту зрения.

Острый запах прошедшей колонны еще долго оставался в воздухе, а когда пересекали их тропу, ступали по пропитанным феромоном кристалликам кварца, Енисеев отчетливо видел призрачных муравьев, чувствовал их ярость, неудержимое стремление ворваться в чужой муравейник, разграбить, хватать и тащить куколки, из которых выведутся молодые покорные муравьи-рабы, что будут копать, строить, добывать, ухаживать, даже кормить…

«Что со мной? – подумал он тревожно. – Это глюки, или в самом деле начинаю как-то не только воспринимать запахи, но и трансформировать в объекты? Но почему же другие не… Или что-то во мне особенное?»

Правда, ксерксы тоже ярились, грозно щелкали жвалами, даже подпрыгивали и все норовили броситься вдогонку, чтобы умереть красиво и достойно, защищая свой отводок племени.

Воздух стал еще теплее, застыл, как тяжелое парное молоко, в нем плавали бакты багровой окраски, признак, что наступил вечер, что солнце уже коснулось вершин невидимых отсюда мегадеревьев.

Енисеев видел знакомые места, хотя ветерок уже изменил рельеф, а пара тоненьких стебельков прямо на тропке вымахали в деревья, заставили сойти с дороги. Запахи изменились, но, когда всем отрядом взбежали на пригорок, Дмитрий весело заорал, замахал руками. Ксеркс под ним задвигал сяжками. С той стороны идет знакомый запах родного отводка, но в нем маловато привычного аромата выпота молодых личинок… даже вообще нет! А это значит, что недостаточно пищи, отводок голодает…

Ксеркс Дима так стремительно рванулся в лес за добычей, что Дмитрий слетел кувырком, а все остальные увидели только стремительно исчезающее смазанное изображение красной торпеды. Саша-сяжечник умчался следом, оставив Сашу с бластером охранять отряд.

На вершине неопрятной серой кучи возникло красное пятнышко. Донесся слабый голосок:

– Эге-гей!.. Это вы или марсиане?.. Пароль!

– Благодарю за службу, – отозвался Морозов благосклонно. – В нашем деле главное – бдить!.. Так, теперь два часа на разборку захваченных… ну, собранных материалов, а потом все, кроме часовых, на отдых!.. Рано утром, с первым солнцем, взлет!

Енисеев спал, как ему казалось, мертвецки, но задолго до рассвета проснулся как от толчка. Голова раскалывалась от боли. В виски стучали острые молоточки, а когда он раскрыл глаза и попытался вылезти из щели, сам удивился ослабевшим пальцам. Вокруг была темнота, от холодной земли тянуло промозглой сыростью. Рядом завозился, выходя из оцепенения, Хомяков. Енисеев узнал его скорее по запаху, чем рассмотрел в темноте.

Руки Хомякова пошли, преодолевая ночное оцепенение, судорожными рывками вверх. Когда он открыл глаза, пальцы уже стискивали виски.

Поймав страдальческий взгляд Енисеева, тускло улыбнулся:

– Где наш эскулап?.. Что-то в голове треск, будто сто тысяч чертей горох молотят. Что черти – понятно, горох – тоже понятно. Но как поместилось сто тысяч?

– Может быть, – предположил Енисеев, – их тоже… того? Уменьшили?.. Кстати, у меня тоже в голове черт-те что. Так что к Овсяненко отправимся вдвоем.

– Втроем, – послышался стонущий голос Забелина.

Енисеев посерьезнел. Втроем выбрались наверх. В предрассветной мгле уже разминались Морозов, Овсяненко, а Дмитрий с Бусей на плече и верным Димой у правого плеча несли боевую вахту. С другой стороны виднелась тоненькая фигурка Саши. Второго ксеркса возле нее не оказалось, явно ушел на ночную охоту.

Овсяненко отыскали в ночном анабиозе. Рядом с ним застыл, похожий на замороженного жука, Морозов.

– Морозов пусть спит, – сказал Енисеев. Он поморщился, пережидая боль. – А без Овсяненко мы не разберемся…

Вдвоем с трудом разжали застывшие челюсти Овсяненко, Хомяков ухитрился уронить капсулу, долго ползал, искал, наконец Овсяненко замедленно глотнул, после долгой паузы по его телу прокатилась дрожь, тяжелые веки начали подниматься.

Несколько мгновений он непонимающе всматривался, Енисеев видел, с каким трудом он пытается зашевелить безжизненными руками.

– Что? – прошептал Овсяненко наконец. – Что… случилось?

– Уже утро, – сказал Хомяков, – почти утро… Все равно пора вставать… Почти. Я вам привел двух пациентов. У них ужасно болят головы. Заодно можете дать что-нибудь и мне.

– Что? – не понял Овсяненко. – Что дать?

– От головы, – пояснил Хомяков. – Что-нибудь от головы.

Овсяненко, двигаясь все быстрее, выкарабкался из расщелины. Рассвет становился все заметнее, но воздух продолжал охлаждаться. Самые низкие температуры, как Енисеев помнил, всегда перед самым восходом солнца, так что их терзают не только жуткие головные боли, но и утренний холод.

– От головы, – бубнил Овсяненко, он рылся в своих запасах, – а кто-нибудь из вас слышал, что голова живет не сама по себе?.. Что та же таблетка подействует и на ноги. И на руки. И на печень… на почки тоже подействует…

Хомяков не выдержал:

– Да быстрее копайся!.. У меня как будто кости из черепа выламывают!

Овсяненко посерьезнел:

– Настолько плохо? Тогда, может быть, давайте проведем комплексное…

– Ни в коем случае, – испугался Хомяков.

Енисеев едва дождался, когда заглотил измельченную таблетку, кое-как запил, а она все застревала в горле, но боль начала отпускать, через пару минут исчезла совершенно. Забелин проглотил лекарство быстрее, умчался.

Овсяненко придержал Енисеева, скажи «а», открой рот, приложи палец ко рту, пока Енисеев не выдержал:

– Уже отступает! Я хорошо себя чувствую. Уже почти забыл, что где-то что-то болело. Можно идти?

– Идите, – ответил Овсяненко с сожалением. – Эх, хорошо бы вас на патолого-анатомический стол…

Енисеев дернулся, ему казалось, что хирург, как и он сам, никогда не вторгается в ту странную область, что зовется шуточками.

ГЛАВА 18

Енисеев в самом деле ощутил себя лучше, даже взбодрился, но часа через два вернулась и головная боль, и ломота во всем теле, и странный озноб, хотя солнце уже поднялось над горами мегадеревьев и вовсю прожигало его прямыми солнечными лучами.

Морозов ощутил неладное, Овсяненко по его настоянию проверил всех троих, взял кровь на анализы. Через пять минут уже говорил успокаивающе:

– Была бы инфекция, охватила бы всех! А так только вы трое…

Енисеев оглянулся на Морозова. Тот как конвоир высился за спиной, бдя, чтобы всем троим вкатили по всей строгости врачебной науки.

– Да, – подтвердил он, – у остальных все в порядке.

– Даже, – сказал Овсяненко настойчиво, – если какая-то инфекция, это не повод для тревоги! В Большом Мире была чума, а здесь так… чумка. Справимся.

Но его игривый тон не вязался с побледневшим лицом. Енисеев ощутил нехороший запах. Пахло от кожи медика. Если бы у Енисеева была картотека запахов, он явно поместил бы этот в графу «запахи страха, тревоги, беспокойства».

На всякий случай всех троих накачали антибиотиками. Енисеев полдня ходил как в тумане, потом боль вернулась. Овсяненко снова сделал укол, но боль не ушла, чуть затаилась, покусывала при каждом движении.

Вечером Овсяненко сообщил, что не заболели только испытатели, Морозов и сам он, Овсяненко. Естественно, также Чернов и Цветкова, что сидели в лагере.

– Мое мясо старое, – ответил Морозов с мрачным удовлетворением. – Что за болячка привязалась?

– Возбудитель пока не найден, – ответил Овсяненко осторожно. – Но я его найду. Это всего лишь вопрос времени.

Морозов смолчал. Временем он пока не распоряжался.

К вечеру с жалобами на озноб явилась Цветкова. Морозов заскрежетал зубами: болезнь сперва поразила тех, кто ходил к озеру, а теперь перекинулась и на остальных, которые не покидали лагеря!

– Остались мы четверо, – подтвердил Овсяненко. – Чернов терпит, не сознается, но все признаки болезни налицо.

– Меня тоже вычеркни, – с усилием признался Морозов. – Началось, чувствую. Если так пойдет дальше, «Таргитай» придется вести ксерксам.

– Без дипломов не допустим. Аверьян Аверьянович, заболевших надо в анабиоз. Хоть на несколько часов отсрочим. Каждая минута на вес… жизни!

– Что-нибудь проясняется?

– В ночной анабиоз впадают Енисеев с десантниками. Я тоже здесь замирал, проверял на себе…

– Понятно, – сказал Морозов быстро. Он чуть ожил. – Именно вы четверо держитесь на ногах! Правда, Енисеев тоже сдал, но он здоровьем не блещет, к тому же мог получить самую большую дозу…

– Чего?

– Это я у тебя должен спросить. Ладно, всех в ночной анабиоз. Кроме меня, понятно.

– Аверьян Аверьянович!

– Не спорь. Я в командовании этим Ноевым ковчегом. К тому же капитан уходит последним.

На следующее утро, это был уже второй день с начала эпидемии, Овсяненко неожиданно ушел за лекарственными травами. Морозов изумился: неужто отчаялся в науке, пошел искать дедовские способы, опустился до знахарства, но промолчал.

С Овсяненко отправился для охраны Дмитрий с Бусей на плече и ксерксом на фланге. Медик вернулся только к вечеру. Дмитрий отводил глаза и держался в сторонке, Буся спал, а сам Овсяненко едва волочил ноги, иссох, глаза запали.

– Прошелся по вашим следам до озера, – сообщил он Морозову. – Для верности полежал на камнях.

Дмитрий, поймав испепеляющий взгляд начальника экспедиции, развел руками: мое дело телячье: наелся – и в хлев. Охрана не обсуждает действия охраняемого, если он не в полосатой одежде.

– Ты ж единственный медик, – сказал Морозов в ярости. – Дезертирство! На фронте за это к стенке!

Овсяненко ответил, едва держась на ногах:

– Я в тупике… За что ни берусь, все не то. А время бежит! Мне стыдно быть здоровым. Какой я врач, если спасаю только себя?

– Дурень, это чистая случайность!

– Лучше бы ее не стало. Врач должен быть с больными. На себе скорее пойму, что нас терзает…

Ночью в анабиоз он не лег, а с утра уже торчал на солнце. За два дня догнал Забелина, который заболел первым. Но Забелин спал в холодной расщелине, болезнь останавливалась хотя бы на ночь, а Овсяненко днем и ночью готовил растворы, экспериментировал. Суставы распухли, а когда все спали, он тихонько стонал, скрежетал зубами.

– Не могу видеть, как мучается, – не выдержал Енисеев. – В анабиоз хотя бы на ночь.

– Или пристрелить, – посочувствовал Дмитрий.

Он кривил рожу, горбился, старался стать меньше ростом, сутулился. Ему явно было стыдно быть здоровым, когда эти ученые, и без того дохляки, вовсе охляли, как под дождем лопухи.

Саша исхудала, бегала за Овсяненко, разрывалась от жажды помочь, спасти, пожертвовать собой, но спасти это первое человечество Малого Мира.

– Разве что пристрелить, – вздохнул Морозов. – Нет, в анабиоз не стоит. Сейчас тело мучается, а душа горда… Чист не только перед нами… что мы ему!.. перед собой чист.

Енисеев смолчал. Он понимал терзания Овсяненко, сам из той же касты недобитой интеллигенции, но откуда знает такое Морозов?

Почерневший, терзаемый адским огнем, с безобразно вздутыми суставами, Овсяненко мучительно медленно двигался по территории походной экспресс-лаборатории, искал противоядие, сыворотку. Енисеев пробовал помогать, но только ввязался в бесцельный спор, когда Овсяненко хотел искать в их крови неведомых вирусов или даже клещей, наподобие акаридных, поражающих трахеи пчел.

На седьмые сутки Овсяненко лежал пластом. Енисееву прошептал, почти не открывая глаз:

– Евмолний Владимирович, другого шанса не будет… Возьмем же за основу, что существует крохотный вид клещей, еще неизвестных науке…

– Половина еще неизвестна, – ответил Енисеев. – Говорите, говорите! Я слушаю.

– Предположим, клещ внедрился, развивается… Ночной холод тормозит, потому мы не ощутили сразу…

– Эти клещи должны быть меньше фильтрующегося вируса!

– Я ж говорю, предположим… – Он шептал так тихо, что Енисеев наклонился, стараясь не пропустить ни слова. – Я приготовил состав… Как только кончится фильтрация, напоите меня и остальных… Если не сработает, уже не…

Два часа Енисеев, сам едва держась на ногах, разрывался между сосудами, где кипело варево, умирающим Овсяненко, неподвижными, как камешки, членами команды. Он свалился без памяти, когда фильтрация заканчивалась. Дмитрий оставил Сашу охранять лагерь, сам разжал зубы медику, влил ему лошадиную дозу. Затем, отогнав ксерксов, пытавшихся отнести Овсяненко и других на кладбище, напоил всех, даже заставил отхлебнуть Сашу.

Овсяненко открыл глаза, прошептал:

– Дима… Дима, послушай…

К нему с готовностью подбежал Дима, потрогал его сяжками. Овсяненко опустил веки, но тут же появился Дмитрий:

– Володя, я здесь! Говори!

– Дима… варево не сработало. Малость взбодрило, но… минут через пять начнется приступ. Последний.

– Ты что? – испугался Дмитрий. – Я тебе сяжки обломаю! Ты же единственный специалист!

Он беспомощно смотрел на безжизненного медика. Ксеркс тоже посмотрел на Овсяненко, но нести его пока не давали, а у двуногого друга между лопатками появилась проплешина незащищенного хитина. Дима начал тщательно вылизывать шершавым, как терка, языком, попутно пропитывая феромоном, Дмитрий непроизвольно двигал плечами, нежась. У Овсяненко все плыло перед глазами, но тренированный мозг уцепился молниеносно, прогнал целую серию образов, и в затуманенном сознании начал оформляться удивительный ответ.

Овсяненко шевельнул губами. Дмитрий приподнял его, подбежала Саша, смочила медику губы.

– В слюне муравьев… – прошептал Овсяненко, – противогрибковое… противомикробное… Железы в брюшке, там все есть…

Руки Дмитрия еще держали его, но Овсяненко уже освобожденно летел в бездонную черноту.

Сперва Енисеев видел только черноту, в которой не скоро осознал свое присутствие. Потом в этой бездне космоса начали возникать светлые пятна, круги, поплыли цветные кольца. В сознание стали прорываться отдельные звуки. Наконец он различил смутные, словно травы на грани видимости, слова:

– Надо бы сразу… А мы, цари природы…

– Точные науки не всегда…

– Кто мог подумать?..

– Сюрприз!

– Они нам уже поднесли не первый…

Он с трудом поднял тяжелые веки. Все тело казалось настолько тяжелым и непослушным, что на миг даже мелькнула дикая мысль, что он каким-то чудом оказался в Большом Мире.

Люди бродили тощие и бледные, как уэллсовские морлоки, только Дмитрий годился позировать для плаката о строителях коммунизма, Буся на его плече тоже был сыт и румян, а ксерксы носились из лагеря в лес и обратно, как черно-красные молнии. Кто-то заявил, что «Дима» и «Саша» – слишком неуважительно по отношению к спасителям, надо бы их по батюшке, заслужили, а ведь совсем не загордились, настоящие скромные герои.

Енисеев поднялся, вполуха слушая почтительные клички, одна другой ярче. Всех еще терзали спазмы, но на шуточки сил хватало. Морозов был бледным до синевы, много и часто пил, однако голос его был таким же могучим и авторитарным:

– Товарищи, поздравляю с благополучным завершением первого серьезного испытания…

Овсяненко еще не поднимался. Енисеев осмотрел себя с брезгливой жалостью. Истощенный, страшный, но хуже всего – суставы воспалились, распухли, проступали сквозь тонкую кожу ярко-красными шарами.

– В нашей крови остались гипопусы, – рубанул Морозов. – Все поняли? За подробностями – к Евжабию Владимировичу. Добавлю, что в поганых условиях часть клещей не дохнет, а принимает форму, которой не страшны морозы, жара, яды, радиация… Как их добыть, решим по возвращении. Пока что приказом по экспедиции обязываю пользоваться феромоном наших полноправных членов: Дмитрия Алексеевского-младшего… или старшего? – и Александра Фетисова. Конечно же, старшего.

Страшноватые звери станут любимцами, подумал Енисеев с усмешкой. Заласкают, закормят. Даже Цветкова решается трогать муравьев за сяжки, Диме какого-то клопика предлагала…

Метаболический вихрь, здоровье, боевой дух – на следующие сутки вернулась прежняя форма практически у всех. Только у Овсяненко суставы остались вздутыми, словно галлы на тонких веточках. Ненавидевший роботизацию, сам стал похож на карикатурного робота с шарнирами на месте соединения конечностей.

– Это надолго? – спросил Енисеев с неловкостью.

Овсяненко рассеянно покосился на руки:

– Кто знает… Да и важно ли? Боль ушла, а косметика… Оставим ее женщинам. Я уже отженился, у детей есть собственные семьи. Я давно уже не тело, а та чахлая душа, что теплится внутри… Впрочем, даже в молодости особенно не гонялся за футлярами.

Дмитрий услышал, сказал громким бодрым голосом:

– Что нам футляры, когда мы здесь видим друг друга насквозь!

Пока валялись без сил, болели, выкарабкивались, в лагере похозяйничали местные. Что-то утащили, попортили, остальное переворотили. Полдня выгоняли непрошеных жильцов, что пробрались в гондолу, сплели сети, отложили яйца. Некоторые даже начали делать запасики, превратив пару отсеков в кладовочки.

Енисеев гонял, подталкивал, самых упрямых обезвреживал липучкой и выносил за пределы лагеря. Туда уже стягивались хищники. Изгнанники попадали в лапы богомолов, пауков, на бездомников бросались, в них стреляли, кольцо вокруг лагеря стягивалось туже.

Морозов нервно поглядывал на кишащие зверьем заросли, торопил:

– Надо улетать сегодня! Раздразнили! Если им добычи не хватит…

– Здесь народ такой, – поддакивал Хомяков. – Всяк гребет в пасть, никакой тебе, как говорил Карл Маркс, политики сосуществования. Одно слово – сяжечники!

– Евбрякий Владимирович, – сказал Морозов настойчиво, – давайте проследим, чтобы завтра на рассвете отбыли!

– Лучше с первым солнышком, – попросил Енисеев. – Иначе мы будем двигаться как замерзающие мухи.

Морозов поколебался, затем лицо его потвердело:

– Нет. Вылетим даже до рассвета. Как раз… в этих экстремальных условиях отработаем старт в ночных условиях. И с ослабленным экипажем. Евгоблий Владимирович, мы не в туристическую прогулку вылетели! Мы все сейчас – испытатели.

ГЛАВА 19

Эту последнюю ночь почти не спали, готовились к взлету. Енисеев, к своему удивлению, увидел среди наиболее активных Цветкову. Она таскала тюки, расправляла ткань мешка, помогала Дмитрию тянуть гарпунную стрелу из мегадерева. И вообще она с готовностью бросалась выполнять любое распоряжение типа «подай-принеси», всякий раз попадаясь Енисееву под ноги.

В очередной раз, едва не сбив с ног, – темнота, спешка! – она ухватилась за него, видимо, чтобы удержаться, сказала заискивающе:

– Евземлий Владимирович! А ведь если бы человечество появилось здесь, оно бы никогда не стремилось к звездам. Верно?

Енисеев невольно задрал голову. Над ними проплывали темные тени, сгустки, несведущий принял бы за облака или тучи. Как и любой житель Малого Мира. Но они пришли из Большого, все просто знали, что на высоте кучевых облаков просто качаются под порывами ветерка ветки мегакустов.

– А какие бы мифы здесь напридумывали! – воскликнула Цветкова с восторгом. Она все еще держалась за Енисеева. Ее такую, тонкую и нежную, сбивало с ног любое движение воздуха. – Я с детства зачарована мифами. Греческими, скандинавскими, славянскими, индийскими… Не правда ли, здесь мировоззрение, философия были бы в сотни раз красочнее, причудливее?

Он смотрел недоверчиво. На станции как-то вызнали, что Енисеев недолюбливает космос, дешевую героику покорения планет, питает слабость к мифам, влюблен в муравьев…

– В этих мифах, – продолжала она с жаром, наконец-то отпуская его руку, – главное место по праву заняли бы муравьи, мудрые и замечательные!

Она тараторила тоненьким сладеньким голоском. Слова текли гладко, женщина переступала с ноги на ногу, прижимала руки к груди, заглядывала в глаза. Она была такой же красивой, как и раньше, но говорила непривычно умно, хорошо. Слушать ее, оказывается, можно. Еще как можно. И даже жаль, что она отпустила его руку.

Над их головами мягко зашелестели крылья. Мелькнула тень, в трех шагах неслышно опустилась Саша. Она дышала тяжело, крылья за ее спиной бессильно повисли. Ночью не летал даже Дмитрий, это был козырь только Саши, ее доказательство превосходства над якобы сильным полом, ее знамя. Правда, Дмитрий не видел смысла в ночных полетах. Днем едва-едва видишь с крохотными человеческими глазками, а ночью вообще…

Саша сказала отрывистым деловым голосом:

– А вы были вон там? Там творится такое, такое… Евтроллий Владимирович, вы не видели?.. Владлен Кимович, идите сюда!

Из темноты вынырнул Хомяков. Был он румян, видно даже в темноте, деловит, ноздри крупного носа хищно раздувались.

– Идите со мной, – велела Саша, – я вам такое покажу!

Цветкова вздохнула, но пристроилась рядом с Енисеевым, когда тот послушно – нельзя же отказать! – двинулся вслед за Сашей.

За гигантскими деревьями, где расплывалось темное и шевелящееся, потрескивала земля, там шуршали, падая, комья. Из почвы медленно, но неудержимо выдвигались пористые цилиндры размером с цистерны. Верхушки тонули в темноте, а основание поднималось и поднималось, открывая нежно-белую мякоть, которая на глазах темнела и становилась бы вовсе неотличимой от ночи… если бы не легкое свечение самой ткани.

Саша сказала потрясенно:

– Когда я побежала звать вас, это… это было вдвое меньше!

– Грибы растут… как грибы, – ответил Енисеев. Он покосился на Цветкову, не зная, можно ли это считать каламбуром. – Саша, ты обнаружила главную кладовую будущего. Теоретики спорят: грибы – растения или животные, но экономисты уже знают, что с гектара говядины получается шестьдесят килограммов белка, рыбы – полтонны, а грибов – семьдесят тонн!

– Теоретики пусть спорят, – ответила Саша, косясь на него и Цветкову, – а вон Владлену Кимовичу вынь да положь семьдесят тонн. Желательно, чтобы сверх плана.

Хомяков вдруг сказал изменившимся голосом:

– Где такую гору хранить? Нам одного килограмма на сто лет хватит…

Он убито махнул рукой, забросил в рот капсулу и скрылся в темноте. Гигантские башни продолжали выдвигаться, раздувались, расталкивали влажную землю, но все трое смотрели не на них, а вслед Хомякову. Это действительно чудо: насытился!

– Нам с рассветом улетать, – сказала Цветкова практично. – Все равно не забрать. Пойдемте в лагерь, Евмудрий Владимирович.

Саша свирепо вклинилась между ними и, придерживая Енисеева за локоть, не упал бы по дороге ценный ученый, как-никак не десантник, сказала с жаром:

– Здесь отомрет хлебопекарная промышленность! Консервная, мясо-молочная… Не надо производить чудовищные комбайны, трактора. Сколько высвободится народу!

– А чем этот народ займется? – спросила Цветкова. Она пыталась втиснуться между Енисеевым и десантницей, но Саша маневра словно бы не поняла, и Цветкова перебежала на другую сторону, все равно пошла с Енисеевым рядом.

– Народу работа найдется, – твердо заявила Саша. – Человечество занимается всю жизнь добыванием корма. В селах пашут землю, а в городах куют им плуги – вот вся схема нашей цивилизации. Крохотнейшая часть населения занимается искусством, наукой, но и они вынужденно занимаются сельским хозяйством. Понятно: сколько стран голодает!

Цветкова зябко повела плечами. Огромные горы сочного мяса висели на стеблях, переползали дорогу, высовывались из нор и провожали двуногих крохотными глазками. Деревья лопаются от сладкого сока. В цветах сладко пахнут горы нежного нектара, колыхаются озера сиропа…

– На собирание? Как в пещерное время?

– Новый виток спирали! Освобождение от унизительного добывания куска хлеба. Интеллектуальный потенциал… новый рывок…

Цветкова снова зябко повела плечами. Это был уже не намек, требование, и Енисеев дружески обнял ее за плечи, признавая ее наконец, принимая. Цветкова тут же с готовностью положила голову ему на плечо и продолжала идти в этой неудобной позе.

Саша запнулась, ее глаза метнули молнию. Цветкова умиротворенно прижималась к мирмекологу. Ей, хрупкой и слабой женщине, конечно же, холодно, страшно. Он просто обязан укрыть и защитить… И Саша сдалась, остановилась. Ее крылья повисли до самой земли. Енисеев и Цветкова медленно пошли к лагерю. А так как Цветкова сбивала его с шага, то к лагерю, как заметила Саша, шли по длинной дуге. Огибая завалы, холмы, надолго скрываясь в темноте.

Впервые поднялись в воздух, не дожидаясь утра. К счастью, мегадеревья находились в сторонке, «Таргитай» взмыл, как буек, не рискуя зацепиться за исполинские ветви. Буквально оттеснив Морозова и команду, за десятерых работали десантники Дмитрий и Саша. И так здоровые, выносливые, а тут еще эта чума или чумка, минуя их, набросилась на слабаков, которым и так достается от всего на свете…

Вверху воздушный поток подхватил шар, потащил. Гондола сперва раскачивалась, потом замерла в неподвижности, словно впаянная в этот огромный воздушный поток. Однако внизу все так же плыли огоньки, поблескивающие зеркала рек, озер, где отражается луна, перемещались огромные пространства темной земли.

Енисеев встал рядом с Морозовым, в его руках появилась длинная подзорная труба. Внизу слева начал выдвигаться в поле зрения большой белесый круг. В центре круга высилась пожарно-красная гора с четко очерченными ребрами. Возле этой палатки виднеется приземистый автомобиль с зажженными фарами…

Морозов люто сопел рядом. Огромное истоптанное плато, раздавленный, уже умирающий лес, горы свежесломанных веток мегадеревьев, ручьи сока… Огромный выжженный круг – ядерный реактор взорвался, что ли? Нет, всего лишь костер, а вокруг обгоревшая земля, деревья…

Отдыхают Старшие Братья, горько подумал Енисеев. На той территории, что уничтожили за ночь, разместилось бы средней величины государство. Динозавры, вымирающие динозавры… Природа облегченно вздохнет, когда они…

Он вздрогнул, повел ладонью по лбу. «Они»? А кто «мы»? Еще одна нелегкая проблема будущего: взаимоотношения между Большим и Малым Мирами. Взаимные обвинения, упреки. Хотя в чем можно обвинить жителя Малого Мира? А вот великанов…

Освещенное пятно уплывало назад, исчезло. Морозов поднял «Таргитая» в верхний слой муссонного ветра. Там воздушный поток несется намного быстрее. «Таргитай» словно бы перепрыгнул из пассажирского поезда в курьерский.

За спиной Енисеева послышались шаги. Но не те шаги, которые он привык слышать в Большом Мире: нечто шлепающее, шаркающее и бухающее, здесь в спину как бы слегка пахнуло теплом – истончившаяся шкура ловит изменения в одну сотую градуса, а обонянию хватает одной– двух молекул запаха, чтобы догадаться, кто подходит со спины.

Дмитрий остановился в двух шагах, перегнулся в поясе над перилами. Глаза бесцельно шарили внизу, Енисеев ожидал, что пройдется насчет того, как хорошо поплевывать сверху на президентов, но десантник вдруг сказал озабоченно:

– Что-то Саша сильно похудела. А эскулап говорит, что здорова.

– Да и ты не толстеешь, – заметил Енисеев.

– Ну, что я, – сказал Дмитрий с удовольствием. – На мне нарастет. А она – женщина. Я же солдат старых правил: женщин нужно охранять и беречь. Несмотря на равноправие, они нам не… Как говорили наши деды: паук не скотина, женщина не человек.

– Не человек, а насекомое, – заметил Енисеев. – А насекомый – звучит горже!

Он сам замечал, что Саша в самом деле похудела больше других. Суставы выступают остро, живот впал, отчего грудь торчит просто вызывающе. Из-за того, что низ живота почти прилип к спине, остро и жалобно торчат кости бедер, а внизу выпячивается кость, от которой Енисеев всегда поспешно отводил глаза. Комбинезон плотно обтягивает ее фигуру, и лобок выпячивается просто вызывающе. Хотя они даже в полете изнуряли себя работой, Енисеев ловил себя на том, что украдкой посматривает, как она ходит, двигается, с какой грацией садится. А когда из тени выходит под солнечные лучи, в крови у него всякий раз начиналось жжение, перед глазами быстро и хаотично начинали возникать сладостные картины, от которых он краснел, хмурился, поспешно нырял в тень.

– Это ее не портит, – сказал он наконец.

– Еще как не портит, – согласился Дмитрий. – Просто… она меняется быстрее других.

Утром проснулись от рези в глазах. Солнце слепило через тонкую пленку век, глаза нагрелись. Енисеев инстинктивно закрыл ладонями глаза, но прямые лучи проникали даже сквозь ладони. Он поспешно отвернулся, перед глазами плавали темные пятна. Не ослепнуть бы… Веки скоро отомрут, все равно не защита, сквозь них видно почти так же. А от пыли защищать не надо, не случайно глаза у всех насекомых, пауков, сороконожек без век…

Он попытался себе представить человека, который придет через два-три поколения. Получилось такое удивительное чудовище, что он проснулся окончательно.

Сквозь иллюминатор в полу видно было, как далеко внизу тянется поле кучевых облаков, а темно-зеленая поверхность проглядывает лишь в разрывы, похожие на разломы. Весь экипаж, сохраняя тепло, находился здесь же, в задраенной гондоле. Все кучились по двое-трое возле иллюминаторов, на их лица падал отсвет дневного света.

Енисеев украдкой шарил по ним взглядом. Сейчас, когда все в сборе, а делать, по сути, нечего, к нему снова вернулись тягостные мысли о противнике, который испортил рацию, поджег шар.

Кто из них враг? Загорелые, дружелюбные, всегда готовые помочь Забелин и Чернов? Великий физико-химик и не менее великий кулинар Хомяков? Беспомощная красавица Цветкова? Мягкий самоотверженный Овсяненко? Железный Морозов? Остаются Алексеевский и Фетисова, которым он верит как себе, и два ксеркса, которым, как себе, верят десантники… Кто? Буся и Кузя?

Вяло позавтракали, Морозов велел усилить подачу подогретого воздуха сюда, вниз, и едва горячая струя ворвалась в помещение, все оживились, голоса стали громче, Забелин и Чернов затеяли вольную борьбу.

Вскоре интеллектуалы уже развлекались сногсшибательными гипотезами, придумывали заумные теории, состязались в эрудиции. Дмитрий обычно слушал с раскрытым ртом. Морозов и Саша тоже присутствовали безмолвными слушателями. Енисеев участвовал в диспутах редко. Но сегодня Дмитрий вдруг поднялся, сказал с натугой, сильно покраснев:

– Я не понимаю, почему никто не скажет про удивительную философию муравьев…

Споры умолкли, на него оглянулись с таким интересом, словно увидели большую говорящую рыбу.

– Философию? – наконец переспросил Чернов, да и то, пожалуй, спросил из вежливости. – Да еще… гм… муравьев? Я бы скорее поговорил про их Курс Молодого Бойца, созданный великим Алексеевским!

Дмитрий приосанился, но тут же его грудь слегка опала в размерах, он сказал сердито:

– А вот и философию! Мы знаем, что любое мыслящее существо отличается прежде всего неприятием своей смерти. Не гибели, ее и немыслящие… ну, всякие там тараканы и йоги, боятся, а именно небытия! Так вот муравьи выход нашли. Они бессмертны!

На него смотрели с прежним вежливым интересом. Молчали. Только Саша сказала с непередаваемым презрением:

– Ого! А как ты их рубил направо и налево пару лет назад?

– Бессмертны, глупая, – сказал Дмитрий с чувством полного превосходства интеллектуала над простой бесхитростной десантницей, – это не значит, что неуязвимы. Муравей существует как муравьишка и в то же время – как часть надорганизма муравейника. Наш страшный вопрос, куда прет бренная душа после смерти, у них не возникает. Их души остаются в муравейнике.

– Часть души? – спросила Саша скептически.

– Нет, теряется микроскопически малая часть. Если в муравейнике сто тысяч муравьев, то со смертью муравья теряется стотысячная часть души. Это все равно что ты забыла один-два анекдота. Или чей-то телефонный номер. Душа муравейника постоянно что-то забывает по мелочи, когда дохнут отдельные мураши, но и всегда что-то узнает новое, так как постоянно рождаются новые, носятся по незнакомым местам… Словом, жизнь идет. Муравьи спокойны, веселы и невозмутимы, потому что все их личности остаются в муравейнике даже после смерти.

Все смотрели на Дмитрия уже не как на говорящую рыбу, а как на ученую обезьяну, только Морозов, как истый руководитель, сразу ухватился за рациональное зерно:

– Проповедуешь коллективизм? В духе времени, одобряю. Политическое чутье у тебя всегда было, молодец. Любые примеры хороши, даже если на мурашах… Но только, если бы к старому мозгу постоянно добавлялись новые, он стал бы супермуравьем! Мурасапиенсом. Мы бы стояли перед ним на задних лапках!

Дмитрий поклонился Морозову почтительно-победно:

– Добавляются души, не мозги! Муравьи остановились именно потому, что бессмертны. Каждый муравей, вылезая из кокона, уже старый муравей. Ему миллион лет от роду! Енисеев подтвердит, что муравьи кормят не только личинок, даже яйца, передавая им информацию, духовное «Я» муравейника… Яйцо растет, превращается в личинку, но растет не младенец, а старик в молодом теле!

Енисеев заметил, что на Дмитрия поглядывают с некоторым беспокойством. Он подавил себя жизнерадостным здоровяком, а невежеством хвастался как признаком здоровья, но тут заговорил, да еще как заговорил!

– У нас пока не создано ни единого учения, – заканчивал Дмитрий под рев невидимых фанфар, – которое примирило бы людей со смертью! А мураши сумели. Остановили прогресс, зато обрели покой. Им теперь все до лампочки, как нынешним йогам. Всю жизнь! Живой пример для некоторых, еще изредка встречающихся стран Запада, где безработные и бесправные негры роются в мусорных ящиках, но дороги там к нашему светлому будущему не видят…

Морозов с чувством пожал Дмитрию руку. Что-то говорил Забелин, доказывал возможность симбиоза с полуразумной плесенью, но его гипотеза затерялась в лучах славы бравого десантника. А Овсяненко вообще рискнул выступить с напрашивающимся предположением, будто все древние цивилизации Земли ушли в Малый Мир. Дескать, как только, так сразу… Дмитрий явно выиграл нокаутом.

Еще говорила Фетисова, но она была человеком одной идеи: находила все новые и новые доводы в пользу превосходства людей Малого Мира. Подобно спортсмену, заканчивающему карьеру в тридцать лет, академику-ядерщику, который вдруг вспоминает об экологии, Саша явно нашла себя в совершенно другой области, к которой готовилась, где работала. Хламида пророчицы ей вдруг пришлась по фигуре лучше, чем десантный комбинезон.

Когда расходились, Енисеев сказал Дмитрию негромко:

– Да, в десантниках не засиделись… Окукливаешься в мирмеколога. У мирмеколога возможностей еще больше. Любую бактерию можно взять в руки, рассмотреть… Почти любую. Не хочешь заняться?

Дмитрий подумал, ответил с кривой усмешкой:

– В микробиологии по уши Овсяненко, а два медведя в одной берлоге… многовато. Так что мы с Бусей как-нибудь перебьемся в скромной роли героев, истребителей чудовищ. Верно, Буся?

Карманный дракон, вернее – наплечный, поскрежетал мандибулами, его чешуйчатый бок прижался к шее Дмитрия.

– Какие нам памятники поставят, – сказал Дмитрий мечтательно. – Какими могучими богами будем в легендах о Начале… Дурость наша забудется, успехи позолотят, раздуют…

– Разве что дурость забудут, – раздался сзади голос Саши. Она вклинилась между ними, оттерла Дмитрия. Енисеев ощутил, что Саша увлекает его наверх. – Иди спи, Дима. Завтра тяжелый день, как сказал Евцветий Владимирович.

ГЛАВА 20

Енисеев не помнил, чтобы он такое говорил, но смолчал, дал увести себя на открытую площадку. Воздух был уже холодный, багровое пламя бросало вокруг себя зловещие отсветы.

– Евгоблий Владимирович, я сдаюсь, – проговорила Саша.

– Что? – не понял Енисеев.

Саша смотрела грустно, ее глаза были большими, круглыми. По радужной оболочке прыгало пламя.

– Вот видите… Вы даже не поняли, Енисеев! Я боролась с тобой с первой же минуты. Еще когда ты отыскал меня у черных лазиусов. Я воевала с тобой изо всех сил, доказывала собственное превосходство. Я вообще не люблю уступать хоть кому, а тут ты – мягкотелый, высоколобый, нетренированный…

– Ну, – пробормотал Енисеев. – Не вижу ничего ужасного в своей нетренированности.

– Нетренированности! Ты оказался крепче и опытнее нас с Дмитрием. Я изо всех сил старалась выглядеть сильнее, а ты меня всякий раз вытаскивал то из муравейника, то со дна моря, то из паутины! И даже не напрягался, вполсилы, попутно размышляя над проблемами мирмекологии… Ты был сильнее нас даже в нашем деле, вот что нас задело.

– Даже Дмитрия?

– Даже его. Но он прагматик, быстро признал твое превосходство, у него мужская логика. Как в волчьей стае, когда подчиняются вожаку. А у меня… у меня никакой логики. Ты был той крепостью, которую я пыталась брать штурмом, осадой, подкопами, но ты даже не заметил. А сейчас, когда я обессилела, когда сама решила сдаться в плен… ты тоже ничего не понял. Я и пленная тебе не нужна!

– Саша, – пробормотал Енисеев с неловкостью, – у тебя какая-то казарменная терминология. Штурм, осада, плен… Я никогда ни с кем не воюю.

– Ну да! Ты побеждал, даже не замечая. Супермен!

– Я? – изумился Енисеев.

Саша робко взглянула, ее глаза были жалобными.

– Ты и этого не замечаешь? Ты не замечаешь, что фактически Станцией управляешь ты? И не только Станцией! Когда ты добился переноса Станции в муравейник ксерксов, ты уже был негласным лидером. Это признали даже те, в Большом Мире. Даже Мазохин признавал, хотя не говорил вслух. Лишь Морозов сказал об этом откровенно.

– Саша, перестань, – взмолился Енисеев. – Я физически не способен управлять, повелевать, направлять… и… что там еще делает лидер?

– Енисеев, другие слабее! Но берутся. Однако когда встречают настоящего лидера, то все поджимают хвосты и молча уступают место за штурвалом.

– Саша…

– Ты за штурвалом. Признаешь это или не признаешь.

Она замолчала, ее большие глаза обшаривали его лицо. В радужных оболочках медленно угасали языки пламени горелки. Лицо ее было бледным, брови вздернуты.

Енисеев привлек ее к себе, погладил по голове.

– Ты извини… Если бы я знал, как-то бы подыграл. А я дурень, с нежностью, что тебя, наверное, бесило еще больше.

– Теперь уже не бесит, – сказала она быстрым шепотом. – Еще как не бесит! Если ты еще…

– Еще, – сказал он, смеясь. – Может быть, я потому и не замечал этой войны, что люблю тебя, Саша.

Она прижалась к нему, Енисеев с удивлением ощутил, что она меньше его ростом, хрупкая. Или это он выше, сильнее? И плечи у него, гм, на удивление. И вообще он спокойнее, даже флегматичнее других, скучнее лишь потому, что для него все шло мирно, спокойно. Никаких опасностей, приключений.

– Люби меня, – прошептала она. – Мне впервые спокойно защищенной. И я впервые ничего не хочу доказать.

Когда Енисеев перешел со смотровой площадки на капитанский мостик, там горбился Морозов, похожий на озябшую ворону.

– Я все это время собирал обрывки фактов, – сказал он невесело. – Анализировал, сопоставлял, прилаживал так и эдак… Ни черта не получается! Подозрение падает на всех поочередно. На кого больше, на кого меньше, но – на всех.

– А на кого больше? – спросил Енисеев.

– Увы, на Фетисову. Боюсь, что ее придется как-то изолировать.

– Сашу? – ужаснулся Енисеев. – Разве есть улики?

– Прямых нет, но косвенных – вагон и маленькая тележка. Честные люди, между прочим, сделали не меньше преступлений, чем негодяи. Савонарола, к примеру, ради торжества правды и справедливости уничтожил половину Флоренции! Его называли Иисусом Христом во плоти. Но Христос с топором в руках…

– Саша не способна на зло!

– Даже ради царства всеобщей справедливости? Люди, говорящие лозунгами, – самые страшные люди на свете. Для победы собственных идей без колебаний сожгут весь мир. Вы, Евзубий Владимирович, поколение новое, а я застал всякое… Боюсь идейных людей, очень боюсь.

– Фетисова из нового поколения. Она моложе меня.

– Саша не очень успевала на уроках истории. Что, если она принуждает нас остаться, образовать новую колонию?

– Но ведь за нами следят по радиосигналам?

– Радиосигналы уже прерывались. Даже с одной женщиной колония может быстро разрастись. Через сто лет на стоянке может жить тысяча человек, а через двести – миллион! У нас же не одна, две женщины.

Енисеев молчал, лихорадочно перебирая факты. Нежное лицо Саши, ее «сдача в плен», какие-то неудачи в прошлой жизни «там», надежды на новое «здесь»…

Морозов был мрачным, похудевшим. Енисеев с некоторым удивлением подумал, что Саша права. Он все чаще берет инициативу в свои руки. Вовсе не потому, что нравится быть лидером, – он ненавидит руководство. Но если никто другой не берется, а дело должно делаться…

– Самое уязвимое место, – сказал Енисеев медленно, – запасы пропана… Так?

– Верно? А что?

– Надо сказать об этом. Напомнить.

– Дать след?

– Да.

Он прошел в кают-компанию, спиной чувствуя, что Морозов послушно идет за ним. Может быть, так было не первый раз, но Енисеев раньше больше внимания обращал на животный мир, чем на собственное положение в мире людей.

В кают-компании еще дотлевал обмен идеями. Чернов развивал тезис о скором появлении людей-мутантов. Уже во втором поколении их будет около трех процентов. Почему именно трех? – подумал Енисеев. Затем мутантов будет треть, а к концу Первого века – подавляющее большинство.

Морозов сказал с порога, стараясь голос сделать буднично усталым:

– Друзья, напоминаю, что пропана у нас тройной запас… Но кран сам слабоват. Затягивайте потуже, а то, гм… Застрянем очень надолго.

– На пару миллионов лет, – добавил Енисеев шутливо.

Морозов похлопал Енисеева по спине, и оба они покарабкались по лестнице вверх, всем видом показывая, что устали, что веселый треп – хорошо, но здравый сон лучше.

– А уходя, гасите свет, – добавил им в спины под общий смех Забелин. Он, как и остальные, даже как нежная Цветкова, чувствовали себя полными сил и желания продолжать треп до утра, которое обещает быть мудренее вечера.

Енисеев рассеянно и устало улыбался, он-де всего лишь, как и положено, бдит. Вместе с Морозовым поднялись наверх. Оглядевшись по сторонам, они тут же начали спускаться по другой лесенке, минуя кают-компанию, на самое дно гондолы.

Нижний этаж почти весь занят гигантским баком. Под стеной громоздкие детали, запасное оборудование, оставляя узкий проход. Выбрав нишу, они затаились вблизи темного прохода.

В темноте мелькнул узкий лучик света. Морозов предостерегающе сжал Енисееву локоть. Неизвестный бесшумно открыл наверху люк. Енисеев опустился на корточки. Ждали около двух часов! Хорошо, не ушли.

Этот некто спускался абсолютно неслышно. Енисеев оставил на ступеньках металлические пластинки, но если неизвестный и сбросил их в темноте, то при их малом весе ни одна не звякнула.

Внезапно в двух шагах от Енисеева громко скрипнуло. Енисеев задержал дыхание, по всему телу пошли двигаться сгущения, это кровь нагнеталась в межузлиях, а мышцы вздулись в размерах. Он сам себе напоминал муравьиного кузнечика, который именно так нагнетает кровяное давление в ногах.

Впереди мелькнул силуэт. Неизвестный отпрянул, мелькнули его руки. Послышался снова скрип, едва слышный. Енисеев в дополнение к пластинкам, что положил Морозов, установил поперек прохода выпавшую щетинку из верха абдомена муравья Димы. Она-то и скрипнула в первый раз, а сейчас кто-то вертит ее в руках, прикидывает, могла ли она попасть сюда случайно… Впрочем, ксерксы лазают везде, а их длинные жесткие шерстинки то и дело выпадают, давая место новым, неистертым.

Сквозь темноту Енисеев увидел тонкую руку. Пальцы тянулись к огромному вентилю! Потом появилась другая рука, человек налег на вентиль всем телом, послышался тихий свист. В лицо пахнуло плотной теплой волной…

Рядом с Енисеевым завихрился воздух. В темноте загремело, кто-то вскрикнул. Енисеев прыгнул, упал на барахтающиеся фигуры, но огромный, как Кинг-Конг, Морозов уже держал неизвестного, зверски завернув ему руки.

– Свет! – прорычал он голосом окопного комбата.

Енисеев на миг прикрыл глаза от яркого света, забыв, что даже ладошки не помогают, а когда посмотрел на диверсанта… ахнул. Угрюмый как смерть Морозов поднял за шиворот бледного, но с гордо выпрямленной головой… Овсяненко!

– Меньше всего ожидал встретить его, – сообщил Морозову Енисеев. —Хоть вы и предупреждали, но, признаюсь, не очень-то верил.

Чувствуя себя в дурацком положении, даже виноватым, Енисеев похлопал Овсяненко по карманам комбинезона, заглянул в откидной капюшон, помял в руке пояс.

– Вроде бы оружия нет. Хотя, знаете ли, у врача всякое может быть…

Морозов оттолкнул Овсяненко на середину крохотной площадки, сказал предостерегающе:

– Глупостей не делайте. Евдождий Владимирович моложе вас, а я хоть и постарше, но в рукопашной все еще делаю двух десантников.

Овсяненко морщился, вправлял начавшую распухать кисть. Под глазом быстро расплывался кровоподтек. В лица им старался не смотреть, но с места не двигался, бежать бесполезно, уже раскрыт. Да с шара далеко не убежишь…

Морозов быстро оглянулся по сторонам, потянулся вверх, толчком захлопнул люк.

– Поговорим здесь. Итак, Михаил Алексеевич, что скажете в свое оправдание?

– Закройте кран, – ответил Овсяненко слабым несчастным голосом.

Енисеев дернулся с места. Морозов бросил:

– Я успел, не беспокойтесь. Итак, мы слушаем.

Овсяненко нехотя поднял глаза. Они были как на иконе – страдальческие, укоряющие.

– Разве не понятно? Я хотел сорвать эту опасную затею.

– Затею? Ах, экспедицию… Зачем?

– Мы не готовы к расселению, – ответил Овсяненко с горечью, голос его дрожал. – Мы еще звери, разве не видите? Нас нельзя выпускать из Большого Мира. Ни на Марс или Венеру, ни в другие измерения, ни в Малый Мир. Мы заразные! Надо сперва вылечиться там, в прежнем ареале… Не вливать старое вино в молодые мехи!

Морозов смотрел остолбенело. Потом уловил взгляд Енисеева, сказал с горькой иронией:

– Фанатики справа, фанатики слева… Что у нас за страна? Наверное, никогда Россия не признает золотой середины среднеевропейца… Догматик на догматике! И всякий раз именно эта дохлая интеллигенция мутит воду. Сколько ни истребляли, а все никак… Уже не только языком чешут, скоро бомбы бросать начнут. Что скажете, Евмозгий Владимирович?

Енисеев прислушался. Сквозь толщу переборок сверху доносилась веселая песня. Громче всех орал Дмитрий, ему вторили сильные молодые голоса. Эти люди не знали сомнений, они шли весело, напролом, им все было ясно и понятно.

– Не знаю, Аверьян Аверьянович… Против бездумного расселения вы, я, остальные участники экспедиции, если не считать романтичную Сашу Фетисову. Но благодаря усилиям уважаемого Михаила Алексеевича мы едва не остались здесь навечно. Как говорят в газетах, имела место смычка правых и левых экстремистов.

Овсяненко побледнел еще больше. Щурясь от яркого света, растерянно переводил взгляд с Морозова на Енисеева и обратно. Его голос упал до шепота:

– Нет-нет, я хотел только остановить… Хотел, чтобы, как вы говорили, с неба опустилась длань Старшего Брата. Неудача отложила бы другие походы надолго.

– Это не решение проблемы, – заметил Морозов. – Надолго – не навсегда.

– Важно выиграть время! Человечество умнеет быстро.

– Мы остались бы здесь навеки! Рация разбита. Нас унесло очень далеко, поисковые группы могут нас не найти. Старшие Братья все-таки не боги, хоть и великаны. А чтобы нашли нас мальчишки, идущие в лес за грибами, мы сами не жаждем, верно?

Енисеев представил себе, как мальчишки с радостными воплями бросаются к находке, выхватывают гондолу друг у друга из рук, сбрасывают или давят разъяренных ксерксов, заодно и прочих красненьких насекомых, успевших забраться в диковинную игрушку, вытряхивают содержимое.

– Словом, – подытожил Морозов, – в дебрях необъятной планеты начала бы существование новая колония. Семь мужчин и две женщины.

Овсяненко вскрикнул:

– Я не это… Я добивался противоположного! Вы не можете! Это не могло получиться так! Я хотел как лучше!

Морозов покачал головой:

– Хотел как лучше… Удивительные слова! Все хотят как лучше. Террористы и пацифисты, зеленые и сциентисты, консерваторы и либералы… Даже с атомной бомбой хотели как лучше! Прекрасная эпитафия на могиле человечества. Если какие-нибудь марсиане отыщут руины нашей цивилизации и вздумают поставить надгробный камень, то высекут именно эти слова: «Они хотели как лучше…» Вы меня разочаровали, Михаил Алексеевич. Впрочем, встревожили тоже. Я уж было обрадовался встрече с матерым профессионалом, вдруг да знакомых встречу, тут же в рукопашной решим любые проблемы… Старею. Мир усложнился, в рукопашной, к сожалению, не решишь. Думать надо! Что делать будем, Евмыслий Владимирович?

– Не знаю, – ответил Енисеев честно. – Тюрьма здесь не предусмотрена. Каторжные работы разве что?

– Сообщника покрываете? Мы все здесь работаем как каторжные. Трудное положение, конечно. В старое доброе… э-э… старое проклятое время я рекомендовал бы застрелиться. Впрочем, даже в раннесоветское время офицеры иной раз все же стрелялись, смывая позор. Правда, то была отрыжка, как мы однажды внезапно поняли, старорежимной армии. Теперь не стреляются, теперь жалобами, апелляциями, в суд потащат…

Овсяненко вскинул голову. Глаза его гордо блеснули:

– Не все старое надо отбрасывать. Правда, можно без театральных эффектов… У меня есть смертельные вакцины. Предположим, что я сделал ошибку при опыте?

Морозов с полупоклоном отступил, открывая проход. Вместе с Енисеевым они поднялись за Овсяненко, подстерегая каждое движение, прошли за ним в медотсек. Морозов остановился у двери, скрестив на могучей груди мускулистые руки.

Овсяненко суетливо вытащил из шкафчика объемистую колбу с черепом и костями на стенках. Его пальцы не дрожали, когда отвинчивал колпачок, а в голосе звучало явное облегчение:

– Даже рад… даже рад, поверьте! Как бы я жил, если бы удалось…

Он быстро поднес колбу ко рту. Енисеев выбросил вперед руку, но его пальцы ухватили Овсяненко за пустую ладонь. Овсяненко непонимающе переводил взгляд то на Енисеева, то на Морозова.

ГЛАВА 21

Морозов аккуратно закупорил колбу, сунул ее обратно в шкафчик, сел и лишь тогда бросил коротко:

– Оба можете сесть. Разговор предстоит серьезный.

Енисеев послушно плюхнулся на что-то подходящее, его тут же подбросило отдачей, а Овсяненко опустился напротив медленно, словно терзаемый сильнейшим ревматизмом. Впрочем, его суставы так и остались красными и распухшими.

– Аверьян Аверьянович, – сказал Енисеев, – давайте возьмем с него слово, что он больше так не будет?

– Что скажете, Михаил Алексеевич? – потребовал Морозов.

Овсяненко ответил обреченно:

– Сами видите, какой из меня Рэмбо… Но что сделано, то сделано. Я должен ответить.

Енисеев с беспокойством посматривал на Морозова. Тот перехватил его взгляд, только не отреагировал, беспощадно рассматривал съежившегося Овсяненко. После долгой паузы заговорил обрекающе:

– Вы сами себя хорошенько высекли, а Евволчий Владимирович не выносит человеческой крови… Кстати, он вычислил вас именно потому, что вы дальше всех заглядываете в будущее. В то будущее, когда сюда хлынут промышленники, политики, а также те, кого Евгумий Владимирович так неуважительно зовет меднолобыми.

Овсяненко поднял голову. В его глазах появилось слабое удивление. Он перевел взгляд на Енисеева.

– Я вычислил вас, – мягко сказал Енисеев, – потому что только вы тревожились за этот мир. Потому что, кроме вас, никто не спорил с Фетисовой.

Морозов хмыкнул, в его медном голосе впервые прозвучали человеческие нотки:

– Я хотел было запретить экспедицию… Да-да, Михаил Алексеевич, не ахайте. Отсоветовал Евбрюхий Владимирович. Мол, запреты лишь подбросят дров в костер оппозиции, на котором нас в конце концов изжарят. Мы возглавили поход в первую очередь для того, чтобы держать освоение Малого Мира в руках, не давая перехватить инициативу горячеголовым температурникам. Да-да, наверх, в верхние эшелоны власти, лишь потому пробираются ничтожества и откровенные дураки, что мы сами стыдливо отстраняемся от руководства, отдаем руль и кормило…

– Руль и кормило – одно и то же, – сказал Овсяненко тихо.

– Что? – не понял Морозов.

– Я говорю… Впрочем, это неважно. Что вы собираетесь делать со мною?

– Сейчас решим, – бросил Морозов сердито, недовольный, что прервали. – Но сперва хочу указать, что вы нас недооценили. Что себя не цените, это понятно, но вот нас… Проповеди Фетисовой не опасны, ибо есть контрпроповеди Овсяненко. Оставьте силу в руках армии, Михаил Алексеевич, у вас есть оружие посильнее. Идеи можно обезвредить только идеями, это теперь понятно даже верхним эшелонам власти.

Овсяненко возразил глухим надтреснутым голосом:

– Но я был в отчаянии! Фетисова говорила о расе сверхлюдей, а кому не льстит быть избранным?

Енисеев заметил мягко:

– Фетисову просто любят. Многие чувствуют, что у нее этот конек неспроста, от какой-то давней обиды… В философии она ребенок.

Морозов сказал с неудовольствием и сожалением:

– Я бы охотно свернул ему шею. Человек я простой, люблю простые решения. Но жизнь, увы, штука сложная. В любом обществе надо держать, даже охранять законом людей, которые кричат: «Люди, опомнитесь!», хватают нас за руки. Ведь мамонтов перехлопали каменными топорами, а сейчас размахиваем штуками помощнее и поострее…

Енисеев ощутил, как гора свалилась с плеч. Все-таки телепатия существует. Точнее, феромоновая передача настроения, даже решений.

– Будем драться одними идеями, – сказал он, поворачиваясь к Овсяненко, который под их взглядами стал краснее свежесваренного рака, уменьшился до размеров микроба. – В этом мире, во всяком случае. Пусть другой войны здесь никогда не будет.

Овсяненко прикрыл лицо ладонями. Плечи его поднялись, голова ушла вглубь.

– Вы убили меня, – донесся его шепот. – Убили, показав мою дурость… Уж лучше бы старый суд чести. Раз – и готово! Кровью, как говорится.

Морозов оскалил зубы, сказал ехидно:

– А вот шиш тебе! Каждый из нас живет с чувством стыда за все, что творится, а ты хотел в кусты? Нет, поработай на нашей каторге, которая зовется жизнью. А суд чести… Этот суд не раз в жизни, как было в твое медиевистское время, а ежедневно, ежечасно!

Овсяненко стоял, опустив голову. Под ногами у него был широкий иллюминатор. Далеко внизу бесшумно проплывала девственная поверхность незнакомой суперпланеты. Пять минут – территория Франции, двадцать – Европы… Таких двадцатиминуток до Украины осталось всего двести-триста. А до намеченного юга Узбекистана несколько тысяч.

Два дня летели, опережая график. Затем Морозов уменьшил подачу пропана в горелку, шар по длинной дуге начал опускаться к облакам, долго проваливался через это мокрое месиво, наконец внизу показалась зелень с редкими пятнами желтого.

Еще через час снизились настолько, что смогли рассмотреть быстро убегающий назад лес. Не мегалес, а обыкновенный лес из сочных деревьев. На которых полно живности, и под которыми полно, и даже в верхнем слое земли настолько полно, что те подземные звери сослепу сталкиваются головами. Чуть позже потянулось каменное плато с одинаковыми округлыми горами. Деревьев стало поменьше, но зверья там, судя по разным признакам, хватало.

По сигналу Морозова одновременно бухнули две пушки. Тонкие нити стремительно протянулись к массивным валунам. Гондолу тряхнуло, наклонило. Через пару мгновений она опустилась на землю и застыла.

Морозов довольно крякнул:

– Самая безукоризненная посадка!

– Дальше будет еще лучше, – браво отрапортовал Дмитрий.

– На этой отметке удержитесь, – приказал Морозов строго. – Расхвастался…

Исполинский яркий шар с отпугивающими фигурами медленно ложился в сотне шагов к востоку. Теплый воздух медленно покидал шар, тот сморщивался, сминался.

– Привал всего на шесть часов, – предупредил Енисеев. – Просто отрабатываем посадку и взлет в зоне каменных холмов.

– В стране Каменных Холмов, – произнесла Саша. – Как красиво!

Умело и слаженно скатали и убрали шар, хотя не очень старались, через шесть часов снова разворачивать, но замаскировали так, что человек Большого Мира мог бы наступить на убежище и пойти дальше, ничего не заметив. Впрочем, отсюда до ближайшего селения существ Большого Мира многие мегакилометры.

Ксерксы, побегав по кругу вокруг места стоянки, запомнили место и унеслись за добычей. Дмитрий развел виновато руками, поинтересовался:

– Это правда, что… дальше попрем без остановок?

– Да, – сообщил Морозов. – Да.

– Тогда я тоже…

– Что?

– Ну, Диме с Сашей можно, а я что, лысый?

Морозов покачал головой:

– Когда ты повзрослеешь…

Дмитрий ликующе гаркнул:

– Рад стараться!.. Ура!.. Бей насекомых!

– Ты же сам насекомый, – уличил Морозов.

Дмитрий подумал, согласился:

– А пусть!.. Вон Енисеев вовсе еврей, а ничего, живет. Насекомым быть не так уж и плохо. Они самые древние люди на Земле, как говорит Енисеев. Еще древнее евреев.

Енисеев хотел было возразить, что он не еврей, но подумал внезапно, что здесь не только национальные различия, но и расовые скоро потеряют свою значимость, ибо ужасающе близко маячит более страшная реальность, о которой он боится вышептать пока что даже себе…

Вслед за Дмитрием по окрестностям разошлись почти все, «чтобы размять ноги». Даже осмелевшая Цветкова решилась на самостоятельную вылазку. Правда, ее тут же с двух сторон взяли в коробочку Чернов и Забелин.

Енисеев молча смотрел, как члены экспедиции один за другим исчезают за огромными блестящими горами. В том мире, который остался в прошлом, их называют галькой, камешками-голышами, такие места считают пустынными и даже… безжизненными.

– Я тоже пройдусь, – сказал он Морозову. Почему-то ощутил в своем голосе виноватость. – Надо посмотреть…

– Что? – спросил Морозов.

– Да так, – ответил Енисеев, он попробовал подобрать слова, не получилось. – Так, посмотреть…

– На что? – спросил Морозов настойчиво.

– Да так, – повторил Енисеев. – Собственно… вы меня поймали, Аверьян Аверьянович!.. Ни на что определенное. Так просто! Неужели это то, чего я так брезгливо избегал в том, прошлом мире? Когда меня уговаривали погулять в Сокольниках или в Измайловском парке, подышать свежим воздухом, побыть на природе…

– И что же? – спросил Морозов с интересом.

– Понятно что! Отказывался так, словно меня звали побродить внутри труб городской канализации. Дело не только в том, что в подмосковном лесу бродишь, как по городской свалке… Даже в девственных дебрях Уссурийской тайги мне голо и неинтересно. А здесь…

Морозов проследил за его рукой. Мир был залит жгучими лучами восходящего солнца. На гладких валунах бурно испарялись водяные шары, но в тени эти прозрачные емкости чистейшей воды пока оставались нетронутыми. Над головами носились огромные драконы этого мира всех цветов и причудливых форм. На людей ни один не повел глазом, каждый высматривал только ту добычу, на которую его род охотился последние сто или двести миллионов лет. А то и миллиардик.

Из земли высовывались гигантские головы, совершенно безглазые, но как-то улавливающие движение звезд, соразмеряющие по ним направление своих тоннелей. По этим головам проскакивали быстрые типсики, куверсы, мир постепенно наполнялся писком, стуком, легким музыкальным скрежетом, а из лесу донеслась звонкая песнь простого кузнечика, от богатства мелодии перехватило дыхание: теперь-то их слух охватывает весь диапазон звуков!

– Этот мир… – сказал Морозов медленно, – ошеломляюще богат. Настолько, что я даже навскидку не берусь. Но зато теперь я понимаю, почему некие тайные силы заставили нас принять именно вас.

Енисеев в испуге развернулся к нему всем телом. Лицо Морозова было непроницаемым. Он держался в тени, солнце не высвечивало подкожное движение лицевых мускулов, по которым Енисеев уже научился понимать многое.

– Почему?

– Не догадываетесь?

– Нет, – сказал Енисеев скованно, – уж простите…

– Прощу, прощу. Без вас этот коллектив был бы нормальным добротным коллективом исследователей. Эдакий традиционный исследовательский отряд на другой планете! Оснащенный по последнему слову науки и техники, умницы, энтузиасты и прочее, прочее…

Енисеев спросил тоскливо:

– Так чем же не пришелся… или как раз пришелся… ко двору я?

Морозов ответил после паузы:

– Вы – единственный, кто постоянно задумывается, что делать дальше. Там, в Большом Мире, вы были одним из исполнителей. Может быть, даже хорошим. Но здесь вы, сами того не замечая, раскрылись в идеолога нового мира, новых отношений. Пока ваши высказывания никто не принимает всерьез, они чересчур парадоксальны, неожиданны, даже отвратительны для традиционной морали… но что-то через дырки в ушах западает и в головы! А потом, неизвестно когда, у человека всплывет ваша «здравая» мысль, как его собственная.

Енисеев спросил после паузы:

– Это плохо?

– Не знаю, – ответил Морозов. – Я – человек Старого Мира. Честно говоря, я этот мир не принял… и уже не приму. Ну, в полной мере! А так я его уже принял и даже полюбил. По-своему, правда. В полной – мешают возраст, воспитание, консерватизм характера… Но здесь мои люди, я за них отвечаю, потому я здесь. Вы то, чем этот мир станет. Я его уже не увижу… наверное, к счастью, но вы – другое дело.

Он умолк. Молчал и Енисеев. По спине гулял холодок, всем телом чувствовал нечеловеческий взгляд чего-то огромного, пугающего. Это «что-то» или этот «кто-то» видел его насквозь, понимал лучше, чем он себя. И этот неведомый просчитал его поведение так далеко в будущее…

– Кто нами руководит? – спросил он напрямик.

– Не знаю, – ответил Морозов после паузы. – Я от вас, ученых, набрался презрения к политике и политиканам, хотя это ж они нами правят, дают или отнимают работу. Сейчас все так переплелось… Уже не знаю толком, мы то ли на финансировании правительства, то ли на подножном корму местных органов власти, то ли привязаны к кормушке толстых коммерческих групп, то ли вообще чье-то частное владение… Мы же как привыкли? Деньги на зарплату поступают регулярно, опыты финансируются, планы исследований принимаются – что нам еще надо? Счастливы.

– Значит, – пробормотал Енисеев, – моя роль… иная?

– Да, – ответил Морозов и прямо посмотрел ему в глаза. – Сейчас мы приоткрыли дверцу в Мегамир. А что дальше?.. Вы ведь знаете, что дальше? Или это настолько страшно, что не решаетесь сказать даже мне? Ладно, не отвечайте. Идите, а то уже роете землю, как конь копытом.

Округлые каменные горы медленно плыли навстречу и расходились по бокам. Иногда приседали, когда он с разбегу перепрыгивал бревно или загородивший дорогу кристалл, но в черепе все крутились слова Морозова, а спина все еще чувствовала пристальный взгляд этого побывавшего в разных переделках человека, битого, видавшего виды.

Пожалуй, только Морозов задумывается над будущим. Это входит в работу администратора – задумываться над будущим своего коллектива. И хотя только над близким будущим, но Морозова пугает и близкое…

И не зря, подумал Енисеев.

Не зря, так как тут адаптационные процессы пойдут стремительно. Даже насекомые с их жесткой программой, вшитой в ганглии, адаптируются к меняющимся условиям, вон даже в Антарктиде появились жуки и черви, что роют норы прямо во льду, а люди начнут изменяться с первого же поколения, рожденного здесь…

Он пугливо оглянулся по сторонам. Никто не подслушал такую крамольную мысль? Ведь им постоянно внушают, что Малый Мир – это что-то вроде выхода в открытый космос. Мол, поработайте там чуток, а потом вернетесь, сбросите эти жуткие скафандры, дома – семья, дети, пиво, все блага цивилизации!

Ноздри вздрогнули, аромат был едва уловимый, но в нем чувствовался нетерпеливый призыв. Енисеев ошарашенно повертелся головой по сторонам. Подпрыгнул, стараясь захватить молекул странного запаха побольше, понять, что же за бабочка пролетела, чей запах настолько… гм…

Из-за спины донесся слабый крик. Саша стояла на самом кончике покачивающегося листа. Ее подбрасывало, как доска на высоком трамплине, она хохотала и размахивала руками, опираясь на воздух.

ГЛАВА 22

Сердце колотилось часто и взволнованно. Кровь пошла тугой волной, вздувая вены. Он сфокусировал зрение, Саша стояла в солнечном луче, но комбинезон мешал ее увидеть, как прежде, насквозь, однако… однако это от нее идут свет и тепло, а также тот странный волнующий аромат, от которого сейчас так бешено стучит сердце!

Он вспомнил, что уже несколько дней улавливал этот чарующий аромат, который радостно тревожил и заставлял кровь горячей волной шарахать в голову, а потом огненным шаром приливать ниже.

Вот оно что! Пока он раздумывал над проблемами следующего поколения рожденных в этом мире, в Мегамире, Саша уже становится частью этого мира. Может быть, раньше всех.

В синеве пролетела крохотная фигурка с неизменным бластером на изготовку. Дмитрий, похоже, тоже уловил этот запах, но увидел внизу Енисеева, развел руками в жесте сожаления и зависти, кивнул и унесся вихляющим непредсказуемым полетом бабочки.

Енисеев видел, как Саша протянула к нему руки. Яйцеклад ее раздулся и пульсировал. Он заорал, подпрыгнул на немыслимую высоту, едва-едва не дотянувшись до края листа. Саша звонко засмеялась, ее смех был похож на трель молодого кузнечика, прыгнула с листа на другой, на третий, исчезла в зеленом тумане…

– Теперь не уйдешь! – заорал Енисеев победно.

Мышцы вздулись от прилива крови. Ноги распрямились с такой силой, что он прыгнул как кузнечик, перелетел через листок, эквивалентный сосне десятиметрового размера. Под ним заходило ходуном, но пальцы впились в сочные пружинистые подушечки простеганного листа, а ноздри уже ловили более четкий запах.

Через мгновение он сделал тройное сальто на ту сторону дерева, тело стремительно ринулось в радостный бег. Сердце стучало чаще. Кровь уже не шумела, а победно ревела на порогах суставов.

На привычный мир, воспринимаемый зрением, причудливо накладывался еще один: странный, отрывочный, гротескный. Пока это здорово мешало, он чувствовал себя так, словно у него что-то неладное с глазами. Или с психикой. Глюки, видения…

Но именно в этом мире яркая волнистая струя пересекала мир и уходила в заросли. Ее медленно покачивало, она неспешно давала себя размывать, но даже в стороне от этой волшебной струи аромата он ВИДЕЛ ее отчетливо. Сердце начинало стучать еще чаще, когда он вламывался в этот удивительный поток, и болезненно ныло, когда выпадал из него.

Часто он видел сразу два изображения: затаившаяся на листе гусеница и нечто странное на том же месте – по форме даже не гусеница, а черт-те что, с яркими точками яйцекладов, возможно – ложных, перегретым воздухом над продольным ганглием и цветным пятном вокруг желез секреции… Два-три раза на фоне размытого тумана мелькали только эти «черт-те». Наконец ошеломленно понял, что это он видит таких же, как и первая, гусениц, в мире запахов! Видит раньше, чем те появляются в том мире, который охватывает зрением.

Зрением, которое из глаз, а этих он видит зрением, которое… которое… Что за чушь у меня в голове, мелькнула мысль. Любой пес у столба с «метками» видит всех гостей, что отметились там до него, а насекомые воспринимают запахи во сто крат… даже в тысячи и сотни тысяч раз лучше любого пса…

Он еще летел в прыжке, когда в серо-зеленой мгле проступило злое пятно. Ноги ударились о нечто упругое, безопасное. Тут же он толкнулся и пошел через плотный воздух, как ныряльщик в воду, вытянутый в струнку, но уже готовый в нужный момент развернуться, заработать руками и ногами… но по коже словно сыпнуло морозцем.

От этого злого пятна, другого названия пока подобрать не мог, в его сторону словно бы нечто стрельнуло! По крайней мере, он успел увидеть, как очень быстро протянулась синяя ниточка, задрожала, размываемая ветром.

Он упал на такой же мягкий пружинистый лист, покрытый нежнейшим ворсом. Вокруг мир то поднимался, то опускался. Потревоженный листок успокаивался медленно, а изнутри листа, привлеченные человеческим теплом, к поверхности потянулись темные комочки.

Привстав на колени, он настороженно осматривался. Запаховое видение накладывалось на глазное так неуклюже, что временами он переставал видеть что-либо вообще, кроме пятен и причудливых линий запахов цветов, червяков и прочего зверья, как летающего, так и прыгающего, ползающего, бегающего, роющегося…

Злое пятно исчезло, но, когда он начал уже подниматься, оно из мглы проступило так отчетливо, что дрожь с его кожи вошла в плоть. Мышцы напряглись, сердце колотилось еще чаще, чем когда вломился в самую середину струи аттрактанта. Злое пятно приближалось, Енисеев с дрожью начал улавливать нечто напоминающее фигуру человека!

– Да что за черт? – прошептал он. – Что это со мной?

Мышцы подергивались, по нервам, словно по оголенным проводам, пробегали искорки. Все его инстинкты, приобретенные здесь и обострившиеся старые, кричали во весь голос, что приближается самый страшный хищник. Лютый и беспощадный. Тот самый, который не обращает внимания на другую дичь, а нацелился убить именно его…

Дремучий инстинкт сбросил его с листа. Ему показалось, что над головой что-то пронеслось, словно брошенный камень, но тут ударился головой о черенок, его перевернуло несколько раз. Тот же инстинкт растопыривал руки, требовал ухватиться за ветви, но теперь уже разум велел падать до земли.

Напоследок он рухнул на гладкий, как птичье яйцо, камень. Его прокатило, словно на горке, несколько мгновений падал сквозь плотную подушку воздуха, а когда упал на россыпь мелких кристаллов кварца, так же бездумно юркнул под камень и торопливо огляделся.

За спиной в двух шагах высится настоящая гора: такой же сглаженный ветрами и дождями, а то и волнами некоего древнего моря кругляш, только в десятки раз крупнее. Видны трещины, даже мелкие ниши, углубления, словно неведомые вымершие черви грызли этот камень… тогда еще не бывший камнем.

В серо-зеленой мгле плыли разноцветные струи, появлялись и медленно исчезали цветные пятна. И вдруг, как злой крик, возникло то самое злое пятно. Енисеев не мог даже определить его цвет, это было нечто странное и страшное.

– Черт…

Он в страхе поднялся на четвереньки. Злое пятно начало оформляться в человеческую фигуру, что прыжками приближалась в его сторону. Запах снова коснулся ноздрей, Енисеев едва не вскрикнул. Теперь он отчетливо видел, кто разбил рацию!

Он панически втискивался в щель, уже неразумный, как насекомый, ибо даже его насекомьи чувства говорили, что там тупик, туда удирать бессмысленно, от такого противника не скроешься.

Ход, прогрызенный неведомым червем, свернул за угол. Енисеев на мгновение воспрянул духом, но тут же уперся в камень. Тупик, никаких сквозных отверстий. Камень справа и слева, а он в темном каменном мешке. Даже развернуться и дать бой не в состоянии…

Из-за поворота, откуда он приполз, шел яркий свет и вплывали четкие сильные запахи. Енисеев дышал часто, пахучие молекулы проходили через рецепторы, картина в мозгу вставала настолько яркая, что он иногда видел каждую застежку на скафандре человека со странным предметом в руках. Но затем колебание воздуха начисто смазывало четкую картинку.

Донесся нетерпеливый голос:

– Стоит ли заползать так глубоко?..

Енисеев крикнул дрожащим голосом:

– Забелин!.. Зачем ты это делаешь?

– Приказ, – донесся лаконичный голос.

– Кто приказал?

Голос Забелина прозвучал насмешливо:

– Приказ пришел от настоящих хозяев.

Енисеев крикнул:

– Ты уверен?.. С какой стати настоящим… как ты говоришь, губить экспедицию? Ведь это ты разбил рацию?

– Сломал, – ответил он, – а не разбил. В этом мире ни черта не бьется, как я привык. Даже тебя не смог подстрелить, а я на лету воробья бил в глаз!.. Вылезай, я все равно тебя там достану. У меня для подобных штучек кое-что есть…

Енисеев сосредоточился, теперь за поворотом маячила и гротескно расплывалась фигура, у которой возникали две или три головы, руки вытягивались, исчезали, становились толстыми, как бревна, а тело истончалось… Но за спиной, если запахи не врут, некий страшноватый баллончик. Дрожь прокатилась по телу, холодными иглами кольнула в сердце. Он уже чувствовал, спинным ганглием чувствовал, что если открыть вентиль, то все вокруг на сотни шагов падет мертвым. И уже никакими ухищрениями не оживить, этот газ моментально разрушает все ткани. Даже кутикула жука разжижится и превратится в слизь через две минуты, а он такое непрочное…

– Зачем ты это делаешь? – крикнул он снова. – Ты ведь не простой тупой киллер!

В ответ голос прогремел в тесном ущелье, как раскаты грома:

– Я доктор наук, дружище!.. Никаких подделок. Но ваша экспедиция зашла слишком далеко. Если она исчезнет, то наверху больше на такие авантюры не решатся. Будут строить научные станции, все под бронированными колпаками, никаких свободных выходов вообще. Понял?

– Но ты? – воскликнул Енисеев. – Ты тоже не уцелеешь!

Он засмеялся:

– Это почему?

– Потому, что ты ведь не только меня задумал убить? Всех… даже женщин!

– А что женщины, – ответил тот хладнокровно. – Сидели бы дома, никто бы их не тронул. Как и мужчин, которые сидят дома. А кто идет на передовую… хоть в войне, хоть в науке – тот либо гребет миллионы, либо его вскоре накрывают знаменем и хоронят под марш военного оркестра. Мне надо убрать тебя, а с остальными разделаться проще. У меня связь при себе, не понятно?.. Даже можно самому не вмешиваться, а только вызвать могучую длань Старшего Брата… Я сам в сторонке. Если кто ненароком уцелеет – зачищу местность. А потом вернусь и расскажу про здешние ужасы, как все гибли в невыносимом мире. И предостерегу, чтобы никогда-никогда сюда не пропускали людей… Ведь человеческие жизни – самое ценное!

Енисеева дергали судороги, от гнева в черепе началась боль, перед глазами время от времени застилало красным. В ушах стоял неумолчный шум, он уже плохо слышал издевательский голос.

В серо-зеленой мгле появилось оранжевое, как солнце, пятно, начало приближаться. Проступила человеческая фигура, сердце Енисеева затрепетало в радостном узнавании, но тут же оборвалось и рухнуло в холодную бездну.

– Не смей! – заорал он. Его швырнуло навстречу Забелину, но в спешке ударился о выступ, отлетел, пол и каменный свод несколько раз поменялись местами. – Не смей!.. Я сам…

Остро пахнуло озоном. Щеку тронула волна воздуха, в нем он ощутил нечто холодное и смертельно опасное. За спиной чмокнуло. На камне вздулся бугорок, тут же там начало плавиться, пузыриться. Он увидел, как оттуда выстреливаются частички тяжелого запаха, в спешке побежал на четвереньках к выходу.

Звонкий голос прокричал:

– Забелин?.. Стой, не двигайся!

ГЛАВА 23

Между округлыми глыбами стояла Саша. Нитемет в ее руках был нацелен на человека, что стоял к Енисееву лицом. В его руках было необычное в этом мире оружие, похожее на пистолет с до странности узким стволом. Он держал его нацеленным в сторону Енисеева, но, когда раздался звонкий окрик, мгновенно повернулся.

Енисеев видел, как блеснул узкий луч, руку Забелина слегка тряхнуло. Плотный сгусток пронесся с такой скоростью, что Саша не успела ни отскочить, ни отклониться.

Сгусток ударил ее в плечо. Она покатилась кубарем. Забелин выстрелил вдогонку, начал разворачиваться в сторону Енисеева, но тот, пролетев по воздуху несколько метров, обрушился сверху, как тяжелая капля дождя.

Сбитый с ног Забелин рухнул, Енисеев озверело схватил его за руку, завернул за спину и стиснул объятия. Забелин несколько раз с силой ударил кулаком в лицо, не подвела многолетная выучка в спецвойсках, Енисеев сдавливал до тех пор, пока не услышал хруст. Выломанная из суставов рука перестала дергаться, но он задержал дыхание и прижал изо всех сил, прижал так, что потемнело в глазах.

Забелин вскрикнул, это больно, когда рвутся сухожилия и обрываются нервные нити, а Енисеев попытался завернуть и вторую руку. Забелин, изловчившись, подтянул ноги к груди, а когда они распрямились, никакая мощь рук не сумела бы удержать пальцы сцепленными.

К счастью, Забелин швырнул его не в воздух. Енисеев отлетел к каменной стене, ударился и отскочил как мячик. Забелин с рычанием подхватил уцелевшей рукой странный пистолет. Енисеев еще не успел коснуться земли, от которой сумел бы оттолкнуться, как противник попытался поймать на мушку.

– Забелин! – донесся болезненный крик. – Тебе с этим не уйти, Забелин!

Саша поднялась и снова вышла на открытое место. Комбинезон на правом плече потерял цвет, дымился. Лицо Саши стало бледным и напряженным. Забелин затравленно поворачивался, наводил пистолет то на нее, то на Енисеева. Похоже, подумал Енисеев торопливо, у него заряды генерируются там же в обойме. Между выстрелами – интервалы. Он боится, что, в кого бы он ни выстрелил, оставшийся настигнет его раньше, чем накопится второй заряд.

– Забелин, – сказал он с ненавистью, – положи оружие.

– Что?

– Ты останешься жить, – сказал Енисеев. – Тебя вернут в Большой Мир. Будет там суд или нет – не наше дело. Я не хочу убийств в Мегамире.

Он подходил к нему шажок за шажком. Саша, пристально глядя на Енисеева, двинулась в сторону Забелина. Забелин выкрикнул зло:

– Думаете, мне есть разница, прикончить одного или двух?..

Саша прыгнула. Забелин быстро выстрелил. Сгусток пронесся над головой, потому что это был все же не прыжок, а имитация, выполненная бывалой десантницей. Саша пробежала, пригнувшись до самой земли, распрямилась уже перед Забелиным…

Енисеев с остановившимся сердцем видел, как он нанес ей смертельный сокрушающий удар в горло. Дикая ярость полыхнула в черепе. Он заорал, его бросило вперед, сшиблись, сцепились, теперь и Забелин дрался умело, применял захваты, Енисеев рычал, его руки хватали, сжимали, в черепе стучали молотки, дыхания не хватало, воздух накалится, обжигал легкие и почему-то всю кожу.

Сквозь грохот в ушах он услышал хруст. Забелин вскрикнул в ярости, Енисеев напрягся изо всех сил, уперся ногами, потянул, одновременно делая скручивающее движение… Что-то натянулось и хлопнуло, словно оборвалась туго натянутая нить. Тело Забелина еще дралось, руки сжимали, мускулы сокращались, но Енисеев ощутил, что организм живет сам по себе, а связь головного мозга со спинным нарушена.

Саша помотала головой, села. В глазах был страх, удивление. Пальцы пощупали горло. Она тоже, как десантница, знала, насколько в Старом Мире этот удар смертелен.

Енисеев разжал руки. Тело Забелина медленно легло на землю. Голова его была неестественно вывернута, а шея удлинилась вдвое.

– Что с ним? – спросила она.

Голос ее вздрагивал, колебался. Енисеев дышал тяжело, пальцы едва нащупали флягу с водой. Пил долго и жадно, а потом, потяжелев, сказал тяжело:

– В Мегамир пришел… человек.

– Ну да, – сказала Саша. Глаза ее не отрывались от неподвижного тела человека, которого любили, считали другом. – Пришел давно…

– Нет, – сказал Енисеев. – Только сейчас. Впервые человек убит… другим человеком. Не ради добычи. Не ради того, чтобы быть съеденным…

Его колотила дрожь, он чувствовал себя чудовищем, ведь только что убил человека, но никак не мог заставить себя ощутить вину. Саша смотрела большими испуганными глазами.

На ее плече зияла широкая дыра. Гнев ударил в голову, челюсти сжались с силой, скрежетнули.

– Не двигайся, – предупредил он. – Эта дрянь разъела ткань скафандра и теперь смеет жрать твое нежное тело…

– Я потерплю, – сказала она тихо.

Он поспешно заклеил рану анастезирующим пластиком. Девушка побледнела, но глаза ее неотрывно смотрели в его лицо. Дыхание ее пошло чаще.

– Ты ничего не должна терпеть, – сказал он твердо. – Я буду защищать тебя, Саша. Я смогу тебя защитить!

Она прошептала:

– Уже не больно. Когда ты меня трогаешь… любая боль уходит.

– Это я такой лекарь?

– Да, – шепнула она. – И лекарь, и все-все-все.

Она сделала крохотный шажок, Енисеев качнулся навстречу, Саша прижалась к нему всем телом. Для этого ей пришлось обхватить его обеими руками. Он тоже попытался ее обнять, но она вдруг отстранилась. Ее сильные руки быстро и умело начали сбрасывать скафандр.

Остолбенев, он смотрел на ее тело. Солнечный луч пробился сквозь листву, Саша вспыхнула в нем, как живой драгоценный камень. У Енисеева сердце застучало с утроенной частотой, кровь бросилась в голову, вздула все мышцы.

От Саши во все стороны пошел прежний зовущий аромат. Но теперь она не убегала, не дразнила, ее глаза не оставляли его лица. Он видел ее насквозь, видел пульсирующий яйцеклад, слышал мощный зов, от которого самцы всегда теряют голову.

Его руки тоже торопливо, словно сами по себе, сбросили неуклюжий скафандр. Тело с облегчением вздохнуло. Глаза Саши слегка расширились, а ноздри затрепетали. Он сам ощутил, как через поры его тела мощно хлынули в мир запахи. В Большом Мире мало что просочится через плотную кожу, а здесь Саша слышит, как и чем пахнет его печень, его почки, легкие… Хотя на фиг ей сейчас запах его почек?

Сладкая судорога скрутила все тело. Он зарычал, руки рванулись вперед, цепкие пальцы ухватились за ее хрупкие плечи. Но на мгновение раньше ее руки словно выстрелило в его сторону. Он ощутил толчок, ее тело прижалось так, что Енисеев ощутил, как они начинают превращаться в одно целое.

Горячая кровь вскипела, огненным потоком понеслась по жилам.

– Теперь это наш мир, – успел он шепнуть ей в ухо.

– А наши дети, – прошептала она, – станут… владыками Мегамира!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Этот роман стоит особняком. Работать над ним я начал задолго до того, как стал писателем. И до того, как вообще научился писать. В моем доме, а родился я и жил в частном домике, всегда жили муравьи. Маленькие, черненькие, они вылезали из щели в стене и рыскали по подоконнику в поисках добычи. Я им бросал крупинки сахара, капал воды, ловил для них мух.

Позже, когда стал работать на заводе, принес из леса красных муравьев, поселил в цветочном горшке. Потом принес черных, затем – желтых…. Кормить их было нетрудно, выгуливать еще проще. Правда, надо было следить, чтобы не устроили ночной набег на соседей, не перебили или не увели в рабство…

Став взрослым, обзаведшись семьей и детьми, не освободился от любви к Мегамиру. Детей отдал в школы с биологическим уклоном, приходилось бедным малышам ездить в дальние концы Москвы. С того дня, кроме муравьев, в квартире появились богомолы, жуки, пауки…

А почему – книга? Да потому, что человеческая тупость раздражает всегда. И возникает желание ее исправить. А писатели – всегда пророки. Довольно раздражительные. Где другой, заметив, смолчит, писателю нужно сказать правду. Даже если никому не нужна. Даже если получит за нее по рогам. С детства я заметил, что все, кто писал на темы Мегамира, его не знали, не любили и не хотели знать. Ну разве не понятно даже самому тупому, что кит на суше погибает от своего веса, слон слона не поднимет, человека можно сбросить без риска для жизни со второго этажа, кошку – с пятого, а муравей упадет хоть с крыши небоскреба, хоть выпадет с высотного самолета, все равно опустится на землю как ни в чем не бывало? Но чего стоят хотя бы сцены в «Приключениях Карика и Вали», где дети с летящей стрекозы спрыгивают в проносящееся внизу озеро, летят вниз со свистом, как камни, врезаются в воду, идут чуть ли не ко дну, выпрыгивают на поверхность и стремительным кролем, разбрызгивая брызги, плывут к берегу!

На том же уровне сделана «Страна Дремучих Трав» Брагина. А ведь понятно же, что человек, будь даже втрое крупнее муравья, все равно попросту прилипнет к поверхности воды. И до берега добраться будет очень непросто. Подобное дремучее невежество победно шагает по страницам всех подобных книг. Почему?

Меня это заело, и я написал «Мегамир». Как водится, он пролежал немало лет, пока я сам своей волей не поставил его в печать в издательстве, где тогда работал главным редактором, в «Отечестве». Но с ним тянули и тянули, наконец я оттуда ушел, «Мегамир», назло мне, издали (в 1991 году), но гонорара не заплатили ни рубля. До сего времени, разумеется. Из-за неполученного гонорара, из-за безобразнейшего оформления (мятая бумажная обложка, клееная, серая бумага и прочие дурости издателей) я так и не считаю ее в числе моих изданных книг. Тем более что вариант был старый, даже к тому времени кое-что почистил, поправил… Утешаюсь тем, что «Владыки Мегамира» в публикацию не дал, хотя рукопись там читали почти все. А «Боги Мегамира» вовсе написал лишь в начале 90-х годов.

Так что, надеюсь, вы полюбите этот мир хотя бы в десятую часть, как люблю я. И у вас дома появятся очаровательные муравьи (а не те желтые паразиты, которых не берет ни один порошок!). А я когда-нибудь разбогатею настолько, что построю себе настоящий формикариум…

До встречи во «Владыках Мегамира»!

Content

Юрий НИКИТИН
МЕГАМИР

Часть I ПЕРВЫЙ ШАГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

Часть II РАЗВЕДКА БОЕМ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

Часть III ДВЕРЬ ВО ВСЕЛЕННУЮ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ПОСЛЕСЛОВИЕ