Энджи Томас

Я взлечу

ON THE COME UP

by Angie Thomas

Copyright © 2019 by Angela Thomas

Cover art © 2018 by Anjola Coker

Cover design © by HarperCollins, 2019

© Екатерина Морозова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

* * *

Всем, у кого есть профиль на SoundCloud и мечта захватить мир. Ребята, я в вас верю!

И маме, ведь она поверила в меня первой

Часть 1. Старая школа

Один

Сегодня мне, возможно, придется кого-то замочить.

Может, знакомого. Может, нет. Мой соперник мог никогда раньше не батлить, а мог уже стать профи. Плевать, сколько у него панчей и как круто он читает. Я должна его замочить.

Но сперва надо принять звонок. А для этого – смотаться уже с урока миссис Мюррэй.

Некоторые вопросы с выбором ответа расползаются на целый экран, но – время, время! Время превыше всего. Если верить часам, через десять минут будет полпятого. А если верить тетушке Пуф, а точнее – знакомому ее знакомого, диджей Хайп всегда звонит между половиной пятого и половиной шестого. Если пропущу его звонок, клянусь, я…

Ни хрена я не сделаю. Мой телефон у миссис Мюррэй, а с ней шутки плохи.

Из-за книги Никки Джованни видно только ее макушку в тонких дредах. Иногда, читая очередную строчку, она принимается мычать себе под нос, как моя бабушка на церковной службе. Поэзия для миссис Мюррэй – религия.

Все остальные свалили из Мидтаунской школы искусств почти час назад, остались только одиннадцатиклассники, которых родители или опекуны записали на подготовку к экзамену ACT[1]. Эти занятия не гарантируют нам максимальных тридцати шести баллов, но Джей требует, чтобы я набрала как можно больше, ведь счет на эти занятия вышел как за свет. Так что каждый вторник и четверг после обеда я плетусь в этот кабинет и отдаю миссис Мюррэй телефон.

Обычно я спокойно выдерживаю час, не зная, что еще твитнул президент. И без сообщений Сонни с Маликом (иногда мы обсуждаем твиты президента) тоже жить можно. Но сегодня меня так и подмывает встать, забрать со стола телефон и сбежать.

– Эй, Брианна! – раздается шепот за спиной. За мной сидит Малик, а за ним Сонни, который одними губами спрашивает: «Есть чего?»

Я наклоняю голову набок и поднимаю бровь, как бы говоря: «Без понятия, телефон-то отобрали». Да, не так-то просто прочесть все это по движению брови, но мы с Сонни и Маликом дружим едва не с материнской утробы. Наши мамы – лучшие подруги и забеременели нами одновременно. Они называют нас «Несвятой Троицей»: якобы, когда они, беременные, встречались, мы всегда принимались пинаться. Видите, нам не привыкать понимать друг друга без слов.

Сонни разводит руками, как бы говоря: «Да ладно, я просто спросил». И, может, еще добавляет: «Твоя вредность не заразна?»

Я одариваю этого мелкого светлокожего засранца-хоббита – он кудрявый, и уши торчат – нехорошим прищуром: «Ничего я не вредная, это вопросы у тебя тупые».

Разворачиваюсь обратно. Миссис Мюррэй смотрит на нас поверх книги, и в ее взгляде тоже читается послание всем нам: «Вы ж не болтаете на моем уроке, правда?»

Технически мы не болтаем, но если я так и скажу – словами или взглядом, – выйдет не очень.

16:27.

Три минуты, и я заполучу свой телефон.

16:28.

Две минуты.

16:29.

Одна.

Миссис Мюррэй закрывает книгу.

– Время вышло, сдавайте сколько успели.

Блин, точно, тест.

В моем случае «сколько успела» – это значит нисколько. К счастью, во всех заданиях нужно выбрать правильный вариант. На каждый вопрос их четыре, значит, вероятность угадать – двадцать пять процентов. Пока все забирают телефоны, я тыкаю в первые попавшиеся ответы.

Все уже ушли, остается только Малик. Стоя во весь свой огромный рост, он натягивает поверх толстовки джинсовую куртку. Два года назад он был ниже меня, а теперь ему приходится наклоняться, чтобы меня обнять. Со стрижкой хай-топ фейд он кажется еще выше.

– Эй, Бри, – говорит он, – ты вообще хоть что-то?..

– Тс-с. – Я отправляю тест на проверку и закидываю рюкзак на плечо. – Сделала я тест.

– Бризи-Бризи, готовься обосраться.

– Обосраться на тренировочном тесте не страшно. – Я надеваю кепку пониже, чтобы прикрывала корни волос на лбу. Волосы чуть отросли и лохматятся, и будут лохматиться, пока Джей меня не переплетет.

Сонни добегает до стола миссис Мюррэй раньше меня и ныряет за моим телефоном – настоящий друг, – но миссис Мюррэй успевает перехватить его первой.

– Не надо, Джексон. – Она называет его полным именем. То есть моей фамилией. Мать назвала его в честь моих дедушки с бабушкой, ее крестных. – Я хотела бы сказать Брианне пару слов.

Сонни и Малик смотрят на меня с безмолвным вопросом: «Что ты натворила?»

Я, наверно, пучу глаза не меньше них: «А я что, знаю?»

Миссис Мюррэй кивает на дверь:

– Вы с Маликом свободны. Брианна, можно тебя на минутку?

Сонни снова смотрит на меня: «Ты в жопе».

Похоже. Не подумайте, миссис Мюррэй добрая, но шутки с ней плохи. Как-то раз я наскоро состряпала фиговенькое эссе о сновидениях в творчестве Лэнгстона Хьюза. Она так меня распекала, что я предпочла бы нотацию от Джей. А это о чем-то да говорит.

Сонни с Маликом уходят. Миссис Мюррэй садится на край стола и кладет рядом мой телефон. Экран не горит. Еще не звонили.

– Брианна, что-то случилось? – спрашивает она.

Я перевожу взгляд с телефона на нее и обратно.

– В смысле?

– Ты сегодня совсем рассеянная, – говорит она. – Даже тест не писала.

– Нет, писала! – Ну типа что-то же я писала? Ладно, ладно, не считается.

– Ты минуту назад все заполнила, я видела. Давай начистоту, ты уже не первый раз не можешь сосредоточиться. На той неделе придет табель с оценками, сама все увидишь. Пятерки с минусом просто так в тройки не превращаются.

Вот блин.

– В тройки?

– На сколько работаешь, столько и ставлю. Так что случилось? Ты вроде в последнее время уроков не пропускала.

«В последнее время». Меня в прошлый раз отстраняли от занятий ровно месяц назад и уже две недели не вызывали к директору. Это рекорд.

– Дома все в порядке? – спрашивает она.

– Вы говорите как мисс Коллинз.

Это наша психолог, молоденькая и светловолосая. Она милая, но слишком уж лезет вон из кожи. Каждый раз, когда меня к ней отправляют, она разговаривает со мной как будто по какому-нибудь учебнику «Как правильно общаться со среднестатистическими чернокожими школьниками, которые постоянно к тебе ходят».

«Как дела дома?» Не ваше дело.

«Не получал(а) ли ты в последнее время психологических травм, например, от того что рядом с тобой стреляли?» Я, конечно, живу в гетто, но вокруг меня не каждый день пули летают, честное слово.

«Тебе сложно смириться с убийством отца?» Двенадцать лет прошло. Я ни убийства, ни самого папу толком не помню.

«Тебе сложно принять зависимость матери?» Она уже восемь лет чиста. Ну, может, от мыльных опер чуть-чуть зависима.

«Йо, сестренка, как житуха?» Справедливости ради, этого я от нее пока не слышала, но все впереди.

Мисс Мюррэй фыркает.

– Я просто пытаюсь понять, что с тобой творится. О чем ты думала весь урок, не жалея моего времени и маминых тяжким трудом добытых денег?

Я вздыхаю. Похоже, пока не отвечу, телефон она не отдаст. Ладно. Скажу правду.

– Жду звонка диджея Хайпа. Может, сегодня буду батлить на Ринге.

– На Ринге?

– Ага, на боксерском ринге у Джимми. Там каждый четверг фристайл-батлы. Я записалась на сегодня, вдруг пройду?

– Да знаю я, что за Ринг. Просто от тебя такого не ожидала.

Она выделяет голосом «от тебя», и у меня сводит живот. Можно подумать, на Ринг может ходить кто угодно, только не я.

– Что вас так удивило?

Она примирительно поднимает руки.

– Да ничего. Я знаю, что у тебя талант. И стихи твои видела. Только не знала, что ты хочешь быть рэпером.

– Мало кто знает.

В этом вся проблема. Я читаю рэп с десяти лет, но никак о себе не заявляла. Конечно, Сонни с Маликом знают, и семья тоже. Но вот честно: «маме нравится твой рэп» – то же самое, как «мама говорит, что ты классно выглядишь», а ты страшилище. В конце концов, выдворяя ребенка из утробы, ты берешь на себя кое-какие обязанности, например постоянно его хвалить.

Может, у меня правда талант. Не знаю. Я все ждала подходящего момента.

Быть может, он настанет сегодня. А подходящее место – это, конечно, Ринг. Он почти что главная святыня Садового Перевала, круче только храм Христа. Не батлил на Ринге – не можешь зваться рэпером.

Так что сегодня мне надо зажечь. Если выиграю, меня включат в постоянную программу Ринга. Будет много батлов, а много батлов – много славы, а это значит… да что угодно!

Взгляд миссис Мюррэй теплеет.

– Идешь по стопам отца, да?

Так странно. Когда кто-то вспоминает отца, это как подтверждение, что он был на самом деле, что я не придумала себе эти обрывочные воспоминания. А когда его называют моим отцом, а не просто Ловорезом, легендой андеграундного рэпа, – мне будто специально напоминают, что я его дочь, а он мой папа.

– Типа того. Пока вот к Рингу готовлюсь. Конечно, к самому батлу особо не подготовишься. Но вдруг я выиграю и сразу начнется другая жизнь?

– Давай начистоту, – произносит миссис Мюррэй, выпрямляя спину. У меня в голове вылетает окошко с предупреждением: «Сейчас тобой закусят, берегись». – Ты с головой ушла в рэп, и твои оценки за семестр посыпались. И плевать, что колледжи смотрят на оценки как раз за одиннадцатый класс. А еще ты когда-то мечтала поступить в Маркхэм или в Говардский университет, на это тоже плевать?

– Миссис Мюррэй…

– Нет уж, подумай чуть-чуть. Ты ведь хочешь поступить в университет?

– Наверно.

– Наверно?

Я развожу руками.

– Сами понимаете, высшее образование не для всех.

– Пусть не для всех. Но школу-то все равно нужно закончить. Сейчас у тебя тройки, но будешь продолжать в том же духе – пойдут двойки. Знаешь, когда-то я говорила все то же самое твоему брату.

Не закатывать глаза, держаться. Не в укор Трею или миссис Мюррэй, но, когда у тебя есть классный старший брат, а ты близко не дотягиваешь до его уровня крутизны, все считают нужным тебе об этом сказать. Мне никогда не угнаться за Треем. Здесь, в Мидтаунской школе, на доске почета до сих пор красуются программки и вырезки из газет про «Изюм на солнце» с ним в главном роли. Удивительно, что школу до сих пор не переименовали в «Школу искусств имени нашего обожаемого милашки Трея Джексона».

Ладно…

– Он тоже однажды съехал с пятерок на четверки, – продолжает миссис Мюррэй, – но потом исправился. Посмотри, чего он добился. Окончил Маркхэм с красным дипломом!

Ага, а еще он с лета снова живет с нами. Не смог найти нормальную работу и уже три недели печет пиццу за прожиточный минимум. Не слишком-то обнадеживает.

Я над ним не издеваюсь. Серьезно. Круто, что он окончил университет. Ни у кого из наших родственников по маминой линии высшего образования нет, а бабушка, которая мама отца, постоянно всем твердит, что у ее внука диплом magnum cum laude (правильно «magna cum laude», вот сами бабушке об этом и скажите, ладно?).

Миссис Мюррэй я все это говорить, конечно, не буду.

– Честное слово, я исправлюсь, – говорю я вместо этого. – Только сначала схожу на батл и погляжу, что из этого выйдет.

– Понимаю, – кивает она. – И твоя мама, думаю, тоже поймет. – И кидает мне мой телефон.

Жопа.

Я выхожу в коридор. Сонни и Малик стоят, опираясь на шкафчики. Сонни строчит что-то в телефоне, Малик копается в камере. Он постоянно что-то снимает. В паре метров стоят школьные охранники, Лонг и Тэйт, и не спускают с них взглядов. Эти два громилы всегда кого-то выслеживают. И об этом не принято говорить вслух, но чем темнее твоя кожа, тем больше шансов привлечь их внимание. Хотя Лонг и сам чернокожий.

Малик отрывается от телефона.

– Бри, все нормально?

– Марш по домам, – подает голос Лонг. – Нечего тут шляться без дела.

– Нам что, уже поговорить нельзя? – возмущаюсь я.

– Делайте, что он сказал, – встревает Тэйт, указывая большим пальцем на дверь. Его светлые волосы свисают немытыми прядями. – Выметайтесь.

Я открываю рот, чтобы возразить, но меня опережает Сонни:

– Пойдем, Бри.

Ладно. Мы идем к дверям, по пути я проверяю телефон.

16:45. Диджей Хайп еще не звонил.

В автобусе – ничего, пока я иду до дома, тоже тишина.

Ровно в 17:09 я захожу домой.

Перед домом припаркован «Джип Чероки» Джей. С кухни несутся госпелы. Бодрые, веселые, после таких в церкви всегда начинаются пляски, бабушка носится по алтарю и что-то орет, а я сгораю со стыда.

Джей обычно что-то такое включает только по субботам, в день уборки, чтобы мы с Треем не ленились ей помогать. Когда рядом громко славят Иисуса, особо не поогрызаешься, приходится молча вставать и убирать.

Но сейчас-то она зачем включила?..

На пороге меня сразу же пробирает холод. Тут, конечно, потеплее, чем на улице, можно снять куртку, но без толстовки никак. На той неделе нам отключили газ, а без газа нет отопления. Джей выставила в коридор электрический обогреватель, но он только чуть-чуть подогревает воздух. Чтобы принять ванну, мы греем воду на плите, а по ночам кутаемся в несколько одеял. Мама с Треем не успели оплатить кое-какие квитанции, и пришлось просить у газовых служб отсрочку. Потом еще одну, и еще. Потом им надоело, и газ нам просто отключили.

Ничего нового.

– Я пришла! – кричу из гостиной и собираюсь было скинуть рюкзак и куртку на диван, но откуда-то доносится команда Джей:

– Повесь куртку и отнеси рюкзак в комнату!

Блин, как она это делает? Я выполняю, что сказано, и иду на звуки музыки в кухню.

Джей достает из шкафчика две тарелки, себе и мне. Трей придет еще не скоро. Джей пока не вышла из своего благообразного режима, в котором работает церковным секретарем: волосы стянуты в хвост, юбка до колен, блузка с длинными рукавами скрывает все татуировки и шрамы на локтях – память прошлого. Сегодня четверг, значит, вечером у нее учеба: она хочет стать дипломированным социальным работником и оказывать поддержку наркозависимым, ведь ее саму, когда она употребляла, поддержать было некому. Последние месяцы она совмещает учебу с работой и несколько вечеров в неделю ходит на пары. Перед ними обычно успевает либо поесть, либо переодеться. Сегодня, видимо, выбрала еду.

– Привет, Капелька, – ласково здоровается Джей, как будто не она только что орала через всю квартиру. Ничего нового. – Как прошел день?

17:13. Я сажусь за стол.

– Еще не звонил.

Джей ставит тарелку передо мной и еще одну рядом.

– Кто?

– Диджей Хайп. Помнишь, я подавала заявку на батл на Ринге?

– А, ясно.

Как будто какой-то пустяк. Джей знает, что мне нравится читать рэп, но, мне кажется, не понимает, что я хочу посвятить ему жизнь. По-моему, для нее это просто увлечение, как будто я подсела на очередную игру.

– Еще успеет, – говорит мама. – Как подготовка к экзамену? Вы ведь сегодня писали тренировочные тесты, да?

– Угу.

Как будто в жизни нет ничего, кроме этого несчастного теста.

– И как? – спрашивает она, желая подробностей. – Справилась?

– Да вроде.

– Легко было? Сложно? Надо повторить какую-то тему?

Ну все, пошел допрос.

– Это же просто тренировочный тест!

– Он помогает понять, как ты справишься с экзаменом. Бри, это не шутки!

– Да знаю я, – миллион раз уже это слышала.

Джей раскладывает по тарелкам куски курицы из Popeyes. Сегодня пятнадцатое число. Она как раз получила зарплату, и мы нормально поедим. Хотя Джей утверждает, что в Новом Орлеане Popeyes гораздо вкуснее. Новый Орлеан – это их с тетей Пуф родные места. В голосе Джей до сих пор иногда сквозит новоорлеанский акцент. Например, она говорит «малышка», а по слову будто течет патока и разламывает его на несколько слогов, которых там не было.

– Если мы хотим поступить в хороший университет, тебе нужно быть серьезнее, – говорит Джей.

«Мы хотим?» А по-моему, она.

Не то чтобы я совсем не хотела поступать. Вернее, я не знаю, хочу ли. Больше всего на свете я мечтаю читать рэп. Если все получится, ни на одной приличной работе даже с высшим образованием столько не заработаешь.

Я хватаюсь за телефон. 17:20. Никаких звонков. Джей вдыхает сквозь стиснутые зубы.

– Так не пойдет.

– Как не пойдет?

– Ты витаешь в облаках. Небось и тест писала кое-как, все о Ринге своем мечтала.

Именно.

– Неправда.

– Ну-ну. Когда там твой Хайп должен позвонить?

– Тетя Пуф сказала, с полпятого до полшестого.

– Пуф? Ей нельзя верить на слово! Помнишь, она клялась, что кто-то из Сада держит в подвале настоящего инопланетянина?

Было такое.

– Даже если на этот раз она сказала правду, время еще есть, – добавляет она.

– Да понимаю, я просто…

– Не умеешь терпеть. Как твой папа.

Если верить Джей, я еще упертая, как папа, острая на язык и наглая, как он же. Хотя она точно такая же, если не хуже. А еще она говорит, что мы с Треем очень на него похожи. Точно так же улыбаемся, только без золотых грилзов. У нас такие же ямочки на щеках и большие черные глаза, и мы такие же светлокожие – о нас говорят: «бледнолицые» или «снежинки». Я не унаследовала от Джей ни высоких скул, ни карих глаз, а кожа такого же цвета у меня бывает, только если летом весь день пропадать на улице. Иногда я замечаю, как она вглядывается в меня, будто тщится найти свое отражение. Или будто видит папу – и не может отвернуться.

Вот и сейчас она так смотрит.

– Что такое? – не выдерживаю я.

Она вяло улыбается.

– Ничего, Бри. Наберись терпения. Если он все-таки позвонит, сходи на Ринг, отчитай свой несчастный батл… – Несчастный батл?! – И сразу домой. Не шляйся никуда с этой бандиткой Пуф.

Тетя несколько раз водила меня с собой на Ринг, чтобы я прониклась атмосферой. Я, конечно, смотрела много видео на ютубе, но вживую это все как-то иначе. Джей не возражала, чтобы я туда ходила: там батлил папа, и Джимми не терпит беспорядков, – но от тети Пуф в качестве сопровождающего она не в восторге. Еще меньше ей нравится, что тетя стала называть себя моим менеджером. «Дура она, а не менеджер».

– Чего на родную сестру гонишь? – спрашиваю я.

Джей выкладывает на тарелки рис по-каджунски.

– Я же знаю, чем она занимается. И ты знаешь.

– Да, но она не допустит, чтобы что-то слу… – и замолкаю.

Джей кладет нам жареную окру. Потом початки кукурузы. И наконец мягкое, пышное печенье. А печенье из Popeyes какое угодно, только не мягкое и не пышное.

У нас на обед «попкенчёрч». Это смесь жареного цыпленка и риса по-каджунски из Popeyes, печенья из KFC и жареной окры и початков кукурузы из Church. Трей называет это блюдо «отвал сердца».

Но «попкенчёрч» – это вестник проблем, и не только с пищеварением. Джей готовит его, только если случается что-то плохое. Мы ели его пару лет назад, когда мама объявила, что у ее тети Нормы последняя стадия рака; на прошлое Рождество, потому что мама не смогла накопить мне на новый ноутбук; когда бабушка передумала переезжать в другой штат, чтобы помочь сестре оправиться от удара. Никогда не видела, чтобы кто-то так яростно вымещал злость на несчастном курином бедре.

Не нравится мне это.

– Что случилось?

– Бри, тебе не о чем во…

Мой лежащий на столе телефон вибрирует, и мы обе вздрагиваем. На экране высвечивается незнакомый номер. Ровно половина шестого.

Джей улыбается.

– Ну вот и позвонил.

Я кое-как трясущимися пальцами принимаю вызов и подношу телефон к уху.

– Алло, – выдавливаю я.

– Бри? – спрашивает до боли знакомый голос.

В горле вдруг пересыхает.

– Да, это… это она… то есть я… – Ненавижу этикет.

– Привет, диджей Хайп на проводе! Готова, малышка?

Конечно же, именно сейчас я разучилась разговаривать. Прокашливаюсь.

– Готова… к чему?

– Готова надрать всем задницы? Поздравляю, сегодня ты батлишь на Ринге!

Два

Я написала тетушке Пуф ровно одно слово: «Взяли».

Пятнадцать минут – и она тут как тут.

Сперва я узнаю ее по звуку. Перед домом врубается песня Flash Light группы Parliament. Тетя стоит у своего «катласа» и кайфует под музыку. Слышишь милли-рок – это Послушник притек, все дела. Можно подумать, тетушку в одиночку позвали на передачу Soul Train.

Я выхожу, натянув худи с капюшоном прямо поверх бейсболки: холодно, как в жопе у белого медведя. Задубевшими пальцами запираю дверь: Джей пару минут как ушла учиться.

Я точно знаю: что-то случилось. Да она и не отрицала. Сказала только, что мне не о чем волноваться. Ей, значит, есть о чем.

– А вот и она! – Пуф тычет в меня пальцем. – Будущая легенда Ринга!

Кольца в ее волосах позвякивают в такт танцу. Зеленые, как и ее кроссовки. Введение в быт и нравы банд Садового Перевала гласит: Послушники Сада всегда в зеленом.

Да, она у меня во всем этом варится. Все руки и шея у тети в наколках, понятных только ПСам. Кроме одной: на шее набиты алые губы ее девушки Лены.

– Говорила же я! – ухмыляется она, демонстрируя грилзы из белого золота. – Говорила. Же. Что. Пройдешь! – на каждом слове она дает мне пять.

Я чуть-чуть поднимаю уголки губ.

– Ага.

– Бри, тебя взяли на Ринг! На Ринг, понимаешь? Прикинь, сколько народу мечтает о такой удаче! А ты чего?

Да все сразу навалилось.

– У Джей что-то случилось, но она не признается.

– С чего ты решила?

– Она сделала «попкенчёрч».

– Блин, в натуре? – Можно подумать, теперь она тоже забеспокоилась… но нет: – Могла бы и мне тарелочку наложить.

– Обжора, – щурюсь я. – Вообще-то, Пуф, она готовит «попкенчёрч», только если что-то случилось.

– Нифига. Ты слишком запариваешься. Совсем издергалась перед батлом.

Я закусываю губу.

– Может, и так.

– Да по-любому. Поехали на Ринг, покажи всем класс! – Она выставляет вперед ладонь: – Нет предела!

Это наш девиз из старого трека Бигги, который старше меня и только чуть-чуть младше самой Пуф.

– Нет предела! – Я даю ей пять.

– Мы всех уделаем! – Тетушка чмокает меня в макушку. – Хоть ты и надела эту задротскую худи.

Вообще-то она с Дартом Вейдером. Джей пару недель назад на барахолке достала.

– Эй, Вейдер крут!

– Да пофиг, это все задротство!

Я закатываю глаза. Тетушка всего на десять лет меня старше и ведет себя то как настоящая тетя, то как противная старшая сестра. Тем более что Джей помогала ее растить: их мать убили, когда Пуф был год, а когда ей было девять, умер и отец. Джей всегда относилась к Пуф как к своему третьему ребенку.

– Задротство? Да ладно! – отвечаю я. – Охрененная тема вообще-то! Тебе бы поработать над кругозором.

– А тебе бы перестать скупать мерч всякой научной фантастики.

Но «Звездные войны» не относятся к… а, пофиг. Верх «катласа» открыт, и я залезаю внутрь не открывая двери. Тетя Пуф тоже садится, подтянув сползающие штаны. Зачем вообще носить их приспущенными, если все равно будешь постоянно поддергивать? А она еще на мою одежду наезжает.

Тетушка откидывается на сиденье и врубает печку на полную. Можно было, конечно, просто поднять верх, но сочетание холодного вечернего воздуха и тепла от печки – первый сорт.

– Ща, закинусь. – Тетя запускает руку в отсек для перчаток. Она завязала с травкой и перешла на леденцы. По ходу, предпочтет заболеть диабетом, чем быть вечно под кайфом.

В кармане худи вибрирует телефон. Я отправила Сонни и Малику то же самое слово, что и тете Пуф, и они чуть из штанов не выпрыгивают.

Мне бы тоже из штанов выпрыгнуть или хоть просто порадоваться, но я все никак не могу отделаться от ощущения, что мир встал с ног на голову.

И я вот-вот встану тоже.

Парковка «У Джимми» почти забита, но не все приехавшие заходят в здание. Уже начинается афтепати, традиционная еженедельная тусовка по четвергам после финального батла на Ринге. Уже почти год по четвергам все собираются у Джимми, а по пятницам – на улице Магнолий. Дело в том, что в прошлом году всего в паре улиц от дома моих дедушки с бабушкой коп подстрелил парня. Безоружного. Но суд присяжных постановил оправдать полицейского. Несколько недель шли вооруженные протесты. Половину магазинов и клубов в Саду во время бунта или намеренно сожгли, или разрушили при перестрелке. Клуб «Зависть», где собирались по четвергам раньше, тоже попал под раздачу.

Я не фанат тусовок на парковках (все себе отморозить – тоже мне веселье), но прикольно наблюдать, как народ хвастается новыми дисками или улучшенным двигателем, как машины прыгают, будто нет никакой силы тяжести. Мимо то и дело ездят копы, но теперь Саду придется к ним привыкнуть. Имелось в виду что-то типа: «Привет, я местный участковый, я хороший коп и не буду стрелять», – но выходит почему-то: «Эй, черножопые, мы за вами следим».

Мы с тетей идем ко входу. Изнутри долетает музыка, охрана прохлопывает всех входящих и размахивает металлодетекторами. Если находят оружие, его кладут в стоящее рядом ведерко – вернут в конце вечера.

– Идет победитель! – кричит тетя Пуф, шагая к хвосту очереди. – Можно сразу на пьедестал!

Нам с ней тут же начинают давать пять и кивать.

– Привет, мелкая Ловорезка! – раздается парочка голосов.

Мы, конечно, лезем без очереди, но не беда. Все знают моего отца, и мне все можно.

Кое-кто ухмыляется. Смешно, наверно: шестнадцатилетняя девчонка в худи с Дартом Вейдером думает, что чего-то стоит на Ринге.

Вышибалы дают пять тете Пуф.

– Че как, Бри? – говорит Реджи, тот, что покрупней. – Дорвалась наконец до Ринга?

– Ага, и всех еще порвет, – отвечает тетушка.

– Круто, – замечает Фрэнк, тот, что повыше, проводя по нам металлоискателем. – Решила продолжить дело Ло?

Да не. Скорее начинаю свое собственное. Но вслух я говорю: «Ага». Ведь этого от меня ждут. Мне не просто так все можно.

Реджи пропускает нас со словами:

– Да поднимет тебя сила, Скотти, – и, ткнув пальцем в мою худи, поднимает руку в вулканском салюте.

Как вообще можно спутать «Звездные войны» и «Звездный путь»? Просто – как? Увы, кое-кто в Саду считает это все «задротством» или, как какой-то идиот с барахолки, «фигней для белых».

Народ, ну врубитесь вы уже в космооперу, это круто!

Мы заходим. Как всегда, толпа состоит почти из одних парней, но пару девчонок я все-таки замечаю (здесь мы видим низкую долю женщин, вообще характерную для хип-хопа… лютый сексизм, ну да фиг с ним). Часть зрителей, по ходу, еще учится в школе Садового Перевала, кое-кто явно застал Бигги и Тупака, а пара стариков вообще ходит на Ринг еще со времен моды на кепки «Кангол» и кроссовки «Адидас» с носком-ракушкой. В воздухе висит дым от табака и травки. Все толпятся вокруг боксерского ринга в центре помещения.

Тетя Пуф забивает нам место у самого Ринга. Сверху, перекрывая гомон, орет Kick in the Door от Notorious B. I. G. От басов трясется пол, голос рэпера гремит на весь зал.

Несколько секунд трека Бигги – и я забываю обо всем на свете.

– Читает как бог!

– Огнище, – добавляет тетушка.

– Огнище? Да он легенда! Бигги всем доказал, что главное – подача. Рифмы у него, может, и неточные, но на это плевать. Он зарифмовал Иисуса с пенисом! Иисуса с пенисом, понимаешь?

Иисусу, наверно, было обидно, но пофиг. Легенда!

– Спокойно, спокойно, – смеется тетя Пуф. – Я не спорю.

Я киваю в такт треку, не пропуская ни слова. Тетя Пуф смотрит на меня с улыбкой, и ее шрам от удара ножом кажется ямочкой на щеке. Хип-хоп вызывает привыкание, и меня подсадила как раз тетя. Когда мне было восемь, она дала мне послушать альбом Illmatic от Nas, пообещав:

– Этот парень за пару строк перевернет твою жизнь с ног на голову.

Так и вышло. С тех пор как Nas впервые спел, что мир принадлежит мне, я стала другим человеком. Альбом, конечно, уже тогда был старьем, но я будто очнулась от долгого сна. Это было дофига мистическое откровение.

С тех пор у меня ломка по таким откровениям. Поэтому я читаю рэп.

У дверей возникает затор. Сквозь толпу продирается парень с короткими дредами, и все жмут ему руку. Это Ди-Найс, один из самых популярных рэперов на Ринге. Все его батлы разлетелись по Сети. Недавно он объявил, что уходит из батл-рэпа и дает дорогу молодым. Забавно, он и сам еще совсем молодой. В том году только Мидтаунскую школу закончил.

– Йо, слышала новость? – спрашивает тетя Пуф. – Вон того чувака на днях подписали.

– Серьезно?

– Ага, у него контракт с шестью нулями. Деньги вперед.

Охренеть. Теперь понятно, чего он из батлов ушел. Миллион долларов! Парня из Садового, блин, Перевала оценили в целый миллион!

Музыка затихает, свет гаснет. Луч прожектора высвечивает диджея Хайпа, гремят аплодисменты.

– Поприветствуем участников первого батла! – произносит Хайп как заправский рефери. – Справа выступит Эм-Дот! – Под хлопки и свист на помост поднимается невысокий парень в татуировках. – А слева – Мисс Тик!

Я ору во всю глотку. На Ринг выходит чернокожая девушка с серьгами-кольцами и короткими кудряшками. Она примерно ровесница Трея, но жжет напалмом, как древняя старуха, будто прожила пару жизней и это были очень хреновые жизни.

Для меня она просто икона рэпа.

Хайп тем временем представляет судей: это сам мистер Джимми, Ди-Найс и Си-Зи, непобедимый король Ринга.

Хайп подбрасывает монетку: выбирать Мисс Тик. Она пропускает вперед Эм-Дота. Начинается бит из A Tale of Two Citiez Джей Коула. Толпа беснуется, а я не отрываясь смотрю на Ринг. Эм-Дот расхаживает из стороны в сторону, Мисс Тик не сводит с него цепкого взгляда: так хищник смотрит на жертву. Эм-Дот начинает читать – Мисс Тик не отступает, не шевелит ни единым мускулом и не отводит от него взгляда – будто знает, что сейчас она его уделает.

Вечно можно смотреть.

Он придумал парочку удачных строчек. И читает сносно. Но потом приходит очередь Мисс Тик, и на него обрушивается водопад панчей. У меня мурашки по спине бегут. Толпа отзывается на каждую строчку.

Мисс Тик легко выигрывает первые два батла – и…

– Итак, друзья, – объявляет диджей Хайп, – а теперь Битва новичков! Для наших следующих участников сегодня первый батл на Ринге!

Тетя Пуф начинает подпрыгивать.

– О, да-а-а!

А у меня вдруг подгибаются ноги.

– Жребий пал на двоих, – продолжает Хайп. – Позвольте вам представить эмси справа… – Звучит барабанная дробь. Зрители топают в такт, пол ходит ходуном – может, это не у меня ноги трясутся?.. – Майл-Зи! – объявляет Хайп.

Толпа с другой стороны зала взрывается аплодисментами. Зрители расступаются, и на Ринг выходит темнокожий парень с выбритыми на висках молниями. По виду он мой ровесник. На шее у него цепочка с огромным крестом.

Лицо знакомое, хотя мы лично не встречались. Но я его точно где-то видела.

За ним идет худой мужчина в черно-белом спортивном костюме. На нем темные очки, хотя солнце уже село. Он что-то говорит парню, сверкая двумя золотыми клыками.

Я толкаю тетю локтем.

– Это же Суприм!

– Кто-кто? – переспрашивает тетя, посасывая леденец.

– Суприм! – повторяю я так, как будто это очевидно. Для нас с ней должно быть. – Бывший менеджер моего отца.

– А, точно, помню его.

А я не помню. Отца убили, когда я была совсем крохой, и его биографию я заучивала как песню. Первый микстейп он записал в шестнадцать. Тогда все еще слушали CD-диски, отец записал сколько-то пластинок и раздавал парням с района. Один диск попал к Суприму, и его так поперло, что он умолял отца взять его менеджером. Отец согласился. Вскоре он стал легендой андеграунда, а Суприм – легендарным менеджером.

Отец уволил Суприма перед самой смертью. Джей говорит, что они не сошлись во взглядах на творчество.

Суприм и парень поднимаются на Ринг. Едва Хайп вручает парню микрофон, тот произносит:

– На сцене ваш Майл-Зи, с большой буквы «З», самый шикардосный принц!

Толпа неистовствует.

– Ой, так вот чья эта дебильная песенка… – говорит тетя Пуф.

Точно, вот почему лицо такое знакомое. Трек так и называется, «Шикардосный», и, поверьте, тупее песни не придумаешь. Даже по району не пройтись, ни разу не услышав его голос: «Я шикардосный, всех вас оставил с носом! Шикардосный! Шикардосный! Шик, шик, шик…»

Под эту песенку еще полагается танцевать танец под названием «Отсоси мне, я шикардосный». Особенно маленьким детям нравится. На официальном видео где-то миллион просмотров.

– Похлопаем Суприму, моему бате! – кричит Майл-Зи, указывая на отца.

Толпа хлопает, Суприм кивает.

– Ну охренеть, – говорит тетя Пуф. – Тебе придется батлить против сына менеджера твоего папы.

Ага, охренеть. И это еще ладно, но я буду батлить против знаменитости. Песенка, конечно, тупая, но Майл-Зи все знают и уже болеют за него. А обо мне никто даже не слышал.

Зато я умею делать годный рэп. А у него в песне знаете какие слова?

Жизнь несправедлива,

но я живу красиво.

Бабло течет как ливень,

бабло, бабло, бабло…

Короче, вы поняли. Будет несложно. Только мне теперь никак нельзя проиграть. Такого позора я не переживу.

Хайп снова включает барабанную дробь.

– И эмси слева… – провозглашает он, и несколько парней выкрикивают свои имена, как будто это что-то изменит. – Бри!

Тетя Пуф поднимает мою руку повыше и выводит меня на Ринг.

– С нами победитель! – кричит она с таким видом, как будто я Мухаммед Али. А я не он. И мне страшно до усрачки.

Но делать нечего – поднимаюсь на Ринг. Прожектор светит в лицо. На меня смотрят сотни глаз и камеры нескольких телефонов.

Хайп дает мне микрофон:

– Представься.

Надо разжечь толпу, но у меня получается выговорить только:

– Привет, я Бри.

Кто-то фыркает.

– Бри, – хмыкает Хайп, – ты же дочурка Ло?

Это-то тут при чем?

– Ага.

– Круто! Если малышка пошла в отца, сейчас будет жарко!

Толпа ревет.

Если честно, меня чуть взбесило, что он заговорил про папу. Не, я все понимаю, но бесит. Стою я чего-то или нет, с отцом это никак не связано. Он не смог научить меня читать рэп. Я самоучка. Зачем его всегда приплетать?

– Я бросаю монетку, – продолжает Хайп. – Бри, орел или решка?

– Решка, – бормочу я.

Хайп подбрасывает монетку, ловит и кладет на тыльную сторону ладони.

– Решка. Кто первый?

Я киваю Майл-Зи. Даже ответить нормально не могу, куда там первой выступать.

– Окей. Готовы к батлу?

Толпа, понятно, давно готова. А я – ни хрена. Но выбора нет.

Три

Включается бит – Niggas in Paris Джей-Зи и Канье. Мое сердце бьется громче басов. Майл-Зи становится ко мне вплотную, конкретно нарушая личное пространство. Зато я могу хорошенько его рассмотреть. Базарит он, конечно, бойко, но в глазах-то страх.

Он начинает читать:

Я так богат, все хотят моих трат, мои найки блестят.

Трачу за день сто К, я тусить не устал, бабло на кармане.

Я богатый, король гетто, четкий гангста, на вас срать мне.

Я заправил «феррари», ствол на кармане, мочу папарацци…

Ладно, надо отдать ему должное, звучит получше, чем его трек, но, блин, серьезно? Какой из него бандит, гангстер и что он там еще говорил? Он не имеет права так себя называть. Он даже в гетто не живет. Все знают, что Суприм переехал в хороший район. И его сын будет трепаться об уличной жизни?

Хрена с два.

Я выведу его на чистую воду. Как-то так, например:

Окей, допустим, ты был знаменит,

я это исправлю, пусть знают везде:

ты такой же фальшивый бандит,

как брюлики у тебя на кресте.

А круто вышло.

Он читает что-то про то, какой он офигенный гангстер. Я, ухмыляясь, жду своей очереди. И вдруг слышу:

Я богат, и мне на тебя насрать.

Победа в кармане, но я иду до конца

и хладнокровно размажу тебя,

как пуля – мозги твоего недоумка-отца.

Какого хера?

Я напираю на Майл-Зи:

– Это что, нахер, сейчас было?

Хайп выключает музыку.

– Эй, эй, остынь! – кричит кто-то.

Несколько мужчин выбегают на Ринг.

Меня оттаскивает тетя Пуф.

– Говнюк мелкий! – ору я. – А ну-ка повтори.

Тетушка отводит меня в уголок.

– Чего ты разошлась?

– Ты слышала, что он сказал?

– Да, так отвечай панчами, а не кулаками! Хочешь вылететь, не сказав ни слова?

Я пытаюсь выровнять дыхание.

– Но отца трогать…

– Он хотел тебя задеть, и он тебя задел.

Черт. Она права. Так и есть.

Толпа негодующе ревет. Да, про моего папу здесь лучше не шутить.

– Тихо! – кричит Хайп. – Правила есть правила. Запретных тем нет. На Ринге можно шутить даже про Ло.

Толпа ревет громче.

– Тихо, тихо! – Хайп пытается всех угомонить. – Майл-Зи, братан, это было ниже пояса. Не надо так.

– Сорян, – говорит Майл-Зи в микрофон и ухмыляется.

Меня трясет, и нестерпимо хочется ему вмазать. Еще и горло перехватило, и я зла на себя едва не сильнее, чем на Майл-Зи.

– Бри, готова? – спрашивает Хайп.

Тетя Пуф выталкивает меня на середину Ринга.

– Ага, – выплевываю я.

– Тогда за дело!

Снова включается бит, но из головы вдруг выдувает все панчи.

– Я…

Размажу тебя, как пуля…

До сих пор иногда слышу эхо выстрелов, которые его убили.

– Он…

…твоего недоумка-отца.

До сих пор в ушах стоят рыдания Джей.

– Я…

Пуля твоего недоумка-отца.

До сих пор вижу, как он лежит в гробу, мертвый и холодный.

– Осечка! – кричит кто-то.

Блин.

Крик подхватывают, и вот уже много голосов скандируют: «Осечка! Осечка!» Майл-Зи лыбится во весь рот. Его отец фыркает.

Хайп останавливает бит.

– Увы. В первом раунде автоматом побеждает Майл-Зи.

Я забиваюсь в уголок сцены.

Я слила раунд. Слила вчистую!

Ко мне поднимается тетя Пуф.

– Да что с тобой? Ты что, из-за той строчки?..

– Тетушка…

– Ты вообще представляешь, сколько сейчас на кону? Это твой шанс. Шанс выстрелить. А ты просто так отдашь ему победу?

– Нет, но…

Тетушка выталкивает меня из угла:

– Забудь, что он сморозил!

Майл-Зи тем временем дают пять, его хлопают по плечу. Суприм гордо улыбается.

Я немного даже завидую. Не то чтобы я хочу, чтобы мой отец был таким мудаком, но у него хотя бы есть отец. Да что там, мне бы хоть одно радостное воспоминание о папе! Я помню только, как его убили.

Его застрелили прямо перед домом, где мы тогда жили. Они с Джей собирались на свидание. Тетя Пуф тогда жила с нами и должна была присмотреть за нами с Треем в их отсутствие. Папа расцеловал нас на прощание – мы как раз запустили Mario Kart, – и они с Джей вышли на улицу. Там с визгом припарковалась машина. И, пока Принцесса Пич в моем исполнении разделывала Боузера Трея и Тоада тети Пуф, прогремело пять выстрелов. Мне было всего четыре года, но грохот до сих пор стоит в ушах. И рыдания Джей – настоящий вой, какого не мог издавать человек.

Говорили, стрелял кто-то из Венценосных. Это была самая крупная банда Королей в восточной части города. Их столько, что они могли бы быть самостоятельной группировкой. Отец не состоял ни в какой банде, но дружил с целой кучей Послушников Сада, ну и попал под горячую руку. Венценосные его убрали.

Если про него рассказывают правду, его-то ничто на свете не заставило бы промолчать целый раунд. И меня больше не заставит.

– Второй раунд! – объявляет Хайп. – Майл-Зи, ты, как победитель, можешь выбрать, кто первый.

– Я готов, – ухмыляется Майл-Зи.

– Тогда немножко старой школы, – объявляет Хайп, вращает пластинку и пускает новый бит, Deep Cover Снупа и Дре. Вот уж точно старая школа. Самая первая песня Снупа!

Старожилы Ринга неистовствуют. Кое-кто из молодежи явно не узнает бита. Майл-Зи читает, даже не глядя на меня, как будто я уже не соперник:

Йо, меня кличут принцем, я здесь как рыба в воде.

Много лет мучу тему, вам нет места в моей игре.

Меня кличут бандитом, дети хотят быть как я,

все телки живые живо текут от меня,

я богат, у меня денег пачки, крутые шмотки и тачки,

на меня сам Джордан батрачит…

Знаете первое правило батлов? Бить по болевым точкам соперника. В этом раунде он вообще ни слова мне не сказал. Это само по себе ничего не значит, но у меня зарождаются подозрения. Я слила раунд. Настоящий батл-рэпер воспользовался бы этим и просто меня размазал. Да я сама бы этим воспользовалась. Майл-Зи даже не намекает на мое поражение. Значит, с вероятностью процентов девяносто восемь текст полностью писался заранее.

Для Ринга это зашквар. Хуже зашквар, только когда текст пишет кто-то другой.

Я не знаю, кто на самом деле сочинял ему панчи, может, и он сам, но уж убедить народ, что это был не он, я смогу. Грязный прием? Грязнее некуда.

Но он сам начал про отца, значит, и я не буду играть честно.

Второе правило батлов – оборачивать любые обстоятельства себе на пользу. Суприм по виду не сомневается в победе сынка. А стоило бы. Я размажу их обоих.

Третье правило – если читаешь под бит, попадай в ритм на все сто. Следи за подачей, за рифмами, за ритмом. Важно каждое слово, каждый слог. Подача меняется даже от того, как произнести одно-единственное слово. Большинство знает Deep Cover именно в версии Снупа и Дре, но я как-то нашла на ютубе римейк от рэпера под псевдонимом Big Pun. Его подача легла на песню абсолютно гениально.

Попробую закосить под него.

Вдруг получится стереть с лица Майл-Зи эту тупую ухмылку? Вдруг получится все-таки победить?

Майл-Зи умолкает, бит затихает. Все, что он заслужил на этот раз, – пара хлопков. На Ринге в чести годные панчи, а не корявые строчки о том, какой ты крутой.

– Спасибо, Майл-Зи, – говорит Хайп. – Бри, твоя очередь!

Слова уже лежат перед глазами, как детали пазла. Осталось собрать их в единое целое.

Снова включается бит. Я киваю в такт. Сейчас есть только я, музыка и Майл-Зи.

Слова сплетаются в рифмованные ритмичные строчки, осталось только выпустить их наружу:

Майл-Зи, готовься к драке. А, ты проиграл. Я поговорить хотела с тем, кто текст писал.

Ведь не ты же сам. Выходи на бой с Брианной, или ты зассал? Я читаю как звезда, как богиня. Вижу, твоего отца-то смелость покинула.

Ты повержен, малыш, ну-ка на колени. Тебе написали текст, ну а я великолепна.

Спроси своих дружков, и Суприма заодно.

Да, привет из Сада, где чтут мертвецов.

Не будет извинений, я тверда как сталь,

ты, Майл-Зи, труслив как заяц, уступай мне пьедестал.

Ты пропадешь без вести, не уйдешь от мести…

Я замолкаю: толпа оглушительно ревет. Даже ушам больно.

– Слыхали? – выкрикивает Хайп. – Вот это да!

Даже самые суровые на вид громилы подпрыгивают, держа кулаки рупором, и вопят.

– Слыхали? – снова выкрикивает Хайп и включает сирену.

Сирену!

Она звучит, когда эмси выдает особенно мощный панч.

Я, Брианна Мэри Джексон, удостоилась сирены. Охренеть.

– Малышка жжет напалмом! – кричит Хайп. – Несите шланг! Мы тут сгорим! Вот это жара!

Это что-то невероятное. А я-то еще удивлялась, когда друзьям тети Пуф нравились мои фристайлы. Сегодня я перешла на какой-то совсем новый уровень, как Люк, ставший из простого парнишки офигенным джедаем.

– Майл-Зи, прости, брат, но девчонка размазала тебя в пару строк, – объявляет Хайп. – Зовите копов, у нас тут мокруха! Судьи, что скажете?

Все трое поднимают таблички с моим именем. Толпа ревет еще громче.

– Раунд за Бри! – заключает Хайп.

Майл-Зи нервно подергивает пушок на подбородке. Я ухмыляюсь: я его уделала!

– Итак, финальный раунд, – продолжает Хайп. – У нас ничья, победа в раунде – победа в батле. Бри, кто начнет?

– Он, – отвечаю я. – Пусть поскорее оттарабанит свою заготовку.

Толпа свистит. Да, я сказала это вслух.

– Майл-Зи, аккуратно с ней, – наставляет Хайп. – За дело!

Включается бит: Shook Ones от Mobb Deep. Он помедленнее, чем Deep Cover, – то что надо для фристайла. Во всех батлах, которые я смотрела на ютубе, именно под этот бит начиналось настоящее мясо.

Майл-Зи читает, сверля меня взглядом. Опять что-то про то, сколько у него бабла, как на него вешаются девчонки, как они тащатся от его шмоток, камней и бандитской жизни. Он полощет по кругу один и тот же тухляк. Который даже не сам писал.

Я его порву.

Я наброшусь на него, как будто меня никто не учил хорошим манерам. С «манерами» можно много что срифмовать, если правильно подать. «Камеру», «рэпера», «лицемера»… Или, например, MC Hammer. Их с Vanilla Ice все настоящие хип-хоперы считают попсой. Можно сравнить Майл-Зи с ними.

Точно надо использовать мою фирменную строчку: «Любой бриллиант начинается с Бри». Когда-то так пошутила тетя Пуф. Она тогда еще сказала, что я слишком сильно все шлифую.

Слово «шлифовка» тоже можно использовать. Рифмуется со «сноровкой» и «голодовкой». Голодовка – бунт – революция. Революцию начинают сильные лидеры. «Лидер» рифмуется с «видео». Видео показывают в эфире. «Эфир» – это название дисса Nas на Джей-Зи.

По псевдониму соперника тоже надо пройтись. «Майл» – это «миля». Мили в час. Скорость. Скорость света. И под конец надо как-то снова выйти на себя.

Майл-Зи опускает микрофон. Снова – пара хлопков. Суприм тоже хлопает, но хмурится.

– Спасибо, Майл-Зи, – вступает Хайп. – Бри, задай жару!

Снова играет бит. Тетя Пуф говорит, что сегодня мой единственный шанс показать всем и их мамкам, чего я стою.

И я им воспользуюсь.

Прости, что наезжаю, где мои манеры?

Я рэп читаю по любви, ты ради баб и камер, ты

поп-звезда, а не эмси, Vanilla Ice и Hammer.

Ты обосрался, купи памперс

и жопу подотри,

а я пока сяду на трон,

смотри, обо мне говорят короли,

и любой бриллиант начинается с Бри.

Да, мой рэп – бриллиант первоклассной шлифовки,

чтоб выстоять против меня, у тебя не хватит сноровки.

Я подняла восстание, теперь я новый лидер.

Небось твой гострайтер этого не предвидел?

Я выйду отсюда в эфир, ты уедешь в гробу.

Прости, но сегодня я тебя разорву.

У себя на районе слыву мясником я. Этот парень всем надоел, я его упокою.

Что уставился? Объясню для тупых: ты банально оказался на пути безудержной Бри.

Без осечки я бью в вечность, кровь течет речкой, я беспечна, бесчеловечна, тех, кто батлил со мной, уже не излечат.

О, меня ждет топ-менеджмент: свой лейбл и много денег.

Заруби себе на носу: таких диких, как я, нигде нет.

Тебя зовут Майл-Зи? Кто придумал такой смешной алиас? Я лечу со скоростью света, ты делаешь пару миль в час.

Твой рэп ползет как улитка, мой летит как воздушный ас.

Будущее за Бри, а ты просрал свой звездный час.

Жалкий трус. Называешь себя бандитом? Не плети ерунды-то.

Ты читаешь про шмотки, про цацки, про шопинг с кредиткой,

про огромный свой ствол, но скорее пойми,

это Ринг, и здесь говорят обо мне – Бри!

Зрители ревут.

– А я говорила! – повторяет тетя Пуф, стоя у самых канатов. – Я вам всем говорила!

Майл-Зи прячет глаза и от меня, и от Суприма. Тот, кажется, недовольно на него смотрит. Может, и на меня тоже. За очками ничего не понять.

– Тихо, тихо, – говорит Хайп, выходя из-за пульта. – Итак, решающее голосование. Победа в раунде – победа в батле. Судьи, ваши голоса.

Мистер Джимми поднимает табличку: «Бри». Ди-Найс поднимает свою: «Бри». Си-Зи написал на своей: «Ловорезка».

Охренеть.

– У нас есть победитель! – объявляет Хайп под громогласные аплодисменты и поднимает вверх мою руку. – Дамы и господа, сегодня в Битве новичков побеждает Бри!

Четыре

Через несколько часов после батла мне снится привычный кошмар.

Мне пять, и я сажусь в мамин старый «лексус». Папу уже почти год как забрали на небо. Тетушка Пуф пару месяцев как съехала. Теперь она обитает в жилом комплексе у их с мамой тети. Я пристегиваю ремень, мама протягивает мне мой забитый до отказа рюкзак. Мамина рука покрыта темными отметинами. Она говорила, что следы появились, потому что ей было плохо.

– Мамочка, тебе до сих пор плохо? – спрашиваю я.

Проследив, куда я смотрю, она расправляет рукав и шепчет:

– Да, малышка.

Ко мне садится брат. Мама говорит, что отвезет нас в особенное место. В итоге мы паркуемся на участке дедушки с бабушкой.

Трей вдруг как будто что-то осознает. Он со слезами умоляет ее передумать. От вида его слез я тоже начинаю плакать.

Мама говорит ему отвести меня в дом, но он никак не реагирует. Тогда мама выходит из машины, открывает дверь со стороны Трея, отстегивает ремень и пытается вытащить его, но брат вцепляется в кресло руками и ногами.

Мама хватает его за плечи.

– Трей! Побудь мужчиной, ладно? – дрожащим голосом просит она. – Ради сестры. Хорошо?

Брат оглядывается на меня, быстро вытирает глаза.

– Но… я… Все в порядке, Капелька, – выговаривает он наконец, не в силах даже подавить всхлипы. – Все хорошо.

Он отстегивает мой ремень, берет меня за руку и выводит из машины.

Мама дает нам рюкзаки.

– Ведите себя хорошо, – просит она. – Слушайтесь дедушку с бабушкой.

– Когда ты вернешься за нами? – спрашиваю я.

Мама садится передо мной на корточки, трясущимися пальцами ерошит мне волосы, гладит по щеке.

– Я вернусь. Правда.

– Когда?

– Я обязательно вернусь. Я тебя люблю, помни это.

Она касается губами моего лба и долго-долго так сидит. Потом так же целует в лоб Трея и встает.

– Мамочка, когда ты вернешься? – снова спрашиваю я.

Не отвечая, мама садится в машину и заводит двигатель. По ее щекам рекой льются слезы. Мне всего пять, но я все равно понимаю, что долго ее не увижу.

Я бросаю рюкзак и бегу за машиной.

– Мамочка, не уезжай!

Машина уже выезжает с участка. Мне нельзя одной выходить на дорогу.

– Мамочка! – кричу я сквозь слезы. Машина все дальше, дальше – и пропадает из виду. – Мамочка! Мам…

– Брианна!

Я рывком просыпаюсь. У моей постели сидит Джей.

– Доченька, что случилось?

Я вытираю мокрые глаза и пытаюсь перевести дух.

– Ничего.

– Тебе приснился кошмар?

Кошмар, который был явью. Джей действительно однажды оставила нас с Треем бабушке с дедушкой. Она не могла одновременно заботиться о нас и о том, как достать дозу. Так я поняла, что порой, умирая, люди забирают с собой живых.

Через несколько месяцев я случайно увидела ее в парке. Красноглазая, с шелушащейся кожей, она казалась не моей любимой мамочкой, а каким-то драконом. С тех пор я и называю ее Джей – тогда она перестала быть мамой. Это моя вредная привычка, и я никак не могу с ней завязать. До сих пор.

Джей вернулась за нами только через три года, когда прошла реабилитацию. Даже когда она перестала употреблять, судья разрешил ей забирать нас с Треем только на выходные два раза в месяц и иногда по праздникам. Нам позволили жить с ней только пять лет назад, когда она нашла работу и сняла нормальное жилье.

Мы пять лет живем под одной крышей, а мне все еще снится, как она нас бросает. Иногда накатывает ни с того ни с сего. Но я ни за что не расскажу Джей, что мне снится. Ей будет стыдно, и мне тоже – за то, что стыдно ей.

– Да ерунда, – отвечаю я.

Джей вздыхает и встает с кровати.

– Ладно, тогда вставай. Надо поговорить.

– О чем?

– О том, почему ты рассказала мне, что победила на Ринге, но скрываешь, что твоя успеваемость падает быстрее, чем широкие штаны Пуф.

– В смысле?

– В прямом. – Джей показывает мне экран телефона. – Мне написала ваш учитель стихосложения.

Миссис Мюррэй.

Точно, мы же разговаривали после дополнительных занятий.

Черт.

Если честно, я о ней совсем забыла. После батла я реально летала как на крыльях. Это чувство, когда тебе хлопает огромная толпа, наверно, похоже на приход от наркотика. Я подсела.

И что теперь отвечать матери?

– Ну извини.

– За что ты извиняешься, Бри? Какая твоя главная обязанность?

– Образование превыше всего, – бормочу я.

– Вот именно. Образование превыше всего, даже рэпа. Мне казалось, мы это уже обсуждали.

– Да ладно, блин, ничего такого не случилось.

Джей поднимает брови.

– Девочка моя, – медленно, веско произносит она, – следи-ка за языком.

– Слушай, половина родителей вообще на такие мелочи внимания не обращает.

– Прах побери, сравнила меня с половиной родителей! Ты можешь лучше, я видела. Давай-ка напрягись. Не желаю больше видеть никаких троек, кроме костюма-тройки, и никаких четверок, кроме «Фантастической четверки». Хорошо?

Да чего она придирается!

– Хорошо, мэм.

– Спасибо. Собирайся в школу. – И уходит.

– Да ну нафиг, – бормочу я. – Только встала, уже минус настроение.

– А нечего учиться на четыре с минусом! – кричит Джей из коридора. Ни слова сказать нельзя!

Я встаю, и мне тут же хочется забиться обратно под одеяло. Вылезать из тепла на промерзший воздух всегда тяжелее всего. Потом, когда разомнешься, привыкаешь.

Со стены у кровати на меня смотрят первые леди хип-хопа. У меня тут нашлось место каждой: MC Lyte, Мисси Эллиотт, Ники Минаж, Rapsody… список можно продолжать бесконечно. Если я хочу стать королевой рэпа, пусть другие королевы присматривают за мной по ночам.

Я снова надеваю худи с Дартом Вейдером и влезаю в недотимбы. Конечно, они у меня не настоящие. Настоящие стоят как квитанция за воду. Эти я добыла на барахолке за двадцать баксов. Обычно я щеголяю ими так, как будто они настоящие, вот только…

– Блин!

Черная «кожа» на одном ботинке вытерлась, и видно белую ткань. Со вторым такое было еще на прошлой неделе. Я беру черный маркер – и за работу. Дешевый трюк, но куда деваться.

Ничего, скоро я куплю нормальные тимбы. Скопила денег с продажи сладостей. Тетушка Пуф закупает мне товар и разрешает оставить себе прибыль. Просто так давать мне денег Джей ей не разрешает. Спасибо другим ученикам Мидтаунской школы, у меня отложена уже примерно половина цены новеньких тимбов. Вообще говоря, торговля в школе запрещена, но пока меня не спалили. Респект Мишель Обаме: после ее реформы школьного питания из торговых автоматов убрали все вкусности, и теперь я купаюсь в золоте.

С улицы сигналит клаксон. Четверть восьмого, значит, это мистер Уотсон, водитель автобуса. Он всегда говорит, что умрет, но приедет вовремя. Если он когда-нибудь заделается зомби, я с ним не поеду.

– Я пошла, – говорю я Джей.

Дверь в спальню Трея закрыта. Брат, наверно, дрыхнет без задних ног. Он приходит со смены, когда я ложусь спать, и уходит обратно, пока я в школе.

У дверей ждет маленький желтый автобус. Мидтаунская школа находится, естественно, в Мидтауне, там все живут в красивых добротных многоэтажках и дорогущих старых частных домах. Мы живем в Садовом Перевале, и я должна учиться в местной школе, но Джей говорит, что там постоянно происходит какая-то фигня и всем учителям на все насрать. Частная школа нам не по карману, остается довольствоваться Мидтаунской школой искусств. Несколько лет назад они пустили школьные автобусы в другие районы. Официально это называлось «инициативой по инклюзии». Джей называет это «инициативой по добыванию грантов, которые на белых деток просто так не дадут». В итоге там собрались богатые дети из северной части города, средний класс из центра и собственно Мидтауна и ребята из гетто типа меня. Из Садового Перевала в Мидтаунскую школу ходят всего пятнадцать человек, поэтому за нами посылают маленький автобус.

Мистер Уотсон надел колпак Санты Клауса и гудит себе под нос, подпевая играющей у него с телефона Silent Night в исполнении Temptations. До Рождества осталось меньше двух недель, а мистер Уотсон готов к нему чуть ли не с лета.

– Здрасте, мистер Уотсон! – здороваюсь я.

– Привет, Брианна! Как погодка, бодрит?

– Слишком уж бодрит.

– Не бывает слишком. Хороша погодка!

Ага, в самый раз, чтобы жопу отморозить.

– Как скажете, – бурчу я и иду к задним сиденьям.

Я в автобусе третий пассажир. Впереди спит Шена, едва касаясь головой окна: даже во сне ее пучок остается безупречен. В последнее время все танцоры из одиннадцатого класса ходят измотанные.

Из самого конца салона мне кивает Деон. Рядом прислонен к спинке кресла футляр его саксофона. Мы с Деоном оба одиннадцатиклассники, но он выбрал музыкальную специализацию, поэтому мы видимся только в автобусе.

– Привет, Бри. Продашь мне сникерс?

Я сажусь на пару рядов впереди него.

– А тебе по карману?

Он бросает мне скомканный доллар. Я кидаю ему сникерс.

– Спасибо. А ты задала жару на Ринге!

– Ты, смотрю, уже в курсе?

– Ага. Видел батл на ютубе. Мне кузен прислал. Сказал, ты огонь.

Офигеть, обо мне уже говорит район? Ринг-то точно меня запомнил. Я вчера еле оттуда вышла, все говорили мне, какая я крутая. Тогда я впервые поняла, что правда чего-то в этом стою. Потому что просто о чем-то мечтать – одно дело, и совсем другое – понять, что мечта может сбыться. Я всю жизнь мечтала читать рэп, но мечты – это просто мечты. Они умирают или разбиваются о реальность. Поверьте, каждый раз, когда я заглядываю в полупустой холодильник, я понимаю, как глупо мечтать. Но вот я выиграла батл, а Ди-Найс получил крупный контракт – и кажется, что нет ничего невозможного. Ну или я так отчаянно хочу перемен.

За окном тянется Сад. Пенсионеры поливают клумбы и выносят мусор. Из пары машин ревет громкая музыка. Вроде все как всегда, но после протестов никто так и не вернулся к нормальной жизни. Здесь больше не чувствуешь себя в безопасности. Сад никогда не был райским местечком, но до всей этой истории я боялась только Послушников Сада и Королей. Теперь, по ходу, надо еще и копов остерегаться. Да, тут иногда убивают. Нет, не только полицейские. Но Джей говорит про тот случай: как будто к тебе домой пришел чужой человек, похитил твоего ребенка и свалил вину на тебя, мол, у тебя неблагополучная семья. И весь мир осуждает тебя за то, что ты вышел из себя.

В автобус садится Зейн, двенадцатиклассник с кольцом в носу. Он надутый индюк. Сонни говорит, что Зейн считает себя красавчиком. Ладно, мы с Сонни согласны, он и правда красавчик. Меня разрывают противоречия: он до жопы бесит, но какое же у него симпатичное лицо!

Ну и ладно, будем честны, жопа у него тоже симпатичная. Зачетные булки.

Он ни разу со мной не заговаривал, но сегодня бросает:

– Батл огонь, ма!

Ну охренеть.

– Спасибо.

Сколько народу его посмотрели?

Эйджа из девятого точно видела. Она респектует мне, едва зайдя в автобус. Кейона, Невея и Джебари из десятого – тоже. И вот обо мне говорит уже весь автобус.

– Бри, а ты талант!

– Я весь батл за тебя болел!

– А спорим, меня она в батле не сделает? Богом клянусь! – хвалится Кертис Бринкли.

Этот мелкий кудрявый чернокожий пацан постоянно врет и клянется богом. В пятом классе он всем говорил, что Рианна его кузина и его мама сейчас с ней в туре как личный стилист. В шестом классе он говорил, что мама в туре уже с Бейонсе. На самом деле его мама сидела в тюрьме. И до сих пор сидит.

Мистер Уотсон паркуется рядом с домами Сонни и Малика. Они живут в соседних домах. Оба выходят из дома Малика.

Я снимаю бейсболку. Волосы на лбу все еще выглядят жалко, но я хотя бы попыталась их поприличнее уложить. И губы накрасила. Глупо, конечно, но вдруг Малик заметит?

Я-то за ним любые мелочи подмечаю. Например, иногда его глаза по-особенному блестят, как будто он знает все мои тайны до единой и все их принимает. А еще он симпатичный, но сам этого не осознает и от этого почему-то смотрится еще лучше. А еще у меня сердце заходится каждый раз, когда он называет меня Бризи. Кроме него, меня так никто не зовет, а еще он произносит это, чуть растягивая гласные, – никто не смог бы повторить, даже если бы попытался. Как будто он хочет, чтобы это мое прозвище принадлежало только ему.

Мои чувства к нему зародились, когда нам было по десять. Я очень отчетливо помню, как мы с ним однажды боролись у него во дворе: я была за Дуэйна Скалу Джонсона, он – за Джона Сину. Мы тогда запоем смотрели реслинг на ютубе. Так вот, я повалила Малика на землю, уселась сверху, и мне вдруг захотелось его поцеловать.

Жесть как я тогда испугалась.

Чтобы успокоиться, я двинула ему еще разок и голосом Скалы сказала:

– Я надеру тебе твой карамельный зад!

Ага, я подавила первое пробуждение своей сексуальности, изобразив Скалу.

Я тогда просто перестремалась. Самое страшное, чувствато со временем никуда не делись. Но я снова и снова повторяла себе: он же Малик, мой лучший на свете лучший друг. Я его Лея, а он мой Люк.

И тем не менее вот она я – смотрю в экран телефона, не смазалась ли помада оттенка «розовая решимость» (кто только такие названия выдумывает?), и надеюсь, что он тоже вдруг взглянет на меня по-новому. Жалкое зрелище.

– Признай уже, я надрал тебе жопу! – говорит ему Сонни, садясь в автобус.

– Я же сказал, у меня джойстик барахлил! – спорит Малик. – Переиграем.

– Хорошо. Я все равно надеру тебе… Бри-и-и!

Сонни идет по проходу, пританцовывая в такт воображаемому биту. Дойдя до меня, он склоняется, будто перед божеством.

– Да здравствует королева Ринга!

– Королева? Еще нет, – смеюсь я.

– Ну, мастер Йода, вчера-то ты всех порвала! – Мы даем друг другу пять и обмениваемся приветствием Ваканды. Ваканда навеки.

– Я, так и быть, не скажу: «Я же говорил», – говорит Малик. – Но и что не говорил, не говорить не буду.

– Сам-то понял, что сказал? – спрашиваю я.

Сонни садится на кресло перед моим.

– По-любому нет.

Малик плюхается рядом со мной.

– Это двойное отрицание!

– Вообще-то нет, мистер будущий киновед, – возражаю я. – На правах ученика литературного направления заявляю, что ты сморозил чушь. У тебя получилось, что ты скажешь мне, что этого не говорил.

Малик сводит брови домиком и приоткрывает рот. Какой он симпатяга, если его ошарашить.

– Чего?

– Что слышал. Занимайся дальше своими видео.

– Вот да, – соглашается Сонни. – Короче, Бри, батл был огонь. Ну, не считая первого раунда, когда ты стояла и тупила. Я уже собирался, в духе Мэрайи Кэри, поднять табличку: «Я ее не знаю».

Я шлепаю его по руке. Вот тролль!

– Но потом ты всем показала! – продолжает Сонни. – А вот Майл-Зи пора на выход из рэпа.

– Ага, – кивает Малик, – он проджаджабинксил свой шанс.

Он считает, что в честь Джа-Джа Бинкса надо ввести глагол, прилагательное и наречие, которые обозначали бы всякую лажу, потому что он самый дурацкий персонаж вселенной «Звездных войн».

– Братан, ты же понимаешь, что никто больше так говорить не будет? – спрашивает Сонни.

– Ну почему? Такое классное слово! Если кто-то облажался – сравни его с Джа-Джа Бинксом.

– О, я понял, – отвечает Сонни. – Ты полный Джа-Джа Бинкс.

Малик щелкает его по лбу. Сонни пихает Малика в плечо, и они долго обмениваются тычками и шлепками.

Все как всегда. Потасовки Сонни с Маликом – одна из немногих жизненных констант, таких как смерть, налоги и монологи Канье Уэста.

У Сонни вибрирует телефон, и Малик будто разом перестает для него существовать. Лицо Сонни светится не хуже экрана.

Я приподнимаю голову с кресла, разминаю шею.

– Кто это тебе пишет?

– Отстань, убери свой длинный нос!

Я чуть наклоняюсь вперед, пытаясь разглядеть имя в диалоге, но Сонни гасит экран. Замечаю только, что после имени идет смайлик с глазами-сердечками. Поднимаю брови.

– Сэр, ничего не желаете мне рассказать?

Сонни быстро оглядывается, будто боясь, что нас кто-то подслушает. Но все увлечены разговорами друг с другом.

– Потом, – все же говорит Сонни.

Он такой дерганый – значит, здесь замешан парень. Он мне признался, когда нам было по одиннадцать. Мы смотрели выступление Джастина Бибера на каком-то награждении. По мне, Бибер был ничего, но Сонни вообще с него глаз не сводил.

Вдруг он повернулся ко мне и выпалил:

– Мне… мне нравятся только мальчики.

Ничто не предвещало. Хотя как сказать… Проскакивали всякие мелочи, наводившие на разные мысли. Например, он распечатывал и прятал у себя в рюкзаке фотки Бибера. Странно вел себя с моим братом: что нравилось Трею, тем тут же начинал увлекаться Сонни; он краснел, когда Трей с ним заговаривал, а если у брата появлялась девушка, Сонни впадал в меланхолию.

Но, честное слово, я совсем не знала, что ему ответить.

Сказала что-то типа «Поняла», и все.

Вскоре он рассказал и Малику и спросил, не разрушит ли это их дружбу. Малик, по их словам, ответил: «Ты же не перестанешь из-за этого играть в приставку». Родителям Сонни тоже сказал, и они его приняли. Но, похоже, он до сих пор боится, что кто-то еще узнает и может плохо отреагировать.

Автобус останавливается на перекрестке рядом с кучкой заспанных ребят. Они ждут автобуса в школу Садового Перевала. У них идет пар изо рта.

Кертис опускает окно.

– Эй, Простейшие! Повторите-ка, что вчера базарили!

Разные школы превращают нас во враждующие группировки. Мы называем парней из школы Садового Перевала Простейшими, ну потому что проще не бывает. Они зовут нас придурками из короткого автобуса.

– Чел, иди долбись в свою леденцовую жопку, – отмахивается парень в дутой безрукавке. – Спорим, слабо слезть с автобуса и повторить?

Я фыркаю. Кеандр дело говорит.

Он замечает меня.

– Эй, Бри, малышка! Задала ты вчера жару на Ринге!

Я тоже опускаю стекло. Еще пара парней кивают мне или здороваются: «Йо, Бри, как жизнь?»

Да, обычно ученики разных школ враждуют, но память отца позволяет мне держать нейтралитет.

– Ты видел батл? – спрашиваю я Кеандра.

– О да! Респект, королева.

Видите? В нашем районе я авторитет. Все меня уважают.

Но стоит автобусу доехать до Мидтауна, и я никто и ничто.

В Мидтауне, чтобы тебя заметили, нужно быть кем-то выдающимся. Гением. Там как будто все только и делают, что пытаются друг друга превзойти. Всех заботит, кто получил главную роль в спектакле или концерте. Кому досталась награда за лучшее эссе или рисунок. У кого шире всех диапазон голоса. Это как конкурс красоты, только на стероидах. Либо ты лучше всех, либо ты никто.

Я далеко не лучше всех. Оценки у меня так себе. Наград нет. Всех моих усилий недостаточно, чтобы что-то значить. Я недостаточно хороша, меня как будто нет. Только иногда меня бывает слишком много, учителя не выдерживают и отводят меня к директору.

На крыльце пара пацанов изображают фирменный танец «Я шикардосный» под голос Майл-Зи из телефона. Зачем они по доброй воле так над собой издеваются?

Я хватаюсь за рюкзак.

– Что делаете в обед?

– У меня подготовка к SAT, – отвечает Сонни.

– Офигеть, ты будешь оба экзамена сдавать? – удивляюсь я. Сонни помешан на поступлении даже сильнее Джей.

– Делаю что могу.

– А ты что делаешь? – спрашиваю я Малика, чувствуя, как колотится сердце: а что, если мы с ним пообедаем вдвоем?

Но нет.

– Прости, Бри, – хмурится он. – Надо делать документалку, – и показывает мне камеру.

Эх, а я-то надеялась. Мы, наверно, пересечемся только в обратном автобусе. Ведь и у Сонни, и у Малика в Мидтауне свой кружок друзей. А мой кружок – это Сонни и Малик. Не повезло мне. Когда они проводят время с друзьями, мне остается только дальше быть никем. А еще они оба дофига талантливые. Все художники восхищаются граффити Сонни, а короткометражки Малика выиграли пару наград.

Осталось перетерпеть здесь последний год. Всего год еще побыть тихой, скромной Бри, которая сидит одна в уголке, пока друзья купаются в славе.

Как-то так.

Мы становимся в очередь на досмотр.

– Как думаете, Лонг и Тэйт успокоились со вчерашнего? – спрашивает Сонни.

– Ага, как же.

У них хронический синдром вахтера. На той неделе они устроили тщательный досмотр Кертису, хотя металлодетектор на него даже не среагировал. Сказали, что якобы перестраховались.

– В натуре, нормальная охрана так не делает, – говорит Малик. – Даже моя мама досматривает менее жестко, а она работает с преступниками!

Его мама, тетя Шель, работает охранником в суде.

– Кстати, заметили, с прошлого года они еще обнаглели, – продолжает Малик. – Увидели, что тому копу за убийство ничего не было, и решили, что им тоже ничего не будет.

– Может, ты и прав, Малик Икс, – говорит Сонни.

Так мы называем Малика с тех протестов. Тот случай потряс его до глубины души. Меня, не буду врать, тоже потряс, но Малик проникся им на каком-то новом уровне: все время рассуждает о социальном неравенстве и читает, например, про партию Черных пантер. До протестов его интересовала ровно одна Черная пантера – марвеловский Т’Чалла.

– Надо что-то с ними делать, – говорит Малик. – Так дальше продолжаться не может.

– Просто не обращай на них внимания, – говорит Сонни. – Подумаешь, языками чешут.

Кертис проходит через металлодетектор – на этот раз успешно. За ним Шена, Деон, три десятиклассника, потом Зейн. За ними Сонни и Малик. За Маликом иду я.

Рамка не пищит, но Лонг загораживает мне проход рукой:

– Еще раз.

– С чего это? – спрашиваю я.

– С того, что он так сказал, – бурчит Тэйт.

– Но рамка не пищала!

– И что теперь? – спрашивает Лонг. – Я сказал – проходи еще раз.

Ладно. Я снова прохожу через рамку. Не пищит.

– Дай сюда рюкзак, – командует Лонг.

Черт! У меня там запас сладкого. Если найдут, меня могут отстранить от занятий за торговлю. А если вспомнить, сколько раз меня уже отстраняли… блин, могут ведь и исключить.

– Рюкзак. Дай. Быстро, – повторяет Лонг. Я сглатываю.

– Я не обязана…

– Что-то от нас прячешь? – интересуется Лонг.

– Нет!

– Выключи камеру! – приказывает Тэйт Малику. Тот направил на нас объектив и снимает.

– Я имею право вести съемку!

– Давай рюкзак, – повторяет Тэйт.

– Не дам!

– Вообще-то…

Лонг тянется сорвать с меня рюкзак, я отталкиваю его руку. В глазах охранника мелькает что-то нехорошее. Ой, зря я это сделала.

Меня хватают за руку.

– Дай сюда рюкзак!

Я вырываюсь.

– Руки убери!

Дальше все происходит очень быстро.

Лонг хватает мою руку и заламывает за спину. Тэйт тоже заходит сзади. Я верчусь и вырываюсь, но хватка Лонга только крепнет. И вот я стукаюсь грудью о пол, лицом врезаюсь в холодную плитку. Лонг ставит колено мне на спину, а Тэйт снимает рюкзак.

– Эй, вы охренели? – вопит Сонни.

– Слезли с нее, живо! – кричит Малик, не отводя камеры.

– Ты ведь что-то пронесла, – говорит Лонг, затягивая у меня на запястьях пластиковые стяжки. – Поэтому не хочешь показывать, да? Бандюга мелкая! Вчера столько трепалась – что, язык проглотила?

Я не могу вымолвить ни слова.

Он не коп.

У него нет пистолета.

Но я не хочу погибнуть, как тот парень.

Хочу к маме.

Хочу к папе.

Хочу домой.

Пять

И вот я сижу в приемной директора Родс.

Руки стянуты за спиной. Меня пару минут назад притащил сюда Лонг и оставил сидеть. Сам он в кабинете, говорит с директором. Она сказала секретарю, мисс Кларк, позвонить моей маме и приглядеть за мной. Как будто это за мной тут надо приглядывать.

Мисс Кларк копается в моем электронном личном деле, ищет номер Джей. Как она его до сих пор не выучила?

Я смотрю прямо перед собой. Все стены завешаны мотивационными плакатами. На одном написана полная чушь: «Нельзя управлять чужими поступками. Зато можно управлять собой».

Неправда. Когда тебе заламывают руку, когда ты лежишь на полу и тебя прижимают коленом – ни хрена ты собой не управляешь.

Мисс Кларк набирает номер и через несколько секунд оттараторивает:

– Добрый день, вас беспокоят из Мидтаунской школы искусств. Не могли бы вы позвать к телефону миссис Джейду Джексон?

На звонки в храме Христа отвечает сама Джей, и я жду, что мисс Кларк сразу же начнет объяснять ей, что случилось. Но она хмурится.

– Поняла, спасибо, – и вешает трубку.

Странно.

– Что сказала мама?

– Мне сообщили, что она там больше не работает. Я могу с ней связаться как-то иначе?

Я резко выпрямляюсь – ну, насколько возможно.

– В смысле?

– Могу я позвонить ей на сотовый или домашний номер?

– Вы точно позвонили в храм Христа?

– Совершенно точно, – отвечает мисс Кларк. – Она может быть доступна по сотовому или домашнему номеру?

У меня чуть сердце не останавливается.

Точно, она ведь готовила «попкенчёрч».

Мы его едим, только когда случается что-то плохое. Ее что… уволили?

Не может быть. Мисс Кларк просто ошиблась. Позвонила не туда и не заметила.

Да, точно, дело в этом.

Я отвечаю мисс Кларк, что можно набрать мобильный. Минут через пятнадцать дверь кабинета распахивается и влетает Джей. Она в рабочей одежде, видимо, прямо из церкви.

– Брианна, что с тобой случилось?

Она садится передо мной на корточки и осматривает с ног до головы. Почти как в тот день, когда ее выписали из реабилитационного центра. Тогда она все никак не могла на меня наглядеться. Вот и теперь пристально всматривается в меня… только рук не видит. Она резко разворачивается к секретарю.

– Кто посмел связать моей дочери руки?

На пороге кабинета появляется директор Родс. Почти все ее лицо скрывают очки, рыжие вьющиеся волосы собраны в пучок. Она была директором, еще когда Трей только пошел в старшую школу. Я помню ее по его первой торжественной линейке. Она приторно-сладко улыбнулась мне и сказала: «Надеюсь, через несколько лет ты тоже будешь здесь учиться».

Она не предупредила, что здесь будут охранники, орущие у нее в кабинете про «таких учеников», которые проносят в «нашу школу» «разные вещества». Он закрыл за собой дверь, но я все прекрасно слышала.

«Такие ученики». «В нашу школу». Как будто намекает, что нам здесь не место.

– Миссис Джексон, – произносит директор Родс, – пройдемте в кабинет, нам нужно побеседовать.

– Сперва пусть с моей дочери снимут наручники.

Директор оглядывается через плечо.

– Мистер Лонг, будьте любезны, освободите Брианну.

Он вперевалку выходит из кабинета, берет висящие у него на запястье маленькие ножницы и ворчит:

– Вставай.

Я встаю. Быстрый взмах – и можно пошевелить руками. Джей тут же обхватывает ладонями мое лицо.

– Как ты, малышка?

– Миссис Джексон, пройдемте в кабинет, – напоминает директор. – Брианна, ты тоже.

Мы заходим. Директор взглядом приказывает Лонгу подождать снаружи.

На столе у нее лежит мой рюкзак. Он расстегнут, видно весь мой запас сладостей.

Директор указывает нам на два стула, стоящие напротив ее стола.

– Садитесь, пожалуйста.

Мы садимся.

– Будьте добры, объясните, почему на мою дочь надели наручники, – просит Джей.

– Произошел вопиющий случай…

– Я догадываюсь.

– Не буду отрицать, что охранники переусердствовали. Положили Брианну на пол.

– Не положили, – бормочу я, – а швырнули.

Глаза Джей лезут на лоб.

– Прошу прощения?

– Ученики несколько раз проносили в школу запрещенные вещества…

– Это не оправдание, чтобы применять насилие к моей дочери!

– Брианна сопротивлялась досмотру.

– Это тоже не оправдание!

Директор Родс глубоко вдыхает.

– Миссис Джексон, такое больше не повторится. Обещаю вам, что мы проведем расследование и администрация школы применит дисциплинарное взыскание по своему усмотрению. Однако, возможно, Брианна также получит взыскание. – Она обращается ко мне: – Брианна, ты ведь продавала в школе сладости?

Я скрещиваю руки на груди. Хрена с два я стану отвечать. Она хочет свалить вину на меня? Хрен ей.

– Отвечай, – говорит Джей.

– Это всего лишь сладости, – бурчу я.

– Возможно, – говорит директор, – однако продажа товаров, запрещенных к проносу на территорию школы, противоречит нашим правилам.

Тоже мне запрещенные товары.

– Да вы бы и не узнали, если бы Лонг и Тэйт не цеплялись ко всем, кто не белый!

– Брианна, – окликает Джей. Это не предупреждение. Она хочет сказать: все под контролем. И переходит в наступление: – С каких пор сладкое – запрещенный товар? И чем им так моя дочь не угодила?

– Охранники имеют право обыскивать случайно выбранных учеников. Могу вас заверить, что Брианну досмотрели не потому, что она кому-то не угодила.

– Херню не плетите! – Я даже не пытаюсь прикусить язык. – Они всегда прикапываются только к нам.

– Может показаться, что все действительно…

– Все действительно так!

– Брианна! – повторяет Джей. А вот это уже предупреждение. – Директор Родс, когда здесь учился мой сын, он рассказывал мне, что охрана обыскивает одних чаще, чем других. Я сомневаюсь, что оба моих ребенка врут. И надеюсь, что вы не это имеете в виду.

– Мы проведем расследование, – до отвращения ровным тоном произносит директор. – Однако повторюсь, миссис Джексон, охрана не делает никаких различий между учениками.

– Вот как, – отвечает Джей. – Значит, они всех швыряют лицом в пол?

Повисает тишина. Директор прочищает горло:

– Повторюсь, Брианна сопротивлялась досмотру. Как мне сообщили, она спорила и вела себя агрессивно. Это не первый случай, когда у школы возникают претензии к ее поведению.

Ну начинается.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает Джей.

– Сегодняшний случай соответствует общей тенденции…

– Общей тенденции несправедливого отношения к моей дочери!

– Повторяю, ко всем относятся одинаково.

– А белых девчонок тоже гоняют к вам каждую неделю за ехидные замечания? – спрашивает Джей.

– Миссис Джексон, Брианна часто ведет себя агрессивно.

«Агрессивно». Слово из четырех слогов. Рифмуется со словом «пассивно».

Я не пассивна,

а значит, агрессивна.

Меня постоянно называют агрессивной. Вообще это должно значить, что я представляю опасность, но я ни разу никого пальцем не тронула. Просто часто говорю то, что не нравится учителям. Все устраивает только миссис Мюррэй – а она, по странному совпадению, единственная чернокожая учительница. Однажды, во время месяца афроамериканской истории, я спросила нашего историка, мистера Кинкейда, почему мы изучаем историю чернокожих только начиная с работорговли. Его бледные щеки покраснели.

– Потому что, Брианна, мы следуем учебному плану, – ответил он.

– Да, но вы же сами его разработали! – ответила я.

– Я не собираюсь терпеть ваши выступления.

– Просто не делайте вид, что чернокожих людей раньше не суще…

Он отправил меня к директору. Написал в записке, что я веду себя агрессивно.

Или вот на уроке литературы миссис Бернс распиналась про классиков, и я закатила глаза: все книги, про которые она говорила, казались охереть какими скучными. Она спросила меня, в чем дело, и я честно ответила, правда, «охереть какими» все же опустила. Меня отправили к директору. Выходя, я что-то пробурчала под нос – она записала, что я проявляю агрессию.

Ну и как не вспомнить случай в театральном кружке. Мы тогда повторили одну и ту же сцену раз сто, и мистер Ито сказал сыграть ее в сто первый. Я шумно вдохнула сквозь стиснутые зубы и с возгласом: «Господи боже мой» – воздела руки. При этом я уронила листок с ролью, и он упал на учителя. Мистер Ито уверял, что я специально в него кинула. Меня отстранили от занятий на два дня.

И это все только одиннадцатый класс. За два предыдущих года тоже много чего случилось. И вот сегодня…

– Согласно школьному уставу, за несанкционированную торговлю запрещенным к проносу товаром на территории школы Брианна будет на три дня отстранена от занятий, – заключает директор Родс, застегивает рюкзак и возвращает мне.

Мы выходим в коридор со звонком с первого урока. Раскрываются двери классов, все высыпают в коридор – сегодня их как-то особенно дохрена. На меня пялятся, как никогда раньше, оглядываются и перешептываются. Я наконец перестала быть невидимкой и уже об этом жалею.

Домой мы едем молча.

«Бандюга». Всего одно слово из трех слогов. При желании можно много с чем зарифмовать. Синонимы: «бандит», «хулиган», «нарушитель», «преступник», «гангстер»… Лонг считает, что «Брианна» – тоже синоним.

За эту бандюгу

никто не даст поруку.

Какая хрень. На хер это слово. На хер эту школу.

Вообще все на хер.

Я смотрю в окно на жалкие останки Сада. Мы едем по Кловер-стрит, раньше это была одна из самых оживленных улиц Садового Перевала, но после протестов от нее остались только груды обожженного булыжника и дома с забитыми окнами. Одним из первых разнесли супермаркет, потом разграбили и сожгли магазин электроники. Магазин уцененных товаров сгорел дотла. Теперь за продуктами приходится ездить либо в «Уолмарт» на окраине Сада, либо в маленький магазинчик на западе.

Я бандитка из развалин.

– Похоже, никто не собирается ничего отстраивать, – говорит Джей. – Как будто это напоминание нам всем, что будет, если мы им не угодим. – Она оборачивается. – Бусечка, как ты?

Дедушка говорит, что мы, Джексоны, не плачем – мы стискиваем зубы и решаем проблемы. Как бы ни щипало глаза.

– Я не сделала ничего плохого!

– Не сделала, – соглашается Джей. – Ты имела полное право не показывать им рюкзак. Но, Бри… обещай мне, что, если такое вдруг случится снова, сделаешь все как скажут.

– Чего?!

– Малышка, может случиться непоправимое. Такие люди иногда злоупотребляют властью.

– А у меня никакой власти нет, так?

– У тебя ее больше, чем ты думаешь. Но в таких обстоятельствах я… – Она сглатывает. – Я прошу тебя, просто делай что скажут. Как только опасность минует, мы им всем покажем. Главное, чтобы она миновала. Хорошо?

То же самое она уже говорила мне про копов. Типа просто делай что скажут. Они ни в коем случае не должны подумать, что ты представляешь опасность. Короче, надо растечься лужицей и молча сносить удары, чтобы хотя бы выжить.

Я начинаю думать, что уже пофиг, как я буду себя вести. Меня все равно будут принимать за того, за кого принимают.

– В этой школе ко мне постоянно цепляются!

– Понимаю, – вздыхает Джей. – Да, это несправедливо. Но, малышка, осталось продержаться всего два года. И не попадать так часто к директору. Бри, нельзя допустить, чтобы тебя исключили. Если для этого нужно молчать в тряпочку, значит, придется помолчать.

– Нельзя даже за себя постоять?

– Только тогда, когда оно того стоит. Необязательно по любому поводу закатывать глаза, ехидничать и хамить…

– Как будто одна я так делаю!

– Не одна, но только такие девочки, как ты, получают за это записи в личное дело!

Мы обе замолкаем.

Джей медленно выдыхает носом.

– Малышка, иногда у чернокожих просто другие правила игры. Черт возьми, иногда мне кажется, что все вокруг режутся в шашки, а у нас шахматная партия с гроссмейстерами. Это ужасно несправедливо, но такова жизнь. К сожалению, Мидтаун как раз такое место, где приходится не просто играть в шахматы, но еще и по усложненным правилам.

Как же я все это ненавижу…

– Не хочу туда возвращаться!

– Понимаю, но выбора у нас нет.

– Почему я не могу учиться в Саду?

– Потому что мы с твоим отцом поклялись, что ни ты, ни Трей не переступите порога этой школы! – отвечает Джей. – Тебе не нравятся мидтаунские охранники? Бри, местных досматривают копы! Это не школа, а тюрьма. Здесь не могут подготовить к достойной жизни. Мидтаун, может, и не сахар, но там у тебя хотя бы есть шансы…

– Какие шансы? Шансы, что меня будут валять по полу, как тряпку?

– Шансы на достойное будущее! – Джей перекрикивает меня и глубоко вздыхает. – В жизни будет еще много Лонгов и Тэйтов. Как бы я хотела, чтобы их не было. Главное, никогда не позволяй им лишать тебя будущего. Разок дашь слабину, и они возьмут верх. Понимаешь?

Я-то ее понимаю, а вот она меня? Мы с ней долго не произносим ни слова.

– Если бы… если бы только мне было по карману дать тебе хоть какой-то выбор… Но выбора у нас нет. Особенно сейчас.

«Особенно сейчас».

– Что случилось?

Джей ерзает в кресле:

– С чего ты взяла?

– Мисс Кларк звонила в церковь. Ей сказали, что ты там больше не работаешь.

– Брианна, мы не будем обсуждать…

Господи.

– Тебя уволили, да?

– Только временно…

– Тебя уволили? – повторяю я.

Она сглатывает:

– Да.

Черт. Только не это.

Только. Не. Это.

– Во время протестов разрушили детский сад при церкви, и страховая компания отказалась возмещать ущерб, – отвечает Джей. – Пастору и совету старейшин пришлось ужимать бюджет, чтобы оплатить ремонт, и меня сократили.

Охренеть.

Я не тупая. Джей делает вид, что ничего страшного не случилось, но у нас и так проблемы. Нам уже отключили газ. Месяц назад пришло предупреждение о выселении. Джей тогда убила на аренду почти всю зарплату, и до следующей мы жили на бутербродах.

А теперь ее уволили, и зарплаты больше не будет.

А значит, черт знает сколько не будет газа.

Потом не станет еды. И дома. А что, если…

– Бри, малышка, не волнуйся, – говорит Джей. – Бог не даст нам пропасть. – Ага, этот бог мог бы и помешать пастору ее уволить, он же в церкви главный. – Я уже хожу на собеседования, – продолжает она. – Как раз с одного ушла, когда из школы позвонили. И подала на пособие по безработице. Негусто, но лучше, чем ничего.

Уже и это успела?

– И давно тебя уволили?

– Это не имеет значения.

– Нет, имеет.

– Нет, не имеет, – повторяет Джей. – У нас с Треем все под контролем.

– То есть Трей в курсе?

Джей несколько раз открывает рот и снова закрывает.

– Да.

Ну конечно. Когда нам отключили газ, Трей знал заранее, что его отключат. А я поняла, что случилось, только когда проснулась от холода. Когда прислали уведомление о выселении, Трей тоже был в курсе, а я случайно подслушала их разговор. Хорошо бы действительно не волноваться, но не получается. Такое чувство, что Джей не слишком доверяет мне, раз не сообщает важные новости. Как будто думает, что я слишком молодая и не смогу их принять.

Я же как-то приняла то, что ее несколько лет не было рядом. И вообще я не такая хрупкая, как ей кажется.

Джей паркуется перед нашим домом, за подержанной «Хондой Цивик» Трея, и поворачивается ко мне. Я смотрю в окно.

Ладно, может, я все-таки немножко незрелая. И что?

– Я понимаю, что ты волнуешься, – говорит она. – Дела в последнее время идут не слишком гладко. Но все наладится. Когда-нибудь. Как-нибудь. Надо просто верить, – и тянется погладить меня по щеке.

Я уворачиваюсь и открываю дверь.

– Пойду пройдусь.

Джей хватает меня за локоть:

– Брианна, постой!

Меня начинает трясти. Я, значит, беспокоюсь, потому что у нас большие проблемы, а она говорит – надо верить?

– Отпусти, пожалуйста.

– Нет, малышка, не отпущу, пока мы не поговорим. Сегодня был трудный день.

– Я справлюсь.

Она ведет большим пальцем по моей руке, будто хочет выжать из меня слезы.

– Неправда. И ничего постыдного в этом нет. Помни, что не всегда нужно быть сильной.

Может, и не всегда, но сейчас точно нужно. Я вырываю руку.

– Я справлюсь.

– Брианна…

Я надеваю капюшон толстовки и ухожу по тротуару прочь.

Иногда мне снится, что я тону. Непременно – в огромном синем океане, очень глубоком – дна не видать. Но я говорю себе, что не умру, даже если легкие заполнятся водой и я уйду на глубину. Я буду жить. Потому что я так сказала.

И вдруг оказывается, что я могу дышать под водой. Могу плыть. И вот океан уже не такой и страшный. Он прикольный. Я даже могу им управлять.

Но я тону наяву, и это совершенно неуправляемо.

Шесть

Социальный жилой комплекс «Кленовая роща» – это совсем иной мир.

Я живу в восточной части Сада, у нас дома выглядят чуть лучше, их владельцы чуть постарше и выстрелы слышно не так часто. «Кленовая роща» от нас в пятнадцати минутах хода на запад. Бабушка называет эту часть района грязными трущобами. Их чаще показывают по телевизору. В большей части домов на вид вообще жить невозможно. Но сравнивать наши кварталы – все равно что сравнивать разные стороны Звезды Смерти, типа одна безопаснее другой. И там, и там все равно Звезда Смерти.

«Кленовая роща» – это шесть трехэтажных домов так близко к шоссе, что, тетя Пуф говорила, раньше они с приятелями поднимались на крышу и кидали камни в машины. Вот засранцы они все. Раньше был еще седьмой дом, но несколько лет назад сгорел, и администрация не стала его ремонтировать, а снесла совсем. Теперь на его месте заросший травой пустырь. Там любят играть дети. Детская площадка – для наркоманов.

– Че как, мелкая Ловорезка? – кричит мне мужик из обшарпанной машины, когда я иду через парковку. Первый раз его вижу, но все равно машу. Как бы ни сложилась моя жизнь, я всегда буду дочерью своего отца.

Жаль, что его нет с нами. Может, будь он жив, я бы сейчас не думала, как нам прожить без зарплаты Джей.

Вот честно, у нас никогда не бывало все нормально. Всегда что-то не так. Или еды мало, или что-то отключают. Всегда. Обязательно что-то будет не так.

А еще у нас нет никакой власти. Только задумайтесь. У огромной кучи незнакомых мне людей куда больше возможностей управлять моей жизнью, чем у меня самой. Если бы какой-то Король не убил отца, он стал бы мегапопулярным рэпером и у нас бы всегда были деньги. Если бы какой-то наркоторговец не продал маме первую дозу, она бы уже закончила университет и работала на нормальной работе. Если бы коп не застрелил того парня, не было бы протестов, не сожгли бы детский сад и Джей бы не сократили.

Все эти левые люди вертят моей жизнью, как господь бог.

Пора забрать у них эту власть.

Надеюсь, тетя Пуф меня научит.

Прямо на меня несется на велике парень в джерси «Селтикс» поверх толстовки. Волосы заплетены в дреды и украшены прозрачными бусинами. Он жмет на тормоз всего в паре сантиметров от меня. Реально в паре.

– Эй, чувак, ты меня чуть не сбил!

Джоджо фыркает:

– Не гони, не сбил бы.

Ему точно не больше десяти. Они с мамой живут прямо над квартирой тети Пуф. Он непременно заговаривает со мной каждый раз, как я сюда захожу. Тетя считает, что он в меня втюрился. Вряд ли, мне кажется, ему просто поговорить не с кем. А еще он сладости клянчит. Вот и сегодня:

– Бри, а у тебя есть гигантский «скитлс»?

– Ага, два доллара.

– Целых два? Это охренеть как дорого.

У этого мелкого засранца к джерси приколота нехилая стопка денег – по ходу, у него день рождения, – и ему еще хватает наглости жаловаться на мои расценки?!

– Во-первых, не выражайся, – отвечаю я. – Во-вторых, в магазинах цена точно такая же. В-третьих, чего это ты не в школе?

Джоджо приподнимает переднее колесо.

– А ты почему не в школе?

Справедливо. Я снимаю рюкзак.

– А знаешь, раз уж у тебя сегодня день рождения, я разок пойду против своих принципов и отдам тебе пачку даром.

Как только «скитлс» оказывается у Джоджо в руках, он тут же раздирает упаковку и насыпает себе полный рот.

– И что надо сказать? – наклоняю я голову.

– Спасибо, – с набитым ртом отвечает Джоджо.

– М-да, над твоими манерами еще работать и работать.

Я захожу во дворик, Джоджо тащится за мной. Под ногами сплошная грязь, потому что все паркуют свои машины как попало. На капоте одной из машин сидят тетя Пуф и ее кореш Жулик. У него одна сторона головы в дредах, а на второй афро, как будто он заплелся наполовину и пошел искать дело поинтереснее. С него вполне бы сталось. Он сидит в носках под шлепанцы и наворачивает из миски хлопья. Рядом стоит и треплется с ними кучка Послушников.

Увидев меня, тетя Пуф спрыгивает с машины.

– С хрена ли ты не в школе?

Жулик и остальные кивают мне, как будто я свой парень. Я привыкла.

– Отстранили.

– Опять? За что?

Я запрыгиваю на машину к Жулику.

– Там такая херня была…

И рассказываю все: как охрана обожает докапываться до чернокожих и латиноамериканцев, как меня швырнули на пол… Послушники только головами качают. Тетя Пуф по виду жаждет крови. Джоджо заявляет, что надрал бы охранникам жопы, и все смеются – кроме меня.

– Чувак, они тебе не по зубам, – вздыхаю я.

– Мамой клянусь, – говорит тетя Пуф, сопровождая каждое слово хлопком, – мамой клянусь, они не на ту напали. Покажи мне их, я разберусь.

Тетя Пуф разгоняется даже не с нуля до сотни – она переключается в режим убийцы. Но я не хочу, чтобы из-за Лонга и Тэйта ее посадили.

– Тетушка, они того не стоят.

– Бри, какой у тебя срок? – спрашивает Жулик.

Блин. Так говорит, будто меня посадили.

– Три дня.

– Не страшно. А сладкое забрали?

– Не, а что?

– Тогда дай-ка мне «старберст».

– С тебя доллар.

– Нет с собой бабок. Завтра отдам, ладно?

Он серьезно, что ли?

– Тогда завтра и «старберст» получишь.

– Да ладно тебе, это всего лишь доллар, – ноет Жулик.

– Да ладно тебе, всего лишь двадцать четыре часа подождешь, – пародирую я его тон. Тетя Пуф с остальными хохочут. – Я не торгую в долг. Чел, это против «Десяти заповедей торговца снэком».

– Против чего?

– О, это мощная штука! – Тетя хлопает меня по руке. – Чтоб вы знали, Бри переделала «Десять заповедей торговца крэком» Бига. Охрененно получилось. Бри, жги!

Так обычно и бывает. Я показываю тете Пуф пару своих строчек, ее с них прет, и она заставляет меня читать рэп ее друзьям. Реально, хочешь знать, есть ли у тебя талант, спроси у гангстеров.

– Ну ладно. – Я надеваю капюшон.

Тетя Пуф выстукивает по капоту ритм. К нам стекаются люди со всего двора.

Я киваю в такт. Раз – и я в своей тарелке.

Я в деле пару месяцев, и платят как-то хлипко,

я написала себе правила по заветам Бига

и чуть-чуть от себя. Правила, чтоб меня не грабили,

чтобы с оплатой снэков не халявили.

Правило номер раз – не рассказывать,

сколько баксов зашибаю.

Ведь бабло рождает зло, а Простейшие придут в бешенство, и я буду бабок лишена.

Правило номер два – никогда

не палить тактику. Как показывает практика,

чтобы всего добиться, нужны амбиции и эрудиция.

И стоит мне спалиться, я увижу их лица

за прилавком там, где я собираю давку.

Правило три: я верю только Сонни и Лику.

Мелкие типы сдадут меня полиции, со стволом, в маске и бухой до кондиции.

Даже за пару баксов готовы подкараулить и отдубасить.

Номер четыре по факту здесь самый важный: не ешь товары, которые на продажу.

И номер пять: даже не думай торговать там, куда приходишь спать. А, вы хотите чипсов? Так вот, утритесь.

Шестое правило: возвраты? Никаких возвратов. Товар купили, дали бабки,

свалили.

А за седьмое меня пару раз чуть не убили:

никаких кредитов и о скидках забыли.

Мам, тебя это тоже касается, семья и бизнес не сочетаются, как гастрит и острые наггетсы.

Так какого же хрена вы все опять начинаете?

Правило восемь: хранить деньги брось в карманах и кошельках, клади на счет бабосы

или в сейф, только ключ от него не посей.

Правило девять – оно и первым быть годится: ходи, гляди, вдруг попадешься полиции. Ты подозрителен – значит, неубедителен. Незамедлительно тебя изрешетят пули, станешь решеткой тега в твиттере.

Правило десять – одно лишь слово: пунктуальность. Чтоб к тебе в очередь вставали, сама вставай пораньше. Клиента упускаешь – только твоя помарка, он без напряга закупится в супермаркете.

Если жить по этим правилам, кэш пойдет из ануса, можно нормально питаться, оплатить квитанции и продать больше печенья, чем Уолли Эймос.

Эй, респект моим маме с папой, да, и Бигу привет, спасибо за заповеди.

– Йо! – заканчиваю я.

И все такие: «Вау!» У Джоджо аж челюсть отвисла.

Парочка ПСов мне кланяется.

Неповторимые ощущения. Я в курсе, что они тут все преступники и творят всякую дичь, о которой я даже знать не желаю. Но они меня уважают, а значит, я уважаю их.

– Тихо, тихо! – перекрикивает их тетя Пуф. – Нам с юной суперзвездой надо поговорить наедине. Валите.

Остаются только Жулик и Джоджо.

Тетя Пуф мягко толкает мелкого ладонью в лоб.

– Вали уже, засранец.

– Ну, Пуф, ну когда я уже смогу носить цвета?

Он имеет в виду цвета Послушников – хочет вступить в банду. Ему так хочется стать ПСом, как будто это не преступная группировка, а местная сборная по баскетболу. А уж слоганы Послушников он орет, сколько я его помню.

– Даже не мечтай, – отвечает тетя Пуф. – Вали давай.

Джоджо издает губами звук лопнувшего колеса и, ворча себе под нос: «Да ну нафиг», все-таки укатывает прочь.

Тетя Пуф поворачивается к Жулику, который, похоже, не собирается никуда уходить, и чуть наклоняет голову, как бы говоря: «И что дальше?»

– А я чего? – удивляется он. – Машина моя. Хочу и буду сидеть.

– Ой, делай что хочешь, – отмахивается тетя. – Бри, как ты?

Я развожу руками. Странное ощущение. Лонг назвал меня бандюгой – и как будто прилепил это слово мне на лоб. Оно теперь не отмывается. Бесит, что меня никак не отпустит.

– Может, мне все же разобраться с охраной? – спрашивает тетя. Она смертельно серьезна. Жутковато.

– Не надо, правда.

– Ладно, если что, говори. – Она разворачивает себе леденец. – А чего Джей думает делать?

– Из школы меня забрать она отказалась. А что еще тут сделаешь?

– А ты что, хочешь учиться в Саду?

Я подтягиваю колени к подбородку.

– Тут я хоть перестану быть невидимкой.

– Ты и не невидимка, – возражает тетя.

Я фыркаю.

– Реально, я как будто в мантии Гарри Поттера хожу.

– В чем, в чем? – переспрашивает Жулик.

У меня глаза на лоб лезут.

– Ты же шутишь, правда?

– Это их задротские штучки, – объясняет тетя.

– Я извиняюсь, но «Гарри Поттер» – это классика.

– А, понял, – говорит Жулик, – это такой мелкий крендель с кольцом? «Моя прелес-сть», – изображает он Голлума.

Это бессмысленно.

– Я же сказала, задротские штучки, – повторяет тетя. – Короче, не парься насчет этих мидтаунских дебилов, замечают они тебя или нет. Послушай, Бри, – тетя ставит ногу на бампер, – в старшей школе жизнь не заканчивается и не начинается. И до расцвета еще далеко. Ты будешь делать вещи, оценят они тебя или нет. Я точно знаю. И все, кто вчера тебя слышал, тоже знают. Главное, чтобы ты сама об этом не забывала, плевать на остальных.

Иногда она говорит как мой личный мастер Йода. Если бы он был женщиной с золотыми грилзами. К сожалению, она даже не знает, кто такой Йода.

– Да, ты права.

– Чего-чего? – Тетя подносит ладонь к уху. – Что-то слышу плохо. Повтори-ка.

– Ты чертовски права! – смеюсь я.

Тетя натягивает мне худи на глаза.

– Еще как! Кстати, что ты вообще тут забыла? Мамка закинула по дороге на работу? Чего ж она не предупредила, что мне теперь присматривать за твоей упертой жопой.

Точно. Я совсем забыла, почему вообще сюда потащилась. Я опускаю взгляд на свои паленые тимбы.

– Джей уволили.

– Охренеть, – говорит тетушка. – Реально?

– Угу. Церкви нужно отремонтировать детский сад, и ее пришлось сократить.

– Блин, жопа. – Пуф трет ладонью лицо. – Ты как, держишься?

Джексоны не плачут, но правду-то сказать можно:

– Ни фига.

Тетя Пуф меня обнимает. Она, конечно, неотесанная и все такое, но обниматься с ней классно. Она как-то умудряется одними объятиями сказать одновременно «Я тебя люблю» и «Я для тебя что угодно сделаю».

– Все наладится, – тихо говорит тетя. – Я вам подброшу деньжат.

– Джей ни за что не возьмет.

Она никогда не берет у тети денег, потому что знает, откуда они берутся. Я ее понимаю. Если бы это я несколько лет жизни отдала наркотикам, я бы тоже деньги наркоторговцев не брала.

– Вот упертая, – бормочет тетя. – Понимаю, тебе сейчас до усрачки страшно. Но, честное слово, однажды ты оглянешься назад и поймешь, что все осталось далеко в прошлом. Сейчас просто маленькая черная полоса в большой и охрененной жизни. Нельзя, чтобы она помешала тебе взлететь.

Такую мы ставим себе цель: взлететь. Это значит – добиться высот в рэпе. То есть накопить достаточно денег, чтобы вырваться из Сада и никогда больше ни в чем не нуждаться.

– Тетушка, я не могу сидеть сложа руки! – говорю я. – Да, Джей ищет работу, Трей вкалывает. Но я не хочу быть мертвым грузом.

– Что ты такое говоришь? Ничего ты не мертвый груз.

Неправда. Мама с братом упахиваются, чтобы у меня были еда и крыша над головой. А я что делаю? Да ничего. Джей запретила мне идти работать – хочет, чтобы я думала только об учебе. Я начала торговать сладостями. Думала, если буду сама зарабатывать хотя бы себе на карманные расходы, все лучше, чем ничего.

Нужно делать что-то еще. А я умею только читать рэп.

Будем честны, я в курсе, что не все популярные рэперы купаются в деньгах. Многие прикидываются богатыми на камеру, но они все равно сильно богаче меня. А еще есть, например, Ди-Найс, которому даже изображать ничего не надо, у него и так контракт на миллион долларов. Он грамотно разыграл свои карты и стал восходящей звездой.

– Мне надо чего-то добиться в рэпе, – говорю я. – Прямо сейчас.

– Все будет. Я и так собиралась тебе звонить. После батла мне кто только не написал. И кое о чем мы уже договорились.

– Правда?

– Ага. Для начала ты еще побатлишь на Ринге. Сделаешь себе имя.

Имя?

– Классно, но я предпочла бы делать деньги.

– Доверься мне, и все будет хорошо. Кстати, это не все.

– О чем ты еще договорилась?

Тетя потирает подбородок.

– Не знаю, стоит ли заранее говорить…

Боже. Самое время загадками разговаривать.

– Колись уже!

– Ладно, ладно, – смеется тетя Пуф. – Вчера после батла ко мне подошел продюсер и дал свою визитку. Я ему уже перезвонила, и мы условились, что он напишет бит, а завтра ты поедешь к нему в студию.

Я моргаю.

– Я… поеду в студию?

– Ага, – улыбается тетя.

– Записывать песню?

– Еще как!

– Йо-о-о-о! – Я прижимаю кулак ко рту. – Реально? Не, реально?

– Еще как! Я ж говорила, что займусь тобой!

Ни хрена себе. Я мечтала записаться на студии с десяти лет. Я вставала в ванной перед зеркалом, надевала наушники, подносила ко рту зубную щетку, как будто это микрофон, и повторяла за Ники Минаж. А теперь у меня будет своя песня!

– Охренеть. – Вот только… – А какую песню будем записывать?

У меня в тетради миллион всяких текстов. И еще куча всяких идей, которые я пока не записывала. Но это будет моя первая настоящая песня! Нужно выбрать с умом.

– Выбирай сама, по-любому будет пушка, – отмахивается тетя. – Не парься.

Жулик пихает в рот ложку хлопьев.

– Сделай что-то типа того трека, ну, как у пацанчика, что с тобой батлил.

– Который «Шикардосный»? – спрашивает тетя Пуф. – Говнище. Не начинай, там же смысла нет.

– Смысл и не нужен, – возражает Жулик. – Вчера Майл-Зи продул, но песня такая приставучая, что теперь о нем говорят еще громче. Сегодня утром она опять была в трендах.

– Стоп, стоп, – начинаю я. – Ты хочешь сказать, я, значит, выиграла батл и явно читаю лучше, а все плюшки получает он?

– Типа того, – отвечает Жулик. – Ты победила в голосовании и покорила Ринг, но выборы проиграла, потому что он популярнее.

Я качаю головой.

– Это мы еще посмотрим.

– Туше, – отвечает Жулик. Да, Жулик знает слово «туше».

– Бри, только не загоняйся, – наставляет тетя Пуф. – Если уж этот дебил зачитал какой-то бред и прославился, уж ты-то…

– Пуф! – С другого края двора к нам зигзагами бежит тощий пожилой мужик. – Дело есть!

– Тони, блин! – ворчит тетя Пуф. – У меня тут вообще-то важный разговор!

Видимо, не настолько важный – она идет ему навстречу.

Я прикусываю губу. Никогда не понимала, как она вообще может этим заниматься. Не в том смысле, что продавать наркотики сложно: отдает товар, получает деньги, и точка. Я не понимаю, как она сама себе не противна. Ведь было время, когда кто-то другой точно так же продавал наркотики моей маме – ее родной сестре.

Надеюсь, если у меня все получится с рэпом, она завяжет.

– В натуре, Бри, – подает голос Жулик, – Майл-Зи, конечно, на тебе хайпанул, но и тебе есть чем гордиться. Ты кой-чего можешь. Да, он у всех на слуху, а с тобой хрен знает, чего будет, но кое на что ты способна.

Ого, какой мутный комплимент.

– Ну, спасибо, что ли.

– В натуре, ты нужна Саду, – продолжает он. – Помню, как твой папка был на взлете. Каждый раз, когда он где-нибудь тут снимал клип, я притаскивал туда свою жопку и пытался пролезть в кадр. Просто хотел быть поближе к нему. Он вселял в нас надежду. Сама знаешь, из нас редко что путное выходит.

Тетя Пуф как раз вкладывает что-то в трясущуюся руку Тони.

– Да уж, знаю.

– Но из тебя, может, выйдет, – продолжает Жулик.

Я никогда об этом не думала с такой стороны. И особо не осознавала, что для кучи народа мой отец был кумиром. Да, их перла его музыка. Но… он вселял в них надежду? Правда? Он ведь не был образцом порядочности.

Просто мы, жители Сада, выбираем себе кумиров из наших же рядов. Дети из социального жилья обожают тетю Пуф, потому что она дает им денег. И им плевать, как эти деньги заработаны. Мой отец читал рэп про страшные вещи – но только про те ужасы, которые случались здесь, у нас. Поэтому он наш герой.

Может, и я когда-нибудь стану чьим-то кумиром.

Жулик, хлюпая, допивает из миски молоко и, поводя плечами, бормочет:

– Я шикардосный, всех вас оставил с носом. Шикардосный, шикардосный… Шик, шик, шик…

Семь

Машину моего брата ни с чьей больше не спутать: ее слышно издалека.

Сквозь бормотание Жулика – «Шикардосный, шикардосный» – пробивается знакомый до боли рев. Он приближается. Дедушка говорит, что Трею нужно поменять выхлопную трубу. Трей говорит, что ему нужны на это деньги.

Так вот, его древняя «Хонда Цивик» заезжает на парковку «Кленовой рощи», тут же приковывая к себе все взгляды. Как всегда. Трей паркуется, выходит из машины и смотрит прямо на меня.

Плохи мои дела.

Он идет через парковку. С тех пор как он въехал обратно к нам, у него отросли волосы и борода. Дедушка говорит, Трей выглядит как будто у него кризис среднего возраста.

Бабушка говорит, что Трей – двойник отца. Они очень похожи, даже ямочки на щеках одинаковые. Джей уверяет, что у него даже походка отцовская, нагловатая, как будто он уже все на свете разрулил. На Трее форма работника «У Сэл» – зеленая рубашка-поло с логотипом в виде куска пиццы на груди и зеленый же колпак. Вообще-то в это время он должен был ехать на работу.

Один из Послушников замечает его, пихает локтем приятеля, и вот уже вся компания пялится на Трея. И ухмыляется.

Трей подходит ко мне.

– А телефонами мы уже не пользуемся, да?

– И тебе доброе утро.

– Бри, ты вообще представляешь, сколько я колесил по городу и искал тебя? Мы чуть с ума не сошли.

– Я же сказала Джей, что пойду погуляю.

– Могла бы и сказать, куда идешь. А телефон почему не брала?

– Какой еще те… – Я лезу в карман худи. Черт. Миллион сообщений и пропущенных вызовов от них с Джей. И сообщения от Сонни с Маликом. В верхнем левом углу экрана горит маленький полумесяц – понятно, почему я ничего не слышала. – Извини. Перед школой поставила беззвучный режим и забыла отключить.

Трей устало трет лицо.

– Ты серьезно…

ПСы разражаются громовым хохотом. И все пялятся на Трея. Тот смотрит прямо на них, как бы говоря: «Какие-то проблемы?»

Подходит тетя Пуф, тоже ухмыляясь.

– Чувак, – говорит она, убирая в карман деньги, – так вот чем ты занимаешься!

– Чем-чем, приехал сестру забрать.

– Да не, чел. – Она рассматривает его с головы до ног. – Я про твои шмотки. Ты продаешь пиццу? Нет, Трей, реально?

Жулик хохочет.

Ни хрена смешного не вижу. Брат и так дофига времени искал работу, и, может, пиццерия не самое роскошное место, но он хотя бы что-то делает.

– Не, блин, реально? – продолжает тетя Пуф. – Ты столько учился в своем колледже, наводил там суету, получал хорошие оценки – и чего в итоге добился?

У Трея подрагивает челюсть. Они собачатся по любому поводу. Трей обычно тоже за словом в карман не лезет. Тетя Пуф не сильно его старше, и с ним фокус с уважением к старшим не прокатывает.

Но сегодня он говорит только:

– Я не буду тратить свое время на споры с незрелыми и закомплексованными личностями. Бри, поехали.

– Незрелыми? – повторяет тетя Пуф. – Закомплексованными? – выплевывает она, будто слово отравлено. – Что за бред ты несешь?

Трей тащит меня к парковке мимо Послушников.

– Лажа какая-то, – произносит один из них, – чтоб сын такого человека пек пиццу?

– Ло небось в гробу вертится, глядя на этого мямлю, – качает головой другой. – Хоть мелкая четко вещи делает.

Им Трей тоже не отвечает. Про него всегда так говорили. Типа не может сын Ловореза быть таким заучкой. Таким мямлей. Типа он вырос в пай-мальчика, а должен был – в бандита. Но брату, по-моему, плевать.

Мы садимся в машину. Сиденья закиданы фантиками, квитанциями, пакетами от фастфуда и бумагой. Трей дикий неряха. Мы трогаемся с места, едва я пристегиваю ремень.

Брат вздыхает.

– Прости, Капелька, не хотел на тебя наезжать.

Трей сам дал мне это прозвище. Как мне рассказывали, когда меня привезли из роддома, он все никак не мог понять, чего все так со мной носятся, ведь я «ну самую капельку милая, и все». Так и пошло.

Если что, я была капец какая милая, а не капельку.

– Мы все переволновались, – объясняет брат. – Ма уже собиралась попросить дедушку с бабушкой тебя поискать. Сама понимаешь, если она идет к ним, дело плохо.

– Серьезно?

Бабушка бы ей до смерти это припоминала. Вот честно, я вырасту, у меня будут свои дети, а бабушка даже на смертном одре будет повторять Джей: «А помнишь, ты не могла найти мою внучку и позвонила мне?»

Мелочность великую чувствую в ней.

– Ага, – вздыхает Трей. – Ни к чему тебе бегать в социальные дома.

– Тут не так уж плохо.

– Сама себя послушай. «Не так уж плохо». Что в этом хорошего? Да и с Пуф лучше общайся поменьше, сама знаешь, чем она занимается.

– Она никогда не подвергнет меня опасности!

– Бри, она не может обезопасить даже себя!

– Мне жаль, что она столько тебе наговорила.

– Да плевать, – отвечает брат. – Она не чувствует уверенности в собственном будущем и цепляется ко мне, чтобы самоутвердиться.

Трей – дипломированный психолог и читает людей как открытые книги.

– Она все равно неправа.

– Я уже все сказал. Ладно, хватит обо мне, давай о тебе поговорим. Ма рассказала, что случилось в школе. Как ты?

Если хорошенько зажмуриться, я снова увижу, как Лонг и Тэйт валят меня на пол. И снова услышу это слово. «Бандюга».

Сколько у одного несчастного слова власти надо мной!

Но Трею я отвечаю:

– Все нормально.

– Угу, а мой папа – Дензел Вашингтон.

– Че, правда? Тогда почему ты такой стремный?

Брат косо на меня смотрит, я ухмыляюсь. Обожаю его троллить.

– Засранка, – вздыхает он. – Бри, не отшучивайся. Как ты?

Я откидываю голову на сиденье. Мой брат не просто так выбрал психологию. С одной стороны, он хочет не дать кому-то повторить судьбу нашей мамы. Трей уверен: если бы Джей, когда у нее на глазах убили папу, пошла к психологу, она бы справилась с потерей без всяких наркотиков. С другой стороны, брат постоянно ко всем лезет с расспросами о том, что они чувствуют. Просто всегда. Теперь он хотя бы может оправдываться своим дипломом.

– Задолбала меня эта школа, – признаюсь я. – Трей, я там все время крайняя!

– А ты не думала, ну, не знаю, не давать им поводов делать тебя крайней?

– Эй, ты вообще-то должен меня поддержать!

– Я тебя и поддерживаю. Они там офигели постоянно таскать тебя к директору. Но ты все равно слишком много возникаешь. Классический случай оппозиционно-вызывающего расстройства.

Ну все, доктор Трей в здании.

– Хватит ставить мне диагнозы!

– Я просто констатирую факт. Ты склонна вступать в споры, часто ведешь себя дерзко, у тебя импульсивная речь, ты быстро раздражаешься…

– Неправда! Ты за это ответишь!

Трей кривит губы.

– Как я и сказал, классический случай.

Я откидываюсь на кресло и скрещиваю руки на груди.

– Ой, все.

Трей смеется.

– Какая же ты предсказуемая. Но вот вчера твое оппозиционно-вызывающее расстройство пришлось очень кстати. Поздравляю с победой. – И протягивает мне кулак. Я стучу в него своим.

– Уже смотрел батл?

– Не успел. Но мне написала Кайла.

– Кто-кто?

Брат закатывает глаза.

– Мисс Тик.

– То-о-очно. – Я и забыла, что у нее есть имя. – Как же я тебе завидую, что ты с ней работаешь! – Хотя, конечно, грустно, что даже сама охрененная Мисс Тик вынуждена работать в пиццерии. – Я бы свихнулась от восторга.

Трей фыркает.

– Можно подумать, она Бейонсе.

– Так и есть! Бейонсе Ринга!

– Не спорю, она классная.

Он, наверно, сам не замечает, как мечтательно жмурится. Я чуть наклоняю голову и приподнимаю брови. Трей ловит мой взгляд.

– Чего?

– Ты хочешь стать ее Джей-Зи?

– Хватит! – смеется брат. – Мы вообще-то о тебе говорили. – Он тыкает меня в плечо. – Ма говорит, перед тем как ты сбежала, она сказала тебе, что потеряла работу. Что ты чувствуешь в связи с этим?

Доктор Трей бдит.

– Мне страшно, – признаюсь я. – Мы и так еле сводили концы с концами. А теперь будет еще хуже.

– Будет. Врать не стану, бо́льшую часть моей зарплаты съедают студенческий заем и кредит на машину. Пока мама не найдет работу или я не устроюсь куда-нибудь получше, придется ужиматься.

– Как идут поиски? – Трей ищет место получше с первого рабочего дня. Он запускает пальцы в волосы. Ему давно пора подстричься.

– Нормально. Просто небыстро это все. Я подумывал снова пойти учиться, окончить магистратуру. Возможностей сразу станет сильно больше. Только…

– Только что?

– На это уйдет время, в которое я мог бы работать. Но ничего страшного.

Неправда.

– Но я тебе обещаю: что бы ни случилось дальше, все наладится. Твой всемогущий и всезнающий старший брат обо всем позаботится.

– А я и не знала, что у меня два старших брата.

– Ты совсем в меня не веришь! – смеется Трей. – Все правда наладится.

Он снова протягивает мне кулак. Я снова стучу об него своим. В смену доктора Трея все всегда идет как надо.

Нечестно, что все это легло на его плечи. Нечестно, что ему пришлось возвращаться жить в Садовый Перевал. Он был королем Маркхэмского университета. Реально, его постоянно выбирали королем бала. Все знали его как звезду студенческих спектаклей и первого барабанщика. Он закончил университет с отличием. Не говоря уже о том, как он впахивал, чтобы вообще поступить. А теперь вернулся назад в гетто и продает пиццу.

Это адски нечестно, и мне страшно. Если уж Трей делал все как надо и ничего не добился, как вообще добиться хоть чего-то?

– Возвращаясь к твоему расстройству, – продолжает брат. – Нужно установить его причины и прорабо…

– Нет у меня никакого расстройства! – говорю я. – Закрыли тему.

– Закрыли тему, – передразнивает брат.

– Не повторяй за мной!

– Не повторяй за мной!

– Ты дебил!

– А ты дебилка!

– Бри права.

– Бри пра… – Он возмущенно на меня смотрит.

Я ухмыляюсь. Попался.

Он пихает меня в плечо.

– Ах ты, хитрая жопа.

Я хохочу. Нам, конечно, приходится нелегко, а брат – ехидная зараза, но как же я рада, что он сейчас рядом.

Восемь

На следующее утро я просыпаюсь в скособоченных наушниках под рэп отца. Я так и заснула под его треки. У него низкий голос, как у дедушки, иногда чуть хриплый и жесткий, как реальность, о которой он читает. Для меня голос отца полон тепла, как объятия. Под него хорошо засыпать.

Телефон показывает восемь утра. Где-то через час придет тетя Пуф и отвезет меня на студию. Я весь вечер листала тетрадь и думала, что буду записывать. Есть песня «Безоружен и опасен» – я написала ее, когда коп убил того парня, – но не знаю, стоит ли на самом старте лезть в политику. Есть «Текущее положение», но там слишком много личных штук, я еще не готова делиться ими с миром. Есть «Фигачь и достигай», она довольно многообещающая. Особенно тот момент в припеве…

Но я не знаю, что выбрать. Ни хрена не знаю.

Из глубин дома доносится взрыв хохота и шепот: «Тс-с, не будите моих деток!»

Я снимаю наушники. Сегодня суббота. Ну ясно, чьи это голоса.

Надеваю тапочки с канарейкой Твити – на пижаме тоже он, годы идут, а я все так же тащусь по этому желтому чуваку, – и иду на звук к кухне.

Во главе стола сидит Джей, вокруг – бывшие наркоманы на пути к исправлению. Раз в месяц, в одну из суббот, она проводит встречу со своими знакомцами по бездомной жизни. Она называет такие собрания отчетными. Раньше они проходили в общественном центре, потом там закончилось финансирование. Тогда Джей решила вести собрания сама. Часть приходящего к нам народу проделала огромный путь. Мистер Дарил, например, чист уже шесть лет и занимается строительством. А мисс Пэт недавно получила школьный аттестат. Кое-кто, к примеру мисс Соня, ходит от случая к случаю. Джей говорит, они остаются дома из стыда, что опять сорвались.

Мамы Сонни и Малика тоже сюда ходят. Тетя Джина сидит у стойки, поставив на колени тарелку блинов. Тетя Шель уже моет посуду. Они никогда не употребляли наркотиков, им просто нравится помогать Джей готовить завтрак, а еще они раскладывают по контейнерам обед для таких, как мисс Соня, у которых нет денег на нормальную еду.

Иногда мы и сами почти голодаем, но Джей как-то ухитряется кормить и нас, и остальных. Не знаю, горжусь я или злюсь. Наверно, и то и другое.

– Пэт, попомни мои слова, – говорит Джей, – твоя мама успокоится и разрешит тебе видеться с детьми. Старайся заслужить ее доверие. Не сдавайся. Но я понимаю твой гнев. Господь свидетель, как я тебя понимаю. Когда я вышла из рехаба, родители мужа устроили мне девять кругов ада. – Кажется, это не для моих ушей. – Тянулись судебные заседания, мне позволяли забирать детей только под присмотром. Чтобы чужие люди следили, как я с детьми общаюсь? Я столько растяжек заработала, чтобы их большие умные головы пролезли в мир, а нам даже побыть наедине нельзя?

Все фыркают. Эй, обычная у меня голова, не надо тут.

– Я злилась, – продолжает Джей. – Меня достало, что все припоминают мне мои прежние ошибки. До сих пор припоминают. Особенно теперь, когда я ищу работу.

– Чего, вопросы всякие задают? – спрашивает мистер Дарил.

– В начале собеседования всегда все хорошо, – отвечает Джей. – А потом спрашивают про перерыв в стаже. Я отвечаю как есть – и вот я для них уже просто очередной торчок. Никогда не перезванивают.

– Вот мудаки! – говорит тетя Шель, забирая пустую тарелку у мисс Пэт.

Малик вообще на маму не похож. Она невысокая и пухлая, он длинный и тощий. Тетя Шель говорит, он копия отца.

– Знаешь, сколько богатеньких белых таскают в суд за хранение наркотиков? – спрашивает она.

– Много, – отвечает Джей.

– Дофига, – поправляет тетя Шель. – Им всем грозят пальчиком и отпускают дальше жить полной жизнью, типа ничего не было. А что бывает, если на иглу сел кто-то чернокожий или бедный?

– Нам ломают жизни, – кивает Джей. – Просто прекрасно.

– Ты хотела сказать, пребело, – поднимает вилку тетя Джина.

А вот Сонни – копия мамы, даже коротко стриженные курчавые волосы у них один в один.

– Типа того. Но что я могу сделать? – говорит Джей. – Как же страшно не знать, что будет да… – Она замечает на пороге меня. Прокашливается. – Вот видите, вы разбудили мою девочку!

Я на цыпочках захожу на кухню.

– Не разбудили.

– Привет, Капелька, – заботливым тоном здоровается тетя Джина. Так разговаривают, только когда им тебя жаль. – Как ты?

Наверно, она уже в курсе, что случилось.

– Нормально.

Джей мой ответ не устроил. Она тянет меня за руку.

– Иди сюда.

Я сажусь ей на колени. Вообще-то я уже слишком большая, но почему-то у нее на руках всегда удобно и спокойно. Она крепко прижимает меня к себе; от нее пахнет какао и детской присыпкой.

– Моя Бусечка, – шепчет она.

Иногда она нянчит меня как маленькую, будто пытается наверстать те годы, когда ее не было рядом. Я ей позволяю. Но иногда мне кажется, что она видит во мне только малышку, которая когда-то залезала к ней под бок и там засыпала. Не уверена, что она обнимает и успокаивает меня-настоящую.

Сегодня, по-моему, она успокаивает саму себя.

Тетя Пуф приезжает за мной, как обещала. Я говорю Джей, что мы просто погуляем. Если бы она знала правду, то запретила бы мне ездить в студию, потому что я стала хуже учиться.

Студия находится в западной части района, в старом здании с облупленной краской. Тетя Пуф стучит в дверь, в окошко выглядывает пожилая женщина и говорит нам – мне, тете Пуф и Жулику – идти в гараж на заднем дворе.

Ага, Жулик тоже пошел с нами. Наверно, тетя Пуф позвала его в качестве грубой силы, потому что этот дом… да просто жесть какая-то.

Неужели здесь правда кто-то живет? Пара окон заколочена, стены заросли сорняками и вьюнком. Трава под ногами усыпана пивными бутылками. И… это шприцы, да?

Стоп.

– Это что, притон? – спрашиваю я тетю.

– Не твое дело.

Лежащий на заднем дворе питбуль вдруг поднимает голову и принимается нас облаивать. Даже бежит к нам, но его не пускает привязанная к забору цепь.

Угадайте, кто чуть не обоссался. Ага, я.

– Напомни, что за чувак тут живет? – спрашиваю я.

– Его зовут Док. – Тетя заправила большие пальцы за пояс штанов. То ли чтобы не падали, то ли чтобы в случае чего быстро выхватить ствол. – Он не знаменит, ничего такого, но у него талант. Я недорого раздобыла тебе охрененный бит. Он и сведет трек, и все дела. Будет профессиональное качество. – Она окидывает меня взглядом и ухмыляется: – Так и вижу, как ты выдаешь что-то типа Juicy special.

– Почему?

– «Давным-давно я нередко носил рубашку в красно-черную клетку, – зачитывает тетя строчку Бигги, дергая меня за клетчатую рубашку под жилетом. – И шапку из меха», – и дергает меня за ушанку. – Наконец научилась у тетушки, как надо одеваться, а?

Она к любому моему успеху примажется.

– Научись штаны с жопы не ронять, тогда поговорим.

Гараж весь расписан граффити. Тетя Пуф стучит в боковую дверь. Шаркают шаги, и раздается голос:

– Кто там?

– Пи, – только и говорит тетя.

Щелкают несколько замков, дверь открывается… Один в один та сцена из «Черной Пантеры», когда они проходят через голограмму и попадают в настоящую Ваканду. Мы тоже прошли через голограмму притона – и очутились в студии.

Она явно не самая дорогая, но я ожидала меньшего. Стены обиты картонными подстаканниками, которые дают в кафе, когда заказываешь несколько напитков. Это звукоизоляция. Есть еще стол с несколькими мониторами, драм-пэдами, миди-клавиатурами и колонками. В углу стойка с микрофоном.

За столом сидит пузатый бородатый мужик в майке-алкоголичке.

– Че как, Пи? – здоровается он, не вынимая золотых грилзов изо рта. Говорит он медленно, как будто кто-то скрутил ему скорость воспроизведения.

– Че как, Док? – Тетя Пуф дает пять всем, кто в студии. Их шесть-семь мужиков. – Бри, знакомься. Док, продюсер. – Док кивает. – Док, это Бри, моя племяшка. Она сделает из твоего бита отбивную.

– Стоп, ты что, писал бит для этой малявки? – спрашивает парень с дивана. – Что она под него читать будет, сказки матушки Гусыни?

Все фыркают. Начинается…

Когда я сказала тете, что хочу быть рэпером, она сразу предупредила, что будет много тупой однообразной вони. Придется пахать вдвое больше, а уважать меня будут вдвое меньше. Мне надо отрастить гигантские яйца и никогда не давать слабину. Короче, мне надо стать мужиком, и даже этого мало, чтобы выжить.

Так что я не мигая смотрю шутнику в глаза.

– Не, батя Гусь, сам их читай.

– Ого! – восхищаются двое парней, а еще двое, смеясь, хлопают меня по плечу. Вот я здесь уже и своя.

– Он просто хотел этот бит себе, – фыркает Док. – Зацени.

Он что-то щелкает мышью на одном из компьютеров, и из колонок раздаются мощные басы быстрого бита.

Должна сказать, он охренительный. Чем-то напоминает солдатский марш.

Или как охранники прохлопывали меня на наркотики.

Ра-та-та-та-та-та-та-та, ра-та-та-та-та-та-та-та.

Я хватаю тетрадь и принимаюсь листать. Черт. Ничего из старых задумок не подходит. Нужно что-то новое. Специально под бит.

Тетушка чуть не подпрыгивает.

– Огонь! Когда трек выйдет, ты взлетишь.

«Я взлечу».

– Ту-ту-ту-ту, и я взлечу, – бормочу я. – Ту-ту-ту-ту, и я взлечу.

Я зажмуриваюсь. Слова где-то рядом, я их чувствую. Осталось только их найти.

Вот Лонг швыряет меня на пол. Одно неверное движение, и мой полет навеки остановится.

– Вам не остановить мой полет, – бормочу я. – Вы бессильны, и я взлечу.

Я открываю глаза. Все взгляды в комнате устремлены на меня. Мой голос набирает силу:

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

На лица понемногу выползают улыбки, мне кивают в такт.

– Вам не остановить мой полет, – повторяет Док. – Вам не остановить мой полет.

Понемногу все начинают скандировать вместе с ним, кивая все чаще. Звучит уже как мантра.

– Йо! Четко! – Тетя Пуф стучит меня по плечу. – Это будет бом…

У нее звонит телефон. Посмотрев на экран, тетя убирает его обратно в карман.

– Мне пора.

Чего?

– Я думала, ты побудешь со мной.

– У меня срочные дела. С тобой останется Жулик.

Он кивает, как будто они уже все обсудили.

Так вот зачем она его притащила. Какого хрена?

– Вообще-то у нас с тобой сейчас общее срочное дело, – возмущаюсь я.

– Бри, я потом приду, ладно? – И она просто уходит, как будто так и надо.

– Прошу прощения, – говорю я парням и бросаюсь наружу. Догонять тетю приходится бегом. Она уже открывает дверь машины, но я успеваю перехватить ее и захлопнуть у тети перед носом.

– Ты куда?

– Я же сказала, у меня дела.

Словом «дела» она называет наркоторговлю – с тех пор как я лет в семь спросила, откуда у нее берутся деньги на дорогие кроссовки.

– Ты мой менеджер, – возражаю я. – Ты не можешь просто взять и уйти.

– Бри, отойди, – говорит тетя сквозь зубы.

– Ты должна побыть со мной! Ты должна… – «Ты должна ради меня отложить все свои мутные дела», – хочется мне сказать. Но она ведь ни разу не говорила, что я важнее. Я сама так решила.

– Отойди, Бри! – повторяет тетя. Я отхожу.

Через несколько секунд ее «катлас» исчезает за поворотом, а я так и стою в темноте. Меня бросил мой менеджер. Хуже, меня бросила родная тетя.

В студии меня встречают любопытные взгляды. Но слабость показывать нельзя. Нельзя, и точка. Я откашливаюсь.

– Работаем.

– Отлично, – отвечает Док. – Задай жару. Это будет твой первый выход в свет, понимаешь? О чем ты хочешь сказать миру?

Я пожимаю плечами.

Он подкатывается ко мне в кресле на колесиках, наклоняется к моему уху:

– Как мир с тобой обращается? Обижает?

Мир загнал в тупик мою семью. Швырнул меня на пол. Назвал бандюгой.

– Дохрена что-то обижает, – признаюсь я.

Док с улыбкой откидывается на спинку кресла.

– Так расскажи ему, что ты об этом думаешь.

Я сажусь в уголке с тетрадью и ручкой. Док запустил бит на повтор. От басов ритмично подрагивает пол, и я чувствую ногами толчки.

Зажмурившись, я пытаюсь сосредоточиться, но перед глазами каждый раз встают ухмылки Лонга с Тэйтом.

Будь я тетей Пуф, я бы им конкретно жопы надрала. Чтоб эти трусы пожалели, что вообще про меня вспомнили.

Но я не тетя Пуф. Я слабая, беспомощная Бри, и у меня не было выбора, только послушно лежать на полу. Но будь я тетей Пуф, я бы им сказала…

– Нападете на меня, и вам крышка, – бормочу я, записывая фразу в тетрадь. «Крышка». Есть хорошая новость: с «крышкой» дофига можно зарифмовать. Но есть и плохая: рифм реально дофига. Я стучу ручкой по ладони.

Жулик на другом конце гаража показывает Доку с парнями свои два ствола. На одном глушитель, и парни только что слюни на него не пускают. Тетя Пуф говорит, у Жулика столько стволов, что он жарит мощнее ракетного сопла.

Стоп-стоп…

– Нападете на меня, и вам крышка. При нас стволы, мы бьем из сопла прямо в дышло, – бормочу я, записывая, – чтоб нас не было слышно, мы ставим глушитель.

Чтоб нас не было слышно…

Нас и так никто не слышит. Та же директор Родс. Или чиновники, которые зачастили к нам после протестов. Они толкали речи в духе «Долой насилие и стрельбу!», как будто это мы того парня убили. Им было насрать, что мы тут ни при чем.

– Мы не палили, но скоропалительно мокруху нам шьет обвинитель, – бурчу я под нос.

Жулик, рисуясь, нацеливает свой «глок» на дверь. Даже курок взводит. Если бы у меня вчера был ствол, я бы тоже взвела курок. И не только…

«Беру “глок”, взвожу курок, целюсь, стреляю», – пишу я. Нет, не пойдет, перед этим еще что-то надо. «Стреляю», «побеждаю», «утверждаю»… «Подтверждаю».

На самом деле, будь у меня «глок», ничего бы я не добилась, только дала Лонгу с Тэйтом лишний повод считать меня преступницей. Но какая разница?

– Кто сказал, я бандит? Хорошо, подтверждаю, – бормочу я. – Беру «глок», взвожу курок, целюсь, стреляю. Этого же и ждали, ок? Это мой фоторобот? Поставлю в рамку…

Пошло дело.

Через полчаса я становлюсь к микрофону и надеваю наушники.

– Готова? – раздается в них голос Дока.

– Готова.

Начинается бит. Я снова зажмуриваюсь. Они считают меня бандюгой? Хорошо. Я покажу им бандюгу.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

Нападете на меня, и вам крышка.

При нас стволы, мы бьем из сопла прямо в дышло,

чтоб нас не было слышно, мы ставим глушитель.

Мы не палили, но скоропалительно мокруху нам шьет обвинитель.

Кто сказал, я бандит? Хорошо, подтверждаю.

Беру «глок», взвожу курок, целюсь, стреляю.

Этого же и ждали, ок?

Это мой фоторобот? Поставлю в рамку.

Я иду к вам, чтобы оставить вас в дамках.

Вы наблюдатель. Что, я буду барыжить, палить, с бандой дела мутить?

Копам можно стрелять, убивать, ведь вы ссыте вмешаться. Да вам и насрать.

Но вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

Ты валишь меня на пол, бля, это чревато.

Ты вызвал копов, вытер ноги об меня, и только?

Представь, я зубы стисну и до конца пойду: ты мигом сгинешь, ляжешь в могилу, сгоришь в аду.

Гоняют копы по моему району,

считают, мы тут все наркобароны.

Мы нападаем в ответ, даем им сдачи.

Нам говорят, введут солдат в тяжелых сапогах.

И все будет иначе.

Ну что, удачи. Но буду откровенна.

Если коп нападет, я вне закона окажусь мгновенно.

Буду головорезом, как мой папа, что не знает страха.

И парни с района в мою память пошлют вас на хер.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

Я королева, но мне не нужен серый цвет, чтоб взойти на трон.

На голове моей корона, сидит ровно, она досталась мне по крови.

Да, я не выбирала править, но батя мой король, ему вовек нет равных.

На мне пояс-патронташ сидит туго, как рюкзак, на курок нажать? На бедрах клипсы полнят меня как чипсы.

Вы говорите, я киллер? По рукам, я бы вас разбомбила.

У моей мамы проблемы, на еду и дом нету денег, меня это бесит,

Но я взлечу выше неба, и дома всегда будет еда.

И вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вам не остановить мой полет.

Вы бессильны, и я взлечу.

Девять

Тетя Пуф так и не вернулась. Домой меня отвел Жулик.

Я записывала ей голосовые сообщения, писала эсэмэски – все перепробовала. Уже наступило завтра, а от нее ни слуху ни духу. Ее девушка Лена тоже не знает, где она. Вообще с тетей Пуф так бывает. Она где-то отсиживается и не отвечает, а потом выскакивает как чертик из табакерки, и типа так и надо. Если спросить, куда она пропадала, говорит: «Не забивай голову» – и переводит тему.

Если честно, оно и к лучшему. Я прекрасно знаю, что моя тетя промышляет мерзкими делами. Но я лучше буду думать, сколько хорошего она для меня делает, а не сколько плохого – для кого-то еще. Но врать не буду, я злюсь, что она вот так меня бросила.

Мы записали трек, Док его причесал, скинул мне на флэшку, и готово. Как по маслу. Но мне не хватало рядом тети Пуф. Она должна была говорить, если строчка слабая, и аплодировать удачным куплетам. И объяснить, что с этой песней делать потом.

Я ее даже не выкладывала. Во-первых, я понятия не имею, как это работает. Как ее раскручивать. Не хочу становиться мутным юзером твиттера, который ходит по всем тредам подряд и раскидывает никому нафиг не нужные ссылки на Dat Cloud.

И, во-вторых, как бы тупо это ни звучало, мне страшно. Это примерно как выкладывать интимные фотки. Ладно, может, я переборщила, но все равно песня – это частица меня, которую я потом не спрячу.

Одна такая частица уже вышла из-под моего контроля. Кто-то из школы выложил видео, где я лежу на полу, а Лонг и Тэйт меня удерживают. В видео не попало ни то, как меня швыряют на пол, ни то, что было перед этим. Автор назвал ролик «В МШИ поймали драгдилера».

Драгдилер. Всего одно слово.

«Если я драгдилер,

всем срать, что там происходило».

На том видео почти нет просмотров. Я чувствую какую-то странную радость от того, что оно никому не сдалось.

В ванную заглядывает Трей:

– В смысле, ты еще не собралась?

– Тре-е-ей! – бурчу я.

На самом деле я всего лишь стояла перед зеркалом и мазала волосы гелем, но кому понравится, что старший брат вламывается в ванную, когда ты собираешься?

– Ты вообще знаешь, что такое правила приличия?

– А ты знаешь, что такое не опаздывать? – Трей смотрит на часы. – Бри, до службы двадцать минут. Ма уже готова.

Я делаю на лбу начес.

– Зачем мы вообще туда идем?

Ну серьезно, если бы меня уволили из церкви, только сам Иисус смог бы убедить меня пойти туда на службу. Клянусь, только он. Но даже ему я бы сказала, что подумаю.

– Честно, сам не понимаю, зачем ма туда идти, – признается Трей. – Но она идет. Собирайся давай.

Вообще ничего не понимаю. Трей выходит, я за ним. Джей уже сидит в джипе.

– Слушайте сюда, – говорит она. – Все будут сплетничать о том, что меня уволили. Постарайтесь не обращать внимания и не огрызайтесь, ладно?

Она смотрит в зеркало заднего вида прямо на меня.

– Что ты на меня смотришь?

– Сама знаешь. – Она начинает сдавать назад. – У тебя язык острый, как у отца.

И как у нее. Ну да ладно.

До храма Христа всего пять минут езды. Парковка забита, и кое-кто припарковался на щебенке в соседнем дворе, тоже в собственности церкви. Мы паркуемся там же, хотя раньше у Джей было личное парковочное место. С него уже убрали табличку.

Внутри храма Джей всем улыбается, как будто ничего не случилось. Даже обнимает пастора Элдриджа. Он раскрывает объятия и мне. Я сухо ему киваю и иду дальше. Трей тоже. Наша мелочность не знает границ.

Наша скамья – хоть табличку с фамилией вешай – стоит в задних рядах. Отсюда видно всего понемножку. Служба еще не началась, прихожане бродят по святилищу и беседуют маленькими группками. В первом ряду сидят пожилые женщины – их называют «мамы» – в больших шляпах. В сторонке собрались несколько священников. Я вижу среди них завитую голову священника Тернера. Вот уж для кого у меня ни единого нормального взгляда не найдется. Несколько месяцев назад он закатил прихожанам лекцию о том, что родители не должны обнимать и целовать сыновей, а то вырастут геями. Родители Сонни сказали, что большего бреда еще не слышали, и с тех пор Сонни с сестрами сюда ни ногой. А я никогда не упускаю возможности показать Тернеру средний палец.

И сейчас не упускаю. Но он сегодня без очков и приветственно машет мне в ответ. Ну я и решаю расщедриться на фигуру из двух средних пальцев.

Трей заставляет меня опустить руки. У него дрожат плечи от еле сдерживаемого смеха.

Впереди сидит и бабушка с другими оформительницами. У нее самая большая шляпа. Она что-то говорит подругам, и все оглядываются на нас.

– Пусть только попробует про меня сплетничать, – говорит Джей. – А что за ужас синтетический у нее на голове? Это парик или труп животного?

– Ма! – укоряет Трей. Я фыркаю.

По центральному проходу идет дедушка. На каждом шагу кто-то да приветствует его: «Доброе утро, священник Джексон!»

Всюду, кроме церкви, его называют Стариком. Его живот, кажется, вот-вот разорвет жилет. Галстук и платок у него фиолетовые, под цвет бабушкиного платья и шляпы. Дедушка с бабушкой всегда одеваются в одни и те же цвета. И не только по воскресеньям. Они приезжали в Маркхэм на футбольные матчи поддержать Трея в одинаковых спортивных костюмах. Брат сам не играл, он был барабанщиком, но в университетах, исторически созданных для чернокожих, оркестр ничуть не хуже сборной по футболу. Не, он даже престижнее.

– Ну что, вот и вы, – произносит дедушка – это он так здоровается – и, перегнувшись через скамью, целует Джей в щеку. – Рад, что вы пришли.

– Иначе и быть не могло, мистер Джексон, – отвечает она. – Ничто на свете не отвратит меня от дома Божьего. Славься, Господь!

Я кидаю на нее косой взгляд. Нет, она на самом деле верует, но в церкви всегда включает христианку на полную мощность. Можно подумать, не они с тетей Джиной и тетей Шель вчера танцевали тверк у нас в гостиной. Не прошло и суток, а Джей уже через слово говорит то «славься», то «аллилуйя». По-моему, даже сам Иисус так не разговаривал.

Дедушка наклоняется ко мне и показывает пальцем на свою щеку. Я его чмокаю. Щека пухлая и с ямочкой, как у отца.

– Поцелуй на удачу от Капельки, – улыбается он, смотрит на Трея, и улыбка исчезает: – Парень, тебе бы к парикмахеру. Так не обрастают даже белые парни, заплутавшие в горах.

Я фыркаю. Дедушка в своем репертуаре.

– Ну что ты с самого утра начинаешь? – вздыхает Трей.

– Это не у меня из головы кустарник вырос. Джейда, вы как, держитесь?

Ну конечно, он в курсе. Дедушка – старший священник и знает все.

– Да, сэр, – говорит Джей. – Мы справимся.

– Я не спрашивал, справитесь ли вы. Я спросил, как дела сейчас.

– У меня все под контролем, – отвечает Трей.

– С твоей-то ерундовой работенкой? – спрашивает дедушка.

Он все время повторяет, что Трей должен найти «нормальную работу». Неделю назад он долго-долго разглагольствовал о том, что «это нынешнее поколение не желает напрягаться» и что продавать пиццу – «не мужская профессия». Сам-то дедушка сорок лет проработал ремонтником. До него почти никто из чернокожих там не задерживался. И теперь он заявляет, что, если Трей не приходит домой весь в поту и грязи, он толком и не работает.

– Я сказал, у меня все под контролем, – повторяет брат.

– Мистер Джексон, мы справляемся, – говорит Джей. – Спасибо за беспокойство.

Дедушка достает бумажник.

– Хоть подкину…

– Я не…

Дед достает пару двадцаток и вкладывает в руку Джей.

– Не валяй дурака. Этого хотел бы мой сын.

Он любые разногласия с мамой заканчивает, помянув моего отца.

– Ну уж нет, – возражает Джей. – Будь он жив, это он бы вам деньги давал.

Дедушка хмыкает.

– Щедрый был мальчик, да. Разглядывал вот на днях часы, его подарок, и задумался. – Он похлопывает по золотым часам, которые носит не снимая. – Они, получается, последнее, что он мне дарил, а я еще брать не хотел. Жалел бы теперь. Если бы я только знал…

Дедушка замолкает. Они с бабушкой так и не оправились от горя. Оно просто забилось в уголок и выжидает подходящего момента, чтобы ударить.

– Возьми деньги, Джейда, – настаивает дедушка. – И ни слова больше на эту тему, ясно?

Подходит бабушка.

– Только на ерунду не трать.

Джей закатывает глаза.

– И вам доброе утро, миссис Джексон.

Бабушка внимательно оглядывает ее, закусывает губу и что-то бормочет.

Да, согласна, моя бабушка спесивая. Это реально так. Джей она невзлюбила в основном за то, что та раньше жила в «Кленовой роще». И постоянно называет ее мутной крысой из социалки. Хотя Джей называет ее старой тупой выпендрежницей не реже.

– Надеюсь, деньги пойдут на благо моих внуков, а не на всякие темные делишки, знаю я тебя, – заявляет бабушка.

– Прошу прощения, – переспрашивает Джей, – какие еще делишки?

– Луиза, не надо, – вмешивается дедушка.

Бабушка поджимает губы и смотрит на меня.

– Брианна, детка, может, сядешь с нами?

Каждое воскресенье одно и то же. К счастью, я уже разработала систему. Я сажусь к ним ровно через раз. Так и бабушка не обижается, что я предпочитаю Джей, и Джей – что я предпочитаю бабушку с дедушкой. Этакая совместная опека, версия для церковных скамей.

Хитро закручено, но такова жизнь. В прошлый раз я сидела с Джей, значит, теперь очередь бабушки с дедушкой.

– Да, мэм.

– Хорошая девочка, – самодовольно произносит бабушка. Она явно еще не просекла мою тактику. – А ты, Лоуренс?

Это она Трею. Его зовут Лоуренс Маршалл Джексон – третий. Бабушка почти не пользуется его прозвищем.

Трей обнимает маму за плечи.

– Мне и тут хорошо. – Так он говорит каждую неделю.

Бабушка поджимает губы.

– Ясно. Брианна, пошли.

Джей, пока я пробираюсь мимо нее, украдкой сжимает мою руку.

– Пока, малышка.

Она в курсе, что я делю воскресенья пополам. И говорила мне, что это необязательно. Но я готова на все, лишь бы никто ни с кем не ссорился.

Я иду за бабушкой в передние ряды. У них с дедушкой свои собственные места во втором ряду. Потому что первый ряд – чтобы выпендриваться. Второй – тоже чтобы выпендриваться, но там можно притвориться, что ты скромный.

Бабушка разглядывает меня, прищурившись.

– У тебя усталый вид. Мешки под глазами, все дела. Эта женщина совсем не следит, во сколько ты ложишься?

Ну, во-первых, нормально я выгляжу, не надо тут. Во-вторых:

– Я ложусь спать не поздно.

Иногда. Джей не виновата. Это все приставка.

– Ага, щаз! – заявляет бабушка. – Прямо ложишься. И какая-то ты дохлая ваще.

Вообще-то никакая я не дохлая и даже не тощая. А бабушка-то разговаривает как деревенщина. Со всеми ее попытками укосить под аристократку она, как любит говорить дедушка, одной ногой вышла из села и только пальчик высунула из глупости.

– Бабушка, я нормально питаюсь.

– Угу. Что-то не похоже. Она небось еще и не готовит? Эти молодые мамаши не вылезают из забегаловок. Наверно, каждый вечер ешь гамбургеры. Ужас!

Я ничего даже не сказала, и вот пожалуйста.

Бабушка трогает мои волосы.

– И зачем она тебе всегда эти косы заплетает? У тебя хорошие волосы! Зачем их так уродовать?

Хорошие волосы? Плохие волосы? Чего?!

– Богом клянусь, эта женщина вообще не умеет заботиться о детях, – продолжает бабушка. – Ты же помнишь, что всегда можешь вернуться домой?

Для нее мой дом – у них с дедушкой. Она вечно ведет себя так, как будто я к Джей просто погостить заехала. Скажу откровенно, сначала я правда хотела вернуться. Когда видишь маму только по выходным и праздникам, она тебе почти чужой человек. И тут тебе вдруг приходится с ней жить.

Но теперь я знаю, скольких трудов ей стоило добиться разрешения нас забрать и как ей будет больно, если я вернусь. Поэтому я отвечаю:

– Помню. Но хочу остаться с мамой.

Бабушка громко скептически хмыкает.

К нам подсаживается сестра Дэниелс. Она тоже из тусовки «спасенных и типа богатеньких». Ходит с таким видом, как будто живет не в «Кленовой роще». Бабушка обнимает ее и широко приторно улыбается – а за глаза только и делает, что поносит. Именно бабушка пустила слух, что у сестры Дэниелс дома тараканы. Теперь той больше не поручают ничего готовить для церковных праздников, и эта честь перешла к бабушке.

– Подруга, круто выглядишь! – говорит сестра Дэниелс.

Так и вижу, как бабушка раздувается от гордости. Но с лестью в церкви надо держать ухо востро. Велика вероятность, что на самом деле о тебе думают прямо противоположное, но говорят комплименты на случай, если Иисус услышит.

– Спасибо, подруга, – отвечает бабушка. – Это мне племянница купила на своей любимой распродаже.

– Я так и подумала.

А вот это уже изящное оскорбление. На бабушкином лице мелькает тень злости: она тоже поняла.

Она разглаживает юбку.

– С чем пришла, подруга? – Это по-церковному «Вали-ка поздорову».

– Просто хотела проведать Брианну, – отвечает сестра Дэниелс. – Кертис рассказал мне, что случилось в школе. Малышка, ты как?

Я смотрю через проход. Кертис, широко ухмыляясь, машет мне рукой.

Кертис – единственный внук сестры Дэниелс. Его мама сидит в тюрьме, он живет с бабушкой и все время ей стучит. Помнится, в пятом классе он сказал мне какую-то фигню, я разозлилась и дала ему в зубы. Он побежал жаловаться бабушке, та рассказала моей, и я получила взбучку. Ябеда.

Бабушка тут же наседает на меня:

– Брианна, а что случилось в школе?

Я не хотела ей говорить. А то задаст миллион вопросов, на которые я не хочу отвечать.

– Ничего особенного.

– О нет, это было что-то особенное, – возражает сестра Дэниелс. – Кертис сказал, охрана швырнула ее на пол.

Бабушка закашливается. В таких моментах весь смысл жизни сестры Дэниелс.

– Швырнула?.. – переспрашивает бабушка. – Зачем это охране швырять Бри на пол?

– Подумали, что она пронесла наркотики, – говорит сестра Дэниелс, не успеваю я и слова вставить.

Бабушка закашливается еще раз. Я уже просто зажмуриваюсь и подпираю голову рукой.

– Брианна, зачем ты связалась с наркотиками? – спрашивает бабушка.

– Не было у меня никаких наркотиков, – бормочу я.

– Ага, не было, – подтверждает сестра Дэниелс. – Она барыжит сладостями. Кертис говорит, их охрана любит поднимать шумиху. Виноваты они, но Брианну все равно отстранили.

Нет смысла даже пытаться что-то рассказать. Пусть сестра Дэниелс сама справляется. Раз уж она настолько дохрена знает, может, и мемуары за меня напишет?

– Три дня тебе дали, да, моя девочка? – спрашивает она.

– Три дня?! – вскрикивает бабушка.

Какая буря страстей. Я кладу подбородок на руку.

– Ага.

– Зачем ты вообще ввязалась в торговлю сладостями? – продолжает допрос бабушка.

– Думаю, чтобы помочь маме, – сообщает главный знаток моей жизни. Вот так сюрприз, это, оказывается, не я.

– Господь всемогущий! А я говорила, что ты плохо выглядишь! – начинает бабушка. – Пока ты жила с нами, ничего такого не было.

– Мы с Кэрол поговорили… – Сестра Дэниелс понижает голос: – Как-то странно это все выглядит. Пастор скорее бы заплатил из своего кармана, чем заставил кого-то голодать. Он очень редко кого-то увольняет. Если только… – Она поднимает брови, как будто в них зашифрован скрытый смысл ее слов.

Бабушка громко хмыкает.

– Вот то-то, – отвечает сестра Дэниелс.

Стоп, чего?!

– Если только что? – вмешиваюсь я.

– Я бы не удивилась, – произносит бабушка. Обе они косятся на Джей. – Сама знаешь, что говорят. Если один раз влез, полностью чистым уже не будешь.

Что за хрень?!

– Иисусе, – выдыхает сестра Дэниелс. – Луиза, не спускай с нее глаз. Береги внучку.

Эй, я вообще-то все слышу.

– Моя мама не употребляет наркотики!

Сестра Дэниелс кладет руку на бедро.

– Ты точно знаешь?

«Да» уже готово сорваться с языка, но я почему-то медлю.

Ну… скорее всего, не употребляет.

Во-первых, восемь лет без наркотиков – охрененно огромный срок. Во-вторых, Джей сама не захочет возвращаться к этой жизни. Она знает, как это сказалось на нас с Треем. Она не станет заставлять нас пройти через это все еще раз.

Но…

Мы через это уже один раз прошли.

На подмостки поднимается хор, оркестр играет бодрую мелодию. Прихожане хлопают в ритм.

Сестра Дэниелс похлопывает бабушку по колену.

– Луиза, просто присматривай за ними, ладно?

Через четыре часа служба наконец заканчивается. Святой дух совсем позабыл, что такое время, – и здорово дал по мозгам пастору Элдриджу. Он пыхтел до самых танцев. Бабушка, как всегда, бросилась бежать, ее парик, как всегда, слетел, дедушка взял его под мышку – выглядело, как будто он там очень давно не брил.

После службы все набиваются в подвал на общее собрание. У меня, сколько я туда ни спускаюсь, каждый раз мурашки бегут. Такое чувство, как будто внизу водятся призраки. На стенах висят портреты прежних – мертвых – пасторов. Они смотрят на нас без улыбок, как будто осуждают за слишком маленькую десятину. Подвал еще и оформлен как склеп, вообще отлично. Точно однажды из уголка выскочит Иисус и напугает меня до усрачки.

Вопрос: что делать, если тебя напугал Иисус? Взывать ли к Иисусу? Есть ли смысл хотя бы Бога поминать?

Надо обдумать.

На самом деле собрание прихожан здесь обозначает просто перекус. А перекус – это жареная и запеченная курица, картофельный салат, фасоль, фунтовые кексы и газировка. По-моему, местная паства не особо понимает, что такое «просто перекусить».

Еду раскладывают бабушка с парой подруг – и как же без сестры Дэниелс? На них полиэтиленовые перчатки и сетки для волос, тонковатые на мой гермофобский вкус. Дедушка беседует в углу с парой священников, попивая диетическую газировку. Если он возьмет в рот хоть каплю чего-то другого, бабушка поднимет вой, что он не следит за сахаром. Неподалеку пара священников подкараулили Трея. По виду он очень хочет слиться со стенкой. Джей беседует с пастором Элдриджем, улыбаясь и смеясь, как будто все нормально.

Я все еще стою в очереди за едой. Есть негласное правило, что, когда раскладывает твой родственник, ты встаешь в самый конец. Грех жаловаться. За курицу отвечает бабушка, она оставит мне хороший кусок. И попросит сестру Грант дать мне уголок персикового коблера. Персиковый коблер – любовь всей моей жизни, а уголок от него – пища богов.

Кто-то подходит сзади и, дыша прямо в ухо, спрашивает:

– Что, принцесса, не сильно от бабушки влетело?

Я не раздумывая заряжаю назад локтем, целясь прямо в живот. И улыбаюсь, услышав вскрик.

Кертис начал звать меня принцессой, когда нам было по семь. Якобы потому, что моего отца называли королем Сада. Примерно с тех же пор меня это бесит. Даже не само прозвище – из меня вышла бы охрененская принцесса, – а то, как он это произносит. Как будто это шутка, которую понимает только он.

Надеюсь, после удара локтем до него что-нибудь дойдет.

– Эй! – возмущается он. Я оборачиваюсь: стоит, согнувшись пополам. – Жопа злая.

– От жопы-ябеды слышу, – отвечаю я сквозь зубы. – Вот нельзя было не растрепать бабушке, что случилось, да? Ты же знал, что она всем расскажет.

– Слушай, я просто рассказал, что нового в школе, как примерный внук. Я, что ли, виноват, что она решила разболтать всем и их мамкам, как тебя швырнули на пол?

– Офигеть. По-твоему, это было смешно?

Он перестает ухмыляться.

– Нет. Вообще не смешно.

– Ага, так я и поверила.

– Бри, реально. Это жесть какая-то. Меня достали их предрассудки.

Я согласна до глубины души. В мире так много людей, у которых есть мнение обо мне, и так мало тех, кто правда меня знает.

– Богом клянусь, эти охранники однажды свое получат, – повторяет Кертис.

На этот раз он, кажется, поминает Бога не всуе.

– Только глупостей не наделай.

– Поглядите-ка, принцесса беспокоится за жалкого меня?

– Ха! Нихрена. Но ты думаешь, они сейчас страх потеряли? Подожди, пока что-то реально случится. Нам повезет, если нас вообще выпустят.

Давайте начистоту: мы чернокожие подростки из едва не самого неблагополучного района города. Если накосячит один из нас, всех остальных будут считать плохими чисто за компанию. Наверняка история со мной уже ухудшила положение.

– Ты права, – признает Кертис. – Я бы спросил, как ты держишься, но это глупый вопрос. Школьные сплетни тоже не сахар.

– Какие еще сплетни?

– Что ты продаешь наркотики, поэтому на тебя и наехали.

Значит, не только автор того ролика так думает.

– Да какого хрена? Как они додумались?

– Сама знаешь, как бывает со слухами. Вот ты тайно передаешь покупателям сладости – а вот уже траву.

– Ни фига себе логика.

– Слушай, да наплюй ты на все это, – говорит Кертис. – Главное, помни, что ты ничего ужасного не совершила.

А это уже что-то новенькое.

– Так-так. Зачем ты притворяешься, что я для тебя что-то значу?

Он закусывает губу и долгую неловкую секунду смотрит на меня, как не смотрел никогда раньше.

– Ты правда кое-что для меня значишь, Бри, – произносит он наконец.

Чего?!

Кертис тянет руку мне за спину, слегка касаясь моего локтя, берет себе одноразовую тарелку и смотрит мне в глаза.

– Брианна, малышка, – окликает меня сестра Дэниелс. Подошла моя очередь. – Тебе какой салат, картофельный или с латуком?

Но я не могу оторвать глаз от Кертиса.

Он с ухмылкой выпрямляется.

– Будешь пялиться или поешь?

Десять

– А Кертис как, симпатичный?

Сонни смотрит на меня с таким видом, будто у меня лишняя башка выросла.

– Какой еще Кертис?

Я кивком показываю:

– Вон тот.

Сегодня среда, первый день учебы после отстранения. Кертис сидит на одном из передних рядов школьного автобуса. В ухе у него блестит поддельный бриллиант, его кепка одного цвета с кроссовками. Он хвастается Зейну, у которого кольцо в носу, своим рейтингом в какой-то видеоигре про баскетбол. Как всегда, на весь автобус и, как всегда, клянется богом – на этот раз что уделает Зейна.

Сонни щурится, так и сяк наклоняет голову.

– Вроде ничего. Хотя он и не Майкл Би Джордан.

Иисусе. Посмотрев «Черную Пантеру», Сонни провозгласил Майкла Б. Джордана золотым стандартом красоты. Впрочем, я его понимаю. Когда Джордан на экране обнажил торс, мы с Сонни переглянулись и воскликнули: «Охренеть!» И всю сцену Сонни сжимал мою руку и повторял: «Бри… Бри!» Незабываемое зрелище.

– Сонни, второго Майкла Би Джордана тупо не существует, – напоминаю я.

– Ты права. Никому за ним не угнаться, – признает он. – А Кертис, пожалуй, милый, как бывают милыми грызуны. Ну, знаешь, видишь мышонка и такая: милота! А потом этот сучонок залезает к тебе в стол и сжирает все хэллоуинские конфеты, которые ты заныкал от сестер.

– Сколько подробностей, с ума сойти.

– Эй, ты спросила меня, симпатичный ли Кертис. По-моему, ты и так с ума сошла.

Туше. Этот вопрос преследует меня с воскресенья. Кажется, он самую капельку симпатичный… Он невысокий и довольно плотный – мой типаж, – а еще у него очень полные губы, и он их постоянно закусывает, особенно когда улыбается. У него удивительно ласковый взгляд для человека, который столько треплется обо всякой фигне, как будто на самом деле в душе он плюшевый мишка. Его нельзя назвать мальчиком-красавчиком, но меня тошнит от мальчиков-красавчиков. Они обычно и ведут себя так, как будто прекрасно знают о своей красоте. А он ровно настолько милый, чтобы посчитать его симпатичным.

И все же это Кертис.

Кертис!

Сонни проверяет телефон и убирает в карман куртки. Сегодня он сел в автобус один. Малик решил приехать пораньше и поработать над документалкой.

– А с чего это ты задумалась о милом личике Кертиса… если оно милое? – спрашивает Сонни. – Так скучно было сидеть под замком?

Я пихаю его особенно сильно – он даже чуть покачивается, продолжая смеяться. Потом снова садится ровно.

– Какая ты злая. Ну правда, откуда такие мысли?

– Мы в церкви поговорили о моем отстранении, и, знаешь, он мне даже посочувствовал.

– Бри, серьезно? Он разок поговорил как нормальный человек, и ты уже его желаешь? Это какая-то чисто гетеросексуальная заморочка?

Я поджимаю губы.

– Сонни, не в этом дело! Я просто… после этого разговора чуть иначе на него взглянула, и все.

– Вот я и говорю. У тебя что, такая низкая планка? Раз – и влюбляешься в него?

– Эй, ни в кого я не влюблялась!

– Ты видишь в этом мелком тролле что-то большее. Это уже плохо. Детка, это гетто!

Я закатываю глаза. Сонни смотрит «Настоящих домохозяек Атланты» только ради фразочек НеНе (а «Империю» – ради фразочек Куки) и все время ищет поводы их ввернуть.

– И вообще, ты так и не рассказала, как съездила в студию. Записалась?

– Угу.

Сонни поднимает брови.

– А послушать можно или чего?

– Ну-у…

Мне приходится собрать в кулак всю волю, чтобы не отказать. Подойдя к микрофону, я стала совсем другим человеком – как и всякий раз, когда читаю рэп. Но Сонни, послушав «Я взлечу», услышит не ту Бри, которая рэпер, а свою лучшую подругу.

Мне стоило бы уже привыкнуть, я ведь постоянно показываю им с Маликом, что сочинила, но мне всегда страшно показывать свою вторую личность кому-то из знакомых. А что, если им не понравится?

– Ну пожалуйста, – Сонни молитвенно складывает ладони. – Пожа-а-алуйста!

А – была не была! Покажу, а то весь день не отстанет.

– Хорошо.

У меня почему-то трясутся руки. Я еле-еле нахожу в телефоне трек, включаю – очень хочется спрыгнуть с автобуса прямо на ходу.

Как остальные рэперы справляются? Когда я встала к микрофону, я осталась с ним наедине. Мне было пофиг, что подумает Сонни и кто угодно другой. Я просто высказала все, что накипело у Бри-рэпера.

Нахрена, спрашивается?

Но есть и хорошая новость. Сонни кивает в такт и ухмыляется.

– Бри-и-и! – Он трясет меня за плечо. – Охрененная же вещь!

– Очень мощно, – откликается сзади Деон, тоже кивая под бит. – Бри, это твое?

У меня чуть сердце из груди не выскакивает.

– Ага.

Он присвистывает.

– Огнище.

– Врубай на полную! – командует Сонни, нагло забирает мой телефон и выкручивает громкость, чтобы слышал весь автобус, в натуре весь автобус.

Разговоры затихают, на нас оборачиваются и тоже принимаются кивать в такт.

– Йо, чей трек? – спрашивает Зейн.

– Бри! – отвечает Деон.

– Охренеть, а как называется? – спрашивает девятиклассница Эйджа. Я, кажется, вспотела. Реально.

– «Я взлечу».

– Вам не остановить мой полет, – читает Сонни, пританцовывая в кресле, – вы бессильны, и я взлечу!

Из его уст мои слова звучат совсем иначе, как настоящая песня, а не какая-то самопальная хрень:

Ты валишь меня на пол, бля, это чревато.

Ты вызвал копов, вытер ноги об меня, и только?

Представь, я зубы стисну и до конца пойду:

Ты мигом сгинешь, ляжешь в могилу, сгоришь в аду.

– Ни хренища ж себе… – выдыхает Кертис, поднеся ко рту кулак. – Принцесса, это ты на Лонга с Тэйтом наехала?

– Ага. А пусть знают!

У всех такие лица, как будто они только что выиграли по тысяче долларов. Деон падает на сиденье, как будто я его застрелила.

– Охренеть, и это ты! – говорит Сонни. – Это реально ты!

Я улыбаюсь до ушей. Все просят запустить песню второй раз, и я готова воспарить…

Но вот автобус останавливается перед школой.

Остальные торопятся к выходу. Завтра начнутся рождественские каникулы, наверно, всем не терпится поскорее доучиться и отдыхать. Я сижу на сиденье и смотрю на школу. Вот бы наша прошлая встреча была последней… Но утром Джей только пожелала мне «войти туда с гордо поднятой головой». Как это провернуть, она, правда, не сказала.

– Все нормально? – спрашивает Сонни.

Я пожимаю плечами.

– Не парься насчет этих двух, – успокаивает он. – Я же говорил, их тут с тех пор не было.

Он про Лонга с Тэйтом. В понедельник Сонни с Маликом написали мне, что охранники куда-то испарились. Впрочем, их-то я как раз и не боюсь. Черта с два они вообще вернутся. Но вот шепотки, косые взгляды, слухи…

– Я прикрою, – говорит Сонни и протягивает руку: – Позвольте, госпожа.

– Позволю, – улыбаюсь я.

Я беру Сонни под локоть, и мы выходим.

Как всегда, полшколы собралось перед входом. Косые взгляды и шепотки начинаются в первую же секунду. Кто-то пихает кого-то локтем, показывая на меня взглядом, и вот уже на меня смотрят двое, а вот – вообще все.

Я не этого хотела, когда жаловалась, что меня не замечают.

– Короче, – начинает Сонни, – я тут общался с одним парнем…

Я мгновенно разворачиваюсь к нему.

– Фамилия, имя, дата рождения, номер социального страхования?

– Блин, ну, Бри, можно я договорю?

– Не-а. – Если он хотел отвлечь меня от всеобщего внимания, ему удалось. – Где вы познакомились?

– Мы пока лично не знакомы. Только переписывались.

– Как его зовут?

– Я только ник знаю.

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать, как мне.

– Симпатичный?

– Он не присылал фоток.

Я поднимаю брови.

– Он точно существует?

– Точнее некуда. Мы несколько недель переписывались, и…

Я реально хватаюсь за сердце.

– Джексон Эммануэль Тейлор, ты переписываешься с каким-то парнем несколько недель, а я впервые об этом слышу?!

Сонни закатывает глаза.

– Ты все время раздуваешь из мухи слона. И лезешь в мою личную жизнь. И не умеешь хранить секреты. Так что да, ты впервые об этом слышишь только сейчас.

Я хлопаю его по руке. Он ухмыляется.

– Я тоже тебя люблю. Но я пока знаю только ник, Шустрый_Чел, и… Эй, что ты делаешь?

Я лезу в телефон.

– Гуглю его, конечно. Рассказывай дальше.

– Сталкерша. Короче, он написал мне несколько недель назад. Он фотограф и прислал мне снимок моего радужного кулака в Оук-парке.

Сонни рисует на разных зданиях Сада граффити и выкладывает в инстаграм[2] под ником «Соннышко». Только мы с Маликом знаем, что это он.

– Ого, он местный! А в каком районе живет?

– Ты-то и поможешь мне это выяснить, Оливия Поуп.

Мы с Сонни в свое время запоем смотрели «Скандал». Керри Вашингтон просто икона.

– А знаешь, это комплимент.

– Для тебя – еще какой. Короче, он сказал, что почувствовал в художнике родственную душу, и совершил передо мной каминг-аут. Ну мы и переписываемся.

Мы поднимаемся по ступенькам. Сонни улыбается смущенной улыбкой, какую я нечасто у него вижу.

– Офигеть, да он тебе нравится! – говорю я.

– Разумеется. Я ему, по-моему, тоже, но, Бри, строго говоря, мы даже не знакомы. Даже фотками не обменялись. Кто так вообще делает?

– Например, два представителя поколения социальных сетей, которое принято клеймить ограниченным и тщеславным, на самом же деле оно крайне закомплексовано и предпочитает прятаться за аватарами, не раскрывая лиц.

Сонни молча пялится на меня.

– В инстаграме[3] прочла, – отмахиваюсь я.

Сонни наклоняет голову.

– Я даже не понял, наезд это был или нет. А еще я недавно читал книгу, где два парня влюбились друг в друга, пока переписывались по электронной почте. Ну и я такой: блин, а вдруг и у нас получится?

– Но?.. – спрашиваю я. Здесь явно есть подвох.

– Я не могу позволить себе отвлекаться. На кону слишком многое.

– Если ты про всякую там подготовку к универу…

– Я про подготовку к жизни. Высокие оценки за ACT и SAT позволят мне поступить на сильную художественную программу, получить стипендию. Выбраться из Сада, в конце концов. Не факт, что потом все сложится, но, блин, я хоть четыре года поживу не в этом сраном районе с бандами и всякой дичью. Поживу там, где не надо бояться надеть не те цвета. Получить шальную пулю. Где не все подряд гомофобы.

Я его понимаю… но не до конца. Я немножко видела, что им с тетей Пуф приходится терпеть в их районе, но никогда не прочувствую этого до конца – на собственной шкуре.

– Ну а еще я должен быть хорошим примером для сестренок, – добавляет Сонни. – Если я ничего не добьюсь, они ни за что в себя не поверят.

– Сонни, много кто поступает в хорошие университеты, не отказываясь от личной жизни.

– Бри, я в курсе, но мне нельзя рисковать. Хорошо, что Шустрый меня понимает. Мы решили, ну, не торопиться. Думаю, я вам с Маликом про него не рассказывал как раз потому, что было так здорово никому ничего не объяснять и… просто быть, что ли.

Значит, со мной и Маликом он не чувствует, что «просто есть». Хотя, пожалуй, я его понимаю. Примерно за этим же я читаю рэп. Не хочу никому ничего объяснять. Хочу просто быть.

Я чмокаю его в щеку.

– Я очень рада, что ты его нашел.

Сонни косо на меня смотрит.

– Ты же не собираешься тут сопли разводить?

– Ни за что!

– Точно? Сейчас было капец как сопливо.

– Ничего не сопливо!

– А по-моему, сопливо.

– А вот это? – Я показываю ему средний палец.

– Вот такую Бри я узнаю.

Тролль.

Мы становимся в очередь перед входом. На досмотре сегодня незнакомые мужчина и женщина, они по одному прогоняют нас через рамки.

Меня вдруг начинает мутить.

В тот день у меня ничего такого с собой не было. И сегодня нет. Я даже сладости брать не стала. Ну нафиг ими торговать, если меня будут считать барыгой.

А трясусь я как настоящая барыга. Знаете, когда я захожу в какой-нибудь магазин в Мидтауне, который район, продавцы всегда или не спускают с меня взгляда, или вообще ходят по пятам. Я-то знаю, что воровать не собираюсь, но мне страшно, что они меня в этом заподозрят.

Не хочу, чтобы и новые охранники что-нибудь такое про меня подумали. Отсюда видно то самое место, где меня повалили на пол. Там ни крови, ни следа, но некоторые вещи невозможно забыть. Я легко смогла бы лечь лицом в ту же точку.

Дышать все тяжелее.

Сонни кладет ладонь мне на спину.

– Все будет нормально.

Женщина указывает мне на рамку. Та не пищит, и меня спокойно пропускают. Сонни тоже.

– У тебя первым уроком стихосложение, да? – спрашивает он так обыденно, как будто я только что не была на грани панической атаки.

Я судорожно сглатываю.

– Ага. У тебя история?

– Не, алгебра. Как будто эта фигня нужна, чтобы…

– Свободу Лонгу и Тэйту!

Мы оборачиваемся. Какой-то рыжеволосый белый парень смотрит на нас, поднимает вверх кулак и скандирует эту глупость. Его дружки ржут.

Всегда найдется какой-нибудь белый чувак, который станет нести хрень, чтобы рассмешить дружбанов. Обычно они пишут гадости в твиттере. А мы наткнулись на такой экземпляр в естественной среде.

– Эй, видишь эти орешки? – спрашивает его Сонни, держась за ширинку. – Почисти-ка их – себе и своим ку-клукс-клановцам!

Я хватаю его за руку:

– Не обращай внимания, – и тащу через вестибюль.

Малик уже тут как тут, пытается запихнуть учебники в и так битком набитый шкафчик. Каким-то чудом ему это каждый раз удается. Они с Сонни дают друг другу пять и разыгрывают полноценное приветствие Ваканды.

– Че как? – спрашивает Малик у нас обоих, но смотрит только на меня.

– Нормально, – отвечаю я.

– Офигенно! – поправляет Сонни. – Всем автобусом слушали песню Бри. Мощнейшая вещь!

– Да ладно, песня как песня, – смущаюсь я.

– Хватит скромничать! – возражает Сонни. – Уж получше, чем «Шикардосный» этого дебила Майл-Зи.

– Тоже мне достижение, – фыркаю я.

Малик оглядывает меня горящими глазами.

– Я чего-то такого и ждал.

А его улыбка… Иисусе, мне как будто весь мозг вынули.

Но это же Малик. Просто Малик. Малик, черт возьми!

– Спасибо.

– Дашь послушать? – спрашивает он.

На меня и так косятся. Нет, спасибо.

– Потом.

Он наклоняет голову, жалобно выгибает брови.

– Потом – это когда?

Я тоже наклоняю голову.

– Потом – это когда я захочу.

– Не, не вариант. Может, в обед?

– В обед?

– Ага. Хочешь, зайдем к Сэл.

Кажется, у меня завалялась парочка долларов на поход в пиццерию.

– Хорошо. Встретимся в полдень здесь же?

– Без меня, – говорит Сонни. – У меня подготовка к SAT.

– Ну да, – отвечает Малик, как будто прекрасно это знал. – Бри, потусим вместе?

Стоп. Он что?..

Он только что пригласил меня?.. Он реально позвал меня на свидание?

– А-ага… – Как мне вообще удалось выговорить хоть слово? – Хорошо.

– Кайф, кайф, – улыбается Малик, не показывая зубов. – В полдень, здесь же?

– Ага, в полдень.

– Окей, забились.

Звенит звонок. Сонни хлопает нас по плечам и уходит в крыло изобразительного искусства. Мы с Маликом обнимаемся и тоже расходимся. На полдороге он оборачивается и говорит, шагая спиной вперед:

– Бризи, слушай сюда! Я даже не сомневаюсь, что песня огонь.

Одиннадцать

У меня на уме все что угодно, но не то, что надо.

Малик позвал меня на свидание. Вроде бы.

Сейчас будет откровение. Дедушка говорит, что я делаю странные выводы быстрее, чем вши прыгают с одного белого на другого. Так сказать может только дедушка, но в чем-то он прав. Впервые он так сказал, когда мне было девять и мы с Треем только узнали, что у дедушки диабет. Я тогда расплакалась:

– Теперь тебе отрежут ноги и ты умрешь!

Я любила развести трагедию. А еще я тогда только посмотрела «Пищу для души». Спи спокойно, мама Джо.

Ладно, может, я и тороплюсь с выводами, но, мне кажется, Малик все-таки позвал меня на свидание, просто не говоря прямо. Ну, знаете, типа: «Мы друзья, а друзья все время вместе тусят… а прикольно будет затусить только вдвоем».

По-моему, так бывает, и это нормально. Или я принимаю желаемое за действительное. Буду думать, что бывает. Хоть отвлекусь от этих взглядов в коридорах.

Кто-то смотрит с сочувствием. Кто-то с удивлением: почему это меня не упекли в тюрьму или типа того? Кто-то как будто хочет со мной заговорить, но не знает, что сказать, и сверлит взглядом. Пара человек перешептываются. Какой-то кретин, когда я прохожу мимо, произносит сквозь кашель «барыга», думая, что я не услышу.

Мама велела мне ходить с гордо поднятой головой, но что-то не получается. Вот бы меня снова никто не замечал.

Я захожу в класс, и все вдруг замолкают. Ставлю пять баксов, что болтали обо мне.

Миссис Мюррэй смотрит на меня из-за своей книги, закрывает ее и кладет на стол. Ее улыбка так сочится сочувствием, что превращается в гримасу боли.

– Здравствуй, Бри. Рада, что ты снова с нами.

– Спасибо.

Она явно не знает, что дальше говорить. Очень плохой знак: миссис Мюррэй никогда не теряется.

Под взглядами всего класса я сажусь на свое место. Ничего, справлюсь.

В полдень я решительно направляюсь к шкафчику. Смотрюсь в экран телефона: как там волосы? В понедельник я несколько часов сидела в ногах у Джей, и она заплела мне афрокосички в виде рыбьей кости, на концах переходящие во французские косы. Вышло красиво? Красиво. Только вот мучительно. Волосы стянуты так туго, что я чувствую, как ворочаются мысли.

Малик длинный, выше многих, и я сразу вижу, что он идет в мою сторону, смеясь и с кем-то болтая. Наверно, с Сонни?

Но Сонни не похож на миниатюрную чернокожую девочку с пучком.

– Прости, задержался, – говорит Малик. – Ждал Шену.

Шена, та самая, из автобуса, одевается. Малик подает ей куртку.

– Боже, боже, как не терпится! Сто лет в «У Сэл» не была, реально!

Кажется, теперь я понимаю, что чувствует лопающийся шарик.

– Хм… ты не сказал, что придешь с Шеной.

– Да ладно, Малик, правда? – Шена шлепает его по руке. – Жопа забывчивая!

Вообще-то шлепать его по руке – моя привилегия, а не ее.

Он, смеясь, перехватывает ее руку.

– Какая ты грозная. Прости, совсем забыл. Бри, готова?

Что, блин, происходит?

– Да, конечно.

Я ухожу вперед. Понятно, что они общаются: у танцоров после уроков стоят репетиции, а Малик иногда засиживается над своей документалкой, и они с Шеной вместе едут на городском автобусе до Сада. Но я не знала, что они общаются настолько близко.

Мы выходим на тротуар; они идут сзади, болтая и смеясь. Я вцепляюсь в лямки рюкзака. До «У Сэл» всего пара кварталов. Обычно, когда мы идем куда-нибудь в Мидтауне, который район, нам нужно соблюдать негласные, но твердые правила.

1. Если заходишь в магазин, не клади руки в карманы и не открывай рюкзак. Не давай повода обвинить тебя в воровстве.

2. Всегда говори «мэм» или «сэр», разговаривай спокойно и вежливо. Не давай повода счесть тебя агрессивным.

3. Не заходи в магазины, кафе или куда-то еще, если не собираешься ничего брать. Не давай повода заподозрить тебя в попытке ограбления.

4. Если за тобой ходит продавец магазина, не подавай виду. Не давай повода подумать, что ты что-то замышляешь.

5. Да просто не давай им повода. И все.

Вот только иногда я все делаю как надо и все равно огребаю. Как-то несколько месяцев назад мы с Сонни и Маликом зашли в магазин комиксов, и продавец постоянно ходил за нами. Малик все заснял на камеру.

«У Сэл» – одно из немногих мест, где можно забить на правила. Стены грязные и закопченные, кожа на диванах потрескалась. В меню из здоровой пищи только острый перец и лук – добавки к пицце.

Большая Сэл принимает заказы за стойкой и криком передает указания на кухню. Если что-то слишком долго готовят, она спрашивает:

– Мне что, пойти к вам и сделать все самой?

Она совсем миниатюрная, но весь Мидтаун – и весь Сад тоже – знает: с ней шутки плохи. На ее кафе никогда никаких граффити – редкое достижение.

– Привет, Бри, привет, Малик, – здоровается она, когда подходит наша очередь. Трей работал у нее еще в старших классах, и с тех пор Сэл – наша дорогая итальянская тетушка. – А что с вами за очаровательная юная дама?

– Шена, – представляет Малик. – Она давненько здесь не была, простите уж ее.

Шена в шутку пихает его локтем.

– Ах ты стукач!

Ну ни фига себе у них близкие отношения.

– Да ладно, я не сержусь, – отвечает Сэл. – Вот попробует кусочек – и станет заходить почаще. Что будете заказывать?

– Среднюю пеперони и добавить сыра? – спрашиваю я Малика. Это наш обычный заказ.

– Ой, а можно еще туда канадского бекона? – спрашивает Шена.

– Я не против, – отвечает Малик.

Во-первых, кто вообще кладет в пиццу канадский бекон?

Во-вторых, эта хрень даже на бекон не похожа. Канадцы, не обижайтесь, но это просто ветчина для худеющих.

Сэл принимает заказ, берет у Малика (он сказал, что заплатит за всех) деньги, раздает нам стаканы и отправляет искать стол. Еще она говорит, что Трея мы не застали. Он ушел обедать. Видимо, даже пицца может надоесть.

Мы наливаем себе газировки из фонтана и показываем Шене наш любимый столик в углу, где мы обычно сидим втроем с Сонни. Там почему-то всегда свободно. Честно, я не могу представить, как сажусь где-то еще. Наш столик для нас примерно то же самое, что для прихожан храма их скамьи: если кто-то вдруг займет его, мы одним только взглядом испепелим его на месте.

Малик закидывает руку на спинку дивана. По факту – обнимает за плечи Шену. Но я буду делать вид, что он просто закинул руку на спинку.

– Бри, включишь песню? – просит он.

Шена отпивает газировки.

– Что за песня?

– Бри на днях записала свой первый трек. Весь школьный автобус сегодня слушал.

– О, я тоже хочу! – отвечает Шена.

Если бы она утром ехала со всеми и там ее услышала, я была бы не против. Но теперь… теперь все иначе.

– Может, в другой раз.

– Да ладно, Бри, ну чего ты? – спрашивает Малик. – Уже все, кроме меня, слышали. Чувствую себя каким-то изгоем.

Прямо как я сейчас, ага.

– Не такая уж она и классная, – отмахиваюсь я.

– Она по-любому огонь, я слышал от тебя достаточно мегаохрененных строчек. Например… «По улицам бродит зверь один…»

– «Его называют крэк, кокаин», – вспоминаю я собственные слова.

– «Он прокусывает вены, втирается в доверие, и твоя мама милая теперь не мама тебе, только фамилия твоя – ее», – заканчивает Малик. – Ну и мое самое любимое: «Он безоружен и опасен, Америка создала нас с ним, но говорит о нас, лишь…»

– «Когда мы умираем, нас в этом обвиняя», – договариваю я.

– Сильно, – говорит Шена.

– У Бри талантище, – отвечает Малик. – Короче, песня по-любому крутая. Только пообещай, когда прославишься, не забывать старых друзей. Я знал тебя, еще когда ты боялась Большой Птицы.

– Большой Птицы? – прыскает Шена.

– Ага, – фыркает Малик. – Бри зажмуривалась каждый раз, когда он появлялся в «Улице Сезам». Однажды на день рождения Сонни его отец надел костюм Большой Птицы, и Бри с воплями сбежала.

Шена хохочет. Я стискиваю зубы. Вообще-то он не имел никакого права ей это рассказывать и выставлять меня посмешищем.

– Такая огромная птица – это же ненормально! – выплевываю я.

Ну правда же. Вот канарейка Твити – самое то, обожаю его. А Большая Птица – мутный тип. Вы вообще его гнездо видели? Он там небось трупы прячет.

Увидев, что мне ни хрена не смешно, Малик перестает хохотать.

– Бри, расслабься, я просто шучу.

– Ладно, – бормочу я, – хрен с тобой, – достаю телефон и запускаю песню.

Шена пританцовывает.

– Ого, а бит ничего так.

Начинается первый куплет, и брови Малика встают домиком. И до конца песни так и стоят. На словах про Лонга с Тэйтом они с Шеной внимательно смотрят на меня.

– Круто, Бри, круто, – говорит Шена, дослушав.

– Ага. – Малик закусывает губу. – Мощно.

Но выражение его лица говорит о другом.

– Что не так? – спрашиваю я.

– Просто… просто ты читаешь о том, чего никогда не делала.

– Малики, по-моему, ты не совсем понял… – возражает Шена. Что еще за «Малики»? – Бри и не говорит, что она этим всем занимается. Песня о том, что этого от нее ждут.

– Вот именно! – говорю я.

– Я-то понял, но, мне кажется, много кто не поймет, – отвечает Малик. – И чего это тебя на стволы потянуло?

Да блин, реально?

– Малик, какая разница?

Он поднимает руки в знак примирения.

– Забей, закрыли тему.

Ну все, еще чуть-чуть, и я взорвусь.

– Да что с тобой такое сегодня?

– Это я у тебя должен спрашивать.

Официант ставит на стол раскаленную пиццу. Мы молча принимаемся за еду.

Через какое-то время Шена кладет свой кусок на тарелку и вытирает руки салфеткой.

– Бри, вообще я хотела с тобой поговорить.

– Да?

– Да. Насчет того случая.

– Ясно.

– Ага. – Она, замявшись, смотрит на Малика. Он еле заметно кивает, будто подбадривая ее. – Мы поговорили с ребятами… Лонг с Тэйтом, судя по всему, чаще обыскивают вполне определенную группу студентов.

Могла бы и не стесняться.

– Ты хотела сказать, всех, кто не белый.

– Ну да. Это же бред полный, понимаешь? Вернее, да, теперь-то понимаешь… – Она закрывает глаза. – Блин, хреново прозвучало. Плохой из меня оратор.

Малик накрывает ее ладонь своей.

– Все у тебя хорошо получается. Правда.

Я не могу отвести взгляда от их ладоней. Мой мир рушится. Он… Они…

Между ними что-то есть.

А я-то размечталась. Он мой Люк, я его Лея. И больше ничего.

Малик гладит большим пальцем ладонь Шены, та улыбается ему, потом смотрит на меня. Мне каким-то чудом удалось сдержать слезы.

– Мы с ребятами поговорили и решили что-то предпринять.

Я забыла, как разговаривать. А сердце, похоже, забыло, как биться.

– Что-то – это что, например?

– Пока не знаем. Мне еще с прошлогодних протестов хотелось что-нибудь такое придумать. Не могу просто сидеть и смотреть, как это все происходит. Мы надеемся, что ты к нам присоединишься.

– Мы создали неофициальное школьное объединение чернокожих и латиноамериканцев, – добавляет Малик.

Я об этом почему-то впервые слышу.

– Мы хотим потребовать у администрации перемен. Все же знают, что мы нужны школе. Они пустили к нам школьные автобусы чисто ради грантов. Если все узнают, что темнокожих ущемляют…

– У школы будут проблемы, – продолжает Шена.

– Ага. А если все узнают, что сделали с тобой…

Стоп, стоп.

– Кто сказал, что я хочу быть лицом вашего сопротивления?

– Бри, выслушай меня, пожалуйста, – говорит Малик. – Пара человек уже загрузила в Сеть записи, но там видно, только как ты уже лежишь на полу. Я заснял все с самого начала. Это можно выложить.

– Зачем?

– Чтобы было видно, что ты ничем этого не заслужила, – говорит Малик. – Все эти слухи – просто попытки оправдать случившееся.

– Ага, – говорит Шена. – Я уже слышала, что некоторые родители на стороне охраны, потому что думают, что ты барыжишь. Они хотят вернуть Лонга и Тэйта.

А вот это уже удар под дых.

– Да ладно?

Теперь понятно, чего тот парень орал: «Свободу Лонгу и Тэйту». Вернее, орал он, потому что мудак, но все равно стало понятнее.

– Бред полный, – кивает Малик. – Но, как знать, может, из моего видео что-нибудь да выйдет?

Знаю я, что из него может выйти. Оно может разлететься по всем новостным каналам и соцсетям, чтобы по всему миру люди смотрели, как меня швыряют на пол. В конце концов все, конечно, про меня забудут, потому что – правильно – примерно то же самое случится с другим чернокожим в каком-нибудь «Вафл-хаусе», или «Старбаксе», или еще где-нибудь, и все переключатся на новый случай.

Я бы лучше вообще забыла тот день. Да мне и не до этого. У нас, блин, отопления нет.

Малик подается вперед.

– Бри, у тебя есть реальный шанс что-то изменить. Если я выпущу это видео с твоим комментарием, ситуация в школе действительно может улучшиться.

– Тогда сам и комментируй, – отзываюсь я.

Он выпрямляется.

– Офигеть. Я правильно тебя понял? Читать рэп про стволы и прочие вещи, к которым ты не имеешь никакого отношения, – это нормально, а дать конструктивный комментарий по поводу того, что действительно с тобой произошло, – нет? Бри, как-то дешево ты продалась.

Я окидываю его ледяным взглядом.

– Прости, чего?

– Давай начистоту, – отвечает он. – Ты написала эти строчки только потому, что так пишут абсолютно все. Это легкий способ хайпануть и заработать денег.

– Не-а, ни хрена не все пишут песни о том, как их швырнули на пол!

Я почти кричу. К нам оборачиваются несколько голов.

– Не твое дело, – сквозь стиснутые зубы продолжаю я, – почему там именно такие слова. Но я сказала все, что хотела сказать, и по поводу того случая тоже. И больше о нем не скажу ничего. Но если даже я написала все это чисто ради хайпа и легких денег, мог бы за меня порадоваться. Вообще-то у моей семьи сейчас огромные проблемы. Сперва проснись без отопления, а потом уже на меня наезжай.

Через несколько секунд до него вроде бы доходит, и у него глаза лезут на лоб: кажется, он все-таки вспомнил, что Джей уволили и что у нас нет газа, и прихренел от собственной забывчивости. Он то открывает, то снова закрывает рот: ему явно стыдно.

– Бри, прости…

– Малик, иди на хер, – по куче причин сразу отвечаю я, встаю, надеваю капюшон и выхожу из пиццерии.

Двенадцать

Я не разговаривала с Маликом до конца дня. Видела его в коридорах, но делала вид, что не узнаю. Домой он едет на школьном автобусе и сидит с Шеной – видимо, потому, что я на него обижена.

Сонни расстроен.

– У вас что ни ссора, то Капитан Америка против Железного Человека, а я такой Питер Паркер, благоговею перед обоими. И, блин, не могу себе сторону выбрать.

– И не выбирай. Но ты же помнишь, что Питер технически был заодно с Железным Человеком?

– Бри, я вообще не о том!

Хреново, что он оказался меж двух огней, но деваться некуда. Я не собираюсь разговаривать с Маликом, пока он не извинится. «Дешево продалась», серьезно? Хватило бы и того, что он поднял меня на смех, лишь бы повеселить Шену.

Ладно, немножко я была зла уже за то, что он ее привел. Но мне простительно. Я понятия не имела, что между ними что-то есть, а потом вдруг пошла обедать с лучшим другом – а я там третья лишняя.

А я-то еще надеялась, что это свидание. Но тут я уже зла скорее на себя. Я постоянно влюбляюсь в парней, которые никогда не влюбятся в меня. Судьба у меня такая.

Ладно, мне не до Малика. Меня больше заботит холодильник: я открыла его, а он почти пустой.

Сегодня второй день каникул, и я зависла перед холодильником. Уже успела пересчитать все, что там есть. Восемнадцать предметов. Восемь яиц, четыре яблока, две стограммовых пачки масла, баночка клубничного желе (можно смешать с банкой арахисового масла из шкафчика), галлон молока, галлон апельсинового сока, буханка хлеба. В морозилке дела не лучше: упаковка замороженной курицы, килограмм на пять, пачка гороха, пачка кукурузы. Хватит на обед сегодня и завтра. Что будет потом, не знаю. Рождество – один большой знак вопроса.

Трей засовывает руку в холодильник.

– Бри, хватит выпускать холодный воздух.

Осталось семь яиц: одно забрал Трей. И хлеб тоже.

– Ты говоришь как бабушка!

Я на десять секунд оставлю холодильник открытым, и начинается: «Закрой немедленно, а то вся еда протухнет!»

– Эй, вообще-то она правду говорила, – возражает Трей. – И счет на электричество набежит.

– Ой, все.

Я закрываю холодильник. Дверца увешана свежими квитанциями. За газ заплатили, поэтому у нас тепло и почти нечего есть. Между едой и отоплением Джей выбрала второе, потому что холодно, а на следующей неделе обещали метель. Она считает, что мы как-нибудь продержимся на наших запасах.

Однажды настанет день, когда не придется ни держаться, ни выбирать. Надеюсь.

– И что мне есть на завтрак?

Трей разбивает яйцо в раскаленную сковороду.

– Сделай яичницу, как я.

– Ненавижу яйца! – И он это знает. Они слишком… ну, яйца.

– Тогда поешь арахисового масла с желе.

– На завтрак?

– Лучше, чем ничего.

На кухню входит Джей, стягивая волосы в хвост.

– О чем спор?

– Есть почти нечего, – жалуюсь я.

– Знаю. Я заеду в общественный центр. Джина говорит, там дают еду. Можно набрать чего-нибудь, до января продержимся.

Трей кладет яичницу на кусок хлеба.

– Ма, может, пора по делам?

Это он про службу социального обеспечения. Так всегда говорят ребята из Сада. Если говорить «по делам», никто не станет расспрашивать. Но все и так поймут, о чем речь. Зачем тогда шифроваться?

– Ну уж нет, туда я не пойду, – отвечает Джей. – Не дам им повода унижать мое достоинство только потому, что я имею наглость просить о помощи.

– Но если они помогут…

– Нет, Брианна, поверь мне. Дядя Сэм ничего просто так не даст. Он за жалкие гроши лишит тебя остатков достоинства. Да и не дадут мне ничего. Безработным студентам талонов на еду не дают, а отчисляться я не собираюсь.

Кошмар какой-то. Это просто зыбучие пески: чем больше мы дергаемся, тем глубже увязаем.

– Ма, я просто сказал, что это было бы кстати, – говорит Трей. – Нам очень нужна помощь.

– Я обещаю, что дома будет еда. Не волнуйся, ладно?

Трей тяжело вздыхает.

– Ладно.

– Спасибо. – Джей чмокает его в щеку и стирает след от помады. – Бри, поедешь со мной в центр.

– Почему?

– Потому что я так сказала!

– Дорогие чернокожие родители! Это плохой ответ. С уважением, Брианна Джексон от имени всех чернокожих детей мира. P. S. Нам не хватает смелости высказать это вам в лицо, и мы просто уходим к себе переодеваться, бормоча это послание себе под нос.

– Чего-чего? – переспрашивает Джей.

– Ничего!

Блин, уже даже побормотать нельзя.

Общественный центр всего в паре улиц от нас, на Эш-стрит. Еще нет восьми утра, но парковка уже забита до отказа, рядом стоит восемнадцатиколесная фура, груженная всякими коробками, а очередь выходит на улицу.

И фургон новостников приехал.

Ну блин.

– Не хочу попадать в новости! – говорю я, пока Джей паркуется.

– Ты в них и не попадешь.

– Мало ли, камера меня захватит.

– И что?

Она не понимает.

– А если кто-то из школы увидит?

– Чего тебя так заботит, что они скажут?

Я закусываю губу. Если кто-то увидит, я стану для всех нищей как церковная мышь девчонкой в поддельных тимбах: сперва ее швырнули на пол, а теперь ей нечего есть.

– Малышка, нельзя так волноваться, что о тебе подумают, – наставляет Джей. – Всегда найдется кто-нибудь, кому ты не нравишься, но необязательно обращать внимание.

Я не могу оторвать взгляда от фургона новостников. Как будто не обращать внимания – это так просто.

– Может, мы…

– Нет. Мы зайдем, возьмем еды и скажем спасибо. А то есть будет не «почти нечего», а совсем нечего. Понятно?

– Понятно, – вздыхаю я.

– Хорошо, идем.

Очередь продвигается довольно быстро, но, кажется, в ближайшее время не закончится. Мы тоже встаем, и через минуту за нами уже четыре человека. Кого тут только нет: мамы с детьми, пожилые люди на костылях… Кто-то кутается в пальто, на ком-то и одежда, и обувь, похоже, из мусорки. Изнутри громко играет рождественская музыка, волонтеры, разгружающие фуру, нацепили колпаки Санта-Клауса.

Мужчина из фургона ведет вдоль очереди объективом камеры. Видимо, кому-то нравится смотреть, как бедняки из гетто клянчат еду.

Я рассматриваю собственную обувь. Джей берет меня за подбородок и шепчет: «Голову вверх!» Чего ради? Здесь-то чем, блин, гордиться?

– Твоя девчонка? – спрашивает стоящая за нами женщина в куртке на молнии, домашних тапках и бигуди. Как будто встала с кровати и сразу сюда.

Джей ерошит мне волосы.

– Да, моя малышка. Единственная дочь.

– Как мило, что она пришла с тобой. Своих я так от телевизора и не оторвала.

– Поверь, мне пришлось потрудиться.

– Эти дети не понимают своего счастья. Но всю еду съедят как миленькие.

– Правда жизни, – вздыхает Джей. – Сколько их у вас?

Реально, куда бы мы с ней ни пошли, она всегда завязывает разговоры с незнакомцами. Такая уж она общительная. Я больше по части «окей, люди существуют, но разговаривать-то с ними зачем?».

Пока мы добираемся до входа, я успеваю узнать всю историю жизни этой женщины. А еще она рассказывает Джей про церкви и другие места, где раздают еду. Джей все записывает. Кажется, пора привыкать к такой жизни.

В помещении спортзала расставлены столы, заваленные одеждой, игрушками, книгами и упаковками еды. Волонтер записывает данные Джей, выдает ей коробку и приглашает пройти к столам. Другие волонтеры раздают еду. Рядом с кольцами для баскетбола стоит чернокожий Санта с мешком и угощает детей конфетами. Ему помогает, не забывая позировать для селфи, парень с выбритыми на висках молниями. На нем толстовка с надписью «Мистер Шикардосный».

Я давно подозревала, что Бог на самом деле сценарист и ему нравится придумывать для меня дурацкие ситуации. Ну типа «ха-ха, этой девчонке не просто пришлось побираться на раздаче еды, но еще и на глазах у Майл-Зи, ща лопну от смеха».

Этому шоу нужно сменить режиссера.

Джей следит за моим взглядом.

– Это ведь тот парень с батла? У которого еще песня дебильная?

Откуда она все это знает?

– Угу.

– Не обращай внимания.

Ага, щас. Песня, конечно, дебильнее некуда, но я из дома не могу выйти, чтобы ее не услышать.

Когда уже тетя Пуф расскажет, что делать с моей собственной песней? Но от тети по-прежнему никаких вестей. Я не волнуюсь. С ней такое бывает.

– Вперед. – Джей берет меня за руку. – Мы, по крайней мере, пришли только за едой. Остальное у нас есть. Кое-кому здесь повезло меньше.

Первый стол завален консервами. Ими заведуют две пожилые дамы, чернокожая и белая, в одинаковых свитерах с оленями.

– Сколько ртов кормишь, дорогуша? – спрашивает у Джей чернокожая.

Вторая смотрит на меня с еле заметной улыбкой, а от выражения ее глаз мне хочется выть. В них сострадание.

Мне хочется сказать ей, что обычно у нас все не так. Обычно мы не стоим в огромных очередях и не клянчим еду. Иногда наш холодильник пустел, но раньше мы всегда знали, что скоро в нем снова будет еда.

Хочется попросить ее не смотреть так больше.

Сказать, что однажды я решу все наши проблемы.

Что я мечтаю отсюда вырваться.

– Пойду пройдусь, – бормочу я Джей.

Еда стоит вдоль одной стены зала, а напротив – одежда, игрушки и книги. Рядом со столом для книг и игрушек стоит Майл-Зи, вокруг него скачут мелкие дети и танцуют его танец, а операторша все это снимает.

Я отхожу от них подальше и направляюсь к столу с обувью. Длиной он примерно как стол в школьной столовой. Обувь разложена по размерам. Вся она ношеная, и хорошо, если одним человеком. Я заглядываю в ряд с женским шестым размером – ну а почему бы нет?

И вдруг вижу их.

Они выше большинства других пар. На пальцах левого маленькая потертость, а так они почти новые, даже кожаный ярлычок с цепочки не оторвался. Тимбы.

Я беру их в руки. Это не моя паленка с барахолки: на боку клеймо в виде дерева.

Я сейчас могу взять себе настоящие тимбы!

Опускаю глаза на свою обувь. Джей сказала: брать только еду. Эта пара должна достаться тому, кому вообще надеть нечего. А не мне.

И все-таки… У меня почти вытерлись стельки. Так уже много дней. Джей я ничего не говорила. Потерплю. Обувь мне покупать сейчас не на что.

Я прикусываю щеку. Можно взять тимбы, но, как только я возьму их и пойду домой, я окажусь в жопе. Мы все окажемся в жопе. Это будет значить, что мы докатились и нуждаемся в обуви, которую кто-то отдал на благотворительность.

Я не хочу, чтобы до этого доходило. Но, по-моему, уже дошло. Я закрываю рот рукой, сдерживая всхлипы. Джексоны не плачут, особенно – в общественных центрах, где на них смотрят с состраданием, а камеры новостников выискивают самые жалкие кадры. Я стискиваю зубы – буквально, – вздыхаю поглубже и ставлю ботинки обратно на стол.

– Может, хоть примеришь, Ловорезка? – спрашивает кто-то за спиной.

Я оборачиваюсь. У чернокожего Санты, оказывается, темные очки, два золотых клыка и несколько шикарных цепочек. Может, конечно, традиционный костюм Санты поменяли, а мне никто ничего не сказал, но, по-моему, это Суприм, бывший менеджер отца.

– Что может быть круче настоящих тимбов! – говорит он. – Давай, примерь.

Я скрещиваю руки на груди.

– Не, перебьюсь.

Есть правила батлов, а есть правила жизни после батлов. Первое правило – всегда будь начеку. В нашу с Супримом последнюю встречу я размазала его сына на Ринге. Едва ли ему это понравилось. Откуда мне знать, может, он сейчас примеряется, чтобы ударить?

Второе правило – ничего не забывать. Я не забыла, как он ржал над дерьмом, которое Майл-Зи сморозил про моего отца. Этого я так просто не прощу.

Суприм тихо хмыкает.

– Ого, а ты совсем как твой папка. Я еще почти ничего не сказал, а ты уже рвешься в бой.

– А что, будет бой? – Ну типа, если бычишь, отвечай за базар.

– Не, я не зол. На Ринге ты выставила Майл-Зи полным идиотом, но тебя тут винить не в чем. Он плохо сосредоточился.

– По-моему, он был вполне сосредоточен. Достаточно, чтобы оскорбить память моего папы.

– Ну точно, вылитый Ло. Из-за одной строчки!..

– Это была не просто строчка!

– Да, но это всего лишь батл. Майл-Зи просто хотел выбить тебя из колеи. Ничего личного.

– Ладно. Лично вы оба идите на хер. – Я отворачиваюсь. Мы молчим.

Наконец Суприм подает голос:

– Тебе нужны ботинки, да?

Ложь дается легко:

– Нет.

– Даже если нужны, стыдиться нечего. Я и сам через это прошел. Когда я был мелким, мамка меня таскала всюду, где давали халяву.

– Моя мама меня обычно никуда не таскает!

– А, в первый раз, – кивает он. – Это всегда самое сложное. Особенно когда все смотрят с сочувствием. Рано или поздно перестанешь замечать.

Не верю.

– Короче, я подошел не затем, чтобы лезть в твою жизнь. – Да ладно? – Увидел вас с Джейдой и решил поддержать. На Ринге – это было мощно.

– Я в курсе. – На самом деле нет, но нельзя давать слабину.

– Я в тебе заметил то, чего давно не видел, – продолжает он. – Мы в индустрии называем это «то самое». Никто не может объяснить, что это за штука, но ее ни с чем не перепутать. В тебе оно есть. – Он смеется. – Охренеть сколько.

Я разворачиваюсь.

– Правда?

– Ага. Ло бы гордился до усрачки.

У меня что-то екает в груди. Не понять, то ли больно, то ли приятно. Может, и то и другое.

– Спасибо.

Он сует в рот зубочистку.

– Плохо, что ты ничего с этим не делаешь.

– В смысле?

– Я тебя загуглил. Ни треков, ничего. Ты продолбала шанс. Майл-Зи вот продул и все равно хайпанул. С хорошим менеджером ты бы уже его обогнала.

– Мой менеджер – моя тетя.

– Кто? Эта мелкая, которая всегда таскалась за Ло?

Тетя Пуф боготворила отца. Говорит, что все время ходила за ним как тень.

– Да, она.

– Ясно. Дай-ка угадаю, она узнала, что у Ди-Найса контракт на миллион, и собирается таскать тебя на Ринг в надежде, что у тебя тоже будет контракт.

Да, но его это не касается.

Суприм поднимает руки, как бы сдаваясь.

– Эй, я не хочу сказать ничего плохого. Половина района сейчас пытается сделать то же самое. Но давай честно, малышка. Если хочешь чего-то добиться, одного Ринга недостаточно. Нужно писать песни. Я сказал это Ди-Найсу, и взгляни, чего он достиг.

– Вы что, его менеджер?

– Ага. Уже год. Ринг не дал ему контракта. Только немножко внимания. Контракт он получил за свою музыку. Твой папка тоже. Немножко хайпа, нужная песня в нужное время, потом – бум! – и он взлетел.

Нужная песня…

– А как вы понимаете, нужная песня или нет?

– Я с первых нот чую хиты. Пока еще не ошибался. Посмотри на «Шикардосного». Сам знаю, она тупая, но ведь хит же. Иногда одной песни достаточно.

Одна у меня как раз есть.

– Ладно, – спохватывается Суприм, – я просто хотел поддержать. Если бы не твой папка, я бы, наверно, таких высот не достиг. Так что, если вдруг понадобится помощь… – Он дает мне визитку. – Звони, – и уходит.

Он чует хиты, а мне как раз нужен хит. Может, тогда через год я уже не буду клянчить еду.

– Стойте! – окликаю я.

Суприм останавливается. Я достаю из кармана телефон.

– У меня есть одна песня.

– И?

Повисает мучительная пауза – он ждет, что я еще скажу.

– Ну, я… – слова вдруг застревают в горле. – Я не знаю, хорошая она или нет. Одноклассникам нравится, но…

Он ухмыляется.

– И ты хочешь знать мое мнение?

И хочу, и нет. А если он скажет, что песня фигня? Хотя с каких это пор меня заботит его мнение? Мой папа его уволил. Его сын нес про меня бред на батле.

Но это он сделал из отца легенду. Он устроил Ди-Найсу контракт на миллион. Ну и Майл-Зи, конечно, дерьмо еще то, но Суприм и для него кое-чего добился.

– Да, – отвечаю я, – ваше мнение было бы кстати.

– Хорошо. – Он достает из кармана наушники. – Включишь?

Я открываю песню и отдаю Суприму телефон. Он включает в него наушники, сует их в уши и слушает.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы не тряслись. Обычно я легко читаю людей, но его лицо как чистый лист новой тетради. Он даже не кивает в такт.

Меня тошнит от страха.

Наконец самые долгие три минуты в моей жизни заканчиваются, Суприм отсоединяет наушники и молча возвращает мне телефон.

Я сглатываю.

– Все плохо?

Уголки его губ ползут вверх, складываясь в улыбку.

– Малышка, это хит.

– Реально?

– Еще как реально! Эта песня может сделать тебя звездой!

Охренеть.

– Только не надо меня обманывать.

– Я и не обманываю. Хук удачный, текст сильный. Ты ее в Сеть выкладывала?

– Нет.

– Слушай, выложи и скинь мне ссылку. Я кое-кому позвоню, посмотрю, что можно сделать. Сейчас у всех каникулы, пока что особо ничего не жди. Но если я поговорю с нужными людьми, у тебя может начаться другая жизнь.

– Все так просто?

Он ухмыляется, обнажая золотые клыки.

– Так просто.

К нам подходит Джей с коробкой в руках.

– Бри, пора… – и, прищурившись, рассматривает Санту. Не сразу, но узнает: – Суприм?

– Давно не виделись, Джейда.

Она не улыбается ему в ответ, но и молний глазами не метает.

– Что ты здесь забыл?

Суприм перекидывает через плечо мешок Санты.

– Как раз рассказывал Бри, что мелким постоянно шлялся на раздачу еды. Ну и решил, что мы с сыном теперь, выбившись в люди, можем отдать долг. Заодно пусть поймет, как ему в жизни повезло.

Я еле удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Что бы сказали все пришедшие сюда, если бы услышали, что Майл-Зи притащили сюда посмотреть, как им плохо, чтобы он не зазнавался? Он вернется в свой богатенький домик в пригороде и от силы через неделю думать о нас забудет, а наши проблемы никуда не денутся.

Не надо делать из моей жизни шоу для одного зрителя.

– Хорошо выглядишь, – говорит Джей Суприм. Он не флиртует – так говорят людям, которые слезли с наркотиков. – А вы, значит, теперь сюда ходите?

– Угу, – отвечает Джей. – Выбора не было.

– Если что, вы всегда можете попросить помощи у меня. Ло был мне как младший брат. Хоть мы и разошлись, он бы хотел…

– Нам с Брианной пора, – обрывает его Джей.

Если упомянуть папу – дальше все непредсказуемо, как погода. Иногда Джей рассказывает мне истории, которые я потом храню вместо настоящих воспоминаний. Иногда его имя превращается в плохое слово, и нам нельзя его говорить. Видимо, сегодня как раз такой случай.

– Пошли, – говорит мне Джей.

По пути к выходу из спортзала я оборачиваюсь. Суприм смотрит на меня с сочувственной улыбкой.

Новых посетителей больше не пускают. Пара волонтеров объясняют остаткам очереди, что пора расходиться. Новостники уже уехали: никому не интересно записывать бранные слова или снимать мать с примотанным к бедру младенцем, которая умоляет дать ей еды.

Самое тяжелое – идти мимо рядом с мамой, которая тащит полную коробку еды, и знать, что ничего не можешь отдать – самим нужно.

Я помогаю Джей загрузить коробку в джип. Внутри консервы, полуфабрикаты, замороженная индейка…

– Какое-то время продержимся, – говорит она. – Буду носиться с этой индейкой как Бабба, друг Форреста Гампа.

Это мой самый любимый фильм (вру, конечно, самый любимый после Ваканды, Ваканда навеки). Не знаю, есть что-то в том, во скольких исторических событиях поучаствовал этот простой, наивный парень. Начинаешь верить, что нет ничего невозможного. Если уж Форрест Гамп встречался с тремя президентами, я уж как-нибудь вырвусь из Сада.

Мы уезжаем, а на парковку набиваются новые машины. Может, новостники еще вернутся. С кого-нибудь станется поднять шум.

– Повезло, что успели проскочить, – говорит Джей.

Страшно, что у нас есть еда только благодаря везению. Хотя в фильме про Форреста Гампа было точно так же. Ему все время везло оказаться в нужном месте в нужное время.

А что, если мне так же повезло с Супримом?

– О чем вы с ним разговаривали? – спрашивает Джей.

Я ерзаю в кресле: про песню я ей не рассказывала. Если я спешу с выводами, Джей летит к ним со скоростью света. Ей будет плевать, в чем смысл моих строчек, при одном упоминании «глока» она закопает меня на три метра. Двух ей будет мало.

Лучше я сперва посмотрю, что из этого всего выйдет. Ну типа, если я подпишу контракт на миллион долларов, как Ди-Найс, ей будет сложновато со мной ругаться, ведь правда?

– Мы просто обсудили батл и всякое такое, – отвечаю я. – Суприм говорит, во мне есть «то самое». Ну что-то такое, что делает звезд звездами.

– Тут он прав. В записи батла это прекрасно видно.

– Ты смотрела?..

– Конечно. Тебя это удивляет?

– Ты мне не говорила!

– Я злилась, что ты подзабросила учебу. Сейчас хорошо учиться – самое главное. Но я посмотрела видео с канала Ринга, как только его выложили. Бри, ты была невероятна. Я другого и не ждала. В детстве ты из чего угодно делала микрофон. Если у меня пропадала щетка для волос, я знала, что ты забрала ее себе и что-то в нее лепечешь. Твой папка говорил… – Она продолжает хриплым голосом: – «Наше маленькое чудо будет суперзвездой».

– Чудо?

– У меня до тебя было четыре выкидыша.

– О.

«Чудо». Одно слово. Если постараться, можно зарифмовать со словом «труд».

Меня звали чудом? Верится с трудом.

Джей часто-часто моргает, но не сводит глаз с дороги. Иногда она смотрит на меня, будто ищет себя-прошлую. Я тоже украдкой на нее поглядываю. Не слишком пристально, так, мельком, пытаясь представить, какой была она и какой могу стать я.

Она одновременно вселяет в меня надежду и пугает.

– Маленькое чудо, – повторяет она. – Я тебя люблю. Не забывай.

В груди снова что-то екает. На этот раз точно что-то приятное.

– Не забуду. И я тебя.

Тринадцать

Рождество получается настоящим.

Оно выпадает на воскресенье, и, хотя уж в день рождения Иисуса-то некрасиво не заглянуть к нему в церковь, мы все спим до одиннадцати и пропускаем службу. Никогда не понимала сцен из фильмов, где семья просыпается с первым лучом рассвета и все такие радостные дружно восклицают: «Ура, Рождество!» Мы скорее в один голос порадуемся: «Ура, можно поспать!»

Серьезно, для меня главный плюс Рождества – возможность хорошенько выспаться. И еще неплохой бонус – можно почти не вылезать из пижамы. Комбинезон с Пикачу – и что еще надо для счастья?

Завтракаем мы только после полудня. На Рождество Джей всегда печет блинчики с яблоком и корицей, и сегодня тоже: в общественном центре нашлась для нас пачка муки. Обычно мы еще едим бекон, толстенный – я бы за него вышла, если бы так было можно, – но бекона нам не дали.

Мы идем с тарелками в гостиную и сидим на диване, густо намазывая блины арахисовым маслом с желе. После завтрака мы обычно разворачиваем подарки, но сегодня под елью совсем пусто. Джей Рождество оказалось не по карману, и Трею, понятно, тоже. Да мне и не привыкать. Если подарков хотя бы три, уже чудо. Ноль – это почти три. Все нормально.

Джей уходит к себе – звонить пожилым родственникам, которые, как ни странно, еще живы. Мы с Треем загружаем на приставке, которую купил еще отец, игру про Майкла Джексона. Клянусь богом, на свете очень мало что может сравниться с этой игрой. Она учит танцевать как Майкл Джексон. Конечно, можно просто тыкать нужные кнопки и все равно победить, но мы с Треем выкладываемся на полную. Дрыгаем ногами, хватаемся за ширинку… И оба очень хотим друг друга уделать.

– Гляди, как я могу! – говорит Трей, делая очередной выпад ногой. Игра оценивает его как «идеально!». Он всегда очень высоко задирает ногу – наследие университетского оркестра. – Ого-го, малышка, у тебя нет шансов!

– Врешь! – Я кружусь вокруг своей оси и тоже получаю «идеально!». Еще бы. Я все движения наизусть знаю. Майка я обожаю еще с тех пор, как раскопала на ютубе видео с премьеры Billie Jean. Мне было шесть, и я была покорена. Он так грациозно двигался, а толпа отзывалась на каждый шаг, каждый прыжок. А еще у нас с ним одна фамилия. Я сразу полюбила его, как любят близких.

То видео я пересматривала, пока не выучила каждое движение. Потом дедушка с бабушкой включали Billie Jean на всех семейных праздниках, и я устраивала представление. Неважно, были это кулинарные посиделки, воскресный обед или поминки. Все обожали смотреть, как я танцую, а я обожала их внимание.

Да, у чувака были проблемы, и не во всех из них мне хочется разбираться, но его талант никуда не делся. Как бы там ни было, он всегда оставался самим Майклом Джексоном.

Я тоже так хочу. Ладно, не совсем так – прости, Майк, – но я тоже хочу, чтобы однажды про меня сказали: «Да, ее отца застрелили, ее мама сидела на наркотиках – типичный случай для гетто. Но она выросла, стала самой Брианной Джексон и наделала крутых вещей».

Я легонько толкаю Трея в грудь, отхожу от него лунной походкой, подпрыгиваю, разворачиваюсь в воздухе и приземляюсь на носки, одновременно выставляя вперед два средних пальца. Легендарный танец!

Трей хохочет:

– Эй, такого Эм-Джей не делал!

– Ага, это уже Би-Джей.

– Звучит как-то…

– Да пофиг.

Брат падает обратно на диван.

– Все, этот раунд за тобой. Это мне даже не повторить.

– О да. – Я падаю рядом. – Ну раз я выиграла, ты знаешь, что делать.

– Ну уж нет!

– Таковы правила!

– Сегодня день рождения Иисуса, а правила конкретно нарушают вторую заповедь.

Я наклоняю голову.

– Только не делай вид, что весь такой религиозный.

– Ты даже не выиграла! Я просто сдался.

– Это. Считается. За победу. – Каждое слово я сопровождаю хлопком в ладоши. – Вперед.

– Ну блин…

Ворча, брат опускается на колени и бьет мне поклоны.

– Славься, о величайшая Бри.

– Лучший Эм-Джей здесь ты, – подсказываю я.

– Лучший Эм-Джей здесь ты.

– И ты красиво надрала мне зад.

– И ты красиво… – остаток фразы он бормочет так тихо, что ничего не разобрать.

Я подношу ладонь к уху.

– Чего-чего?

– Красиво надрала мне зад! – повторяет брат громче. – Довольна?

– Ага! – ухмыляюсь я.

– А, ладно, – бормочет он, садясь на диван. – Готовься к реваншу!

Возвращается Джей, зажав щекой и плечом телефонную трубку. В руках у нее коробка.

– А вот и они. Дети, поздоровайтесь с дядюшкой Эдвардом! – Перехватив коробку одной рукой, она вытягивает телефон в нашу сторону.

– Он еще не помер? – удивляется Трей. Я пихаю его локтем. Грубиян.

– Здрасте, дядя Эдвард! – говорим мы.

Вообще-то он дядя матери Джей, то есть наш двоюродный прадед. Мы никогда в жизни не виделись, но Джей все равно каждый раз заставляет нас здороваться.

Она снова подносит телефон к уху.

– Ладно, не буду мешать вам спать. Просто хотела пожелать счастливого Рождества… Ладно, хорошо, всего доброго, – и вешает трубку. – Да ладно, он серьезно заснул прямо посреди разговора?

– Повезло, хоть не помер, – заявляет Трей. Джей косо на него смотрит. Он кивает на коробку: – Что это?

– Так, небольшой сюрприз к Рождеству.

– Ма, мы же договорились, что не будем покупать…

– Сынок, я ничего и не покупала. Копалась в гараже, искала, что бы продать, и нашла кое-какие вещи вашего папы.

– Это все его? – спрашиваю я.

Джей садится по-турецки на пол.

– Угу. Мне пришлось спрятать кое-что от вашей бабушки. Она хочет вообще все его вещи себе забрать. Ну и от себя, конечно, прятала. – Она опускает глаза. – А то бы, наверно, продала… когда мне было плохо. – Это она про свою зависимость.

В коробке вещи моего отца. Он когда-то брал их в руки. Что-то, может быть, каждый день. Без чего-то он не был бы собой.

Я открываю коробку. Наверху – панамка защитного цвета. Офигенно стильная штука, как я люблю. И он, конечно, любил.

– Ло вбил себе в голову, что с непокрытой домой из дома не выйдет, – рассказывает Джей. – Ох, и изводил он меня этим. Куда бы мы ни шли, он всегда искал, что бы надеть на голову. Говорил, что у него череп какой-то не такой формы.

Я такая же. Вот и теперь снимаю капюшон толстовки с Пикачу и надеваю панамку. Она мне великовата и болтается, но какая же крутая!

Сидя на краешке дивана, я принимаюсь копаться в коробке. Вот водолазка, еще хранящая легкий запах его одеколона. Вот тетрадь, где он писал свои тексты. Каждая страница отмечена записями. Ну у него и каракули, конечно, но я их разбираю. У нас очень похожий почерк.

Еще тетради, потертый кожаный бумажник с правами, рубашки, куртки, диски – уже не понять, CD или DVD. На самом дне коробки блестит золото.

Я достаю находку. Сверкающий кулон в виде короны на золотой цепи. Внизу короны бриллиантами выложено: «Ло» – как будто корону надели на его имя.

О. Хре. Неть.

– Настоящее золото?

– Ага, – говорит Джей. – Купил с первого крупного гонорара. Почти не снимал.

Эта штука, наверно, стоит не одну тысячу долларов. Наверно, Трей думает о том же.

– Надо продать.

– Ну уж нет, – мотает головой Джей. – Я хотела бы отдать его Бри.

– Серьезно? – переспрашиваю я.

– А я хотел бы, чтобы у Бри было что есть и где спать, – возражает Трей. – Ма, ну правда, продай. Эта штука стоит дороже, чем ее владелец.

– Следи. За. Языком! – рычит Джей.

Трей не большой фанат отца. Не в смысле, что его музыку не слушает – хотя он и не слушает. Трей считает, что отец погиб по глупости, которой легко мог избежать. И теперь отказывается о нем даже говорить.

– Я… а, ладно. – Брат устало трет лицо, тяжело встает с дивана и уходит к себе.

Джей только смотрит на место, где он сидел.

– Бри, если хочешь, забирай хоть всю коробку. Твоему брату явно ничего отсюда не нужно. Пойду готовить обед.

Ага, обед нужно готовить сразу после завтрака. Рождество создано, чтобы набивать живот во славу Иисуса.

Я сажусь на диван с ногами. С руки свисает цепь, на голове панамка. Поворачиваю кулон против света, и бриллианты переливаются, как озерная вода в ясный день.

Звонят в дверь. Приоткрываю штору, выглядываю. Тетя Пуф, в новогоднем колпаке и свитере с флексящим Сантой. С ней под руку стоит Лена.

Я открываю дверь.

– Где ты пропадала?

Тетя Пуф просачивается мимо меня внутрь.

– И тебя с Рождеством.

– Бри, просто забей, – говорит Лена. – Все как обычно.

Лена просто святая, иначе бы и половины выходок тети Пуф не выдержала. Они встречаются с семнадцати. У тети на шее выбиты губы Лены, у Лены – надпись «Пуф» на груди.

– Я уже взрослая, – говорит тетя, садясь на диван. – Больше Бри знать незачем. – Лена всем весом падает ей на колени. – Эй! Сними с меня свою огромную жопу!

– Мне тоже скажешь, что ты уже взрослая? – уточняет Лена и игриво щиплет ее. Тетя морщится от боли и хохочет. – Или как?

– Тебе повезло, что я тебя люблю, хоть ты и бесишь. – Тетя целует ее.

– Нет, это тебе повезло, – отвечает Лена.

Вот уж точно.

Заходит Джей, вытирая руки полотенцем.

– Так и знала, что это вы.

– С Рождеством, Джей, – говорит Лена. Тетя Пуф просто поднимает два пальца буквой V.

– Ну конечно, стоит начать готовить обед – Пуф тут как тут. Где тебя, кстати, носило?

– Эй, хватит совать носы в мою жизнь!

Джей упирает руку в бедро и смотрит на сестру с видом: «А ну-ка повтори, раз такая смелая».

Тетя Пуф отворачивается. Неважно, сколько ей лет, – Джей всегда будет старшей.

– Вот так-то лучше, – цокает языком Джей. – И не ставь на мой диван ботинки! – Она стряхивает ноги Пуф на пол.

– Когда уже ты начнешь считать меня взрослой?

– Ну уж не сегодня.

Лена прикрывает рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Джей, помочь с обедом?

– Давай, детка, – отвечает Джей, не сводя взгляда с Пуф. – Пойдем. – Они уходят на кухню, и тетя было поднимает ноги, но Джей кричит: – Я сказала, долой свою большую грязную обувь с моей мебели!

– Какого хрена? – спрашивает меня Пуф. – Как она это делает?

– Шестое чувство, – пожимаю я плечами.

– Да ну… – Ее взгляд падает на цепь. – Ого. Откуда она у тебя?

– Джей подарила. Нашла в коробке с его вещами.

– Ни хрена себе… – Тетя перебирает цепь пальцами. – Все еще как новенькая. Но лучше не надевай.

– Почему? – хмурюсь я.

– Просто поверь мне.

Как меня достали эти ответы, которые совсем не ответы.

– Когда ты бросила меня в студии, я тоже должна была просто тебе верить?

– Жулик же тебя не бросил, правда?

– Но ты должна была!..

– Я же сказала, у меня были дела. Жулик сказал, ты записалась, и песня огонь. Остальное неважно.

Она не понимает.

Тетя стягивает джорданы, все-таки закидывает ноги на диван и потирает руки.

– Дай послушать. Уже неделю жду.

– Я заметила, как ты ждешь. – Да, я так и сказала.

– Бри, извини, ладно? Давай, включай уже.

Я запускаю песню и кидаю ей телефон. Она достает свои наушники. Ага, пошел бит: тетя пританцовывает, прямо лежа на диване.

– Какой хук! – громко восхищается она: видимо, в наушниках не слышно собственного голоса. – Охрененная тема.

Вдруг она перестает пританцовывать и тычет в телефон.

– Это еще что?

– Ты о чем?

Тетя достает из ушей наушники и косится на кухню. Джей и Лена вовсю болтают, играет какая-то старая ритм-н-блюзовая рождественская песня.

– Что за дичь ты начитала? – тихо спрашивает тетя. – Это же вообще не про тебя!

Да ну нафиг. Ладно еще Малик, но тетя Пуф вообще без ствола не ходит! И вообще, кто меня бросил в студии и поехал толкать наркоту?

– Не про меня, зато про тебя.

– Бри, при чем тут, нахрен, я? Это ты выставляешь себя тем, кем не являешься.

– Никем я себя не выставляю! Песня как раз про то, что стереотипы – это плохо!

Тетя выпрямляется.

– Бри, ты правда думаешь, что дебилы с улиц будут искать глубокий смысл? Нельзя кричать, что ты в банде, и ждать, что тебе за это не прилетит! И чего это ты на Королей наезжаешь? Тебе проблем мало?

– Ч-чего?

– «Я королева, мне не нужен серый цвет, чтобы взойти на трон».

– Но ведь так и есть! – Ей правда нужно объяснять каждое слово? – Я как раз имела в виду, что не состою в банде!

– Но поймут-то тебя ваще не так.

– Их проблемы! Это просто песня!

– Нет, это не просто песня, это твоя визитная карточка. Это ты хочешь всем рассказать? Чтобы все думали, что у тебя патронташ и клипсы на бедрах? Зачем тебе такая репутация?

– А тебе зачем? – Повисает тишина. Мертвая.

Тетя подходит ко мне и шипит прямо в лицо:

– Удали нахрен.

– Чего?

– Удали. Запишем другую песню.

– Что, в этот раз ты меня даже не бросишь?

– Давай-давай, переводи стрелки, но облажалась-то ты. – Она тычет пальцем мне в грудь. – Напишешь другие слова. Вот и все.

Я скрещиваю руки на груди.

– И что ты думаешь делать с новой песней?

– В смысле?

Я вспоминаю слова Суприма.

– Если на этот раз тебе понравится, какие у тебя на нее планы?

– Выложим в Сеть и посмотрим, что будет, – отвечает тетя.

– И все?

– Когда ты напишешь нормальную песню без этого вот всего, ты по-любому прославишься. Просто прославишься, и все, мне не надо в это вникать.

Я пялюсь на нее во все глаза. Серьезно? Стратегия с душком – даже будь у нас время сидеть и ждать. А нас нахрен выселят, если мы пропустим еще хоть один платеж по счетам, так что стратегия откровенно воняет.

– Этого мало! – говорю я. – Это для меня слишком важно.

– Бри, я все понимаю…

– Ни хрена ты не понимаешь! – С кухни доносится смех. Я почти шепчу: – Тетя Пуф, моей маме пришлось ехать на раздачу еды. Теперь тебе ясно, насколько мне это сейчас нужно?

– Мне тоже нужно! – отвечает она. – Думаешь, я хочу навсегда застрять в социальном жилье? Думаешь, я хочу всю жизнь торговать этой дрянью? Ни хера! Я живу каждый день с мыслью, что меня могут убить!

– Так завязывай. – Что может быть проще?

– Эй, я просто делаю что могу. – Бред, какой же бред. – И мне тоже нужно, чтобы наша затея с рэпом взлетела. Это мой единственный шанс.

– Так делай что-нибудь! Я не могу просто сидеть и ждать. Мне нужны гарантии!

– У меня есть гарантии. После праздников снова протащим тебя на Ринг и будем раскручивать.

– Как?

– Просто доверься мне.

– Это ничего не значит!

– Эй там, – кричит Джей с кухни, – все в порядке?

– Ага, – отвечает тетя Пуф. И, прошептав: – Удали нахрен, – встает и уходит в кухню, перешучиваться с Джей и Леной, как будто все нормально.

Да ни хрена не нормально! Суприм сказал, что песня хит. Тетя Пуф считает, что я так просто упущу свой шанс?

Спорить бесполезно, лучше докажу, что я права.

Я ухожу к себе, закрываюсь и достаю ноутбук. «Я взлечу» загружается на Dat Cloud за десять минут. Еще двадцать секунд – и ссылка улетает Суприму.

Меньше чем за минуту приходит ответ: «Получил. Готовься, малышка! Скоро будешь знаменитой!»

Часть вторая. Золотой век

Четырнадцать

Утром первого рабочего дня после каникул я просыпаюсь от громкого стука в дверь.

– Да кому не спится! – фыркает Джей.

– Небось, свидетели Иеговы[4], – зевает из своей комнаты Трей.

– В понедельник? Черта с два. А если это реально они, то пусть будут свидетелями кое-чему еще!

А это будет весело.

Вот простучали ее шаги к гостиной, и стало так тихо, что я слышу ее шепот: «Только не это…» Щелкает замок, со скрипом открывается входная дверь.

– Где мои деньги?

У нас проблемы. Это хозяйка, мисс Льюис.

Я встаю, прямо в дырявой пижаме с Человеком-пауком (ну а что, она удобная), и бегу ко входу. Трей тоже вылез из кровати и трет глаза.

– Мисс Льюис, можно еще одну отсрочку? – просит Джей.

Несмотря на раннее утро, хозяйка прямо на крыльце затягивается сигаретой. Ее лицо покрывают бессчетные родинки. Ее черные седеющие волосы всегда уложены в афро. Раньше ее брат, парикмахер, всегда их подравнивал, но недавно он съехал, и ее волосы торчат во все стороны.

– Еще отсрочку? Ха! – звучит, как будто смех застрял в горле. – Ты вообще помнишь, какое сегодня число?

Девятое. А заплатить надо было на новый год.

– Я и так дала вам пару недель, чтобы доплатить за прошлый месяц. И где? – продолжает она. – Теперь уже и за этот месяц пора бы заплатить, а ты, нищебродка, имеешь наглость…

– Нищебродка? – переспрашиваю я.

– Эй, – подает голос Трей, – не смейте так разговаривать с моей мамой!

– Хватит! – командует Джей.

Если что, мисс Льюис мне никогда не нравилась. Технически да, я живу в ее доме, но пусть она, что ли, уже подавится и сдохнет. Она все время ходит задрав нос, как будто она лучше нас только потому, что мы у нее снимаем. Как будто она живет не в паре кварталов, в нашем же гетто.

– Мисс Льюис, – спокойно произносит Джей, – вы получите свои деньги. Только, прошу вас, сделайте мне огромное одолжение, подождите еще немножко.

Хозяйка тычет Джей в лицо кончиком сигареты.

– Вот за это вас, черножопых, и не люблю. Вы считаете, что все обязаны делать вам одолжения. – У нее вообще-то тоже черная жопа. – Ты что, опять сидишь на этой дряни? Тратишь мои деньги на наркоту?

– Засуньте свой язык…

– Брианна! – одергивает меня Джей. – Нет, мисс Льюис, я ни на чем не сижу. У меня просто сложилось тяжелое положение. Прошу вас, как мать просит другую мать, дайте мне еще одну отсрочку.

Мисс Льюис бросает сигарету на крыльцо и тушит носком ботинка.

– Ладно. Вам повезло, что я добрая христианка.

– Правда, что ли? – спрашиваю я. Джей предупреждающе смотрит на меня через плечо.

– Только это последний раз, – говорит мисс Льюис. – Не заплатите – выметайтесь! – И спускается с крыльца, всю дорогу бормоча себе под нос.

Джей закрывает дверь, упирается в нее лбом, горбится и длинно, тяжело выдыхает, будто выпуская все, что хотела сказать. Иногда сдаться сложнее, чем принять бой.

– Ма, не волнуйся, – говорит Трей. – В обед зайду возьму микрокредит до зарплаты.

Джей выпрямляет спину.

– Нет, сынок. Это все обман. Ты никогда с ними не расплатишься. Я что-нибудь придумаю.

– А что, если нет? – спрашиваю я. – Если нас выселят, мы будем…

Я не могу даже произнести это слово, но оно и так повисает в воздухе, будто вонь. «Бездомными». Одно слово. Четыре слога.

Перспективы стремные:

Нам светит стать бездомными.

– Все как-нибудь наладится, – говорит Джей. – Не знаю как, но наладится.

Похоже, она успокаивает не нас, а саму себя.

Все это выбивает меня из колеи. Когда мистер Уотсон звонит клаксоном автобуса, я еще одеваюсь. В школу меня отвозит Джей.

Выруливая на дорогу, она кладет руку мне на подголовник.

– Бри, пусть утренние неприятности не отвлекают тебя от учебы. Поверь мне, все наладится.

– Как?

– Просто наладится, и все. Мне необязательно знать, как именно.

Меня так достали такие ответы… Сначала тетя Пуф, потом Джей – обе ни фига не знают, что делать, и надеются, что все чудом образуется само собой.

– Может, мне поискать работу? – предлагаю я. – Будет полегче.

– Нет. Твоя работа – хорошо учиться. Я пошла работать в тринадцать, когда мама умерла. Надо было помогать отцу. Я думала только о счетах и совсем лишилась юности. Считала себя взрослой. Отчасти поэтому в шестнадцать и родила Трея.

Ага, мама с папой – классический случай подростковой семьи по залету. К моему появлению они были уже взрослыми, но Трей заставил их повзрослеть гораздо раньше. Дедушка рассказывал, что папа в шестнадцать работал на двух работах и еще успевал читать рэп. Он делал все, чтобы…

Ну, чтобы мы не оказались в той заднице, в которой оказались.

– Малышка, я не хочу, чтобы и ты быстро взрослела, – говорит Джей. – Мне вот пришлось, и этого уже не вернуть. Наслаждайся детством, пока можешь.

– Лучше уж я пораньше повзрослею, чем буду жить на улице.

– Как бы я хотела, чтобы тебе даже думать об этом не пришлось… – тихо говорит Джей. Прочищает горло: – Но это моя забота. Не твоя и не Трея. Я что-нибудь придумаю.

Я разглядываю цепь у меня на шее. В Саду ее явно лучше не надевать – зачем нарываться на ограбление, – но в школе-то, наверно, можно. Наверняка все будут хвастаться новой одеждой и обувью – подарками на Рождество. Я тоже хочу похвастаться. Но если нам нечем платить за жилье…

– Может, лучше заложить…

– Нет, цепочка останется с нами. – Охренеть, она мысли читает.

– Но…

– Доченька, кое-что стоит дороже денег. Твой папа хотел бы, чтобы она была твоей.

Да, наверно, хотел бы. А еще он, наверно, хотел, чтобы нам было где жить.

Мы подъезжаем к Мидтаунской школе. Холодно, снаружи не особо постоишь, но Сонни ждет меня на ступеньках и машет рукой. Утром он написал мне, что нам надо поговорить.

– Пока, – прощаюсь я и вылезаю из машины.

– Эй, даже не чмокнешь меня, что ли?

Обычно мы обходимся без всякого такого, но сегодня, видимо, ей это нужнее, чем мне. Я целую ее в щеку.

– Я тебя люблю, – говорит она.

– И я тебя.

Она быстро чмокает меня в висок.

Уже на середине лестницы я слышу, как она открывает окно и…

– Хорошего дня, Бусечка!

Я застываю на месте.

Она что, серьезно?

Сколько себя помню, Джей – и только она – все время называет меня этим прозвищем. Понятия не имею, что оно, блин, должно значить. Удивительно, что в детстве я не решила, что так меня и зовут.

Те несколько человек, которые еще на улице, прекрасно ее услышали. Я натягиваю капюшон и быстро поднимаюсь.

– Ты теперь всю жизнь будешь Бусечкой, – смеется Сонни.

– Заткнись, Зайчик Сонни. – Так его зовет его собственная мама.

– Иди на фиг. – Он замечает мой кулон. – Офигеть, это же вещичка дяди Ло?

– Ага. Мама мне подарила. Что случилось? Ты сказал, нужно поговорить.

Мы поднимаемся по лестнице.

– Это я должен спрашивать, что у тебя случилось. Ты все каникулы Малику не писала.

Да, не писала. Мы с ним так и не разговариваем с тех пор, как он высмеял меня перед Шеной и назвал продажной.

– И он послал тебя миротворцем?

– Увы, я у вас по жизни миротворец. Ты все еще злишься на то, что он сказал у Сэл?

Если на кого и стоит злиться, то на себя, но да, я все еще зла. И мне больно. Но стану ли я признаваться? Хрена с два. Это все равно что признаться, что я, дура, в него влюбилась и думала, что у меня есть шанс.

Теперь шансов точно не осталось. Сонни в Новый год написал мне, что Шена с Маликом реально встречаются.

Ну и пошли они.

– Забей, все нормально, – отвечаю я Сонни то же самое, что говорила сама себе. – Ты правда стоял ждал на морозе, чтобы поговорить про Малика?

– Ха! Хрен там плавал! На такое я ради вас не готов. – На мой косой взгляд он только ухмыляется. Вот ведь тролль. – На самом деле я вот про что хотел поговорить.

И показывает мне экран телефона. Там сообщение от Шустрого. Отправлено сегодня утром. Оно короткое – всего один простой вопрос… Или непростой: «Встретимся?»

У меня отвисает челюсть.

– Реально?

– Реально.

– Охренеть. – Вот только… – А почему ты не ответил?

– Не знаю, что ответить. Часть меня, конечно, такая: о да, детка. А другая часть говорит: он слишком хорош, чтобы быть настоящим. А вдруг на самом деле мне пишет пятидесятилетний мужик, живущий в подвале своей мамы, и на самом деле он задумал убить меня, разрубить на мелкие кусочки и разбросать по своему заднему двору, и только через двадцать лет меня унюхает бродячая собака…

Я пялюсь на него во все глаза.

– Меня иногда пугает, как подробно ты все это продумываешь.

– Такого исключать нельзя. Что мне тогда делать?

– Ну… Бежать изо всех сил, пока он тебя не прирезал?

Сонни кривит губы.

– А потом?

– Вызвать полицию.

– Бри! – смеется он. – Ну серьезно. Возможно, он мне врет.

– Возможно, – признаю я.

Ну типа да, интернет кишит врунами и плохими людьми. Не знаю уж, насколько реален сценарий Сонни, но все равно это может быть опасно.

– Ну и, опять же, это меня…

– Отвлекает от учебы, – договариваю я за него.

– Ага. Малик пытается выяснить, кто такой на самом деле этот Шустрый. Я дал ему кое-какие вводные, и он теперь ищет информацию. Мы на днях долго сидели гуглили.

– Вот как. Круто.

Мой желудок делает кульбит. Сонни рассказал Малику про Шустрого больше, чем мне. И они вместе искали его в интернете. Без меня.

Глупо, но мне больно.

Сонни сует в рот и так уже обкусанный ноготь.

– Скажу Шустрому, что не хочу спешить. А мы с Маликом пока еще поищем.

Они с Маликом. Как будто наша Несвятая Троица сократилась до двух. Блин, почему это так сильно меня задевает?

– Кто знает, может, какой-то придурок хочет выставить меня идиотом, – продолжает Сонни. – А я столько всего ему рассказал… Хорош же я буду.

В его глазах столько стыда, что мои чувства могут идти лесом.

Я легонько пихаю его локтем.

– Ты никакой не идиот. Это он придурок, если все правда так. И я обещаю, если что, надрать ему жопу.

– Даже если он реально окажется пятидесятилетним мужиком из подвала?

– Даже тогда. Пальцы ему повыдергаю и заставлю сожрать.

Сонни чмокает меня в щеку.

– Спасибо, что готова за меня расчленять.

– Ой, обращайся. Я всегда прикрою твою беспокойную жопку.

– Она беспокойная только потому, что всякая хрень реально возможна. И ты это понимаешь.

Досмотр мы проходим за пару секунд. Охрана по-прежнему новая. В коридорах все движутся как сонные мухи. Похоже, после зимних каникул только сильнее хочется лета.

Сонни пихает меня в бок: у моего шкафчика ждет Малик.

– Вы не будете ругаться? – спрашивает Сонни.

– Не будем, – вру я. Вообще-то не знаю.

Сонни нужно до урока поговорить с кем-то из учителей, и он уходит в свое крыло. Я подхожу к шкафчику, открываю, снимаю рюкзак.

– Привет.

У Малика округляются глаза.

– Ты больше не злишься?

Я достаю учебник по истории Америки (для белых), запихиваю в рюкзак.

– Не, все нормально.

– Не верю. Ты вцепляешься в обиды, как скряга в деньги.

Он что, у моего дедушки учился эпичным сравнениям?

– Я же сказала, все нормально.

– Нет, не нормально. Слушай, Бризи, – Малик берет меня за руку, – прости, я реально был не прав. Я чуть не свихнулся, пока ты со мной не разговаривала.

Нет, это я сейчас свихнусь. Он держит меня за руку, гладит большим пальцем по ладони. Его прикосновения отзываются в каждой клеточке моего тела.

Не, нафиг. Меня держит за руку парень Шены. Я высвобождаюсь.

– Малик, все нормально. Забыли. – Потому что мне нужно забыть свои чувства.

Он вздыхает.

– Ну ты хоть скажешь, что проис…

– О, принцесса, привет! – К нам идет Кертис. Наверняка хочет отмочить какую-нибудь дебильную шутку в своем единственном и неповторимом духе.

– Чего тебе, Кертис? – спрашиваю я.

Его кепка и джорданы, как обычно, одного цвета и совсем новенькие. Наверно, подарок на Рождество.

– А ты теперь, значит, важная шишка? Я даже не обижаюсь.

– О чем ты вообще?

– Ты еще не видела «Затмение»? – спрашивает он.

– «Затмение»? – переспрашивает Малик.

Так называется один блог со сплетнями, где любят, по их собственному выражению, макать чернокожих знаменитостей в грязь и перемывать им косточки на потеху жадным народным массам. Их посты абсурдны… и вызывают зависимость. Где я еще узнаю, кого из семейки Кардашьян на этой неделе обрюхатила какая-нибудь чернокожая знаменитость?

– Ага, – отвечает Кертис. – Они недавно выложили песню Бри.

Я, наверно, ослышалась. Быть такого не может.

– Что-что?

Кертис открывает с телефона их сайт.

– Видишь?

И пожалуйста – мое фото красуется аж на главной странице «Затмения». Снимок сделан на Ринге. Угадайте, какой заголовок? «Шестнадцатилетняя дочь Ловореза, легенды андеграундного рэпа, убитого в перестрелке, выпалила нам всем прямо в головы своим новым хитом!»

Заметка на полях: у меня имя вообще есть или как? Оно совсем коротенькое, как-нибудь бы влезло.

Это, конечно, сексизм, но, так и быть, хрен с ним. Потому что прямо под фотографией прикреплен трек «Я взлечу» с моего Dat Cloud. А рядом счетчик.

А. Хе. Реть.

– Двадцать тысяч! – воплю я. – Двадцать тысяч прослушиваний!

На меня оборачивается весь коридор. Идущая в паре метров директор Родс сурово смотрит на меня поверх очков.

Да. Я ору. И насрать.

– Двадцать тысяч, и счетчик еще растет, – поправляет Кертис. – А еще ты всюду в трендах.

– Но… кто… что… как… – Суприм. Он сдержал слово.

Уголки губ Малика ползут вверх.

– Бри, это круто.

– «Круто»? – передразнивает Кертис. – Чувак, сколько народу из Сада на твоей памяти такого добивались? Принцесса, ты мощь. Респект.

Не знаю уж, что невероятнее: то, что моя песня разлетелась по Сети, или то, что мне респектнул Кертис.

Он помахивает рукой у меня перед глазами. Потом стучит мне по лбу.

– Эй, есть кто-нибудь?

Я отмахиваюсь.

– Эй, прекрати немед…

Он только смеется.

– Я подумал, ты на месте померла.

– Нет. – Но, по ходу, у меня начинается клиническая смерть. Прижимаю руку ко лбу. – Что-то безумное творится.

– Ага… – Малик замолкает. – Ладно, пойду на урок. Бри, поздравляю, – и уходит по коридору.

– Странный твой чувак, йо, – замечает Кертис.

– Чего это?

– О, ну, если бы я был с кем-то так близок, как он, по идее, с тобой, я бы сейчас прыгал от радости. А он еле-еле поздравил.

Я закусываю губу. Тоже заметила.

– Ему просто не нравятся слова песни.

– А что с ними не так?

– Кертис, я читаю про стволы и всякое такое. Ему не нравится, что все станут считать меня преступницей.

– Все и так считают. Если можно извлечь из этого выгоду, не парься и действуй.

– Ого. – У меня глаза на лоб лезут.

– Что такое?

– Офигеть, ты можешь быть приличным человеком.

– А ты, однако, предвзята. Ладно, пофиг. – Он легонько стучит костяшками мне по локтю. – Только не раздувай теперь эго до небес. Оно и так ого-го.

– Смешно. Жаль, не могу сказать того же про некую часть твоего тела.

– Эй! – Он морщится. – Стоп, принцесса, ты что, об этом думала?

Напомните, почему я посчитала его милым?

– Возьму хрена с два за пятьсот баксов, Алекс.

– Злюка. Но я рад за тебя. Правда-правда, не вру.

– Ага, конечно. – Я кривлю губы.

– Правда рад! Иногда и из нас, жителей Сада, что-то путное выходит. Хотя… – Он пожимает плечами. – В батле я бы тебя все равно уделал.

– Ну уж нет, – выговариваю я сквозь смех.

– А вот и да.

– Тогда докажи.

– Докажу.

Он подходит близко-близко, так что наши лица оказываются совсем рядом. Почему я молча пялюсь на него? Почему он пялится в ответ?

– Ты первый, – говорю я.

– Не, дамы вперед.

– Ты зассал.

– Или просто джентльмен.

Я почти чувствую, как он произносит слова, – так близко мы стоим. Мой взгляд падает на его губы. Кертис облизывает их. Так и хочется поце…

Звенит звонок. Я отшатываюсь. Что это, блин, было?

Кертис с ухмылкой уходит.

– Потом забатлим, принцесса.

– Ты продуешь! – кричу я ему в спину.

– Ага, конечно, Джен[5], – оборачивается он.

Это сейчас мем был?

Я вытягиваю средний палец.

***

Перефразируя Бигги, это все как будто сон.

На каждом шагу кто-то на меня пялится и тычет пальцем, и совсем не потому, что меня считают барыгой. Со мной здороваются те, с кем мы до сих пор не перемолвились и словом. Еще больше косятся на отцовскую цепочку. Перед занятием по крупной прозе кто-то включает мою песню. Миссис Бернс требует «выключить эту гадость», а я на седьмом небе от счастья и даже умудряюсь прикусить язык. Хотя и думаю про себя, что единственная гадость в классе – ее парик.

Сегодня никто не потащит Брианну Джексон к директору.

Миссис Мюррэй тоже успела послушать. Она приветствует меня словами:

– Вот идет наш собственный эмси! – И добавляет: – Но хип-хоп – это тоже поэзия, поэтому чтоб мне больше никаких троек.

Ладно.

Просмотры растут, одноклассники в восторге – и я вдруг начинаю понимать, что все мои мечты реально могут сбыться. Я реально могу стать знаменитым рэпером. Это не просто дикий высер моего воображения, это…

Это возможно.

Пятнадцать

С тех пор как мою песню запостило «Затмение», прошло чуть больше двух недель. Цифры продолжают расти. Прослушивания, подписчики, все дела. Вчера я шла обедать к дедушке с бабушкой (бабушка очень настаивала) и услышала свой голос из проезжающей мимо машины.

Но не из той, что подъехала этим вечером к моему дому. Это «катлас» тети Пуф. Сегодня у меня второй батл на Ринге. Понятия не имею, с кем меня поставят, но Ринг на то и Ринг – надо быть готовой к чему угодно.

Я запираю дом: Джей на учебе, Трей работает. Как бы меня ни превозносили в Сети, мне кажется, они до сих пор не в курсе. Джей особо интернетом не пользуется, только смотрит ютуб и сталкерит на фейсбуке[6] родню и друзей. Трей считает, что социальные сети взращивают комплексы, и тоже туда особо не заходит. Пока меня все устраивает.

На пассажирском сиденье развалился Жулик. Он поднимает спинку, чтобы я села назад.

– «Вам не остановить мой полет», – напевает он. – Вау! Мелкая Ловорезка, твоя песня в голове заела. Лютый огонь!

– Спасибо. Привет, тетушка.

– Угу, – бормочет она, глядя прямо перед собой.

Когда меня запостили в «Затмении», я ей об этом написала. Она так и не ответила, только вчера прислала сообщение, что сегодня отвезет меня на Ринг.

Наверно, она дуется, что я не послушалась и не удалила песню. Но какая разница, если у нас все начало получаться? Ну типа, блин… Мы же этого и хотели, да?

– Вижу, ты надела папкину цепочку? – спрашивает Жулик.

У меня на шее маятник с короной. Я не расстаюсь с ним с самого Рождества. Надевать его с утра – привычка, как зубы чистить.

– Ага, мне нравится носить с собой его вещь.

Жулик тихо присвистывает.

– Помню, как Ло ее купил. Весь район только о том и говорил. Тогда мы и поняли, что он звезда.

Тетя Пуф бросает на меня недовольный взгляд в зеркало заднего вида.

– Я же сказала, не смей ее носить!

Чего она переживает? Что меня ограбят? Так я всегда прячу цепь под рубашку, когда хожу по гетто. Но сейчас-то можно.

– Тетушка, никто ее не сопрет. На Ринге хорошая охрана.

Тетя только головой качает.

– Чего я с тобой, упертой, вообще вожусь…

Мы подъезжаем. На парковке «У Джимми» сегодня особенно причудливые машины. Вот одна с заниженным кузовом, разрисованным под пачку фруктовых колечек. Вот грузовик с громадными дисками, в жизни таких огромных не видела. Еще одна машина издалека кажется фиолетовой, а в свете фар становится неоново-зеленой.

Тетя находит себе местечко, мы выходим. Отовсюду несется музыка. Хвастаться мощными колонками здесь любят не меньше, чем крутыми тачками. Или даже больше. Из одной машины разносится мой собственный голос: «Вам не остановить мой полет!»

– О-о-о-о-о да! – вопит сидящий за рулем парень, тыча в меня пальцем. – Бри, дай жару за весь Сад!

Меня узнают и другие и тоже кричат какие-то слова поддержки.

Жулик пихает меня в бок.

– Смотри-ка, о тебе говорит весь район!

Тетя Пуф молча засовывает в рот леденец.

Очередь выходит из дверей и тянется по тротуару, но мы, как всегда, сразу заходим внутрь. Обычно никто не возражает, но сейчас какой-то чувак выкрикивает: «Эй, тащите жопы в конец очереди!»

Мы разворачиваемся.

– Эй, следи, с кем базаришь! – говорит тетя.

– С твоей мамкой, – отвечает мужик. У него полный рот серебряных зубов и серая джерси. Да и вся его компания в чем-то сером. Короли.

– Кореш, лучше возьми свои слова назад, – предупреждает Жулик.

– Чего прикопался, нигг… – Взгляд Короля падает прямо на отцовскую цепочку. – Охренеть. – Он кривит губы. – Глядите-ка, что тут у нас.

Его дружки тоже замечают. У них загораются глаза, а я вдруг ощущаю себя куском мяса в логове стаи голодных львов.

– Ты же дочка этого ублюдка Ловореза? – спрашивает первый Король.

На него наступает тетя Пуф:

– Чего про моего брата сказал?

Положим, он ей был не брат, а муж сестры, но это, как тетя говорит, примечание мелким шрифтом.

Жулик удерживает ее за ворот.

– Тетушка, – у меня дрожит голос, – пошли внутрь, ладно?

– Ага, тетушка, иди-иди внутрь, – передразнивает Король и снова обращается ко мне: – Это у тебя недавно песенка вышла?

Я вдруг теряю дар речи.

– Если и да, ваше какое дело? – спрашивает тетя.

Король чешет подбородок:

– Она там наговорила всякого, как заправская уличная хулиганка. Мы вот только одну строчку немного не поняли. Про то, что ей не нужен серый цвет, чтобы быть королевой. Что бы это значило, а?

– Это может значить все что угодно, – отвечает тетя. – Она не лезет в ваши разборки, так какие проблемы?

– А нам вот неприятно, – произносит Король. – Она бы поосторожнее, что ли? А то закончит как папка.

– Ну-ка повтори! – прет на него Тетя. Он прет на нее.

В очереди слышно визги и испуганные вскрики. Нас снимают на телефоны.

Тетя Пуф заводит руку за спину. Король тоже.

Я застываю.

– Эй! Угомонились! – орет вышибала Фрэнк, подбегая к нам вместе с Реджи. Фрэнк хватает Короля, Реджи – тетю.

– Ну нет уж, – бормочет Фрэнк, – здесь так не принято. Валите отсюда.

– Эти кретины первые начали! – возражает тетя. – Мы просто шли на Ринг, у меня племянница сегодня батлит!

– Мне плевать, – отвечает Реджи. – Пуф, здесь не место вашим уличным разборкам. Ты знаешь правила. Покиньте Ринг. Все вы.

Стоп-стоп, чего? Как это все?

– У меня сегодня батл!

– Не будет батла, – отвечает Фрэнк. – Бри, ты же знаешь правила. Если ты или твоя группа поддержки, – он обводит рукой тетю и Жулика, – разводите здесь все эти бандитские дела, вам здесь не рады. Все просто.

– Но я-то ничего не сделала!

– Таковы правила, – говорит Реджи. – Освободите помещение. Быстро.

Короли с руганью уходят. В очереди поднимаются шепотки.

– Ну серьезно, я же не виновата. Впустите меня. Пожалуйста.

– Прости, Бри, – говорит Фрэнк, – покинь, пожалуйста, помещение.

– Правила есть правила, – откликается Реджи.

– Я же ни хера такого не делала! Вы гоните меня из-за моей группы поддержки? Тупость какая-то.

– Таковы правила! – повторяет Фрэнк.

– Херня ваши правила!

Часто я говорю, не думая? Да постоянно. Завожусь ли я до соточки за секунду? О да. Но на этот раз толпа согласно шумит.

– Бри, – повторяет Реджи, указывая большим пальцем на выход, – выходи. Немедленно.

– Да за что? – кричу я. Толпа шумит громче. Жулик хватает за ворот теперь уже меня. – Почему я должна уходить?!

– Потому, что мы так сказали! – отвечает Фрэнк разом мне и толпе.

Толпа с ним не согласна. Кто-то включает в колонках мою песню, и все сходят с ума.

А знаете… пошло все в жопу!

– Нападете на меня, и вам крышка, – громко читаю я.

– При нас стволы, мы бьем из сопла прямо в дышло, – подхватывает толпа.

– Чтоб нас не было слышно, мы ставим глушитель, – продолжаю я.

– Мы не палили, но скоропалительно мокруху нам шьет обвинитель, – отвечает толпа.

А когда доходит до припева… Боже. Почти все включаются – подпрыгивают и орут мои слова. Это почти настоящий концерт – прямо на парковке.

Фрэнк и Реджи, качая головами, отходят к дверям. Я показываю им средние пальцы.

– Так их, сук! – выкрикивает кто-то.

Со всех сторон летят лучи поддержки. Если папа был королем Сада, то я настоящая принцесса.

Но тетя Пуф смотрит сердито и уходит к парковке.

Да что такое? Я хватаю ее за руку.

– Чего тебе опять не так?

– С тобой все не так!

Я отшатываюсь.

– В смысле?

– Говорила же, удали нафиг песню! – орет она; изо рта у нее летят брызги слюны. – Теперь нам сюда нельзя.

– И что, теперь моя песня виновата? Это не я тебя натравила на Королей!

– Так, по-твоему, это все моя вина? – вопит тетя.

– Это ты полезла за пистолетом!

– Я тебя защищала, между прочим! А чего я с тобой, дурой, спорю. Шевели булками, мы уходим!

Я смотрю ей в спину. Она что, не видит, как всем нравится песня? Решила на меня злиться за то, что пара Королей перегнула палку?

Я-то почему дура?

– Пошли! – бросает через плечо тетя Пуф.

Чтоб она всю дорогу на мне отыгрывалась?

– Не, обойдусь. Зачем бы мне с тобой ехать, если ты зовешь меня дурой просто потому, что тебе так хочется?

Тетя Пуф запрокидывает голову, сердито смотрит в ночное небо и вскидывает руки.

– Слушай, делай что хочешь!

– По-моему, это не оч… – начинает Жулик.

Тетя, громко топая, шагает к машине.

– Да пусть остается, дура! Ей совсем моча в голову ударила!

Жулик неуверенно переводит взгляд с нее на меня и обратно, но все же уходит за ней. Они садятся в машину, и тетя трогает с места.

Если честно, мне, конечно, не надо бы оставаться тут одной. Это не я чуть не развязала перестрелку с Королями, но банда преступников, если их разозлить, способна на что угодно. Ладно, буду вести себя тише воды ниже травы, глядеть во все глаза и держать ухо востро. Главное – дойти до дома.

Я шагаю к тротуару.

– Эй, Ловорезка!

Я оборачиваюсь: ко мне подходит Суприм. Он в темных очках, хотя уже совсем стемнело – хоть глаз выколи.

– Подвезти? – предлагает он.

У него черный «хаммер» с золотой радиаторной решеткой. На пассажирском сиденье сидит Майл-Зи. Суприм открывает дверь со стороны водителя и щелкает перед носом у сына пальцами.

– Сядь назад. Впереди поедет Бри.

– Может, она…

– Парень, я сказал, садись назад!

Майл-Зи отстегивает ремень и перелезает назад, бормоча что-то себе под нос.

– Если есть что сказать, говори диафрагмой! – бросает Суприм.

Да, блин, это неловко. Примерно как когда я сижу у Сонни или Малика, а тетя Джина или тетя Шель решают поругать сына. Непонятно, уйти мне, остаться или притвориться глухой.

Я выбираю последнее. Никогда не сидела в такой дорогой машине. Приборная панель у Суприма вся в экранчиках и рычажках, как будто снята с «Тысячелетнего сокола». Кресла обиты белой кожей и явно с подогревом: мое сиденье за пару секунд становится теплым и уютным.

Суприм смотрит в зеркало заднего вида – на сына.

– Мог бы и не молчать.

Майл-Зи со вздохом протягивает мне руку.

– Майлз, без «и». Прости, что наговорил про твоего отца гадостей.

Он разговаривает… иначе. Когда мы с бабушкой заходим в хороший продуктовый в нормальном районе, она заставляет меня говорить «как будто я приличный человек». Ей не хочется, чтобы нас считали «крысами из гетто, которые ломятся в их респектабельные заведения». Трей называет это переключением языкового кода.

А вот Майлз сейчас, похоже, ничего не переключал. Такое ощущение, что он так разговаривает постоянно – как парень из приличного пригорода. В смысле, он реально из приличного пригорода, но на Ринге, помнится, шпарил как заправский бандит.

Я жму ему руку.

– Ничего, я больше не злюсь.

– «Больше»?

– Ну ты по-любому понял, что я разозлилась. Иначе бы не извинялся.

– Верно, – признает он. – Ничего личного. И я оказался не готов, что ты так жестко мне ответишь.

– Чего, не думал продуть девчонке?

– Нет, дело не в том, что ты девочка. У меня, между прочим, полный плейлист Ники и Карди.

– Ого, ты из тех редких людей, кто слушает обеих?

Я тоже. Да, у них терки, но если они друг друга недолюбливают – мне-то что мешает любить обеих? Ну и да, я отказываюсь вообще выбирать между двумя женщинами. Нас и так в хип-хопе слишком мало.

– О да! – Майлз чуть подается вперед. – Но давай уж начистоту, королева улья, конечно, Лил Ким!

– Разумеется. – Джей с ума сходит по Лил Ким, я выросла на ее песнях. Она научила меня, что девчонки могут не просто читать рэп, но и дать прикурить парням.

– Одна обложка «Хардкора» чего стоит, – продолжает Майлз. – Если рассматривать композицию с эстетической точки…

– Парень… – обрывает его Суприм. Одно слово – и Майлз вжимается в сиденье и тихо утыкается в телефон, как будто мы не разговаривали. Странно это все. – Бри, куда ехать?

Я называю свой адрес, он вбивает его в навигатор и трогается.

– Что это вы с тетей сейчас устроили? – спрашивает он.

– Вы все видели?

– Да. И твое шоу тоже видел. Умеешь завести толпу. Как живется в трендах?

Я откидываюсь на спинку кресла. Охренеть, даже подголовник с подогревом.

– Нереально. Не знаю, как вас благодарить.

– Даже не начинай, – отмахивается он. – Если б не твой папка, у меня бы ничего не было. Это меньшее, что я мог сделать. Какие планы на будущее? Надо ловить момент.

– Знаю. За этим и приехала на Ринг.

– За этим? – удивляется Суприм. – Ринга мало. Хотя после сегодняшнего о тебе заговорят. Вас снимали вообще на все телефоны. Так и вижу заголовки: «Рэпер из гетто или гетто против рэпера?» – смеется он.

– Эй, я просто вступилась за…

– Спокойно, малышка, я так и понял. Но все подумают то, что подумают. Так бывает всегда. Теперь главное – хорошо играть роль, какова бы эта роль ни была.

Я запуталась.

– Роль?

– Да, роль. Посмотри на меня. Я все время встречаюсь с важными шишками. Надеваю дорогущие костюмы, пошитые специально для меня, дизайнерскую обувь за годовую зарплату моей мамки в былые времена… И все равно для них я черный из гетто. Но знаешь что? Я выхожу со встреч далеко не бедным чернокожим. Потому что я играю роль, в которой они меня видят. Только так мы можем их переиграть. Взять их стереотипы и использовать с умом. Знаешь, кто больше всех слушает хип-хоп?

– Белые детки из пригородов, – бесцветно, будто заученно отзывается Майлз.

– Вот именно! Белые детки из пригородов, – отвечает Суприм. – Знаешь, что нравится этим деткам? Слушать музыку, которая пугает их родителей. Перепугаешь предков до усрачки – все к тебе и слетятся. После того, что ты сегодня отколола, все просто обосрутся. Жди огромного всплеска.

Вообще я даже понимаю, почему белым деткам понравится смотреть, что мы сегодня устроили. Но Лонг и Тэйт обозвали меня бандюгой, и я до сих пор никак не отмоюсь от этого слова. А теперь я стану девчонкой из гетто? «Гетто» – одно слово, два слога.

Моя честь задета,

конечно, я ж из гетто.

– Я не хочу, чтобы меня с этим всем ассоциировали, – говорю я.

– Да какая разница? Малышка, пусть как хотят, так тебя и называют. Только смотри, чтобы платить не забывали. Тебе же платят?

В смысле – платят?

– За что?

– Кто-то должен устраивать тебе выступления. Договариваться о гостевых куплетах в треках других рэперов. Разве твоя тетя этим не занимается?

Не знаю. Тетя Пуф никогда ни о чем таком даже не заговаривала.

– Слушай, я, конечно, не хочу лезть в ваши семейные дела, – продолжает Суприм, – но ты точно не хочешь поменять менеджера?

– Она была со мной с самого начала, – отвечаю я ему и самой себе. – Всем было плевать, что я хочу читать рэп, а тетя Пуф в меня верила!

– А, ты не забываешь добра. Это заслуживает уважения. Она же из Послушников, да?

Тетя начала носить зеленый вскоре после того, как застрелили папу.

– Ага. Почти сколько я себя помню.

– Эти все темы дико отвлекают от дела, – кивает Суприм. – Сколько я видел талантливых ребят – как далеко бы они пошли, если бы убрались с улицы. Но, как говорил мой папка, не вздумай тонуть, спасая тех, кто не хочет спасаться.

Нет, тут он неправ. Тетя Пуф не совсем пропащая. У нее есть некоторые проблемы, и она слишком увязла в этих своих разборках, но, как только у меня станет получаться, она все это бросит.

Думаю. Надеюсь.

Шестнадцать

Суприм оказался прав. Куча народу выложила в Сеть записи с Ринга, и все ринулись слушать песню. Цифры растут и растут.

Ну и конечно, куча народу считает меня кем-то, кем я не являюсь. Девчонкой из гетто, малолетней преступницей, невоспитанной уличной крысой. Всеми этими словами меня уже называли. Не знаю, что и чувствовать, злость или боль. Я не могу ни постоять за себя, ни даже просто чуть-чуть разозлиться – кто-то сразу чего-то напридумывает.

Выходит, да, Суприм был прав. Может, и насчет тети Пуф тоже?..

Вообще-то я не должна даже мысли такой допускать. Она моя тетя. Вместе навсегда, вся белиберда. Но она ни хрена не знает, что делать. Ни словом не обмолвилась, что организует мне концерт совместку. И даже не заговаривала о том, как мне начать получать деньги. Блин, да она до сих пор злится, что я не удалила песню!

И все же она моя тетя. Я не могу ее бросить. По крайней мере, так я снова и снова говорю себе, тыкая вилкой в сосиску.

Джей кладет рядом блинчик.

– Все, мука кончилась. Пуф обещала в конце недели принести еды. Я хотела отказаться, но…

Холодильник и шкафчики уже почти опустели. Вот еще причина не бросать тетю Пуф. Она всегда заботится, чтобы у меня была еда.

Трей размешивает в кофе сливки. На нем свежая белая рубашка, на шее галстук. У него сегодня собеседование.

– Ну да, ну да, нас спасут Пуф и деньги наркоманов.

Как-то все неправильно. Вот мой брат, он все делает как надо, и ничего у него не выходит. А тетя Пуф, наоборот, делает все, чего делать не надо, – и кормит нас, когда больше некому.

Но такова жизнь. В моем районе барыги живут припеваючи, а все остальные еле сводят концы с концами.

Джей кладет руку Трею на плечо.

– Сынок, ты так стараешься. Столько всего делаешь. Жаль, что на тебя все это свалилось. – Она замолкает, на секунду уходит глубоко в себя и пытается скрыть это за улыбкой. – Мне кажется, сегодня тебя возьмут. А еще я нашла тебе пару магистерских программ.

– Ма, я же сказал, не пойду пока снова учиться.

– Сынок, можно пока хотя бы подать документы. Там посмотрим, что будет.

– Я уже подал, – говорит Трей. – Меня взяли.

Я отрываюсь от многострадальной сосиски.

– Правда?

– Угу. Вообще я подал документы еще до того, как пошел к Сэл. Буквально на днях пришли письма из пары мест, что меня взяли, но всюду минимум три часа езды в один конец. Так что я останусь тут и…

Он замолкает, но и так все понятно. Он останется и будет кормить нас.

Джей быстро смаргивает.

– Ты не говорил, что тебя взяли.

– Ма, это все неважно. Я выбрал то, что хотел. Правда. – Несколько минут слышно только, как Трей пьет кофе.

Джей ставит на стол тарелку с блинами.

– Давайте, доедайте.

– Ма…

– Удачи на собеседовании, сынок. – Она уходит к себе в комнату и запирается.

Сердце бьется где-то в горле. Я мало что помню о том, как маме впервые стало плохо, но она тогда постоянно уходила к себе в комнату. И сидела там часами, а мы с Треем оставались одни. Совсем как…

– Она не употребляет, – произносит Трей.

Иногда мне кажется, что у нас одни мысли на двоих.

– Уверен?

– Бри, она не станет снова в это ввязываться. Ей просто нужно… побыть одной. Родители стараются не показывать детям, как им больно.

– Ой.

Трей трет лоб.

– Зря я это сказал.

Вот что мне ему ответить?

– Поздравляю с поступлением, что ли.

– Спасибо. Хотя глупо было это все затевать. Наверно, просто интересно было, что выйдет.

– Или ты просто очень хочешь еще поучиться.

– Хочу, – признает он. – Когда-нибудь, но не сейчас.

Если я своего добьюсь, скоро это «когда-нибудь» настанет.

– Не расстраивайся. Оглянуться не успеешь и поедешь учиться.

– Потому что ты вот-вот взлетишь?

– Чего?!

– Бри, я в курсе про твою песню. И про то, что тебя вчера выгнали с Ринга.

– Я… Как ты…

– Я не пользуюсь соцсетями, но я же не отшельник, – объясняет Трей. – Мне примерно половина коллег прислала ссылку с вопросом, не моя ли сестричка отжигает «У Джимми» с ПСами. А Кайла прямо оттуда написала.

– Кто т… а, точно, Мисс Тик. – Блин, моя сестра по рэпу заслуживает больше уважения. Пора бы запомнить, как ее по-настоящему зовут. – Трей, я все объясню.

– Я же говорил, держись от Пуф подальше. Говорил же! Повезло, что все целы.

– Она просто меня защищала!

– Нет, она просто дала волю эмоциям, как всегда. Ее тактика – сперва стрелять, а вопросы задавать уже потом, за решеткой. Твоя выходка, конечно, тоже подлила масла в огонь.

А он знает, как втоптать меня в грязь.

– Я просто не дала себя в обиду!

– Не давать себя в обиду тоже надо с умом, – говорит Трей. – Ты сама прекрасно это знаешь. Кстати, я послушал твою песню, и, должен сказать, некоторые строчки прямо огонь-огонь.

Уголки моих губ ползут вверх.

– Но, – продолжает он, и я по тону понимаю, что улыбаться тут нечему, – я-то понял, что ты хотела сказать, а большинство примет твои слова за чистую монету. И, ну честно, ты совсем не шаришь в половине того, о чем читаешь. «На бедрах клипсы». – Трей кривит губы. – Да ты даже не знаешь, зачем они там нужны.

– Нет, знаю! – Это чтобы, ну, короче, крепить, ну, чем стрелять.

– Ага, конечно. А еще все это страшно тебя отвлекает. Если ты так на учебу наляжешь, ты чего угодно добьешься.

Гораздо меньше, чем могу добиться этой песней.

– Трей, это наш шанс на нормальную жизнь.

Он закатывает глаза.

– Ну ты загнула. Слушай, я не против, чтобы ты занималась рэпом. Мне лично кажется, что ты способна на гораздо большее, но это твоя мечта, я не могу тебя осуждать. Но имей в виду, даже если твоя песня станет мегапопулярной, это не выигрыш в лотерею. Она не принесет тебе сразу кучу денег.

– Но это будет начало пути к богатству.

– Да, но какова будет цена? – спрашивает брат, с силой отталкивается от стола, чмокает меня в макушку и уходит.

В автобус раньше меня сели всего двое – Деон и Кертис.

– Бри, тебя правда вышибли с Ринга? – спрашивает Деон, едва меня увидев.

– И тебе тоже доброе утро, – отвечаю я, натягивая широченную улыбку. – У меня все прекрасно, а у тебя?

Кертис хохочет.

– Ну реально, скажи, – снова начинает Деон, как только я сажусь на свое привычное место. Кертис сегодня сидит прямо передо мной. – Тебя реально занесли в черный список?

Он меня как будто не слышал.

– Ди, ты видел запись, ты сам все знаешь, – вмешивается Кертис. – Отстань от нее.

– Чел, кое-кто думает, это была постанова, – отвечает Деон. – Бри, все ведь было по-настоящему? Ты реально так запросто тусишь с ПСами? Ты с ними или у тебя просто такие связи?

– Слушай, лови. – Кертис кидает через автобус бутылку воды. – Утолит твою жажду.

Я фыркаю. С тех пор как Кертис повел себя в церкви как порядочный человек, я стала к нему гораздо терпимее. Даже над его шутками иногда смеюсь. Странно все это. И никогда не думала, что скажу это, но…

– Спасибо, Кертис.

– Пожалуйста. Я пришлю тебе счет за услуги телохранителя.

Я закатываю глаза.

– Пока, я тебя не знаю.

– Жадина, – смеется он. – Но ничего.

– Ой, все. Кстати, не ожидала застать тебя в автобусе. Обычно ты почти последним заходишь.

– Ага, я ночевал у отца.

Выражение моего лица сейчас, наверно, говорит обо всем, о чем я бы промолчала. Я и не знала, что у него есть отец. То есть у всех, конечно, есть отцы… Но не думала, что он со своим хотя бы видится.

– Он дальнобойщик, – объясняет Кертис. – Все время в дороге. Вот и живу с бабушкой.

– Сочувствую.

– Да ладно, он хотя бы уезжает не насовсем.

Я давно хотела кое о чем его спросить, но, вообще-то, не мое дело. Хотя он сам об этом заговорил, может, будет все-таки не очень бестактно?..

– Если не хочешь, не отвечай, – быстро говорю я, – тебе разрешают навещать маму? Извини, что спрашиваю.

– Раньше пару раз в месяц к ней ездил. Давно, кстати, ее не видел. А бабушка каждую неделю к ней таскается.

– Вот как. За что ее посадили?

– Пырнула ножом бывшего. Он ее избивал. Однажды не выдержала, дождалась, пока заснет, и ударила его ножом. Но в момент удара-то он ее не бил, и это не считалось за самооборону. Вот ее и посадили. А он так и живет в Саду, небось еще чью-то мамку бьет.

– Блин, жесть какая.

– Такова жизнь.

Я наглею еще сильнее.

– Почему ты перестал ее навещать?

– А ты бы хотела видеть, что от твоей мамы осталась лишь пустая оболочка?

– Я уже видела.

Кертис наклоняет голову.

– Ну, когда она употребляла наркотики. Однажды я встретила ее в парке. Она была под кайфом. Подошла ко мне, попыталась обнять. Я завопила и убежала.

– Жесть.

– Да уж. – Эта картина до сих пор живо встает перед глазами. – Странное дело, я тогда перепугалась, но все равно немножко рада была ее увидеть. Я ее даже иногда высматривала, как будто она какое-нибудь волшебное существо, которое мало кто видел. Наверно, я понимала, что она моя мама, даже когда от нее мало что осталось. Понимаешь, о чем я?

Кертис прислоняется виском к окну.

– Понимаю. Ты не думай, я всегда рад видеть маму, но… Я не могу ее спасти. Как же ненавижу чувствовать себя беспомощным.

Я так и слышу, как закрывается дверь за Джей.

– Понимаю. И твоя мама поймет.

– Не знаю, – говорит он. – Я так давно к ней не ездил и теперь боюсь. Придется объяснить, почему меня так долго не было, а это все ей точно ни к чему.

– Кертис, думаю, ей будет плевать, сколько ты ее не навещал. Главное, что ты приедешь.

– Может, ты и права, – бормочет он. В автобус садится Зейн, Кертис ему кивает. – Раз уж ты сегодня суешь нос в мою жизнь, я суну нос в твою.

Ну все, пошло-поехало. Меня просто обожают спрашивать, каково быть дочкой Ловореза. Похоже, никто не понимает, что на самом деле стоило бы спросить, каково это, когда твоего отца помнят все, кроме тебя самой. Я всегда в ответ вру что-нибудь о том, каким чудесным папой он был, хотя почти ничего не помню.

– Чур, отвечать честно. – Кертис расправляет плечи. – Назови пять своих любимых рэперов, живых или мертвых.

Это что-то новенькое. И я, признаться, рада. Ничего не хочу сказать плохого про отца, но я просто не в настроении что-то выдумывать про чужого мне человека.

– Чего такие сложные вопросы задаешь?

– Да ладно, какой же он сложный?

– Сложный-сложный. Вообще у меня две такие пятерки. – Я поднимаю два пальца. – Один – лучшие рэперы всех времен, а второй – те, кто мог бы стать лучшими.

– Ого, а ты реально заморочилась. Что ж, огласи второй список.

– Да легко. Реми Ма, Рэпсоди, Кендрик Ламар, Джей Коул и Джойнер Лукас. Порядок не имеет значения.

– Неплохо. А кто тогда самые-самые?

– Если честно, их у меня на самом деле десять, но я назову только пять. – Кертис фыркает. – Порядок, опять же, не имеет значения. Бигги, Тупак, Джин Грэ, Лорин Хилл и Раким.

– Кто-кто? – поднимает брови Кертис.

– Да ладно! Ты не знаешь Ракима?

– И что за Джин Грэ, тоже не знаю. – У меня чуть инфаркт не случился. – Хотя про Ракима я вроде бы что-то слышал…

– Он один из величайших рэперов в истории! – Наверно, не стоит так орать. – Как вообще можно считать себя фанатом хип-хопа и не знать Ракима? Это как называть себя христианином и не слышать про Иоанна Крестителя. Или фанатеть от «Звездного пути» и не помнить, кто такой Спок. Или быть поттероманом и не знать Дамблдора. Дамблдора, Кертис!

– Ладно, ладно, понял. Расскажи, почему он у тебя в первой пятерке.

– Он, считай, изобрел флоу, – объясняю я. – Меня на него тетушка подсадила. Слушать его – все равно что слушать, как течет вода, ни единой провисающей или неровной строчки. А еще он мастер внутренних рифм. Это когда рифмы посреди строки, а не в конце. Любой мало-мальски талантливый рэпер назовет его отцом. Вот так-то.

– Ого, а ты реально шаришь.

– Я обязана шарить. Хочу однажды стать одной из них.

– И станешь, – улыбается Кертис, окидывая меня поверх кресла внимательным взглядом. Если это был кто-то другой, я решила бы, что он пялится на мою фигуру. – Кстати, классно сегодня выглядишь.

Офигеть, он реально пялился.

– Спасибо.

– Если честно, ты каждый день классно выглядишь.

У меня глаза лезут на лоб. Кертис смеется:

– Чего?

– Ты запоминаешь, как я выгляжу?

– Еще как. Во-первых, у тебя всегда классные худи. Причем ты не пытаешься что-то под ними скрыть. Ты просто… ну, ты. А еще у тебя вот тут ямочка. – Он касается пальцем моей щеки рядом с уголком губ. – Она появляется, когда ты смеешься, а когда улыбаешься – нет. Как будто ждет особого случая. Очень мило выглядит.

Почему у меня так горят щеки? Что ему ответить? Тоже сделать комплимент? Какой?

– У тебя классная прическа.

Офигенно, Бри, ты сейчас сказала, что все остальное у него не классное? Но прическа у него правда стильная. И он явно буквально на днях делал подрезку.

Кертис проводит рукой по волосам. Кудри он состриг, и теперь кажется, что кончики волос кто-то закручивал руками.

– Спасибо. Подумываю летом отрастить и сделать дреды или афрокосы. Осталось найти, кто меня заплетет.

– Могу я. Ну, если решишь сделать афрокосы. Дреды я не умею.

– Не знаю, готов ли я доверить тебе свои волосы…

– Эй, чел, я свое дело знаю. Мама Сонни работает в салоне красоты, она меня сто лет назад всему научила. Я еще кукол заплетала.

– Ладно-ладно, верю, – отвечает Кертис, сильнее перегибаясь через кресло. – Ну что, я сяду тебе между ног, а ты действуй?

Края моих губ ползут вверх.

– Ага. Только учти, заплетать буду на свой вкус.

– На свой?

– На свой.

– Ладно. А какой у тебя вкус?

Я пытаюсь сдержать широкую улыбку.

– Подожди – сам увидишь.

Это флирт? По-моему, да.

Стоп, я что, флиртую с Кертисом? И мне от этого даже не стремно?

Мистер Уотсон уже, оказывается, успел доехать до домов Сонни с Маликом, и они как раз зашли. Сонни стоит в проходе, до упора подняв брови. Малик идет к передним рядам. Шена уже сидит и вроде бы что-то ему говорит, но смотрит Малик прямо на меня. И на Кертиса.

Потом разворачивается и падает на кресло.

Сонни медленно опускается на сиденье перед нами, не сводя с меня взгляда. Когда его голова уже почти скрывается за спинкой, он игриво двигает бровями.

Теперь не отмыться. Они меня изведут.

Наконец автобус подъезжает к школе. Я пропускаю Кертиса вперед: Сонни сидит, ждет меня. Молча смотрит, подняв брови.

– Просто заткнись, – говорю я, выходя.

– Я ничего не сказал.

– И не говори, у тебя на лице все написано.

– Нет, это у тебя все на лице написано. – Он тычет пальцем мне в щеку, потом в другую. – Посмотрите на нее, как покраснела. Но, блин, Кертис? Бри, ты серьезно?

– Я сказала, заткнись!

– Слушай, я не осуждаю. Но обещай назвать в мою честь ваших сына и дочь. Будут Сонни и Соннита.

Он серьезно?

– Сонни, блин, мы просто болтали в автобусе. От этого теперь дети получаются?

– У вас будут двое детей и собака. Заведешь мопса по имени Соннингем.

– Да что у тебя в голове творится?

– А что у тебя, если ты с Кертисом флиртуешь?

Я хлопаю его по руке.

– Знаешь что, оставь-ка эти дебильные имена своим детям от Шустрого.

Сонни опускает глаза.

– Я… я его немного заигнорил.

– В смысле? Зачем?

– Решал на днях тренировочный SAT и понял, что ни хрена не могу сосредоточиться, все время о нем думаю. Бри, я не могу просрать свое будущее!

Сонни сам себя запилит так, как учителям и не снилось. Я сама видела, как у него начинались реальные панические атаки из-за учебы или даже рисунков.

– Сон, это же просто тренировочный тест.

– Он показывает, как я напишу настоящий, – стонет Сонни. – Бри, если я не наберу хороших баллов…

Я прижимаю ладонь к его щеке.

– Так, посмотри на меня. – Он слушается. Я ловлю его взгляд, чтоб не вздумал отворачиваться. У него столько раз при мне начинались панические атаки, что я научилась распознавать их в самом начале. – Дыши, – говорю я.

Сонни делает медленный глубокий вдох и резко выдыхает.

– Мне нельзя облажаться.

– Ты не облажаешься. Ты только поэтому его игноришь?

– Это еще не все. На днях мы с Маликом собрались и еще поискали инфу. Оказывается, IP-адрес Шустрого зарегистрирован не в Саду.

Они с Маликом собирались без меня. Это до сих пор немножко меня задевает. Ничего, переживу.

– И что в этом такого?

– Он все время делал вид, что местный. И у него все фотографии из Сада.

– Постой, он так и сказал, что живет в Саду, или это ты так подумал?

– Ладно, это я сам так решил. Но теперь я понял, как мало я о нем знаю. – Сонни пихает руки в карманы. – Вся эта история не стоит того, чтобы отвлекаться от учебы.

Но грусть в его голосе не даст соврать.

Перед школой народу больше обычного. В основном толкутся у главного входа и гомонят. Чтобы понять, в чем дело, приходится продираться через толпу.

– Да ну нахер! – кричит кто-то впереди.

Мы подходим к Малику с Шеной. Малик высокий и все видит поверх голов.

– Что там такое? – спрашивает Сонни.

Малик смотрит на вход, и его сжатые челюсти подрагивают.

– Они вернулись.

– Кто? – спрашиваю я.

– Лонг и Тэйт.

Семнадцать

– Какого хера? – спрашивает Сонни.

В смысле? Это вообще как?

Я привстаю на цыпочки. Лонг подталкивает кого-то к рамке с таким видом, как будто никуда не пропадал. Рядом Тэйт проверяет рюкзак.

Все мои мышцы напрягаются.

Директор Родс пообещала, что школа проведет расследование и назначит взыскание, если – если! – посчитает нужным. Очевидно, то, что эти двое швырнули меня на пол, взыскания недостойно.

Вот и сама директор стоит у дверей и призывает всех по одному проходить внутрь.

– Да какого хрена их вернули? – спрашивает Сонни.

– Их поступок не получил достаточной огласки, – отвечает Малик и смотрит в мою сторону.

Ну уж нет.

– Не сваливай это на меня.

– Я и не сваливал.

– А по факту свалил.

– Хватит! – не выдерживает Сонни. – Не время.

– Нельзя это так оставлять, – говорит Шена.

Я осматриваюсь. Здесь собралось полшколы, и большинство смотрит на меня.

В ярости ли я? Это еще слабо сказано. Но от меня, похоже, чего-то ждут, а у меня нет никаких сил. И никакого понятия, что можно сделать.

Малик долго-долго смотрит на меня. Я продолжаю тупо стоять и молчать. Наконец, покачав головой, он орет:

– Хрена с два, мы не…

Вдруг подает голос Кертис:

– Ты валишь меня на пол, бля, это чревато! – И повторяет: – Ты валишь меня на пол, бля, это чревато!

Малик пытается переорать его, но Кертис горластый и злой, и его злость передается другим. Вот мои слова кричат уже двое. Трое. Четверо. И вот их повторяют уже все, кроме меня самой.

И Малика.

– В нашей школе запрещено использовать бранные слова, – раздается голос директора. – Немедленно прекратите и…

– Вам не остановить мой полет! – выкрикивает Кертис. – Вам не остановить мой полет!

Теперь все кричат эту строчку.

Непередаваемое ощущение. Хотя, казалось бы, время и место самые неподходящие. Эти слова придумала я. Я сама. Они родились из моих мыслей и чувств. Написаны моей рукой в моей тетради. А теперь они на языках моих одноклассников. И, наверно, они кричат их ради себя самих, но мне кажется, что и ради меня тоже.

Я больше не хочу молчать!

– Вам не остановить мой полет! – выкрикиваю я. – Вам не остановить мой полет!

Это не тянет на митинг. Просто куча моих одноклассников, таких же, как я, отрываются под бит у себя в головах. Прыгают, скачут, танцуют. Трясут косами и дредами, переступают ногами. Вставляют в мои строчки «да» и «йо», чтобы вышло еще энергичнее. На парковке Ринга было совсем иначе. Там был концерт. Сейчас может развязаться война.

– Вам не остановить мой полет! Вам не остановить мой полет!

На крыльцо выходят Лонг и Тейт.

– Всем ученикам немедленно пройти в классы, – произносит Лонг в мегафон. – В противном случае вы будете отстранены.

– Нападете на меня, и вам крышка! – выкрикивает кто-то, и все подхватывают. Звучит как угроза. – Нападете на меня, и вам крышка! Нападете на меня, и вам крышка! Нападете на меня, и вам крышка!

– Это последнее предупреждение! – говорит Лонг. – Расходитесь, или…

И вдруг…

В челюсть Лонгу врезается кулак. Мегафон падает.

Этот первый удар как будто развязал кое-кому руки. На Лонга с Тэйтом налетают сразу несколько парней, валят на землю. Среди этих парней Кертис. Охранников месят руками и ногами.

– Охренеть, – выдыхает Сонни.

– Валим отсюда, – говорит Малик и хватает меня за руку. Я вырываюсь и бросаюсь вперед.

– Кертис! – Он прекращает отвешивать пинки и рывком разворачивается ко мне. – Копы!

Одного слова хватает. Спорю на что угодно, полиция уже едет. Кертис подбегает к нам, и мы впятером уносим ноги. Неподалеку воют сирены, кричалка сменяется испуганными воплями.

Мы бежим, пока шум не затихает, и останавливаемся, только выбившись из сил.

– Жопа, – выдыхает Сонни, уперев руки в колени. – Полная жопа.

Малик подходит к Кертису и толкает его, аж кепка слетает.

– Чем ты думал вообще?

Кертис шатается, но восстанавливает равновесие и пихает Малика.

– Чел, отошел от меня!

– Ты развязал бунт! – орет Малик ему в лицо. – Ты понимаешь, что натворил?

– Эй! – Я отталкиваю Малика от Кертиса. – Хватит.

– Так ты теперь с ним заодно? – кричит Малик.

– Заодно? Ты, блин, вообще о чем?

– Типа, ты все ему простишь, потому что он читал твой рэп! И пофиг, что он бунт начал!

– Он не виноват, что кто-то ударил Лонга!

– Да с хера ты его защищаешь?

– Малик! – вмешивается Шена.

Сонни оттаскивает его от Кертиса.

– Чувак, ты чего? Успокойся!

Мимо проезжает полицейская машина.

– Надо валить, – говорит Сонни, – а то первый же коп решит допросить.

Малик все еще пытается испепелить Кертиса взглядом.

– Можем пойти ко мне, – говорит он. – Мама уже должна была уйти на работу.

К школе уносится еще одна машина с мигалкой.

– Пошли, – говорит Сонни.

Шена тянет Малика за руку. Он наконец отвлекается от Кертиса и идет за ней по тротуару.

Не проходит и часа, как у Малика собираются все чернокожие и латиноамериканцы из Мидтаунской школы.

Они с Шеной бросили клич по своему объединению и назначили экстренное собрание. Новоприбывшие понемногу рассказывают, что было после нашего побега. Приехали новостники и не меньше десяти машин копов. Напавших на Лонга с Тэйтом арестовали. Зейна, например.

Услышав эту новость, Кертис косится на меня. «Пожалуйста», – отвечаю я одними губами.

Лонга и Тэйта увезли на скорой. Никто не знает, в каком они состоянии.

Родителям и опекунам разослали стандартное голосовое сообщение о том, что в школе произошла чрезвычайная ситуация и нужно немедленно забрать детей. Джей решила, что кто-то открыл стрельбу, и тут же позвонила мне. Я сказала, что со мной все нормально, – она немного успокоилась, – и коротко объяснила, что произошло. Что Лонга с Тэйтом вернули. Джей была в ярости, но удивленной не казалась.

Все собрались в гостиной у Малика: кто сидит, кто стоит, все едят бутерброды и чипсы и уже почти прикончили запасы газировки тети Шель. Мы с Сонни и Кертисом сгрудились на диване, чтобы туда поместились еще трое. Шена сидит на кресле тети Шель, на подлокотниках – еще две девочки.

Малику не сидится. Он расхаживает по гостиной, как с ним бывает, когда миссия в видеоигре никак не проходится.

– Этот случай никак не поможет решить наши проблемы, – вещает он. – На самом деле станет только хуже, – и косится на Кертиса. Тот преспокойно жует бутерброд.

– Ты не можешь знать наверняка, – возражает Сонни.

– Нет, он прав, – говорит Шена. – Теперь, думаю, повторится история со школой в Саду. Вместо охраны будут реальные копы.

– Чего?! – спрашиваю я и еще несколько человек, хотя и в других выражениях.

– Этих двух вернули только потому, что куча родителей поверили слухам насчет Бри. Что она барыга, – говорит Малик. – Теперь нас будут считать реальной угрозой. Ждем вооруженных копов у дверей.

С тех пор как погиб тот парень, у меня каждый раз при виде копа сердце заходится. На месте парня могла быть я, а он мог быть на моем. Мне просто повезло чуть больше.

Теперь мое сердце будет колотиться весь день напролет.

Кертис подается вперед, упирает руки в колени.

– Слушай, ну правда, нас всех достало, что Лонг и Тэйт ведут себя с нами как с грязью и им это сходит с рук. Ну мы и надрали им жопу. Все просто.

Малик ударяет кулаком по ладони.

– Думать надо, а потом делать! Думаешь, тебя одного достало? Думаешь, мне понравилось смотреть, как мою лучшую подругу швыряют на пол?

Ого. У нас в последнее время не все гладко… Блин, да это преуменьшение века. Но он сейчас сказал, что пофиг на все это – я по-прежнему дорога ему.

Я ловлю на себе пристальный взгляд Шены. Она тут же отворачивается.

– Мы в кои-то веки уговорили директора провести встречу с объединением – и тут такое? – продолжает Малик. – Теперь хрена с два она нас станет слушать. Придется целиться выше.

– Пойдете в управление образования? – спрашивает Сонни.

– Угу. Или в совет директоров.

– Нет, нужен масштаб побольше, – вмешивается Шена и снова смотрит на меня. – Надо, чтобы запись попала в новости.

Это она про снятое Маликом видео. Где меня швыряют, как мешок с мусором. Я качаю головой:

– Черта с два.

– Бри, ну чего ты, – говорит Деон, с которым мы вместе ездим. Ему вторят еще пара человек.

– Это единственный способ что-то изменить, – говорит Шена. – Бри, нужно показать всем, почему мы сегодня взбунтовались.

– Я уже говорила, не буду я лицом вашего сопротивления!

– Почему? – Шена скрещивает руки на груди.

– Потому что не хочет, – встревает Кертис. – Отцепитесь уже от нее!

– Если что, – говорит Шена, – будь я на твоем месте и знай я, что могу улучшить ситуацию в школе, я бы сразу же выложила это видео.

Я поднимаю брови.

– Но ты не на моем месте.

– Что ты хочешь этим сказать?

Кажется, сейчас мы уже не только про события в школе.

– Я хочу сказать ровно то, что сказала. Ты не на моем месте.

– Да уж. На твоем месте я бы предпочла видеть в Сети эту запись, а не твои недавние разборки на Ринге, – заявляет Шена. – Но ты почему-то не против тех записей.

Серьезно? Пожалуйста, скажите, что мне послышалось…

Но мне не послышалось: у нескольких человек разом отвисли челюсти. Малик, что характерно, никак не вмешивается.

Я выпрямляюсь.

– Во-первых… – и хлопаю в ладоши.

– Только не это, – бормочет Сонни. Он-то знает, к чему я начинаю хлопать. – Бри, не заводись.

– Нет уж, я отвечу по порядку. Во-первых, дорогуша, меня никто не спрашивал, выкладывать видео с Ринга или нет.

Я истинная дочь своей мамы. Она умеет говорить «дорогуша» таким тоном, что это слово сразу меняет значение на противоположное. И в ладоши хлопает, когда злится. Когда я успела ей стать?

– Во-вторых, – еще хлопок, – я не устраивала разборок, а вступилась за себя. Если бы ты посмотрела хоть одно видео, ты бы сама это знала.

– Я просто говорю, что про тебя уже…

– В-третьих! – Я прерываю ее новым хлопком. Черт подери, мне дадут договорить? – Если я не хочу, чтобы вы выкладывали запись, значит, я не хочу. И не обязана оправдываться ни перед тобой, ни перед кем другим.

– Нет, обязана! – говорит она. – Потому что от этого зависят и наши жизни!

– Да. Ну. На. Хер. – Я хлопаю уже на каждое слово. Иначе уже не усидела бы. – Ты че, в натуре, ты че?

Перевод: убейте ее кто-нибудь.

Сонни тут же меня понимает.

– Бри, спокойно, дыши ровно. Но, может, в чем-то она права. Если выложить эту запись…

И он против меня? Я резко встаю.

– Знаете, продолжайте-ка вашу уютную тусовку без меня. Я пошла.

Сонни пытается ухватить меня за руку, но я вырываюсь.

– Бри, успокойся, не надо!

Я закидываю на плечо рюкзак и пробираюсь к выходу, переступая через тех, кто сидит на полу.

– Не трудись. Я лучше пропущу пункт программы «закидать Бри камнями».

– Никто тебя камнями не закидывает, – подает голос Малик. Ага, так он умеет разговаривать. А когда его девушка на меня давила, ни словечка не произнес.

– Мы просто не понимаем, почему ты не хочешь помочь, – говорит Шена. – Это твой шанс что-то…

– Я не хочу в это лезть! – кричу я так, чтобы точно все услышали. – Они просто придумают объяснение. Как вы не понимаете?

– Бри…

– Сонни, ну включи голову! Так всегда и бывает. Да они уже все придумали – пустили слухи, что я барыга. Если ваш ролик попадет в новости, там поднимут все мои вызовы к директору, все отстранения от учебы. И видео с Ринга тоже всплывут. Да что угодно – лишь бы показать, что ничего не страшного не произошло, что я этого заслуживаю! Нахрена мне еще и это?

Мне тяжело дышать. Они не понимают. Нельзя выкладывать это видео. Потому что тогда тех, кто готов оправдать охранников, станет куда больше и они будут орать так громко, что я и сама поверю.

Я не виновата. Я уверена, что не виновата. И хочу быть уверенной и дальше.

Комната плывет перед глазами, я смаргиваю.

– Идите все в жопу! – бурчу я, натягиваю капюшон и ухожу, не оборачиваясь.

***

Дома Джей разлеглась на диване в гостиной. В руке у нее пульт, а из телевизора долетают последние ноты заставки «Кто мы есть». У Джей просто зависимость от этой мыльной оперы.

– Привет, Бусечка, – говорит она, садясь, зевает и потягивается. Видна огромная дыра под мышкой. Джей говорит, футболка слишком удобная, чтобы выбрасывать. А еще на ней принт с обложкой первого папиного альбома. – Как сходила к Малику?

Чем короче отвечать, тем лучше.

– Нормально. Как «Кто мы есть»?

– Сегодняшний выпуск просто нечто! Джейми наконец узнал, что ребенок не от него.

У нее какое-то подозрительно хорошее настроение. Но, по-моему, она притворяется, чтобы меня не расстраивать.

– Да ладно, неужели?

– Ага! Давно пора!

Когда я была помладше, летом дедушка каждый вечер разрешал мне смотреть с ним мыльные оперы. Он обожает их, называет «историями». Наша любимая была «Кто мы есть». Раньше я сидела у дедушки на коленях, упираясь затылком ему в грудь, мы наслаждались прохладой от кондиционера и смотрели, как Тереза Брэди ловко проворачивает очередную свою многоходовку. Теперь мы смотрим с Джей.

Она наклоняет голову и долго изучающе меня рассматривает.

– Как ты?

– Нормально. – Я тоже умею притворяться.

– Я позвоню в управление образования, уж не сомневайся, – говорит она и уходит в кухню. – Эти двое не должны больше работать. Есть хочешь? У нас еще остались с завтрака сосиски. Или могу бутерброд сделать.

– Нет, спасибо, я поела у Малика.

Я плюхаюсь на диван. Серия закончилась, начинаются вечерние новости.

– И главная новость дня: сегодня утром ученики Мидтаунской школы искусств устроили бунт, есть пострадавшие, – вещает ведущий. – Подробности расскажет наш корреспондент Меган Салливан.

– Бри, сделай погромче, – просит Джей с кухни.

Я прибавляю звук. Репортер стоит перед нашей опустевшей школой.

– Мидтаунская школа искусств готовилась к новому учебному дню, – произносит она. – Ученики собрались на крыльце перед главным входом и устроили протест.

На экране идет видео с мобильных телефонов: мы стоим перед школой и скандируем: «Вам не остановить мой полет».

– Администрация школы сообщает, что среди учеников зрело недовольство некоторыми мерами безопасности, – вещает корреспондент.

В комнату заходит Джей, на ходу развязывая пакет с хлебом.

– «Мерами безопасности»? – переспрашивает она. – Возвращение тех двоих теперь так называется?

– Однако мирный протест быстро перешел во вспышку насилия, – продолжает Салливан.

На записи – крики и удары, Лонга и Тэйта валят на землю, и они пропадают из виду. Тот, кто снимал, вскрикивает что-то типа: «Твою мать!» – в новостях это зацензурено.

– Несколько учеников напали на охрану, – продолжает корреспондент. – Как сообщают свидетели, вскоре началась куча мала.

– Мы стояли перед школой и пытались понять, что происходит, – говорит какая-то белая девочка. Я помню, что она занимается вокалом. – Потом кто-то начал декламировать строчки из песни.

Только. Не. Это.

На экране еще одно снятое на телефон видео. Мои одноклассники читают слова моей песни: «Нападете на меня, и вам крышка».

– Песня называется «Я взлечу», авторство приписывают местной рэперше Бри, – рассказывает Меган Салливан. На экране мой профиль Dat Cloud. – Текст песни содержит множественные призывы к насилию и нападки на правоохранительную систему и пользуется большим успехом у несовершеннолетних слушателей.

Раз – и из телевизора раздается мой собственный голос. Нецензурные слова запиканы. Но играет не вся песня. Только отрывки:

«Ты валишь меня на пол… это чревато…»

«Представь, я зубы стисну и до конца пойду:

Ты мигом сгинешь, ляжешь в могилу, сгоришь в аду…»

«На мне пояс-патронташ сидит туго, как рюкзак, на курок нажать? На бедрах клипсы полнят меня как чипсы».

«Если коп нападет, я вне закона окажусь мгновенно…»

Буханка выпадает у Джей из рук. Она, застыв, пялится на экран.

– Брианна, – произносит она, как странное незнакомое слово, – это твое?

Восемнадцать

Мой язык мне не повинуется. Но мои собственные слова все равно звучат из телевизора:

– Вам не остановить мой полет, – декламируют мои одноклассники, – вам не остановить мой полет!

– Таким образом они угрожали школьной администрации, – говорит Салливан. – Послушав эту песню, ученики восприняли ее как призыв к насилию.

Стоп. Чего?!

То есть виноваты не эти два мудака, которые все время прикапывались к чернокожим и латиноамериканцам.

И не тот, кто нанес первый удар, – он ведь сам решил ударить.

Виновата песня, которую мы декламировали.

– Нескольких учеников арестовали, – продолжает корреспондент. – Как нам сообщили, охранников госпитализировали, однако угрозы для жизни и здоровья нет. Учеников отправили по домам, а школьная администрация вырабатывает план дальнейших действий. Мы вернемся с новыми подробностями в шесть часов вечера.

Экран гаснет – Джей выключила телевизор.

– Ты так и не ответила, – напоминает она. – Это твоя песня?

– Они нарезали ее на кусочки! Там нет никаких призывов к…

– Это. Твоя. Песня?

Она одновременно кричит и совершенно спокойна. Я сглатываю.

– Да… да, мэм.

Джей прячет лицо в ладони.

– Господи…

– Выслушай меня!

– Брианна, чем ты вообще думала? – кричит она. – Зачем ты все это написала?

– Они нарезали песню на кусочки!

– Их вполне достаточно! Ну-ка, где твой ствол, о котором ты читаешь? Покажи. И расскажи. Хочу, знаешь ли, видеть, как на моей шестнадцатилетней дочери «пояс-патронташ сидит туго, как рюкзак»!

– Это не про меня! Песня не об этом! Они вырвали слова из контекста!

– Ты сама это все написала. Не пытайся отрицать…

– Выслушай меня хоть раз! – ору я во всю глотку. Джей подносит ладони ко рту, будто в молитве.

– Во-первых. Не. Повышай. Голос, – рычит она. – Во-вторых. Я тебя услышала. Я услышала достаточно. Моя дочь читает рэп как заправская бандитка.

– Там другой смысл!

– Ах, другой? Тогда почему ты мне до сих пор ни словечка о песне не сказала? А, Брианна? Послушать новости, так ее уже все знают. Почему я об этом впервые слышу? – Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю сказать и слова – Джей отвечает сама: – Потому что ты прекрасно понимаешь, что наговорила того, о чем понятия не имеешь.

– Нет, потому что ты всегда спешишь с выводами!

– С выводами спешат, когда есть причины спешить!

Серьезно… Неужели это мне говорит она, именно она?

– Так вот почему все думают, что ты снова употребляешь наркотики? У них тоже есть причины?

Она не сразу находится с ответом.

– А знаешь, в этом ты права, – наконец говорит она. – Совершенно права. Люди в любом случае будут придерживаться стереотипов и про меня, и про тебя, что бы мы ни делали. Но, Брианна, между нами есть большая разница. – Она встает ко мне вплотную. – Я не даю никому лишних поводов всякое обо мне думать. Ты когда-нибудь слышала, чтобы я разгуливала и всем рассказывала про наркотики?

– Я…

– Ты. Слышала. Чтобы. Я. Всем. Рассказывала. Про. Наркотики? – Она хлопает на каждое слово.

Я смотрю в пол.

– Нет, мэм.

– Ты видела, чтобы я вела себя как наркоманка? Хвасталась, что употребляю? Нет! А ты специально делаешь все, чтобы подходить под стереотипы! Ты вообще подумала, что теперь будут думать обо мне, твоей матери?

Она по-прежнему меня не слышит.

– Если ты просто послушаешь песню целиком… Честно, она совсем не о том. Там как раз про то, как меня достали их стереотипы.

– Брианна, ты не в том положении, чтобы играть словами! Мы все не в том положении. Никто не поверит, что это просто игра.

Мы обе замолкаем.

Джей закрывает глаза и подпирает ладонью лоб.

– Иисусе… – бормочет она, как будто имя Божье ее чем-то успокоит. – С сегодняшнего дня никакого больше рэпа.

Я отшатываюсь, как от удара. И больно – как от удара.

– Но… что…

– Я не готова сидеть сложа руки и смотреть, как ты повторяешь судьбу отца, понятно? У него тоже был образ рэпера-бандита, и что в итоге? Пуля в лоб.

Я постоянно слышу, что отец встрял в уличные разборки потому, что читал рэп про уличную жизнь.

– Но я не он!

– Я запрещаю тебе все это. – Джей мотает головой. – Так нельзя. Я запрещаю. Займись учебой и не лезь во все это. Ты меня поняла?

Я поняла только то, что она сама ни хрена не понимает. Не понимает меня. Это бьет даже больнее, чем выпуск новостей.

Но я глотаю обиду, как истинная Джексон, и смело смотрю ей в глаза.

– Да, я тебя поняла.

***

Я очень хорошо ее поняла. Очень. Вечером Суприм назначает мне встречу на утро, и я тут же соглашаюсь. Он пишет, что тоже видел новости и хотел бы это обсудить.

А еще он посмотрел рейтинги Dat Cloud, и моя песня там на первом месте. После выпуска все кинулись ее слушать.

Мы встречаемся в «Рыбной хижине», захудалой забегаловке на Кловер-стрит. Выйти из дома удается легко: сегодня суббота, и у Джей ежемесячная отчетная встреча наркоманов в завязке. В этот раз еды на всех не хватает, но они много болтают, и как будто не страшно. Я говорю Джей, что иду к дедушке с бабушкой. Она поглощена беседой и говорит мне только: «Ага».

И вот я еду на велике к Кловер-стрит, в наушниках и с рюкзаком, а под худи спрятан отцовский кулон. Еду быстро, чтобы не замерзнуть. Дедушка говорит, что Саду ничего не страшно, кроме холодов. Понятно, почему на улицах почти никого.

На Кловер-стрит царит разруха и запустение, как будто здесь прошла война. «Рыбная хижина» – одно из немногих заведений, которые остались работать. Тетя Пуф объясняет, что во время протестов владелец, мистер Барри, повесил на дверь табличку: «Собственность чернокожих». И да, тетушка участвовала в беспорядках. Даже обнесла несколько магазинов – например, добыла себе пару телевизоров.

С того вечера на Ринге от нее ни весточки. Нет, на этот раз она не исчезала. Вчера звонила Джей. Просто не хочет меня видеть.

У дверей «Рыбной хижины» уже припаркован «хантер» Суприма. Свой велик я завожу внутрь. Было бы тупо оставлять его снаружи – сопрут. А мистер Барри, владелец, прикапываться не станет. Он, кстати, сразу же здоровается: «Привет, Ловорезка!» Из-за отца мне здесь очень многое сходит с рук.

Стены «Хижины» обиты деревом, как гостиная дедушки с бабушкой, но здесь дерево покрыто темной жирной пленкой. Бабушка бы такого не допустила. Телевизор в углу потолка всегда настроен на новости, и мистер Барри постоянно с ним перекрикивается. Вот и сегодня он стоит за стойкой и вещает: «Этот кретин ни слова правды не скажет!»

Суприм занял столик в углу. На нем темные очки – кажется, он их вообще не снимает. Он с аппетитом поедает жареную рыбу с яйцом – фирменный завтрак «Хижины». Увидев меня, он вытирает рот.

– А вот и героиня дня, – и делает мне знак садиться напротив. Я прислоняю велик к стене. Суприм подзывает мистера Барри: – Мистер Би, принесите юной даме все, что она пожелает! За мой счет.

Мистер Барри записывает наши заказы в блокнот. Раньше я думала, что он похож на молодого Санта-Клауса – черноусого и чернобородого. Теперь у него появилась проседь.

Я заказываю креветки с кукурузной кашей и «санкист». Его можно пить в любое время суток – это газированный апельсиновый сок. Я буду верна ему до самой смерти.

– Поздравляю с первым местом в рейтинге, – говорит Суприм, когда мистер Барри уходит. – У меня для тебя подарок по случаю, – и достает из-под стола пакет.

Он не очень большой, но тяжелый – приходится взять двумя руками. Внутри темно-серая обувная коробка с логотипом в виде дерева.

Поймав мой взгляд, Суприм ухмыляется, демонстрируя золотые зубы.

– Давай, открывай.

Я достаю коробку. Уже понятно, что внутри, но пульс все равно подскакивает. Открываю крышку – и не могу сдержать возгласа: «Охренеть!»

Внутри новенькие тимбы. Не та потертая пара из общественного центра – совершенно новые, никем еще не ношенные.

– Если не угадал с размером, обменяю, не вопрос, – говорит Суприм, глядя, как я достаю один.

Я провожу пальцем по вытисненному на коже дереву. Глаза дико щиплет. Я месяцами пахала, чтобы накопить на них. Месяцами! Меня даже отстранили от занятий за торговлю сладостями, а я так и не накопила! Это была большая цель, я долго к ней шла и все не могла дойти. А Суприм просто берет и вручает мне новенькие тимбы, как будто это какой-то пустячок.

И сейчас я скажу невероятную вещь:

– Я не могу их принять!

– Почему?

Дедушка научил меня не брать крупных подарков, которые дарят будто бы просто так. Может оказаться, что настоящий повод их дарить тебе не понравится.

– Зачем вы мне их купили?

– Я же сказал, по случаю первого места в рейтинге.

– Но они стоят целую кучу денег…

– Целую кучу? – смеется Суприм. – Всего сто пятьдесят баксов. Я темные очки беру дороже.

– Ой.

Обалдеть. Вот бы и для меня сто пятьдесят баксов были мелочовкой. Блин, ну и дурой я сейчас, наверно, выгляжу, что назвала это кучей денег. Нищей дурой, конечно.

Мистер Би приносит мне креветки с кукурузой. Я сосредоточенно пялюсь в тарелку.

– Ничего, – говорит Суприм, – помнится, для меня это когда-то тоже была целая куча денег. Возьми их. Честное слово, никакого подвоха.

Я разглядываю свои паленые тимбы. Подошва потихоньку отрывается. Вряд ли еще хоть на месяц хватит. Даже на неделю.

– Спасибо, – бормочу я и пихаю ботинки в рюкзак.

– Пожалуйста. – Суприм поливает свою тарелку острым соусом. – Я знал, что после замеса на Ринге о тебе заговорят. Но ты, малышка, взяла и превзошла себя.

Мы с ним точно одни и те же новости смотрели?

– Заговорили, да, но говорят в основном плохое.

– Если честно, это лучший вариант из возможных. Реклама есть реклама, плевать, с какой грязью тебя смешают. В конце концов, ты же в топе Dat Cloud.

– Ага, но многие слушают меня не потому, что им нравится песня.

Ага, я совершила эту ошибку – хорошенько почитала комментарии.

– Но что будет, если теперь все начнут говорить про бунт в моей школе?

– А, так это была твоя школа?

Вот этого в новостях действительно не сказали. Наверно, по закону не имеют права.

– Ага. Кстати, они бунтовали потому, что им не понравилось, что сделали со мной.

Он кивает, как будто узнал все, что нужно.

– Наверно, это только больше внимания привлечет к песне. Люди обожают во всем винить хип-хоп. Так, наверно, проще, чем искать реальный корень зла. Зато, слушай, у тебя классная компания. Это пережили N. W. A. и Public Enemy, Тупак и Кендрик… Да блин, реально всех, кто когда-либо вставал к микрофону, чтобы что-то донести до мира, потом травили за то, как они это доносят.

– Правда?

– О да. Вы, молодежь, просто не в теме. N. W. A. после трека Fuck tha Police приходили письма из ФБР. Потом какой-то пацан подстрелил копа и слушал в машине Тупака. Власти заявили, что во всем виновата песня.

– Что за бред?

– Полный бред, – кивает Суприм. – И так было всегда. Мы говорим правду, а нас выставляют злодеями. – Он делает глоток апельсинового сока. – Поэтому тебе нужен нормальный менеджер. Чтобы контролировать шумиху и извлечь из нее выгоду.

«Нормальный менеджер». Какой откровенный наезд на тетю Пуф.

Звонит колокольчик над дверью. Суприм поднимает руку, чтобы вошедший его увидел.

К нам подходит Ди-Найс. На нем золотые цепи длиной почти с его дреды. Они с Супримом дают друг другу пять и обнимаются одной рукой.

Суприм вытягивает шею, разглядывая что-то снаружи.

– Вижу, вижу твою «бэху». – Он легонько пихает Ди-Найса локтем, тот фыркает. – Уже начал тратить бабки?

– Надо же показать всем, как надо. – Он обращается ко мне: – А вот и принцесса Сада. Наконец-то мы встретились. Респект и уважуха, красотка. – Дает мне пять и жмет руку. Иногда парни так делают. – Сперва огненный дебютный батл, теперь песня… Дала ты жару.

Сейчас будет откровение: я немножко онемела. И застыла в благоговении. Ди-Найс – легенда. Что, блин, говорить, когда тебя хвалит легенда?

– Несправедливо, что ты тогда продул Эф-Иксу.

Они с Супримом смеются.

– Ты о чем? – спрашивает Ди-Найс.

Я долго анализировала чужие батлы, прежде чем сама взошла на Ринг.

– Два года назад ты батлил с Эф-Иксом. У тебя был охрененный флоу. Меня до сих пор восхищает, как ты с ходу придумал такую рифмовку. Ты по-любому должен был победить.

– Ого, а ты за мной следишь!

– Любой эмси должен учиться у лучших, чтобы стать лучшим, – отвечаю я. – Так всегда говорила моя тет…

Сперва тимбы, теперь Ди-Найс. Меня коварно уводят у тети Пуф.

Кеды – приманка, а Ди-Найс – поплавок. Меня ловят, как дедушка каждое лето ловит жирных окуней. Мы болтаем с Ди-Найсом, а Суприм следит, заглотила я наживку или нет.

Но знаете что? Я заплыла в эти воды, вполне подозревая, что меня будут ловить. Едва получив сообщение Суприма, я поняла, что он затеял. Я знала, что тетя Пуф расстроится, даже просто узнав, что он на меня вышел. Что, если я соглашусь на его предложение, мне придется перестать с ней работать. Что, если она больше не будет моим менеджером, она, может, никогда не выберется из уличных разборок. Я знала – и все равно пришла.

Хорошая же я теперь племянница.

– Послушай, насколько я слышал, твоя тетя крутая, – говорит Суприм, – но она не справится.

Я закусываю губу.

– Суприм…

– Бри, выслушай. Перед тобой сейчас открываются уникальные возможности. Такие стечения обстоятельств, такое внимание публики выпадают нечасто. Надо пользоваться. Вот у Ди ничего такого не было, и посмотри, сколько я для него сделал. На очереди неплохой контракт для моего сына… если он совсем не обленится.

Ди-Найс смеется. Это какая-то шутка, понятная только им.

– Он так и не исправился?

Суприм делает большой глоток сока.

– В последнее время вообще собраться не может. Но это мы когда-нибудь потом отдельно обсудим.

Ди-Найс кивает.

– Бри, буду честен. Этот чел, – он показывает на Суприма, – изменил мою жизнь. Теперь я могу содержать семью.

– Реально?

– О да! Я батлил на Ринге и надеялся, что рано или поздно из этого что-то выйдет, а моя семья едва сводила концы с концами. Потом ко мне пришел Суприм, разработал план действий, и теперь мы ни в чем не нуждаемся. У нас все круто.

Круто. Одно слово, два слога.

Я буду

делать, что смогу придумать,

чтоб в семье все было круто.

Горло перехватывает, я сглатываю и говорю Суприму:

– Если я буду с вами работать, вы поможете нам больше не голодать?

– Я помогу вам ни в чем не нуждаться, – кивает он. – Даю слово, – и протягивает мне руку.

Я предаю тетю Пуф, но только ради мамы и Трея. Мы жмем друг другу руки.

– У нас скоро будут бабки! – едва не кричит Суприм. – Малышка, ты не пожалеешь, обещаю тебе. Но сперва мне надо зайти поговорить с твоей мамой. Сядем втроем и…

Если бы моя жизнь реально была сериалом, саундтреком к этой секунде был бы визг пластинки.

– Вам… вам нужно поговорить с Джей?

Суприм неловко смеется, как будто не понял какую-то шутку.

– Конечно, нужно. С этим какие-то сложности?

Миллион сложностей, сразу и не объяснишь. Я чешу в затылке.

– Боюсь, сейчас это не лучшая идея.

– Ла-адно, – медленно произносит он, давая мне время объяснить подробнее. Я ничего больше не говорю. – Но рано или поздно нам нужно будет поговорить, имей в виду.

К сожалению, я прекрасно это понимаю. Только она сразу все запретит.

Но она же иногда делает что-то, что мне не нравится, якобы для моего же блага. Теперь моя очередь. Что угодно сделаю, чтобы из ее глаз ушла грусть.

– Можно, я сама сначала с ней поговорю? – вру я Суприму.

– Договорились, – ухмыляется он. – Ну что, давай зарабатывать!

Девятнадцать

Дома все наркоманы в завязке уже разошлись, а Джей ставит в шкафчик консервы. Стол завален пакетами с едой. Я снимаю рюкзак и ставлю на пол кухни.

– Откуда у тебя столько?..

– Поставь рюкзак к себе, а то хуже будет! – бросает Джей.

Обалдеть, она смотрела совсем в другую сторону! Вот это боковое зрение.

Заношу рюкзак в комнату. Правильно, сейчас его лучше не кидать где попало. Внутри лежат новенькие тимбы. Сейчас нам нафиг не нужны допросы, а если Джей их увидит, будет допрос.

Суприм несколько часов рассказывал, сколько у него на меня планов. Я должна дать несколько интервью о недавних событиях, записать треки с Ди-Найсом и Майлзом. И свой микстейп. Он обещал оплатить часы на студии и биты.

Но как-то сложно радоваться перспективам, зная, что я по факту бросаю тетю Пуф и надо ей как-то об этом сказать. А маме вообще нельзя сообщать, пока все не получилось. Ну типа, например, можно получить контракт на миллион-другой: смотри, что у меня есть. Вряд ли она будет против…

Ладно, с нее станется разозлиться даже тогда, но я буду надеяться на лучшее.

Я возвращаюсь на кухню – она уже загружает в морозилку курицу. Рядом уже лежат овощные смеси.

Заглядываю в один из пакетов: крекеры, чипсы, хлеб, сок.

– Это все тетя Пуф принесла?

– Нет, я сама.

– Откуда?

Джей не поднимает головы от морозилки. Туда отправляется еще пакет мороженого мяса.

– Прислали продовольственную карточку.

Карточку?..

– В смысле, талоны на еду? Но ты же говорила, что никогда…

– Мы много чего говорим, пока все нормально. Никогда не знаешь, на что готова, а на что не готова, пока не настанет кризис. Нам нужна еда. В службе социального обеспечения с ней помогают.

– Но ты же говорила, что безработным студентам талоны не выдают.

– Я отчислилась, – отвечает она так небрежно, как будто мы о погоде говорим.

– Чего?! – кричу я так громко, что любопытной мисс Глэдис из соседнего дома наверняка все прекрасно слышно. – Но ты же почти выпустилась! Нельзя бросать учебу ради каких-то талонов!

Джей обходит меня и достает из пакета пачку хлопьев.

– Можно бросить учебу, чтобы вы с братом не голодали.

Это… это больно.

Это охрененно физически больно. Реально жжет в груди. Колет и ноет.

– Ты не должна была…

Джей подходит ко мне, но я смотрю, как лучик света бьет в окно и расцвечивает плитку на полу. Дедушка всегда говорил, что нужно ловить каждый лучик солнца. Это, конечно, была фигура речи, но ничего другого мне не остается.

– Посмотри на меня, – говорит Джей и приподнимает мой подбородок. – Все нормально. Это временные трудности.

– Но ты же мечтала стать социальным работником! А для этого нужна корочка.

– Больше всего я мечтаю, чтобы у вас с братом все было хорошо. А остальное пока подождет. Иногда родителям приходится делать такой выбор.

– Ты не должна была… – повторяю я.

– Но я так хочу.

Это еще тяжелее. «Ей пришлось это сделать» – говорит об ответственности. «Она так захотела» – о любви.

Она кладет ладонь мне на щеку.

– Я послушала твою песню.

– Правда?

– Угу. Должна сказать, цепляет. И написано блестяще. Блестящая Бри, – улыбается она, гладя меня по щеке. – Кстати, я поняла.

Всего три слова греют, как объятия.

– Правда?

– Правда. Но ведь и ты понимаешь, почему я так разошлась?

– Ага. Ты не хочешь, чтобы ко мне применяли стереотипы.

– Именно. Доченька, нам надо готовиться к буре. Боюсь, что местные новости – это только начало. Держись тише воды ниже травы, ладно?

– Да? Типа не гулять и в школу не ходить? – Меня все устраивает.

– Эй! – Она ласково хлопает меня по руке. Я хохочу. – Не настолько тише! Даже не думай отмазаться и не таскать свою жопу в школу. Только… – Она замолкает, подбирает слова. – Не провоцируй их еще сильнее. Ни на что не отвечай, ничего не устраивай. Делай вид, что это все не про тебя. И не ходи в этот… твитор комментировать.

Она реально ничего не понимает в соцсетях.

– Нельзя даже потроллить тех, кто будет докапываться?

Я профессионально троллю парней-геймеров. Пожалуй, даже внесу это в резюме, сразу после рэпа и укладки волос. Вообще троллить легко. Просто придумываешь побольше разных способов сказать, что у чувака маленький пенис, – и чувак бесится.

– Просто ничего не пости, и точка, – говорит Джей. – Кстати, отдай мне телефон, – и протягивает ладонь.

У меня глаза лезут на лоб.

– Шутишь?

– Не шучу. Отдай телефон.

– Честное слово, я не буду…

– Бри, давай телефон.

Вот задница… Я достаю телефон из кармана и кладу ей в ладонь.

– Спасибо, – и убирает к себе в карман. – Иди готовься к экзамену.

– Серьезно? – ворчу я.

– Ага. Оглянуться не успеешь, надо будет сдавать. Помни, главное – учеба. Джина говорит, Сонни занимается каждый день по два часа. У него есть чему поучиться.

Сонни, блин. Зубрила затюканный. Из-за него кажется, что я забила на учебу. Ладно, я правда подзабила, но дело не в этом.

Джей разворачивает меня лицом к коридору:

– Иди. И чтоб никаких звуков, кроме учебы!

– Э-э, а какие звуки?..

– Иди уже учись!

Готовиться два часа? Ага, как же. По ходу, для мамы это слишком мало. Телефон она приносит мне только через четыре часа. Через четыре! У меня уже все буквы перед глазами сливаются.

По полу спальни, под ее ногами, разбросана грязная одежда и всякий мусор.

– Стоило бы, прежде чем отдавать телефон, заставить тебя убрать этот бардак, – ворчит Джей. – Только тараканов в моем доме не заводи!

Бабушка тоже так говорила. Можно подумать, люди их специально притаскивают. По мне похоже, что я люблю тараканов? Они идут в моем списке «Не трогать!» сразу после Большой Птицы.

Джей кладет телефон на стол и идет к выходу, лавируя между кучами одежды и мусора.

– Возмутительно! – ворчит она.

– Я тоже тебя люблю! – отвечаю я ей в спину.

У меня непрочитанные от Сонни и Малика. Я их удаляю. Ага, я все еще зла после разговора у Малика дома.

Конечно, миллион уведомлений с Dat Cloud. Я уже почти привыкла. Обычно просто открываю приложение, чтобы исчез этот бесячий красный кружок со счетчиком, и выхожу. Но сегодня там еще куча непрочитанных сообщений.

Наверно, от троллей. Но я это все заварила – значит, и расхлебать как-нибудь смогу. Парни-геймеры столько раз называли меня «черножопой» и «сучкой», что я стерплю уже что угодно. Нужно только собраться с духом.

Первое сообщение – от юзера с ником «ДерзкийРезкий09». Уже предвкушаю.

Внутри ссылка и подпись: «Это бред! Бри, не позволяй им себя заткнуть!»

Чего?

Ссылку я не открываю. Доверять кому-то под ником «ДерзкийРезкий», серьезно? Небось, порнуха или вирус. Только в следующем сообщении та же самая ссылка с припиской: «Ну ты их и взбесила, ха-ха».

В третьем сообщении тоже ссылка. И в четвертом. И в пятом.

Приходит еще несколько сообщений от Сонни:

«Ты как?»

«Позвони».

«Я с тобой».

И тоже присылает эту ссылку. Я перехожу по ней и попадаю на сайт местной газеты «Клэрион». При виде заголовка мое сердце пропускает удар: «Полет песни “Я взлечу” должен оборваться: призыв к насилию в треке местной несовершеннолетней рэперши привел к вспышке насилия».

– Да что за… – бормочу я.

Какая-то курица по имени Эмили Тейлор исписала целую страницу жалобами на мою песню. Она пишет, что ее тринадцатилетний сын песню обожает, но «трек наполнен словами, от которых любой родитель немедленно нажмет на “Стоп”, в том числе похвальбой ношением оружия и высказываниями против полиции».

О чем она вообще? У меня нет ни единой долбаной строчки против полиции. Меня достало, что они постоянно патрулируют мой район, как будто мы тут все преступники, – значит, я плохая, да?

В середине статьи прикреплено видео с парковки у Ринга. Ссылаясь на него, Эмили пишет, что я «трудный подросток, почти член банды», а также меня недавно «вынуждены были выгнать из местного заведения».

Оставьте нас с ней наедине на пять секунд, и я покажу ей, какие бывают трудные подростки.

Следом она описывает школьный бунт – и на полном серьезе заявляет: «Вполне логично, что песня, содержащая призывы к насилию, вызвала насилие».

Но самый огонь – самый огонь, конечно, под конец. Вот после этого Эмили залетает прямиком в мой личный черный список – вернее, в коричневый:

«Прошу уважаемую администрацию сайта Dat Cloud удалить песню “Я взлечу”. Она уже нанесла ущерб. Нельзя позволять, чтобы это продолжалось. Чтобы проголосовать за удаление песни, подпишите петицию по ссылке. Мы должны больше делать для защиты наших детей!»

Для защиты наших детей. Ну понятно, я-то не их ребенок.

Эмили, иди ты на хер. Ага, я сказала это вслух. Пусть идет на хер. Она ничего обо мне не знает, но по одной-единственной песне сделала из меня большую страшную злодейку, которая портит ее замечательного сына. Не дай бог он хотя бы услышит о том, с чем я и мне подобные сталкиваются каждый день. Классно, наверно, так бояться слов какой-то несчастной песни. Это же всего-навсего слова.

Я не могу удержаться и перехожу на ее страницу. Хочу посмотреть на эту дуру.

В ее профиле несколько фоток, по которым предлагается составить о ней впечатление. На одной она с мужем и сыном. Сзади на стене висит голова оленя, все трое с ружьями и в камуфляже. Ах да, еще они белые.

Но добивает меня заголовок ее предыдущей статьи: «Мое оружие останется при мне: контроль за оборотом оружия пусть убирается». А если я читаю рэп про пистолеты, это, значит, плохо. Интересно почему?

Реально, все как в Мидтауне. Белых девчонок не отсылают к директору за каждую ехидную фразу. Да я сама это все тысячу раз видела. Они обходятся предупреждением. Но стоит мне открыть рот и сказать что-то, что не по нраву учителям, – марш к директору.

Наверно, у меня во рту слова становятся какими-то другими. Более агрессивными, более пугающими. С чего бы это?

И знаете что? Для Эмили у меня этих слов найдется целая куча.

Я закрываю дверь, открываю на телефоне инстаграм[7] и начинаю прямой эфир. Обычно посмотреть приходят только Сонни с Маликом. А теперь пара секунд – и зрителей уже за сотню.

– Всем привет! Это Бри.

Тут же появляются комментарии:

«Твоя песня ».

«В жопу этих дебилов!»

«Ты теперь мой любимый рэпер ».

– Спасибо за поддержку, – говорю я, и число зрителей вдруг вырастает еще на сотню. – Как вы, наверно, уже знаете, по Сети ходит петиция о том, чтобы мою песню удалили с Dat Cloud. Мало того что это нарушение свободы слова, это еще и полный идиотизм.

«О да», – пишет кто-то.

«Даешь свободу слова!»

– Ага, даешь свободу слова! – говорю я уже трем сотням человек. – Они не понимают, потому что я писала песню не для них. Может, если «на мне пояс-патронташ сидит туго, как рюкзак», у меня просто нет выбора, а, сучки? Не моя проблема, что вам страшно. Мне каждый день моей сраной жизни страшно!

Четыреста зрителей. Мне пишут «» или «дают пять».

– Смотрите сюда, – продолжаю я, – все, кто хочет на меня наехать за песню, это вам, – и не думая вытягиваю средний палец. Зрителей становится пятьсот. Комментарии прибывают:

«Жги!»

«В жопу их всех!»

«Бри, мы с тобой!»

– Короче, госпожа репортер и все остальные, кто хочет назвать «Я взлечу» тем, другим или третьим. Валяйте! Сносите песню к хренам, если хотите. Но меня вам не заткнуть. У меня накопилось слишком много слов.

Двадцать

Я всего раз в жизни напивалась. Летом перед десятым классом мы с Сонни и Маликом решили попробовать коньяк у отца Сонни из стола – понять, в чем прикол. Худшая ошибка в моей жизни, реально. На следующее утро я страшно об этом пожалела. А потом на меня обрушилась вся мощь гнева Джей, и я пожалела еще раз.

Кажется, сейчас у меня похмелье от инстаграма[8]. Я ложилась спать, полная злости на Эмили и на всех Эмили мира. Но проснулась я с мыслью: «Твою мать… Я реально столько наговорила?»

Поздно жалеть. Я не сохраняла эфир у себя на странице, но кто-то его записал, и теперь запись гуляет по Сети. Надеюсь, мама, наказавшая мне не отсвечивать и ни на что не отвечать, ее не увидит.

Хотя сегодня у нее такое состояние, что, может, ей будет пофиг.

Когда я уже собиралась в церковь, она зашла ко мне в комнату и сказала: «Можешь ложиться, мы никуда не пойдем».

В любой другой ситуации я бы в шутку крикнула: «Аллилуйя!» Ничего не имею против Иисуса, но вот его паства… Только сегодня даже порадоваться не выходит. Джей улыбнулась мне – хотя улыбка такая грустная, что едва сойдет за улыбку, – ушла к себе и с тех пор не выходила.

Снова заснуть не получилось, я слишком за нее боюсь. Трею тоже не спалось, и вот мы уже пару часов сидим и смотрим «Нетфликс». Кабельное телевидение отключили уже давно. Мы тогда выбирали между телевизором и телефонами, а Трею и Джей нужно как-то искать работу. Я кладу ноги на спинку дивана, в нескольких сантиметрах от головы брата. Он спихивает их обратно.

– Подруга, убери от моего лица свои вонючие грязные лапы!

– Ну хватит, Трей! – ною я и снова задираю ноги. Если не задрать их на спинку, неудобно.

Брат закидывает в рот горсть сухих хлопьев-колечек. Он почти никогда не заливает хлопья молоком.

– Ты Брюс Беннер? – спрашивает он. – Ноги как у Халка.

В отместку я запихиваю большой палец ноги ему в ухо. Брат подскакивает, едва не роняет миску с хлопьями и кое-как ловит в воздухе. Я чуть не дохну со смеха.

– Ты заигрываешься! – тычет в меня пальцем Трей, снова садясь на диван. Я продолжаю смеяться. Подношу ногу к его лицу и хорошенько растираю ему щеку.

– Прости-прости, братик.

Трей отодвигается.

– Ладно-ладно, играй дальше.

В коридоре скрипит пол, и я кошусь на дверь. Это не Джей. Дедушка говорит, что таким старым домам иногда надо размять кости. И они начинают сами по себе издавать странные звуки.

– Как думаешь, с ней все в порядке?

– С кем, с ма? – спрашивает Трей. – Да нормально все, просто хочет денек отдохнуть от всех этих сплетен.

И я ее понимаю. В церкви всегда куча народу, которому нечего делать и есть что сказать. Казалось бы, кто-то из них мог бы не чесать языком, а помочь, но, видимо, легче болтать, что любишь Иисуса, чем вести себя по его заветам.

Фиг с ним.

– Коро-оче, – говорит Трей, дождавшись, пока я тоже возьму себе хлопьев, – тебе уже вообще плевать, что о тебе подумают?

Я чуть не подавилась. Реально. Закашливаюсь, прочищая горло.

– Стоп, стоп, у тебя что, есть инстаграм[9]?

– Фигасе, – смеется Трей. – Ты, значит, выпендриваешься на весь интернет, и первое, что тебя волнует, – есть ли у меня инстаграм*?

– Ну типа.

– Тебе стоит переосмыслить свои приоритеты. Ну и, если что, да, Кайла уговорила меня его завести.

А вот и ямочки на щеках пошли. Как всегда, когда он заговаривает о ней.

– Она моя будущая невестка?

Трей шутливо отталкивает мою голову.

– За меня не волнуйся, подумай лучше о себе. Бри, что с тобой творится? Я серьезно. Вчерашнее видео моя маленькая сестренка записать не могла.

Я ковыряю лезущую из дивана нитку.

– Ну разозлилась.

– И что? Сколько раз мне тебе говорить – все, что попадает в интернет, там и остается! Ты бы хотела, чтобы эту запись увидел твой будущий работодатель?

Это-то ладно, но вот если увидит кое-кто другой…

– Ты сдашь меня Джей?

– Нет, ма я говорить не буду. – Он всегда поправляет меня, когда я зову ее по имени. – Ей и так сейчас нелегко. Бри, надо научиться забивать на людей. Далеко не на всех стоит тратить силы.

– Я в курсе, – бормочу я.

Трей щиплет меня за щеку.

– Пока что-то не заметно.

– Что, и это все? – удивляюсь я.

– В смысле?

– Ты не будешь читать мне нотацию?

Трей кладет в рот еще горсть хлопьев.

– Не-а, пусть ма читает, когда узнает. А она, поверь, узнает. Я уже и попкорн приготовил.

Я бью его подушкой по лицу.

Звонят в дверь. Трей отгибает край занавески, выглядывает.

– Остаток Несвятой Троицы пожаловал.

Я закатываю глаза.

– Скажи им, что меня нет дома.

Трей идет открывать – и, разумеется, говорит:

– Всем привет, Бри вон там сидит, – и оглядывается на меня с кривой ухмылкой тролля, не показывая зубов. Вот гад.

Парни входят, Трей хлопает каждого по плечу.

– Давненько не виделись. Как жизнь?

Малик отвечает, что все нормально, но пялится при этом только на меня, как будто говорит со мной. Я внимательно смотрю в телевизор.

– Подготовка к ACT и SAT уже задрала, – говорит Сонни.

Я им горжусь! Он наконец-то смог внятно что-то сказать Трею. Помню времена, когда он так страдал от влюбленности, что всегда при нем начинал заикаться и запинаться. Иногда мне кажется, что он и до сих пор влюблен. Трей с самого начала был в курсе, но только посмеивался. Зато, когда мы были в пятом классе, кто-то из друзей Трея назвал Сонни словом, которое я отказываюсь повторять, он тут же перестал быть другом Трея. В шестнадцать брат называл токсичную маскулинность «той еще наркотой». Кое в чем он классный, да.

Трей садится на подлокотник дивана.

– Сон, да расслабься ты хоть немного. Эти тесты ведь можно пересдавать.

– Я в курсе, но будет лучше смотреться, если я сдам на отлично с первого раза.

– Не, если ты сдашь на отлично, будет офигенно смотреться, и точка, – отвечает Трей. – Ты умный, у тебя все будет нормально.

У Сонни слегка розовеют щеки. Ну точно, до сих пор влюблен.

Какое-то время за нас за всех разговаривает только телевизор. Вернее, герои сериала «Отжиг». Я честно смотрю в экран, но чувствую на себе взгляды Сонни, Малика и Трея.

– Ну что, – спрашивает брат, – так и будешь делать вид, что их тут нет?

Я закидываю в рот хлопья.

– Ага.

Трей выхватывает у меня из рук миску хлопьев. Потом – нагло и беспардонно – стаскивает мои ноги со спинки, заставляя сесть прямо.

– Требую извинений! – говорю я.

– Извинения приняты. Но твои друзья пришли к тебе, а не ко мне.

– Мы хотели собраться втроем, – говорит Малик. – Ну там, в игры поиграть, расслабиться.

– Ага, как раньше, – добавляет Сонни. Я громко хрущу хлопьями.

– Бри, ты серьезно? – спрашивает Малик. – Ты вообще с нами не разговариваешь?

Хрум-хрум.

– Извините, ребят, – говорит Трей. – Похоже, она настроена решительно.

Мой брат – воплощение зла. Почему? Потому что он опускает свою задницу рядом со мной на диван, вот только посередине пути притормаживает и испускает самый громкий и смачный пук на свете. Прямо. Мне. В лицо.

– Охренел? – визжу я, вскакивая на ноги. – Фиг с тобой, уже ухожу!

Трей, зловеще хохоча, раскладывает ноги поперек дивана.

– Это моя месть. Нечего грязные ноги в лицо совать!

Если я и пошла с Сонни и Маликом, это еще не значит, что я буду с ними разговаривать. Мы идем по тротуару и молчим. Тишину нарушает только отцовский кулон, мерно стучащий о мой свитер.

Малик нервно дергает завязки своей толстовки.

– Классные тимбы.

Первый раз их надела. Джей так и не вышла из спальни, а Трей ничего не заметил, ему слишком плевать на одежду. Ну серьезно, он носит одни и те же найки семь лет и не собирается прекращать.

– Спасибо, – бурчу я.

– Где взяла? – спрашивает Малик.

– Откуда они у тебя взялись? – уточняет Сонни.

– Извините, я не знала, что это ваше дело.

– Бри, да ладно тебе, – говорит Сонни. – Ты же понимаешь, мы ничего такого не хотели.

– Ого, какая халтура, кто ж так извиняется?

– Прости нас, пожалуйста, – говорит Малик. – Так лучше?

– Смотря за что простить.

– За то, что не поддержали, – говорит Сонни.

– И за то, что теперь все не как раньше, – добавляет Малик.

– Почему это? – Я прекрасно знаю, что он имеет в виду, но хочу, чтобы они сами это сказали.

– Мы стали мало времени проводить вместе, – признает Малик. – Но не делай вид, что это все мы виноваты. Ты тоже совсем не та, что прежде.

Я останавливаюсь. Мимо проезжает побитый «кадиллак», который старше моих дедушки с бабушкой. Миссис Карсон, его хозяйка, сигналит и машет рукой. Мы машем в ответ. Типичный Сад.

– И в чем же я не та? – уточняю я.

– Ты-рэпер – это какая-то совсем отдельная личность. Я ее не знаю, – отвечает Малик. – Ту девочку, которая вчера в инстаграме[10] вещала, точно.

Блин.

– Вы тоже это видели?

Сонни кивает.

– Угу, как и пол-интернета. Но, честно, я бы тоже разозлился… – Он разводит руками.

– Одно дело – разозлиться, другое – вот это вот, – возражает Малик. – А в школе…

– Стоп, в школе-то что не так? – спрашиваю я. – Это вам все время не до меня, потому что у вас есть кто-то еще. Если что, я не против, но притворяться, что мне не больно, не стану. А еще вы без меня сидели сталкерили Шустрого.

– Я решил, что тебе и своих проблем хватает, чтобы еще и об этом думать, – отвечает Сонни. – Мы знаем, что твоей семье сейчас непросто.

– Дело только в этом? Или вы… – Я что, правда сейчас произнесу это вслух? – Или вы меня стыдитесь?

Жесть как глаза щиплет. У меня в голове давно уже поселился тоненький голосок, который твердит, что Сонни и Малик слишком классные и популярные в Мидтауне, чтобы общаться с аутсайдером вроде меня. Они далеко пойдут и уже делают первые шаги, зачем им я, если я шагаю только к директору и обратно?

Звучит убедительно. Так убедительно, что я вполне это допускаю.

– Да что за ерунда? – почти кричит Сонни. – Бри, ты моя сестренка! Я тебя знал, еще когда ты боялась Большой Птицы!

– Ну блин, ну не бывает таких огромных птиц! Как вы не понимаете?

– Мы знали Малика, когда он целый год проходил в одной джинсовой куртке!

– Это была мегаудобная джинсовая куртка! – оправдывается Малик.

– И вы знали меня, – заключает Сонни, – когда я фанател по Джастину Биберу.

Ой, это было ужасное время. Недавно он наконец переключился на Шона Мендеса.

– Еще раз включишь при мне Baby, убью, – грожу я.

– Вот видишь? Мы прошли вместе огонь, воду и медные трубы, – говорит Сонни. – Даже великий спор о Киллмонгере как-то пережили.

Я закусываю губу. Мы переглядываемся.

– Не. Был. Он. Никаким. Антизлодеем. – Я хлопаю на каждое слово. – Самый настоящий злюка!

– Правда, что ли? – удивляется Малик. – Он хотел освободить чернокожих!

– Накия тоже хотела! – возражаю я. – Только она почему-то женщин не убивала!

– Скажи, как тебе удалось посмотреть тот флешбэк и остаться равнодушной к его великолепной заднице? – спрашивает Сонни. – Просто как?

Я цокаю языком.

– К Дора Миладже, которой он перерезал горло, я почему-то равнодушна не осталась.

– Короче, я о чем, – перебивает меня Сонни, – в жопу все разногласия. Мы всю жизнь друг друга знаем, и это у нас не отнимешь.

Он протягивает нам кулак, мы, как всю среднюю школу, стучим в него своими, хлопаем друг друга по плечу и показываем знак «виктори».

– Бам!

Бам – и помирились.

***

Ну, временно. Понимаете, однажды я буду старой и седой (но без морщин – чернокожие всегда гладенькие), и внуки попросят рассказать про моих лучших друзей. Я расскажу им, что мы с Сонни и Маликом дружили с материнской утробы, что были готовы друг за друга в огонь и в воду, что они мои братья, хоть у нас и разные родители.

А потом я расскажу, как наша дружба была разрушена из-за какой-то несчастной игры про Марио на картинге… Я сейчас швырну эту чертову приставку через всю гостиную Малика!

– Ты посмел кинуть в меня ракушкой? – визжу я.

Малик хохочет, а его Марио обгоняет моего Тоада. Йоши Сонни впереди нас обоих. Это уже третий заезд. В первом победила я, во втором Сонни, и Малик, хитрая жопа, от отчаяния решил играть грязно.

Ладно, ладно, он пользуется ракушками по назначению, но против меня-то зачем! И вообще, хочешь бросить ракушку – делай это Боузером!

– Эй, ты мешала мне проехать! – оправдывается Малик. – Марио просто выполняет свою миссию.

– Окей, забыли. – Но я еще возьму реванш. И не только в игре. Однажды он о чем-нибудь меня попросит, завтра или через десять лет, а я ему: «А помнишь, как мы играли в “Марио” и ты швырнул в меня ракушкой?»

Мелочность у меня в крови.

Но Тоад несокрушим. Малик его, конечно, повалил, но он тут же вскакивает и нагоняет Йоши.

– Кстати, в пятницу глава управления образования проведет встречу с родителями, – невзначай говорит Сонни.

Я разворачиваюсь к нему.

– Правда?

– Да! – Он подпрыгивает и машет руками. – Я! Вас! Уделал!

Снова смотрю на экран.

– В смысле? Не-е-е-ет!

На секунду отвернулась, а Йоши успел первым прийти к финишу.

Малик падает поперек дивана и хохочет до визга. Глазам своим не верю.

– Ах ты мелкий засранец!

Малик хлопает Сонни по плечу.

– Это было красиво, чел. Реально красиво.

Сонни отвешивает поклон.

– Спасибо. Но я правду сказал. – Он садится рядом со мной. – Насчет встречи в пятницу.

Я отодвигаюсь от него и, увы, оказываюсь слишком близко к Малику. Отсаживаюсь в кресло.

– Не желаю тебя слушать, гнусный читер!

– Ого, Бри, в мире столько вкусов, а ты все равно кислая, – говорит Сонни. – Это не шутки.

Малик вытряхивает из волос кошачью шерсть. Где-то бродит второй ребенок тети Шель, MC Коготь. Это его Малик так назвал, да.

– Ага, – говорит он. – А еще школа наймет на охрану копов. Маме письмо прислали.

Я кладу руки на колени.

– Серьезно?

Сонни уходит в кухню.

– Да! Попросили учеников, родителей и опекунов прийти на встречу и высказаться.

– Вряд ли это на что-то повлияет, – отвечаю я. – Просто сделают что хотят.

– Увы, – соглашается Малик. – Чтобы их переубедить, должно произойти что-то очень мощное, и нет, Бри, я сейчас не намекаю на то, чтобы выпустить запись.

– Правда не намекаешь? – спрашиваю я.

Сонни выходит с кухни с огромной пачкой «доритос», упаковкой шоколадного печенья и несколькими банками спрайта.

– Правда. Скорее всего, дело кончится тем, что тебя обвинят во всех грехах, а этих оправдают. – Малик кусает ноготь. – Жаль, что запись никак нельзя ис… Сонни, чего это ты мою еду ешь?

Сонни запихивает в рот печенье целиком.

– Друзья всегда делятся.

– Не настолько ты мне друг.

– Ну спасибо, Малик, – отвечает Сонни. – Как ты щедр, конечно, я съем все ведерко мороженого из морозилки.

Я прыскаю. Малик кривит губы. Сонни, ухмыляясь, снова уходит на кухню.

Малик садится на край дивана.

– Бри, можно я кое о чем спрошу? Только не взрывайся сразу, ладно?

– Ты так говоришь, как будто я все время вз…

– Ну да, – в голос говорят Малик и Сонни, который вообще на кухне.

– Да ну вас! Спрашивай.

– Если бы можно было выпустить видео, но на твоих условиях, ты бы согласилась?

– На каких это моих условиях?

– Ты говорила, что уже высказалась про Лонга с Тэйтом в песне. А что, если мы возьмем твою песню и покажем, что с тобой сделали?

Возвращается Сонни с полукилограммовым ведерком мороженого и тремя ложками. Мне даже руку за ложкой протягивать не приходится.

– Типа клип на песню сделать, да? – спрашивает он.

– Точняк! – щелкает пальцами Малик. – Можно на каждую строчку показать кадры из моей документалки, чтобы люди поняли, о чем песня. А потом на строчке «Ты валишь меня на пол»…

– Показать то видео, – договариваю я. Охренеть. А ведь может сработать!

– Именно! – говорит Малик. – Тогда и всякие идиоты поймут, о чем песня, и события в школе получат огласку.

Хочется его обнять. Реально. Он не сказал, что понял слова песни, но именно это и сказал. По сути – что он понял меня. О большем я и не мечтала. Ну, вернее, когда-то я мечтала кое о чем большем, с рейтингом даже ниже PG-13, но не будем об этом.

Как вы думаете, обнимаю я Малика? Хрен там! Я бью его кулаком.

– Это тебе за то, что ты раньше про песню говорил!

– Эй! – Он потирает пострадавшую руку. – Полегче! Я с самого начала понял, о чем она, просто не хотел, чтобы все остальные не то подумали. Не стану говорить, что я предупреждал… А, к черту, я предупреждал!

Я поджимаю губы. Как же ожидаемо…

– Но потом я обдумал то, как приняли песню в школе, и понял, что ты права. Бризи, ты уже высказалась и за себя, и за нас. Не твоя вина, если кто-то не понял. Так что, – спрашивает он, – может, наведем немножко шума?

Двадцать один

Мы конкретно наводим шум. Через несколько часов из документалки Малика получается клип на мою песню. Например, на словах «при нас стволы» на экране появляются ПСы с несколькими стволами за поясом. Лица Малик замазал.

К строчкам «Мы не палили, но скоропалительно мокруху нам шьет обвинитель» мы подобрали отрывки из новостей об убийстве того парня.

«Вы наблюдатель. Что, я буду барыжить, палить, с бандой дела мутить?» – читаю я, а на экране запись, когда-то тайком сделанная Маликом в магазине комиксов: как за нами ходит продавец.

И, как мы и планировали, на словах «Ты валишь меня на пол, бля, это чревато» идет запись из школы.

Сможет ли наше видео переубедить Эмили и ей подобных? Едва ли. Их, наверно, ничто не переубедит. Они никогда не поймут – они и не хотят понимать таких, как я.

Ну и ладно. Пусть у них хоть сердечко пошалит от страха.

Мы загружаем видео на ютуб, и у Сонни вибрирует телефон.

Взглянув на экран, он не вставая с дивана закатывает целую истерику:

– Ну блин, папка требует, чтобы я пошел домой и пас гремлинов!

Я бью его подушкой по лицу:

– Не обзывайся на сестренок!

У Сонни три младших сестры. Кеннеди десять, Пэрис семь, Скай четыре годика. Они такие милашки, если бы можно было забирать себе чужих сестер, я бы так и сделала. Сонни их обожает… а сидеть с ними – нет.

– Ну они же правда гремлины! – повторяет он. – На днях я болтал с Шустрым, а они…

– Стоп, стоп, притормози! – Я выставляю вперед руки. – Думал вбросить эту новость и забыть? Ну уж нет! Ты снова болтаешь с Шустрым?

У Сонни густо розовеют щеки.

– Ага, мы даже созвонились. Вот этот вот парень, – он показывает на Малика, – уговорил меня признаться, почему я его игнорил.

Малик изображает поклон.

– Рад помочь.

– Короче, я написал Шустрому, что мы нашли его IP-адрес и узнали, что он живет не в Саду, – рассказывает Сонни. – Он попросил созвониться. Я согласился. Он мне напомнил, что никогда и не говорил, где живет. Я сам додумал. Но он сказал, что на моем месте тоже бы занервничал. Мы долго болтали.

Слишком мало подробностей!

– Что он еще рассказал? Как его зовут? Какой у него голос?

– Какая ты любопытная! – вздыхает Сонни. – Все тебе перескажи. Вообще-то это личное!

– Ага, у тебя появилась личная жизнь! – двигаю я бровями.

Малик тоже двигает.

– Похоже на то.

– Зато у вас ее явно нет, а то бы не лезли в мою, – отвечает Сонни. – Мы болтали обо всем и ни о чем. Странное дело… Мы так заговорились, что я даже не спросил, как его зовут. И он меня не спросил. Но мы обошлись и без имен. Я столько о нем знаю, что имя мне не нужно.

Я что, улыбаюсь? Ага, как безумная. Тычу пальцем ему в щеку, как он тыкал меня, когда шутил насчет Кертиса.

– Гляди-ка, ты покраснел и все дела!

Он уворачивается от моего пальца.

– Ой, все. А знаете, что еще странно? Кажется, я уже слышал его голос. Только никак не вспомню где.

– Может, в школе? – предполагает Малик.

Сонни щиплет пальцами верхнюю губу.

– Не, вроде не в школе.

– Ну что, вы наконец встретитесь? – спрашиваю я.

– Ага, – медленно кивает Сонни. – Сходите со мной, ладно? Ну, вдруг он все-таки серийный убийца.

– Чтобы нас тоже убили, да? – смеется Малик.

– Ага, зато будем дружить до самой смерти!

Я закатываю глаза.

– Тебе повезло, что мы так тебя любим.

– Ага, мне повезло. А раз вы меня так любите… – Он широко улыбается Малику: – Можно я притащу сюда гремлинов? Сможем еще разок в «Марио» сыграть…

– Хрена с два, – отвечает Малик. – Твоим сестрам место у тебя дома. Я не просто так единственный ребенок!

– Да блин! – ворчит Сонни, переступая через вытянутые ноги Малика. – Жадная жопа! – И щиплет его за бедро.

– Эй, хоббичья жопа, больно!

Сонни показывает ему средний палец и уходит. Малик потирает пострадавшую ногу. Я фыркаю.

– Жить будешь?

Малик выпрямляется, расправляет баскетбольные шорты.

– Ага. Я отомщу. Объявляю новые Кулачные игры!

Только не это… В последний раз их объявляли в седьмом классе. Тогда они много месяцев не успокаивались. Правила просты: в рандомный момент кто-то из них заряжает другому кулаком. У кого вышло эпичнее, тот и победитель. В тот раз выиграл Сонни, двинув Малику в церкви прямо посреди молитвы.

– Есть не хочешь? – спрашивает Малик. – Могу что-нибудь соорудить.

– Не. Я, наверно, тоже уже домой. Да и готовишь ты хреново.

– Кто сказал? Подруга, вкуснее моих говномакарон ты ничего не едала! Могу доказать всем, кто усомнится. Но я серьезно, – он осторожно тыкает меня локтем, – оставайся сколько захочешь.

Я подтягиваю колени к груди. Кроссовки я давно уже сняла. Только полный идиот осмелится пачкать диван тети Шель.

– Да не, надо бы маму проведать.

– А что с тетей Джей?

– По-моему, она просто от всего этого устала. Мы не пошли в церковь, она закрылась в спальне и не выходила. Вроде ничего страшного, но она так же делала, когда…

– Тогда, – говорит Малик.

– Да.

Мы замолкаем.

– Бризи, однажды все наладится, – говорит он.

– Правда? – тихо спрашиваю я.

– Слушай, а я знаю лекарство от твоих бед. Спорим, через пару минут будешь улыбаться? – Он встает и роется в телефоне. – Даже через минуту.

И нажимает что-то на экране. Включается P. Y. T. Майкла Джексона. Ну да, все знают, хочешь развеселить меня – включи Эм-Джея. Или потанцуй, если ты Малик и не умеешь танцевать. Он проговаривает вслед за Майклом Джексоном: «Ты просто P. Y. T., молодая красотка» – и дергается, как будто у него чесотка.

– Ты серьезно? – хохочу я.

– Угу. – Малик, танцуя, подходит ко мне, ставит меня на ноги и каким-то чудом заставляет танцевать и петь вместе с ним. Ладно, хорошо, я улыбнулась.

Малик изображает лунную походку – так ужасно у Трея не получалось никогда. Я хохочу как ненормальная.

– Чего? – спрашивает он.

– Танцы – это не твое.

– А ты злая.

– Я честная.

Он крепко меня обнимает, кладет подбородок мне на макушку:

– Бризи, я что угодно сделаю, лишь бы тебя порадовать.

Я обнимаю его в ответ, поднимаю голову и встречаюсь с ним глазами.

Когда он находит мои губы, я не отстраняюсь. Только закрываю глаза и жду, когда взорвется фейерверк.

Да-да, фейерверк. Как в дурацких мелодрамах, которые я втайне обожаю. От этого поцелуя у меня должны подогнуться колени, сердце выскочит из груди, а в животе непременно запорхают бабочки.

Но… честно, ничего подобного.

Мокро, неловко, на губах вкус подушечек «читос», которые Малик недавно ел. Мы все время сталкиваемся носами. Сердце ниоткуда не выскакивает, даже не ускоряется. И никакого взрыва. Странно это. Не то чтобы мы не умеем целоваться, с этим у нас обоих все нормально. Просто…

Не то.

– Я… – говорит Малик. – Я, ну…

– Ага.

– Я не…

– Угу.

Повисает неловкая пауза.

– Это… – Малик обхватывает рукой затылок. – Проводить тебя до дома?

Мы прошли три квартала без единого слова. Где-то далеко перелаиваются собаки. Совсем стемнело и дико холодно, почти все сидят по домам. С крыльца одного дома слышны голоса – кто-то сидит в темноте. Видно только оранжевую искру тлеющей сигареты… Не, по запаху это косяк.

– Бри, это что сейчас было? – спрашивает Малик.

– Это ты мне скажи. Ты сам меня поцеловал. И девушка есть, кстати, тоже не у меня.

– Черт, – шипит он, как будто впервые о ней вспомнил. – Шена.

– Угу. – Может, мы с ней и хреново ладим, но это все равно мерзко. – Ты, по-моему, от нее без ума, зачем было меня целовать?

– Не знаю! Оно как-то само…

Я останавливаюсь. Мы прилично отошли от крыльца, где кто-то сидел. Вокруг так тихо, что мой голос кажется очень громким:

– Само? Малик, так не бывает!

– Эй, постой, ты, между прочим, ответила на поцелуй.

Отрицать бессмысленно.

– Ага.

– Зачем?

– Затем же, зачем ты меня целовал.

На самом деле какие-то искры между нами есть, хотя ни один из нас толком не понимает, что это значит. Но, похоже, это как испорченный пазл. Детальки могли бы сложиться в красивую картинку, но после этого поцелуя мы как будто пару штук потеряли.

Мимо проезжает серая «камаро».

– Ладно, хорошо, ты мне небезразлична, – говорит Малик. – Давно уже. Мне показалось, что и я тебе тоже. Но я не знал точно.

– Да… – Я замолкаю. Тут тоже бессмысленно отрицать.

– Слушай, Бри, я понимаю, тебе неприятно, что я с Шеной. Но неужели обязательно флиртовать с Кертисом, чтобы я ревновал?

Я издаю какой-то сдавленный писк. Или фиг его знает, как этот звук назвать.

– Что за бред я сейчас услышала?

– В автобусе тебя от него было не оторвать. И после бунта ты за него вступилась. Явно же хотела, чтобы я ревновал!

Я внимательно осматриваю его с головы до ног.

– Да кто б вообще о тебе думал!

– И ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

– Чува-а-а-ак, – тяну я и подкрепляю свои слова ударом кулака об ладонь. – При чем тут ты вообще? Ну серьезно?

– Ты от него не отлипала! И я должен поверить, что не из-за меня?

– Это правда! Я даже не заметила, как ты сел в автобус. Малик, блин, ну у тебя и самомнение! Реально, ты ведешь себя как бабник!

– Как бабник? – переспрашивает он.

– Да! Рассуждаешь тут о чувствах, лезешь целоваться… Раньше ты даже не намекал, что я тебе нравлюсь! А теперь, как только мне понравился кто-то еще, у тебя вдруг ко мне чувства? Иди в жопу, просто иди в жопу!

Малик поднимает брови.

– Стоп, тебе что, нравится Кертис?

Ой. Блин. Мне что, нравится Кертис?

Визжат покрышки – та серая «камаро» вдруг разворачивается, подлетает к нам и резко тормозит.

– Что за нахрен? – спрашивает Малик.

Водительская дверь распахивается, наружу выпрыгивает какой-то парень и ухмыляется, обнажая серебряные зубы. В руке у него ствол.

Король с Ринга.

– Глядите-ка, кто тут у нас, – произносит он.

Я не могу смотреть ему в лицо – взгляд не отрывается от дула. Сердце колотится в ушах.

Малик загораживает меня рукой.

– Нам не нужны проблемы.

– Мне тоже не нужны. Пусть твоя малышка просто кое-что отдаст.

На него смотреть или на ствол?

– Чего?

Он направляет дуло мне в грудь.

– Отдай свою цепочку.

Твою мать. Забыла спрятать.

– Понимаешь, твой папка имел наглость всюду расхаживать с короной на цепи, называть себя Королем Сада… и якшаться с грязными Послушниками, – произносит Король. – Давай, исправь его ошибку, давай ее сюда.

– Я не… – Меня трясет как в лихорадке. – Это мо…

Он наставляет на меня ствол.

– Я сказал, давай сюда!

Говорят, в такие минуты перед глазами пролетает вся жизнь. У меня перед глазами – все, чего я в жизни не успела. Взлететь, выбраться из Сада. Дожить до семнадцати. Вернуться домой.

– Я… я не… – У меня стучат зубы. – Не могу!

– Что неясно, сучка? Быстро дала сюда!

– Чел, спокойно…

Король бьет Малика кулаком в лицо. Тот падает.

– Малик! – Я бросаюсь к нему.

«Щелк-щелк», – передергивается затвор.

– Умоляю… – реву я. – Умоляю, не забирайте!

Мне никак нельзя отдавать цепочку. Мама могла давно уже ее заложить, заплатить по счетам, набить холодильник, но подарила ее мне. Мне! И да, она говорила, что кулон остается у нас, и точка, но я всегда верила, что в самом крайнем случае мы его продадим.

Лишиться его – значит, потерять последнее средство.

– Гляди-ка, нюни распустила, – издевается Король. – А в песенке-то все нас оскорбляла!

– Это всего лишь песня!

– Да мне насрать! – И направляет ствол прямо мне между глаз. – Хочешь по-хорошему или по-плохому?

У меня под ногами стонет, держась за глаз, Малик.

Я не могу рисковать его жизнью. И своей тоже. Даже ради благополучия собственной семьи.

Я распрямляюсь и смело заглядываю Королю в глаза. Пусть этот трус посмотрит в мои и не увидит там страха.

– Дай сюда, – повторяет он сквозь зубы.

Я снимаю кулон с шеи. Он сверкает даже в темноте.

Король выхватывает цепь у меня из рук.

– Вот так-то.

И, не спуская с меня глаз – я отвечаю тем же, – пятится к машине. Ствол он опускает, только садясь за руль. «Камаро» уносится прочь, увозя с собой последнюю подушку безопасности моей семьи.

Часть третья. Новая школа

Двадцать два

Меня чуть не убил Король. Так что я звоню тетушке, Послушнице Сада.

Она срывается с места, едва услышав слово «ограбили».

Мы ждем ее на обочине. У Малика под глазом набухает синяк. Он говорит, что все нормально, но больше ничего не говорит.

Я обхватываю себя руками. Внутренности стянулись в тугой узел и никак не расправляются. Не знаю, может, так и лучше. Похоже, я только на этом узелке и держусь, иначе сдохну.

К нам летит «катлас» тети Пуф. Едва он тормозит, из него выскакивают тетя и Жулик. Оба со стволами.

– Что случилось? – спрашивает тетя. – Кто это был?

– Король из «У Джимми», – выдавливаю я.

Малик вскидывается.

– Ты с ним что, уже знакома? – Не вопрос, а обвинение.

– Пересекались, – просто отвечает тетя. – Бри, что он забрал?

Челюсть ноет – так я все это время стискивала зубы.

– Цепь.

Тетя закрывает руками лицо.

– Твою мать!

– Короли мечтали добраться до цепочки с тех пор, как убили Ло, – говорит Жулик.

Зачем она им? Типа приз за то, что забрали у меня отца?

– Я не хотела отдавать… – Голос срывается. – У него был пистолет, и…

– Охренеть. Он грозил вам стволом?

В ее глазах плещется, ища выход, ярость. Я знаю ровно пять слов, после которых она вырвется на волю:

– Он целился мне в лицо.

Тетя медленно выправляется. Ее лицо ничего не выражает и кажется почти спокойным.

– Я этого так не оставлю, – говорит она и идет к машине, намекая, чтобы мы шли следом.

Малик остается стоять на тротуаре.

– Ты с нами? – спрашиваю я.

– Не. Пройдусь до дома. Подумаешь, пара кварталов.

До дома… где его уже наверняка ждет мать.

– Слушай… не говори, пожалуйста, тете Шель, ладно?

– Ты серьезно? – спрашивает Малик. – Бри, в тебя целились! Мне подбили глаз!

Я серьезна как сердечный приступ. Если он проговорится своей маме, она скажет моей, и тогда конец всем нашим с тетей затеям.

– Не говори ей, хорошо?

– Эй, ты что, собираешься ему мстить? – Я молчу. – Бри, ты спятила? Не лезь в это! Нарвешься еще.

– Я же не прошу тебя помочь! – кричу я. – Просто не говори ей! Ясно?

Малик стоит неестественно прямо, как доска.

– Хорошо, – говорит он. – Как скажешь, Бри. – Мое имя он выплевывает, будто оно ядовитое.

Не знаю, что он тут решил устроить, мне тупо не до этого. Надо вернуть цепочку. Я сажусь в машину. Мы отъезжаем, а Малик так и стоит на тротуаре.

Тетя Пуф с Жуликом обсуждают того Короля. Оказывается, у него кликуха Кейн, и он любит гонять на «камаро» по улице Магнолий. Наверно, туда мы и едем… Но тетя паркуется перед моим домом.

– Бри, вылезай, – выходит сама и наклоняет вперед спинку своего кресла.

Я тоже выхожу.

– Зачем мы сюда приехали?

Тетя Пуф вдруг обнимает меня, крепко-крепко, чмокает в щеку и шепчет на ухо:

– Не высовывайся.

Я вырываюсь.

– Нет, хочу с вами!

– Да плевать, чего ты там хочешь. Сиди дома!

– Но мне нужно забрать…

– Бри, ты сильно хочешь сдохнуть или сесть? Или тебя замочат Короли, или кто-нибудь настучит полиции. Третьего не дано.

Да. Она права. И вдруг я понимаю…

Это ее могут убить. Или посадить.

Я не просто разожгла пламя, я своими руками заложила бомбу, и она вот-вот взорвется. Не надо!

– Тетушка, не лезь в это. Оно того не…

– Хер тебе, никто не смеет обижать мою семью! Сперва они забрали у меня брата, теперь грозят пистолетом тебе, а мне, значит, тихо сидеть? Черта с два!

– Только не убивай его!

– А нахрена ты тогда мне звонила?

– Я… я не…

– Могла мамке позвонить, могла Трею, да копов бы вызвала, в конце-то концов! Нет, ты позвонила мне. Нахрена?

В глубине души я знаю ответ.

– Чтобы…

– Чтобы я с ним разделалась, потому что я могу, – сквозь зубы говорит она. – Теперь не мешай мне делать мою работу, – и идет к машине.

– Тетя Пуф! – зову я. – Не надо…

– Бри, иди в дом, – и уезжает.

Теперь я точно знаю, зачем ей позвонила. Не затем, чтобы она разделалась с Королем. А чтобы была рядом.

Я доползаю до крыльца и отпираю дверь. Из кухни доносятся голоса Джей и Трея и какой-то ритм-н-блюз из девяностых. Скрип доски возвещает о моем приходе.

– Бри, это ты? – спрашивает мама.

Слава богу, она не выглядывает из кухни. На моем лице сейчас точно написано, что только что случилось, и я вряд ли смогу это скрыть.

– Д-да, – откашлявшись, отвечаю я.

– Хорошо. Ужин почти готов.

– Я… – Голос срывается. Я опять откашливаюсь. – У Малика поужинала.

– Небось фигни всякой наелись, знаю я вас. Оставлю тебе тарелку.

Я кое-как выдавливаю «Ладно», бегу к себе и закрываю дверь. Хочется забиться под одеяло, но до кровати, кажется, несколько километров. Я сползаю на пол в углу, подтягиваю колени к груди; она как будто вот-вот проломится.

Клянусь, тогда я желала ему смерти. А теперь способна думать только о том, что его жизнь может вот-вот оборваться единственным выстрелом – как оборвалась папина.

Если у него есть жена, она сломается, как Джей.

Если у него есть мама, она будет рыдать, как бабушка.

Если у него есть отец, тот будет говорить о нем грустным голосом, как дедушка.

Если у него есть сын, он никогда не простит отцу дурацкой смерти, как Трей.

Если у него есть маленькая дочь, она будет звать папу, и ей никто не ответит. Как мне когда-то.

Его похоронят и станут вспоминать таким, каким он не был. Идеальным мужем, сыном, отцом. Соседи наденут футболки с его лицом, в его память нарисуют граффити. Кто-нибудь набьет его имя на руке. Он навсегда останется безвременно загубленным героем, а не погубившим меня злодеем. Из-за моей тети.

В новостях покажут ее фото из полиции. Не снимки, где мы с ней сидим, улыбаясь, в ее «катласе». Не то, как она получила наконец аттестат – Джей думала, не дождется – и лыбится как сумасшедшая. Ее с неделю будут всюду обзывать хладнокровной убийцей, а потом кто-нибудь другой совершит еще какую-нибудь жестокость. И тогда о ней буду вспоминать только я.

Она станет чудовищем, защищая от чудовища меня. Или ее кто-нибудь убьет. Так или иначе, ее больше не будет рядом.

Как нет рядом папы.

Все накопившиеся слезы со всхлипами рвутся наружу. Я закрываю рот ладонью. Нельзя, чтобы Джей и Трей меня услышали. Просто нельзя. Но я рыдаю так горько, что едва могу дышать.

Зажимая рот ладонью, я судорожно пытаюсь вдохнуть. Слезы текут между пальцев.

Все-таки Джексоны плачут. Даже если виноваты в чьей-то смерти.

***

Nas называл сон кузеном смерти. И я вдруг понимаю, о чем он. Я не могу уснуть – думаю о смерти. И о пяти словах, которыми ее призвала: «Он целился мне в лицо».

Они лежали во мне тяжелым грузом, и, сказав их, я будто сняла с языка целую гору – но теперь мне кажется, что они никуда не делись. Я до сих пор их вижу – все семь слогов.

Он целился мне в лицо,

Моя тетя теперь все.

В этих пяти словах тетя Пуф услышала совсем другие: «Прошу тебя, прикончи его. Прошу тебя, сломай себе жизнь. Пусть все зовут тебя убийцей – я прошу тебя».

Мои пять слов всю ночь звенят в ушах. Я пишу тете еще два: «Ты как?»

Она не отвечает.

Наконец я все-таки засыпаю. Открываю глаза – у кровати сидит мама.

– Доброе утро, – тихо говорит она. – Все нормально?

Судя по освещению, уже рассвело.

– Ага. А что?

– Я к тебе несколько раз заглядывала, ты все ворочалась.

– А. – Я сажусь. Руки и ноги будто свинцовые. – А чего ты ко мне заглядывала?

– Я всегда смотрю, как вы с Треем спите. – Она гладит меня по щеке. – Бусечка, что случилось?

– Ничего.

Ей нельзя знать, что я заказала тете Пуф убить человека. И что у меня забрали цепочку. Ее сердце не выдержит.

Секреты все множатся.

– Ты не из-за той петиции расстроилась? – спрашивает Джей.

Точно, петиция. Забавно: на меня наставили ствол – и я совсем забыла, как меня все ненавидят за то, что я про эти самые стволы читаю.

– Ты знаешь про петицию?

– Угу. Джина и Шель прислали ссылку. Ты же знаешь, какие у тебя крестные. За тебя готовы взять стволы и пойти убивать, – фыркает она. – Чуть той женщине жопу не надрали. Но я попросила их не обращать внимания. И тебя прошу.

Теперь-то это легко. Но что, если Эмили права? Если мои слова правда опасны?

– Хорошо.

Джей целует меня в лоб.

– Вот и умница. Идем, – она похлопывает меня по ноге, – позавтракай перед школой.

Я проверяю телефон. Прошло одиннадцать часов – тетя Пуф не отвечает.

Мы идем на кухню. Трей еще спит. Сегодня он взял отгул, просто чуть-чуть отдохнуть.

Что-то… не то. Все странно неподвижно, и дома как будто тише обычного.

Джей лезет в шкафчик.

– Думаю, успеем до автобуса сделать тебе французский тост. Как моя мама готовила. У нее он назывался «потерянный хлеб».

Обожаю, когда Джей вспоминает рецепты своей мамы со времен жизни в Новом Орлеане. Никогда там не была, но, судя по еде, мне бы понравилось.

– Достану яйца.

Открываю холодильник – в лицо ударяет волна тепла и сырости. Еда таится под покровом тьмы.

– Слушай, похоже, холодильник сломался.

– Чего?! – спрашивает Джей, закрывает дверцу холодильника и открывает снова, как будто он от этого заработает. Не помогает. – Какого черта? – Тут она смотрит на плиту и кривится: – Вот блин.

На плите есть часы, и обычно на дисплее горят цифры. Сейчас – не горят. Джей щелкает выключателем – ничего. Бежит в коридор, включает свет там – ничего. У меня, в ванной, в гостиной – свет не загорается.

От беготни просыпается Трей и выходит в коридор, пытаясь продрать глаза.

– Что такое?

– Отключили электричество, – отвечает Джей.

– В смысле? У нас же есть еще время!

– Я тоже так думала! Их работник сказал… обещал… я попросила еще неделю отсрочки. – Джей прячет лицо в ладони. – Боже, только не теперь! Почему именно сегодня? Я только-только накупила еды!

И теперь она вся через несколько дней испортится.

Твою мать. Мы могли заложить цепочку и заплатить за свет. Твою мать. Твою мать!

Джей отнимает руки от лица, выпрямляется.

– Ну уж нет. Хватит. Мы не будем сидеть и себя жалеть.

– Но, ма… – Даже у Трея в голосе отчаяние.

– Я сказала, хватит. Мы на дне, но мы не сдаемся, слышишь? Это все мелкие неудачи.

Как-то слишком больно они бьют для мелких неудач.

Но самый главный удар, похоже, еще впереди.

Одиннадцать часов и двадцать минут нет вестей от тети Пуф.

Двадцать три

Плита у нас тоже электрическая, значит, никаких тостов. Обхожусь хлопьями.

В автобусе я почти все время молчу. Сегодня мы с Сонни вдвоем. Он сказал, что зашел к Малику, но тетя Шель говорит, Малик вляпался в какую-то переделку, ему подбили глаз, и в школу он не пойдет – будет приходить в себя. Значит, как я и просила, он ничего не сказал.

Казалось бы, хорошая новость, но мне от нее почему-то только хуже. Малик никогда не пропускает школу. Либо Король серьезно повредил ему глаз, либо он так сильно перепугался, что без передышки никак.

В обоих случаях виновата я.

Но, может, и к лучшему, что сегодня Малик посидит дома. Хотя бы пока не увидит четырех вооруженных копов на охране.

Они с Шеной оказались правы: в Мидтауне решили, что мы, цветные, представляем опасность. Мы, как обычно, проходим через рамки, но очень сложно оторвать взгляд от пистолетов за поясом у копов. Как будто я не в школу пришла, а в тюрьму.

Поэтому возвращаться домой после школы радостно, хотя дома темно.

Мозг как будто составил плейлист из всех моих бед и крутит на повторе: вот в меня целятся из пистолета, вот газетная статья про мою песню, вот Лонг и Тэйт швыряют меня на пол, вот в школе копы, вот нам отключают электричество… Вот тетя Пуф.

Двадцать часов – и ни весточки.

Я чуть-чуть отвлекаюсь от волнений, когда после ужина Джей достает колоду карт «уно». Без телевизора и без интернета делать нечего, и она предлагает устроить семейный турнир. И теперь они с Треем ведут себя совсем не как семья.

– Бам! – Трей хлопает картой по кухонному столу. Солнце еще не село, играть светло. – Детка, это выбор цвета! Пусть будет зеленый – и пусть позеленеют от зависти ваши рожи, когда я выиграю!

– А вот и не выиграешь! – отвечаю я и кладу на стол зеленую карту.

– Парень, тащи свою тощую задницу куда-нибудь в уголок и не отсвечивай, – вступает Джей. – Ничего ты не добился – бам! – И ходит. – У меня такая же, вернемся к цвету детской неожиданности – желтому!

– Ладно, в этот раз будь по-твоему, – отвечает Трей. – Но ты еще пожалеешь!

Они оба пожалеют. Дело в том, что я нарочно помалкиваю, пока они переругиваются. Они просто не знают, что у меня две карты «возьми четыре», одна «выбери цвет», желтая «пропусти ход» и красная «ход обратно». Я готова к чему угодно.

Мы играем уже третью партию и только чудом до сих пор не переругались. В первый заход стало так жарко, что Джей отреклась от нас обоих и собиралась уйти к себе. Совершенно не умеет проигрывать.

Что и требовалось доказать. Я кладу на стол «пропусти ход», и Джей немедленно пытается испепелить меня взглядом.

– Что, собственной маме пропуск хода подложишь? – спрашивает она.

– А ты моя мама? Сейчас ты просто какая-то девчонка, которую я быстро уделаю.

– Ха! – фыркает Трей.

– Вас, молодой человек, я тоже впервые вижу.

– Ха! – передразнивает его Джей.

– Ну а вот это ты видела? – Трей медленно поднимает карту, тянет: – А-а-а-ах! – будто ангелы поют, и провозглашает: – Бам! «Возьми две», выкуси!

Ой, что будет, когда я припечатаю его своей «возьми четыре».

Что ж, беру две карты. Кажется, бог есть: еще одна «выбери цвет» и «пропуск хода». Как говорил великий философ древности Тупак Шакур, «я не убийца, но не стоит шутить со мной».

По-хорошему, я не должна сейчас так радоваться. У нас нет света, а тетя Пуф…

В дверь несколько раз громко стучат. Я подскакиваю. Трей идет смотреть, кто там.

– Бри, не волнуйся, это просто стучат в дверь.

Время замедляется, сердце колотится о ребра.

– Черт, – шепчет Трей. Меня тошнит от волнения.

– Кто там? – спрашивает Джей.

– Дедушка с бабушкой, – отвечает он. Слава богу. Но мама так не считает.

– Их только не хватало! – Она трет руками лоб. – Трей, открой.

Едва дверь приоткрывается, бабушка спрашивает:

– Где вас всех носило?

И, не дожидаясь приглашения, входит. Заглядывает в каждую комнату, будто что-то ищет. Даже принюхивается. Зная бабушку, небось наркотики высматривает.

Дедушка вперевалку идет за Треем на кухню. Сегодня на них с бабушкой одинаковые адидасовские спортивные костюмы.

– Проезжали мимо и решили вас проведать, – говорит дедушка. – Вас вчера не было в церкви.

– Не ври! – говорит бабушка, тоже заходя в кухню. – Мы специально к вам заехали! Мне надо было проведать внуков.

Ожидаемо.

– Мистер Джексон, у нас все в порядке, – отвечает Джей дедушке и только ему. – Просто решили вчера посидеть дома.

– Мы только вошли, а ты уже врешь, – говорит бабушка. – Ничего у вас не в порядке. Говорят, Брианна теперь вульгарные песенки пишет?

Только не это…

– Вчера после службы ко мне подошла первая леди, говорит, их с пастором внуки слушают какой-то ужас, и написала его Брианна, – продолжает бабушка. – Она говорит, песня настолько ужасна, что даже в новости попала. Только бы меня при всех опозорить ко всем чертям…

– Черти вас уж заждались, – бурчит себе под нос Джей.

Бабушка, нехорошо прищурившись, упирает руки в бока.

– Если хочешь что-то сказать, говори.

– А знаете, я скажу!

– Мы уже в курсе про песню, – быстро произносит Трей, пока не разразилась Третья мировая. – Ма уже провела с Бри беседу. Все в порядке.

– Нет, не в порядке! – возражает бабушка. – Я, конечно, на многое закрывала глаза насчет тебя и твоей сестры…

Простите, на что это она закрывала глаза? Не было такого.

– Но это уже последняя капля. Когда Брианна жила с нами, она так себя не вела. Поглядите на нее: записывает вульгарные песенки и нарывается на наказания. Вся церковь только о ней и толкует. Стыд-то какой!

Дедушка возится с кнопкой часов на плите, как будто бабушка ничего не говорила. Он мастерски научился отключаться и не слушать ее.

– Джейда, – спрашивает он, – давно у тебя часы сломались?

Дедушка всегда так: видит поломку – старается починить. Давным-давно меня повели к врачу, и там в коридоре мигал свет. Честное слово, дедушка попросил у медсестры лестницу, залез на нее и починил лампочку!

Джей закрывает глаза. Если она сейчас ответит так, как я думаю, грядет катастрофа.

– Мистер Джексон, у нас нет электричества.

– Как это – нет? – визжит бабушка.

– А чего его нет? – спрашивает дедушка. – Эта ваша коробка полетела? Я же говорил, пора менять!

– Нет, нет, – отвечает Джей. – Свет отключила управляющая компания. Мы задержали оплату.

Наступает секундное затишье перед бурей.

– А я знала, что у вас не все гладко, – заявляет бабушка. – Джеральдина говорит, ее дочка вроде бы видела тебя в социальной службе, она там работает. Она же не обозналась?

О господи, эта Джеральдина. Лучшая подруга бабушки и первая сплетница. Бабушка произносит «Джеральдина говорит» чуть ли не чаще, чем дышит.

– Да, это была я, – признается Джей. – Подала на продуктовые талоны.

– Джейда, ты могла попросить нас о помощи, – говорит дедушка. – Сколько раз мне это повторять?

– У меня все под контролем, – вмешивается Трей.

– Парень, ничего у тебя не под контролем, – отвечает дедушка. – У вас даже света нет.

Бабушка воздевает руки.

– Все. С меня хватит. Брианна и Трей идут жить с нами.

Трей поднимает брови.

– Всем привет, мне двадцать два, у вас все нормально?

– Да плевать мне, сколько тебе лет! Ни к чему вам с Бри терпеть лишения.

– Лишения? – переспрашивает Джей. – У них есть кров, одежда, теперь и еды достаточно…

– Но у них даже света нет! – отвечает бабушка. – Что ты за мать…

– Миссис Джексон, худший мой грех – это бедность!

Джей говорит громко и с надрывом, как будто выдавливает слова каждой клеточкой тела.

– Что может быть хуже! – говорит она. – Простите уж, что я имела наглость обнищать!

Трей трогает ее за плечо.

– Ма…

– Думаете, мне нравится, что мои дети сидят в темноте? Миссис Джексон, я стараюсь как могу! Хожу по собеседованиям! Отчислилась из университета, чтобы дети не голодали! Я умоляла пастора меня не увольнять. Простите, если всего этого вам мало, но, Богом клянусь, я стараюсь!

Бабушка приосанивается.

– Мне просто кажется, что они достойны большего.

– Вот в этом я с вами согласна.

– Значит, теперь они будут жить у нас! – решает бабушка.

Трей поднимает руку.

– Нет, бабушка. Я останусь здесь. Хватит меня перетягивать, я не канат.

– Я просто борюсь за благо детей своего сына! – говорит бабушка. – Извинений не ждите. Хочешь жить здесь, живи. Дело твое, Лоуренс, заставлять не стану. Но Брианна переезжает к нам.

– Погоди, Луиза, – говорит дедушка. – Твоя внучка уже тоже достаточно взрослая и может решить сама. Капелька, чего ты хочешь?

Еды. Электричества. Стабильности.

Но я уже однажды видела у мамы такой взгляд. Когда она вернулась из реабилитационного центра. Но тогда у нее в глазах стояли слезы. Она убрала с моего лица волосы и задала всего один вопрос:

– Брианна, ты меня узнала?

В ее глазах был страх. Тогда я не поняла, чего она испугалась. Теперь понимаю. Ее так долго не было, и она боялась, что я ее забуду.

Перемотаем на настоящее время – она боится, что я от нее уйду.

Может, я и не уверена, включат ли нам электричество и не станем ли мы голодать, но я точно знаю, что не хочу больше разлучаться с мамой. Глядя ей в глаза, я отвечаю:

– Я хочу остаться.

– Ну вот и все, – говорит Трей, – мы все решили.

– Капелька, ты уверена? – спрашивает дедушка.

Я продолжаю смотреть в глаза маме. Пусть она видит, что я честна.

– Да, уверена.

– Ну, хорошо. – Дедушка достает бумажник. – Джейда, сколько ты за свет должна?

– Мистер Джексон, я не смогу в ближайшее время вернуть вам долг.

– Тихо, кто сказал, что это в долг? Ты прекрасно знаешь, что мой сын устроил бы скандал, если бы я не…

У бабушки дрожат губы. Развернувшись на каблуках, она выбегает из дома. Хлопает входная дверь.

– Горе – страшная штука, – вздыхает дедушка. – Мне кажется, Луиза держится за внуков, потому что не удержала сына. – Роется в бумажнике и вкладывает в мамину ладонь несколько купюр. – Звони, если буду нужен.

Он чмокает ее и меня в щеку, хлопает Трея по спине и уходит.

Джей долго молча смотрит на деньги.

– Охренеть, – нетвердым голосом произносит она.

Трей гладит ее по плечу.

– Капелька, возьми, пожалуйста, ключи и отнеси к машине телефоны. Надо подзарядить.

Он имеет в виду, что я здесь лишняя. Похоже, Джей скорее готова расплакаться при Трее, чем при мне. Потому что он старший.

Я заставляю себя кивнуть.

– Хорошо.

Выхожу, завожу «хонду». Кабелем Трея можно заряжать несколько телефонов одновременно. Подключаю их с Джей телефоны, беру свой, и тут он звонит.

Черт, это не тетя Пуф. На экране стоит: «Суприм».

– Добрый вечер, Суприм, – отвечаю я на звонок, стараясь, чтобы в голосе не слышалось разочарования.

– Как жизнь, малышка? У меня мощные новости!

– Правда? – Скрыть разочарование мне удалось, а вот изобразить воодушевление – никак. Порадовать меня сейчас мог бы только контракт на хорошую сумму. И даже им тетю Пуф не спасти.

– О да! Хайп приглашает тебя на свою программу. Уже в субботу, – говорит Суприм. – Он видел петицию и выпуск новостей и решил дать тебе возможность высказаться.

– Ого.

Диджей Хайп не только распорядитель Ринга. Он легендарный радиоведущий. Вряд ли хоть один хип-хопер во всем мире не слышал про «Час лютого Хайпа» на 105 FM. Передача идет в прямом эфире по всей стране, а потом все выпуски с интервью выкладываются на его ютуб-канале. Некоторые даже разлетаются по Сети, обычно те, где рэпер опозорился. Впрочем, всем известно, как хорошо Хайп умеет заставлять людей позориться.

– Да-да. Разумеется, он хочет обсудить то, что произошло на Ринге, и твой эфир из инстаграма[11]. И даже, наверно, тот твой вчерашний ролик, – хмыкает Суприм. – Ничего не скажешь, креативно.

Блин, и про клип я тоже совсем забыла.

Но почему он так говорит о нем, как будто это какая-то ерунда?

– Ролик объясняет, о чем песня на самом деле.

– Пусть она говорит сама за себя, – возражает Суприм.

– Но люди начали…

– Мы с тобой потом это обсудим, ладно? Понимаешь, у тебя невероятные перспективы. Буквально переломный момент. О тебе узнает гораздо больше людей. Главное, будь готова, ладно?

Я смотрю в диалог с тетей Пуф, на свое неотвеченное сообщение. К чему я могу быть готова, пока не знаю, что с ней?

Но я выдавливаю:

– Буду.

Двадцать четыре

Прошло почти пять дней – тетя Пуф не пишет.

Что мне делать? Сказать маме или брату? Можно, конечно, но вдруг она ничего ужасного не сделала? Не стоит их волновать. Объявить ее в розыск? Черта с два. Тогда придется сказать копам, что я подозреваю тетю в убийстве, а это почти что донос. Ах да, и убийство она совершила по моей просьбе.

Выхода нет, есть только слезы.

Одно радует: мы больше не сидим в темноте. Дедушкиных денег хватило заплатить за свет и еще на продукты осталось. Электричество включили, и плита тоже заработала. Я и не думала, что так соскучилась по горячей еде. Все начинает налаживаться.

Но только не в школе. Во-первых, она превратилась в тюрьму. Во-вторых, там Малик. Во вторник он снова сел в автобус – рядом с Шеной. Синяк под глазом почти сошел, отек спал. Насколько я знаю, он так никому и не рассказал, почему ему подбили глаз. Это наша тайна.

Такая секретная тайна, что мы с ним ее не обсуждаем – и вообще ничего не обсуждаем.

Я его не виню. Сама себя ненавижу за то, что так его подставила. Да и себя. Но он должен понимать, что, рассказав хоть кому-нибудь правду, он фактически сдаст тетю Пуф. И меня.

Сегодня я все-таки попробую с ним поговорить, после встречи с главой управления образования. Актовый зал набит до отказа. Директор Родс беседует с каким-то мужчиной в костюме с галстуком. Неподалеку миссис Мюррэй болтает с кем-то из учителей.

Мы с Сонни идем по главному проходу за нашими мамами и тетей Шель. Джей в юбке и блузке, в которых ходила на собеседование. Даже портфель, в котором носит резюме, с собой притащила. Тетя Шель в форме охранника – пришла сюда прямо из здания суда. Тетя Джина пораньше ушла из салона красоты. Говорит, по средам все равно мало клиентов.

Малик, Шена и члены их объединения стоят в боковом проходе и держат плакаты с надписями вроде «Темнокожий – не значит опасный» или «Гранты важнее детей?».

– Как думаешь, нам подойти к ним? – шепчет мне на ухо Сонни.

Малик как раз смеется над словами Шены. Он сегодня самый настоящий Малик Икс, даже надел ожерелье с деревянным кулаком, символом мощи чернокожих. На его плакате написано: «Школа или тюрьма?» – и нарисован вооруженный коп.

Едва ли он будет рад меня видеть.

– Не, – отвечаю я, – не будем ему мешать.

– Как же я жду, когда вы уже между собой разберетесь, – вздыхает Сонни.

Я ему соврала, что, когда он ушел сидеть с сестрами, мы с Маликом поругались и поссорились. Технически это даже не ложь. Мы действительно в ссоре. Просто не говорим этого вслух. Ну, пока что.

Тетя Джина находит свободные места в первых рядах. Едва мы садимся, как на сцену поднимается латиноамериканец с залысинами:

– Всем добрый вечер. Меня зовут Дэвид Родригес, я председатель Объединения учителей и родителей Мидтаунской школы искусств. Благодарю всех, кто пришел. От лица, полагаю, всех собравшихся выражаю беспокойство в связи с недавними событиями в нашей школе. Приглашаю на сцену главу управления образования, мистера Кука. Он ответит на все ваши вопросы и изложит дальнейшие шаги по урегулированию ситуации. Поприветствуйте нашего гостя!

На сцену под сдержанные аплодисменты выходит пожилой белый мужчина, беседовавший с директором. Он начинает свою речь с похвал в адрес школы: называет ее «лучом света» всего района, напоминает о высочайших показателях успеваемости, значительной репрезентации меньшинств и большом проценте учеников, получивших аттестат. Видно, что он привык умасливать толпы – чуть не через каждое слово просит нас похлопать нашим собственным успехам.

– Тем печальнее нам всем было узнать об инциденте, произошедшем на прошлой неделе, – продолжает он. – От лица управления образования заверяю вас, что наша цель – сделать Мидтаун безопасным местом для развития талантов. А теперь предлагаю всем желающим высказать свои вопросы, замечания и предложения.

Зал взрывается разговорами. Родители и ученики выстраиваются в очереди к микрофонам, стоящим по обе стороны от сцены. Моя мама тоже занимает очередь.

Первый вопрос задает кто-то из родителей:

– Как школа допустила подобное происшествие?

– В настоящее время ведется расследование, и я не вправе разглашать подробности, – отвечает мистер Кук. – Информация будет обнародована, как только это станет возможно.

Следующий родитель спрашивает про металлодетекторы, обыски случайных учеников и появление в школе копов.

– Здесь не тюрьма, – говорит он с акцентом. Похоже, его родной язык – испанский. – Объясните, пожалуйста, зачем применять к нашим детям такие строгие процедуры.

– Мы посчитали нужным ужесточить меры по обеспечению безопасности в связи с ростом преступности в районе, – отвечает мистер Кук.

Про копов в школе он не говорит ни слова. Сегодня они стоят прямо в актовом зале, но тут и так все ясно.

Сонни хлопает меня по руке и показывает на второй микрофон: следующей стоит Шена.

Она откашливается и какое-то время не говорит ни слова.

– Шена, давай! – выкрикивает кто-то, и раздаются хлопки. Малик тоже хлопает.

– Меня зовут Шена Кинкейд, – произносит она, глядя прямо в глаза мистеру Куку. – Я учусь в одиннадцатом классе Мидтаунской школы. К сожалению, доктор Кук, я и другие ученики с моим типом внешности в неравных условиях с остальными. Мистер Лонг и мистер Тэйт имели тенденцию чаще обращать внимание на чернокожих и латиноамериканцев, чем на кого-либо другого. Нас чаще выбирали для обыска, для проверки шкафчиков и для повторного прохода через металлодетектор. С несколькими из нас грубо обращались. Теперь их заменили полицейскими, и, признаться, многие из нас опасаются за свою жизнь. Разве мы должны каждый день ходить в школу со страхом?

Зрители хлопают и согласно гомонят, особенно стараются ребята из объединения. Я тоже хлопаю.

– Ни для кого не секрет, что в Мидтаун берут таких, как я, чтобы получить гранты на развитие, – продолжает Шена. – Однако, мистер Кук, мы не чувствуем, что нам здесь рады. Мы для вас вообще люди или денежные знаки?

Я снова хлопаю. Как и большинство учеников.

– Бунт на прошлой неделе – результат нашего недовольства, – говорит Шена. – Многие из нас подавали на мистера Лонга и мистера Тэйта жалобы. Была обнародована видеозапись того, как они жестоко обращаются с чернокожей ученицей. Однако их после этого вернули на работу. Почему, мистер Кук?

– Мисс Кинкейд, благодарю вас за информацию, – отвечает Кук. – Я согласен, что расизм и любая дискриминация неприемлемы. Однако расследование происшествия все еще идет, и я многого не могу разглашать.

– Да в смысле? – вырывается у меня. Одноклассники кричат и свистят.

– Хотя бы объясните, почему они вернулись на работу! – просит Шена.

– Тихо! – перекрикивает всех Кук. – Мисс Кинкейд, спасибо, что высказались. Следующий вопрос.

Шена начинает возмущаться, но к ней со спины подходит миссис Мюррэй и что-то шепчет на ухо. Шена явно недовольна, но позволяет ей увести себя в зал.

К другому микрофону встает белая женщина средних лет.

– Добрый день, меня зовут Карен Питтмэн, – говорит она. – У меня не вопрос, а скорее замечание. Мой сын-десятиклассник уже третий мой ребенок, который ходит в вашу замечательную школу. Старший выпустился семь лет назад, еще до появления некоторых нововведений. Все четыре года здесь не было никакой охраны. Возможно, я сейчас выскажу непопулярное мнение, но считаю нужным отметить, что строгие меры безопасности были введены только после того, как здесь стали учиться дети из определенных районов. И я считаю это правомерным.

Тетя Шель резко разворачивается на сто восемьдесят градусов, чтобы взглянуть говорящей в глаза.

– Давай, скажи прямо, не стесняйся!

В общем, почти сказала. Все и так поняли.

– В последние годы на территорию школы проносили оружие, – заявляет Карен. – Были случаи бандитских разборок. Если я не ошибаюсь, недавно мистер Лонг и мистер Тэйт поймали наркоторговку.

Даже смешно, насколько она ошибается. И бандитские разборки, серьезно? Максимум, что у нас было, – это ребята из кружка по мюзиклам мерялись с танцорами, у кого флэшмоб мощнее. Когда и те и другие поставили номера из мюзикла «Гамильтон», вот это было мясо.

– Ну конечно, ее зовут Карен, – говорит Сонни. – Небось и картофельный салат готовит с изюмом.

Я фыркаю, и мы выставляем вперед скрещенные кулаки. Ваканда навеки.

– Я, как и все собравшиеся… – продолжает Карен, пытаясь перекричать бушующий зал. – Как и все, я смотрела видеозапись происшествия и была в ярости. Многие ученики не проявляют никакого уважения к администрации. Они провоцировали двух джентльменов, просто выполнявших свою работу, строчками из вульгарной песни, содержащей призывы к насилию. Мой сын сказал, что эту песню написал кто-то из учеников и она адресована конкретно школьной охране. Мы не можем и не должны допускать, чтобы наши дети слышали подобное. Сегодня утром я подписала петицию об удалении этой песни из Сети. И призываю других родителей последовать моему примеру.

Карен, иди в жопу. И сыночка прихвати.

– Спасибо, миссис Питтмэн, – говорит мистер Кук, и под аплодисменты и вой Карен уходит в зал. – Следующий вопрос.

Теперь у микрофона Джей. Я отсюда вижу, как она дымится от гнева.

– Вперед, тетя Джей! – кричит Сонни. Тетя Джина и тетя Шель громко хлопают.

– Уважаемый мистер Кук, – произносит она в микрофон. – Я Джейда Джексон. Очень рада, что могу наконец с вами побеседовать.

– Спасибо, – улыбается он уголками губ.

– Жаль, что раньше не удалось. Я несколько недель оставляла вам голосовые сообщения, и мне ни разу не перезвонили.

– Приношу свои извинения. Я катастрофически не успеваю все…

– Это на мою дочь в прошлом месяце напали охранники Лонг и Тэйт, – перебивает его Джей. – А знаете почему? Она торговала сладостями, мистер Кук. Не наркотой, а сладостями. – Джей разворачивается вместе с микрофоном и смотрит прямо на Карен. – Пока некоторые из нас беспокоятся о вреде, который причиняют их детям песни, другие боятся за жизнь и здоровье своих детей. И угрожают им те самые люди, которые должны их защищать.

Громкие аплодисменты. «Жги!» – выкрикивает тетя Шель.

– Многие из этих детей боятся ходить по району Мидтаун, потому что добропорядочные граждане могут что-то не то подумать, – продолжает Джей. – Они у себя-то дома постоянно боятся погибнуть от рук не столь добропорядочных граждан. Идут в школу – а там тот же ужас, что и дома? – Ее едва слышно за аплодисментами. – Послушайте, мистер Кук, бунт в прошлую пятницу был ответом на произошедшее с моей дочерью. Напавшие на нее охранники вернулись на работу, как будто не сделали ничего плохого. Такой урок вы хотите преподать нашим детям? Хотите научить их, что безопасность одних важнее безопасности других? Если так, то перестаньте утверждать, что хотите сделать школу надежным местом.

Половина зала встает и аплодирует стоя. Я хлопаю громче всех.

Мистер Кук ждет, пока зал утихнет, с очень смущенной улыбкой на лице.

– Миссис Джексон, мне жаль, если у вас возникло впечатление, что управление образования было недостаточно активно в отношении произошедшего с вашей дочерью. Однако мы проводим расследование.

– Ах, вам жаль, если… – Она замолкает, не договорив, как будто изо всех сил пытается не взорваться. – Извинения не приняты. Не знаю, как там идет ваше расследование, но за все это время никто не связался ни со мной, ни с моей дочерью. Хорошенькое расследование, нечего сказать.

– Повторяю, оно еще не завершено, и я прошу прощения, что мы могли быть недостаточно активны. Однако в настоящее время я не вправе…

Ничего другого он за всю встречу так и не сказал. В конце к нему бросается столько родителей и учеников, что рядом с ним приходится идти полицейскому.

Малик стоит сбоку. Может, сейчас я…

Джей хватает меня за руку.

– Пошли, – продирается сквозь толпу и догоняет мистера Кука прямо в коридоре. – Мистер Кук! – окликает она.

Он оборачивается. Полицейский делает ему знак идти дальше, но мистер Кук поднимает руку, останавливая его, и подходит к нам.

– Миссис Джексон, верно?

– Да, – говорит Джей. – А это моя дочь Брианна, на которую напали. Раз уж вы мне не перезваниваете, может, теперь уделите нам минутку?

– Пару минут, – говорит Кук полицейскому. Тот кивает, и Кук ведет нас в кабинет, забитый какими-то тяжелыми штуками. Он щелкает выключателями – духовые, ударные установки – и закрывает за нами дверь. – Миссис Джексон, еще раз приношу свои искренние извинения за то, что мы не поговорили раньше.

– Мне жаль, – отвечает Джей. Она никогда не врет, даже из вежливости.

– Мне тоже. И я понимаю, что виноват. – Он протягивает мне руку: – Брианна, рад знакомству.

Я не спешу отвечать на рукопожатие. Только после кивка Джей.

– Мистер Кук, прошу вас, просто взгляните на нее, – просит Джей. – Рассмотрите ее хорошенько, – и кладет ладонь мне на спину. Приходится стоять прямо и смотреть ему в глаза. – Ей всего шестнадцать. Она еще не повзрослела и уж точно не представляет угрозы. Она ребенок! Знаете, что я чувствовала, когда мне сказали, что два взрослых мужчины напали на мою дочь?

Мистер Кук смотрит на нее взглядом, полным сочувствия.

– Могу только догадываться.

– Нет, не можете, – отвечает Джей. – Но, мистер Кук, мне и до этого часто звонили из школы по поводу моей дочери. Согласна, Брианна любит поспорить. К сожалению, это у нее от меня. – Да ладно, хоть раз в жизни она не будет все сваливать на папу? – Но ее вызывали к директору за так называемое агрессивное поведение, когда она просто закатывала глаза! Если хотите, почитайте ее личное дело. Прошу вас, почитайте. Изучите все записи о вызовах к директору и отстранении от занятий и скажите, были ли такие меры оправданны. Мистер Кук, – продолжает Джей, – я могу дать своей дочери только одно из двух. Всего из двух. Либо школу в нашем районе, либо эту. В местной школе у нее почти не было бы шансов чего-то в жизни добиться, здесь же… Мне начинает казаться, что здесь лезут вон из кожи, чтобы она не добилась вообще ничего. Что с этим делать мне, ее маме? И что с этим станете делать вы?

Мистер Кук не сразу находится с ответом. Потом вздыхает.

– Хотелось бы сказать, что я сделаю куда больше, чем сделал. Брианна, прости, что к тебе были несправедливы.

Всего одно слово, два слога – «прости». Знал бы он, сколько мы прошли —

и никто не сказал «прости»!

Я смаргиваю слезы, пока они не пролились.

– Спасибо.

– Миссис Джексон, вы дали мне много поводов к размышлению и к действию, – произносит мистер Кук. – Пожалуйста, пишите и звоните в любое время и с любыми замечаниями. Я непременно отвечу, хотя, боюсь, и небыстро.

– Это потому, что вы сейчас работаете без секретаря? – уточняет Джей. – Я видела вакансию на сайте управления образования.

– Да, точно. Похоже, мне нужен секретарь даже для того, чтобы назначать собеседования секретарям, – смеется он.

Джей достает из портфеля стопку документов.

– Конечно, откликаться на вакансию нужно совсем не так, но что я теряю? Вот мое резюме и рекомендации. Я несколько лет работала секретарем.

– Ого, – ошеломленно выдыхает мистер Кук. Однако берет документы и достает очки.

– Сразу предупреждаю, вас может смутить мой перерыв в стаже. Дело в том, что в прошлом я употребляла наркотики, – признается Джей. – Однако недавно исполнилось восемь лет, как я чиста.

– Вот как. Что ж, миссис Джексон, это достойно уважения.

Теперь ошеломлена уже Джей.

– Правда?

– Да. Это доказательство вашей целеустремленности и очень сильная сторона личности. Я сам тридцать лет как излечился от алкоголизма. Каждый день давался мне с трудом. Могу только догадываться, насколько железная у вас сила воли. Вы должны собой гордиться.

Джей, похоже, никогда об этом не думала. Если честно, то и я тоже. Нет, я ей горжусь, но мне всегда казалось, что она один раз завязала, и все. Она говорила, что прошла реабилитацию, чтобы бороться за нас с Треем. Мистер Кук сейчас сказал, что борьба продолжается.

Он кладет резюме и рекомендации в карман рубашки и протягивает руку:

– Я с вами свяжусь.

Джей с обалделым видом пожимает его ладонь.

Мы выходим из оркестрового класса – все остальные уже разошлись. Тетя Джина, тетя Шель, Сонни и Малик ждут нас на парковке.

– Боже, если мне только дадут эту работу… – бормочет Джей. – Иисусе, какие же там шикарные льготы!

Есть просто рабочие места, а есть места со льготами. Это совсем разные вещи. Когда кто-то из моей семьи находит работу, первым делом все спрашивают, будут ли у него льготы.

Джей тут же рассказывает мамам Сонни и Малика, что только что было. Они счастливы за нее и даже предлагают вместе где-нибудь поужинать, чтобы отпраздновать. За их счет. Пока праздновать еще нечего, но они явно просто хотят отвлечь маму от других проблем.

Обычно бесплатная еда – это классно, но бесплатно есть с мамой и ее подругами… Я мотаю головой:

– Идти куда-то есть с вами тремя? Нет, спасибо.

Сонни хохочет: он знает, в чем дело. Малик даже не улыбается и вообще на меня не смотрит.

Джей упирает руки в бока.

– И чего это тебе не нравится с нами есть?

– Что тут может нравиться? – спрашиваю я. – Вы в кафе – это какой-то тихий ужас.

Во-первых, Джей всегда пробует все, что я заказываю, отвернешься – и полпорции как не бывало. Во-вторых, тетя Джина обожает отсылать еду обратно на кухню, пока не сделают «как надо»; вообще не удивлюсь, если нам потом плюют в тарелки. И, в-третьих, ни мама, ни крестные вообще не умеют уходить. Усадят жопу – и будут сидеть, болтать и смеяться, пока кафе не закроется. Особенно если там бесплатно доливают напитки и приносят что-нибудь пожевать.

– Согласен, – говорит Сонни. – Либо мы сидим за отдельным столом, либо я тоже пас.

– Слыхали? – спрашивает Джей моих крестных. – Мы их, значит, носили девять месяцев, рожали, а теперь они имеют совесть нас стыдиться!

– Ага, – цокает языком тетя Джина. – Небось, когда мы будем оплачивать счет, стыдно им не будет.

– Это точно! – ухмыляется Сонни.

– Ладно, ладно, – смеется тетя Шель. – Будет вам троим отдельный стол.

– Не, – говорит Малик, – без меня. – И смотрит прямо мне в глаза.

Он целует свою маму в щеку, говорит, что у него свидание с Шеной, и уходит.

Как будто не от нас всех, а только от меня.

Двадцать пять

Через десять дней тетя Пуф наконец-то пишет: «После уроков встретимся в Кленах».

Получив ее сообщение, я чуть не выбегаю прямо с урока по крупной прозе. А дальше день тянется медленно-медленно. Когда наконец звенит звонок с последнего урока, я сразу же иду к школьному автобусу. Мистер Уотсон останавливается у «Кленовой рощи» высадить Кертиса, и я тоже вылезаю.

Мы вместе переходим парковку. Я чувствую ногами каждый камешек. Паленые тимбы уже совсем протерлись. Когда я собиралась в школу, Джей вовсю сновала по дому, значит, нормальные обуть было нельзя – про Суприма я с ней еще не разговаривала. Блин, мне же еще тете Пуф надо признаться…

– Что ты в Кленах забыла, принцесса? – спрашивает Кертис. – Сталкеришь меня, да?

Раньше от его дурацких шуточек все время хотелось закатить глаза. И сейчас хочется, но я фыркаю:

– Не мечтай, никто тебя не сталкерит. Я к тете приехала.

Мы чудом не врезаемся в какого-то парня с голым торсом, ловящего летящий по воздуху футбольный мяч. Как ему не холодно?

Кертис сует руки в карманы.

– Все хотел тебе рассказать, я в эти выходные навестил маму.

– Правда? И как?

– Она расплакалась от счастья. Я ведь даже не задумывался, как ей больно от того, что я решил не приезжать. Думал, так будет лучше. Жесть, я ведь сделал ей больнее, чем вся эта история с тюрьмой.

– Ты не специально, – отвечаю я. – И, уверена, она понимает, почему тебе было тяжело к ней ездить.

– Да, понимает. Я ей рассказал, как ты уговорила меня поехать. Она сказала, что ты, наверно, умная. И, знаешь, она права.

– Да ты просто балуешь меня комплиментами. А ведь сам сказал, что у меня и так огромное эго. Хочешь еще раздуть?

– Да пофиг, принцесса. Но реально спасибо тебе.

– Пожалуйста. – Я хлопаю его по руке. – И вот тебе за огромное эго!

– Я что, неправду сказал?

К нам бежит стайка мелких. За ними катит на велике Джоджо.

– Ой-ой! – Кертис отпрыгивает с их пути, чтобы не смели. Они налетают на меня.

– Бри, можно автограф? – просит маленькая девочка с хвостиком.

– Твоя песня моя любимая! – говорит мальчик в пуховике.

Все просят что-нибудь подписать или сфоткаться с ними.

– Эй, не напирайте! – строит их Джоджо. – Подходите по одному!

Кертис, смеясь, уходит.

– Эй, принцесса, ты звезда гетто.

Блин, похоже, реально. Автограф приходится придумывать на ходу. Раньше я подписывала только документы для школы, а это совсем другое. Но мелких и мои неуклюжие закорючки радуют.

– Бри, скажи им всем, что мы с тобой кореши, – просит Джоджо. – Они мне не верят!

– Мы кореши, – отвечаю я, давая автограф мальчику, сосущему палец, – если ты будешь ходить в школу и ни во что не влипнешь, – и дописываю, строго глядя на него.

– Хожу я в школу! – отвечает он. Про второе условие – ни слова!

– Мы с близняшкой твою песню наизусть выучили! – пищит девочка со сломанным зубом.

Я вывожу свое имя и ей.

– Правда?

– На мне пояс-патронташ сидит туго, как рюкзак, на курок нажать? – тоненько читают они с сестрой. – На бедрах клипсы полнят меня как чипсы.

Рука с ручкой замирает.

Сколько им? Шесть? Семь?

– Бри, я сказал им, что ты всех мочишь, – говорит Джоджо. – Скажи, что это правда!

У меня сосет под ложечкой.

– Нет, нет, Джо, я не…

– Эй, эй, эй! – К нам шагает тетя Пуф, на ходу переставляя нескольких детей, чтоб не мешали пройти. – Не напирайте, дайте нашей звезде отдохнуть!

Тетя уводит меня во двор. Я оглядываюсь на Джоджо и его приятелей. Из-за меня они теперь тоже читают про стволы. Это вообще нормально?

Тетя запрыгивает на капот машины Жулика – его самого нигде не видать – и похлопывает рядом с собой.

– Как жизнь? – спрашивает она.

Сама, значит, клянется совершить убийство, пропадает со связи на неделю с лишним – и еще спрашивает, как жизнь у меня?

– Где ты была?

– Не лезь не в свое дело.

– Да ты издеваешься… Я тебе писала! Я переволновалась! Ты вообще помнишь нашу последнюю встречу?

– Ага.

– Ты его?..

– Какая разница, что я делала и чего не делала? Цепочку мне вернуть не удалось, а остальное неважно.

Значит, что-то нехорошее она все-таки совершила. Я закрываю лицо руками.

– Ты хочешь сказать, что убила…

– Бри, все живы, – отвечает она.

– И что, типа не о чем волноваться? Что ты с ним сделала?

– Меньше знаешь – крепче спишь, ясно? – огрызается она.

Боже. Даже если тетя никого не убивала… Она все равно развязала какую-то заварушку, а развязывать что-то в Саду – всегда хреновая идея. Здесь месть может длиться вечно. А жизнь быстро заканчивается. И знаете, что хуже всего?

Это я виновата.

– Твою мать… – шепчу я.

– Бри, успокойся, – говорит тетя Пуф. – Я же сказала, все живы.

– Да какая разница! Они теперь…

– Ни хрена они не сделают! – заявляет тетя.

– Зря я тебе позвонила. Теперь у них на тебя зуб.

– Слушай, я готова всегда и ко всему. Жаль только, что цепочку вернуть не смогла.

Тогда мне казалось, что с потерей кулона вся моя жизнь кончена, но теперь… это кажется пустяком.

– Зато сама вернулась, это главное.

– Главное… – повторяет она с издевкой, как будто не воспринимает себя всерьез. – Слушай, давай честно. Ты просто дала мне повод наехать на этих уродов. Я давно хотела за них взяться.

– Из-за папы?

Тетя Пуф кивает.

– А ты думаешь, зачем я вообще в Послушники пошла? Хотела задать жару тем, кто убил Ло.

Плюс один пункт в списке того, чего я не знаю. Я сажусь к ней на капот.

– Правда?

Она не сразу отвечает, только смотрит на кружащую по парковке черную машину с тонированными стеклами.

– Ага, – наконец говорит она. – Ло был мне как брат, как мой личный Йода или как там звали этого мелкого зеленого чувачка.

– Да, Йода. – Ни фига себе. Она запомнила и имя, и то, что он зеленый!

– Ага, он. Ло за мной присматривал и реально заботился. День его смерти был один из худших дней моей жизни. Сперва мама с папой умерли. Потом он. Потом Джей почти сразу подсела… Как будто у меня никого не осталось.

– У тебя были мы с Треем.

– Нет, вы были у дедушки с бабушкой, – поправляет она. – Твоя бабушка, конечно, та еще штучка. Вообще не хотела меня к вам подпускать. Но я ее не виню. Я тогда жаждала крови. Пошла к ПСам, которые раньше тусили с Ло, и сказала, что ради мести пойду на все. Они сказали, что мне такие проблемы не нужны. Но в банду приняли. Если бы не они, у меня никого бы не осталось.

– Ну теперь-то у тебя есть мы.

Уголки ее губ медленно ползут вверх.

– Ну все, пошли сопли. Какая ты сентиментальная. Ты вообще представляешь, сколько народу разозлила? Новости, потом петиция… – Она смеется. – Кто вообще мог подумать, что все так заведутся из-за песни?

Нужно сказать ей про Суприма. Пусть злится, пусть ругается, пусть видеть меня не желает, но ей стоит знать.

– Хайп пригласил меня к себе в передачу, как раз о песне поговорить.

– Чего-о-о-о? – Она запрокидывает голову. – Наша Капелька идет на «Лютый Хайп»?

– Ага, в субботу с утра.

– Йо-о-о! Это мощно! Как тебе удалось?

Пора признаваться.

– Суприм договорился.

Брови тети Пуф встают домиком.

– Бывший менеджер Ло?

– Ага. Он, ну… теперь он хочет быть моим менеджером.

Я смотрю на свои старые тимбы. Теперь надо сказать ей, что я приняла предложение. Нужно просто выплюнуть эти слова, как будто это очередной панч посреди батла.

Но не успеваю я добавить ни слова, тетя спрашивает:

– Ты же не отказалась, да?

Все лицо горит от стыда.

– Тетя, я не хотела тебя обидеть, правда! Я все еще хочу делать это вместе с тобой…

– Но не в качестве менеджера.

Я сглатываю.

– Ага.

Тетя медленно выдыхает.

– Понимаю. Все нормально.

– Э-э, чего?

– Ладно, может, не совсем нормально, но я понимаю. У меня слишком много других дел, чтобы нормально помочь тебе со всем этим.

Есть идея.

– Так завязывай с этими делами.

– И в музыкальном бизнесе я не так чтобы разбираюсь. – Как будто я ничего не говорила. – Мне куча народу писала насчет петиции, но я ни хрена не представляю, что делать и что говорить. Ты после этого всего или взлетишь, или упадешь. Не хочу все испортить.

Тетя Пуф обычно никого не крышует, но, по ходу, в каком-то смысле она – моя надежная крыша.

– Ты точно не сердишься?

– Даже если я не менеджер, я все равно могу тебе помогать, – отвечает она. – Как часть команды. Буду помогать тебе писать песни. Следить, чтоб ты не зачитала что-то, от чего белые женщины будут сраться под себя… – Она ласково ерошит мои косы. Я фыркаю.

– Ну ладно.

Она протягивает мне ладонь, я хлопаю по ней, но тетя затаскивает меня себе на колени и запечатлевает на моей щеке очень длинный, очень влажный чмок. Она так делала, когда я была совсем мелкой. Я хохочу.

– Суперзвезда, придумывай мне должность в твоем штате.

– Главная тетушка по всем вопросам.

– Ты же сама понимаешь, Джей ни за что не позволит кому-то быть гла…

Она снова во что-то упирается взглядом. На парковку снова въехала черная машина с тонированными стеклами. Водитель глушит двигатель, и машина встает передом к нам. Тетя Пуф не может оторвать от нее глаз.

– Бри, можешь мне кое-что пообещать?

– Чего? – спрашиваю я, так и лежа головой у нее на коленях.

Тетя все смотрит на машину.

– Обещай, что вырвешься из Сада.

– Это ты сейчас к чему?

– Обещай, что все сделаешь как надо и взлетишь. Обещай так, как будто последний раз меня видишь.

– И кто из нас еще сопли распускает? – подначиваю я.

– Я серьезно. Пообещай мне.

– Ну… обещаю? – Мой ответ звучит как вопрос. – Что случилось, что за странные просьбы?

Она снимает меня с колен и спихивает на землю.

– Иди домой!

– Чего?

– Иди до…

На парковке со скрежетом тормозят два черных фургона. Из них выпрыгивают штурмовики в камуфляже, целясь во все стороны из стволов.

Двадцать шесть

– Бри, вали! – кричит тетя Пуф.

Я застыла на месте. Полицейские прочесывают социальные дома, выслеживая Послушников Сада. Всюду крики и беготня. Родители ловят детей и побыстрее уносят. Другие дети остаются одни и ревут.

Тетя Пуф падает на колени и кладет руки за голову. К ней бросается полицейский и целится в нее из пистолета.

Господи.

– Тетушка…

– Беги! – кричит она. Кто-то хватает меня за руку.

– Уходим! – голос Кертиса.

Он тянет меня за собой. Я пытаюсь оглядываться на тетю, но мы слишком быстро бежим.

По пути с одним моим ботинком случается что-то странное. Его как будто перекашивает. Я, хромая, пытаюсь поспеть за Кертисом. Он ведет меня в их с бабушкой квартиру. Переводим дух мы только внутри.

Кертис закрывается на все замки.

– Бри, ты как?

– Что за хрень происходит?

Он приоткрывает занавеску и выглядывает.

– Рейд на наркоту. Я подозревал, что что-то такое будет. Черная машина так и кружила по парковке. Явно работают под прикрытием.

Рейд?.. Жопа.

Я бегу к окну и тоже приоткрываю занавеску. Окна квартиры выходят во двор, и нам прекрасно видно, что там творится. Если сравнить «Кленовую рощу» с муравейником, на него кто-то наступил. Штурмовики вышибают двери квартир, и оттуда выбегают Послушники Сада – а некоторых вытаскивают под прицелом пистолетов. Несколько смельчаков пытаются сбежать.

Тетя Пуф лежит на земле, ее руки скованы за спиной. Один из копов как раз ее обыскивает.

– Господи, пожалуйста, – молю я. – Пожалуйста!..

Бог меня не слышит. Коп достает из тетиного заднего кармана пакетик. Нет предела, говорили мы. Вот же он, в этом мешочке кокаина.

Я отшатываюсь от окна.

– Нет, нет, только не это!

Кертис тоже выглядывает.

– Охренеть.

Я столько дней боялась, что потеряла ее, теперь она вернулась, и…

Вдруг каждую мышцу в груди будто хватает невидимая рука. Нечем дышать.

– Бри, Бри, Бри! – Кертис берет меня за руки, ведет к дивану и помогает сесть. – Давай дыши!

Это невозможно. Тело как будто совсем разучилось дышать, зато прекрасно умеет плакать. Из глаз катятся слезы, тело сотрясают всхлипы. Я судорожно, с хрипом вдыхаю.

– Тихо, тихо, – приговаривает Кертис и смотрит мне в глаза. – Дыши.

– Все… – Я хватаю ртом воздух. – Все от меня уходят.

Голос у меня слабый, и я сама себе кажусь маленькой. Вот мама говорит, что папочка ушел от нас на небо. Вот она уезжает, а я умоляю меня не бросать. Никто не понимал, что забирает у меня частичку меня самой.

Кертис садится рядом и, помедлив, осторожно кладет мою голову себе на плечо. Я не сопротивляюсь.

Сил хватает только закрыть глаза. Снаружи воют сирены и кто-то кричит. Копы, по ходу, решили переловить здесь всех Послушников.

Постепенно получается дышать без усилий.

– Спасибо… – От слез заложило нос, и я гнусавлю. Шмыгаю носом. – Спасибо, что увел меня.

– Пожалуйста, – говорит Кертис. – Я поливал бабушкины цветы и видел, как вы с Пуф болтали. Потом подкатил этот фургон. Я кое-что знаю о Пуф и понял, что тебе надо бы сюда.

Я открываю глаза.

– Ты поливаешь бабушкины цветы?

– Ага. Кто-то же должен поддерживать в них жизнь, пока она работает.

Я кое-как сажусь и осматриваюсь. Вся гостиная и вся кухня в горшках, где что-то растет и цветет.

– Офигеть, сколько у тебя работы.

Он хмыкает.

– Ага. Там еще на крыльце парочка. Но мне нравится ими заниматься. Это проще, чем заботиться о собаке или о младших братьях-сестрах. – Кертис встает. – Хочешь воды или еще чего-нибудь?

А в горле что-то пересохло.

– От воды не откажусь.

– Сейчас при… – Он смотрит на мою ногу и хмурится. – Йо, что у тебя с ботинком?

– А что с ним?

Я опускаю взгляд. Один паленый тимб гораздо меньше другого. Отвалился каблук.

Ботинок буквально развалился на части.

– Твою мать! – Я прячу лицо в ладони. – Твою мать, твою мать!

Все так плохо, что хочется смеяться. Ботинок мог развалиться в любой момент, но выбрал именно тот, когда на части разлетается вся моя жизнь.

– Спокойно, я тебя прикрою, – говорит Кертис и развязывает свои найки. Снимает и протягивает мне: – Держи.

Он серьезно?

– Кертис, обуйся!

Вместо этого он встает передо мной на одно колено, надевает свой правый кроссовок мне на ногу и туго завязывает. Потом осторожно снимает с меня второй паленый тимб, надевает вместо него свой найк и тоже завязывает. Встает на ноги.

– Ну вот, теперь ты в нормальной обуви.

– Кертис, не могу же я забрать у тебя кроссовки.

– Хоть до дома в них доберешься, – отвечает он. – Ладно?

Как будто у меня есть выбор.

– Ладно.

– Ну вот и хорошо. – И уходит на кухню. – Тебе воды со льдом или как?

– Без льда, спасибо, – отвечаю я. Крики за окном затихли. Но я не могу заставить себя выглянуть.

Кертис приносит мне большой стакан воды и садится рядом, перебирая пальцами в носках со Человеком-пауком. Я ни хрена о нем не знаю, и то, что я вижу, совсем не сочетается с моими представлениями.

– Классные носки, – говорю я.

Он закатывает глаза.

– Ну давай, издевайся. Мне плевать. Питер Паркер классный.

– Ага. – Я отпиваю воды. – Не буду я издеваться. По-моему, у меня дома такие же есть.

– Реально? – смеется Кертис.

– Ага.

– Круто же.

Снаружи раздается громкий лязг, как будто закрывают тяжелую дверь. Наверно, всех наркоторговцев изловили и теперь увезут в центр.

– Жаль, что с твоей тетей так вышло, – говорит Кертис.

Как будто ее убили. Хотя здесь лица сидельцев печатают на футболках наравне с покойниками.

– Спасибо.

Мы долго молчим. Я допиваю воду и ставлю стакан на кофейный столик. Рядом стоит пепельница, и ее явно используют. Может, конечно, Кертис, но что-то я сомневаюсь, даже стол не его. А значит, ее святейшество сестра Дэниелс курит. Не удивлена.

– Еще раз спасибо, что выручил.

– Да забей. Но если в знак благодарности напишешь обо мне песню, я буду не против.

– Все, я тебя не знаю. Разок, может, упомяну, но целую песню? Хрен тебе.

– Разок? Э нет, так не пойдет. Может, хотя бы куплет?

– Ни фига себе, целый куплет?

– Ага, что-то типа: «Кертис мой кореш, мы дружбаны навек. Буду делать бабки, куплю ему лошадку». Каково? – И скрещивает руки на груди как заправский би-бой.

Я хохочу.

– И ты с такими рифмами хотел сделать меня в батле?

– А что не так? Это талант!

– Нет. Жалкое зрелище.

– Эй, не тебе говорить, что я жалкое зрелище. На себя посмотри. – Он большим пальцем стирает у меня со щеки влагу. – Разлила тут сопли и слезы по всему бабушкиному дивану!

Он не убирает руку. Осторожно обхватывает мою щеку.

У меня что-то дергает в животе, какой-то маленький тугой узелок, и я решаю – ну, надеюсь, – что все еще могу дышать.

Он подается поближе, и я не отстраняюсь. Не могу думать, не могу дышать, могу только целовать его.

Прикосновения отзываются в каждой клетке моего тела: то, как он нежно ведет кончиками пальцев по моей шее, то, как его язык сплетается с моим. Сердце колотится как бешеное, одновременно прося чего-то большего и умоляя не торопиться.

Я обнимаю Кертиса за шею и откидываюсь на диван, утягивая его следом. Не оторваться. Я запускаю пальцы в его мягкие курчавые волосы, кладу ладонь на спину, веду ниже. Эти булки созданы для того, чтобы их сжимать!

Кертис прислоняется лбом к моему и улыбается.

– Что, нравится?

– Угу.

– Отлично, а вот это тебе понравится?

Он снова меня целует и медленно скользит ладонью мне под кофту, потом под лифчик и… Я отрываюсь от его губ и издаю какой-то новый для себя звук. Прикосновения Кертиса отзываются не только в груди.

– Охренеть, – выдыхает он, отстраняясь, и, тяжело дыша, приподнимается на локтях. – Ты меня убиваешь.

– Ага, значит, это я тебя убиваю? – фыркаю я.

– Ага. – Он целует меня в кончик носа. – Но мне нравится.

Он гладит меня по щеке и снова целует, мягко и неторопливо. На время все исчезает, кроме нас и поцелуя…

Двадцать семь

…но тут приходит с работы бабушка Кертиса.

Мы уже просто сидим и смотрим телевизор, но она все равно смотрит на меня с подозрением. Кертис просит у нее машину, отвезти меня домой. Она дает ему ключи со словами:

– Потом поговорим, парень.

Они поговорят, и моя бабушка обязательно обо всем узнает.

Двор безлюден. О произошедшем напоминают только стайки вытоптанных в грязи следов. Машина Жулика стоит где стояла. Так непривычно, что никто не сидит на капоте.

Кертис ведет бабушкин «шеви» одной рукой, второй держит за руку меня. Мы почти не разговариваем, но, кажется, это и не нужно. Поцелуй сказал за нас больше, чем слова.

Кертис тормозит около моего дома. Я снова его целую. Только так можно замедлить время. Но мне нужно домой, и я отстраняюсь.

– Нужно сказать маме… про тетю.

Я Кертису-то едва это сказала, а как быть с Джей?

Он легонько целует меня в губы.

– Все будет хорошо.

Но это просто слова. А в жизни я снимаю кроссовки Кертиса, надеваю остатки своих и захожу в дом. На кухне с маминого телефона играет какая-то песня о том, что «Иисус даст», и мама тихо ей подпевает, еще не зная, что для тети Пуф Иисусу придется хорошенько потрудиться.

– Привет, Бусечка, – говорит мама, стоя у плиты. – У нас сегодня спагетти.

У меня так трясутся ноги, что я чуть не падаю.

– Тетя Пуф…

– Что такое?

– Она… ее арестовали.

– Вот черт. – Она трет рукой лоб и закрывает глаза. – Ох уж эта девчонка. Что она в этот раз натворила? Ввязалась в драку? Превысила скорость? А я ей говорила, что все эти штрафы добром не…

– У них был рейд на наркоторговцев, – тихо говорю я. Джей широко раскрывает глаза.

– Как?!

Я чуть не плачу.

– Приехали штурмовики и нашли у нее кокаин.

Мама молча смотрит на меня во все глаза. Вдруг хватает телефон.

– Боже, нет, только не это!

Звонит в полицию – они пока не могут ничего сообщить.

Потом звонит Лене – та рыдает так громко, что даже мне с другого конца кухни слышно.

Потом Трею – он на работе, но обещает на обратном пути заглянуть в участок.

Потом Жулику – попадает на автоответчик. Наверно, его тоже загребли.

Джей уходит к себе, закрывает дверь и не возвращается. Наверно, она не хотела, чтобы я слышала, как она плачет, но только это я и слышу всю ночь.

Я никак не могу ее утешить. Не могу спасти тетю. А теперь ее посадят, Короли лишатся новой цели, и я не смогу спасти даже собственную жизнь.

Я совершенно бессильна.

Назавтра Джей так и не выходит из комнаты, послезавтра тоже. Я встаю утром в субботу – ничего не меняется. Трей у себя, спит после поздней смены. За мной заезжает Суприм и везет в центр, на эфир к Хайпу.

Всю дорогу он чешет языком, но я его почти не слышу. В ушах звучат мамины всхлипы. Ну и ничего нового он все равно не говорит. Огромные возможности. Все впереди. Сегодня я перейду на новый уровень.

Но тетю Пуф спасти не смогу.

Суприм в какой-то момент замечает, что я отмалчиваюсь, на секунду отвлекается от дороги и смотрит на меня.

– Ловорезка, ты как?

– Не надо меня так называть.

– А, хочешь, значит, быть самостоятельной? – смеется он.

Ни хрена смешного. Выбора-то у меня нет. Ну извините, не хочу носить имя человека, которого нет рядом, когда я без него не справляюсь.

Я даже не отвечаю Суприму. Просто смотрю в окно.

Студия «Лютого Хайпа» расположена в центре, в небоскребе. Это легендарное место. Со стен смотрят не менее легендарные музыканты – вся приемная увешана портретами икон хип-хопа, которые за все время здесь побывали.

Из висящих на стенах динамиков звучит голос Хайпа. Он сидит в одном из кабинетов студии и как раз ведет прямой эфир. Когда мы с Джей виделись только по выходным, у нее в машине каждую субботу шла программа Хайпа. Каждый раз, когда включали треки отца, Джей открывала окна и врубала громкость на полную. Голос папы был таким живым, что я забывала о его смерти.

Помощник Хайпа провожает нас с Супримом к нужной комнате. Над входом горит красная табличка: «Идет эфир» – значит, надо подождать. В двери сделано большое окно, и видно стол Хайпа, заставленный мониторами, микрофонами, наушниками, и самого диджея. Рядом стоит оператор и снимает его. На стене висит логотип «Часа лютого Хайпа».

– Сейчас мы немножко заработаем на аренду студии, – говорит Хайп из колонок в коридоре. – Но не расходитесь: после рекламной паузы я приглашу сюда одну из ярчайших молодых рэп-звезд страны – Бри! Мы обсудим общественное мнение, ее дальнейшие творческие планы и много всего интересного. Детка, это жаркий час на жарких 105 FM!

Хайп снимает наушники, и его ассистент открывает нам дверь.

– А вот и принцесса Сада! – говорит Хайп, приобнимая меня одной рукой. – У меня до сих пор от твоего батла мурашки. Прим, брат, ничего личного, но твоего парня она размазала по полной.

– Даже спорить не стану, – отвечает Суприм. – Как думаешь, почему я сам с ней работаю?

– Понимаю тебя, – говорит Хайп. – Песня, кстати, тоже огонь. То, что вокруг нее раздули, конечно, не круто, зато о ней реально говорят. Бри, мои слушатели уже тебя заждались. Только постарайся поменьше выражаться. Нам оно надо – штрафы платить?

– Хайп, до эфира одна минута, – говорит оператор.

Диджей указывает мне на кресло напротив его стола. Там уже установлен микрофон и лежат наушники.

– Присаживайся, Бри. – Я сажусь. – Прим, посидишь с нами?

– Не, побуду за дверью. – Он садится рядом со мной на корточки и шепчет: – Имей в виду, он будет стараться тебя вывести. Типичный Хайп. Постарайся не взрываться. Говори что думаешь и будь искренней, хорошо?

Говорить что думаю? Он понятия не имеет, что у меня сейчас в голове…

– Бри, до эфира пять секунд, – говорит Хайп. – Четыре…

Суприм, хлопнув меня по плечу, выходит в коридор. Я надеваю наушники.

Хайп показывает мне три пальца. Потом два.

И один.

– И снова приветствую всех в программе «Час лютого Хайпа», – говорит он в микрофон. – Сегодня у нас совершенно особый гость. Если вы хоть чуть-чуть меня знаете, вы в курсе, что один из моих самых любимых рэперов – Ловорез; покойся в мире, брат. Сегодня я имею честь приветствовать у себя в студии его маленькую дочь. Она записала песню «Я взлечу», которая сейчас возглавляет все рейтинги и привлекла много внимания общественности. «Час Хайпа» никак не мог остаться в стороне. Бри, добро пожаловать на программу. – Он включает дорожку с аплодисментами.

– Спасибо, – говорю я в микрофон.

– Я имел счастье присутствовать на батле Бри на Ринге. Это был твой дебют, верно?

– Угу.

– И она реально дала жару. Когда дослушаете передачу, заходите на ютуб и поищите запись. Вы охренеете. У Бри был запланирован еще один батл, но несколько недель назад на Ринге произошел неприятный случай, и батл отменился. Мы еще вернемся к этому. А теперь давайте обсудим саму песню. – Он бьет кулаком по столу: мол, перейдем к делу. – Она называется «Я взлечу», и вы постоянно просите ее включить. Ее обожают подростки и высоко оценивают многие матерые хип-хоперы. Однако по Сети гуляет петиция с требованием удалить ее с Dat Cloud, потому что она якобы привела к бунту в одной из школ. Еще говорят, что она направлена против полиции, и прочий бред. Как автор песни что ты скажешь на этот счет?

Суприм попросил меня быть искренней. Сейчас я искренне зла.

– Да пошли они!

– А ты не стесняешься в выражениях! – хмыкает Хайп.

– А чего мне стесняться? Те, кто меня во всем этом обвинял, тоже за словами не следили.

– Ладно, ладно. Много говорят о том, что в песне содержатся призывы к насилию. Ты согласна с тем, что именно песня побудила учеников той школы к бунту?

Он сейчас серьезно?

– А вы согласны с тем, что к насилию призывает половина песен с вашей программы?

– Но мы сейчас говорим конкретно о твоей песне и последних событиях.

– А какая разница? – удивляюсь я. – Их явно разозлило что-то другое. Песня не могла их ни к чему побудить. Все просто делают меня козлом отпущения, вместо того чтобы обращать внимание на реальные проблемы!

– Все – это кто? – Серьезно? Он еще спрашивает?

– Да все! Ведущие новостей! Та дама, автор петиции! Она написала обо мне целую статью, какая я плохая. И даже не задалась вопросом, а из-за чего вообще был бунт! Слова песни не могут никого ни на что спровоцировать! Кстати, бунт случился из-за того…

– Ну слушай, – Хайп даже не дает мне договорить, – малышка, признай, в паре мест ты все-таки сказала лишнего. Рассуждаешь про патроны, намекаешь, что готова убивать полицейских…

Чего-чего?

– Я ни разу не намекала ни на какое убийство копов!

– «Если коп нападет, я вне закона окажусь мгновенно, буду головорезом»? – цитирует он. – И что это, по-твоему, значит?

Как вообще по этим словам можно подумать, что я собираюсь убивать?

– Блин, это значит только то, что меня посчитают убийцей, что бы я ни делала! – Мне реально надо объяснять ему каждое слово? – Там дальше: «Как мой папа, что не знает страха», потому что последний альбом моего отца называется «Страха нет». А «парни с района в мою память пошлют вас на хер» означает, что в случае чего меня прикроет весь Сад. Вот и все. Ни про какие убийства там ничего нет!

– Ладно, но ты же понимаешь, как легко понять тебя неправильно?

– Не, ни хрена.

– Слушай, я тебя ни в чем не обвиняю. – Ага, так и я поверила. – Песня крутая. Но скажу честно, когда шестнадцатилетняя девчонка читает о том, сколько у нее патронов… это обескураживает.

То есть дело даже не в том, что мне шестнадцать, а в том, что я девочка?

– Когда моему отцу было шестнадцать, он тоже обо всяком таком читал. Вас это обескураживало?

– Нет.

– Почему?

– Да ладно, сама все понимаешь, – заявляет Хайп. – Это совсем другое.

– Почему другое? Я лично знаю девчонок, которым в шестнадцать-семнадцать приходилось носить ствол и лезть в очень грязные дела, лишь бы выжить.

А потом их замели штурмовики, которым было вообще насрать, кто какого пола.

– Это просто другое, чувиха. Правила писал не я, – говорит Хайп. – К чему я веду. Ты правда хочешь, чтобы мы поверили, что ты вся такая уличная и бросаешься на людей со стволом? Давай, признавайся, кто писал тебе текст?

Чего?!

– Во-первых, песня не о том, что я на кого-то бросаюсь. Во-вторых, текст писала я.

– Что, правда, сама написала целую песню? А фристайлы для батла?

Чего он несет, реально?

– Песню правда писала я, а фристайлы сымпровизировала на ходу, как и положено, это же батл. Вы сейчас на что намекаете?

– Спокойно, малышка, – говорит Хайп. – В том, что у тебя есть текстовик, нет ничего зазорного. Только хороший текстовик пишет тексты специально под заказчика. А поверить, что на тебе патронташ, извини, нереально.

А знаете, пошло все к черту! Все равно никакие мои слова и поступки ничего не значат. Все будут думать обо мне и о песне что хотят. Я сдергиваю наушники.

– С меня хватит!

– Эй, Ловорезка, мы еще не закончили!

– Меня зовут Бри! – кричу я каждой клеткой своего тела.

– Хорошо-хорошо, Бри, спокойно, – ухмыляется он. Так и тянет стереть эту ухмылку с его лица. – Мы так хорошо беседовали, не надо злиться.

– Вы меня обвинили в том, что я не сама писала себе тексты! Где вы видите хорошую беседу?

– Раз ты так разозлилась, видимо, реально писала не сама.

Распахивается дверь, влетает Суприм.

– Бри, успокойся.

– Расслабься, Прим, – говорит Хайп. – Если у нее правда столько стволов, сколько в песне, она сама со мной разберется. – И включает закадровый смех.

Я чуть не лезу на стол, чтобы ему врезать. Суприм меня удерживает.

– Идите на хер! – выкрикиваю я.

– Вот как мы заговорили? И ты еще удивляешься, что тебя вышибли с Ринга. Малышка устроила нам тут ПМС! – «остроумно» шутит он и включает барабанную дробь.

Суприм почти волоком вытаскивает меня из студии. Мы идем по коридору мимо техников, они тычут в нас пальцами и перешептываются, слушая новые офигительные шутки Хайпа в колонках. Всем бы им морды набила.

Суприм вытаскивает меня в лобби. Я вырываюсь.

– Ни хрена себе, – хмыкает он. – Чего ты так завелась?

А что, непонятно? Я часто дышу и быстро-быстро моргаю, но глаза все равно щиплет.

– Вы вообще слышали, что он нес?

– Я предупреждал, что он будет стараться тебя вывести. В этом вся суть Хайпа. – Суприм гладит меня по щеке. – Вообще, знаешь, ты талантище! Сделала ровно то, что я тебе в самом начале сказал. Как ты только вспомнила?

Мне кое-как удается унять стук сердца и перестать задыхаться.

– Чего?!

– Ты круто сыграла кровожадную крысу из гетто. Представляешь, как после этого попрет статистика?

Мне будто ведро ледяной воды в лицо плеснули. Крыса из гетто?

Несколько тысяч человек только что слышали, как я разношу студию, в прямом эфире. Видео, наверно, увидит еще несколько миллионов. Им будет плевать, что Хайп меня нарочно вывел и что у меня сейчас черная полоса в жизни. Они просто увидят разозленную чернокожую девчонку из гетто – совершенно стереотипную.

Суприм тихо смеется.

– Как ты сыграла свою роль, как шикарно ты сыграла!

Вот только я не играла. Я правда такой становлюсь.

Двадцать восемь

Я прошу Суприма отвезти меня к Сэл. Хочу увидеть брата.

Всю дорогу телефон Суприма разрывается от уведомлений. Сам Суприм не может усидеть спокойно, так и подпрыгивает.

– Ура! – Он бьет по рулю, как будто дает ему пять. – Малышка, скоро у нас будут бабки! Лучше и придумать нельзя было! Теперь мы в шоколаде!

«Крыса из гетто» – три слова, пять слогов.

Все будут считать меня крысой из гетто,

кровожадной, едкой и с пистолетом.

Наконец Суприм высаживает меня возле «У Сэл». На двери висит табличка «Закрыто». Еще рано, они открываются только в полдень. Сэл замечает меня в окно и впускает. Говорит, Трей на кухне.

Сложно сказать, кем он тут работает. То разносит заказы по столикам, то руководит поварами. Сегодня он моет пол.

Мисс Тик… в смысле, Кайла стоит рядом и смотрит. На ней серьги-кольца, в которых она батлила, и зеленый фартук. Сейчас она выглядит куда миниатюрнее, чем на Ринге, – едва достает Трею до плеча. Видимо, она просто очень внушительно смотрится у микрофона.

Кроме них, в кухне никого нет. Обычно тут не продохнуть: повара подбрасывают в воздух шары теста, выкрикивают заказы, суют пиццу в духовку. Сегодня в кухне совсем тихо и пусто. Наверно, просто никто еще не пришел. Трей всегда приходит заранее, надежный как часы.

Брат выжимает швабру и тащит ведро к кладовке, но Кайла останавливает его.

– Ну уж нет, ты не домыл.

– Где это?

– Например, вот тут. – Она показывает на пятно на полу. – Смотри, грязь.

– Это крошечное пятнышко? – щурится брат.

Кайла забирает у него швабру.

– Вот видишь, уборка – это не твое, не лезь.

– Не мое?

– Не твое!

Трей улыбается и быстро целует ее в губы.

– А вот это – мое?

– Хм… – Она постукивает пальцем по подбородку. – Я еще не решила.

Трей со смехом целует ее еще раз.

Наверно, мне не стоит за ними подсматривать, но я не могу не смотреть. Не потому что меня прут чужие тайны – я давно не видела брата таким счастливым. Глаза у него сверкают, и он смотрит на Кайлу с такой широкой улыбкой, что хочется тоже улыбнуться. Нельзя сказать, что в последние месяцы он был в депрессии или хандрил, но я смотрю на него сейчас и понимаю, что счастлив он точно не был.

Кайла, ненадолго оторвавшись от него, замечает в дверях меня.

– Трей.

Он тоже смотрит на дверь. Его глаза тускнеют, улыбка пропадает, и он снова берется за швабру.

– Бри, что ты здесь делаешь?

Я вдруг чувствую, что лишняя здесь. С Треем такого раньше не бывало. Рядом с ним я всегда чувствовала себя как дома, даже когда дома у нас не было.

– Можно поговорить? – прошу я.

Он моет пол, не поднимая глаз. Кайла берет его за руку.

– Трей, – твердо говорит она.

Он отрывается от мытья. Между ними происходит безмолвный разговор из одних только взглядов. Трей длинно выдыхает через нос.

Кайла, встав на цыпочки, целует его в щеку.

– Пойду спрошу, не надо ли помочь Сэл с прилавком.

На прощание она грустно мне улыбается, как улыбаются людям, потерявшим близкого. Это она что, из-за тети Пуф?

Трей продолжает мыть пол, как будто меня здесь нет. Я подхожу поближе – никакой реакции.

– Что-то случилось? – спрашиваю я, немного боясь ответа. Несколько слов – и моя жизнь окончательно встанет с ног на голову. – Что-то с Джей?

– С мамой, – поправляет он, работая шваброй.

Не знаю, почему мне до сих пор не дается это слово.

– Как она?

– Когда я выходил, была у себя.

– Понятно. – Мне стыдно, но я чувствую облегчение. – От тети Пуф есть вести?

– С ней еще работают. Бри, чего тебе надо?

Что это с ним? Раньше мне никогда не приходилось объяснять, зачем я к нему пришла.

– Просто хотела поговорить.

– Ты сегодня уже наговорилась. – Его слова бьют сильнее пощечины.

Значит, это он из-за передачи. Почему я никогда не задумывалась, что одним из нескольких тысяч ее слушателей может оказаться мой брат?

– Трей, я все объясню.

Он ставит швабру в ведро и выпрямляется.

– Да ладно? Объясни, пожалуйста, почему ты вела себя как дура в прямом эфире?

– Он специально меня выводил!

– Я же говорил тебе, не срывайся на все подряд! Говорил или не говорил?

– Мне что, молча терпеть всю эту грязь?

– Можно постоять за себя, не позорясь! – отвечает он. – Сперва видео в инстаграме[12], теперь это. В кого ты превратилась?

И этот человек – мой брат? Выглядит похоже, но говорит совсем иначе.

– Ты меня даже не поддержишь? – почти шепотом спрашиваю я. – За что ты так на меня зол?

Он чуть не швыряет в меня шваброй.

– Да я задолбался рвать ради тебя жопу! Я таскаюсь на эту работу, беру лишние смены, чтобы у тебя была еда! А ты берешь и просираешь все свои шансы хоть кем-то стать просто потому, что не можешь хоть разок прикусить язык!

– Я просто пытаюсь выбраться из нищеты! – Мой голос дрожит, но все равно выходит очень громко.

Из глаз Трея уходит злость, и я наконец узнаю взгляд моего старшего брата.

– Бри…

– Трей, я устала! – Глаза щиплет от слез. – Устала не понимать, что будет дальше. Устала бояться! Хватит!

Шаркают шаги, и меня крепко обнимают. Я утыкаюсь лицом Трею в рубашку. Он гладит меня по спине.

– Не сдерживайся.

Я кричу до боли в горле. Я уже лишилась тети Пуф. Не знаю, не лишусь ли мамы. Сегодня меня лишили достоинства и самообладания, и кто знает, что теперь будет. Я лишилась всего! И теперь лишаюсь последней воли к тому, чтобы искать выход.

Трей отводит меня на задворки кухни, в свой закуток. Иногда я захожу к нему на работу и застаю его там: он сидит на полу, втиснувшись между холодильником и дверью кладовки. Говорит, что только там можно побыть в тишине и покое.

Трей садится на пол и помогает мне сесть рядом. Я кладу голову ему на колени.

– Прости, что я для тебя обуза.

– Обуза? – переспрашивает Трей. – С чего ты взяла?

Да я всю жизнь это вижу. Когда Джей было плохо, она отсиживалась у себя по нескольку дней. Трей тогда не мог дотянуться до некоторых кухонных шкафчиков, но всегда следил, чтобы у меня была еда, расчесывал мне волосы и одевал в садик. Ему было десять. Это была вообще не его забота! Потом, когда мы жили у дедушки с бабушкой, он продолжал обо мне заботиться: каждый день читал мне перед сном, водил в школу и забирал. Если мне снились кошмары, где снова стреляли в отца, Трей прибегал ко мне, успокаивал и помогал снова заснуть.

Он стольким ради меня пожертвовал! Теперь я обязана преуспеть, чтобы он мог жить полной жизнью.

– Ты всегда обо мне заботился, – говорю я.

– Да, Капелька, потому что я так хотел. Ты не обуза. Ты самый ценный дар.

Дар – одно слово, один слог. Не знаю, с чем его рифмовать, – никогда не думала, что так могут назвать меня.

Вдруг во мне как будто отпирается какой-то отсек, и все накопленные слезы льются по щекам.

Трей стирает их пальцами.

– Тебе нужно чаще плакать.

– Доктор Трей снова в здании, – фыркаю я.

– Ну правда. Бри, слезы не признак слабости, а даже если и так, в этом нет ничего зазорного. Признать свою слабость может только очень сильный человек.

Я поднимаю глаза.

– Звучит как фразочка Йоды.

– Не, Йода бы сказал: «Слабости признание сила есть». – Трей целует меня в щеку с громким влажным чмоком.

Я тут же вытираюсь, ощущая на себе его слюну.

– Извращенец! Сажаешь на меня своих бактерий!

– Ну раз ты настаиваешь… – Он снова чмокает меня в щеку, еще громче и мокрее. Я ерзаю, уворачиваясь, но, не буду врать, хохочу во все горло.

– Капелька, – улыбается Трей, – ты говоришь, что я столько для тебя сделал… Но на самом деле ты сделала для меня не меньше. Я вспоминаю, через что мы с тобой прошли, и понимаю, что, будь я один, я бы кончил как тетя Пуф.

Точно. Тетя Пуф же говорила, что пошла к ПСам потому, что больше у нее никого не было. Теперь она сядет в тюрьму, и рядом снова никого не будет. Я раньше и не задумывалась, что Трей мог бы пойти по ее дорожке и вместо диплома получить справку о судимости. Конечно, их жизни сложились по-разному по миллиону причин, но он так говорит, как будто все дело во мне.

Может, я не виновата, что не смогла спасти тетю. Может, это она должна ради меня спастись.

Должна была, но не смогла.

– Ее теперь надолго посадят, да? – спрашиваю я.

– Боюсь, что так.

– Что будем делать?

– Жить, – отвечает Трей. – Конечно, ей нужна будет поддержка, и мы ее не бросим, но, Бри, не забывай, это был ее собственный выбор. Она понимала, что этим может кончиться, и все равно делала то, что делала. Никто не виноват, кроме нее самой, и точка.

Дверь кухни приоткрывается, и к нам заглядывает Кайла.

– Трей, прости, что отрываю, но Сэл просит помочь с прилавком.

Я понимаю намек и убираю голову с колен брата. Трей встает и ставит на ноги меня.

– Не езди больше на радио, ладно? – просит он. – Один диджей у меня в списке уже есть.

– Что за список?

– Список тех, кому надо надрать жопу. Увижу его на улице – и ему хана.

Он чмокает меня в щеку, а я смеюсь. Он может на меня злиться, может орать, я могу страшно его разочаровать – он все равно меня поддержит.

Двадцать девять

Утром в понедельник я стучу в дверь маминой спальни.

Я давно уже встала. Оделась, поела хлопьев, даже прибрала у себя. Джей так и не вышла.

Раз, другой – никакого ответа. Я стучу снова, громче, и сердце тоже стучит о ребра. Еще два раза – и из-за двери доносится слабое: «Чего?»

Я медленно приоткрываю дверь. Не пахнет. Да, странно входить к маме и принюхиваться, но я еще помню, чем воняло в ее комнате, когда ей было плохо. Тухлыми яйцами и горелой пластмассой. Так пах кокаин.

Комната скрыта тьмой: свет не горит, шторы наглухо закрыты. Но я различаю на кровати, под грудой белья, бугорок – маму.

– Просто решила попрощаться, – говорю я. – Скоро приедет школьный автобус.

– Иди сюда.

Я осторожно подхожу к кровати. Из-под одеяла высовывается голова Джей. Половина ее волос лежит под шелковым чепчиком. Он давно сполз набок, и Джей, похоже, было слишком на все плевать, чтобы его поправить. У нее красные опухшие глаза, на тумбочке и у подушки валяются скомканные салфетки.

Она поднимает руку и перебирает пальцами лохматые волосы у меня на лбу.

– Отрастают, скоро будем переплетать косы. Ты поела?

Я киваю.

– Тебе чего-нибудь принести?

– Не надо, но спасибо за заботу.

Мне столько всего нужно ей сказать, но я не знаю как. Как вообще говорят матери, что боятся снова ее потерять? Насколько это эгоистично – говорить: «Будь в порядке, я без тебя не справлюсь»?

Джей гладит меня по щеке.

– Все нормально.

Ну правда, мамы умеют читать мысли.

Джей садится и притягивает меня к себе. Я сажусь на край кровати.

Она обнимает меня со спины, целует в затылок и кладет подбородок мне на плечо.

– Последняя пара дней была тяжелой, – тихо признается она. – Но я справляюсь. Просто взяла передышку. Подумываю завтра съездить к Пуф. Хочешь со мной? Как раз после подготовки к ACT и поедем.

Я киваю.

– Мистер Кук не звонил?

То собрание было больше недели назад, и он так ничего и не сказал насчет ее резюме. Я понимаю, что это недолгий срок, но дни в последнее время тянутся как годы.

– Нет, – вздыхает Джей. – Наверно, ребятам из управления образования не нужна бывшая наркоманка. Но все будет хорошо. Нужно только верить.

– А с тобой точно все будет хорошо?

Такие вопросы я задавала в пять лет. Я и чувствую себя точь-в-точь как тогда. Помню, как сидела у нее на кровати, смотрела в ее красные, мутные от наркотиков глаза и ждала ответа на этот самый вопрос. А где-то через день она отвезла нас с Треем к дедушке с бабушкой.

Услышав вопрос, она будто каменеет и отвечает только через несколько секунд:

– Я справлюсь. Обещаю, – и подкрепляет обещание поцелуем в висок.

Когда я выхожу ждать автобус, мама уже встала и одевается.

Я знаю, она старается ради меня. Пытается быть сильной, чтобы мне было спокойнее.

Я сажусь на бордюр, надеваю наушники и нажимаю «перемешать». Играет Apparently Джей Коула. Я вместе с ним читаю про то, через что прошла его мать. А потом идет строчка: «Пусть моя мечта меня спасет». Кажется, я еще никогда не произносила вслух более правдивых слов. Он как будто знал, что однажды я буду сидеть на бордюре перед домом и слушать его песню и она будет мне очень нужна.

Раньше я мечтала, чтобы когда-нибудь так вышло и с моими песнями. Чтобы какой-нибудь подросток слушал мою песню и впитывал каждое слово, как будто я писала специально для него. Теперь я просто мечтаю выбиться в люди.

Песня прерывается – мне звонят. Суприм.

– Привет, Ловорезка! – говорит он, как только я беру трубку. – У меня крутые новости!

– Еще одна передача? – Я лучше всю жизнь буду разогревать себе объедки, а я их ненавижу.

– Круче! С тобой хочет встретиться парочка продюсеров.

Сердце колотится, как будто я только что пробежалась. Телефон чуть не выпадает из рук.

– П-продюсеры? – Я заикаюсь от волнения. – Это у которых лейблы?

– О да! – отвечает Суприм. – Вон оно, малышка! Вон он, твой шанс!

– Стоп… – Я подпираю лоб ладонью. Как-то все происходит слишком быстро. – Откуда, когда, как…

– Когда – сегодня вечером, – отвечает Суприм. – Откуда они узнали – так из передачи! Послушали песню! Как я все это провернул – они сами меня набрали! Они хотят послушать, на что еще ты способна. Я помню, что у тебя записана только одна песня, и назначил встречу в студии. Запишешь кое-что прямо при них. Они посмотрят, на что ты способна. И контракт будет у нас в кармане!

О. Хре. Неть.

– Серьезно?

– Еще как, – смеется он. – Могу заехать за тобой после школы и отвезти на студию. Ты в деле?

Я оглядываюсь на свой дом.

– О да.

Едва сев в автобус, я выуживаю из рюкзака тетрадь. Надо успеть или написать новую песню, или выбрать что-то из написанного. Что-то настолько крутое, что у продюсеров челюсти поотвисают. В этот раз можно взять «Безоружен и опасен», песню памяти того убитого парня. Или написать что-нибудь свежее, похайповее… в смысле, с большим потенциалом. Я отказываюсь произносить слово «хайп» в любом из его значений.

Я с головой ныряю в свои записи и чуть не подпрыгиваю, услышав: «Привет».

Кертис, севший за мной, фыркает:

– Чего такая дерганая, принцесса?

– Ничего, просто не заметила, как ты сел. – Как-то не очень прозвучало. – Не в смысле, что специально не заметила, просто не увидела.

– Я так и понял. – Он глядит как-то хитро, как всегда, когда решает пошутить. Сейчас шутка понятна только нам двоим. – Ну… как ты?

– Ничего.

Не знаю, что еще сказать. С этой частью отношений у меня туго. Если честно, я даже не поняла, отношения у нас или нет. У меня их раньше, признаться, не было. Но, типа, что делать, если вы уже целовались? Что говорить? Ничего не понимаю.

Кертис пересаживается ко мне.

– Я много о тебе думал. И о нашем поцелуе тоже.

– О. – Я снова смотрю в тетрадь. Надо выбрать песню.

– Понимаю, понимаю, ты небось с тех пор ни о чем другом и думать не можешь? – заявляет он. – Да-да, со мной всегда так.

– Чего?! – Я все-таки отрываюсь от записей.

– Да так, спешу напомнить, что целуюсь я на сто из ста.

Я хохочу.

– Какой ты противный!

– Ну зато ты со мной разговариваешь и улыбаешься. – Он мягко касается пальцем ямочки у меня на щеке. – Значит, все верно сделал. Принцесса, чего такая серьезная с утра пораньше?

– У меня кое-что наклевывается с карьерой в рэпе, – отвечаю я. – Ты же слышал мое интервью с Хайпом?

– Его все слышали. Ну ты на него и набросилась!

Я откидываюсь на спинку кресла.

– Да уж. Я столько времени была невидимкой, но быстро наверстываю упущенное.

– Невидимкой? – хмурится он.

– Кертис, хватит тебе, ты и сам в курсе, что до того батла меня никто не замечал.

Он оглядывает меня с головы до ног, облизывает губы.

– За всех, конечно, не скажу, но я-то тебя давно заметил. Принцесса, скажу честно, я долго собирался с тобой заговорить. Но ты смотрела только на этого твоего Малика, и я решил, что у меня нет шансов.

– Чего-чего?

– Я думал, вы встречаетесь, – говорит он. – Ты, кроме них с Сонни, вообще никого к себе не подпускала.

– Неправда!

– А вот и правда. Давай, назови хоть кого-нибудь, с кем ты еще общаешься.

Ладно, мне некого назвать.

– Если честно, я всегда думала, что никому особо не нужна, – признаюсь я.

– А я, если честно, всегда думал, что это тебе никто другой особо не нужен.

Ну охренеть.

Ну типа… Да, я всегда осторожничаю с новыми людьми. Чем больше народу впускаешь в свою жизнь, тем больше потом придется отпускать. Я и так многих потеряла.

Но я слушаю Кертиса и думаю, сколько всего могла упустить.

– А, пошло оно все на хер! – заявляет Кертис. – Завтра День святого Валентина, встретимся после школы?

Черт, я и забыла, какое завтра число. Ну честно, где я и где День святого Валентина?

– Типа зовешь на свидание?

– Ага. На свидание. Устроим вдвоем какую-нибудь романтичную хрень, типа праздник же.

– Ни фига у тебя запросы. Так, во-первых, завтра я не могу, поеду тетю навещать. Во-вторых, о да, ты так романтично позвал меня на свидание, оно явно будет огонь.

– Нормально я тебя позвал!..

– Угу, «пошло все на хер» – это нормально.

– Принцесса, ты шутишь? Будешь цепляться к словам?

– Раз уж ты позвал меня на свидание, буду.

– Правда? Хочешь, чтобы я был серьезен? Хорошо, я буду серьезен.

Автобус как раз тормозит перед домами Сонни и Малика. Они заходят, а Кертис лезет на кресло. Реально, он туда встает.

– Брианна Вставь-сюда-второе-имя-я-не-шарю Джексон! – провозглашает он на весь автобус.

– Парень, слезай немедленно! – кричит мистер Уотсон. Кертис отмахивается:

– Бри, я понял, что завтра ты не можешь. Пойдешь ли ты со мной на свидание хоть когда-нибудь? Устроим какую-нибудь романтичную хрень.

У меня горит лицо. На нас пялится весь автобус. Сонни двигает бровями, у Малика чуть отвисла челюсть. Деон достает телефон и заявляет:

– Кертис, повтори для инстаграма[13]!

Да ну нахрен.

– Кертис, слезай! – прошу я сквозь зубы.

– Ой, все. Ну пожалуйста!

– Ладно, только слезь.

– О-о-о да, она согласилась! – нагло заявляет он во все горло. Кое-кто даже аплодирует. Сонни, например. Кертис плюхается рядом и ухмыляется. – Вот видишь? Я продемонстрировал серьезность своих намерений.

Я закатываю глаза.

– Какой ты громкий…

– Зато ты согласилась!

Ладно, я тоже улыбаюсь. Нет, ничего не могу с собой поделать. Нет, я не знаю, что на меня нашло.

Да и ладно, пусть будет.

Автобус останавливается перед школой. Кертис выходит вместе с Деоном. Тот первым делом говорит:

– Чел, научи меня паре приемов!

Обхохочешься.

Я натягиваю наушники и врубаю на полную Карди. Надо придумать, что я буду писать на студии. А еще музыка защитит меня от расспросов Сонни: не слышу – значит, не обязана отвечать. Но перед крыльцом меня ждет совсем не он – Шена.

У нее под мышкой планшетка. Губы шевелятся, но я ничего не слышу.

Убавляю громкость.

– Ты что-то сказала?

– Можно с тобой поговорить? – громко спрашивает она.

– Теперь я нормально слышу.

– Поняла. Есть свободная минутка?

В паре метров стоит Малик и слишком демонстративно пялится в телефон. Поднимает глаза, смотрит на нас, ловит мой взгляд и быстро утыкается обратно в экран.

Мы по-прежнему не разговариваем. И я реально не в настроении терпеть попытки его девушки нас помирить.

– Чего тебе? – спрашиваю я.

– Глава управления образования согласился провести встречу с нашим объединением. Сегодня, после уроков, – говорит Шена. – Хотелось бы, чтобы ты тоже пошла. Он ведь именно из-за тебя согласился.

Я спускаю наушники на шею.

– С чего это из-за меня?

– Он сказал, что поговорил с тобой.

– Ясно. – А позвонить маме насчет вакансии он, значит, не может.

– Ага. А еще он сказал, что посмотрел твой клип и это позволило взглянуть на происшествие с Лонгом и Тэйтом в новом свете. Похоже, к нам наконец-то прислушаются. Спасибо тебе.

Повисает неловкое молчание. Помнится, в одну из наших предыдущих встреч я ей чуть не двинула. Сложно выкинуть это из головы.

Она, откашлявшись, показывает мне планшетку.

– Мы подготовили к встрече петицию. Об удалении из охраны вооруженных полицейских. Если удастся собрать достаточно подписей, надеюсь, он к нам прислушается.

– Тоже надеюсь.

– Ага. Встреча пройдет в четыре часа в оркестровом…

– У меня другие планы.

– Бри, послушай, если дело в наших разногласиях, пора зарыть топор войны. Ты правда нужна нам на этой встрече. К тебе прислушаются.

– У меня действительно другие планы.

– Вот как.

Снова повисает молчание.

Я достаю из-за уха карандаш и тянусь к планшетке. Шена протягивает ее мне, и я пишу на пустой строчке свое имя.

– Удачи на встрече, – надеваю наушники и поднимаюсь.

– Хайп – мудак! – кричит Шена мне вслед.

Я оборачиваюсь.

– Чего?

– Он не имел права так себя вести на программе. У тебя вообще много сторонников. Я видела в твиттере комментарии от нескольких очень серьезных людей.

С тех пор как заварилась вся эта каша, я вообще в социальные сети не заходила. Когда тебя постоянно клеймят чем-то лживым, быстро надоедает.

– Спасибо.

– Пожалуйста, Бри. Мы с тобой.

«Мы» – это и Малик тоже. Раньше он сказал бы мне это сам. Если за него говорит его девушка, не особо-то он со мной.

Похоже, мы с ним уже никогда не помиримся.

– Спасибо, – бурчу я Шене, разворачиваюсь и бегу по ступенькам, пока они с Маликом не заметили, что у меня в глазах стоят слезы.

Плевать, что у меня, похоже, появился Кертис и что, быть может, через пару часов сбудутся все мои желания. Малик все еще не хочет меня знать, и это все еще больно.

Тридцать

Суприм привозит меня на студию. В сравнении с ней та, где я писала первую песню, похожа на выгребную яму.

Это бывший склад в Мидтауне. Довольно близко от школы. Парковка огорожена кованым забором, и мы проезжаем только после того, как Суприм представляется охране.

В приемной все стены завешаны золотыми и платиновыми табличками. Все светильники, похоже, из чистого золота, а еще тут есть невероятных размеров аквариум с яркими тропическими рыбками.

Суприм сжимает мои плечи.

– Ловорезка, у нас получилось! Вот оно, счастье!

И уже спокойнее говорит администратору, кто мы такие и с кем у нас назначена встреча. Я разглядываю таблички. Здесь записывали легендарнейшие песни и целые альбомы. Тетя Пуф здесь от пары названий бы в обморок упала.

Как-то неправильно, что я пришла сюда без нее.

А еще наврала маме. Я ей написала, что задержусь в школе на дополнительную подготовку к экзамену. Как только вернусь, сразу во всем признаюсь. Если все пойдет как надо, эта встреча изменит наши жизни.

Администратор ведет нас в дальнюю студию. Всю дорогу я тереблю завязки толстовки и вытираю ладони о джинсы. Капец как потеют. И живот крутит вместе с обедом. Хочется то ли блевануть, то ли бегом бежать в студию.

– Веди себя спокойно, – тихо говорит Суприм. – Просто записывай песню, как обычно, и все будет хорошо. В остальном положись на меня.

В остальном?

– В каком еще остальном?

Он только с улыбкой хлопает меня по спине.

Администратор открывает последнюю дверь по коридору, и, клянусь, я забываю, как дышать. За дверью настоящий рай.

Ладно, я сильно преувеличиваю, но если небесные врата существуют, то для меня они только что открылись. Мы входим в студию. Не чей-то сарай с кучкой неплохой аппаратуры, а настоящую профессиональную студию. Я вижу пульт с сотнями кнопок, встроенные в стены огромные колонки и большое окно кабинки для записи. Это вам не микрофон в углу, а настоящая акустическая будка, и микрофон тоже профессиональный.

В дверях Суприму жмет руку пожилой белый мужчина в поло, джинсах и бейсболке.

– Кларенс! Давно не виделись!

Кларенс? Какой еще Кларенс?

– Да уж, давненько, Джеймс, – отвечает Суприм.

– Ага, – говорит, очевидно, Джеймс. Потом берет мою ладонь в свои: – А вот и наша звезда. Я Джеймс Ирвинг, владелец студии «Вайн Рекордс». Рад знакомству, Бри.

Охренеть.

– Я про вас слышала.

Он приобнимает меня за плечи и показывает татуированному латиноамериканцу за пультом и белой женщине с хвостом.

– А она мне уже нравится! Слышала обо мне! – фыркает он. Суприм и остальные тоже смеются – только после него.

Джеймс располагается на кожаном диване на другом конце комнаты.

– Это Лиз, мой главный менеджер по новым талантам, – представляет он женщину. Та кивает мне. – Бри, ты не представляешь, как я рад, что ты согласилась дать мне посмотреть, как ты записываешь. Очень, очень рад. По тому, как музыкант работает, о нем можно кучу всего узнать. Я столько гениев на своем веку повидал и все равно каждый раз охреневаю.

Он быстро-быстро тараторит, я едва поспеваю за его мыслью. У Суприма, похоже, с этим никаких проблем.

– Чел, – говорит он, – в натуре, сегодня ты увидишь охрененную тему. Феноменальную!

Чего это он так заговорил? На него не похоже.

– Да я верю. Бри, мы все послушали передачу с твоим участием, – продолжает Джеймс. – Песню я еще раньше приметил, но передача – она решила все, правду говорю. Больше крутых рэперов я обожаю только крутых рэперов, о которых все говорят.

– О да, чувак, – отвечает за меня Суприм. – Мы с ходу прочухали, что Хайп будет выводить малявку на скандал. Я ей и говорю, чем больше она поднимет шума, тем лучше, понимаешь?

Джеймс делает большой глоток из стакана.

– Я всегда говорил, Кларенс, ты чертов гений. До сих пор помню, что ты провернул с Ловорезом. Этот парень мог бы так далеко пойти… Какая страшная трагедия. Я всегда говорю, читай про уличные разборки, но сам в них не лезь. Можно вести себя как последний бандюга, но быть им необязательно.

Все мышцы сводит судорогой.

– Папа не был никаким бандюгой.

Мой голос звучит так холодно и напряженно, что все замолкают.

Суприм пытается выставить это шуткой и хохочет, но его смех звучит натянуто. Он до боли сжимает мое плечо.

– Горе такая штука, брат, время не лечит, – объясняет он Джеймсу.

Я вырываюсь. Не надо меня оправдывать. Я сказала правду.

Но Джеймс принимает его слова за чистую монету.

– Понимаю. Иисусе, даже представить не могу, сколько вам там, в плохих районах, приходится пережить.

Да мне просто не нравится, когда о моем отце говорят всякую чушь. Нахрена объяснять это тем, что я из плохого района?

В дверь стучат, и к нам заглядывает администратор:

– Мистер Ирвинг, второй гость прибыл.

– Впускай, – говорит Джеймс и показывает то же самое рукой.

Администратор открывает дверь полностью, и заходит Ди-Найс.

Он дает пять Суприму, жмет руку Джеймсу и, переложив папку из-под мышки под другую руку, приобнимает меня.

– Как жизнь, малышка? Готова писать?

– О да, готова, – отвечает Суприм.

Ди-Найс помахивает папкой.

– Я все написал.

Значит, у нас совместная песня? Окей, кайф.

– Блин, а я торможу, – отвечаю я. – Пока не решила, что из своих задумок буду делать. Мне бы минут двадцать, я все напишу…

Суприм смеется, и за ним смеются остальные.

– Не надо, малышка, Ди все тебе написал.

Так, стоп. Тайм-аут.

– В смысле?

– Я уже слышал бит, – объясняет Ди-Найс. – Вчера все написал. И твои куплеты, и припев тоже.

– Он уже дал мне послушать, – говорит Суприм. – Говорю тебе, это огнище.

Джеймс радостно хлопает в ладоши.

– О да!

Так, стоп, пауза, шаг назад, притормозите, все дела.

– Но я сама себе пишу тексты.

– Да ладно, – отмахивается Суприм, как будто я его, скажем, о самочувствии спросила. – Ди уже все за тебя сделал.

Он меня что, не слушает?

– Я сама за себя все сделаю!

Суприм снова хохочет, но в этот раз в его смехе не слышно веселья. Кажется, он из-под очков всматривается всем в лица.

– Слыхали? Она сама за себя! – И без тени улыбки повторяет мне: – Я же сказал, Ди уже все сделал.

Ди-Найс отдает мне папку.

У меня песни обычно выглядят как тетрадный листок, хаотично исписанный рифмованными каракулями. Ди-Найс все распечатал. Куплеты, припев, переходы. Он даже вступительное слово мне написал, как будто я не могу просто встать к микрофону и сама что-то сказать.

Что происходит?

А потом я вчитываюсь, и это просто какое-то говнище.

– Я хреначу разрывными, врагу не будет мало, – бормочу я и сама не верю, что это произносят мои собственные губы. – Меня в гетто кличут Месячными, все от меня текут… алым?

Да они что, издеваются?

– Скажи, огонь? – говорит Суприм.

Угу, адское пламя. Я почему-то вспоминаю мелкоту из «Кленовой рощи». Когда они читали мне строчки из «Я взлечу», мне было как-то не по себе. Я-то знала, что хотела сказать, но правильно ли поняли они?

А вот от мысли, что эти шестилетки будут твердить какое-нибудь «все от меня текут алым», меня начинает тошнить.

– Я не буду это записывать.

Суприм снова изображает смех без грамма веселья, а за ним фыркают остальные.

– А я говорил, Джеймс, у малявки острый язычок, – говорит он.

– Ты же меня знаешь, я люблю дерзких чернокожих девчонок, – отвечает Джеймс.

Что за хрень? Меня почему-то всегда подбешивало слово «дерзкий». Не знаю почему, примерно как слово «красноречивый». А «дерзкие чернокожие девчонки» в десять раз хуже.

– Да что вы себе…

– Мы на пару минут отойдем, – говорит всем Суприм, берет меня за плечо и выводит в коридор. Едва за нами закрывается дверь, я стряхиваю его руку.

– Можете говорить что хотите, – сразу предупреждаю я, – но я не собираюсь читать то, что писала не я, и уж точно мне нахер не надо читать то, что мне противно. Меня и так все обзывают бандюгой и крысой из гетто. А что после этой песни начнется?

Суприм медленно снимает очки. Честно, без понятия, чего ждать. Я раньше его без них не видела. Все время гадала, что он прячет: шрамы или, может, стеклянный глаз?.. Но на меня смотрят обыкновенные глубоко посаженные карие глаза.

– Я же говорил, положись на меня и не отсвечивай! – рычит он.

Я отшатываюсь.

– Но…

Он наступает.

– Ты хочешь все просрать в шаге от успеха?

Я отступаю, но не сдаюсь.

– Я в состоянии сама себе написать песню. Ди мне для этого не нужен. Хайп уже опозорил меня, когда спрашивал про текстовика. И что мне теперь, реально читать чужие тексты? Это охренеть как лицемерно.

Суприм сжимает кулаки.

– Малышка, – медленно произносит он, будто иначе до меня не дойдет, – ты попала в музыкальный бизнес. Ключевое слово – «бизнес». Здесь зарабатывают деньги. У этого мужчины, – он показывает на дверь студии, – бабла столько, что девать некуда. Наша цель, считай, совершить ограбление и унести сколько сможем. Просто запиши одну песню.

Я его услышала и почти поняла, но мотаю головой.

– Эта песня не про меня. Она мне не нравится.

Он хлопает кулаком о ладонь.

– А быть нищей тебе, значит, нравится? Стоять в очередях за бесплатной едой? Ах, ты боишься, что станешь фальшивкой? Ладно, малышка, подгоню тебе корешей-бандитов, будет все по-настоящему. С твоим папкой прокатило.

– Чего?!

– Когда мы с Ло познакомились, он не был никаким бандитом, – говорит Суприм. – Только что в церковном хоре не пел. Пахал за копейки, чтобы прокормить твою маму и брата. Это я научил его читать про уличные темы. Это я надоумил его тусить с ПСами, чтобы не выглядеть фальшивкой. Но он, дурак, влез в это всерьез. А ты, – он обхватывает мое лицо ладонями, – будь поумнее него. Не забывай, что надо играть роль, а не вживаться в нее. И у нас с тобой получится все, что мы не успели с Ло.

Дедушка говорит, что глаза – зеркало души, и теперь я вдруг понимаю, что это правда. Увидев Суприма без очков, я наконец читаю в его глазах, кто я для него: папа, дубль второй.

Я отшатываюсь.

– Ловорезка, я пытаюсь помочь! – говорит он. – Я твой Моисей, и мы идем в землю обетованную! Хватит дуться, пошли делать деньги!

«Мы идем», «пошли». Это мне сейчас придется встать в кабинку. Это на меня будут смотреть и меня обсуждать. А не его.

И все же я, дура, так отчаянно надеюсь на лучшее, что возвращаюсь в студию.

Звукарь включает бит, и мы с Ди-Найсом проходимся по песне, прикидываем верный флоу. Джеймс увлеченно смотрит и слушает с дивана и на каждую мою строчку воодушевленно тычет Суприма локтем. Наконец я захожу в кабинку и надеваю наушники.

Все смотрят на меня с той стороны стекла. На лицах нетерпение. Суприм натягивает радостную улыбку. Все готовы к записи.

Я замечаю в стекле краешек своего отражения.

Когда мне было лет восемь, дедушка с бабушкой повели нас в зоопарк. И одна семья все время останавливалась у тех же вольеров, что и мы. Там тоже было двое детей, и они все время пытались помыкать животными. Говорили им издавать какие-нибудь звуки или подойти ближе к стеклу – лишь бы поржать. Животные их, конечно, не слушали, но, помню, мне стало их жаль. Как, наверно, ужасно, когда на тебя все глазеют и требуют плясать под их дудку.

Теперь я сижу в вольере, и полная студия людей требует, чтобы я их развлекла. Мне нужно сказать чужие слова и стать кем-то другим им на потеху.

Знаете, что хуже всего? Я их слушаюсь.

Тридцать один

– Бусечка, все нормально?

Я отворачиваюсь от окна и смотрю на маму.

– А что такое?

Сегодня вторник. Она забрала меня после подготовки к экзамену, и мы поедем к тете Пуф.

– Я третий раз спрашиваю, а ты только сейчас меня услышала. И вообще ты какая-то молчаливая.

– Ой, прости.

– Не извиняйся. Задумалась о чем-то?

Ага, и мне это не нравится. Я все-таки записала песню для Суприма и прочих. Им понравилось. Меня взбесило. Но Джеймс пока что не готов раскошелиться. Хочет, чтобы я исполнила песню со сцены – надо проверить реакцию слушателей. Реально, я нужна им всем только для развлечения.

Но Суприм уже развил бурную деятельность. Предложил устроить премьеру песни на Ринге. Забронировал время в следующий четверг. Джеймс уверяет: если публика будет в восторге, огромный контракт мой.

У меня такое чувство, что он все равно будет не мой. Если ради него придется читать чужие слова и влезать в чужую шкуру.

Не знаю, как сказать об этом Джей. Возможны два исхода: а) она рассердится, что я все это делала без разрешения; б) она пойдет убивать Суприма. Конечно, мне шестнадцать, и без ее разрешения не видать мне никакого контракта. Но я уже в это влезла, значит, что-нибудь придумаю.

Я выпрямляюсь.

– Все нормально, так, об учебе думаю.

– Ты всегда можешь мне рассказать. Не забывай, что я рядом.

– Помню, – отвечаю я. – Я тоже рядом.

Мы въезжаем на парковку перед высоким кирпичным зданием. На вид оно старше дедушки с бабушкой. В остальном дом как дом, если бы не колючая проволока на задней части забора.

Мы оставляем в машине телефоны, часы и все остальное, на что может сработать металлодетектор. Джей берет с собой только ключи и права. Мы еще в прошлые отсидки тети Пуф привыкли все выкладывать. Так нас быстрее пропускают.

У входа сидит на бордюре какой-то парень, опустив голову между колен. Лица не видно. Но половина головы у него заплетена, половина распущена в афро. Маловероятно, но…

– Жулик? – окликаю я. Парень поднимает голову. Реально Жулик.

– Это ты? – Джей раскрывает объятия. Жулик утыкается ей в плечо. – Я думала, тебя тоже увезли.

– Не, меня там тогда не было. Но остальных…

Повязали. Говорят, тогда замели почти всех Послушников Сада из «Кленовой рощи».

Джей держит его лицо в ладонях, как будто он совсем маленький. Наверно, когда знаешь кого-то с рождения, он для тебя всегда будет немножко ребенком. Пуф и Жулик закорешились еще в памперсах.

– Я рада, что ты на свободе. Пришел Пи навестить, да?

– Ага. Она просила, чтобы я зашел с вами. Надеюсь, вы не против.

– Конечно, не против, ты же часть семьи. – Джей берет его за руку. – Пошли.

Жулик заходит с нами. С ним что-то не то, но я никак не пойму что. Он не просто идет, а чеканит шаг. Его челюсть подергивается, лицо закаменело. Он похож на мыльный пузырь: того и гляди лопнет.

На стойке для посетителей висят розово-красные гирлянды и маленький плакат «С Днем святого Валентина!». Но когда едешь кого-то навещать в тюрьме, не до праздника.

Кертис сегодня подарил мне букетик из шоколадок. Признаться, чуть-чуть настроение улучшилось. А этот парень не безнадежен.

Джей называет женщине за стойкой настоящее имя тети Пуф: Катрисия Бордо. Мне каждый раз странно его слышать – всю мою жизнь все зовут ее Пуф. Мы заполняем документы, проходим досмотр, и нас заводят в маленькую серую комнатку. Там нет ни одного окна – неоткуда проникать солнцу. Горят слепящие белые лампы, которые еще долго видно даже с закрытыми глазами. Охранник просит нас сесть за стол и подождать.

Жулик не прекращая стучит пальцами по столу. Минут через двадцать охрана приводит тетю Пуф.

Джей сразу же ее обнимает. Жулик обменивается с ней их собственным приветствием. Наконец моя очередь.

Не думала, что при виде нее едва не расплачусь, но, честно, еле держусь. Тетя обнимает меня крепко-крепко – а я и не знала, как мне не хватало ее объятий, – и целует в висок.

– Капелька, я скучала.

– Я тоже, – шепчу я ей в плечо.

Мы вчетвером садимся за стол. Тете Пуф разрешают сесть только напротив нас. Такие уж тут правила. Вообще-то их придумали, чтобы мы не передали ей ничего запрещенного, но мне всегда кажется, что они выставляют ее заразной или типа того. Тюрьма – место страшного одиночества, даже когда тебя навещают.

– Я с утра говорила с твоим адвокатом, – говорит Джей. – Его суд назначил. Говорит, на следующей неделе уже предварительное слушание.

– Отлично, – говорит тетя. – Чем быстрее я отсюда выберусь, тем раньше мы с Бри взлетим. – Она, ухмыляясь, протягивает мне руку через стол. Я даю ей пять. – Слышала про радио. Клянусь тебе, выберусь отсюда, и этому идиоту не поздоровится. Без вариантов.

Джей переводит взгляд с нее на меня и обратно.

– Что за идиот? Какое еще радио?

Да уж, я бы хотела, чтобы она узнала при немного других обстоятельствах. У меня начинает дергаться нога.

– Я про передачу диджея Хайпа, ну, ты в курсе, – говорит тетя.

Джей разворачивается ко мне.

– Нет. Не в курсе.

Я смотрю прямо перед собой. Если взглянуть рассерженной чернокожей маме в глаза, можно случайно обратиться в соляной столп, как та девчонка из Библии.

– Ага, Бри сходила на его передачу, – сдает меня тетя Пуф. – Говорят, он ее выбесил. Намекнул, типа она не сама пишет тексты, короче, нес всякий бред. Бри, я слышала, ты там его чуть не убила. – Тетя смеется в кулак. – Даже досюда слухи дошли.

Кожей чувствую разъяренный взгляд Джей. Хреново, ой, хреново. Я разглядываю стену из шлакоблока. Кто-то выцарапал на ней: «Сдезь был Д». Не знаю, что печальнее – хвастаться, что ты здесь был, или писать «здесь» с ошибками.

– Бри, ты же обещала мне залечь на дно, – говорит Джей.

– Джейда, расслабься, – вмешивается тетя Пуф. – Не вини ее. Это все Хайп. А как наше другое дело? – спрашивает она Жулика.

– Они там обнаглели, – выплевывает он. – Надо с ними разобраться.

– С кем разобраться? – спрашиваю я.

– Да, мне тоже интересно, – добавляет Джей.

– Да с этими мудилами Королями, – шипит Жулик. – Им, видите ли, сильно смешно, что почти всех ПСов из «Рощи» замели. Решили зайти на нашу территорию и все дела. Даже хвастаются, что отняли у Бри цепь Ло. Размахивают ей при каждом удобном случае.

– Твою ж мать, – говорит тетя Пуф.

У меня в голове проносятся те же слова, но совсем по другой причине. Это я тоже предпочла бы рассказать маме при других обстоятельствах.

Она оборачивается ко мне.

– С хрена ли цепь твоего отца у них?

Это просто вопрос, но для меня – все равно что обвинение. Я недостаточно старалась, чтобы сберечь нашу подушку безопасности. Я сглатываю.

– Меня ограбили, я правда не хотела ее отдавать, но…

– Ограбили? – визжит Джей. – Боже, Брианна, и ты мне ни слова не сказала?

– Не волнуйся, – вступает тетя, – тот мудак мою весточку уже получил. Жаль, цепь вернуть не удалось. Но мы над этим работаем. – Она смотрит на Жулика, тот кивает.

Джей смотрит то на одного, то на другого.

– В смысле?

– Я набрал себе молодых, – говорит Жулик. – Они на все готовы. Пусть Бри только скажет.

– Четко. – Тетя дает ему пять.

Мне в желудок как будто рухнул валун.

– Пусть я только скажу?

– Тебя же ограбили, – говорит тетя. – О да, мы готовы на все, лишь бы потрепать Королей, но решение за тобой.

Как так вышло, что меня слушается целая банда?

Джей закрывает глаза и поднимает руки.

– Стоп. Я сейчас правильно вас поняла?

– Будет война, – беспечно заявляет тетя Пуф. – Говорят, копы устроили рейд потому, что какой-то Король на нас настучал. А теперь они пришли на нашу территорию, издеваются над нами и еще имеют наглость хвастаться, что ограбили мою племянницу? Ну уж нет. Да начнется мясо.

Из-за меня начались разборки между бандами. Из-за меня могут погибнуть люди. Да и меня саму могут убить.

Не знаю, сколько мы все молчим, но довольно долго. Джей пялится на тетю с отвисшей челюстью.

– Охренеть, – повторяет она. – Охренеть.

– Джей, да пойми ты, – говорит тетя, – это вопрос репутации. Пусть не думают, что победили.

У мамы слезы на глазах.

– Они-то, может, и не победили. Но ты проиграла. Прежде всего свою жизнь.

– В смысле?

– Катрисия, ты в тюрьме. В тюрьме, понимаешь? И ты сидишь тут и планируешь очередные уличные разборки, из-за которых тебя сюда и упрятали. Тебе насрать, каково твоим близким. Тебе даже не стыдно. Ты продолжаешь планировать преступления!

– Джейда, они забрали цепочку Ло, – говорит тетя Пуф. – Они хвастаются, что держали твою дочь под прицелом! Они смеются над тем, что я села! Мне что, просто забить?

– Да! – отвечает Джей. – Чихать мне на эту цепочку! Главное, Бри жива-здорова, а остальное не важно.

– Но дело не только в цепочке, – произносит Жулик. – Нельзя это так оставить!

– Вообще-то вполне можно, – говорит Джей, глядя в глаза тете Пуф. – А знаешь, похоже, тебе будет даже полезно побыть тут подольше.

– В смысле? Ты не будешь вносить залог?

– На какие шиши? – кричит Джей. – Может, у тебя где-нибудь осталась заначка? А? Если есть, будь добра, скажи. Может, хоть парочку квитанций оплачу!

– Слушай, спокойно, у меня все продумано. Ты можешь взять кредит. Заплатишь залог, наймешь нормального адвоката, который придумает, как снять обвинения. Я все верну…

– Ага, деньгами, добытыми тем же, за что тебя посадили! – орет Джей и подносит ко рту сложенные ладони. – Я по тебе плакала, – срывающимся голосом произносит она. – Но, по-моему, ты сама даже не начинала себя оплакивать. И в этом вся проблема.

– Джей, ну пожалуйста! – Голос тети дает петуха. – Если обвинения не снимут, меня посадят! Мне нельзя в тюрьму!

– Я не хочу, чтобы тебя сажали, Катрисия, – говорит Джей. – Не хочу, чтобы ты попадала в систему. Я тебе много лет твержу, что из нее нет выхода. Но тебе надо завязывать с уличной жизнью. Может, хоть так получится. – Она встает и протягивает мне руку. – Пошли, Брианна.

– Бри! – жалобно окликает меня тетя. – Бри, хоть ты скажи ей, что я исправлюсь!

Как я могу говорить то, в чем не уверена?

– Брианна, идем, – повторяет Джей.

– Скажи ей, Бри!

– Катрисия, хватит прикрываться моей дочерью! Она не может тебя исправить. Только ты сама в силах.

Челюсть тети Пуф каменеет. Она распрямляется, задирает подбородок и нехорошо щурится.

– Вот так, значит? Ты бросила меня на произвол судьбы, когда подсела на эту дрянь, а теперь снова бросаешь?

Мне как будто дали под дых, а она вообще не мне.

– Как ты можешь такое говорить? – спрашиваю я. – Она не…

Джей поднимает руку, заставляя меня замолчать, и смотрит Пуф прямо в глаза.

– Да, ты права. Прости, что я тогда тебя бросила. Это одна из самых страшных ошибок в моей жизни. Но нельзя все время винить в своих проблемах обстоятельства. Однажды нужно признать, что виновата сама.

Она берет меня за руку и уводит. Я оглядываюсь на тетю. Ее лицо закаменело, но губы дрожат. У меня предчувствие, что мы теперь долго не увидимся.

Кажется, за время, что мы провели в тюрьме, сгустились тучи. Или мне кажется. Вряд ли небо тоже решило оплакать тетю.

Джей садится за руль и вытирает глаза. Плакать она начала сразу, как только мы вышли на улицу.

Я закусываю губу.

– Ты правда не будешь вносить залог?

– Черта с два я стану брать на это кредит, когда у нас счета не оплачены. Тем более что на воле она первым делом возьмется за старое.

– Но она же исправится! – почти умоляюще говорю я. – Она сильная, она сможет.

– Бри, я-то знаю, что сможет, но пусть она и сама узнает. Ей надо самой понять, что пора завязывать. Тут мы ей никак не поможем.

– А если она никогда не поймет?

Джей протягивает мне руку. Я накрываю ее своей.

– Доченька, будь готова, что так тоже может быть.

Это ужасно, ужасно, ужасно!

– Не хочу ее терять, – выдавливаю я сквозь всхлипы.

– Я тоже не хочу, – прерывисто отвечает она. – Господь свидетель, не хочу. Но мы можем любить ее всей душой – это ничего не значит, пока она сама себя не полюбит. А сейчас она сидит в тюрьме и думает о цепочке, а не о своем будущем.

Я смотрю на свою шею, где раньше висел кулон.

– Прости, что меня ограбили.

– Доченька, в этом ты не виновата, – говорит Джей. – Но скажи мне, что с тобой такое? Сперва ты записала песню, а я узнала о ней только из новостей. Теперь вот узнаю, что у тебя украли цепочку и ты ходила к Хайпу. Брианна, что еще ты скрываешь? Говори.

У чернокожих мам есть одна суперспособность – они за секунду из добрых превращаются в тиранов. Иногда даже не за секунду – за одну фразу.

У меня вдруг пересыхает во рту.

– Я…

– Что еще?

Я рассматриваю свои тимбы.

– Еще Суприм.

– И что Суприм? Да, тебя рожала я, а не эти кроссовки. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я заставляю себя поднять глаза.

– Он почти добыл мне крупный контракт с лейблом.

– Стой, стой, как он может добыть тебе контракт? Разве он твой менеджер?

– Вообще-то да, я с ним работаю.

– Ах вот как, ты с ним работаешь, – отвечает она нарочито беспечным тоном. Не к добру. – Как же это я упустила, что ты уже взрослая? По моим последним сведениям, Брианна, тебе шестнадцать. Шестнадцать!

– Я как раз собиралась тебе сказать, честно! Просто хотела, чтобы сначала все получилось. Я просто хотела заработать нам денег на жизнь!

– Зарабатывать деньги – не твоя задача. – Она закрывает глаза. – О боже. Я плохая мать.

Черт. Вот чего я не хотела – это чтобы она винила себя.

– Не надо так говорить.

– Но это правда. Если ты в обход меня выкидываешь такие фокусы, лишь бы у нас появились деньги, значит, я плохая мать.

– Нет, ты хорошая! – У меня срывается голос. – Вы с Треем столько работаете! Я просто хотела, чтобы нам всем было полегче. Но пока что только себе навредила. После той передачи меня как только не обзывают.

Джей глубоко вздыхает.

– Хайп тебя довел, да? – Она снова переключилась в режим ласковой мамы.

– Увы. Я повела себя как дура. Но Суприму понравилось. И владельцу лейбла тоже. Им кажется крутым, что меня считают крысой из гетто. Суприм говорит, это моя роль.

– Я не удивлена. Суприм всегда хотел только денег. На этом они с твоим папой и разошлись. Дай-ка угадаю, он тебя подкупил? Подарил какую-нибудь дорогую безделушку, чтобы ты захотела с ним работать?

Я снова смотрю на ботинки.

– Ага, он купил мне эти тимбы.

– Стоп, разве это не те, что я тебе на барахолке купила?

– Нет, те развалились.

– В смысле? Почему ты мне не сказала?

Я нервно перебираю пальцами.

– Не хотела тебя расстраивать. Но все равно расстроила.

Она вздыхает.

– О господи… Бри, надо было мне сказать. Надо было с самого начала сказать. Я бы уберегла тебя от всего этого. Но ты мне соврала.

– Эй, я не врала!

– Бри, не говорить всей правды – все равно что соврать. И пару раз ты точно лгала мне в глаза. Ты же как-то выбиралась на встречи с Супримом. Значит, врала.

Блин, реально.

– Прости, мне жаль, что так вышло.

Джей цокает языком.

– О да, конечно, тебе жаль. Особенно теперь, когда это все закончилось. Никакого больше рэпа.

– В смысле? Но как же?.. Это был мой шанс прославиться!

– Ты же сама только что жаловалась, что о тебе говорят много плохого. Хочешь продолжать в том же духе и пусть говорят дальше?

– Я просто хочу чего-то добиться!

Я кричу, я хамлю. Потому что отчаялась.

Мама просто молча рассматривает меня – кажется, долгие часы.

– Брианна, – говорит она наконец, – знаешь, в чем главная проблема твоей тети?

Я кошусь на тюрьму. Ну типа это довольно очевидно.

– Она сидит.

– Нет. Даже не в этом, – говорит Джей. – Пуф не знает, кто она такая и чего она стоит. Теперь ответь мне, кто ты?

– В смысле?

– Кто ты такая? – повторяет Джей. – В мире миллионы, миллиарды людей, и никто, кроме тебя, не знает ответа. Ни все эти люди из интернета, ни твои одноклассники. Даже я не знаю. Я могу сказать только, что я в тебе вижу. – Она гладит меня по щеке. – А вижу я умную, талантливую, смелую, красивую девушку. Мое чудо. Но никто, кроме тебя, не может с уверенностью ответить, кто ты такая на самом деле. Давай, говори.

– Я…

Слова не идут.

Мама целует меня в лоб.

– Подумай над этим. Вот увидишь, узнаешь много нового.

Она заводит «джип», но не успевает выехать с парковки, как у нее звонит телефон.

– Доченька, возьмешь трубку, ладно?

– Хорошо.

Я роюсь в ее сумке. Это небыстро, там навалена куча добра на все случаи жизни: салфетки, жвачка, перочинный нож… Она готова к чему угодно.

Наконец я нахожу телефон, но звонят с незнакомого номера.

– Я не знаю, кто это.

– Значит, отвечай как приличный человек.

Я закатываю глаза. Нет, понятно, что она имеет в виду: надо говорить вежливо и грамотно. Но, блин, можно подумать, я и без напоминания не справлюсь.

– Алло.

– Добрый день. Могу я поговорить с Джейдой Джексон? – спрашивает мужской голос.

Знакомый. Вроде бы. Может, это какой-нибудь коллектор, и трубку надо побыстрее вешать.

– Прошу прощения, а с кем я говорю?

– Это глава управления образования мистер Кук.

Телефон выпадает у меня из рук.

– Брианна! – сквозь зубы отчитывает меня Джей. – Ты что, реально уронила телефон? Давай сюда!

Я поднимаю трубку с пола. Джей выхватывает ее.

– Алло! Кто говорит?

Кук представляется, и машину чуть заносит. Теперь очередь Джей едва не выронить телефон.

– Прошу прощения, мистер Кук, – говорит Джей, косо на меня глядя. – Моя дочь иногда такая неуклюжая.

Вот обязательно меня выставлять виноватой?

Мистер Кук начинает что-то говорить, и мама тормозит на обочине. Мне никак не удается разобрать ни слова. Джей отвечает только «угу» и «да, сэр».

– Ну как? – шепчу я, но она только отмахивается.

Целую вечность спустя она произносит:

– Благодарю, сэр. До встречи через неделю.

У меня глаза лезут на лоб. Едва она вешает трубку, я спрашиваю:

– Ну что, взяли?

– Назначили собеседование. Но сразу с проверкой рекомендаций и отпечатков пальцев.

Что-то я не догоняю.

– А почему ты такая довольная?

– Это значит, что меня всерьез рассматривают на должность.

– Значит… – Это так невероятно, что я едва могу говорить. – Ты почти нашла работу?

– Никаких гарантий, конечно, но если верить мистеру Куку… – Она улыбается. – Да, я почти нашла работу.

Тридцать два

В субботу утром мне приходит подозрительное сообщение от Сонни: «Приходи в Оук-парк. Срочно!»

Это пара кварталов от дома дедушки с бабушкой. Когда мы у них жили, Трей водил меня туда почти каждые выходные. Это там я как-то встретила обдолбанную Джей.

А Сонни там нарисовал свой радужный кулак.

Он красуется на стене туалета, рядом с пустым общественным бассейном. Дедушка говорит, раньше он работал каждое лето. Я тех времен уже не застала.

Идя через парк, я тщательно оглядываюсь. На меня ведь по-прежнему могут охотиться Короли. Я теперь прячусь, едва завидев где-нибудь в нашем районе серую машину.

К стене туалета прислонены велики Сонни и Малика. Следовало бы ожидать, что Малик тоже приглашен. Сонни нервно шагает взад-вперед, вокруг его ног вьется настоящий пылевой смерчик. Малик что-то говорит, но Сонни даже не замедляется.

Я слезаю с велика и подхожу к ним.

– Привет, что такое?

– Он сейчас придет, – говорит Сонни.

– Кто?

– Шустрый! А ты думаешь, нафига я вас сюда позвал?

– А, ясно. Я-то думала, надо труп закопать или типа того.

Сонни кривит губы.

– И тебя еще мои предположения пугают?

Малик смотрит в телефон.

– Во сколько там он обещал быть?

Сонни тоже проверяет телефон.

– Ровно в десять. Сказал ориентироваться на черный «бенц».

– Ни хрена себе, целый «бенц»? – удивляюсь я. – Говоришь, ему шестнадцать? А кто-то богатенький. – Я складываю пальцы щепоткой, изображая деньги.

– Или ему реально на самом деле пятьдесят, – ехидно добавляет Малик.

О, какой ужас написан на лице Сонни!

– Не смешно! – говорит он.

Мы с Маликом фыркаем. Это уже прогресс, обычно мы друг друга вообще игнорируем.

– Прости, прости, – говорит Малик и кладет руку Сонни на плечо. – Слушай, Сон, все будет хорошо. Главное, не волнуйся. Если даже он не тот, за кого себя выдает, ему же хуже. А не тебе, понимаешь?

Сонни медленно выдыхает.

– Согласен.

– Отлично.

Малик поправляет Сонни воротник – сегодня на нем нарядная рубашка поло. Я приглаживаю ему кудри.

– Если что, мы с тобой, – говорит Малик.

– На сто процентов, – добавляю я.

– Как же я рад, что вы пришли, – улыбается Сонни.

На парковку заруливает черный «мерседес».

Сонни молнией разворачивается к нам.

– Жопы в охапку и прячьтесь!

Я внимательно его рассматриваю.

– Прости, чего?

– Прячьтесь! – повторяет он, разворачивая нас к ближайшему дереву. – Не хочу палиться, что не доверяю ему и притащил друзей!

– Но у тебя есть причины ему не доверять, – напоминает Малик.

– Да плевать! Валите!

Мы быстро заходим за огромный дуб – нам обоим хватает места. Хлопает дверь машины. Я осторожно выглядываю из-за ствола.

По парку идет чернокожий коротко стриженный парень с выбритыми на висках зигзагами и кулоном в виде креста на шее.

Майлз. Тот самый. Сын Суприма, зачитавший тот бесячий трек.

– Охренеть, – шепчу я.

– Охренеть, – соглашается Малик.

У Сонни на лице тоже написано «охренеть». Майлз чешет загривок и смущенно глядит на Сонни.

– Вот такого я не ждал, – говорит Малик.

Кажется, он перестал меня игнорировать.

– Угу, я тоже.

– Как думаешь, о чем они говорят?

Я наклоняю голову. У Сонни глаза реально лезут на лоб. Как в мультике. Я хмыкаю. Что он говорит, нам не слышно, но думает он явно: «Что за дичь тут творится?»

– Я, кажется, догадался. – Малик подражает голосу Сонни: – «Я что, все это время переписывался с парнем, который не знает, что слова “шикардосный” не существует?»

Я смеюсь.

– «Сказать ему, что песенка говно, или нет?» – У меня не так хорошо получается изображать Сонни, но Малик все равно фыркает. – Не знаю, до чего они договорятся…

Но, кажется, все нормально. Они смотрят друг другу в глаза и улыбаются.

– Ни фига себе, – выдыхает Малик.

– Я пока когти не втягиваю, вдруг Майлз его обидит, – отвечаю я.

– Да уж, – соглашается Малик. – Бризи, я скучал. – Я резко оборачиваюсь. – В смысле, по нашей дружбе, – тут же уточняет он. – Мне не хватало наших разговоров.

– И кто, по-твоему, виноват, что мы все это время не разговаривали?

– Ну как бы ты, – отвечает Малик.

У меня отвисает челюсть.

– С чего бы?

– Бри, ты серьезно не понимаешь, почему я на тебя злился? Когда на нас напали, тебя заботила только твоя цепочка. А мне, твоему лучшему другу, между прочим, подбили глаз! Мне надо было понять и простить, да? А потом ты попросила меня соврать маме, чтобы покрыть ваши с Пуф грязные делишки!

Ладно, я даже могу его понять.

– Малик, мне очень нужно было вернуть цепочку. Это был наш последний запас на черный день. Мы могли бы заложить ее, если станет совсем туго.

– Вот в этом и проблема. В последнее время ты думаешь только о деньгах. Бри, деньги – не главное.

– Тебе легко говорить! Я знаю, сколько твоя мама работает, и знаю, что вы не богачи, но тебе все равно легче, чем мне. Малик, нам отключали электричество! Мы пару раз чуть не остались без еды! Тебе не нужно беспокоиться, что ты будешь есть. А мне пришлось! Чувак, у меня последняя пара обуви развалилась! А ты стоишь тут в джорданах.

Он смотрит на свои кроссовки, закусывает губу.

– Да уж. Я понял.

– Ничего ты не понял. И ладно, что не понял. Я очень рада, что ты с таким не сталкивался. Но хотя бы попытайся понять.

– Тяжело было, да?

Я сглатываю.

– Очень.

Повисает молчание.

– Прости, что я тебя не поддержал, – наконец говорит он. – И прости, что к тебе полез. Это было низко. По куче причин.

– Да, низко, – киваю я.

– И что, даже не скажешь: «Эй, Малик, ты слишком строг к себе»?

– Не надейся. Ты повел себя как бабник!

– Типичная Бри. – Малик сует руки в карманы. – Как-то резко все изменилось. Мы совсем другие. Иногда вообще непонятно, что дальше делать. Как ты думаешь, мы сможем принять все перемены и придумать, как дальше дружить?

Хотела бы я сказать, что через десять, двадцать, тридцать лет мы с Сонни и Маликом останемся лучшими друзьями и все будет легко и просто, но это вряд ли сбудется. Мы все меняемся, становимся разными, чем дальше, тем больше.

Но мне бы хотелось надеяться, что мы достаточно дорожим друг другом, чтобы каждый раз знакомиться заново. Может, когда-нибудь у нас с Маликом даже получится что-то большее… А сейчас я просто хочу вернуть друга.

– Да, – отвечаю я, – думаю, у нас получится.

– Отлично, – улыбается он. – Имей в виду, когда выиграешь «Грэмми», не забудь упомянуть меня в своей речи. И на все мероприятия приглашай!

– Оппортунист, – закатываю я глаза.

Он обнимает меня за шею.

– Нет, всего лишь один из самых верных фанатов.

К нам подходят Сонни и Майлз. Они идут так близко, что почти соприкасаются ладонями.

– Ребят, это Майлз, без «и» на конце, – представляет его Сонни. – Майлз, это Малик и Бри, мои лучшие друзья и потенциальные телохранители. С Бри вы, помнится, уже виделись.

– Ага, ты тогда сморозил хрень про ее отца, – напоминает Малик.

Ну все, мы точно помирились, раз Малик наезжает на него, чтобы меня защитить. Мне не хватало его заботы.

Майлз переминается с ноги на ногу.

– Был неправ. Если что, я уже попросил у Бри прощения. Я не хотел тогда этого говорить, меня отец заставил.

Сонни поднимает брови.

– Твой отец заставляет тебя вести себя как мудак?

– Еще как. Это часть образа Майл-Зи. Но образ мне придумал отец. Я не такой.

Почему я не удивлена? Суприм обожает создавать людям ненастоящие образы.

– А он знает, что ты…

– Что я гей? Да, знает. Делает вид, что это неправда.

Малик наклоняет голову и – типичный Малик – рвется в бой.

– Он заставляет тебя притворяться натуралом?!

– Малик! – шиплю я. Ну охренеть. – Нельзя такие вопросы задавать!

– Почему нельзя? Он сам на это намекнул.

– Я не намекнул, я прямо сказал. Да, я должен притворяться натуралом. Майл-Зи – юный обаятельный красавчик, на которого девчонки так и вешаются. И будущая папина дойная корова. Одна из. – Последнюю фразу он произносит, глядя прямо на меня. Верно, я тоже дойная корова его отца. – И никому нельзя знать, что Майлз без буквы «и» ненавидит рэп, увлекается фотографией и абсолютный, стопроцентный гей.

– Чего ты тогда вообще сюда приехал? – спрашивает Сонни.

Майлз подгибает ногу.

– Да потому что я один-единственный раз в жизни решил поступить так, как хочу! А хочу я наконец встретиться с парнем, из-за которого каждый день засиживаюсь до ночи, болтая обо всем и ни о чем, и постоянно улыбаюсь, хотя до сегодняшнего дня не знал, какой он на самом деле милый!

Сонни становится пунцовым.

– Ой.

– Меня достало притворяться таким, каким меня хочет видеть отец, – говорит Майлз. – Оно того не стоит.

Он сейчас сказал?..

– Ты уходишь из рэпа?

Майлз медленно кивает.

– Да, ухожу. Да и приходил ли я в него или это был Майл-Зи?

Тридцать три

Назавтра я продолжаю размышлять над словами Майлза, а мы тем временем подъезжаем к храму Христа.

Мама, поговорив с мистером Куком, похоже, набралась уверенности, и сегодня церковные сплетни ей не страшны. А ведь мы пропустили несколько воскресений. Прихожане вообще любят посплетничать, но сплетни про тех, кто пропускает службу, всегда самые сочные.

Да плевать.

Джей паркуется на щебне во дворике, и мы идем к церкви. За нами шагает Трей под руку с Кайлой. Он уже представил ее Джей как свою девушку. А раз он привел ее в церковь, значит, у них совсем все серьезно: теперь все станут трепаться, что он сегодня пришел не один. Это большой шаг.

В вестибюле толпится, наверно, половина прихожан. Мы обходим их всех и здороваемся, Джей улыбается даже шире обычного. Это негласное правило церкви: если тебя долго не было, надо со всеми поболтать. Мама с братом ему следуют. А я стою рядом и пытаюсь уследить за выражением своего лица.

Жена пастора Элдриджа обнимает нас и причитает, мол, так давно нас не видела, что уже забыла, как мы выглядим. Ей достается скромный косой взгляд. А вот сестра Барнс испытывает мое терпение. Джей желает ей доброго утра, а она отвечает:

– Что, вам теперь не до Творца?

Я открываю рот, чтобы посоветовать ей поцеловать нас в жопу, но Джей быстро встает рядом, вплотную, и незаметно больно щиплет меня за руку.

– Брианна, иди, пожалуйста, сядь, – говорит она. Это на мамском церковном языке значит: «Беги, а то жопу надеру».

Ну и хорошо, сидеть в уголке мне больше нравится. Плюхаюсь на стул с высокой спинкой под портретом пастора Элдриджа. С одной стороны, не понимаю, нахрена мама терпит все эти намеки. С другой стороны, раз она сама на это пошла, значит, окончательно оправилась.

В вестибюль заходит сестра Дэниелс в платье в цветочек и такой же шляпе с огромными полями. Кертис держит ей дверь.

Я выпрямляюсь. Так, волосы на лбу лежат смирно, как убитые. Вчера Джей заплела мне французские косы, и, чтобы все было как надо, я спала в туго затянутом шелковом чепчике. Платье отпад, туфли на танкетке тоже. Но глаза Кертиса при виде меня загораются таким счастьем – кажется, я могла даже не заморачиваться.

Он пробирается ко мне, лавируя в толпе, быстро здороваясь или просто кивая всем, мимо кого проходит.

– Привет, Бри, – тепло говорит он с широченной улыбкой. Все, я тоже разулыбалась.

– Привет.

Кертис садится на подлокотник и разглядывает меня.

– Вообще-то в церкви нельзя выражаться, но, черт подери, классно выглядишь.

– Ты тоже ничего, – отвечаю я. Обычно он ходит в церковь в рубашках поло и черных брюках. Сегодня напялил костюм и галстук.

– Спасибо. – Он поправляет узел. – Если честно, я боялся, что меня все примут за проповедника. Хорошо, что тебе нравится, – видишь, на какие жертвы я ради тебя готов?

– Не стоило…

– А, так я и без костюма горячий? – Кертис двигает бровями. Я смеюсь.

– Я тебя не знаю.

– Это же правда, ты просто боишься говорить это вслух. Короче, насчет свидания. Мы так и не обсудили, что будем делать. Как насчет где-нибудь на неделе в перерыве выйти за территорию и пообедать в Мидтауне?

Кажется, я чувствую на себе чей-то взгляд. Оборачиваюсь.

Ну да, на нас глядят. У двери алтаря стоят мама с братом, и, кажется, пастор Элдридж их интересует меньше, чем мы. Оба, похоже, веселятся.

О господи. Я так и слышу, что они мне потом скажут. Джей начнет задавать неудобные вопросы, а Трей будет меня подкалывать хлеще Сонни.

Но знаете что? Плевать.

– А давай пообедаем, – отвечаю я.

– Как насчет завтра?

– Можно.

– Впервые в жизни буду ждать понедельника. – Кертис целует меня в щеку, близко-близко к губам – не мог, что ли, взять и поцеловать по-настоящему? – До встречи, принцесса.

Я ухожу к маме, Трею и Кайле. К лицу намертво пристала улыбка.

– Вау, у Бри появился парень, – подначивает меня Трей. – Как мило!

– Ну хватит!

«Парень»? Не знаю, можно ли его так назвать. Хотя я была бы не прочь отдать ему этот титул.

Иисусе, я так широко улыбаюсь, что все лицо болит.

– Хм, – говорит Джей. На языке чернокожих мам у этого слова миллион значений. – Я желаю знать, как долго это у вас и не нужно ли повторить тему пестиков и тычинок.

– Ты серьезно?

– Куда уж серьезнее. Я слишком молодая, чтобы становиться бабушкой. Только этого нам не хватало.

Как скажешь, Кимберли Уилкинс.

Мы садимся на нашу скамью в дальней части алтаря. По главному проходу идут дедушка с бабушкой. На дедушке серебристый галстук в тон бабушкиной шляпе. Он несет стопку пустых позолоченных тарелок. Сегодня их очередь раздавать причастие, значит, потом еще понесут крекеры и виноградный сок.

– Ну что, вот и вы, – говорит дедушка, чмокает Джей и подставляет мне щеку на удачу. – А что это с вами за очаровательная дама?

– Бабушка, дедушка, это моя девушка Кайла, – говорит Трей. – Кайла, это мои дедушка с бабушкой.

Кайла жмет им руки. Офигеть, если он и с ними ее познакомил, все реально серьезно.

– Мистер и миссис Джексон, очень рада знакомству. Наслышана.

– Надеюсь, ты слышала только хорошее, – говорит бабушка.

– Конечно-конечно, – чуть неестественно улыбается Трей. Врет.

– Джейда, после службы все в силе? – спрашивает дедушка.

– Да, сэр, в силе.

– А что будет после службы? – спрашивает Трей.

– Семейный ужин, – говорит бабушка, глядя на маму. – Приглашены все.

Постойте-ка. Она смотрит на Джей совершенно без презрения и злости. И вообще, она уже минуту здесь стоит и до сих пор не отпустила про нее ни одного едкого замечания. Да еще и на семейный ужин пригласила. Бабушка что, созрела принять Джей в семью?

Господи.

– У нас что, кто-то умирает? Кто? Дедушка, с твоим диабетом все плохо, да?

– При чем тут диабет? – удивляется дедушка. – Капелька, право слово, ты так спешишь с выводами – смотри не споткнись. Никто не умирает. У нас просто семейный ужин. Кайла, ты тоже приходи. Поверь, вкуснее моего ежевичного коблера ты в жизни ничего не ела. Давай, нагуливай аппетит.

– Ну, до скорого, – говорит бабушка, и они уходят. Даже не спросила нас с Треем, с кем мы хотим сидеть!

Ничего не понимаю. Спрашиваю у мамы:

– Что происходит?

Оркестр играет веселую мелодию, по проходам шагает, прихлопывая и взмахивая руками, хор.

– Потом поговорим, – отмазывается Джей, встает и тоже принимается хлопать.

И вот мы уже паркуемся у дома дедушки с бабушкой, а мне так ничего и не объяснили.

Они живут в доме, известном на весь Сад. Слишком уж он приличный для нашего района: кирпичный, с кованым забором. В доме два этажа, а когда папа был маленьким, пристроили веранду. Перед домом бабушка разводит красоту: у них есть маленький фонтанчик – туда любят прилетать птицы – и столько всяких цветов, что никакому ботаническому саду и не снилось.

Меня охватывает острое дежавю. Джей уже однажды, когда все было очень плохо, привезла нас сюда и бросила. Сейчас дела вроде бы получше, но что-то мне это не очень нравится.

– Что все-таки происходит? – спрашиваю я.

Джей паркует «джип». Мы вдвоем: Трей на своей машине повез Кайлу в магазин. Бабушка попросила их купить пахты и кукурузной муки – будет печь кукурузный хлеб.

– Дедушка же сказал, просто поужинаем всей семьей и кое-что обсудим.

– Что будем обсуждать?

– Честное слово, тебе понравится.

Я киваю. Как же бесит сидящая внутри меня пятилетка, и как же она сейчас перепугалась. Ну типа я догадываюсь, что мама не будет меня здесь бросать второй раз, но страх засел где-то глубоко и сидит, как будто проник куда-то на клеточный уровень.

Джей смотрит на дом, постукивая пальцами по рулю.

– Каждый раз, когда я здесь паркуюсь, вспоминаю, как привезла вас сюда. В ушах до сих пор отдается, как ты меня зовешь.

Я не знала.

– Правда?

– Да, – тихо говорит она. – Это был худший день в моей жизни. Даже хуже дня, когда убили твоего папу. Я не могла сохранить ему жизнь. От меня ничего не зависело. Но я сама приняла решение подсесть на наркотики. Сама решила отвезти вас сюда. Я знала, что, едва выехав со двора, я бесповоротно что-то потеряю. Прекрасно знала. И все равно поступила так, как поступила.

Что я могу ответить?

Джей глубоко вздыхает.

– Я уже миллион раз это говорила, но прости меня. Я всегда буду жалеть, что тебе пришлось это пережить. Прости, что это до сих пор снится тебе в кошмарах.

– Откуда?..

– Бри, ты говоришь во сне. Я поэтому всегда к тебе заглядываю.

Клянусь, эту тайну я собиралась унести с собой в могилу. Ей незачем было знать, что я вообще помню тот день. Я смаргиваю слезы.

– Я не хотела, чтобы ты узнала…

– Только не извиняйся. – Она приподнимает мой подбородок. – Я все понимаю. Понимаю, как тебе сложно поверить, что я снова не сяду на наркотики. Ничего. Главное, никогда не забывай: я каждый день борюсь за то, чтобы быть рядом.

Я знала, что бороться с зависимостью ей приходится каждый день. Но никогда не думала, что она борется ради меня.

Какое-то время мы сидим молча. Мама гладит меня по щеке.

– Я тебя люблю, – говорит она.

Я многого не знаю и могу никогда не узнать. Например, почему сначала она выбрала не нас с Треем, а наркотики. Утихнет ли во мне когда-нибудь страх пятилетней Бри. Будет ли Джей чиста всю жизнь. Но я точно знаю, что она меня любит.

– Я тебя тоже люблю… мам.

Одно слово. Один слог. Оно всю мою жизнь было синонимом к слову «Джей», но я много лет не могла его произнести. Наверно, надо будет научиться – как я учусь верить, что она больше меня не бросит.

У нее блестят глаза. Наверно, она тоже заметила, что я почти никогда не называю ее мамой. Она обхватывает ладонями мое лицо, целует в лоб.

– Пошли в дом. И будем молиться, чтобы твоя бабушка не подсыпала мне яда.

Дедушка открывает нам дверь. Кажется, с тех пор как мы с Треем здесь не живем, в доме вообще ничего не поменялось.

На стене гостиной висит портрет президента Обамы (для дедушки других президентов не существует), с одной стороны от него – Мартин Лютер Кинг, с другой – свадебная фотография дедушки с бабушкой. Еще есть портрет бабушки в боа из перьев и с бриллиантовым браслетом (не спрашивала и лучше не буду). Рядом – портрет молодого дедушки во флотской форме. По всему дому развешаны снимки со мной, папой и Треем. На стеллаже в коридоре стоят маленькие, как на документы, фотографии их племянников и племянниц, изображение младенца Иисуса и скульптуры сложенных в молитве рук – бабушка их собирает.

Дедушка уходит на задний двор повозиться со своим старым фургоном, он лет десять уже его ремонтирует. Бабушка на кухне. Она переоделась в свою любимую муу-муу и уже поставила на плиту пару кастрюль и сковородок.

– Миссис Джексон, вам помочь? – спрашивает Дж… мама.

– Ага, подай мне соль со специями. Она в шкафчике. И поставь овощи, ладно?

Что это за существо и что оно сделало с моей бабушкой? Она никогда никого не пускала готовить у себя на кухне. Ни разу в жизни. А чтобы она попросила помочь с ужином мою маму…

Я как будто угодила на съемки «Сумеречной зоны». Реально.

Мне при этом разрешают только сидеть и смотреть. Бабушка говорит, что у меня «ни щепотки» терпения, а значит, к кастрюлям и сковородкам она меня не подпустит.

Приезжают Трей с Кайлой, и брат уходит помогать деду. Мне кажется, ничего они на самом деле не ремонтируют. Просто выходят поговорить о своем подальше от наших ушей. Кайла предлагает помочь готовить. Бабушка приторно ей улыбается, как она умеет.

– Не надо, красавица, лучше присядь, отдохни.

Перевод: девчонка, я тебя впервые вижу, а ты хочешь проникнуть на мою кухню.

Но рецептами делится с удовольствием. Кайла всего-то говорит: «Миссис Джексон, как божественно пахнет, а ведь еще даже не готово!» – и бабушка тут же раздувается от гордости раза в два. Когда она начинает учить Кайлу печь кукурузный хлеб, я выхожу из кухни. Если рядом говорят про еду, есть хочется еще сильнее, и живот громогласно урчит, как крупный хищник.

Я иду на второй этаж. На каникулах, когда живу у дедушки с бабушкой, я всегда ночую в своей старой спальне. Она, как и весь дом, совсем не изменилась. Наверно, бабушка все ждала, что я вернусь и все станет как раньше – а я снова стану одиннадцатилеткой, которая обожала канарейку Твити и плакала, когда меня отсюда забирали.

Я падаю на кровать. Честно, здесь мне всегда как-то не по себе. Как будто на машине времени прокатилась или типа того. И не только потому, что здесь повсюду канарейка Твити, – с этой комнатой связано множество воспоминаний. Мы с Сонни и Маликом постоянно тут сидели. Здесь Трей учил меня играть в «уно». А дедушка играл со мной в куклы.

Только мамы в этих воспоминаниях нет.

В дверь стучат, и ко мне заглядывает мама. Сзади маячит Трей.

– Привет. Можно к тебе? – спрашивает она.

Я сажусь.

– Да, конечно…

– А я даже спрашивать не буду! – заявляет Трей, входит и нагло разваливается на моей кровати.

– Эй! Вообще-то это все еще моя спальня!

– Ничего себе. – Мама осматривает комнату. – Сколько Твити…

Она сюда раньше не заходила. Когда забирала нас на выходные, она только въезжала на участок, дальше бабушка ее не пускала.

Мама берет в руки плюшевую канарейку.

– А я и не подумала, что раньше сюда не заходила, – говорит она. – Хотя нет, вру. Раньше тут жил ваш папа, и я у него частенько бывала.

– Вы что, занимались сексом в той самой комнате, где потом жила Бри? – спрашивает Трей.

Все, я больше не голодна.

– Фу!

– Трей, хватит! – говорит мама. – Они наверняка поставили новую кровать.

Господи, она хочет сказать, что они реально здесь занимались сексом?

Трей падает на кровать и хохочет до хрипа.

– Бри спала на траходроме!

Я пихаю его локтем.

– Заткнись!

– Эй, хорош дурачиться! – говорит мама. – Надо кое-что обсудить.

– Сначала ответь на главный вопрос, – Трей садится, – что ты сделала с бабушкой?

– В смысле?

– Вы видели то же, что и я? – Трей смотрит на часы: – Мы тут уже час, и никто еще не поругался. Даже ядом не плевались.

– Это факт, – соглашаюсь я. – Тут безоблачно, как небо в жару.

Боже, я начала говорить как дедушка.

– Мы с вашей бабушкой просто побеседовали, – отвечает Дж… мама. – Только и всего.

– Только и всего? – повторяет Трей. – С каких это пор вы вообще разговариваете? Когда успели?

– На днях, – отвечает Джей. – Несколько часов проговорили. Затронули много вопросов, в том числе кое-что из вашего детства.

– Вы что, Иисуса взяли модерировать? – спрашиваю я. – Иначе я не представляю, как вам это удалось.

– Ха! – комментирует Трей.

Мама цокает языком.

– Короче! Я все равно не буду изображать, что мы с ней подружки. Она по-прежнему великолепно играет на моих нервах. Но мы сошлись на том, что любим вас и желаем вам самого лучшего. И готовы ради этого забыть все наши распри.

Трей косится на телефон.

– Ах вот в чем дело. Мне только что сообщили, что в аду ниже нуля!

Я прыскаю.

– Остри сколько хочешь, – говорит мама. – А еще мы кое-что решили. Ваши дедушка с бабушкой предложили нам втроем пожить у них, пока не встанем на ноги. Я согласилась.

– Что, правда? – спрашиваю я.

– Стоп, стоп, – говорит Трей, – мы что, переезжаем сюда?

Однако. Я впервые в жизни узнаю новости одновременно с ним.

– Послушайте, я еще не знаю, возьмет меня мистер Кук или нет, но так в любом случае станет полегче, – говорит мама. – Я пообещала, что возьму на себя часть расходов по хозяйству, зато никаких больше неоплаченных счетов. И мы столько раз задерживали арендную плату, что сейчас ее почти нереально выплатить.

– Но у меня все под контролем! – возражает Трей.

– Нет, это у меня все под контролем, – поправляет мама. – Сынок, я очень ценю все, что ты для нас делаешь. Правда. Но так всем будет лучше. Я смогу восстановиться и получить диплом. Когда найду работу, накоплю на приличное жилье. А ты сможешь поступить в магистратуру.

Трей тут же мотает головой.

– Ну уж нет.

– Почему? – спрашиваю я.

– Бри, дотуда три часа езды!

– Ты из-за Кайлы отказываешься? Если она действительно тебя любит, то все поймет, – отвечает мама. – А если нет, ей же хуже.

– Не только из-за нее. Не могу бросить вас с Капелькой.

– Почему? – спрашивает мама.

– Потому что!

– Потому что ты решил, что должен о нас заботиться, – договаривает мама. – А это не так. Главное, позаботься о себе.

Трей длинно выдыхает.

– Я даже не знаю.

Мама подходит вплотную и приподнимает его подбородок.

– Сынок, не отказывайся от мечты.

У меня ноет в груди. Мне она во вторник сказала совсем другое: чтобы я думать забыла читать рэп. Нет, я ее понимаю. Я наломала дров. Но почему мечты Трея важнее моих?

– Если ты останешься с нами, ты никогда не узнаешь, чего мог бы добиться, – продолжает мама. Я смотрю в ковер. – А так я смогу хвастаться, что мой сын – доктор наук. Пусть тогда попробуют обо мне злословить.

Трей смеется.

– Ты всем будешь хвастаться?

– Всем-всем. – Она смеется в ответ. – Но сначала иди в магистратуру, получи степень. Потом в докторантуру. Здесь нет ни того ни другого.

Трей со стоном трет лицо руками.

– Это ж сколько учебы и сколько долгов…

– Но оно того стоит! – говорит мама. – Это же твоя мечта!

Трей медленно кивает и смотрит на меня. Я боюсь поднимать взгляд от коврика с Твити. Не знаю даже, радоваться за него или плакать по себе.

– Ма, – говорит Трей, – тогда и Бри не запрещай исполнять мечту.

– Это ты о чем?

– Ты запретила ей заниматься рэпом. Даже на Ринге выступать!

– Трей, ты сам прекрасно знаешь почему. Ты же видел, во что она ввязалась. А Суприм хочет выставить ее полной дурой. Если я ему позволю, дурой буду я. Ты что, хочешь, чтобы она кончила как отец?

– Я не он.

Всего три слова. Сколько раз я мысленно их произносила? Ну серьезно, все воспринимают меня не как меня, а как продолжение отца. У меня его ямочки на щеках, его улыбка, его вспыльчивость и упрямство, и талант к рэпу у меня от него. Да даже его спальня теперь моя! Но я все равно не он, и точка.

– Бри, мы это уже обсуждали.

– Обсуждали? Нет, ты просто решила за меня. Если ты хочешь, чтобы Трей шел к своей мечте, разреши и мне идти к моей!

– Трея хоть за мечту не убьют!

– Меня тоже, потому что у меня есть мозги!

Джей подносит руки ко рту, будто молится создателю, чтобы не дал на меня броситься.

– Брианна…

– Мне не нравится, чего хочет от меня Суприм, – признаюсь я. Какая же мерзкая песня, ну правда! – Но это мой единственный талант. Я хочу читать рэп всю жизнь. Можно я хотя бы посмотрю, что из этого получится?

Она долго-предолго смотрит в потолок.

– Слушай, ма, – подает голос Трей, – мне тоже это все не нравится. Совсем не нравится. Но, похоже, у Бри есть уникальный шанс.

– Ага, шанс принести бабок Суприму.

– Что делать с ним и со всеми этими скандалами, мы еще придумаем, – говорит Трей. – Но слушай, ты серьезно хочешь, чтобы Бри всю жизнь гадала, что она упустила?

Джей постукивает ногой по полу и обнимает себя руками.

– Ваш папа…

– Делал ошибки, – продолжает Трей. – Бри тоже их делала…

Вот обязательно было об этом напоминать?

– Но я уверен, что ей хватит мозгов со всем разобраться. А ты?

– А я точно знаю, что хватит.

– Если знаешь, то почему все мне запрещаешь? – очень тихо спрашиваю я. – А то мне кажется, в меня совсем никто не верит.

В глазах мамы мелькает удивление, потом грусть, потом осознание. Она закрывает глаза и глубоко вздыхает.

– Хорошо, Бри, хочешь выступить на Ринге – выступай. Но если ты и там будешь вести себя как дура, я из тебя всю душу выну!

Она может, да.

– Согласна.

– Хорошо. И после этого концерта больше ты с Супримом не работаешь. Да я скорее сама стану твоим менеджером, чем доверю тебя ему!

Ну ни хрена себе…

– Э-э… ладно. Хорошо.

– Эй там, – зовет снизу дедушка, – ужин готов, а я проголодался! Тащите сюда свои задницы!

– Сам свое гузно куда-нибудь усади и помолчи, – осаживает его бабушка.

– О, эти чудесные звуки нездоровых отношений, – говорит Трей, выходя из комнаты. – А нам теперь все время это терпеть.

– Помоги нам Бог, – добавляет мама и тоже выходит.

Я напоследок еще раз оглядываю комнату. Да, с ней связано много хороших воспоминаний. А еще здесь я просыпалась посреди ночи от собственных криков: «Мамочка, не уезжай!» У плохих и хороших воспоминаний есть кое-что общее: они остаются на всю жизнь. Наверно, поэтому я так странно себя чувствую в этой комнате. И так непонятно отношусь к маме.

И знаете что? Может, это и нормально. И у нас все будет хорошо.

И у меня.

И вот мы вшестером сидим в столовой и передаем друг другу тарелки и миски. Пока Трей валялся у меня, бабушка выведала у Кайлы всю подноготную и дает нам краткую справку. Кайла, по ходу, святая – даже не возмущается.

– У нее два брата. Один старший, другой где-то ровесник Брианны, – вещает бабушка. – Мама преподает в какой-то частной школе, а папа электрик. Старик, я взяла его номер. Пусть починит фонарь на заднем крыльце.

– Никто не смеет чинить что-то в моем доме! – говорит дедушка. – Я сам!

– Ага, ага, он уже лет сто мигает. Трей, тебе досталась умненькая девушка. У нее хорошие оценки, она изучает маркетинг и на досуге успевает писать музыку.

– Ничего себе, – говорит мама, – можно одновременно учиться в университете и читать рэп?

Я даже взгляда не поднимаю.

– На самом деле сложновато все это совмещать, – признается Кайла. – Нужно как-то растянуть зарплату, чтобы и счета хватило оплатить, и на музыку оставалось. Я же независимый музыкант.

– О, независимая женщина! – улыбается дедушка, открывая себе газировку. – Так держать!

– Деда, она имеет в виду другое, – отвечает Трей. – Конечно, женщина она тоже независимая, но она хочет сказать, что не работает ни с каким лейблом.

– Совсем как наш сын перед смертью… Брианна, положи себе еще овощей! – командует бабушка.

– Боже… – шепчу я себе под нос. Сколько овощей надо есть, чтобы она посчитала норму выполненной? И потом, разве овощное блюдо должно наполовину состоять из копченой рульки?

– Эй, не приставай к Капельке, – говорит дедушка и чмокает меня жирными губами. – Она у нас мясоед, вся в деда.

– Нет, она просто упрямая, вся в деда, – отвечает бабушка.

– Кое-кто другой здесь тоже упрямый, – бурчу я.

– Хе-хе-хе! – смеется дедушка и протягивает мне кулак. Я стучу в него своим. – Моя внучка!

Он снова целует меня в щеку, и я хохочу. Мама недавно спросила, кто я такая. Кажется, я начинаю понимать.

Я упертая (и мелочная!), как бабушка.

Изобретательная и творческая, как дедушка. Эти слова недостаточно точно выражают его суть, но я, короче, такая же.

Я всегда говорю правду, как мама. И, наверно, такая же сильная.

Я люблю до боли, как Трей.

Много чего мне досталось и от папы, хотя я не он.

И Кайла, конечно, не член семьи (ну, пока что), но, может, однажды я смогу стать как она.

Я еще не знаю, кто я, но я – это они, а они – это я. И этого более чем достаточно.

Тридцать четыре

В четверг вечером Трей отвозит меня на Ринг. Его мама попросила. Сама она идти отказалась. Сказала, что боится покалечить Суприма, а мне оно не надо. Ну и одну из нас уже посадили, хватит.

Да, я решила попробовать. У нас все вроде бы налаживается, но кто сказал, что снова не придет какая-нибудь беда. И вообще, я что, дура – упускать такой шанс?

Мы едем по Саду. Трей открыл все окна «хонды» и врубил на полную мою песню. В окна влетает слегка морозный воздух – много недель назад, когда меня везла на Ринг тетя Пуф, он был такой же. И так же идеально сочетался с печкой машины.

– Ту-ту-ту-ту, и я взлечу, – бормочет Трей. – Вы бессильны, и я взлечу. Ту-ту-ту-ту-ту-ту, и вам крышка.

Семейный дар читать рэп прошел мимо него. Прямо за километр обошел.

С заднего сиденья хохочут Сонни с Маликом.

– О да, чувак, жги! – подначивает Сонни. – Жги, давай!

– Вперед, Трей! – добавляет Малик.

Я разворачиваюсь и испепеляю их взглядом. Богом клянусь, если не перестанут его подбадривать, убью.

– У меня четкий флоу, мелюзга, – заявляет Трей. – Мамкой клянусь, четкий!

С каких это пор он так выражается? Я натягиваю капюшон на глаза. Понятно, что он хочет меня подбодрить, но это какое-то позорище.

Тетя Пуф бы сейчас, впрочем, подбадривала меня точно так же. Только читает она получше.

Ехать без нее на Ринг как-то неправильно. Без нее вообще как-то неправильно. Она и раньше пропадала, и я за нее волновалась, но это совсем не то. Теперь я точно знаю, где она, но от этого почему-то только хуже. Будь она сейчас рядом, сказала бы мне расслабиться и задать всем жару. Именно это я и постараюсь сделать. У меня нет выбора: если я хочу контракт, нужно зажечь по полной.

Мы паркуемся у Ринга, и Трей наконец прекращает жалкие потуги закосить под рэпера. Сегодня на входе висит афиша, обещающая всем гостям «уникальный концерт нашей родной и любимой Бри».

– Офигеть, так мы все это время дружили со звездой? – поддевает меня Малик.

– Ха! Я пока только звезда гетто. Спасибо, что поехали со мной.

– Как мы могли такое пропустить? – отвечает Сонни. – Мы всегда с тобой, имей в виду.

– Буду иметь в виду. – Пусть даже это единственное, что осталось прежним.

Афтепати на парковке сегодня началась еще до концерта. Гремит музыка, народ понтуется тачками. Мне со всех сторон кивают и выкрикивают слова поддержки.

– Давай, Бри, прославь Сад! – кричит какой-то мужик.

– Всегда готова! – отвечаю я. – Восточный Сад рулит! – Шум нарастает.

Что еще я про себя знаю? Я – это Сад, а Сад – это я. Это круто, и я всегда буду этим гордиться.

– Привет, Бри! – раздается тоненький голосок.

К нам катит на велике Джоджо. В его дредах звякают бусины.

Да в смысле?

– Ты-то тут чего забыл? – спрашиваю я.

Он тормозит перед самым моим носом. Обожает, засранец, доводить меня до инфаркта.

– Хочу посмотреть твой концерт, – отвечает он.

– Ты один приехал? – спрашивает Трей.

Джоджо смотрит в землю и катает взад-вперед переднее колесо.

– Я не один, я с вами!

– Джоджо, ездить одному по темноте опасно!

– Я хотел послушать твою новую песню! Наверняка историческая ху… штука!

– Джоджо, – тяжело вздыхаю я.

– Ну пожа-а-а-алуйста! – Он молитвенно складывает руки.

Вот что с ним делать? Хотя лучше пусть побудет с нами, чем шляется где-нибудь один.

– Ладно, хорошо, – сдаюсь я, и он победно вскидывает кулак. – Но потом мы сразу отвезем тебя домой. И я не шучу!

– Дай мне номер своей мамы, я ей позвоню, – добавляет Трей. – Пусть хотя бы знает, где тебя носит.

Джоджо слезает с велика.

– Чел, тебя фигня какая-то парит! Куда хочу, туда и еду, мне никто не запрещает.

Трей чешет загривок.

– Значит, надо разобраться почему.

Джоджо выпячивает грудь.

– Я почти взрослый!

Мы дружно хохочем.

– Дорогуша, ты хоть пищать перестань, – встревает Сонни, – а потом говори, что вырос.

Мы идем ко входу. У меня вибрирует телефон. Кертис. Поздравьте меня, я конкретно докатилась. В понедельник, после свидания, я переименовала его контакт на телефоне – теперь там на конце смайлик с глазами-сердечками. Ну серьезно, он приволок мне букет цветов и комикс про Шторм, а еще учел, что мы не успеем съесть в кафе десерт, и захватил маленькую пачку шоколадного печенья – есть по дороге в школу. Так что смайлик он честно заработал. И только что прислал еще пару сообщений, в очередной раз доказав, что его достоин:

«Давай, принцесса, жги».

«Жаль, что я не смогу прийти».

«Хотя я бы, наверно, все прослушал».

«Пялился бы на тебя всю песню ».

Глупо? Еще как. Зато я улыбаюсь. Но не успеваю ответить, как приходит еще одно сообщение:

«Если честно, я бы пялился на твою задницу, но я не должен был этого говорить, да? »

Я фыркаю.

«Зачем тогда сказал?»

И что же он ответит?

«Чтобы ты улыбнулась».

За это я дописываю к его имени второй смайлик с сердечками.

Мы, как я уже привыкла, идем без очереди. Меня хлопают по плечу, жмут руку и кивают. Сегодня я настоящая принцесса Сада.

И только кучка парней в сером смотрит на меня совсем не как на принцессу.

В очереди стоят пять-шесть Королей. Заметив меня, один пихает другого, и вот уже все они прожигают меня взглядами. Я сглатываю и смотрю прямо перед собой. Так надо вести себя с собаками: нельзя показывать страха, иначе тебе конец.

Трей кладет мне руку на плечо. Он тоже знает, почему я боюсь.

– Не останавливайся, – шепчет он.

– С возвращением! – встречает нас в дверях мускулистый охранник Реджи. – Я слышал, у тебя сегодня целый концерт.

– Типа того.

– Все продолжаешь дело Ло, да? – спрашивает Фрэнк, тот, что повыше, обводя нас ручным металлоискателем.

– Не, у меня свое дело. Думаю, папа тоже бы этого хотел.

Фрэнк кивает.

– Да, пожалуй, ты права.

Реджи делает нам знак проходить, замечает мою толстовку с Черной Пантерой:

– Ваканда навеки, – и скрещивает кулаки.

Обалдеть, он даже ничего не перепутал!

Фрэнк и Реджи обещают Джоджо присмотреть за его великом, и мы уже почти заходим, когда сзади раздается низкий голос:

– С хрена ли это они без очереди?

Можно даже не оборачиваться. Точно какой-нибудь Король. Они по-любому ищут хоть малейший повод устроить мясо.

– Чувак, расслабься, – отвечает Фрэнк. – Вообще-то Ловорезка сегодня выступает.

– Да мне насрать, зачем она сюда приперлась, – говорит Король в серой шапке, – пусть тащит жопу в хвост очереди.

– Стой, стой, – говорит Трей. – Ты вообще…

На Короля напирает Джоджо:

– Ты сечешь, с кем базаришь?

Я быстро хватаю его за шиворот.

– Джоджо, не надо!

– Чел, сиди и не отсвечивай, – говорит ему Король в шапке и косится на меня: – Слушай, мы ж тебе вроде разъяснили, куда тебе свои песни засунуть. Похоже, не дошло. Зря твоя тетка не выстрелила, пока могла. А так только проблем тебе добавила.

Я только чудом еще держусь на ногах.

– Давайте, устройте нам проблемы! – заявляет Джоджо. – Мы вас размажем!

Короли гогочут, а мне тошно. Этот шкет ведь всерьез.

Малик берет Джоджо за руку:

– Пошли, – и тащит за собой.

Они с Сонни заходят на Ринг, оглядываясь на Королей.

Трей ведет внутрь меня, взглядом пригвоздив их всех к месту.

У меня сводит судорогой каждый мускул, пока дверь за нами не закрывается.

Трей тоже выдыхает.

– Ты как, нормально?

Нет, но я киваю, потому что у меня нет выбора.

– Если хочешь, пойдем домой, – предлагает брат. – Оно того не стоит.

– Все нормально.

– Бри… – вздыхает он.

– Трей, они уже заткнули отца. Меня им не заткнуть. – Он хочет возразить. По глазам вижу. – Слушай, на Ринге они все равно ничего не сделают. Реджи и Фрэнк не разрешат им пронести оружие. Я не упущу свой шанс.

Он закусывает губу.

– А потом что будет? Бри, это все просто так не рассосется.

– Что-нибудь придумаю. Но, пожалуйста, давай останемся.

Трей тяжело вздыхает.

– Хорошо. Как скажешь.

Он протягивает мне кулак, я стукаю в него своим.

Не знаю, как народ из очереди собирается смотреть концерт, тут уже все забито. Люди стоят вплотную от стенки до стенки. Хайп зачем-то включил Лил Уэйна, как будто его слышно за гомоном.

Я не сразу замечаю Суприма. Он стоит у боксерского ринга. Я поднимаю руку: вот она я! – и он подходит.

– Оно точно того стоит? – шепчет Трей. Он, конечно, пошел со мной вместо мамы, чтобы Суприму не досталось, но ему он тоже не нравится. На самом деле брат хотел спросить: «Мне его окоротить или как?»

– Точно, – отвечаю я.

– А вот и наша суперзвезда! – объявляет Суприм. Я позволяю ему наскоро меня обнять. – И группу поддержки, смотрю, привела. Трей, дружище, давно тебя не видел. Ты тогда был совсем мелким, вот как он. – Суприм ерошит волосы Джоджо.

Тот уворачивается.

– Я не мелкий!

– Прости, парень, – хмыкает Суприм. – Был неправ.

– Вы Суприм, да? – спрашивает Сонни.

Он смотрит на отца Майлза с нехорошим прищуром. И явно еле сдерживается, чтобы не высказать все, что о нем думает. Но, насколько он мне рассказывал, Майлз пока не готов признаваться отцу, что они встречаются.

– Собственной персоной, – отвечает Суприм и снова обращается ко мне: – Я посадил Джеймса в первый ряд. И подготовил тебе гримерку за кулисами. Потом торжественно оттуда выйдешь.

– Мы пойдем с тобой, – говорит Малик, косо глядя на Суприма. Ему он тоже не сильно нравится.

– Идите, идите, я пока поищу этому мелкому недогангстеру хорошее местечко, – говорит Трей. – Пошли, Джоджо, нам надо побеседовать. Расскажу, когда нужно показывать зубы, а когда не стоит.

Я провожаю их глазами, пока они не сливаются с толпой.

Суприм хватает меня за плечо.

– Ну что, готова заполучить контракт?

Думала, что да. Но тетя Пуф сказала бы, что нужно расслабиться и задать жару. Я сглатываю.

– Ага. Работаем.

Суприм ведет нас с Сонни и Маликом за сцену. Стены коридора завешаны плакатами с легендами хип-хопа. Кажется, они следят за каждым моим шагом.

Суприм показывает мне «гримерку» в бывшей кладовке. Она совсем крошечная и скромная: несколько стульев и холодильник, – зато здесь тихо и никого нет.

Суприм уходит, чтобы не мешать мне сосредоточиться. Ну и конечно, развлечь Джеймса.

Я сажусь на один из стульев – Сонни и Малик занимают остальные, – глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю.

– Жаль, что Короли пришли, – говорит Малик.

– Мы с тетей Пуф сами виноваты.

– Столько шума из-за пары строчек? – удивляется Сонни. Я киваю. – Тупость какая-то.

– А вот Джоджо реально готов за тебя воевать, – фыркает Малик.

Сонни смеется.

– Да что он сделает? – На кофейном столике стоит корзина с закусками. Сонни берет себе чипсов. – Бри, ты же ему не поверила, правда?

– Ага, мы тоже в детстве косили под гангстеров, – вспоминает Малик.

Был у нас такой период, да. Тетя Пуф столько раз при мне показывала условные жесты Послушников Сада, что я стала за ней повторять. Даже рисовала в тетрадях эмблему ПСов.

Но я никогда никому не говорила, что его размажу.

В дверь стучат.

– Войдите, – говорит Сонни, не прожевав чипсы.

К нам заглядывает… Жулик.

– Эй, Бри, есть минутка?

– Ага. – Я расправляю плечи. – А ты что здесь делаешь?

Жулик коротко кивает Сонни и Малику.

– Не мог пропустить концерт моего нового любимого рэпера. Ну и вообще, все это благодаря мне, помнишь?

Я поднимаю брови.

– Не, не помню.

– Это же я сказал тебе, что нужно сделать хит! – говорит Жулик. – И чтоб понавязчивее. Не благодари. Ну я же гений, правда?

Где-то в параллельной вселенной.

– Ну… да, типа того.

– Поблагодаришь меня со сцены, и мы в расчете, – заявляет он. – И тут кое у кого к тебе разговор, – и дает мне телефонную трубку.

Быть не может. Неужели это…

– Алло.

– Эй, слышь, я ненадолго отлучилась, а у тебя уже голос грустный, – говорит тетя Пуф. – Тебе скоро зажигать, а ты нафиг расклеилась.

– Заткнись! – смеюсь я, и она тоже хохочет. Я уже почти забыла, как звучит ее смех. – Я охренеть как соскучилась.

– Я тоже. Слушай, у меня мало времени, но я не могла не позвонить. Жулик сказал, ты сегодня выступаешь. Давай, задай всем жару! Если опять сольешь выступление, я сбегу и надеру тебе жопу. Мамой клянусь.

Это она имеет в виду, что любит меня. Про Королей я ей рассказывать не буду. Незачем ей еще об этом переживать.

– Не волнуйся, у меня все под контролем.

– Слушай, а меня, по ходу, довольно скоро выпустят, – говорит тетя. – Адвокат считает, что получится добиться минимального срока. Тем более что на мне же нет никаких насильственных преступлений.

Вернее, ее на них не поймали. Но меня все устраивает.

– Офигенно.

Возвращается Суприм и как-то странно смотрит на Жулика. Тот изучающе разглядывает его, как бы говоря: «Какие-то проблемы?»

Суприм поворачивается ко мне и показывает на часы.

– Мне пора, – говорю я тете.

– Ага, устрой там всем, звезда, – желает она. – Нет предела!

– Мы всех уделаем, – отвечаю я. – Я тебя люблю.

– Ну, разнюнилась. И я тебя. Теперь иди покажи всем.

Я со слезами на глазах возвращаю Жулику телефон.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Иди жги. За Пуф!

Мы с Сонни и Маликом выходим в коридор, к Суприму. Он обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

– Значит, водишься с ПСами? – шепчет он. – Решила послушать меня и косить под бандитку?

Я отстраняюсь.

– Нет, это не мое.

Мы выходим в зал, и нас ударяет волна шума и света. Зал забит до отказа, но перед нами все равно каким-то чудом расступаются. Суприм ведет меня к рингу. Мне дают пять и хлопают по плечу – все стараются меня потрогать, как бы желая удачи.

– Итак, – говорит Хайп толпе, пока мы идем к сцене, – ее история началась здесь, на Ринге, и с тех пор она взлетает все выше, и да, это отсылка. – Какой же он придурок. – Сегодня свой новый сингл исполнит Бри, дайте шума!

Я протягиваю Сонни с Маликом кулак. Она стучат в него своими, мы хлопаем друг друга по плечу и показываем знак «виктори».

– Бам!

Мы все еще Несвятая Троица.

– В этот раз не зассы, – говорит Сонни. – А то придется от тебя отречься, а мне влом.

Я поджимаю губы. Он ухмыляется.

Суприм отодвигает канаты, давая мне подняться, и вручает микрофон. На меня падает луч прожектора, как и много недель назад. Толпа оглушительно вопит.

Я, сощурившись от света, всматриваюсь в толпу. Брат, Джоджо и Кайла сидят у самого ринга. К ним садятся Сонни с Маликом. Рядом устроились Джеймс и Суприм. Неподалеку примостился Жулик. А сзади что-то блестит…

Мне ухмыляются полным ртом серебра. Король в серой шапке приподнимает цепь моего отца и вытягивает губы трубочкой. Его дружки фыркают.

Жулик замечает, куда я смотрю, и оборачивается. Отсюда его не слышно, но я читаю по губам: «Да ну нахер!» Поймав мой взгляд, он безмолвно задает роковой вопрос: «Хочешь, разберусь?»

– И-и-и-и… ты представляться будешь или как? – спрашивает Хайп. Я и забыла, что он стоит рядом. Черт, да я вообще забыла, где я. – Только не говори, что опять сольешься. Я буду звать тебя Королева Быстрых Сливов. – И включает барабанную дробь. Кто ему вообще сказал, что у него есть чувство юмора?

Король поднимает цепочку повыше, его дружки ржут. Жулик снова спрашивает глазами: «Можно, я с ними разберусь?»

– Вы все собрались послушать песню? – выкрикивает Хайп. Толпа согласно гомонит. – Ну что, поехали!

Включается бит.

Мне нужно дождаться хука и зачитать куплеты Ди-Найса. Суприм и Джеймс довольно наблюдают за мной, как будто я стала ручным псом и сейчас буду показывать цирковой номер.

А еще у пса есть поводок… повод. Повод для разборок. У злобно смотрящих из зала Королей и Жулика, Послушника из «Кленовой рощи», такой повод есть. А Джоджо мечтает вырасти и быть как они. И после этой песни наверняка захочет еще сильнее. А еще я сейчас сделаю ровно то, в чем обвинил меня Хайп: зачитаю то, что не я писала.

Писала – плясала. Под чужую дудку. Скакала – ручным псом.

«Псом» можно зарифмовать со словами «сон», «тон»… «Клон».

Все очень долго считали меня клоном, копией папы. Для Суприма я такая же марионетка, как он. А вот Трей сказал, что я дар, и для мамы я чудо. Кем бы я ни была, я все равно дочь своей мамы и сестра Трея.

«Сестра» – при правильной подаче с этим словом можно много что зарифмовать. А «дочь» рифмуется с «точь-в-точь». Джоджо хочет быть точь-в-точь как я.

Но какой он меня видит? Он понял мою песню неправильно, как Эмили, как Короли. Они все ошибаются. «Ошибка» рифмуется с «отсидкой». Может, еще не поздно поучиться на своих ошибках, чтобы никому здесь не светила отсидка?

– Выключите, – прошу я в микрофон.

Бит прекращается. По толпе бегут шепотки.

Суприм хмурится. Я слышу голос Джеймса:

– Это еще что?

Плевать на них.

– Я должна была сегодня исполнить свою новую песню, но я лучше поделюсь с вами кое-чем личным. Вы как, согласны?

О да, еще как согласны, понимаю я по оглушительным хлопкам.

– Ого, сейчас будет фристайл! – говорит Хайп. – Мне включить бит?

– Нет, спасибо, мистер дешевый Хайп. – Все смеются.

Я закрываю глаза. Внутри меня созрело много слов. Надеюсь, Джоджо поймет их правильно.

Я подношу к губам микрофон, и слова летят в толпу:

Я не стану посмешищем,

не стану марионеткой,

не дам повода лезть в разборки вчерашним детям.

не стану стоять на сцене, повторять то, что не писала,

и под дудку плясать, скакать ручным псом,

я не клон.

Я ведь чья-то сестра,

чья-то дочь,

мой пример другим может помочь,

кто-то хочет быть мной точь-в-точь.

А еще я звезда,

я талант,

зовите меня так,

но у меня нет ствола,

и нет, я не продалась.

В Саду часто есть нечего

и сердца холодней, чем лед,

нас система ебет, пардон,

ну а я выебу ее.

Ваши стереотипы

говорят, что вы мыслите со скрипом.

Я чернокожая типа,

значит, буду читать про бандитов,

чтобы вы карманы набили,

а меня все клеймили убийцей.

Только вот в чем фишка:

шишки гребут баблишко,

лишь когда мы реально мутим делишки.

У вас виноват рэп, вы не там виноватых ищете.

Хип-хоп призывает к насилию?

Мы читаем про то, что видим.

Я сказала, что видела,

вы сказали, что это мои дела, —

нет.

Я королева, вам не украсть мою корону.

Я вашу банду задеть не хотела, простите, не надо крови.

В нашем районе

любой замес ведет к отсидке,

пока не поздно, учитесь на чужих ошибках.

Я не закрою рот, не скажу мечте: «Умри»,

ведь любой бриллиант начинается с Бри

и меня не купить.

Толпа взрывается аплодисментами.

– Бри! Бри! Бри! – скандирует весь зал. Стены ходят ходуном. – Бри! Бри! Бри!

Кто не скандирует? Только Короли, Джеймс и Суприм. Джеймс, качая головой, идет к двери, Суприм выбегает за ним. Напоследок он оглядывается на меня. Его глаз за очками не видно, но на лице ясно читается: «Ты все испортила».

Я опускаю руку с микрофоном. В детстве я вставала перед зеркалом, подносила ко рту щетку для волос и представляла, как толпа выкрикивает мое имя. Но такого я даже вообразить не могла. Не знала, что можно такое почувствовать. Я ведь впервые в жизни чувствую, что я на своем месте. Делаю то, что должна. Для чего создана. И то же самое я бы чувствовала, даже если бы зал молчал.

Когда тетя Пуф только подсадила меня на хип-хоп, Nas рассказал мне, что весь мир мой, и я поверила, что однажды это может сбыться. Теперь я стою на сцене и понимаю: сбылось.

Эпилог

Страница плывет перед глазами, я реально не могу разобрать ни слова.

Смотрю на телефон.

– Долго мы уже занимаемся?

Кертис тоже проверяет телефон.

– Всего два часа, принцесса.

– Всего?! – возмущаюсь я.

По полу моей спальни разложены учебники по подготовке к ACT и ноутбуки. Завтра очередной тренировочный тест. До настоящего чуть больше месяца. Кертис часто заходит ко мне поготовиться вместе. По-моему, я уже готова, хотя наши занятия обычно и переходят во что-то другое.

Кстати об этом.

– Может, сделаем перерыв?

– Ты серьезно? – спрашивает Кертис.

– Серьезно.

– Дай-ка угадаю… лучше займемся вот этим?

Ухмыльнувшись, он быстро чмокает меня в губы, второй раз, третий, и вот мы уже валяемся на полу и целуемся, а на нас глядят канарейки Твити.

Мы с мамой и Треем переехали сюда меньше недели назад, я просто не успела обустроить комнату как-то иначе.

– Эй! – В дверях стоит Трей. Мы тут же размыкаем объятия. – Это ни фига не учеба!

Я переворачиваюсь на спину.

– Слушай, как все-таки хорошо, что ты скоро свалишь в магистратуру!

– Увы, пару месяцев придется меня потерпеть. – Он смотрит на Кертиса. – Чувак, ты это, осторожно. Я готов ехать три часа, чтобы хорошенько надрать тебе жопу.

Кертис с невинным видом поднимает руки, будто сдаваясь.

– Ну сорян.

– Ладно. Кертис, я за тобой слежу.

Я вздыхаю.

– Тебе не пора забирать Джоджо?

Трей повезет его в Маркхэм на университетский баскетбольный матч. Джоджо всю неделю ждал, как будто это игра высшей лиги. Бедняжка еще не знает, насколько в Маркхэме не умеют играть.

– Уже еду. – Он пинком распахивает дверь. – И даже не думайте закрываться! Только этого нам не хватало, превращаться в «дядю Трея». Скажу дедушке, что вы тут бактериями обмениваетесь. – И уходит по коридору.

Выждав несколько секунд, Кертис снова меня целует.

– Как насчет парочки бактерий?

Но, конечно, нам снова мешают. Раздается громкий мамин кашель.

– Это у вас учеба такая?

– Я то же самое спросил, – говорит откуда-то из дома Трей.

Кертис вдруг очень мило смущается… ну как перед ним устоять?

– Извините, миссис Джексон.

– Ладно, – Она цокает языком. – Бри, что мне выбрать?

В одной руке у нее светло-голубая юбка-карандаш и пиджак в тон – их купила тетя Джина. В другой – серый костюм, подарок тети Шель.

– Они же почти одинаковые… какая разница? – спрашиваю я.

– Разница есть. В первый рабочий день нужно выглядеть безупречно.

В понедельник она выходит на работу секретарем мистера Кука. И знаете, какая задача у нее будет одной из первых? Назначить ежемесячные встречи с объединением чернокожих и латиноамериканцев Мидтаунской школы – Кук хочет проследить, что у нас все в порядке. Еще одно дело – поискать новую охранную фирму.

– А что, бабушкин подарок ты даже не рассматриваешь? – спрашиваю я.

Мама кривит губы. Бабушка купила ей костюм в цветочек. Яркий. Кричащий. Если вовремя не отвернуться, ослепнешь.

– В нем я лучше в церковь пойду, – врет она. – Короче, какой мне выбрать?

– Бери голубой, – отвечаю я. – Он как бы говорит: «Я рада здесь работать и буду пахать, но у меня есть стиль, а еще не обижайте меня, я кусаюсь».

Мама щелкает пальцами и поднимает вверх указательный.

– Да! То что нужно! Спасибо, доченька. Учись дальше… я сказала, учись! – Она поднимает брови. – Кертис, если хочешь, оставайся на ужин. Я приготовлю гамбо.

Да, бабушка реально пускает ее в кухню. Нет, я не знаю, куда инопланетяне спрятали мою настоящую бабушку и собираются ли возвращать.

– Спасибо, миссис Джексон, – отвечает Кертис.

Вибрирует мой телефон, лежащий на полу. С экрана улыбается Сонни. Я включаю громкую связь.

– Ну привет, Зайчик Сонни, – поддеваю его я.

– Цыц, Бусечка.

– Привет, Бри, – говорит на заднем плане Майлз.

– Привет, Майлз.

– Эй, там, я надеюсь, рядом есть взрослые? – грозно спрашивает мама.

– Спокойно, тетя Джей, мы ничего такого не делаем, – отвечает Сонни. – Бри, зайди в твиттер, и побыстрее. Там творится кое-что мощное.

– В смысле?

– Бри, серьезно, открой твиттер.

Кертис берет свой телефон, я набираю адрес на ноутбуке.

– А что там? – спрашиваю я.

– Ты не поверишь, кто перепостил твой фристайл.

– Чего?

Счетчик уведомлений показывает «99+», как будто твиттер никак за ними не угонится. Всюду лайки и ретвиты одного и того же поста. Я перехожу на него и зависаю. Потом вижу имя пользователя и аватар.

Подходит мама и тоже зависает.

– Обалдеть, – говорит она.

– «За этой девчонкой – будущее хип-хопа, – читает вслух Кертис. – @ЛоворезкаБри, нам нужен фит. Как ты на это смотришь?»

Автор твита… Охренеть.

– Ну ни фига себе, принцесса, – говорит Кертис, – это легендарное событие, мать е… в смысле, честное слово.

Он не договорил, но мама все равно косо на него смотрит.

– Бри, доченька, ты согласишься?

Я молча перечитываю твит. Это невероятно. Может, это тот самый шанс.

– Ага, – отвечаю я, глядя маме в глаза. – Но только по моим правилам!

Благодарности

У меня, наверно, как и в прошлый раз, получится благодарственная речь рэпера, но типа в этой книге никак иначе и нельзя. Первым делом я хочу поблагодарить Господа Спасителя моего Иисуса Христа. Я прошла огромный путь, и без Тебя я бы не справилась. Спасибо, что спас и уберег. Что бы Ты ни задумал еще совершить через меня, я в деле.

Спасибо невероятной, чудесной, потрясающей Донне Брей – моему редактору. Ты слишком классная, в языке не хватит прилагательных, чтобы тебя описать. Мы проделали большую сложную работу, и без тебя я бы просто не выжила. Спасибо, что прошла со мной весь путь и так в меня верила. Ну и, ха-ха, спасибо, что ты такая терпеливая. У нас все получилось.

Брукс Шерман, ты лучший в мире литературный агент и мечта любого автора. Спасибо, что поддерживал меня и всегда помогал. И огромное спасибо, что верил в успех этой книги, даже когда не верила я сама. Я буду вечно благодарна за право называть тебя своим агентом и другом.

Мэри Пендер-Коплан, ты ангел, ты моя спасительница, я до сих пор не знаю, чем заслужила такого потрясающего киноагента. Спасибо тебе от всего моего сердца. Спасибо Экилу Хегде, моему великолепному ангелу-помощнику, и Нэнси Тейлор, бывшему ангелу-помощнику, а также всему агентству UTA.

Спасибо всем сотрудникам Balzer + Bray/HarperCollins. С вами я счастливейший автор в мире. Я вижу и ценю вашу любовь, поддержку и тяжелый труд и никогда не устану вас благодарить. Отдельное спасибо Сюзанне Мерфи, Алессандре Бальцер, Оливии Руссо, Тиаре Киттрелл, Элисон Доналти, Дженне Стемпел-Лобелл, Анджоле Кокер, Нелли Курцман, Бесс Бросвелл, Эбони Ладелль, Пэти Розати, Ребекке Макгвайр, Джошу Вайссу, Марку Рифкину, Дане Хэйуорд, Эмили Рейдер, Ронни Эмброуз, Эрике Фергюсон, Меган Дженделл, Андреа Паппенгеймер, Керри Мойнаг, Кэти Фейбер и Джен Вайганд.

Спасибо моей невероятной британской издательской семье из Walker Books, моим верным заокеанским фанатам, особенно – Аннали Грейнджер и Рози Кроули. Спасибо, что у вас я всегда обретаю второй дом.

Спасибо всем моим зарубежным издателям, что верите в меня и мои книги.

Спасибо моей семье Janklow & Nesbit за вашу любовь и поддержку. Особенно благодарю Венди Гу. Спасибо Стефани Ковен и всему агентству Cullen Stanley International.

Молли Кер Хоун, вечная тебе благодарность хотя бы за то, что ты дала мне попробовать жареную свеклу, а также за твою любовь, поддержку и вообще за то, какая ты крутая.

Марина Аддисон, я реально не знаю, что бы делала, не будь ты моим ассистентом. Спасибо, что терпишь, когда я развожу дурдом.

Дэвид Лавин, Чарльз Яо и все агентство Lavin Agency, спасибо, что верите в меня, поддерживаете и вкладываете в меня средства.

Спасибо вам, мои кореша: Бекки Альберталли, Адам Сильвера, Ник Стоун, Джастин Рейнольдс, Дониэль Клейтон, Сабаа Тахир, Джули Мерфи, Роуз Брок, Тиффани Джексон, Эшли Вудфолк, Джейсон Рейнольдс, Сара Кэннон, Деде Несбитт, Леатрис Маккинни, Кэмрин Гарретт, Адрианна Рассел, Кара Дэвис, Джастина Айрленд, Хайди Хейлиг, Косоко Джексон, Зораида Кордова, Никола Юн, Эллен О. Каждый из вас помог моей книге родиться уже тем, что был рядом. Спасибо.

Спасибо вам, моя семья со съемок «Всей вашей ненависти»: Джордж, Марсия и Чейз Тиллман, Шамелл Белл, Боб Тейтель, Марти Боуэн, Вик Годфри, Тим Борн, Джон Фишер, Джей Маркус, Айзек Клаузнер, Элизабет Габлер, Эрин Симинофф, Молли Саффрон. Спасибо всем остальным из Temple Hill, State Street и Fox 2000. Спасибо всем актерам и съемочной группе: вы исполнили мою мечту! Спасибо тебе, Амандла, из тебя вышла великолепная Старр, и вообще спасибо за то, что ты есть. Я горда считать тебя младшей сестрой. Common, спасибо, что поддерживал и вдохновлял.

Спасибо моей семье и друзьям за то, что вы помните: я все та же Энджи. Пожалуйста, не обижайтесь, что я не буду всех перечислять. Вас просто слишком много. Но помните, что я вас люблю и ценю.

Спасибо моей маме Джулии – спасибо, что ты есть и не даешь мне забывать, кто я такая. Я тебя люблю.

Спасибо хип-хопу – что дал мне голос, что стал моим голосом, что показал мне подлинную меня. На тебя часто нападают, и иногда даже за дело. Иногда я и сама жестко тебя критикую. Но я делаю это из любви. Я видела, на что ты способен: ты умеешь менять мир и уже его изменил. Я никогда тебя не брошу. Я всегда с тобой. Зажигай новые мозги и давай шуму!

И наконец слушайте меня, все розы в асфальте Садов всего мира: если в вас не верят, если вас затыкают – не молчите! Им не остановить ваш полет, взлетайте!

Примечания

1

SAT и ACT – два типа стандартизированных тестов, которые школьники США сдают в 11–12-м классе для поступления в университеты.

2

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

3

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

4

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

5

Имеется в виду мем Sure, Jan.

6

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

7

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

8

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

9

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

10

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

11

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

12

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

13

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Content

Энджи Томас
Я взлечу

Часть 1. Старая школа

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Часть вторая. Золотой век

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Часть третья. Новая школа

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Эпилог

Благодарности

Примечания