Мари Маннинен

33 мифа о Китае

© Mari Manninen, 2018

© ООО «Индивидуум Принт», 2020

© Л. Шалыгина, перевод, 2020

Предисловие

«Не может быть!» – подумала я. Как я могла настолько ошибаться? Будучи в Пекине, я писала свой первый материал о вредных выбросах в атмосферу. Я нашла в интернете список самых загрязненных городов мира, но Пекина в нем не оказалось – гораздо хуже дела обстояли в индийских мегаполисах. Новая информация противоречила моим представлениям. Я считала, что больше смога и гари, чем в китайской столице, найти сложно, – СМИ уже давно обсасывали эту тему. Да и мои наблюдения только подтверждали укоренившийся стереотип: за окном висела плотная серая пелена, которая подчас мешала дышать. Но мне пришлось пересмотреть свое мнение о Китае.

Эта книга появилась на свет, когда я осознала, насколько искажены представления финнов о Китае и китайцах. С 2013 по 2016 год, пока я жила в Пекине, мне приходилось ломать собственные стереотипы если не ежедневно, то еженедельно.

Мои финские друзья, гостя в Пекине, буквально обрушивали на меня поток шаблонов. «Разве это китайское блюдо?» – восклицали они в ресторане. В китайских ресторанах Финляндии оно совсем другое! На улицах их удивляло то, как много в Пекине высоких людей. Значит, не все китайцы – коротышки? И не худышки? Финны изумлялись, узнав, что у моих китайских знакомых есть братья и сестры. Как это возможно в стране, которая придерживалась «политики одного ребенка»?

Книга, которую вы держите в руках, посвящена мифам о Китае, царящим в западном обществе. Подобных заблуждений довольно много, и касаются они всех сфер жизни – от кухни до политики, от этикета до экономики и истории. Настало время разложить все по полочкам.

Всегда здорово узнавать что-то новое о мире, но такое исследование полезно и с точки зрения национальных интересов. Китай быстрыми темпами превращается в экономическую, политическую и военную сверхдержаву. Не только финны строят заводы в этой стране, но и китайцы инвестируют большие суммы в финские предприятия. Нужно научиться понимать наших будущих боссов – как в мировой политике, так и в офисе. Растущему потоку туристов из Поднебесной легче угодить, если понимать их потребности, а в будущем китайские туристы в Финляндии, скорее всего, станут преобладать. Китай населяет более 1,4 миллиарда человек, и пока мало кто из них успел побывать за границей.

Финским политикам и чиновникам предстоит ответить на многие вопросы, связанные с Китаем. Какую позицию займет Финляндия в рамках ЕС касательно ограничений китайского влияния? Что, если крупнейший финский кинопрокатчик Finnkino, принадлежащий китайцам, вдруг решит больше не показывать фильмы, в которых Китай критикуют? Что, если китайцы пригрозят забрать панд, недавно поселившихся в финском зоопарке Эхтяри? Именно так они собирались поступить, когда Австрию посетил духовный лидер Тибета далай-лама[1], которого в Китае яростно ненавидят.

В финских стереотипах о Китае я виню прежде всего себя – как журналист я способствовала созданию искаженных представлений об этой стране. Разумеется, репортеры делают это не нарочно, такова профессия. Наша задача – отыскивать проблемы в обществе, но докопаться до объективной и полной картины получается не всегда. Освещение ситуации с загрязнением атмосферы в Китае – хороший тому пример. Время от времени западные СМИ попадают в ловушку китайской пропаганды, и мы верим заведомо ложным утверждениям, которые скармливает нам идеологический аппарат Китая. Мы рассуждаем о 5000-летней истории Китая и о политике одного ребенка как важнейшем факторе сдерживания демографического роста в стране. Но эти утверждения – чепуха, а их источник – непрерывно жужжащая пропагандистская машина, которая работает под контролем коммунистической партии Китая. К сожалению, на эту удочку может попасться каждый. В процессе написания этой книги я читала научные работы исследователей Китая и поняла, что даже они не застрахованы от типичных заблуждений западного обывателя.

Большинство наших неверных представлений сформировались из-за того, что Китай очень далек от нас – как географически, так и культурно. Наши базовые познания об этой стране минимальны и опираются на школьные учебники многолетней давности, хотя с тех пор Китай кардинально изменился. Совсем иначе мы относимся к другой сверхдержаве – США. Американская культура и обычаи знакомы нам сравнительно хорошо, ведь, сами того не замечая, мы черпаем информацию о стране и ее жителях из кино, книг и музыки.

В своем невежестве финны далеко не одиноки, оно свойственно всему западному миру. В 2015 году со мной произошел один показательный случай. Гуляя по Сингапуру, я хотела перейти улицу, когда полиция вдруг перекрыла ее – и передо мной промчался кортеж черных автомобилей. Я пыталась понять, кого они сопровождают, когда в метре от меня проехала машина, и в заднем окне я увидела Си Цзиньпина[2], смотревшего мне прямо в глаза.

Стоявший рядом американский турист поинтересовался, что это за шишка. Пришлось объяснить, что это господин Си, генеральный секретарь коммунистической партии и председатель КНР, находящийся в Сингапуре с визитом. То есть второй по влиятельности политик в мире после президента США, а по мнению некоторых политологов – и вовсе первый.

Самыми плачевными оказались результаты опроса одного пекинского издания: живущих в Китае экспатов спросили, кто занимает должность премьер-министра страны. Лишь немногие знали, что это Ли Кэцян[3]. У себя в стране китайские политики редко оказываются под перекрестным огнем публичных дебатов, которые обычно пробуждают интерес у западной аудитории, и все же такой результат показался мне невероятным.

А насколько хорошо простые китайцы знакомы с Западом?

Взять хотя бы караоке. Любовь к нему объединяет финнов и китайцев, но в Китае этим хобби увлекается гораздо больше людей. В лучших караоке-барах Пекина можно найти огромный выбор англоязычных песен, и мои китайские друзья знают наизусть множество хитов. Им знакомы и Beatles, и Леди Гага, да и в целом они хорошо подкованы в американской и западной культуре.

Знают китайцы и финский шлягер «Ты смахнула печаль с моих глаз». Переведенная на китайский песня стала хитом в девяностые. Разумеется, мои друзья из Китая спрашивают, какие китайские песни поют в наших западных караоке, и удивляются, когда я отвечаю, что здесь практически никто не разбирается в китайской музыке. Кто на Западе мог назвать хотя бы одного китайского писателя, пока Мо Янь не получил Нобелевскую премию по литературе? И многие ли с тех пор познакомились с его творчеством?

А вот китайцам хорошо знакомы США, Великобритания, Германия, Франция, Италия, Испания и Австралия. Они обсуждают американские и немецкие автомобили, Эйфелеву башню, Рим и Оксфорд, французские вина и испанский футбол. Долгое время после приезда в Китай мне казалось, что местные жители на удивление хорошо разбираются в географии. Узнав, что я из Финляндии, многие говорили: «Я слышал, что это прекрасная страна». В конце концов я поняла, что чаще всего люди просто старались быть вежливыми. Мало кто на самом деле представлял, где находится Финляндия.

В Китае тоже есть странные мифы о Западе. Один мой китайский знакомый в преддверии своего первого путешествия в Европу робко поинтересовался, как вежливо отказаться от наркотиков в местных заведениях. Он думал, что во всех европейских барах и ресторанах ему будут их предлагать. Китайцы считают, что пища на Западе однообразна: пицца, паста, бургеры, стейки и салат. Именно эти блюда подают в большинстве так называемых западных ресторанов Пекина. Разумеется, есть и другие заведения, но их цены мало кому по карману.

В повседневной жизни китайцы зачастую судят о жителях западных стран, обобщая без разбора. На страницах этой книги я и сама время от времени совершаю такую ошибку. Уже в предисловии я пишу: «китайцы то, китайцы се». Можно ли так говорить, зная, что Китай – это сопоставимая по размерам с Европой страна, в которой живет каждый пятый обитатель Земли?

Уровни жизни богатых горожан и бедных крестьян в Китае так же сильно отличаются, как престижные районы Хельсинки и трущобы Дели. Но при этом китайские богачи состоятельнее финских. Между обычными горожанами и сельскими жителями лежит пропасть – финансовая, культурная и психологическая. Можно говорить о двух Китаях – городском и деревенском. Впрочем, состоятельные и образованные городские жители тоже во многом отличаются друг от друга.

Говоря в этой книге о китайцах, я имею в виду жителей больших городов, которые составляют более половины населения страны. Мои обобщения основаны на наблюдениях и элементарной логике. Точно так же я утверждаю, что финны любят сауну и кофе, хотя лично знаю многих соотечественников, которые к парилке равнодушны, а кофе терпеть не могут. И все же сауна и кофе настолько популярны в Финляндии, что обобщение кажется мне уместным.

Почему я решила, что предрассудки, о которых говорится в этой книге, типичны для финнов? Не было ни исследований, ни опросов на тему того, что финны на самом деле знают о китайцах. Поэтому я буду говорить о заблуждениях и «черных дырах» в восприятии Китая, основываясь на собственных представлениях, которые прошли тщательную проверку на практике. На протяжении многих лет я наблюдала за тем, как в финских и прочих западных изданиях публикуют мифы и стереотипы, выслушивала кучу удивленных вопросов о Китае – и вот теперь решилась развеять эти предрассудки.

Для полноты картины некоторые мифы представлены в виде двух противоположных версий. Например, кто-то утверждает, что Китай – богатая страна, а кто-то – что нищая. В отношении такой огромной державы оба эти утверждения справедливы и ложны одновременно.

Китай меняется настолько стремительно, что эта книга вышла бы иной, напиши я ее сразу после переезда в 2013 году. Тогда я писала бы о том, насколько ложно представление о запрудивших улицы Пекина велосипедистах и что китайские автомобилисты считают велосипед средством передвижения бедняков. Сейчас все уже иначе: в китайских городах процветает велопрокат, и на тротуарах полно модных ситибайков. А если бы эта книга была написана на несколько лет позже, возможно, мне пришлось бы заново переписывать статью об общественных организациях в Китае, где я говорю о том, что они приносят много пользы. На данный момент коммунистическая партия Китая все сильнее затягивает гайки и ужесточает контроль над гражданами. Так что помимо разоблачения мифов у этой книги есть еще одна задача – показать многообразный и изменчивый облик Китая.

История Китая насчитывает 5000 лет

Историю искажают в угоду коммунистической партии и любителям ориентализма

История Китая – один из главных источников мифов о нем. Считается, что она намного древнее европейской. Это не так. Бытует мнение, что китайские коммунисты разгромили японцев во Второй мировой. Это чепуха. Говорят, что во время демонстраций на площади Тяньаньмэнь в 1989 году было убито множество студентов. И это тоже неправда. Такие искажения истории происходили не только преднамеренно, но и случайно.

Чтобы не запутаться в этой главе, стоит помнить четыре факта о китайской истории. Вплоть до 1911 года Китаем управлял император[4]. Два тысячелетия императорские династии неоднократно сменяли друг друга – как правило, насильственным путем. В 1911 году[5] настало время республики и двух войн: гражданской и мировой. В гражданской победили коммунисты, которые с 1949 года руководят Китаем.

Распутывать клубок мифов мы начнем с утверждения, что история Китая насчитывает 5000 лет. Об этом пишут практически во всех туристических брошюрах, а подчас и в научных работах. Это утверждение призвано подчеркнуть древность Китая по сравнению с другими государствами, поэтому говорят о пяти тысячелетиях его непрерывной истории. В действительности это чушь, но неудивительно, что на Западе в нее верят. Мы привыкли скатываться в ориентализм и мифологизацию Востока во многих вопросах.

Китайцы сами старательно взращивают этот миф – он звучит и в речах политиков, и в рассказах экскурсоводов. Запретному городу в Пекине всего несколько сотен лет, но местным гидам удается растянуть историю на тысячелетия, приплетая к ней легенды о Желтом Императоре – мифическом прародителе китайцев. Нет подтверждений того, что Желтый Император жил на самом деле, зато есть масса небылиц: он якобы правил сотню лет, был основоположником традиционной китайской медицины и изобрел кучу вещей от компаса до различных музыкальных инструментов. Когда император умер, волшебный дракон унес его на небеса.

Разумеется, народ и сам с радостью верит в свою долгую и благородную историю.

Судя по всему, миф о пятитысячелетней истории возник лишь в конце 1990-х, об этом пишет китаист Керри Браун в своей книге «Сражающийся гигант» (Struggling giant: China in the 21st century). До этого в Китае говорили «всего лишь» о трех или четырех тысячах лет исторического наследия. Однако когда в 1996 году во время визита в Египет тогдашнего лидера китайской компартии и председателя КНР Цзян Цзэминя египтяне сообщили, что их история древнее, китайцы решили не отставать и быстро накинули себе недостающих тысячелетий.

Сколько же на самом деле существует Китай – три, четыре или пять тысяч лет? Ни то, ни другое, ни третье. По одной из теорий, Китаю около двух с лишним тысячелетий, то есть он возник примерно тогда же, когда и Римская империя в Европе.

«Неверно считать, что китайская культура намного древнее европейской, – говорит профессор Лаура Палтемаа, руководитель исследовательского и образовательного центра Восточной Азии Университета Турку в Финляндии. – Римляне правили своими землями одновременно с так называемым первым императором Китая».

Более 2000 лет назад Цинь Шихуанди[6] положил конец эпохе Воюющих Царств, объединив их между собой. Так возникло первое централизованное китайское государство. Цинь Шихуанди объявил себя первым правителем царства Цинь – то есть Китая – и стал основоположником одноименной династии, прожившей ненамного дольше самого императора. В наследство будущим поколениям он оставил знаменитую терракотовую армию, обнаруженную вблизи современного Сианя, – глиняные солдаты и колесницы должны были охранять императора в потустороннем мире. Тысячи воинов, облаченных в глиняные доспехи, стоят в боевом строю – зрелище грозное и завораживающее.

Император Цинь Шихуанди в короткие сроки предпринял ряд значительных реформ для укрепления нового единого государства: разделил территорию страны на административные округа, ввел единую письменность и денежную систему. А еще, согласно легендам, именно он повелел возвести Великую Китайскую стену.

И все же… Даже 2000 лет – неоднозначная цифра. Территория современного Китая в разное время делилась на самые разные, большие и маленькие государства.

«Древний Китай – это скорее территориальное образование, подобное Европе», – говорит Палтемаа.

Веками здесь правили многочисленные династии вельмож, и подчас «Китай» оказывался разделен на регионы, которые соперничали и воевали друг с другом. Так что неправильно говорить о едином государстве с общей непрерывной историей – это история совершенно разных государств, границы которых многократно изменялись. Многие династические образования по сравнению с нынешним Китаем выглядят на карте довольно скромно. В целом свои современные очертания Китай обрел в XVIII веке, после завоевания обширных приграничных земель в Синьцзяне, Тибете и Монголии. Впоследствии Китай надолго утратил контроль над периферией, хотя сегодня власти страны отказываются признавать этот факт.

Разные династии существенно отличались друг от друга в плане культуры и обычаев. Две из них и вовсе были основаны чужаками-завоевателями: начало династии Юань (1271–1368) положили монголы, а Цин (1644–1912) – маньчжуры. Только эти династии изначально сочли Пекин подходящим на роль столицы[7]. Например, представители династии Мин (1368–1644) колебались между Нанкином и Пекином.

Обычно китайские императоры в качестве столиц предпочитали города намного южнее и дальше от побережья, такие как Сиань. Пекин же оказался удобно расположен в рамках гигантской империи монголов, он был намного ближе к их родным местам. Маньчжуры тоже были северянами. Туристу следует помнить об этом и не ностальгировать понапрасну о древней столице Китая.

«Фактически Пекин начали строить в XIII веке, так что он ровесник Стокгольма», – говорит Лаура Палтемаа.

Поначалу Пекин был просто северным пыльным городом с суровым климатом, последним пунктом на пути караванов, прибывающих с запада. Превратить его в столицу империи решили при династии Юань в XIII веке. Тогда город назывался Ханбалык[8], что означает «город хана». Многие туристические достопримечательности Пекина – например, Запретный город – были построены в XIV веке. В это же время династия Мин перенесла столицу из Нанкина в Пекин.

С таким же успехом можно сказать, что если Китаю 2000 лет, то Евросоюз ему не уступает. Ведь территории ЕС связаны между собой со времен античной демократии и Древнего Рима. История папства тоже исчисляется веками. С течением времени в Европе возникали и распадались самые разные государства, случались смуты и войны, длившиеся десятилетиями, но к чему упоминать об этом? Китайцев-то такие нюансы не волнуют.

Чтобы не впадать в свойственные для Китая крайности, стоит упомянуть, что территорию страны уже долго объединяет общая письменность и, в отличие от Европы, здесь никогда не существовало национальных государств.

«Изначально в искажении китайской истории виноваты европейцы. В XIX веке европейские историки утверждали, что за 2000 лет Китай не изменился. Подобные высказывания подпитывали идеи национализма в Европе», – поясняет Палтемаа.

Когда джинн ориентализма вырывается на свободу, его трудно упрятать обратно в бутылку, как бы ни пытались современные ученые.

На Западе, да и в Китае по-прежнему широко распространено мнение, что в эпоху императоров страна была изолирована от внешнего мира, словно китайцев не волновало, что происходит за пределами их государства. Но это не так. Да, в эпоху Мин в XVI веке Китай на долгие десятилетия закрыл свое побережье: торговое судоходство было запрещено, а жителей прибрежных районов переселили вглубь страны. Однако это было сделано, чтобы противостоять набегам японских и португальских пиратов. Когда от пиратов избавились, эти меры отменили. Лишь в XVIII веке, уже при династии Цин, внешняя торговля стала предметом жесткого контроля из-за боязни иностранного влияния.

До этого Китай оставался вполне открытым государством. Иностранцы беспрепятственно пересекали границы, а китайцы торговали, в частности, с индийскими и персидскими купцами. Китай покупал заграничные товары и впитывал иностранные веяния. Еще в IV веке из Индии в Китай пришел буддизм, занявший здесь особое место. Во второй половине XX века коммунисты старались искоренить буддизм, но он по-прежнему находит последователей среди китайцев. На протяжении многих веков с Запада в Китай завозили множество фруктов, овощей и специй. Лошадей для военных нужд тоже покупали за границей – своих боевых коней у китайцев практически не было. Даже техника нанесения глазури на посуду проникла в Китай из эллинистической культуры в VI–VII веках. Освоив это ремесло, китайцы создали свой знаменитый фарфор, который долгое время оставался их основным экспортным товаром.

Возможно, репутация закрытой страны сложилась потому, что западная история переплелась с китайской именно в тот момент, когда Китай переживал период изоляции – в начале XIX века. Великобритания и Франция развязали против Китая две «опиумные войны»[9], принудив китайцев к соглашениям, которые открыли европейцам доступ к торговле по всему китайскому побережью. Гонконг попал под власть английской короны, а Макао был отдан португальцам. Пекин тоже стал открыт для иностранцев.

Опиумные войны начались после того, как высокопоставленный китайский чиновник решил сжечь крупную партию конфискованного английского опиума. Британцев это разозлило – выращенный в колониальной Индии наркотик был их, по сути, единственным и крайне выгодным экспортным товаром на китайском рынке. В Китае же опиумная зависимость стала серьезной проблемой, и к тому моменту торговля наркотиком уже долго находилась под запретом. Несмотря на расхожее мнение, китайцы курили опиум еще до появления здесь британцев. Так что европейцы не подсаживали китайцев на опиум, как произошло в ситуации с индейцами Северной Америки и алкоголем. Однако британские партии опиума были настолько огромными, а дозы – дешевыми, что это спровоцировало всплеск наркомании в Китае.

Начавшийся после этих войн период компартия Китая называет «столетием унижений»[10]. Считается, что «столетие унижений» продолжалось вплоть до 1949 года, то есть до прихода коммунистов к власти. Китайцы ощущали себя практически колонизированными, поскольку европейцы принудили самодостаточное государство открыть свой рынок и города для иностранцев. Западные страны присвоили некоторые административные функции – в частности, начали взимать таможенные пошлины, а на реке Янцзы появились иностранные военные суда. В то же время японцы подчинили себе Маньчжурию и Тайвань. Эта историческая рана ноет до сих пор, и коммунистическая партия искусно использует ее в своей пропаганде.

Наверное, один из самых распространенных западных мифов – это миролюбие китайцев. Китай сам постоянно подчеркивает, что на протяжении всей своей истории никогда ни на кого не нападал. Так он пытается успокоить остальной мир, стремясь при этом расширить свое влияние и даже территории. В последние годы Китай строил искусственные острова и военные базы в акватории Южно-Китайского моря, которые согласно международному праву ему не принадлежат.

На самом деле история Китая была отнюдь не мирной. Практически каждая китайская династия на определенном этапе воевала. Обычно расширение владений, равно как и смена династии, подразумевали насилие. В XVIII веке площадь Китая удвоилась благодаря завоеванию Синьцзяна, Тибета и Монголии.

«Пока Китай не стал жертвой западного колониализма, он был великой державой, которая постоянно расширяла свои границы», – рассказывает Лаура Палтемаа.

* * *

Еще один популярный – как минимум в Европе – миф связан со Второй мировой войной: компартия КНР утверждает, что именно доблестные китайские коммунисты разгромили японцев и освободили страну от гнета Японии.

Что же произошло на самом деле?

Перед войной Япония захватила ряд китайских территорий. К тому времени империя пала, и Китай был провозглашен республикой, однако страну быстро охватили хаос и гражданская война. Для стремившейся к расширению владений Японии Китай оказался легкой добычей. В 1937 году, чтобы одолеть японцев, сторонники консервативной партии Гоминьдан и воевавшие с ними китайские коммунисты объединили свои силы. Но основная заслуга в борьбе с японцами принадлежит Гоминьдану.

Палтемаа напоминает, что коммунисты провели лишь одно крупное сражение против японцев – и проиграли его. По большей части коммунисты откровенно избегали столкновений с японцами, сосредоточившись на партизанской войне против их марионеточных правительств в Северном Китае.

Члены Гоминьдана тоже порой уклонялись от борьбы с японцами, однако по сравнению с коммунистами их роль оказалась намного значительнее. В конечном итоге Гоминьдан ослаб под ударами японцев, что облегчило коммунистам победу над ним в гражданской войне.

Коммунистическая пропаганда забывает и о роли других союзников – США, Франции, Великобритании и СССР. Фактически именно американцы решили судьбу Китая в тихоокеанских сражениях, которые завершились атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки в 1945 году.

«Без помощи союзников Китай не смог бы одолеть Японию», – утверждает Палтемаа.

Сегодня в китайском политическом дискурсе история – наиболее щекотливая тема. Партия ревностно блюдет ее верное толкование, ведь выгодная коммунистам версия истории помогает им удерживать власть. Так, искажение роли коммунистов во Второй мировой войне позволяет им утверждать, что именно коммунистическая партия избавила страну от гнета колониализма и спасла ее от западных сверхдержав.

В последние годы этот миф лишь крепнет. Китай стремится усилить свое влияние на мировой арене. В каком-то смысле страна отвоевывает позиции, которые принадлежали ей ранее, – по крайней мере в экономическом отношении. Еще в XIX веке по объему ВВП Китай занимал первое место в мире.

Многие мрачные события недавнего прошлого из официальной трактовки либо просто исчезли, либо подверглись партийной редактуре. Даже поиск в интернете не даст объективной информации. Компартия боится, что ее авторитет, да и само существование окажутся под угрозой, если народ узнает правду и сможет свободно рассуждать о проблемах, которые создают коммунисты. И если жители Запада имеют неверное представление об истории Китая, то у самих китайцев в этом вопросе есть прямо-таки удивительные пробелы.

На Западе лучше, чем в Китае, знают о тех ужасах, что творились при Мао Цзэдуне, который правил с 1949 по 1976 год. Мао любил проводить широкомасштабные кампании, с помощью которых вдохновлял народ на продолжение революции и истребление инакомыслящих. Неудивительно, что такие кампании были сопряжены с человеческими жертвами. Китайские власти до сих пор не допускают публичного обсуждения голода 1959–1961 годов, который унес жизни десятков миллионов китайцев. Дело в том, что важнейшей причиной голода стала кампания «Большой скачок», которую инспирировал Мао. Ее целью было резкое увеличение урожайности за счет новейших методов ведения хозяйства, но техника подвела, и итогом стали ничтожно маленькие урожаи. Однако местные руководители, опасаясь наказания, докладывали в Пекин о выдающихся показателях. Даже малейшие сборы злаков вывозили из деревень в города, и в сельской местности люди начали массово умирать. Компартия объяснила голод катастрофически неблагоприятной погодой, зачастую и на Западе это считается главной причиной трагедии. Однако, по данным Лауры Палтемаа, в действительности погодные условия в то время были вполне обычными.

В западных странах образ Мао Цзэдуна в последние годы излишне демонизируется. Этому поспособствовал бестселлер «Неизвестный Мао», написанный супругами, писательницей Юн Чжан и историком Джоном Холлидеем. Мао здесь изображен чудовищем как в политике, так и в личной жизни. Так, авторы обвиняют его в смерти 70 миллионов человек – эта цифра была получена путем сложения наиболее критических оценок, относящихся к различным периодам правления Мао.

Серьезные историки-китаисты со скепсисом отнеслись к озвученным в книге утверждениям.

«В книге Мао наделен поистине дьявольскими чертами. Он действительно не был ангелом и ни в коем случае не заслуживает восхищения. Но нельзя утверждать, что все его действия были направлены исключительно на то, чтобы удержаться во власти. Хотя некоторых целей он добивался любой ценой», – считает Палтемаа.

Трагедия на площади Тяньаньмэнь в 1989 году в западном сознании тоже причудливо трансформировалась. СМИ зачастую пишут, что китайская армия убила там сотни студентов, выступавших за демократию. На самом деле все обстояло не совсем так.

Студенческие протесты начались весной 1989 года, помимо базовых демократических свобод участники требовали искоренения коррупции. Тяжелая экономическая ситуация подпитывала недовольство: к манифестантам присоединялись рабочие и даже солдаты с полицейскими, протестное движение вышло за рамки студенческих недовольств. Демонстрации проходили не только в Пекине, но и по всему Китаю.

Когда в ночь на четвертое июня на занятую протестующими площадь Тяньаньмэнь власти направили вооруженные войска, обычные горожане пытались воспрепятствовать продвижению танков и не пустить военных в центр столицы. Сотни или тысячи жертв этой ночи – точное число неизвестно – оказались простыми пекинцами, вставшими у солдат на пути.

К тому моменту, когда войска начали разгонять людей с площади, большинство студентов ее уже покинули. Достоверно неизвестно, погиб ли кто-то непосредственно на площади. Предположительно речь может идти о нескольких жертвах.

Данных о трагедии на площади Тяньаньмэнь очень мало, но даже те крупицы информации, которыми мы располагаем на Западе, недоступны в Китае – там «события четвертого июня» запрещено обсуждать. Многие китайцы моложе сорока и вовсе не знают, что произошло в 1989 году.

Великая Китайская стена видна с Луны

Китайцы преувеличивают возраст достопримечательностей и приукрашивают их историю

Туристы, приезжающие в Китай, полны надежд. Они хотят увидеть древние достопримечательности и чудеса природы – Великую Китайскую стену, терракотовую армию, пекинские хутуны и завораживающие горные пейзажи. Все эти места действительно достойны внимания, но ажиотаж вокруг них далеко не всегда соответствует действительности. Что и говорить об истории многих достопримечательностей – зачастую гиды и туристические брошюры откровенно вводят посетителей в заблуждение.

Я стою наверху Великой Китайской стены, в двух часах езды от Пекина. У меня под ногами – внушительное сооружение из каменных плит и щебня, на стенах по обе стороны растет пышный кустарник, виднеется даже пара деревьев. Вниз я стараюсь не смотреть: высота огромная. По ту сторону долины, на вершине другой горы – еще один отрезок стены. А что там, на дальнем склоне? Неужели третий кусочек? Вопреки распространенному мнению, Великая Китайская стена – вовсе не монолитное сооружение, которое тянется от моря в глубину страны. Однако именно так она обычно выглядит в туристических брошюрах: длинная, непрерывная, извилистая. На самом же деле Великая Китайская стена состоит из множества фрагментов и ответвлений. Бóльшая часть стены представляет собой просто вал, который за долгие столетия практически сравнялся с землей. Между кусками стены текут реки и встречаются другие естественные преграды.

О том, насколько трудно определить масштабы Великой стены, говорит хотя бы тот факт, что ее длину практически невозможно измерить. Как это сделать – приложить к карте линейку? И что считать концами стены? Учитывать ли протяженность всех сохранившихся отрезков и ответвлений? Выбирать ли конкретный участок, возведенный в определенную эпоху, и включать ли сюда уже исчезнувшие куски? Результаты подсчетов варьируются от 6000 до 21 000 километров. Но эти цифры могут оказаться намного больше: на территории Северного Китая и Монголии сохранилось множество древних укреплений, относящихся к Великой стене, которые обычно не учитывают при расчетах. Подчас сложно даже предположить, где именно она проходила, самое точное определение – «то тут, то там».

Обычно туристы приезжают посмотреть на Бадалин или Мутяньюй – это хорошо сохранившиеся фрагменты Великой стены неподалеку от Пекина. Наверх здесь нужно подниматься на фуникулере, поскольку зачастую стена проходит через горные вершины. Эти отрезки сложены из кирпичей, а широкую площадку наверху по бокам ограничивают зубцы. На пути встречается множество лестниц: стена тянется между сторожевыми башнями. Это и есть та самая Великая стена, которая известна во всем мире по фотографиям, именно она остается в памяти большинства туристов. Бóльшая часть сохранившихся фрагментов была построена в XVI веке, в эпоху династии Мин. Многие из них до сих пор не подвергались реставрации и сейчас находятся в запустении, тропинки к ним заросли и завалены камнями. К таким частям стены организуют пешеходные экскурсии, а вот без проводника там можно моментально заблудиться.

Некоторые даже ныряют к основанию стены в водохранилище Паньцзякоу, его воды скрывают кусок древнего укрепления. У одного из ныряльщиков, австралийца Питера Марини, я брала интервью для издания Helsingin Sanomat.

– Ежедневно 50 000 человек ходят по Великой Китайской стене пешком, и всего 50 человек в год решаются к ней нырнуть, – с энтузиазмом сообщил мне Марини. Он описал, как погрузился на 20-метровую глубину с фонариком для дайвинга, чтобы потрогать подводную часть стены, ведь свет туда не проникает из-за обилия мусора и водорослей.

Китайскую стену пристально разглядывали из космоса: еще задолго до космической эры считалось, будто бы стену должно быть видно с Луны. Это не так. Космонавты, побывавшие на околоземной орбите, сообщали, что видели стену в бинокль и даже невооруженным глазом, но при этом они находились на высоте лишь в несколько сотен километров. До Луны же – сотни тысяч километров. Узкая стена из серого кирпича и земляные насыпи сливаются с окружающим ландшафтом, так что разглядеть ее непросто даже находясь вблизи земной поверхности. Да и загрязненная атмосфера видимости не добавляет.

Обычно историю Великой Китайской стены рассказывают так: первые участки были построены местным населением для защиты от нашествий враждебных северных племен. Первый император Китая Цинь Шихуанди (221–210 гг. до н. э.) начал соединять разрозненные фрагменты, выстраивая настоящее укрепление. Таким образом, возраст стены исчисляют двумя тысячелетиями. В эпоху династии Мин (1368–1644) были построены участки, сохранившиеся до наших дней лучше всего.

В свою очередь, книга «Срывая покровы: переосмысление китайской истории» (Demystifying China: New Understandings of Chinese History) противоречит этой складной версии. Авторы развенчивают мифы об истории Китая, один из которых повествует о Великой Китайской стене. Профессор Питер Лордж из исследовательского Университета Вандербильда в США, занимающийся изучением Азии, убедительно доказывает, насколько неверное представление о Стене сложилось как у туристов, так и у самих китайцев.

«И современные жители Запада, и китайцы воспринимают Великую стену как основное и бесспорное воплощение китайской культуры. Это укоренившееся мнение об истории и значимости стены удивительно, ведь в древние времена ее как таковой не существовало. А после того как строительство завершили, пользовались ей недолго. Так что Стена – скорее исключение, нежели типичный образец культурного наследия Китая».

Во-первых, нет подтверждений тому, что во времена императора Цинь Шихуанди строительство полноценной стены на северной границе Китая было закончено. Да и те отрезки, что были возведены, представляли собой утрамбованные земляные валы. Непрерывную стену было практически невозможно построить, поскольку это потребовало бы привлечения практически всей рабочей силы новой династии. Письменных свидетельств о постройке, согласно профессору Лорджу, тоже не сохранилось, как и однозначных археологических доказательств существования законченной стены.

При более поздних династиях укрепления продолжали возводить, но теперь вдали от построек династии Цинь. С их помощью местные жители в основном решали локальные проблемы и отражали нападения грабителей с севера. То есть единой Стены, которая должна была сдержать натиск северян, не существовало. Когда монголы в итоге захватили Китай с севера и основали империю Юань (1271–1368), фрагменты стены и вовсе стали бесполезны, ведь они располагались посреди монгольских владений.

Питер Лордж напоминает, что та Великая стена, которую мы знаем, была сложена для защиты от северян лишь в эпоху династии Мин. Ее использовали начиная с XVI века и без особого успеха: она не смогла сдержать маньчжуров, захвативших Китай в середине XVII столетия.

Подводя итоги, можно сказать, что в Китае по сей день сохранились разрозненные фрагменты древних оборонительных сооружений, однако утверждение о двухтысячелетнем возрасте Великой Китайской стены – ложно. История наиболее протяженного участка стены, защищавшего границы государства, на самом деле насчитывает всего 500 лет, то есть она на полторы тысячи лет моложе, чем принято считать. Это значимое, но неудачное оборонительное сооружение прослужило всего каких-то сто лет. После этого стена веками разрушалась, пока ее не решили отреставрировать на радость туристам.

Образ Стены как древней и важной составляющей китайского наследия появился на свет, когда жители Поднебесной начали искать подтверждения своей благородной истории, а путешественники с Запада устремились на Восток в поисках новых впечатлений. Так Великая стена стала самым узнаваемым символом Китая.

Стена – важная часть китайской культуры. Про ее 2000-летнюю историю написано в школьных учебниках, а экскурсоводы рассказывают туристам официальную версию ее сооружения. Что и понятно: это звучит куда интереснее, чем рассказ об истинном возрасте и бесполезности этого укрепления.

Гиды, и не только китайские, вообще обожают рассказывать байки. Когда я приехала в Сиань увидеть терракотовую армию, мне поведали захватывающую историю ее находки. Терракотовая армия была обнаружена в 1974 году, когда местные крестьяне рыли колодец. Первый глиняный воин оказался целым, в то время как остальные выкопанные археологами фигуры были разбиты на куски. Впоследствии я проверила, так ли это: выяснилось, что и первый солдат был в таком же плачевном состоянии. Версия гида звучала слишком хорошо, чтобы быть правдой.

* * *

Мы привыкли считать, что Великий шелковый путь – это дорога, по которой в древности передвигались караваны китайских и европейских купцов. Главным товаром был шелк – отсюда и название. На самом деле «Шелковый путь» в 1877 году придумал географ Фердинанд фон Рихтгофен, которому нужно было как-то назвать одну из карт обширного атласа Китая. Активно использовать этот термин стали лишь в 1920–1930-е гг. Так что купцы, пользовавшиеся этим путем, не называли его «шелковым». Его вообще было трудно как-то назвать: никакой дороги, соединяющей Китай с Европой, не существовало, вместо нее была целая сеть дорог и тропинок через горы и долины. Каким-то участкам этого пути современники давали названия по крупным населенным пунктам, в которые они вели, например Самаркандский путь. В этой главе под Великим шелковым путем подразумевается именно сеть дорог, ведущих из Китая на Запад.

Некоторые путешественники проходили этот путь из конца в конец. Профессор истории Валери Хансен из Йельского университета пишет, что есть исторические сведения о европейцах, добиравшихся до Китая в XIII–XIV веках, и о достигших Европы китайцах. Хансен специализируется на истории Шелкового пути.

«Именно в это время, как и многие другие, свое путешествие совершил Марко Поло. Христианский монах Раббан Саума, в свою очередь, проделал путь из Китая в Европу. К сожалению, большая часть сохранившихся записей Саумы посвящена религиозным учениям и описанию встреч с церковными сановниками, так что о его впечатлениях о Европе нам ничего не известно», – пишет Хансен.

Марко Поло оставил после себя «Книгу о разнообразии мира», в которой среди прочего говорится о монгольском правителе Пекина Хубилае и его дворе.

На Великом шелковом пути шелк играл второстепенную роль. Согласно Хансен, важнейшими предметами торга были золото, серебро, благовония и лекарственные снадобья. Разумеется, в ходу были и местные товары: продукты и скот, одежда и ножи.

«У многих вызывает удивление, что хлорид аммония (нашатырь) неоднократно упоминается в документах, касающихся Шелкового пути. С его помощью смягчали кожу и понижали температуру плавления металлов», – рассказывает Хансен.

Но не только купцы пользовались Шелковым путем. Судя по археологическим раскопкам, путники были самые разные.

«Среди них были и королевские гонцы, посланные к другим правителям с дарами, и шпионы. Буддийские монахи, которые отправились учить или учиться. Художники и ремесленники, искавшие в новых местах применение своему мастерству. Но больше всего было тех, кто бежал от войны, разрушившей их родные поселения, в поисках пристанища».

Таким образом, по Шелковому пути вместе с беженцами перемещались новые мысли и идеи. Результатом такого смешения культур стали скульптуры и фрески в буддийских пещерах Могао, что в провинции Ганьсу.

«Они охватывают почти тысячелетний период и наглядно показывают, как художники черпали вдохновение из индийских, иранских и китайских культурных традиций».

Пещеры Могао – одно из самых впечатляющих мест, которые мне довелось увидеть в Китае. В каменных стенах вырублены сотни больших и маленьких ниш, и в каждой из них возвышаются, восседают и возлежат будды. Фрески изображают религиозные сюжеты и верблюжьи караваны – свидетельства существования Великого шелкового пути.

«Считается, что его прекратили использовать к началу XVI века, когда европейцы открыли морской путь в Азию. Но, разумеется, по старым дорогам ходили еще долго», – говорит Хансен.

Сегодня Великий шелковый путь переживает второе рождение. Китай тратит огромные суммы на прокладку железнодорожных и морских маршрутов для товарообмена с Западом. Официально проект называется «Один пояс, один путь»[11], на практике речь идет о новом Шелковом пути. Один из его отрезков в виде железной дороги уже дотянулся до Финляндии.

«Проект китайского правительства показывает, насколько притягательна идея Шелкового пути. И у Китая есть все шансы возродить его уже в наши дни», – утверждает Хансен.

* * *

Приезжающие в Пекин туристы обычно думают, что знаменитые столичные хутуны – это какие-то особенные дома. На самом же деле хутун – это переулок. Сам термин происходит от монгольского слова, означающего «колодец». История хутунов берет свое начало в эпоху правления монгольской династии Юань (1271–1368). С тех пор хутуны стали негласным символом Пекина.

Что такое хутун? Вопрос кажется простым, но ответить на него сложно. Тем не менее датчанин Ларс Ульрик Тум попытался. Вместе с другом он управляет небольшой компанией Beijing Postcards, которая давно уже собирает исторические фотографии и факты о старом Пекине.

«Хутун в моем представлении – это тесная улочка между стенами».

Стены эти тянутся почти непрерывно, охватывая кварталы. За ними вокруг внутренних двориков живут обычные горожане. Трудно дать хутунам однозначное определение, поскольку за последние века и в особенности десятилетия они претерпевали невероятные изменения. Изначально за стенами хутунов располагались низкие домики, однако сегодня там может стоять обычная многоэтажка или несколько. Для местных жителей подобные дома – часть хутуна, хотя западные туристы такие хутуны не узнают.

Я представляю себе хутуны как узенькие улицы, где за низкими серыми стенами скрываются жилища. Это могут быть постройки столетней давности, однако многие из них переделаны, отремонтированы, разделены на части или расширены. Здесь постоянно что-то сносят или строят. Летом в этих переулках кипит жизнь: белье сушится прямо над головой, жители едят, пьют и сплетничают, сидя на низеньких табуретках у входных дверей, мужчины режутся в карты в тени деревьев, растущих вдоль улочек. Атмосфера здесь изумительная. Хутуны – это и есть настоящий Пекин.

Ларс Ульрик Тум напоминает, что до прихода к власти коммунистов хутуны выглядели по-другому: за одними воротами обычно скрывался единственный внутренний двор и сад, вокруг которого располагалось жилище. Это была частная собственность, наружную дверь держали на замке и не выносили домашнюю жизнь на улицу. С приходом новых времен дворы стали делить между собой несколько семей, в садах появились дополнительные домики, и люди стали проводить время на улицах.

Я не могу представить себе хутуны без баров и магазинчиков, находиться здесь – одно удовольствие: вкусные блюда и коктейли, лекции и даже стендап и бурлеск-шоу. В наше время хутуны притягивают все больше хипстеров, богемы и туристов, что не всегда радует местных жителей. Некоторые переулки стали шумными и многолюдными торгово-ресторанными зонами.

В последние годы, к ужасу завсегдатаев местных заведений, чиновники стали наводить в хутунах порядок – то есть просто заложили входы в бары и магазинчики кирпичными стенами. Хутуны «реставрируют». Одни магазины смогли продолжить работу, другие – нет. Весной 2017 года я с грустью наблюдала, как каменщик закладывал кирпичами окна и двери моего любимого коктейль-бара «Маомаочун». Немало вечеров я провела, сидя на узеньких скамейках этого заведения, вдыхая ароматы свежих фруктов и специй.

Европейцы не всегда интересовались хутунами.

«Сто лет назад хутуны вообще не упоминались в литературе, хотя тогда они занимали значительную часть Пекина. К тому же хутуны были не самыми приятными для прогулок местами, даже улицы там долго оставались немощеными», – рассказывает Ларс Ульрик Тум.

В 1920-е годы, чтобы подчеркнуть отличие хутунов от новых районов, использовали термин «Лао Бэйцзин» (Старый Пекин). Тум предполагает, что о хутунах на Западе стали говорить где-то в 1970-е, слово прижилось, и хутуны стали частью любопытного восточного колорита.

В XVIII веке во время правления императора Цяньлуна на карте Пекина насчитывалось более 3000 хутунов. По словам Тума, сейчас их осталось около тысячи, а по некоторым оценкам – и того меньше, многие хутуны сровняли с землей, а на их месте построили небоскребы.

В преддверии Олимпиады 2008 года хутуны сносили особенно рьяно. Их считали отсталым, безобразным и нефункциональным жильем. Учитывая количество обитателей, низенькие постройки в самом сердце города занимали неоправданно много места. Горожане стыдились бедняков, которые в основном населяли хутуны. Целью последней волны натиска стало уничтожение лавочек, которые держали малоимущие переселенцы. Таким образом людей вынудили вернуться в их родные города и деревни, что отчасти решило проблему перенаселения китайской столицы.

Снос хутунов особенно расстроил туристов и живущих в Пекине экспатов. Вряд ли они понимают, что большинство коренных жителей сами хотели, чтобы эти кварталы снесли. В качестве компенсации горожане получают средства на покупку комфортного современного жилья. Им больше не нужно пользоваться общественным туалетом, как это приходилось делать в некоторых хутунах. Конфликты с чиновниками в основном касаются размеров компенсаций. Разумеется, многие китайцы, в особенности образованные и разбирающиеся в искусстве, осознают историческую ценность хутунов. Молодежь зачастую стремится снять там жилье, и неважно, что зимой спать придется в шапке. В Пекине есть даже общественные организации по защите хутунов. Но самые громкие голоса раздаются с Запада.

«„Спасите хутуны!“ А что там спасать-то?» – задается вопросом Тум.

Хутуны строились во времена династий Юань, Мин и Цин, а впоследствии неоднократно перестраивались. Не совсем понятно, какую часть приписывать к историческому наследию. Тум считает, что старые кварталы Пекина необходимо сохранять в первозданном виде, чтобы те демонстрировали разные пласты истории.

Хутуны подвергались реставрации, но зачастую результат выглядит странно. Самый жуткий пример можно увидеть на южной стороне площади Тяньаньмэнь. На месте старого квартала построили широкий, вытянутый «псевдохутун», который обрамляют стилизованные под старину здания. Туристов здесь ждут, в числе прочего, «Старбакс» и «Макдональдс». Судя по всему, большинству китайцев этот новодел по вкусу – в основном сюда едут именно местные туристы. Их представления о красоте сильно отличаются от европейских. Большинство из них не видит ничего хорошего в бедных районах, приходящих в упадок: ведь они только-только сменили уличные нужники на квартирные санузлы, а колодцы – на водопроводные краны. Они предпочитают делать селфи на фоне декоративных улиц, демонстрирующих не только богатую историю Китая, но и его нынешнее благосостояние.

Точно так же приукрашивают туристические места по всему Китаю. Деревни и небольшие городки вылизаны до такой степени, что начинают напоминать парки развлечений. Местные жители в национальных костюмах или приехавшие издалека торговцы, выдающие себя за местных, продают с лотков поделки, безделушки и лакомства.

* * *

У популярных достопримечательностей редко заметишь западных туристов – их число ничтожно по сравнению с невероятным количеством китайцев и иностранцев из соседних азиатских государств.

Аналитическое агентство «Центр изучения Китая и глобализации» в 2017 году опубликовало статистику, согласно которой 80 % туристов прибывают в Китай из Гонконга, Макао и Тайваня, да и остальные в основном из Азии. Китай был бы рад большему потоку туристов с Запада, но в международных СМИ то и дело мелькают новости о местной экологии и продовольственных скандалах, сокращая количество желающих.

Внутренний туризм в Китае настолько развит, что у популярных достопримечательностей круглый год толпится народ. Европейцам лучше запастись терпением. Если воспринимать сутолоку как повод для новых впечатлений, поездка сложится куда веселее. За пределами Пекина и Шанхая стоит быть готовым к бесконечным просьбам китайцев о совместном фото. Зачастую для них сфотографировать иностранца – намного интереснее, чем запечатлеть древние статуи Будды. Многие китайские туристы из глубинок впервые видят европейцев именно в таких поездках.

Во время государственных праздников и отпусков достопримечательности лучше вообще не посещать. На Великой Китайской стене собирается столько людей, что им приходится брести друг за другом гуськом. Я училась на своих ошибках: мне довелось потолкаться под проливным дождем на тесных улочках древнего города Фэнхуан, дыша в затылок еще сотням человек, запрудившим это место в Цинмин – китайский день поминовения предков. Я в голос ругалась на финском, проклиная все на свете. Спустя несколько дней после окончания горячего сезона я приехала на прекрасный пляж в Бэйдайхэ – и толпы туристов вспоминала как страшный сон. Вместо того чтобы в буквальном смысле бороться за место под солнцем, я с удобством расположилась на пустынном берегу.

Природой в Китае принято наслаждаться совсем не так, как в Финляндии. По заповедным тропинкам китайцы любят ходить группами, а какое веселье в компании без криков, смеха и песен?

Желтые горы в провинции Аньхой – одно из самых красивых мест, которые мне довелось увидеть. Добравшись до вершины, я смотрела на отроги соседних гор, где каменные глыбы напоминали то обезьяну, то медведя. На склонах почти горизонтально росли забавные кривые деревца, мимо проплывали облака. Внезапно группа туристов неподалеку начала что-то скандировать под руководством гида. Компания позади меня врубила музыку. Среди утесов гуляло эхо: ОГО! Чудесный пейзаж! Сфоткай меня! УРААААА!

Китайские горожане отвыкли от природы, и это заметно, например, когда они приезжают в Лапландию. В турагентствах Рованиеми рассказывают, что помимо северного сияния и Санта-Клауса китайцев интересуют экскурсии по лесам и национальным паркам. Однако для счастья им достаточно пройти сотню метров по тропинке и сорвать пару ягод черники. Для многих заменой вылазке на свежий воздух становится ночь в коттедже с прозрачной стеной – так можно любоваться заснеженными деревьями, оставаясь в тепле. Еще большей популярностью среди китайцев пользуются летние коттеджи на юге Финляндии – главное, чтобы домик был симпатичный и оборудованный всеми удобствами. Ну и, разумеется, всегда в почете такие популярные достопримечательности, как монумент Сибелиуса и крепость Суоменлинна.

Но не все пожелания китайских туристов так предсказуемы: моя лучшая подруга из Китая во время своего последнего визита в Финляндию попросила показать ей молодого мускулистого папашу с татуировками и ребенком в коляске. Оказалось, что подобные фотографии из северных стран популярны в китайских соцсетях. Увы, это пожелание мне исполнить не удалось – Финляндия тоже не всегда оправдывает ожидания китайских туристов.

Китайцы дурно воспитаны

Манеры китайцев разительно отличаются от европейских

Приезжая в Китай, многие туристы сразу же сталкиваются с грубостью местных жителей. В очередях все толкаются локтями. Таксисты хамят и огрызаются на пассажиров. Продавцы нехотя швыряют товары на прилавок, а если и улыбнутся, то, скорее всего, потому что пытаются продать что-то втридорога. Конечно, далеко не все так себя ведут, но в Китае приходится чаще сталкиваться с грубостью, чем в Финляндии, жители которой тоже не славятся своим дружелюбием.

И все же осмелюсь утверждать, что название этой главы – миф. Китайцам не чужды манеры, однако подчас они отличаются от наших или проявляются только в определенных ситуациях. Это начинаешь понимать по прошествии некоторого времени.

Китайский этикет делится на два вида – частный и публичный. Сперва сравним, как принято относиться к окружающим в Китае и других странах. Одна моя знакомая финская семья переехала в Пекин из Токио и после учтивости японцев была в ужасе от китайской грубости. Как-то раз их пригласила на ужин семья китайцев. Хозяева церемонно встретили гостей у порога, с учтивой улыбкой усадили, щедро угостили и осыпали комплиментами. Хозяева старались исполнить любое, даже невысказанное желание своих гостей. «Отчего же манеры китайцев вдруг изменились?» – задавался вопросом потрясенный глава финского семейства.

Дело в том, что на улицах китайцы могут толкаться и грубить незнакомцам, но с гостями, соседями и сослуживцами эти же люди обходятся дружелюбно и услужливо.

«Публичную и частную жизнь в Китае воспринимают иначе, чем на Западе», – говорит пекинский профессор Го Сяоцун. Он возглавляет факультет культуры и коммуникации в Университете международных отношений и привык разбираться в тайнах поведения китайцев.

«Для китайцев самое важное – семья и близкие люди, тогда как на Западе в большей степени исходят из принципов гражданского общества. Если китаец встретит родственника, он придержит для него дверь и уступит место в метро. В Европе же все относятся друг к другу одинаково», – обобщает Го.

Иными словами, на первом месте – близкие, все остальные – на втором.

В Китае семья и клан традиционно в почете. Раньше было обычным делом, если все жители города носили одну и ту же фамилию. В сельской местности до сих пор остались деревни, где преобладает одна фамилия, а все крестьяне – родственники. Несмотря на то, что китайцы подчас до крайности патриотичны, в личных вопросах они по-прежнему полагаются исключительно на круг близких людей и заботятся только о нем. Близкие – это поддержка, на которую можно рассчитывать в любой ситуации.

Профессор Го объясняет трепетное отношение к близким важностью понятия гуаньси, то есть связей. В Китае именно они помогают найти работу, избежать налогов и чрезмерной бюрократии. Одна моя подруга получила права благодаря связям отца. По ее вождению было заметно, что в автошколе она не появлялась, и мне с пассажирского кресла приходилось объяснять, в какую сторону крутить руль при езде задним ходом.

Когда я общалась с руководителями финских компаний в Китае, они в один голос говорили о своем недоверии к местным сотрудникам. Один из них даже рассказал, что не мог делиться со своим персоналом сведениями, представляющими интерес для конкурентов. Его работники были преданы не компании, а родственникам и друзьям. Если бы те спросили о делах фирмы, работник мог разболтать даже коммерческую тайну.

Связанные такой порукой люди по возможности помогают друг другу и всегда уважают своих. В этот круг доверия могут входить знакомые по работе или увлечениям, но в его центре всегда остается семья. Особенно важную роль гуаньси играет в деревнях.

«Отчасти поэтому молодежь стремится в города. Там жизнь не зависит от связей – в городе можно пробиться благодаря таланту, а не только гуаньси», – говорит профессор Го.

Разница между городом и деревней заметна даже в манерах. Го считает, что жители крупных городов, таких как Пекин и Шанхай, почти так же вежливы, как европейцы. Высокообразованные китайцы, как правило, хорошо воспитаны, а уровень образования горожан за последние двадцать лет существенно вырос. От людей с высшим образованием в обществе ожидают безупречного поведения. Го полагает, что в глаза в основном бросаются манеры бедных и неотесанных деревенских трудяг. В больших городах их много – они работают на стройках, убирают улицы и развозят заказы на мопедах.

«По крайней мере мы сами считаем, что стали более воспитанными. Возможно, вы, европейцы, видите ситуацию иначе», – резюмирует Го.

В целом я согласна с профессором, но, к примеру, некоторых таксистов – коренных пекинцев я все равно считаю грубиянами. Правда, образованием они похвастаться не могут. В метро обычно именно я уступаю место пожилым, а в очередях приходится быть начеку, чтобы передо мной никто не вклинился.

Если сравнивать китайцев с японцами и тайцами, именно жители Поднебесной – самые невежливые. Скорее всего, одна из причин этого – политические репрессии времен Мао Цзэдуна (с 1949 по 1976 год). В частности «культурная революция»: в рамках этой кампании интеллигенция с ее хорошими манерами подверглась гонениям. Излишняя учтивость стала признаком гнилой буржуазности. Граждан склоняли к доносам и нападкам друг на друга. Более того, целое поколение осталось без образования, что не могло не сказаться на его воспитании.

По мнению профессора Го, китайцам претят жесткие правила. В Таиланде, к примеру, люди разных социальных сословий и возраста должны кланяться по-разному, здороваясь и прощаясь. В Японии стиль общения зависит от статуса собеседника.

«Мы, китайцы, стремимся быть просто вежливыми. Строгие формальности нам ни к чему».

Есть в Китае и третий, особый уровень этикета: с посторонними можно вести себя бесцеремонно, со знакомыми – любезно, но с самыми близкими забываются все условности. Я испытала это на себе во время путешествия с китайскими подругами. Иногда за столом я говорила «спасибо» и «пожалуйста», и их это стало раздражать. Одна из подруг заявила, что это их обижает, – в дружеской компании церемонии ни к чему. После чего протянула руку и скомандовала:

– Соль!

Повеяло чем-то родным. Ведь именно так мы общаемся с домашними в Финляндии. А вот, к примеру, американцам подружиться с китайцами может быть не так просто. Профессора Го моя история позабавила. Он подтвердил, что мне и вправду удалось завести в Китае добрых друзей.

«Это хорошо, если китаец забывает о любезностях. Значит, вы сблизились по-настоящему. Чем вежливей ведешь себя с кем-то, тем больше между вами расстояние, а с настоящими друзьями о манерах можно не переживать».

Китайские нормы приличия отличаются от европейских, прямолинейные вопросы китайцев о зарплате и весе могут смутить туриста. Всякий раз, когда я возвращалась из отпуска, моя пекинская горничная говорила: «Ты поправилась» или «Ты похудела», – независимо от того, изменился ли мой вес. Прошло какое-то время, прежде чем я догадалась, что это был вежливый китайский способ проявить участие: я помню, как ты выглядишь, я вижу, как ты меняешься. На самом деле не имело никакого значения, поправилась я или нет. Мы ведь тоже без всякой задней мысли восклицаем: «Прекрасно выглядишь!» или «Ты с каждым днем молодеешь!».

* * *

В глазах европейца китайцы зачастую не придерживаются даже самых простых норм. В автобусах они запросто ковыряются в носу. В аэропорту многие стригут ногти на ногах. За едой чавкают и хлюпают. Вечерняя прогулка бабушек в оживленном парке сопровождается ритмичным попукиванием.

В Пекине и Шанхае в целом куда чище, чем в провинциях. Один мой финский знакомый провел в китайской столице неделю и ни разу не видел, чтобы кто-то плевался на улице. Казалось, он был разочарован. Я же, в свою очередь, наблюдала, как наиболее воспитанные пассажиры пригородного автобуса открывали окна и отхаркивались в них на ходу. Большинство же попросту сплевывало на пол и растирало плевки ботинком, словно окурки. Видимо, это растирание и было проявлением хороших манер.

Европейцы морщатся (иногда даже от боли в отдавленных ногах), когда китайцы ломятся в вагоны метро, автобусы и кассы. В часы пик в транспорте царит неописуемая давка. Китайцев с детства учат, что в такой густонаселенной стране за все нужно бороться, будь то место в престижном университете или городском автобусе. Таков их менталитет.

На железнодорожных платформах пассажиры до сих пор выстраиваются в длиннющие очереди задолго до прибытия поезда, а ведь сегодня почти все заранее покупают билеты с местами. Путешествуя с китайской подругой, я стремилась выходить из зала ожидания лишь когда в поезд зашли практически все пассажиры, чтобы не толпиться. Подруга вздыхала и дергалась, хоть и понимала, что мы ничего не потеряем и места нас дождутся. «Ничего не могу с собой поделать», – оправдывалась подруга. В наши дни культура ожидания в Китае меняется, и в аэропортах уже можно увидеть китайцев, которые спокойно сидят вплоть до начала посадки.

Поражает и некоторый анархизм местных жителей. Здесь прикуривают прямо под знаком, запрещающим курение. Автомобили не останавливаются перед «зеброй», а пешеходы перебегают дорогу на красный. Китайцы словно проверяют, какие правила на самом деле работают, а какие нет. Пекинские власти неоднократно запрещали курение в заведениях, но прекратилось оно лишь когда рестораторов начали штрафовать. С началом весны вступает в силу запрет на уличные террасы при забегаловках. Они действительно исчезают, однако спустя пару недель на улице словно невзначай появляется стол со стульями. Потом еще и еще – и не успеваешь глазом моргнуть, как терраса снова работает.

По словам профессора Го, китайцы хотят сами решать, когда придерживаться правил, а когда нет. К запретам у них подход гибкий. Вот почему они вскакивают с места в самолете, в то время как знак «Пристегните ремни» еще не погас. Им кажется, что это безопасно. Эту анархистскую жилку Го считает одним из секретов богатства китайской культуры.

«Раньше китайцы вообще не обращали внимания на правила поведения в общественных местах, однако сейчас это происходит все реже», – говорит он.

* * *

Мифы о Китае тоже переменчивы. Еще несколько лет назад название этой главы могло бы оказаться совершенно иным. Многие европейцы перед поездкой в Китай считали, что китайцы – очень вежливый народ: ведь азиаты славятся хорошими манерами. Многие финские туристы успели познакомиться с дружелюбием улыбчивых тайцев, о поклонах японцев тоже все наслышаны – даже те, кто в Японии не бывал. Казалось бы, китайцы относятся к той же гипервежливой компании.

Этот стереотип с треском обрушился после того, как начался бум китайского туризма. В поездках китайцы далеко не всегда ведут себя образцово, об их варварском поведении дома и за границей начали говорить мировые медиа. Одна туристка позволила ребенку справить большую нужду прямо на платформе метро, другая – в автобусе, третья – в коридоре аэропорта. Китайцы оставляют надписи и рисунки на стенах Луксорского храма в Египте и на древних статуях Будды у себя на родине, вытаптывают и ломают коралловые рифы.

Особую известность получило поведение китайцев в самолетах. Сколько раз они открывали аварийные выходы, чтобы подышать свежим воздухом или быстрее выбраться наружу! На одном из рейсов дошло до того, что группа китайских туристов, недовольных посадочными местами, облила стюардессу горячей лапшой.

Разумеется, в СМИ попадают только самые вопиющие случаи, но я и сама неоднократно наблюдала, как невоспитанно ведут себя китайцы именно в самолетах. Они болтают по телефону, хотя это запрещено, мусор швыряют прямо в проход и вскакивают на ноги, как только шасси самолета касаются земли.

Китайцы с ужасом видят, как рушится их репутация. В своих соцсетях они сокрушаются о потере лица и начинают всерьез думать, что отдельный человек за рубежом представляет всю нацию. Для них становится нормой перед поездкой за границу купить новой одежды или сходить к парикмахеру, ведь в глазах иностранцев нужно выглядеть представительно!

Государство проводит различные кампании по «окультуриванию» граждан. В популярной телепередаче рисованные панды едут в Австралию, где начинают свинячить, рисовать на стенах граффити и мочиться на улицах – то есть показывать, как нельзя себя вести в поездках. А еще в Китае существует черный список для невоспитанных туристов. Угодившим в него выезд за границу может быть закрыт на долгие годы, поскольку туроператоры регулярно следят за обновлениями базы нарушителей.

Пользователи соцсетей часто с возмущением пишут о том, что лишь малая часть китайских туристов ведет себя по-свински. И это чистая правда. Но если один-двое из группы лезут без очереди, то запомнят именно их.

Некоторые истории обрастают красочными подробностями. В 2017 году группа китайцев приехала в Рованиеми полюбоваться на северное сияние, но погода подвела – и они ничего не увидели. Поговаривали, что обозленные туристы набросились на финского гида с кулаками, хотя на самом деле все обошлось словесной перепалкой.

Да, после китайских туристов пол в ресторане иногда действительно покрывается плотным слоем мусора. Правда и то, что в церкви и мечети китайские туристки пытаются пройти в мини-юбках, что называется, «выше ватерлинии». Но это не означает, что они пытаются кого-то оскорбить или им все равно. Просто они привыкли вести себя так на родине. За пределами крупных городов в ресторанах принято смахивать мусор со стола прямо на пол, а его обычно много – палочки завернуты в бумагу, да и одноразовая посуда зачастую подается в пленке. После обеда пол с трудом удается разглядеть под слоем мусора. Но если никто не объяснил туристу правил поведения, откуда ему знать, что в поездке надо вести себя иначе?

Похоже, что в последние годы поведение китайских туристов становится лучше. Многие путешествуют не в первый и даже не в десятый раз, это становится привычным делом. К тому же подействовали просветительские кампании, да и советы экскурсоводов стали более толковыми. Когда я по заданию Helsingin Sanomat писала о китайских туристах в Рованиеми, мне довелось познакомиться с владельцем китайской туристической фирмы Чжао Таном. По его словам, он всегда предупреждает клиентов о том, что не стоит толкаться на улицах или вплотную подходить к финнам. Курить в отелях тоже стали меньше, после того как появились предупреждающие таблички на китайском. Правила легче соблюдать, когда их понимаешь.

На Западе говорят о лавине китайских туристов, однако то, что мы видим, – лишь вершина айсберга. Менее чем у десяти процентов китайцев есть паспорта, но гости из Поднебесной уже сейчас составляют самую большую долю среди туристов, и она продолжает расти. Если в 1998 году китайцы совершили 8,4 миллиона поездок за рубеж, то к 2017 году это число выросло почти до 130 миллионов, сообщает Государственное управление по делам туризма КНР. Правда, основная «заграница» для них – Гонконг, поскольку даже для поездок туда жителю материкового Китая необходим паспорт.

Мы еще долго будем сталкиваться с китайскими туристами, впервые выехавшими за пределы своей страны. И чем больше среди них будет провинциалов, тем примитивнее окажутся их манеры.

Мы ужасаемся привычкам китайцев, но и сами подчас кажемся им неотесанными. То, что для нас привычно, китайцу может показаться неприемлемым – и наоборот. Например, даже неглубокое декольте считается в Китае бесстыдством. Неприлично показывать зубы, поэтому многие смеются, прикрывая рот рукой. Гостя следует проводить как минимум до лифта, а лучше – до самой улицы, после чего надо продолжать махать ему вслед, пока тот уходит.

Китайцы считают, что в поездках с компанией друзей каждый просто обязан смеяться и шуметь: это говорит о том, что все довольны. Безмолвная группа финских туристов покажется им похоронной процессией. В западных магазинах китайцам тоже приходится подстраиваться под непривычные обычаи – их заранее предупреждают о нерасторопных западных продавцах, которые могут обслуживать только одного покупателя за раз.

Пожив в Китае какое-то время, я узнала, что на людях жена обязана быть тише и скромнее мужа. Я не изменила своего поведения, хотя в глазах китайцев наверняка не раз опозорила супруга. Путешествуя по Китаю, я обычно надевала самые поношенные вещи, которые было не жалко запачкать. Мои местные спутники ужасно смущались: остальные туристы были одеты с иголочки. Наверняка китайцы думали, что я совершенно не воспитана. В их глазах я представляла не только свою нацию, так что опозорила и финнов, и других европейцев, да и вообще всех жителей Запада одним махом.

Долгое время китайским семьям разрешалось иметь лишь одного ребенка

Если кампания называется «Политика одного ребенка»[12], логично предположить, что ее суть состоит в ограничении количества детей на семью: одна семья – один ребенок. Но это не совсем так

Политика одного ребенка проводилась в Китае с 1980[13] по 2015 год, но в ней было столько исключений, что на практике речь шла о «политике полутора детей». Для сельской местности действовало самое важное исключение: если первой на свет появлялась девочка, семья имела право завести еще одного ребенка. В деревне залогом достойной старости всегда оставались сыновья – именно они заботились о родителях преклонного возраста.

Работая над книгой «Нация одного ребенка» (One-Child Nation), я познакомилась с семьей, в которой детей было семеро! Появились они втайне от властей: мать семейства, госпожа Ванг, родила младших в отместку чиновникам, которые нарушили свое обещание и не зарегистрировали старших, появившихся на свет незаконно. Судьба миллионов детей, растущих в Китае без документов, сурова, поскольку в большинстве случаев они даже не могут пойти в школу.

Богатые могли обойти ограничения: за незаконных детей полагались штрафы, которые состоятельные люди выплачивали без труда. Бедняки же на годы увязали в долгах.

Несмотря на многочисленные лазейки в законе, китайцы в конце концов смирились с политикой одного ребенка. А вот для государства она обернулась проблемой, поскольку пенсионеров в будущем окажется существенно больше, чем трудоспособных граждан. Кто тогда позаботится о стариках и станет оплачивать их пенсии и лечение? В 2016 году после долгих колебаний Китай перешел к политике двух детей. Но на основании свежей статистики рождаемости можно сказать, что китайцы не особо жаждут прибавления в своих семействах.

* * *

На Западе бытует мнение, что китайских девочек-сирот удочеряют европейцы, потому что на родине они никому не нужны. Специалист по азиатским странам профессор Кей Энн Джонсон из США доказала, что это лишь распространенное заблуждение. Таких девочек охотно принимали китайские бездетные или желавшие завести девочку пары, просто зачастую эти усыновления проходили неофициально и семьи сами обо всем договаривались. Однако в 1990-е годы власти Китая усложнили процесс любого усыновления. В итоге детские дома оказались переполнены, и девочек стали брать к себе семьи из-за рубежа.

Еще одно расхожее мнение, связанное с политикой одного ребенка, гласит, что в результате успеха кампании прирост населения сократился слишком сильно. По официальным данным, Китай не досчитался 400 миллионов новых граждан. Согласно демографу Цай Юну, на самом деле озвученную ранее цифру можно смело делить пополам. И причиной такому демографическому спаду послужила не только политика одного ребенка. Еще до ее введения в 1970-е годы действовала более мягкая программа по регулированию рождаемости, которая за 10 лет урезала количество новорожденных куда сильнее, чем более жесткие меры последующих 35 лет. Число детей сокращалось бы в любом случае по мере развития Китая, как это происходит во всем мире. Массовая насильственная стерилизация и аборты были излишни – гораздо эффективнее оказалось просвещение и раздача средств контрацепции, считает исследователь Сюзан Гринхог.

Вопреки царящему на Западе мнению, у политики одного ребенка были свои плюсы. Горожане, в семьях которых на свет появлялись девочки, начали относиться к ним как к мальчикам: девочкам стали давать возможность получить хорошее образование. Благодаря политике одного ребенка в Китае появилось множество молодых, образованных и целеустремленных женщин.

Тибетцы – мирная нация

На Западе восхищаются угнетенными Китаем народами

В западном сознании есть устоявшееся представление о Тибете: у подножия Гималаев, на Тибетском нагорье, живет самая мирная нация на планете – пасущие яков и овец тибетцы. Китай притесняет тибетцев, но все сопротивление этих набожных буддистов сводится к актам самосожжения. Страдания Тибета начались после захвата его Китаем в 1950 году[14]. Далай-лама, духовный лидер тибетцев, живет в изгнании в Индии и известен во всем мире как самый добрый и кроткий правитель на земле. Он награжден Нобелевской премией мира, а Китай его почему-то преследует.

Иными словами, тибетцы в нашем понимании – практически идеальные люди, настоящие герои из далекой восточной страны.

Однако есть у медали и обратная сторона, которую на Западе игнорируют. Это противоречие констатирует исследователь Сонья Лаукканен, в своей диссертации по антропологии она пишет о влиянии туризма на самовосприятие тибетцев. Кроме того, она изучает сложившиеся на Западе представления о Тибете. Лаукканен жила в Китае с 2009 по 2012 годы и бóльшую часть этого времени провела в национальном парке у подножья священных гор Мэйли в автономном округе Дицин, что в провинции Юньнань. На крутых склонах субтропический климат превращается в высокогорный, и парк манит туристов, в особенности китайских. Работая над диссертацией, Лаукканен попутно содержала гостевой дом в местной деревне, где жило порядка 350 человек – они выращивали злаки и виноград, собирали грибы и целебные травы в горах, обслуживали туристов. Так что с бытом тибетцев Лаукканен знакома не понаслышке.

«Когда я говорю, что тибетский вопрос не настолько однозначен, как мы привыкли считать, мои финские друзья думают, что я выступаю против далай-ламы. Я не сомневаюсь, что далай-лама – хороший человек. И была бы на седьмом небе от счастья, встретившись с ним. Но не стоит его обожествлять», – говорит Лаукканен.

Если о «хороших парнях» – тибетцах – говоришь что-то негативное, тебя причисляют к стану «плохих парней» – китайцев. И действительно, на тибетской земле китайцы – плохие парни. То, что западные СМИ рассказывают о китайских чиновниках, почти всегда правда. Международные организации по защите прав человека Human Rights Watch и Amnesty International сообщают, как Китай попирает в Тибете свободу слова, собраний и вероисповедания. Тибетцы подвергаются арестам и избиениям, за ними повсеместно следят, а в их домах устраивают обыски. Уничтожаются тибетские монастыри, монахов и монахинь выгоняют на улицу. Искореняется культура. К примеру, весной 2018 года Китай приговорил к пяти годам тюрьмы активиста Таши Вангчука, который в одном интервью выступил за школьное обучение на тибетском.

В то же время не все, что мы знаем о тибетцах, – истина. Например, не такой уж они мирный народ. Американская журналистка Джослин Форд сняла документальный фильм «Скитаясь без дома» (Nowhere to call home), в котором показала женщину по имени Цанта, перебравшуюся из Тибета в Пекин. Каждый раз, приезжая в родную деревню, Цанта боится, что свекор зарежет ее или отберет сына. У родителей Цанты было четыре дочери – три пытались покончить с собой. Если верить фильму Форд, то жизнь в тибетской деревне тягостна и наполнена нищетой и насилием. Женщин там ни во что не ставят. Цанта говорит: «Мужчины здесь выясняют отношения на кулаках, а женщины таскают друг друга за волосы». Цанта вынуждена объяснять ребенку, что, в отличие от родного села, в Пекине косо смотрят на дерущихся мальчишек.

Конечно, нельзя судить обо всех тибетцах по одной семье и одной деревне, но печальная женская доля – вряд ли проблема одного-единственного тибетского села. Например, о притеснении женщин в Тибете и тибетских общинах за рубежом откровенно повествует блог «Реальность тибетской женщины» (Tibetan Women’s Reality). Его автор, живущий за границей, сокрушается, что насилие над женщинами замалчивают, чтобы не очернить тибетцев. Чего уж там, во всем Китае судьба деревенских женщин незавидна, ими нередко помыкает родня мужа, и женские самоубийства – увы, распространенное явление.

Даже буддийские монахи Тибета не всегда придерживаются принципа ненасилия. В больнице Дицина Сонья Лаукканен встретила одного из них, раненного в живот в поножовщине.

«Я верю, что духовные лидеры стараются жить той жизнью, которая соответствует нашим представлениям о буддизме, однако на рядовом уровне ситуация иная», – говорит Лаукканен.

Непредвзятую информацию бывает сложно найти. К примеру, до сих пор неясно, какую роль сыграли монахи в кровавых антиправительственных восстаниях в столице Тибета Лхасе в конце 1980-х и в 2008 году. Все началось с протестных акций (по всей видимости мирных) монахов, на что китайские власти ответили насилием и арестами – и тогда на улицы вышло еще больше тибетцев. В 2008 году они напали на живущих в Лхасе представителей китайских народностей хань и хуэй и разгромили их лавки. Китайские власти жестоко подавили протесты. Ханьцы представляют собой абсолютное этническое большинство в Китае, хуэй, в свою очередь, – древнее мусульманское меньшинство.

* * *

Почему же мы так уверены, что тибетцы – необычайно мирный народ? Причин по меньшей мере три. Во-первых, противостояние между тибетцами и китайским правительством логично ассоциируется с далай-ламой, чья идея ненасильственного сопротивления выглядит благородно. Сочувствующие, в свою очередь, не всегда пытаются разобраться в ситуации, они просто вспоминают образ далай-ламы. А вот у уйгуров, живущих в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, нет подобной символической фигуры, с которой можно было бы ассоциировать борьбу, поэтому они остаются в тени.

В последние годы власти Китая все больше притесняют уйгуров, но мы мало что знаем об этом. Уйгурские мужчины терпят унижения в «воспитательных лагерях», больше похожих на тюрьмы, – вне закона многие местные традиции, например ношение бороды. Женщинам же нельзя носить паранджу и учить детей исламу даже дома. Уйгуров заставляют пить спиртное и курить. Чиновники засылают в их дома шпионов, чья цель доносить, придерживаются ли там установленных правительством порядков[15].

Во-вторых, по мнению Соньи Лаукканен, религиозно-мистический образ Тибета удобно вписывается в европейскую картину мира. Приятно думать, что где-то в отдаленном уголке планеты царит подлинная духовность, в то время как жители Запада (и ханьцы в Китае) погрязли в болоте материализма. Атмосферой духовности пропитаны многие книги и фильмы о Тибете.

Роман британца Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт» и снятая по нему одноименная картина о райской стране Шангри-Ла произвели фурор на Западе в 1930-е годы. В свою очередь, роман «Семь лет в Тибете» и его многочисленные экранизации рассказывают о том, как австрийский скалолаз Генрих Харрер обучал юного далай-ламу. Всякий раз, когда строгие монахи отворачиваются, озорной и обаятельный далай-лама украдкой спускается со своего трона к учителю, чтобы узнать что-то новое о чудесах этого мира. Далай-лама поручает Харреру построить кинотеатр – труднейшая задача, ведь при строительстве не должен погибнуть ни один червяк. В финале жестокий Китай захватывает Тибет.

Туризм в Тибете стремится соответствовать ожиданиям путешественников. Путеводители пестрят фотографиями тибетцев в национальных одеждах верхом на лошадях или с молитвенными барабанами. Мне тоже как-то довелось переночевать в простенькой юрте у симпатичной молодой пары в провинции Ганьсу. Время от времени хозяин выходил на улицу помолиться. Нас, четверых финских туристов, плотно запеленали в одеяла и устроили на лежаке рядом с хозяевами: отлучиться ночью в туалет было практически невозможно. За стенами юрты раздавалось тяжелое дыхание яков, а милые, но смертельно опасные тибетские мастифы гавкали на стадо. Наутро вместе с хозяйкой мы доили брыкающихся и непоседливых яков. Нас окружали бесконечные горы, зеленые луга и ручьи. Воздух был настолько разреженный, что даже после нескольких шагов начиналась одышка. Чудесный опыт, однако я понимала, что каждую ночь в придорожной юрте останавливались новые туристы. Уход за яками для хозяев был побочным занятием.

Наконец, суровость Китая по отношению к тибетцам и их буддизму создает плодородную почву для контрпропаганды: легко поверить тому, что говорит правительство Тибета в изгнании. На Западе их репутация безупречна – несчастный тибетский народ постоянно терпит унижения и притеснения со стороны правительства.

Но история Тибета не раз подвергалась идеологическим правкам. Антрополог Кэрол МакГранахан в своей статье «Правда, страх и ложь: правительство в изгнании и история тибетского сопротивления, застывшая во времени» (Truth, Fear and Lie: Exile Politics and Arrested Histories of the Tibetan Resistance) пишет о том, что тибетцы «забывают», как воины-кхампа[16] с оружием в руках восстали против китайцев. Бои шли до 1974 года, повстанцев поддерживало ЦРУ. Это плохо соотносится с миролюбием, которое олицетворяет далай-лама. Многие бежавшие в Индию бывшие бойцы кхампа тоскуют по утраченной исторической роли, однако вынуждены смириться со своим новым положением во благо Тибета. Правительство Тибета в изгнании стремится представить всех тибетцев сплоченной общностью, чтобы их голос звучал громче.

«Далай-лама пытается продемонстрировать миру некую единую тибетскую идентичность, но на самом деле тибетцы – довольно разобщенный народ. Не существует единого тибетского языка, только диалекты, носители которых друг друга не понимают. У них даже нет слова, которое бы обозначало „тибетец“ в нашем понимании», – говорит Сонья Лаукканен.

Территория Тибета – тоже неопределенный вопрос. На карте Китая мы видим Тибетский автономный район – именно его принято считать Тибетом, однако тибетцы живут не только там. Например, деревня в провинции Юньнань, где жила Лаукканен, и юрта, в которой я ночевала в Ганьсу, официально не относятся к Тибету, но с культурно-исторической точки зрения они – тибетские. Многие беженцы родом именно из этих мест. В западной прессе голосом тибетского народа зачастую становятся люди, живущие за пределами официального Тибета, в особенности бежавшие в Индию, поскольку китайские власти практически не пускают в Тибет западных журналистов. Однако аудитория СМИ все равно верит, что слышит голос истинного Тибета.

Не все тибетцы – кочевники, а многие даже и не буддисты. Большинство из них, конечно, объединяет буддизм, но они исповедуют учения, подчас конфликтующие между собой. При нынешнем далай-ламе самый ожесточенный спор возник вокруг культа Шугдена[17] – божества, которому поклоняются приверженцы одной из буддийских школ, фактически запрещенной далай-ламой. Разногласия зашли настолько далеко, что последователи Шугдена даже обратились в Amnesty International. Они пожаловались на то, что сторонники далай-ламы изгоняют из монастырей монахов и монахинь, исповедующих этот культ, проводят у них обыски и всячески притесняют. Правительство Тибета отвергло все обвинения и заявило, что китайские власти сами подстрекают адептов Шугдена к протестам. В итоге правозащитная организация заявила, что этот щекотливый спор не входит в ее компетенцию.

Пестрое и раздробленное население Тибета объединяют, в сущности, лишь две вещи: повсеместное и глубокое уважение к далай-ламе и притеснения со стороны китайцев. Китай рубит сук, на котором сидит: тяжелая судьба сплотила тибетцев как никогда прежде.

* * *

В западных странах частенько забывают, что у деятельности китайцев на территории Тибета есть и свои плюсы. Благодаря им здесь появилось много не только плохого, но и хорошего: школы, медицина, рабочие места, туристы, автомобильное и железнодорожное сообщение, новые дома и товары – иными словами, благополучие и достаток. По мнению Соньи Лаукканен, большинство тибетцев заинтересовано в прогрессе: он несет образование детям, здоровье семьям, а жизнь в целом становится легче.

Несмотря на рост благосостояния, сделать предстоит еще многое. Уровень неграмотности в Тибете по-прежнему выше, чем где-либо в Китае – по некоторым данным, до 40 %. Для сравнения, среди пекинцев этот показатель составляет около двух процентов.

Есть у модернизации и свои издержки. Рудники и железные дороги разрушают природу, а приезжие китайцы лишают тибетцев возможности заработка. Волна китайской миграции угрожает сохранению местной культуры. В 1950 году среди жителей Лхасы не было ни одного китайца, а сейчас их почти половина.

«К модернизации „по-китайски“ в разных районах Тибета относятся по-разному. Отношение во многом зависит от того, насколько успешно региональные власти вовлекают в этот процесс местных жителей. Кроме того, мнения отдельных тибетцев тоже сильно варьируются. В провинции Юньнань, где я жила, преобразования идут успешно, уровень жизни здесь вырос. Дети ходят в школу, взрослые могут позволить себе покупку автомобилей и бытовой техники. Они нашли себя в туристическом бизнесе. Для тибетцев туризм куда более выгодная сфера развития, нежели горнодобыча. Благодаря ему смягчилось и отношение к монастырям. А вот в тибетских районах провинции Сычуань жители ничего не выиграли от модернизации, и там люди подчас действительно прибегают к самосожжению», – говорит Лаукканен.

Самосожжение – поступок человека, доведенного до предела. Логично предположить, что тибетец, решившийся на подобное, лишился всего из-за китайцев. В то же время деревне, в которой гостила Лаукканен, деятельность китайцев пошла на благо. Люди по доброй воле водружают на крышах китайские флаги, а на домашний алтарь вместе с фигурками Будды прикрепляют фотографию Мао Цзэдуна. Местные называют себя коммунистами. Это звучит странно, но объяснимо. До прихода коммунистов к власти деревня и прилегающие земли принадлежали четырнадцати кланам, а остальные батрачили на них за еду. В округе промышляли разбойники. Деревенские жители говорят, что китайцы принесли свободу и порядок. Но Лаукканен напоминает, что в действительности все было не так уж радужно: при коммунистах продолжилось деление земель на различные районы и округа и произошла «культурная революция», что принесло немало тягот.

Не все тибетцы воспринимают китайцев как угнетателей, однако их голос в западных странах практически не слышен. В то же время в силу цензуры простые китайцы ничего не знают о том, как грубо нарушаются права тибетцев. Коммунистическая пропаганда утверждает обратное. Китайцы уверены, что принесли в Тибет исключительно достаток и процветание. Такую снисходительность китайцев, в том числе ученых, Лаукканен называет расизмом: смотрите, мы, просвещенные, несем прогресс примитивным туземцам.

Живущий в Пекине американский историк и преподаватель Джеремайя Дженн исследовал представления американской и китайской молодежи о Тибете. Он читал лекции тем и другим и путешествовал по Тибету со студентами. Дженн говорит, что молодым китайцам сложно понять, почему тибетцы недовольны и даже бунтуют, – ведь Китай так сильно помогает им в экономическом отношении. Для сравнения Дженн приводит молодежи пример Шанхая XIX и первой половины XX века – «время унижений», – когда у власти там находились в основном иностранцы.

«Шанхай был под властью чужаков, но те сделали для города много хорошего – например, значительно подняли уровень медицины, – утверждает Дженн. – Когда на Западе сетуют, что китайцы уничтожают тибетскую культуру, я напоминаю, что они по крайней мере не дарят тибетцам зараженных оспой одеял, чтобы их убить (именно так в свое время европейцы поступали с индейцами в Северной Америке)».

До захвата китайцами Тибет тоже не был похож на райский уголок. Народ страдал от нищеты и голода. Китайцы не сомневаются, что в Тибете тогда господствовал феодализм: простые люди за свою работу и продуктовый оброк получали от близлежащих монастырей землю и защиту. Жители Китая верят, что их правительство освободило тибетцев от феодально-теократического ига. Китайская пропаганда в мрачных красках рисует то время. И все же, по мнению американского исследователя Эллиота Сперлинга, самым беспросветным периодом в истории современного Тибета стали 1960–1970-е годы, когда область находилась под жестким контролем Китая.

Далай-лама не раз выступал сторонником демократии и в 2011 году окончательно уступил свои полномочия парламенту, выбранному правительством Тибета в изгнании. Тем не менее далеко не все тибетцы приветствуют демократический строй. Многие желают возвращения теократии – религиозного государства, которое возглавил бы далай-лама.

* * *

Имидж далай-ламы в Китае и на Западе – словно день и ночь. Китайские лидеры и ханьцы ненавидят и поносят его. По их мнению, далай-лама – волк в овечьей шкуре. Тем странам, лидеры которых встречаются с далай-ламой, Китай угрожает санкциями. Политики все чаще стали избегать подобных встреч из-за страха потерять огромные контракты с Китаем.

«Китайцы никак не могут понять, почему на Западе так восхищаются далай-ламой. Для них он практически Усама бен Ладен, – говорит Джеремайя Дженн. – В свою очередь, жители западных стран не видят, что далай-лама – не просто кроткий монах».

В глазах китайцев далай-лама – король без короны, и правительство боится, что он попытается ее вернуть. Далай-лама – не только духовный, но и светский лидер Тибета. Но какой территорией он правит – районом, принадлежащим Китаю, независимым государством или чем-то еще? И китайцы, и тибетцы перекраивают историю под свои нужды. Китайцы считают, что Тибет был частью их государства аж с XIII века, когда обе страны находились под властью монголов. После отделения от Монгольской империи страны объединились, а Пекин стал общей столицей. С точки зрения тибетцев, общий завоеватель – единственное, что объединяло две страны. Веками между Тибетом и Китаем существовали связи, которые тибетцы расценивают как отношения независимых стран. Китай же считает Тибет исторической частью своего государства.

Западные историки чаще всего трактуют ход событий так: Тибет фактически оказался под властью Китая при династии Цин в XVIII веке, однако в начале XX века китайцы потеряли эти земли и отвоевали их в 1950 году. Китай же уверяет, что Тибет начиная с эпохи Цин всегда принадлежал ему. Для китайских националистов Тибет – неотъемлемая часть страны и буфер, отделяющий Китай от Индии.

Одна из особенностей тибетского буддизма – ключевая роль далай-ламы. Нынешний духовный лидер – уже четырнадцатый по счету. Нового далай-ламу находят после смерти предыдущего. Тибетские буддисты верят, что в процессе реинкарнации душа ламы выбирает мальчика, в теле которого она возродится вновь. Далай-лама почитается как воплощение бодхисаттвы сострадания – Авалокитешвары. Бодхисаттвы настолько просветлены, что уже готовы достичь нирваны, но остаются, чтобы помогать людям.

Когда умирает далай-лама, верховные монахи медитируют и ждут знака – например, во сне, – указывающего на его новую инкарнацию. Когда подходящий ребенок найден, его подвергают испытаниям. Например, он должен выбрать из нескольких предметов те, что принадлежали прежнему далай-ламе. Нынешнего, Тэнцзина Гьямцхо, после четырех лет поисков нашли в тибетской деревне Такцер.

До совершеннолетия далай-лама рос в Тибете, однако бежал в Индию после антикитайского восстания в 1959 году. Так возникло правительство в изгнании. В Тибете жизнь текла по-разному: в самые мрачные годы буддизм был полностью запрещен. В 1980-е Китай стал уделять культуре и религии больше внимания и начал развивать тибетскую экономику. Китай и представители далай-ламы неоднократно вели переговоры о положение тибетцев и их лидера, но безрезультатно.

Складывается впечатление, что сейчас китайцы просто ждут смерти 83-летнего[18] далай-ламы, чтобы после этого добиться избрания прокитайского преемника. Китайское правительство уже похитило ребенка, который должен был стать следующим панчен-ламой, вторым по рангу после далай-ламы. По традиции далай-лама участвует в поисках нового панчен-ламы и наоборот: панчен-лама помогает отыскать преемника умершему лидеру. Теперь же панчен-лама растет под надзором китайских властей, которые регулярно демонстрируют его общественности.

Когда в 2014-м далай-лама объявил, что может и не возродиться, китайские бюрократы были вне себя от злости – это смешало все планы правительства. Забавно: коммунистическая держава требует от буддийского монаха реинкарнации. Комизм ситуации в своем интервью «Би-би-си» описал Роберт Барнетт, руководитель тибетской программы Колумбийского университета: похоже, никто в компартии не представляет, как управлять Тибетом без посредничества ламы.

У далай-ламы может оказаться два последователя: один – выращенный китайцами, и второй – избранный самими тибетцами. Но сколько бы их ни было, пока преемник вырастет, пройдет как минимум двадцать лет. Кто будет представлять Тибет в это время? Во что выльются внутренние разногласия? Будет ли кто-то по-прежнему проповедовать мир среди тибетцев?

«Возможно, китайцы наивно полагают, что, когда нынешний далай-лама уйдет, все наладится. Но им будет его не хватать: после смерти лидера не останется никого, к кому тибетцы отнесутся с почтением. Ситуация может стать намного сложнее и запутаннее», – говорит Джеремайя Дженн.

* * *

Руки на живот, потом на грудь, затем вверх, взмах в стороны и снова на живот. Я пытаюсь выполнять упражнения, слушая аудиоинструкции на китайском. Пример подают две китаянки, давно переехавшие в Финляндию, одна постарше, другая помоложе. Мы спокойно стоим на месте и делаем руками пассы в воздухе. Пожилая женщина поправляет положение моих пальцев: средний чуть повыше, кончики пальцев должны соприкасаться так, чтобы меж ладоней оставалось небольшое пространство.

Нас окружает офисная мебель – занятие проходит в переговорке библиотеки Sello, расположенной в пригороде Хельсинки. Зимой здесь регулярно собираются последователи Фалуньгун, или Фалунь Дафа, как учение часто именуют на Западе. В одном только столичном регионе они устраивают множество мероприятий для местных жителей. Сегодня на занятии в Sello кроме двух инструкторов и меня нет никого, да и меня привело лишь любопытство. Мои наставницы – дамы весьма приятные и ненавязчивые, хотя страстно верят в учение Фалунь Дафа и в то, что эта практика творит чудеса.

Последователей Фалуньгун часто можно увидеть в финских парках. Стоя на месте, они выполняют простые движения руками. Комплекс упражнений, который должен способствовать самосовершенствованию и здоровью, выглядит плавнее и проще, чем тайцзи. В брошюрах, которые распространяют последователи Фалуньгун, говорится о том, как жестоко учение преследуют в Китае. Как и о тибетцах, о сторонниках Фалуньгун на Западе сложилась однобокое представление, поскольку в СМИ их почти всегда изображают жертвами.

Фалуньгун начал распространяться в Китае в 1990-е наряду с другими дыхательными практиками цигун. Под руководством лидера Ли Хунчжи учение быстро стало популярным. Мастер Ли в своих наставлениях объединяет буддистские и даосские традиции, а также традиционные и религиозные верования – так пишет в своей книге «Критическая безопасность и китайская политика – кампания против Фалуньгуна» (Critical Security and Chinese Politics – The Anti-Falungong Campaign) профессор международной политики Юха Вуори. Ли Хунчжи учит, что если усердно практиковаться и черпать энергию из космоса, скрупулезно выполняя упражнения, можно исцелиться от болезней, а также читать мысли других людей и видеть сквозь стены.

Поначалу Фалуньгун пользовался популярностью даже среди чиновников, однако в итоге движение в Китае было полностью запрещено. Власть имущие были разгневаны демонстрациями, которые прошли сначала в провинциях, а потом и в Пекине. В числе прочего демонстранты требовали официального признания учения.

Профессор Вуори пишет, что Фалуньгун встревожил партию – движение оказалось способно к эффективной организации, среди его членов были партийные функционеры, а само учение предлагало альтернативу коммунистической морали.

По данным различных правозащитных организаций, последователи Фалуньгун в Китае подвергались заключению и пыткам, их отправляли на принудительные работы и в психбольницы. Участники движения утверждали, что китайские власти систематически казнили его последователей и использовали их органы для пересадки. Большинство сторонников Фалуньгун добровольно или принудительно отказалось от своих убеждений из-за гонений, начавшихся в конце 1990-х. Многие бежали из страны, и учение распространилось по всему миру.

Кажется, что последователи Фалуньгун – невинные жертвы преследований, простые верующие со светлыми лицами. Кто-то верит в то, что вино во время причастия превращается в кровь, а кто-то – что зарядка поможет научиться видеть сквозь стены. Каждому свое.

Однако и Фалуньгун не без греха. Юха Вуори напоминает, что в западных СМИ практически не говорят о негативных сторонах этого учения. Мастер Ли выступает против гомосексуальности, равноправия полов и смешения рас. Он не любит некрасивых, умственно неполноценных и людей с ограниченными возможностями. Он яростно критикует других мастеров цигун и бывших своих приверженцев, которые вынуждены были отречься от учения в трудовых лагерях. Он выступает против свободы слова. В сущности, на нарушение прав человека в Китае мастер Ли обратил внимание, лишь когда запретили Фалуньгун. Раньше эта тема его не интересовала – наоборот, он выступал против многих прав человека. Теперь же Ли Хунчжи хочет показать, что его движение пропагандирует мирную медитацию, за которую в Китае преследуют. Эта точка зрения находит отклик на Западе – похоже, ее разделяют практически все.

Чрезмерная популяризация шаблонного образа Тибета уже успела навредить местным жителям. Исследуя тибетцев, Сонья Лаукканен не раз замечала, что многие из них чувствуют себя «ненастоящими» из-за того, что одеваются, мыслят или ведут себя иначе, нежели ожидают туристы.

Китай планирует свою политику на сто лет вперед

Китайские политики не дальновиднее западных

С китайской политикой связано немало стереотипов, но один из них особенно часто выдают за «непреложную истину». Однако Микаель Маттлин, профессор-китаист Хельсинкского университета, считает, что это очередное заблуждение.

«Многим кажется, что китайцы мыслят в долгосрочной перспективе и планируют свои действия чуть ли не на сто лет вперед. Иногда даже опытные эксперты утверждают, что в Китае преобладает стратегическое мышление, в то время как у нас на Западе – квартальное», – говорит Маттлин.

Такого мнения придерживаются многие руководители крупных западных компаний, работающих на китайском рынке, журналисты и даже некоторые исследователи. Приверженцы данного стереотипа любят цитировать «древние китайские мудрости», вроде пожелания «жить в интересные времена». Соль шутки в том, что это, казалось бы, доброе пожелание – на самом деле проклятие: в «интересные» времена обычно происходят трагедии, идут войны, а хозяйство погружается в хаос.

На самом деле эта поговорка вовсе не китайская – скорее всего, ее придумали в США, как и многие другие затасканные «псевдокитайские» пословицы. Китай привыкли представлять кладезем восточной мудрости.

«Это ориентализм. Китайцы кажутся нам более проницательными, чем жители Запада», – говорит профессор Маттлин.

Мы смотрим на китайцев через призму ориентализма. Когда премьер-министр Чжоу Эньлай в 1972 году произнес свою знаменитую фразу о том, что еще слишком рано оценивать последствия французской революции, Запад был поражен: подумать только, для китайцев события 1789 года – недавнее прошлое!

Присутствовавший на встрече американский дипломат позже рассказывал, что Чжоу Эньлай имел в виду масштабные протесты 1968 года, то есть события четырехлетней давности. Тем не менее, легенда жива по сей день.

К сожалению, ориентализм и меня не обошел стороной. Проникновенным голосом я рассказывала знакомым, как в Китае принято строить планы на много лет вперед. И в это легко поверить, когда китайские политики рассказывают о своих целях вплоть до 2050 года. Но разве это исключительно китайская черта – озвучивать долгосрочные планы? Например, когда в Финляндии создавали пенсионную систему, политикам тоже приходилось заглядывать далеко в будущее. Можно подумать, что только в Китае действует плановая экономика. Но и в СССР были пятилетки!

Китайцы не всегда действуют взвешенно.

«Китайскому правительству порой приходится принимать вынужденные, ситуативные решения, точно так же, как политикам любой другой страны. Никто в такие моменты не думает на сто лет вперед, да и кто в наши дни загадывает так надолго? Подчас кажется, что Китай больше склонен к недальновидности», – говорит Маттлин.

В качестве примера Маттлин приводит историю с покупкой отелей. Не так давно китайские компании в ажиотаже скупали гостиницы за рубежом. Теперь у объектов, приобретенных в кредит во время отельного бума, дела идут не лучшим образом. В феврале 2018 года государство взяло контроль над рыночным гигантом Anbang, который влез в столь же гигантские долги, – в числе прочего, скупая отели. Покупательская лихорадка обошлась слишком дорого.

Маттлин уверен, что западный ориентализм негативно повлиял и на самих китайцев. Они поверили в стереотип о своей прозорливости и теперь охотно поддерживают эту репутацию на мировом уровне. Лидеры страны в своих речах подчеркивают значимость даосизма и в особенности конфуцианства – традиционных китайских учений. Конфуцианский посыл о послушных подданных и гармоничном обществе отлично сочетается с идеями компартии.

На Западе принято считать, что в китайском обществе царят коллективизм и единство. Профессор китайской культуры и обществознания Матти Нойонен из Лапландского университета придерживается иного мнения.

«На практике все совсем не так. Трудно найти более эгоистичного гедониста, чем современный китайский подросток», – настаивает Нойонен.

Он изучает ценности и мировосприятие китайской молодежи в период с 1990-х до наших дней. Нойонен критикует современных западных экспертов, которые привыкли считать, что китайское общество проникнуто конфуцианскими принципами. Конфуцианство, возникшее в VI веке до н. э., подчеркивает важность общественных устоев и ценность связи, возникающей, когда подданный смиряется перед правителем, сын – перед отцом, а жена – перед мужем. Разумеется, конфуцианство повлияло на мышление китайцев, однако со временем ценности меняются.

При Мао царил коллективизм, а в период «культурной революции» молодежь и вовсе призывали забыть о себе ради общего блага, однако слово «конфуцианство» само по себе оставалось ругательством. Это учение считалось проклятым феодальным пережитком, стоящим на пути прогресса. В разгар «культурной революции» молодежь призывали отрицать авторитеты наставников и родителей, а представителей рабочего класса натравливали на образованных граждан и ученых. Тогда были отринуты все конфуцианские принципы, проповедовавшие цивилизованность и послушание.

По словам Нойонена, проблемы возникли в 1980-е, с началом политики одного ребенка и особенно в связи с экономическими реформами, направленными на рост благосостояния. В итоге на свет появилось поколение детей, выросших в семьях без братьев и сестер, которые привыкли искать во всем личную выгоду и думать исключительно о себе.

«Дети растут между двух огней. С одной стороны, партия призывает к потреблению, поскольку без него невозможен экономический рост, – так появилась питательная среда для подросткового гедонизма. В то же время коммунисты всеми силами пытаются навязывать молодежи общественные ценности, однако за исключением национализма эти идеи очень плохо прорастают на удобренной стяжательством почве».

* * *

Ни для кого не секрет, что в Китае правит коммунистическая партия. Но что это означает на практике?

Начнем с того, что в партии состоят далеко не все китайцы. Она состоит из 90 миллионов избранных членов, занимающих ключевые позиции в обществе. В ответ партия требует абсолютной лояльности. Это значит, что когда руководство принимает решение, члены партии должны поддерживать его безоговорочно – по крайней мере в принципиальных вопросах. Коммунисты держат народ в ежовых рукавицах, но со стороны трудно увидеть, как партия вертит страной, поскольку ее щупальца проскользнули во все механизмы государственной машины. Одни считают, что компартия – это хребет Китая, другие сравнивают ее с паразитом на теле страны.

Система государственной власти в Китае двояка: на одном уровне действительно принимаются решения, а на другом создается лишь картинка для пропаганды. Самый показательный пример – лидер Китая Си Цзиньпин. Он одновременно занимает позиции председателя КНР и генерального секретаря компартии. Жителю страны с демократическим строем может показаться, что первая должность важнее, но это не так. Генсек – куда более впечатляющий титул.

Роль председателя республики (китайского аналога президента) – не более чем ширма. В теории китайское государство функционирует практически так же, как большинство западных стран: на местном уровне – например, в городах – проходят выборы. Избранные путем голосования члены Городского Собрания народных представителей выбирают депутатов от провинций, а те, в свою очередь, – членов Всекитайского собрания народных представителей. ВСНП же утверждает министров и председателя республики. Выглядит довольно демократично, не правда ли? Однако есть одно «но».

На местных выборах могут выдвигаться лишь члены компартии или одобренные ими кандидаты. Если кто-то посторонний вздумает баллотироваться, его заключают под домашний арест или заставляют умолкнуть иными способами – например, избивают. Таким образом, собрания народных представителей и на местном, и на общегосударственном уровне оказываются под контролем коммунистов. Вся эта «демократическая» цепочка выборов ни на что не влияет.

На деле все решения принимаются внутри партии, а ее возглавляет генеральный секретарь. Его и прочих лидеров компартии выбирают – либо благословляют выбор – на съезде партии. Фактически партийные органы принимают все решения и утверждают кадры для того, чтобы их затем одобрило «демократическое» собрание народных представителей. Если партия чего-то не одобряет, то не одобрят этого и народные представители.

На всех уровнях партийный аппарат доминирует над государственным: политбюро и его постоянный комитет держат правительство и министров на коротком поводке, а в провинциях, городах и деревнях партийные кадры руководят работой гражданских чиновников. Разумеется, некоторым удается выгодно совмещать посты: члены политбюро зачастую одновременно являются министрами, а партийные руководители на местах – чиновниками. Таким образом, партия проникла во все государственные структуры и манипулирует ими, как считает нужным. Простой гражданин в рамках этой системы практически ни на что не влияет. Ему остается уповать на то, что партия работает на благо народа.

Воспитаннику западной демократии зачастую сложно понять, как устроена власть в Китае. Но и многим китайцам нелегко объяснить смысл демократии, не говоря уже о ее преимуществах. Когда я жила в Пекине, мой учитель китайского с удивлением слушал рассказы о парламентских выборах в Финляндии и о том, что я могу проголосовать даже в Китае – в финском посольстве. Я сообщила ему, за какую партию намереваюсь отдать голос и почему. Учитель счел мой энтузиазм странным и спросил, какое значение может иметь один голос. Ему казалась невероятной история о том, как одна финская пара потратила несколько дней, чтобы проехать тысячу километров до Пекина только ради выборов: в Ухане, где они жили, не было ни финского посольства, ни консульства.

Позже я посетовала, что моя партия не прошла в парламент. «Ты расстроена? Что будешь делать?» – спросил учитель. Я попыталась объяснить ему, что в демократии побеждает большинство, и это замечательно. Учитель лишь покачал головой, в его глазах наши западные выборы выглядели как детские игры.

В Китае с властью не шутят. Европейца может удивить тот факт, что армия здесь тоже подчинена партии, а председатель Си Цзиньпин является ее верховным главнокомандующим[19]. И это самая что ни на есть «партийная» армия. Ее первостепенная задача – вовсе не оборона страны, а сохранение власти коммунистов. Ведь партия оказалась во главе государства в результате гражданской войны, с оружием в руках. Разумеется, формально вооруженные силы нацелены на отражение внешних угроз. При этом сами военные отождествляют себя с народом, что выяснилось на примере событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, когда коммунисты поначалу не могли заставить солдат стрелять по своим.

Судебная власть в Китае тоже находится в руках партии. Впрочем, на Западе об этом хорошо известно, поскольку многих волнуют судьбы китайских борцов за права человека. По желанию партии подозреваемого могут признать виновным и приговорить к любому наказанию.

Таким образом, Китай вполне можно назвать авторитарным государством под контролем коммунистической партии. Однако это не означает, что в китайской государственной системе нет ничего положительного. Профессор китаистики Хельсинкского университета, руководитель университета Конфуция в Финляндии Джули Чэнь Юйвэнь отмечает, что жители западных стран склонны поспешно и неверно судить о Китае.

«Разве проблемы, свойственные авторитарным обществам, не встречаются в демократических государствах? Разве правительство Китая менее успешно добивается поставленных целей, чем власти западных стран, таких как Финляндия? – задает вопрос Чэнь, и сама же отвечает: – Не факт, что китайский режим менее эффективен, чем демократия. Некоторые эксперты полагают, что китайская практика назначения высших руководителей способствует развитию их лидерских качеств. В Китае политики растут за счет своих заслуг, и это небыстрый процесс. И это одно из ключевых отличий от западной демократии, где политики разбрасываются предвыборными обещаниями, а после победы думают только о следующей кампании».

Чэнь, будучи родом из Тайваня, говорит, что у каждой страны есть свои сильные и слабые стороны. Например, Финляндия обходит Китай в области защиты природы, зато китайская бюрократическая машина работает куда быстрее, когда речь идет, к примеру, о получении различных разрешений.

* * *

Щупальца китайской компартии дотягиваются до всех сфер жизни, и бизнес не стал исключением. Они даже проникли в западные компании, работающие на китайском рынке.

Разумеется, все высшее руководство государственных компаний состоит из партийцев. Главы крупнейших фирм относятся к коммунистической элите и заседают в важнейших партийных органах. Об особом статусе этих людей – а их порядка трехсот – можно догадаться по красному телефону на рабочем столе. По крайней мере так было лет десять назад, когда Ричард МакГрегор написал свою книгу «Партия». По красному телефону можно было дозвониться только на другой такой же – это было элитарное средство связи. Частенько эти телефоны трезвонили по частным поводам – к примеру, один член «клуба» просил другого пристроить на работу родственника. Возможно, в наш дни эту функцию выполняют красные мобильные телефоны.

Когда в 1990-е годы китайские власти выпустили государственные предприятия на биржу и стали продавать акции за рубеж, они всеми силами старались скрыть, что советы директоров этих компаний на самом деле ничего не решали. Все руководство было сосредоточено в руках партии, которая оставалась в тени, имея в коммерческих структурах свои ячейки. Сейчас коммунисты стоят не только за госкомпаниями: частная, казалось бы, фирма на поверку может оказаться в государственном владении, получать финансирование от властей или же просто состоять с ними в тесной связи.

Кроме того, Китай хочет контролировать действующие на его территории частные предприятия и зарубежные компании. В них тоже создаются партийные ячейки, и МакГрегор считает, что фирмам это идет на пользу: так руководству легче поддерживать связь с партийными шишками. Эти ячейки – словно группы быстрого реагирования, которые при необходимости можно экстренно мобилизовать. Так компартия заботится о том, чтобы и в нынешних реалиях иметь своих людей во всех слоях китайского общества. Осенью 2017 года информагентство «Рейтер» сообщило, что Китай стал давить на западные компании, чтобы те допустили партийцев к ключевым постам. Бизнес был возмущен и напуган.

Единственное легальное профсоюзное движение в стране, Всекитайская федерация профсоюзов, – своего рода глаза и уши партии, следящие за словами и поступками трудящихся. Как правило, эта организация препятствует забастовкам и митингам против работодателей, если партия не решит иначе. Так что первоочередная задача профсоюзного движения в Китае – не защита прав работников, а соблюдение интересов партии и поддержание рабочего процесса. Зачастую работодатель даже сам назначает председателя местного профсоюза. Партия и бизнес в Китае дружно противостоят самоорганизации трудящихся, и новому бизнесу это на руку.

Вообще партия с радостью раскрывает свои объятия большим боссам из сектора частной промышленности и торговли: коммунисты стали принимать бизнесменов в свои ряды еще в начале 1990-х. Партия претерпела значительные изменения: если раньше ее членами становились рабочие и крестьяне, то теперь к ним добавились коммерсанты и молодые интеллектуалы. Так что о партии трудящихся сейчас уже не может быть и речи. По оценке The New York Times, порядка 20 % депутатов Всекитайского собрания народных представителей так или иначе связаны с бизнесом. Членство в партии привлекательно еще и тем, что помогает наладить выгодные связи и гарантирует продвижение по карьерной лестнице. Помимо этого, партбилет – необходимое условие для получения ряда чиновничьих постов. Многие чиновники были богаты, несмотря на скромную зарплату, особенно до начала антикоррупционной кампании.

Рядовой китайский сотрудник с партбилетом может стать «засланным казачком» в какой-нибудь западной фирме. О своей тайной миссии он обычно не распространяется. Один финн, отвечавший в своей компании за подбор китайского персонала, рассказывал мне, что первым делом всегда стремился вычислить засланца, после чего именно ему раньше других рассказывал все новости, предназначенные персоналу. Таким образом сведения попадали на стол партийным начальникам без искажений. В свою очередь, шпион, польщенный особым отношением, заботился о том, чтобы остальные китайские сотрудники с энтузиазмом принимали все нововведения.

* * *

«Финны часто считают, что китайская политическая система может добиться любой поставленной цели», – говорит профессор Матти Нойонен. По его словам, китайским всемогуществом восхищаются в основном мужчины в возрасте, которые до сотрудничества с китайцами долго работали в сфере политики, экономики или управления.

«В Финляндии они всю жизнь пытались чего-то достичь, но им приходилось нелегко в условиях демократии и конкуренции. В Китае же за короткий срок можно добиться видимых результатов – скажем, проложить новую линию метро или застроить целый район», – говорит Нойонен.

Те, кто восхищаются эффективностью китайской политической системы, зачастую не осознают, какую цену платят за нее простые граждане и природа. Ну или просто не задумываются об этом.

К тому же эта система не всесильна, даже у нее есть свои ограничения. Необычную роль играет общественное мнение: коммунистическая партия с успехом заглушает голоса, критикующие власть, однако во многих вопросах к гражданам прислушиваются. В Китае говорят, что западным политикам приходится бороться за доверие раз в несколько лет, на выборах, а в Китае эта борьба идет ежедневно. Для однопартийной системы это заявление звучит чересчур лестно, но доля правды в нем есть.

«Любая власть интересуется настроениями граждан. Иногда при отсутствии выборов общественное мнение требует еще более пристального изучения во избежание неприятных сюрпризов», – говорит Микаэль Маттлин.

В наши дни отличным барометром для партии служат социальные сети. И все же в каждом квартале по-прежнему есть свои блюстители нравов, чаще всего это пожилые женщины, которые бдительно следят за соседями и доносят наверх, чем живут и дышат горожане. Несмотря на то, что в Китае неохотно публикуют результаты социологических опросов, данных об общественном мнении накапливается много. Просто доступ к этой информации есть только у партии. Один из секретов столь долгого пребывания коммунистов у власти состоит в том, что лидеры всегда знают больше остальных.

Помимо партийных исследовательских институтов к различным проектам привлекаются и академические круги. Так, профессор Нойонен, работая в Университете Тунцзи в Шанхае, заметил, что его китайские коллеги занимаются полевыми исследованиями, выясняя отношение граждан к коррупции. Нойонен хотел попасть на заключительный семинар и услышать результаты опросов, однако его туда не пустили как иностранца. Итоги исследования, конечно, не были нигде опубликованы. Эта тема была бы особенно интересна, поскольку антикоррупционная кампания – одно из наиболее значимых и заметных достижений партии, и народ, очевидно, ей доволен.

То, что власть прислушивается к гражданам и, пожалуй, даже побаивается их, проявляется в нерешительности по некоторым вопросам. Например, коммунисты уже давно откладывают введение налога на недвижимость, хотя взвинченному рынку это пошло бы на благо – налог снизил бы интерес к покупке инвестиционных квартир. Проблема в том, что это коснулось бы и простых владельцев жилья, а их в Китае много. В этом отношении Китай похож на Финляндию – собственное жилье ценится и считается признаком состоятельности. В обеих странах власти боятся гнева собственников.

Некоторые решения могут пересмотреть, если они чересчур раздражают народ. Например, в Пекине ввели штраф за проезд перекрестка на желтый свет. Правило возмутило столичных жителей, и всего через несколько дней его отменили.

Очевидно, что партия более внимательно относится к проблемам среднего класса в крупных городах. Самую большую угрозу власти могли бы представлять именно образованные горожане, если бы обернулись против коммунистов. Они знают, как организовать протест и заявить о себе, и к тому же они живут в крупных городах по соседству с властями. Нищим крестьянам из глубинки, которые требуют возмещения за конфискованные земли и разрушенные дома, редко удается добиться справедливости.

У партии и правительства есть еще одна серьезная проблема: в стране существует около тридцати административных единиц провинциального уровня. В отличие от США, Китай – не федерация, однако власти на местах все равно могут противиться законам и указам центральных властей. Несмотря на законодательные запреты, местные политики позволяют заводам загрязнять атмосферу, раздают большие кредиты, завышают статистику и кладут в свой карман пособия для обычных граждан. Партия, к примеру, никак не может заставить провинции всерьез заняться защитой окружающей среды.

Разумеется, руководители на местах состоят в рядах коммунистов, но они уже научились ловко лавировать между строгой государственной линией и местными или личными интересами.

Провинции гигантской страны привыкли к самостоятельности. Древняя, подлинно китайская пословица гласит: «Горы высоки, а император далеко». Централизованно управлять государством размером с Европу всегда было сложно. Вдобавок в 1980-е, при Дэн Сяопине, провинциям предоставили свободу: китайский лидер хотел, чтобы каждая из них выбрала оптимальный способ обогащения.

В заботе о жителях провинциям и городам приходится проявлять изобретательность, поскольку центральная власть забирает часть налогов себе. Региональные власти получают лишь половину от сборов, но при этом несут большинство расходов. Когда центр требует приструнить заводы, загрязняющие воздух, местные власти начинают тянуть время, чтобы не нанести вред экономике региона. В этом для чиновников есть и личная выгода: если дела в провинции идут в гору, можно высоко подняться по карьерной лестнице.

Когда речь заходит о деньгах и выгоде, крупные госкомпании тоже могут совать палки в колеса государственной машине. Микаэль Маттлин приводит такой пример: центральная власть годами не могла заставить компании выделять часть прибыли на общее благо – в частности, на соцобеспечение.

Сложности коммунистов в достижении целей стали одной из причин того, что в последние годы Си Цзиньпин сосредоточивает власть в своих руках. Западные СМИ со смешанными чувствами наблюдают за этим процессом. После диктатора Мао Цзэдуна с его вышедшими из-под контроля реформами партия стремилась разделять властные полномочия и ограничивать срок правления каждого лидера. Сейчас, благодаря изменениям в законодательстве, китайский лидер может оставаться председателем столько, сколько пожелает, тогда как раньше этот срок ограничивался десятью годами. На практике Си Цзиньпин контролирует все важнейшие сферы, от обороны до экономики. На руководящие посты он назначил своих ставленников, а оппонентов под предлогом антикоррупционной кампании скинул с должностей, упрятав многих из них за решетку.

Смысл действий Си Цзиньпина видится в том, что для него это – единственный способ реализовать масштабные и жизненно важные для Китая реформы. Необходимо улучшить плачевное положение малоимущих, приструнить загрязнителей воздуха и переориентировать экономику с экспорта на внутреннее потребление. С другой стороны, ужесточившаяся хватка центра может окончательно парализовать региональные власти. Никто не решится на инновации, зная, что при малейшем неверном движении раздастся свист кнута из Пекина. Другая же трактовка гласит, что Си Цзиньпин просто жаждет власти. Скорее всего, доля истины есть в обоих предположениях – осталось понять, где ее больше.

* * *

После распада СССР любимой забавой Запада было гадать, когда же революция вспыхнет в Китае. Бытует мнение, что экономическая свобода рано или поздно – скорее рано – приведет к свержению однопартийной системы.

Китайская компартия зорко следит за своими гражданами. Много говорят о растущем оборонном бюджете страны, но не стоит забывать, что на внутреннюю безопасность денег уходит едва ли не больше.

Считается, что коммунисты остаются у власти главным образом за счет негласного договора: партия заботится о росте народного благосостояния, а благодарные граждане позволяют ей руководить. Естественно, китайцы рады тому, что стремительно богатеют. Автомобилисты до сих пор вспоминают мрачные времена, когда велосипед считался роскошью. Все взрослое население прекрасно помнит годы, когда даже путешествия внутри страны были редкостью, а поездка за рубеж вовсе казалась чем-то из области фантастики. Теперь же китайцы просто одержимы туризмом. Жизнь и вправду изменилась к лучшему по сравнению с началом 1990-х, не говоря уже о 1970-х.

Партия постоянно трубит о своем законном праве на власть. Мол, если бы не твердая рука коммунистов, в Китае царили бы хаос и нищета. Китайские СМИ смакуют последствия переворотов в других странах. Компартия не устает напоминать, что именно она избавила страну от унижений западного и японского колониализма, превратив Китай в державу, с которой считаются во всем мире.

С приходом к власти коммунистов действительно многое изменилось в лучшую сторону. Несмотря на сумасбродные начинания Мао, средняя продолжительность жизни в стране быстро выросла. Заметно сократилось социальное неравенство. После запрета многоженства и проституции улучшилось положение женщин. Даже коррупцию среди чиновников почти удалось искоренить. Так что у партии были основания гордиться своими достижениями.

Но с ростом благополучия вновь усугубилась разница в уровне жизни различных слоев населения, да и многие другие достижения оказались не так однозначны. Когда я путешествовала по Китаю, в отелях мне не раз подкладывали под дверь рекламу услуг «ночных бабочек». Однажды я по ошибке зашла в сомнительный массажный салон, где девушка в откровенной мини-юбке захихикала, неумело пытаясь размять мне мышцы пальцами, привычными к совсем другим занятиям. Китайские богачи вновь заводят по нескольку наложниц (теперь их называют любовницами), возвращается коррупция. Чем меньше у коммунистов остается поводов для гордости, тем громче они называют себя патриотами, вернувшими Китаю былой престиж.

Партия по-прежнему у руля, экономика процветает, и разговоры о революции вроде бы стихли. Даже западные СМИ пишут, что в целом китайцы довольны ситуацией в стране. Новозеландская исследовательница Энн-Мари Брэйди, изучающая китайскую политику и пропаганду, утверждает, что китайцы и американцы одинаково относятся к политическому устройству своих государств: не подвергая сомнению саму систему, они считают, что кое-что можно бы и улучшить.

Большинство моих китайских друзей смирилось с системой и не хочет менять ее на демократию. Одна моя знакомая, образованная женщина, много работавшая с европейцами, сформулировала это так: «Мне не особо нравится партия, но я уважаю ее за рост уровня жизни в стране. У нас все стабильно. Демократия – хорошая идея, но что если она принесет с собой хаос?»

Ее слова врезались мне в память: в отличие от среднестатистического китайца, она прекрасно знала, как жестоко партия относится к инакомыслящим. И все же она была готова продолжать жить под властью коммунистов, ей казалось, что так будет лучше для всех.

По мнению Матти Нойонена, западные медиа необъективно оценивают отношение китайцев к власти.

«Журналисты, похоже, думают, что все китайцы преданы партии. Это не так. Многие настроены весьма критично», – говорит Нойонен.

Тогда какой процент населения поддерживает коммунистов?

«Ни один сторонний наблюдатель не узнает наверняка, что народ думает о властях. Достоверные результаты опросов не публикуют, а на серьезный вопрос китаец ни за что честно не ответит», – утверждает Микаэль Маттлин.

Маттлин считает, что о революции в ближайшем будущем говорить не приходится: «Перевороты случаются внезапно и предугадать их невозможно».

Прогнозировать ситуацию трудно еще и потому, что партия практически всегда действует без лишнего шума. Она не озвучивает внутренние противоречия и не раскрывает своих замыслов. Когда западные исследователи пытаются анализировать внутреннюю динамику партии, каждую фразу они начинают с «возможно», «предположительно» и «скорее всего».

«Давайте начистоту: что мы вообще знаем о коммунистической партии? Зачастую мы лишь строим предположения, исходя из того, что публичные заявления китайских политиков соответствуют действительности», – размышляет Маттлин.

Западные издания и эксперты часто пытаются выяснить, какие фракции или группировки существуют внутри партии. На самом деле само существование этих фракций – не более чем догадки. Партия не распространяется о своих делах перед посторонними, тем более перед западными журналистами.

* * *

Китаю безразлична западная критика на тему отсутствия демократии и нарушений прав человека. Своеволие никак не вредит его имиджу – скорее, наоборот.

«Авторитарные системы, подобные китайской и российской, набирают популярность во всем мире. Согласно опросам, вера в демократию в западных странах постепенно исчезает. Лидерам отдельных стран китайская модель может показаться привлекательной, даже в Европе просыпается авторитаризм», – говорит Маттлин.

Еще недавно Европа утверждала, что является образцом демократии и миротворчества. Но эти времена прошли. Некоторые европейские государства, такие как Польша и Венгрия, движутся в сторону авторитаризма. В то же время проблема задолженностей в ЕС не решена, а США под руководством Дональда Трампа делают все, чтобы превратить демократию в посмешище, и китайская пропаганда охотно им в этом помогает – Китай всегда умел учиться на ошибках Запада. Пока в США на глазах приходят в негодность автотрассы и линии электропередач, Китай за несколько лет прокладывает 20 000 километров высокоскоростных железных дорог. Китаю удалось укрепить свои позиции даже в Африке – за счет инвестиций и информационного влияния. Весной 2017 года опрос Исследовательского центра Пью показал, что Китай практически сравнялся с США по популярности. Даже австралийцы и японцы симпатизируют ему больше, чем Америке.

«В мире происходят глобальные перемены, и неизвестно, какая общественная модель в итоге одержит верх. Если сейчас устроить голосование за самую привлекательную политическую систему, я не уверен, что Евросоюз выиграет», – подытоживает Маттлин.

Все китайцы – коротышки

Мифы о внешности китайцев заслуживают отдельной главы. Например, многие считают, что все китайцы очень низкого роста. Но этот миф легко развеять, достаточно пару раз проехаться в пекинском метро и оглядеться вокруг – среди разношерстной толпы выделяется довольно много высоких людей. Говоря о росте китайцев, нельзя забывать, что среди них есть и выдающиеся баскетболисты мирового класса, самый известный из них – Яо Мин, бывшая звезда НБА ростом 2,29 метра.

Средний рост китайцев достаточно высокий, во всяком случае по сравнению с другими народами Восточной и Юго-Восточной Азии – например, с японцами и тайцами. Выше них только жители Южной Кореи и Сингапура. Средний рост китайских мужчин – 1,72 м, женщин – 1,6 м. По европейским меркам китайцы отнюдь не великаны, но и не лилипуты. В Финляндии средний рост составляет 1,78 м у мужчин и 1,68 м у женщин. Так что между финнами и китайцами примерно 6–8 см разницы. Такие цифры показало самое масштабное на сегодняшний день сравнительное исследование среднего роста практически всех национальностей, опубликованное в научном журнале eLife в 2016 году.

На улицах Пекина молодежь выглядит не ниже финской. Дело в том, что жители северного Китая выше южан, поэтому показатели на юге немного искажают статистику.

Китайцы и азиаты в целом стремительно «растут». Разумеется, гены имеют значение, однако вместе с тем рост зависит от качества и количества еды, уровня здравоохранения и условий, в которых протекает беременность. Сто лет назад китайцы были на 10 сантиметров ниже. С тех пор в общемировом рейтинге китайские мужчины поднялись со 130 места на 93, а женщины – со 134 на 87. Так что Китай догоняет Запад по всем параметрам, даже физическим.

Рост в китайской культуре занимает особое место: высокие люди считаются более красивыми и успешными, а низкорослые сталкиваются с трудностями при поиске работы – и второй половинки. Тещи и свекрови хотят внуков, перед которыми будут открыты все двери, поэтому интересуются ростом потенциальных зятьев и невесток. О росте китайцы врут гораздо чаще, нежели о весе, хотя китаянки помешаны на модельной худобе. Моя лучшая подруга из Китая при скромном росте 1,53 м утверждает, что в ней 1,6 м. Рост ее мужа – 1,87 м, и подруга часто подшучивает над их разницей.

Бывает, что рост у китайцев становится идеей фикс. Поговаривают, что гордость китайского баскетбола Яо Мин – «продукт селекции». Американская журналистка Брук Лармер в своей книге «Операция Яо Мин» утверждает, что его родителей, тоже успешных баскетболистов, свели в надежде на звездное потомство. Несколько лет назад Яо Мин женился на бывшей баскетболистке, и теперь вся страна затаив дыхание гадает, пойдет ли дочка в родителей.

Вес китайцев тоже пал жертвой стереотипов: согласно распространенному заблуждению, китайцы – очень стройная нация. В целом это действительно так, однако Китай стремительно толстеет. Причина проста: в мгновение ока велосипеды сменились машинами, лестницы – лифтами, а пища стала жирнее и калорийнее. Страна переживает бум китайского и западного фастфуда. Исследование Global Burden of Disease показало, что уже в 2015 году Китай стал мировым лидером по числу детей с ожирением – их оказалось более 15 миллионов. Разумеется, если считать в процентном соотношении, то китайцам далеко до титула самой толстой нации планеты. Даже такие большие показатели растворяются среди общей численности населения Земли. Впрочем, статистика озвучивает самые разные данные: так, согласно информагентству «Рейтер», уже в 2011 году чуть ли не треть китайцев страдала от лишнего веса или ожирения. С уверенностью можно утверждать одно: китайцам еще есть куда толстеть.

В Китае царит коммунизм

Финляндия – куда более социалистическая страна, чем Китай

Как ни странно, в Финляндии и скандинавских странах социализма больше, нежели в коммунистическом Китае. По крайней мере если китайский социализм тоже основывается на принципах равноправия и власти трудящихся. В северных странах работники имеют право бастовать и высказываться по общественным вопросам, обездоленные получают социальную защиту. В Китае же все иначе.

«В стране действует однопартийная система, которая не имеет ничего общего с коммунизмом, пусть китайцы и твердят о социалистической рыночной экономике и своем стремлении к коммунизму», – говорит профессор китайской культурологии и социологии Матти Нойонен из Лапландского университета.

Коммунистического Китая не существует – есть Китай под руководством компартии. Это совершенно разные вещи, о чем финны и другие иностранцы часто забывают. Сами китайцы определяют свою систему как рыночную экономику с китайской спецификой.

«В некотором смысле китайская экономика гораздо свободнее, нежели во многих других странах. Это голубая мечта любого бизнесмена, практически хищнический капитализм. Китай сосредоточен на экономическом росте, и препятствий этому практически нет. Профсоюзное движение фактически под запретом, деятельность общественных организаций ограничена, а экологические нормы весьма условны», – утверждает Нойонен.

Профессор-китаист из Хельсинкского университета Микаэль Маттлин считает, что в некоторых отраслях Китай полностью придерживается рыночной экономики. В качестве примера он приводит китайские города, где многие фирмы производят какой-то конкретный товар: одни – обувь, другие – елочные игрушки, третьи – запчасти для электроники. Так, в городе Датан производится треть носков в мире, бесчисленные частные компании здесь отчаянно конкурируют друг с другом.

«Уровень развития рыночной экономики в этих городах практически беспрецедентный», – говорит Маттлин.

Свободная конкуренция – основной принцип рыночной экономики: тот, кто эффективнее других организовал производство, может продавать свой товар по самой низкой цене. Однако далее и Нойонен, и Маттлин делают большую оговорку.

«В стратегических отраслях экономики ситуация в корне отличается. Эти сферы остаются под контролем государства в лице госкомпаний», – отмечает Маттлин.

По его оценкам, государство контролирует примерно треть всей экономики, этого достаточно для удержания власти. Госкомпании управляют нефтяной сферой, энергетикой, телекоммуникациями, оборонной промышленностью, воздушными перевозками и банковским сектором. Вся земля тоже принадлежит государству. Таким образом, в его руках сосредоточена инфраструктура и основные общественные функции. При отсутствии конкуренции в этих сферах легко извлекать огромную прибыль: нефть, электроэнергия и банковские услуги востребованы всегда. С другой стороны, крупные государственные компании конкурируют между собой и многие из них погрязли в долгах – гигантские корпорации под контролем государства не очень эффективны в финансовом плане. Кроме того, они вынуждены исполнять распоряжения правительства, будь то проект жилой застройки или гуманитарная помощь голодающим в Африке. Коммунистическая партия не стесняется использовать бизнес в собственных целях.

По закону предпочтение в Китае отдается отечественным компаниям, а многие публичные тендеры и вовсе недоступны для иностранцев. Таким образом, китайская экономика по-прежнему остается закрытой, что зачастую вызывает негодование западных бизнесменов и избирателей. Трудно отстаивать интересы свободного рынка, если один из ключевых игроков играет по своим правилам. Отчасти именно это стало причиной торговой войны, которую США объявили Китаю летом 2018 года.

Жесткий контроль властей над экономикой и ее плановый характер порой удивляют западных наблюдателей. Так, в последние годы в Китае было построено слишком много жилья – ведь считается, что строительство поддерживает экономику на плаву. Партия сказала: надо! И в Китае выросли целые районы без единого жителя – те самые «города-призраки», о которых много писали западные СМИ.

Но не все эти города остаются пустовать. Как пишет в своей книге «Китайские города-призраки» (Ghost Cities of China) журналист Уэйд Шепард, сперва государство организует застройку, затем какое-то время город пустует, но вскоре туда переносят вузы и офисы государственных учреждений. Кварталы заселяют студенты и офисные работники, открываются киоски и магазины. И вот уже в городе-призраке кипит жизнь. Даже район небоскребов Пудун, гордость Шанхая, некогда пустовал, но после того как городские власти распорядились перенести сюда банковские конторы, квартал расцвел. Разумеется, есть в Китае и настоящие города-призраки, где не встретишь ни одной живой души.

* * *

Какое самое распространенное финское заблуждение о Китае? Этот вопрос я задала Ээве Эронен, журналистке, специализирующейся на китайской экономике. Дело было в 2017 году на книжной ярмарке в Хельсинки – как раз вышла ее книга «Шаги гиганта – путешествие вглубь промышленного Китая». В ней доступным языком описаны принципы работы китайской экономики и опыт рядовых граждан в покупке собственного жилья и финансовых инвестициях.

Над ответом Эронен не раздумывала: финны считают, что Китай – бедная страна.

Причем опиралась она не на статистику, а на ощущения: два года Эронен изучала китайскую экономику в шанхайском Университете Фудань и работала экономическим обозревателем. Из Финляндии к ней часто приезжали гости – журналисты, фермеры, ученые и врачи, горожане и провинциалы. У каждого их было свое представление о Шанхае, но ни одно из них не совпало с реальностью. Из окон открывался вид на небоскребы, заслоняющие горизонт. В центре пестрели бутики всемирно известных брендов, таких как Louis Vuitton и Prada. Одна из подруг Эронен была потрясена тем, что даже на Манхэттене меньше магазинов Apple, чем в центре Шанхая.

«Можно не бояться, что кто-то украдет твой смартфон – твоя модель все равно древнее, чем у любого парнишки в шанхайском метро», – смеялась Эронен.

Несмотря на то, что Пекин – столица Китая, Шанхай многим кажется красивее, ярче и величественнее, а его жители – моднее столичных. Но даже в Пекине я ощущала оторопь своих финских гостей. Из наших окон открывался вид на причудливые небоскребы, которые по ночам светились множеством огней. Помпезное здание Центрального телевидения Китая на двух опорах местные прозвали «подштанниками». 330-метровая башня Китайского всемирного торгового центра считалась тогда высочайшем строением Пекина. Во дворе нашего дома были припаркованы многочисленные новенькие «теслы» – правда, мы жили в одном из самых состоятельных районов китайской столицы.

У мифа о бедности Китая есть несколько возможных причин. В конце 1970-х годов в стране стали проводиться реформы, в результате которых китайская экономика начала развиваться быстрее, чем в любой другой стране мира. Китай богатеет так стремительно, что Запад просто не успевает опомниться. ВВП страны растет в среднем на 10 % в год, и вот уже 800 миллионов граждан вышли из-за черты бедности благодаря стараниям правительства. 800 миллионов! Поразительное достижение. Или нет? Вернемся к этой цифре чуть позже.

Еще одна возможная причина – фото в западной прессе, изобилующие традиционными клише. Многие финские издания просили меня снабжать материалы фотографиями старых полуразвалившихся кварталов Пекина, причем желательно, чтобы в кадр попал ржавый велосипед или красный бумажный фонарик. Как иначе читатель с первого взгляда поймет, что речь о Китае? Так мы вносим свою лепту в укрепление стереотипов.

С другой стороны, представления о китайской бедности возникли не на пустом месте. В Китае, особенно в западной его части, можно найти множество нищих деревень. Трудно поверить, что блестящий Шанхай и эти жалкие поселки находятся в одной стране.

Эронен вспоминает собственное изумление от первого визита в Шанхай в 2014 году: мегаполис разительно отличался от глухой провинции, где грунтовые дороги были сплошь в ямах и выбоинах, а стены домов сложены из камней. В Шанхае можно было сесть в модном кафе, причем не только в «Старбаксе», поесть настоящих французских круассанов и наблюдать за стильно одетыми горожанами.

«Скажу иначе: люди на Западе думают, уровень жизни китайцев в целом ниже европейского. Но это не так, хотя бедность, конечно, присутствует. Даже в Шанхае есть нищие районы».

Можно ли в таком случае считать Китай однозначно бедным или богатым?

Китай – вторая по величине экономика в мире после США. Считается, что в начале 2030-х он выйдет на первое место. Тем не менее на мировой арене Китай часто прибедняется, называя себя развивающейся страной и требуя тех же послаблений, что полагаются странам третьего мира. Благосостояние Китая действительно выглядит совсем иначе в пересчете на душу населения. Так, в списке самых богатых государств, составленном МВФ, Китай с его 1,4 млрд. жителей находится лишь на 72 месте, между Казахстаном и Науру. Для сравнения, Финляндия – на 15 месте из 187. Положение Китая оказывается еще более бедственным, если посчитать, что китаец может купить на свою долю от ВВП.

Экономист банковского концерна Nordea Туули Койву наблюдает за экономическим ростом Китая с 2003 года. Сможет ли она ответить на вопрос, беден Китай или богат?

«Когда я начинала свою работу, все данные указывали на то, что Китай – страна бедная. Однако сейчас ее ни в коем случае нельзя считать таковой – как, впрочем, и богатой. Пройдут десятилетия, прежде чем уровень жизни китайцев можно будет считать высоким», – говорит Койву.

Так что Китай не беден и не богат, а находится где-то на полпути к процветанию.

* * *

Удивительно, но в стране, которой управляет коммунистическая партия, между гражданами царит такое же неравенство, как в США. Я говорю «удивительно», поскольку коммунизм и социализм по идее должны быть нацелены на равноправие. В Китае же в ходе экономических реформ 1970-х рассудили, что одни могут богатеть быстрее других. Так и вышло. По данным шанхайского исследовательского центра Hurun, на сегодняшний день в Китае больше долларовых миллиардеров, чем в США. Только в 2017 году в список попало 210 новых имен. Тем не менее в Китае до сих пор многие люди живут в ужасающей нищете и зарабатывают менее двух долларов в день.

Зимой 2017–2018 гг. китайские СМИ наделали шуму многочисленными историями о бедных детях, самая известная из которых была посвящена Ледяному мальчику – восьмилетнему Ван Фуманю. Его учитель опубликовал в соцсети фото, на котором видно, как у мальчика дыбом стоят обледеневшие волосы: он полтора часа добирался до школы по морозу, забыв дома шапку. Горожане, потрясенные и растроганные снимком, стали слать деньги и подарки в горную деревушку Чжуаньшаньбао на юго-западе Китая, где мальчик живет с бабушкой и сестрой. Его семья получила тысячи юаней, книги, одежду и игрушки. Неожиданно на столе появились мясо и китайская капуста – деликатесы, которые раньше там бывали лишь по праздникам.

Издание South China Morning Post, корреспондент которого побывал в родной деревне Ледяного мальчика, сообщило, что питаются здесь картофелем, ячменем, гречкой и рисом. Ежегодный доход на семью в этой деревне составляет в среднем 4000–5000 юаней, то есть 500–560 евро. В той же заметке говорилось, что средний доход на человека после вычета всех налогов в китайской провинции – порядка 1600 евро. В городах эта сумма равняется 4300 евро. Следовательно, в родных местах Ледяного мальчика один из самых низких уровней жизни в Китае. Неудивительно, что генсек коммунистической партии Китая Си Цзиньпин назвал искоренение бедности одной из своих важнейших целей.

Демонстрирует неравенство и так называемый коэффициент Джини, с помощью которого измеряется распределение благ среди населения. Чем выше значение от 0 до 1, тем больше расслоение в доходах. По статистике Всемирного банка, в Китае индекс Джини подскочил с 0,3 в 1982 году до 0,4 в 2012 году и сравнялся с аналогичным показателем в США. В Финляндии этот коэффициент составляет менее 0,3. Однако Китай – не худший пример: в Бразилии экономическое неравенство еще выше. Туули Койву отмечает, что положение постепенно выравнивается, о чем говорит замедление роста расслоения. Однако существуют и более суровые оценки китайского коэффициента Джини. Так, профессор экономики Пекинского технологического института Ху Синдоу говорит об уровне в 0,5–0,7.

Рост социального неравенства в Китае очевиден. В свое время, до введения рыночной экономики, доходы разных групп населения не так разительно отличались. В селах жизнь была бедной, крестьяне гибли от голода и болезней. В городах трудящиеся получали от работодателя жилье и бесплатное лечение, а их дети могли ходить в школу. Но радио и велосипед оставались роскошью. Сейчас же разница в уровне жизни колоссальная, и это видно невооруженным глазом.

На Туули Койву большое впечатление произвела книга «Фабричные девушки: из деревни в города растущего Китая» (Factory Girls: From Village to City in a Changing China), написанная Лесли Чанг. Книга рассказывает о молодых женщинах, которые отправились в большие города на заработки, оставив позади жизнь, так хорошо знакомую Ледяному мальчику. Целыми днями они были вынуждены трудиться без устали, а ночевать приходилось в тесных комнатушках общежитий, жалких по западным меркам. Но девушки радовались и считали, что им крупно повезло, пока не стали сравнивать себя с другими горожанами.

Мои китайские друзья, живущие в городах, любят сравнивать свои успехи с достижениями бывших однокашников и радуются, если ни в чем не уступают им. Многие размышляют о том, насколько улучшилась жизнь по сравнению со временами их родителей. Однако горожане смотрят в будущее без особого оптимизма. Вузы выпускают столько молодых специалистов, что офисной работы, непыльной и прибыльной, на всех не хватает. А в социальной сфере даже врачи и учителя зарабатывают немного, хоть их профессии и пользуются наибольшим почетом.

В дорогих мегаполисах вроде Шанхая и Пекина молодежь зачастую зарабатывает настолько мало, что вынуждена прибегать к помощи родителей. И тех, и других это не радует: китайцы уже привыкли к щедрым плодам экономического роста. Моя знакомая китаянка родом из сельской местности без образования более двадцати лет трудилась домработницей ради лучшей жизни для своих детей. Ее сын – первым в роду – смог поступить в университет. Сейчас он работает в социальном секторе, но получает, к вящему удивлению матери, куда меньше, чем она. Разумеется, мать отрабатывает значительно больше часов, но тем не менее. Сын живет в общежитии и делит комнату с другими молодыми парнями. Денег ему не хватает даже на съемное жилье, не говоря уже о собственном. Образованной, но бедной и несамостоятельной молодежи в Китае так много, что ее прозвали «муравьиным племенем».

Как бы то ни было, китайский средний класс бурно растет. По оценкам Туули Койву, он уже насчитывает более 400 миллионов человек – более половины всех жителей городов Китая. По китайским меркам ежемесячный доход представителя среднего класса составляет от 500 до 2000 евро. Многим деревенским жителям повезло: выбравшись из условий, в которых до сих пор живет Ледяной мальчик, они устроились на заводы или в сферу услуг и пробились в средний класс либо же приблизились к этому уровню.

Крестьянину в Китае нелегко стать горожанином: чаще всего наемные работники вынуждены возвращаться обратно в сельскую местность, лечиться в немногочисленных жалких больницах и отправлять детей в самые бедные школы. При поступлении в хорошие вузы все преференции отдаются городской молодежи. До сих пор действует система регистрации по месту жительства, иначе называемая хукоу, – пережиток времен, когда Китай пытался препятствовать переезду крестьян из деревни в город. Кроме того, горожане считают себя выше селян. О крестьянах говорят с пренебрежением и считают их глуповатыми. Городские жители боятся потерять свои преимущества, если государство разрешит провинциалам пользоваться теми же социальными благами. Дела в городе идут настолько лучше, чем в деревне, что презирающие деревенских горожане даже страшатся демократии. В оправдание преимуществ китайской политической системы они часто утверждают, что все пойдет наперекосяк, если «неотесанные мужики» получат право решать, что к чему.

На социальную защиту китайцам, в особенности жителям деревень и новоиспеченным горожанам, тоже не приходится рассчитывать. Пенсионная система в провинции только начала складываться, и размер гарантированной пенсии пока очень мал. Уровень здравоохранения низкий, и в больницах процветает коррупция в виде подношений врачам.

«Несколько лет я не особо внимательно следила за событиями в Китае. Больше всего я была разочарована, когда поняла, что социальные накопления китайцев идут на строительство, а соцобеспечение в провинциях по-прежнему совершенно не развито», – вздыхает Койву.

В то же время многое меняется к лучшему. В 2003 году лишь каждый десятый китаец мог пользоваться бесплатной медициной. Спустя десять лет эта система охватила практически все население страны.

Впрочем, не все услуги здравоохранения оплачивает государство, особенно в сельской местности, где бедняки вынуждены раскошеливаться, как только речь заходит о мало-мальски серьезном лечении или операции. В 2013 году Китай всколыхнула история фермера Чжэн Яньляна, который отпилил себе ногу, потому что у него не было 20 000 евро на операцию в больнице.

На социальную поддержку Китай по-прежнему выделяет меньше денег, чем страны Организации экономического сотрудничества и развития. В то же время крупные суммы тратятся на строительство и укрепление внешней и внутренней безопасности – то есть на вооружение и надзор за собственными гражданами.

«В Китае нет демократии, поэтому политики не отчитываются перед народом так, как это принято на Западе, – говорит Койву. – С другой стороны, я – дитя северного государства всеобщего благоденствия, так что могу и заблуждаться, глядя с одного полюса на другой».

В Китае, равно как и в США, принято считать, что человек – кузнец собственного счастья. По словам Туули Койву, экономический рост Китая во многом обусловлен тем, что граждане сами стремятся повысить свой уровень жизни, для чего усердно трудятся подобно «фабричным девушкам» Лесли Чанг.

* * *

Получается, наши представления об экономическом положении Китая сильно искажены. Во-первых, страну часто считают беднее, чем она есть на самом деле. Во-вторых, Китай напрасно называют коммунистическим или социалистическим. И, наконец, открытость китайской экономики либо преувеличивают, либо преуменьшают. Пониманию специфики Китая отчасти мешает то, что европейцы склонны верить в статистику, данные которой подчас взяты с потолка.

Возьмем, к примеру, ежегодные показатели роста китайского ВВП. Всем экспертам и аналитикам в области экономики известно, что китайским оценкам доверять нельзя. Иногда Китай озвучивает данные настолько оперативно, что одна только скорость подсчета вызывает подозрения. И все же показатели роста ВВП Китая зачастую подаются как факт даже финскими СМИ, несмотря на то, что эти цифры имеют политическую окраску.

«Во время своей первой поездки в Китай я общалась с чиновником, ответственным за подсчет ВВП. Он со смехом рассказал, что озвученные проценты не имеют ничего общего с действительностью», – говорит Туули Койву.

Койву не сомневается, что в 2014–2016 гг. Китай сильно завышал рост своей экономики – предположительно процента на два. Показатель 6,9 % за 2017 год она считает более или менее достоверным. Причин у подтасовок как минимум две. Во-первых, Китай заранее озвучивает ожидаемые цифры роста. Цель любыми средствами должна быть достигнута – иначе коммунисты потеряют лицо.

Во-вторых, провинции могут завышать показатели собственного роста, чтобы угодить правительству, а подсчет общенационального ВВП во многом строится именно на этих цифрах. Так, недавно выяснилось, что Внутренняя Монголия завышала объемы своего промышленного производства на 40 %.

Туули Койву упоминает и третью причину искажений: ужасно сложно применять адекватные критерии для подсчета экономических показателей в такой огромной стране, как Китай.

«Если рассматривать объемы производства электроэнергии в контексте роста ВВП, при этом забывая о структурных реформах экономики, можно легко запутаться. Например, на потребление электричества куда сильнее влияют скачки в алюминиевой промышленности, нежели рост ВВП», – говорит Койву.

Когда нынешний премьер-министр Китая Ли Кэцян руководил провинцией Ляонин, для измерения экономического роста он использовал не показатели ВВП, а количество железнодорожных перевозок, одобренных банковских кредитов и объем потребления электроэнергии. Некоторые шутливо называют это индексом Ли Кэцяна. Китайский премьер рассказал о таком подходе американскому послу, а широкая публика узнала об этом после утечки административных документов США и публикации их на портале Wikileaks. В современном Китае, растущем за счет сферы услуг, индекс Ли Кэцяна уже устарел, поскольку помогает прояснить в основном состояние промышленности.

Если в разных газетах и журналах я неоднократно натыкаюсь на убедительно изложенные статистические данные, то начинаю им верить. Сложно докапываться до источников происхождения каждой отдельно взятой цифры, поэтому даже сомнительные выкладки усиливают ложное представление, кочуя из одного источника в другой.

В начале главы я писала про 800 миллионов жителей Китая, вышедших из-за грани нищеты. Но за последние годы это число не раз менялось – от 500 до 800 миллионов, так что я решила копнуть поглубже.

Так где же истина?

Специальный докладчик ООН по вопросам крайней нищеты и прав человека Филип Элстон осветил проблему бедности в Китае в своем отчете за 2017 год. В частности, он выяснил, откуда берутся цифры, которыми китайцы оперируют, измеряя количество бедняков в своей стране. Или по крайней мере попытался выяснить. Дело в том, что китайцы не захотели или не смогли раскрыть ему все подробности ведения статистики, а результаты международных подсчетов показались Элстону неубедительными. Вот что он пишет:

«Несмотря на то, что зачастую публикуются очень подробные цифры, трудно понять, что они на самом деле означают. Это связано с тем, что китайцы оперируют разными периодами измерения, критериями и источниками. Официальные данные и подсчеты Всемирного банка разнятся от 500 до 767 миллионов. Сейчас власти в основном оперируют цифрой 700 миллионов».

Другой интересный вопрос – сколько бедняков насчитывается в Китае сегодня? Согласно китайским источникам, к концу 2017 года их было около 30 миллионов. За четыре предыдущих года из-за черты бедности вышли 55 миллионов китайцев, а положение оставшихся должно улучшиться к 2020 году. Китайские официальные лица порой утверждают – и Запад этому верит, – что и у нынешних бедняков ежедневный бюджет превышает 1,9 доллара в день, что считается уровнем абсолютной нищеты по меркам Всемирного банка. Правда, у Китая в этом вопросе свои критерии. Элстон отмечает, что формально границей бедности там считается годовой доход в 2300–2800 юаней, а в пересчете на один день это явно меньше 1,9 доллара.

Так можно ли утверждать, что Китай, как считают многие западные медиа, выиграл схватку с нищетой? Стоит помнить, что китайские чиновники стремятся представлять центральной власти наиболее оптимистичные данные. Соблазн представить себя в выгодном свете у них слишком велик. Согласно профессору экономики Ху Синдоу из Пекинского технологического института, количество китайцев, чей ежедневный доход падает ниже двух долларов, многократно превышает озвученные властями показатели.

Официальным статистическим данным китайского правительства вообще сложно доверять – под сомнением оказывается даже численность населения страны. Один финский знакомый рассказал мне, что именно поэтому занялся качественными исследованиями Китая, ведь в них ему не приходилось так сильно опираться на статистику.

Рис – основное китайское блюдо

Китайская кухня поражает разнообразием и оригинальностью

Настоящие китайские рестораны всегда шокируют туристов. Наши представления не имеют практически ничего общего с реальностью – то, что выдают за китайскую кухню на Западе, не идет ни в какое сравнение с разнообразной и оригинальной местной едой.

Зачастую туристы приходят в китайский ресторан, заказывают полный стол деликатесов, еду приносят, и гости недоумевают – где же рис? Разве его не подают с каждым блюдом? Нет, не подают.

В отличие от западных стран, в Китае рис нужно заказывать отдельно: китайцы считают, что незачем набивать живот рисом, когда в ресторане полно другой вкуснятины. Если же рис и едят, то обычно под конец трапезы, чтобы уж точно не остаться голодными.

Если же рис заказать, официант не станет приносить его сразу, что вызывает недоумение многих туристов. Мисочку с рисом ставят на стол, когда остальное уже почти съедено. Понемногу туристы учатся тому, что рис нужно просить подавать сразу же – если, конечно, удастся найти с официантом общий язык.

Когда я жила в Китае, мне нравилось водить своих финских гостей в ресторанчик «Нацзя сяогуань» неподалеку от дома, обширное меню которого включало в основном блюда северокитайской кухни. Друзья зачарованно наблюдали за тем, как по мановению волшебной палочки перед ними разворачивалась скатерть-самобранка. Там были маринованные баклажаны, ягненок на гриле, блинчики с начинкой из душистых трав, тофу, зажаренный до хруста в кипящем масле, зеленая фасоль в обжарке из чили, свиные почки, жаренные на сале, шпинат в ореховом соусе и многое другое.

«Неужели все это – китайская кухня?» – изумлялись мои гости, набирая полную тарелку. Ни одно блюдо не было похоже на то, что подается в китайских ресторанах Финляндии, никакой безвкусной лапши в скользком кисло-сладком или остром соусе.

Многих, правда, разочаровывал десерт – в отличие от Запада, в Китае не принято подавать на сладкое банан во фритюре с шариком мороженого. Кроме нарезанных фруктов, в китайской кухне вообще сложно найти аналог десерта. Сладкое подают прямо за едой, но это не совсем то, о чем вы подумали. Так, весьма популярны в Китае… посыпанные сахаром дольки помидора.

* * *

Так какая она – китайская кухня? Описать ее невозможно, потому что на самом деле в такой огромной стране, как Китай, кулинарных традиций несколько. Традиционно китайскую кулинарию делили по географическому признаку на четыре или восемь подвидов, однако такой подход несколько устарел. Проще рассматривать кухни разных провинций.

Южная, кантонская кухня на вкус – сдержанная. Еда по-кантонски – это рыба на пару и пельмени из легкого теста с начинкой из морепродуктов и фарша. Другие традиционные кухни, такие как сычуаньская и хунаньская, славятся своей остротой и жирностью. Кухня провинции Шэньси – это бесчисленные вариации лапши и хлебобулочных изделий. Местные гамбургеры, например, представляют собой мясо, «завернутое» в хлеб.

В приграничных районах китайская кухня испытывала влияние соседних народов. В Северном Китае едят кебаб, запеченную целиком баранью ногу, плов и колбаски. В моей любимой юньнаньской кулинарной традиции многое позаимствовано от народов Юго-Восточной Азии и обильно сдобрено мятой, кинзой и прочими травами. Еще в провинции Юньнань подают вяленую ветчину с сыром, похожим на греческий халлуми, и перчиками чили. В приморских провинциях едят много моллюсков и рыбы.

В Китае никто не ходит в «китайские» рестораны – люди идут за конкретной кухней: сычуаньской, юньнаньской, кантонской или хунаньской. Волна миграции принесла в города поваров и едоков из самых удаленных уголков страны. Так что теперь в гигантских мегаполисах вроде Пекина и Шанхая можно попробовать кухни всех тридцати китайских регионов, а разбогатевшие горожане не чураются новых вкусовых сочетаний.

К традиционной европейской ближе всего кухня северного Китая. Фрикадельки и картофельное пюре (правда, подающиеся раздельно), тушеное мясо, маринованные лисички, грибной суп, квашеная капуста – все эти блюда китайцы считают исконно своими.

Многие привычные нам ингредиенты в Китае используют с большей изобретательностью, нежели в Европе. До переезда в Пекин я не особо дружила с цветной капустой, баклажанами и соевым сыром тофу, они казались мне совершенно безвкусными. Теперь же я обожаю поджаренную на раскаленной сковородке цветную капусту с чесноком и чили, жирные и пряные блюда из баклажанов и бесчисленные вариации тофу.

Тофу – китайское изобретение, и это заметно. На рынках продается желеобразный тофу, твердый или мягкий. Бывают шарики из тофу, тофу-паста и твердые корзиночки из тофу – и из всего этого великолепия можно приготовить огромное количество жареных, тушеных и печеных блюд! Тофу – это бесконечные сочетания вкуса и ощущений: он может хрустеть, таять во рту и тянуться.

Наравне со вкусом для китайцев очень важна текстура. Это что-то жесткое и жилистое, как куриная ножка или свиное ухо? Блюдо жуется, словно жвачка или салат из морских водорослей? Или же тает во рту, как долго тушившееся свиное сало на шкурке?

Разумеется, рис в Китае тоже едят, особенно дома. Нигде в мире не выращивают столько риса, как в Китае. Проезжая по сельской местности на юге, из окна поезда можно увидеть крестьян, бредущих по полузатопленным полям и сажающих ростки. Вид зеленых рисовых полей, раскинувшихся у подножий гор, завораживает туристов.

В северном Китае рис растет плохо – климат там слишком холодный и сухой. В Пекине осенью и зимой может оказаться засушливо, дождя порой приходится ждать месяцами. Поэтому на севере наравне с рисом едят много традиционной пшеничной лапши и разнообразной выпечки. Пшеница и рис в Китае – взаимоисключающие продукты. Китайцы всегда удивляются финнам, которые за один присест могут поесть и риса, и хлеба. Для них это – бессмысленное набивание желудка. В Китае хлеб часто подается в виде паровых булочек-маньтоу, однако много где едят зажаренные на сковороде лепешки или знакомый нам по мусульманской и индийской кухне наан.

Питаются в Китае и картофелем, однако здесь к нему не относятся, как к гарниру: быстро обжаренный в воке полусырой картофель может быть отдельным блюдом, к которому подается рис.

* * *

Китайцы ценят разнообразие в пище. Поскольку блюда зачастую приносят на всех, они должны отличаться друг от друга: тут тебе и кислое, и сладкое, и соленое, и острое. Блюда, жаренные на воке, приготовленные на пару, тушеные и вареные… Каждый кусочек разный. И, бог ты мой, как здесь умеют получать от еды удовольствие, как восклицают и блаженно вздыхают!

Застольные манеры в Китае – весьма непринужденные. Кости и хрящи запросто обсасывают и складывают у тарелки. В городе рыгать и чавкать за едой уже считается неприличным, однако в деревнях обед – церемония шумная. Там могут и сигарету закурить, а окурок затушить о край посуды. Обед в кругу высоколобых интеллектуалов, конечно, может быть очень формальным, но обычно переживать по поводу поведения за столом в Китае не приходится. Есть палочками – очень легко, главное приноровиться и помнить, что миску можно поднять до уровня подбородка и оттуда уже отправлять кусочки в рот. Палочками можно протыкать и разрезать еду на части, как ножом и вилкой. Единственная грубая ошибка этикета – воткнуть палочки в еду в вертикальном положении: так делают только во время жертвоприношения предкам.

В Китае очень ценятся щедрость и радушие. Гости должны быть накормлены и напоены, пусть даже на это придется потратить последние деньги. Подчас туристу бывает нелегко расплатиться в ресторане: однажды после ужина моя китайская подруга выхватила у моего мужа кредитку и бегала от него по всему заведению, пока другая подруга оплачивала счет.

За едой в Китае пьют чай, воду (теплую или горячую, поскольку считается, что холодная вредит пищеварению), слабоалкогольное пиво или же местную водку – байцзю. В северном Китае мужчинам не принято отказываться от предложенного алкоголя, а вот китаянки пьют мало. В южном Китае в целом употребляют алкоголь куда меньше, поэтому южане считают северян варварами. Чем ближе к северу, тем ужины проходят «веселее». Помню один вечер на ферме в северо-восточном Китае, где хозяйка вызвала меня на состязание – кто кого перепьет. Отказаться было нельзя, а пить пришлось 70-градусный байцзю. Я пережила этот вечер только потому, что привезла в подарок финскую водку «Коскенкорва», которую мне удавалось периодически отхлебывать вместо китайской. На вкус хозяев 38-градусная «Коскенкорва» оказалась слабовата.

Застолье на ферме многому меня научило – именно там я осознала всю простоту китайской домашней кухни. Каждое несъеденное за обедом блюдо доедали на ужин, а остатки ужина шли на завтрак. Мясо в семье ели редко, обычной едой были обжаренные на воке овощи. По случаю гостей хозяйка зарезала курицу, а дочка тщательно ее потушила.

Самое удивительное в китайской кухне – минимум утвари. Традиционно повар пользовался лишь разделочной доской, сковородой-вок, большим ножом и палочками. Последними он смешивал и взбивал ингредиенты, а нож использовался для резки, отбивки, шинковки и измельчения. У современных китайцев посуды больше, однако оснащение западных кухонь по-прежнему вызывает у них смех. «А это для чего?» – спрашивают они, доставая из ящиков пресс для чеснока, толкушку для пюре или яйцерезку.

Китайцы не зря гордятся своей кухней. Правда, кое-чем они обязаны иностранцам – в свое время многие базовые ингредиенты китайской кухни завезли в страну западные завоеватели и купцы. Например, лук, кинзу, огурцы, кунжут и помидоры.

С помидорами китайцев познакомили португальцы еще в XV веке, однако широкое распространение эти овощи получили здесь лишь сто лет назад. Особенно тяжело китайцам смириться с тем, что чили сравнительно недавно появился у них на столе, а ведь сычуаньскую или хунаньскую кухню без него невозможно представить. Этот перец стали обширно выращивать в Китае в XVIII веке, но поскольку китайцы привыкли гордиться тысячелетними традициями, насчитывающая всего несколько столетий история чили кажется им слишком короткой.

* * *

Пища в Китае – вкусная и разнообразная. Но почему в Финляндии всегда подают одни и те же блюда, так мало похожие на настоящую китайскую кухню? За ответом придется отправиться в США.

Историк кулинарии Эндрю Коу в интервью изданию The Atlantic рассказывает, что китайская кухня стала популярной в Нью-Йорке в 1880-х годах, когда городская богема открыла для себя Чайна-Таун. Понемногу китайские блюда стали «американизироваться» – китайские повара специально готовили их так, чтобы они соответствовали вкусам американцев. На смену традиционно жестким или костистым кускам мяса пришли мягкие, а вместо острых соусов в ход пошли кисло-сладкие. Вместе с тем китайская или, скорее, «китайская» кухня вошла в американский обиход.

Во время визита президента США Ричарда Никсона в Китай в 1972 год пресса не смогла пройти мимо его рациона. Американцы увидели, что настоящая китайская кухня совсем не похожа на то, к чему они привыкли. Жадные до новых впечатлений гурманы вновь отправились в Чайна-Таун в поисках сычуаньских или хунаньских блюд. И те действительно распространились по всей стране, но опять же в разбавленном, американизированном виде.

Подобное «одомашнивание» национальных китайских блюд можно наблюдать и в других странах. Однако некоторые китайские рестораны на Западе сегодня предлагают аутентичные азиатские блюда на радость гурманам и китайским иммигрантам. В Нью-Йорке и Лондоне можно отыскать великолепные рестораны с самой настоящей китайской кухней, и даже в Хельсинки за последние годы открылось несколько прекрасных заведений такого рода.

Китайские блюда «по-американски» – более сладкие, однородные и кашеобразные, нежели в самом Китае. Примерно к таким же мы привыкли в Финляндии. О происхождении популярных в Америке блюд вроде «чоп суи» или сладкого, обжаренного в масле «цыпленка генерала Цзо» до сих пор идут споры. Одни историки кулинарии уверены, что это – видоизмененные, но изначально все-таки китайские блюда, другие считают, что их изобрели в США. Однозначно западное происхождение имеет популярный десерт «печенья с предсказаниями».

Американо-китайская кухня настолько оторвалась от своих корней, что для живущих в Шанхае американцев в 2013 году основали специальный «китайский ресторан» – Fortune Cookie, который проработал несколько лет. Поваров туда пришлось везти из Штатов, равно как и большинство ингредиентов – таких как арахисовое масло или сливочный сыр. Заходившие в него молодые китайцы частенько заказывали еду на вынос в одноразовой упаковке – в тех самых картонных коробочках, которые они привыкли видеть в американских сериалах.

«Одомашнивание» кухни происходит и в самом Китае. Деликатесы из провинции Юньнань в пекинском ресторане утрачивают остроту, подстраиваясь под вкусы местных гурманов. Меню юньнаньских столичных ресторанов выглядят подозрительно одинаково, поскольку пекинцы предпочитают везде заказывать свои любимые блюда. Возможно, в один прекрасный день у них появится своя «юньнаньская» кухня, полностью придуманная в Пекине.

* * *

Китайцев принято считать привередами. Якобы за рубежом они обедают только в китайских ресторанах. Отчасти это правда: ведь турфирмы, организующие бюджетные групповые поездки, зачастую водят туристов в определенные рестораны и получают за это свой процент.

На самом деле китайцы любознательны и им нравится пробовать местную кухню, с этим согласны даже финские рестораторы. Мои китайские знакомые, побывавшие в Финляндии, ели жареную селедку, лапландскую поджарку из оленины с брусникой, ржаной хлеб и даже лакричные конфеты. Но при всей любви к новым вкусам китайцы быстро начинают скучать по родной еде и довольно часто за один день они посещают и финский ресторан, и китайский.

Китайцы едят собак

В меню китайских ресторанов порой встречаются блюда из самых разных экзотических животных, вроде змеи или осла, однако собачатину, вопреки расхожему мнению, китайцы едят не так охотно

Мясо собак, как правило, подают в корейских районах Китая. Кроме того, есть отдельные города, которые славятся своими блюдами из собачатины. Но большинство китайцев ее не любит: опрос журнала The Economist показал, что лишь 30 % китайцев пробовали собачатину, причем по большей части вынужденно. Лишь однажды в меню китайского ресторана мне попалось блюдо из собачьего мяса, да и то в англоязычной версии его решили не упоминать.

Собачатину в Китае никогда не запрещали, но употребляли ее редко, преимущественно зимой и как средство народной медицины. В наши дни собак до сих пор иногда крадут на мясо, чтобы сэкономить. Один крестьянин из бедной деревушки в центральном Китае рассказывал мне, что зимой собак приходится держать на привязи, иначе они окажутся в чужих кастрюлях.

В последние годы устаревшая традиция стала вызывать у многих китайцев открытое негодование. Если раньше собаки в основном сторожили деревенские дома, то сейчас горожане все чаще заводят их в качестве питомцев, и отношение к ним изменилось. В центре Пекина действует «политика одной собаки»: в квартире можно держать только одно небольшое животное, но, несмотря на запрет, в городе живет уже более двух миллионов собак. Особые смельчаки заводят собак запрещенных крупных пород и выгуливают их под покровом ночи, вдали от глаз блюстителей порядка. В Китае появились даже общества защиты животных, которые спасают собак, украденных живодерами. Под вопросом оказалось и проведение ежегодного фестиваля собачьего мяса городе Юйлинь Гуанси-Чжуанского автономного района.

Однажды в разговоре с двумя моими китайскими знакомыми зашла речь о поедании собак. Один из них поклялся, что в Китае вообще не едят собачатину, и даже мысль об этом вызывает у него отвращение. Но когда он ушел, второй признался, что в его родной провинции недалеко от корейских поселений зимой было принято есть собачатину. Рассказал он об этом только после того, как я заверила его, что не осуждаю поедание собачатины. Да и какое право у меня было его осуждать – свиньи и собаки практически не отличаются в плане интеллекта, а свинину я ем.

В Пекине – самый грязный воздух в мире

В Индии с воздухом дела обстоят куда хуже, в Китае основная проблема – вода

Свою первую книгу «Нация одного ребенка» я презентовала по всей Финляндии, в школах и библиотеках, в гостиных и на книжных ярмарках. Иногда я пользовалась случаем и устраивала небольшой опрос.

– Пекин – один из самых загрязненных городов мира. Поднимите руку, если тоже так считаете.

Руки поднимали практически все и, как мне казалось, с полной уверенностью в собственной правоте. Статистически моя выборка недостаточно весома, однако она дает некоторое представление о том, что думают люди: у финнов явно сложился четкий стереотип о качестве пекинского воздуха.

Насколько же этот стереотип близок к реальности? В 2016 году Всемирная организация здравоохранения опубликовала статистику загрязнения атмосферы по тысячам городов. Уровень вредных выбросов измеряли по двум шкалам в зависимости от размера микрочастиц, данные собирали на протяжении нескольких лет.

В последние годы уровень загрязнения принято измерять с помощью частиц PM2,5 диаметром меньше 2,5 микрометров, которые коварно проникают через легкие прямиком в кровоток.

Посмотрим, какое место в рейтинге наиболее загрязненных городов мира занял Пекин.

1. Заболь, Иран

2. Гвалиор, Индия

3. Аллахабад, Индия

4. Риад, Саудовская Аравия

5. Эль-Джубайль, Саудовская Аравия

6. Патна, Индия

7. Райпур, Индия

8. Баменда, Камерун

9. Синтай, Китай

10. Баодин, Китай

11. Дели, Индия

12. Лудхиана, Индия

13. Эль-Даммам, Саудовская Аравия

14. Шицзячжуан, Китай

15. Канпур, Индия

16. Ханна, Индия

17. Фирузабад, Индия

18. Лакхнау, Индия

19. Ханьдань, Китай

20. Пешавар, Пакистан

В ТОП-20 Пекин вообще не вошел. Самый загрязненный воздух – в иранском Заболе, известном своими песчаными бурями и смерчами. Среди лидеров также индийские города, включая столицу, Дели. В этом сомнительном соревновании Индия уверенно обходит Китай.

Пекин занял лишь 57 место. В двадцатку наиболее грязных мест планеты вошли четыре других китайских города, так что есть в Китае места и похуже столицы.

Помню, как я впервые решила сбежать от пекинского смога. Но даже в сотнях километров от столицы из окна поезда я с ужасом заметила дымку. Во всех китайских городах, где я побывала, воздух был так себе, зачастую смог окутывал и сельскую местность, так что проблема касается всего Китая: в некоторых регионах выбросов больше, в некоторых – меньше. Так, облако смога, окружающее Пекин, в диаметре может достигать двух тысяч километров.

Финские СМИ не устают писать об ужасах экологической обстановки в Пекине, поэтому неудивительно, что у финнов сложилось такое мнение. Но почему тогда журналисты не описывают ситуацию в Дели с таким же энтузиазмом? Может, у них просто нет постоянного корреспондента в Индии? Звучит не очень убедительно.

Европейцев китайский смог шокирует: порой от пекинского воздуха саднит в горле и слезятся глаза. В полдень может быть темно, как в сумерках. Когда собранный в Пекине чемодан открываешь в Хельсинки, по комнате разливается запах бензиновой гари – типичная столичная вонь. Неудивительно, что репортажи об экологии Пекина так злободневны. Это действительно жизненно важная тема, ведь отравленный воздух прямо влияет на здоровье китайцев. Согласно ВОЗ, в 2012 году в Китае вследствие загрязненной атмосферы скончался миллион человек. Миллион! Выбросы становятся причиной многих серьезных заболеваний, в том числе сердечно-сосудистых и онкологических.

Громкие заявления СМИ явно повлияли на общественное мнение. Несколько лет назад посольство Финляндии в Пекине испытывало сложности с наймом сотрудников, и некоторые вакансии долго оставались открытыми. По словам тогдашнего посла Яри Густафссона, именно проблемы с экологией стали главной причиной нежелания финнов ехать в Пекин. Те же опасения испытывали и жители других стран: американская торговая палата сообщила, что чуть ли не каждое второе из входящих в нее предприятий затрудняется с поиском сотрудников для работы в Китае даже на руководящие должности. В 2013 году число иностранных туристов в Пекине уменьшилось.

«Излишнее внимание атмосфере Пекина уделяют не только финские СМИ», – говорит Фу Лу, руководитель китайской программы организации Clean Air Asia, борющейся за чистоту воздуха в азиатских странах. Она видит в этом несколько причин.

«Китай – вторая по величине экономика в мире, которая быстро растет, а Пекин – его столица. Для съемок новостных сюжетов выбирают самые узнаваемые локации, поэтому китайские журналисты сообщают о зарубежных новостях преимущественно из Парижа или Нью-Йорка, которые хорошо знакомы китайцам. Пекин же – лицо Китая», – говорит Фу Лу.

Есть и другие причины, по которым журналисты уделяют такое внимание именно Пекину. Китай – крупнейший источник выброса углекислого газа, и пекинский смог отлично иллюстрирует проблему глобального потепления. Эти выбросы вообще-то лежат на совести западных стран, поскольку именно китайцы изготавливают для нас ширпотреб – от смартфонов до джинсов и елочных игрушек. Мы сами вынуждаем китайцев дышать отравленным воздухом.

Ирония в том, что экологические проблемы в Пекине получили международную огласку из-за попыток их решения – сперва сиюминутных, а затем уже и более основательных. Так, во время пекинской Олимпиады 2008 года общественности начали пускать пыль в глаза – СМИ восхищались кристально чистым небом китайской столицы. Как выяснилось, заводы и стройки в Пекине и пригородах были временно остановлены, а движение транспорта – ограничено. Над городом даже распыляли искусственный очищающий дождь. На время Олимпиады лицо Китая просветлело, но затем все вернулось на круги своя.

Примерно тогда же посольство США в Пекине установило в своем дворе датчики для измерения уровня загрязнения воздуха и стало публиковать результаты в Твиттере. Официально – чтобы проинформировать находящихся в Китае граждан США, когда тем стоит выходить на улицу, а когда нет, но данные, разумеется, стали известны и китайской общественности. Западные журналисты тем временем наконец получили для своих материалов конкретные цифры. Сперва китайские чиновники были в ярости от поведения американцев, однако в итоге сами увеличили количество и качество измерительных станций в городах и тоже начали выкладывать полученные данные в открытый доступ. Отчасти это произошло в результате давления со стороны собственных жителей. Китайцы понемногу осознали масштабы экологических проблем благодаря соцсетям: осенью 2011 года власти разрешили честные публикации в соцсетях, а позже и в традиционных СМИ начали появляться шокирующие материалы о загрязнении воздуха.

До тех пор смог в Китае упорно называли туманом, и пекинцы на полном серьезе считали, что просто живут в очень туманном городе. Даже после того как проблема стала очевидна, один мой образованный китайский знакомый утверждал, что эта дымка ему не страшна, ведь его организм за долгие годы к ней привык. Некоторые родители сознательно вынуждали своих детей дышать опасным для здоровья воздухом, хотя на деле чем дольше воздействие смога, тем серьезнее последствия. Здоровый иностранец может спокойно прожить в Пекине несколько лет, другое дело – коренные пекинцы. Тем не менее горожане долго посмеивались над туристами в защитных масках.

Внезапное осознание экологических проблем породило у китайцев новую иллюзию. Похоже, большинство всерьез поверило, что масштабные выбросы начались с 2010-х годов, незадолго до того, как о них заговорили публично. В этом были убеждены даже китайские художники, которые своими работами пытались привлечь внимание к экологии. Я брала у них интервью для финского издания Suomen Kuvalehti. Когда перформанс-художница Кун Нин позирует в своих гигантских свадебных платьях, одеться ей помогает ассистент, а съемки перегораживают всю улицу. Кун Нин создает свои платья из респираторов, маленьких знаков «стоп» и оранжевых дорожных конусов, и в этих необычных творениях она расхаживает по улицам Пекина. В свою очередь, художник под псевдонимом Brother Nut ходил по городу и «пылесосил воздух», затем собранную пыль смешивал с глиной, лепил кирпич и вмуровывал его в первое попавшееся здание.

В Китае и за его пределами хорошо помнят начало 2013 года, когда плотность смога над Пекином побила все рекорды. Количество частиц PM2,5 достигало 900 единиц на кубический метр, в то время как предел нормы ВОЗ – 25. При показателе 900 на улице даже нельзя было разглядеть светофоры. Я тогда только-только переехала в Пекин и была в ужасе. Помню, как добиралась на такси из Ikea, а встречные силуэты казались смутными, словно в комиксах. Это был настоящий шок. Неужели здесь всегда так? Как я выдержу тут 4 года? Позже выяснилось, что рекордное загрязнение в те дни были исключением, несмотря на плохой воздух, жить в Пекине было можно. Средний уровень микрочастиц в столице, по данным ВОЗ, равнялся 85. Для сравнения, в Хельсинки этот показатель составляет 10. В Пекине я поняла, как погода влияет на настроение: по утрам я открывала шторы с некоторым беспокойством. Если за окном висела сплошная стена тумана, я понимала, что день пойдет насмарку. Если же среди туч и смога проглядывало голубое небо, я не сомневалась, что буду порхать и улыбаться.

Получив от китайских властей разрешение освещать проблемы с воздухом, журналисты еле успевали выпускать новые материалы. Китайцы начали понимать, что загрязненная атмосфера заставляет их страдать не только от смертельных болезней, но и от астмы, выкидышей и различных воспалений. Одно исследование показало, что жители самых загрязненных регионов северного Китая живут в среднем на 5,5 лет меньше, чем на юге. Влияние публичной огласки стало сразу заметно: на улицах городов появились люди в пылевых масках и респираторах, которые раньше использовались в основном при песчаных бурях, сильном ветре или холоде, продажи очистителей воздуха взлетели до небес. Поговаривали, что богатые китайцы сломя голову бегут из страны.

После этого политики всерьез взялись за экологию. В 2013 году правительство составило национальную программу по борьбе с загрязнением воздуха, а на следующий год премьер-министр Китая Ли Кэцян объявил войну вредным выбросам. Четыре года спустя профессор Майкл Гринстоун из Института энергетической политики при Чикагском университете констатировал, что Китай в этой войне побеждает: количество микрочастиц PM2,5 в Пекине за 4 года снизилось почти на 35 %. Продолжительность жизни пекинцев выросла в среднем на 3,3 года. Изменения наступали со страшной скоростью, а китайские меры по улучшению экологии Гринстоун назвал беспрецедентными.

В мае 2018 года ВОЗ опубликовала новую статистику, в которой показатели загрязненности китайских городов по сравнению с ситуацией двухгодичной давности значительно улучшились, а в двадцатке самых грязных городов планеты преобладали индийские мегаполисы. Китайские там тоже присутствовали, но статистика по ним на тот момент уже устарела. «Индия должна брать с Китая пример!» – сказала представитель ВОЗ Мария Нейра в интервью BBC. Индийцы наконец тоже осознали масштаб своих экологических проблем, и сейчас на эту тему там идет такая же горячая дискуссия, как пять лет назад в Пекине.

Как же Китаю это удалось? Во-первых, строительство новых угольных электростанций в наиболее загрязненных районах было запрещено, а старым предписали снизить выбросы в атмосферу. Начали закрываться угольные шахты и металлургические заводы, правда, на это повлияло в том числе и промышленное перепроизводство. В больших городах стали ограничивать использование автотранспорта. Порой изменения вводились даже чересчур поспешно: так, зимой 2017–2018 годов власти запретили угольное отопление, и многие китайцы вынуждены были мерзнуть, поскольку новая отопительная система еще не была готова. В Helsingin Sanomat опубликовали трогательную историю сельской жительницы Лю Ган, которая на ночь укрывала троих дочерей единственным в доме электрическим одеялом. Все в деревне ложились пораньше, чтобы заснуть до того, как температура в домах опустится до нуля, а газа для обогрева хватало лишь до десяти вечера. Лю Ган рассказывала, что, если девочки по ночам просыпались от холода, она давала им попить теплой воды. Все понимали, что с выбросами нужно бороться, но мерзнуть никто не хотел.

Жители столицы тогда любовались невиданным зрелищем – чистым зимним небом. Впрочем, отчасти это было следствием благоприятного ветра и того, что власти больше внимания уделяли Пекину и окрестностям, ведь именно сюда направлены взгляды мировых СМИ.

Несмотря на принятые меры, чистота воздуха в Пекине оставляет желать лучшего. Первоначального эффекта добиться было не так сложно: власти быстро закрыли крупные, но несущественные для экономики предприятия, загрязняющие атмосферу. Простые решения приносили заметные результаты. Но чем больше ограничений, тем сильнее это сказывается на экономике. Положение усугубляется тем, что власти нацелены на дальнейший рост уровня жизни китайцев. Но можно ли верить, что экология в Китае продолжит улучшаться? Ждет ли страну светлое будущее?

В апреле 2018 года, после необычайно ясной зимы, я общалась по скайпу с Фу Лу. С экрана на меня смотрело озабоченное лицо:

– Я задаюсь теми же вопросами, что и вы, – сказала она и развернула камеру к окну, за которым не было видно ничего, кроме плотного серого смога.

Фу рассказала, что сразу после прекрасной зимы атмосфера снова ухудшилась и к апрелю испортилась совсем. Закрытые на зиму пекинские заводы и стройки вновь заработали в полную силу.

– Не знаю, продолжит ли экологическая ситуация улучшаться. Стопроцентной уверенности у меня нет, – сказала Фу Лу.

* * *

Фотографии тумана заполонили китайские и международные СМИ, но, по всей видимости, чистота воздуха – не главная и точно не единственная проблема китайской экологии. Водоемы и почва в Китае тоже сильно загрязнены, но о чем стоит беспокоиться в первую очередь?

Именно этот вопрос долгое время изучал профессор истории Дэниел Гарднер из американского Колледжа Смита. Он написал книгу «Загрязненная окружающая среда Китая: что мы все должны об этом знать».

«Это все равно что спросить, как бы вы хотели умереть: от яда, пули или удара током, – саркастически усмехается Гарднер. – Я бы не сказал, что главная проблема – выбросы в атмосферу. Если выбирать что-то одно, я бы начал с воды».

Статистика действительно устрашающая. Согласно официальным китайским данным, четверть всех крупных рек загрязнена настолько, что людям к ним лучше не приближаться. Даже для полива вода из них годится не всегда. Исследование грунтовых вод показало, что в 80 % случаев они не подходят и для умывания – а ведь именно эту воду черпают из колодцев сельские жители. Весьма возможно, что эта статистика, скорее всего, приукрашена и на самом деле все намного хуже. Воду отравляют промышленность, сельское хозяйство и канализация. Иногда китайские реки становятся ярко-красными, подчас на поверхности можно видеть мертвую рыбу, а однажды я собственными глазами наблюдала, как неподалеку от Шанхая по реке проплыли десятки дохлых свиней: фермеры творчески подошли к задаче избавиться от мертвых животных.

Если к цифрам добавить тот факт, что в северном Китае и так не хватает воды, то ситуация начинает казаться катастрофической. На севере живет половина населения страны, а водные ресурсы там составляют лишь пятую часть от общего бассейна. На территориях, страдающих от недостатка воды, расположена половина всех промышленных и треть сельскохозяйственных предприятий Китая. Именно они потребляют больше всего воды. И дальше здесь станет только суше. Гарднер добавляет, что китайцы потребляют все больше мяса, а животноводство требует во много раз больше воды, нежели земледелие. Дальнейшему обезвоживанию северного Китая способствуют и климатические изменения.

Китай гордится своей ирригационной системой: по каналам длиной 1500 километров вода из реки Янцзы на юге направляется в засушливые северные регионы. Согласно изданию The Economist, постройка гидротехнического комплекса с дамбами и каналами обошлась государству в 40 миллиардов евро, но не решила даже проблему дефицита воды в Пекине, не говоря уже о более обширных территориях. По мнению некоторых исследователей, можно было бы обойтись и без гигантских проектов, достаточно начать экономить воду и прекратить загрязнять водоемы. Я всегда недоумевала, глядя, как засушливой весной в центре Пекина оросители поливали каждый пятачок зеленой травы, а люди, моющие свои машины, бросали шланги на землю, не выключая воду. В то же время СМИ твердили об истощении грунтовых вод.

Загрязнение почвы – тоже серьезная проблема для Китая. Промышленные отходы, выхлопы, чрезмерное удобрение и пестициды делают свое черное дело. Фермеры зачастую орошают поля сточной водой, только по официальным данным пятая часть всех сельхозугодий отравлена. В наиболее загрязненных районах, чаще всего вблизи заводов и шахт, возникают так называемые «раковые деревни». Люди здесь чаще обычного умирают от онкологии и болезней, вызванных отравлением тяжелыми металлами. Об одной из таких деревень – Шуанцяо – опубликовал материал Пулитцеровский центр, финансирующий журналистские расследования. В Шуанцяо располагался нелегальный завод по производству ценного металла индия. В результате производства образовались отходы в виде кадмия, почва и водоемы оказались загрязнены, и вскоре деревенские жители начали умирать. Через некоторое время завод закрыли, однако горы мусора по-прежнему отравляют окрестности. И такие «раковые деревни» в Китае исчисляются сотнями.

Загрязнение почвы касается всех китайцев, поскольку яды проникают в пищу. Ученые исследовали овощи, выращенные в промышленной провинции Гуандун, и выяснилось, что в каждой пятой пробе содержание тяжелых металлов превышало разрешенную норму. В ресторанах города Гуанчжоу в половине проб риса оказался кадмий. Тем временем уже есть научные доказательства того, что тяжелые металлы в продуктах приводят к онкологическим заболеваниям. Зачастую фермеры выращивают рис и овощи для себя и на продажу на разных полях. С тех пор как поднялся шум, многие состоятельные китайцы предпочитают покупать исключительно иностранные продукты питания.

Дэн Тинтин из китайского отделения Гринписа затрудняется с ответом, что сложнее очистить: воздух, воду или почву, – мнения на этот счет разнятся.

«Что касается атмосферных выбросов, то тут важно найти источник загрязнения и ликвидировать его. Когда речь идет о воде, то убрать источник недостаточно, водоем также нужно очистить», – говорит Дэн Тинтин.

Очистка почвы – дело недешевое и трудоемкое. Ее можно попытаться восстановить с помощью бактерий или «промывки», но даже у стремительно богатеющего китайского государства не хватает на это средств – загрязненной земли слишком много.

Неудивительно, что экология воды и почвы остается в тени проблем с воздухом: «Смог виден невооруженным глазом. Он как погода, каждый день у всех на устах».

* * *

По мнению профессора Дэниела Гарднера, одно из самых распространенных заблуждений об экологии Китая гласит, что проблемы якобы возникли только с началом стремительного экономического роста или индустриализацией и насильственными мерами Мао Цзэдуна. На самом же деле все началось гораздо раньше, и причиной тому стало огромное население и демографический рост.

«Китайская экология разрушалась тысячелетиями. Вырубка лесов вредила биологическому разнообразию видов, приводила к наводнениям и эрозии почвы. Чем быстрее росло население, тем больше становились посевные площади, а это истощало почву», – перечисляет Гарднер.

Роль императора как Сына неба и дарителя благ тоже была важна. В Пекине сохранилось множество бывших императорских садов, где повелитель молился о хорошем урожае.

«Считалось, что хороший правитель приносит народу богатство, так что императоры старались извлечь из своих угодий все возможное и невозможное», – говорит Гарднер.

В годы индустриализации и роста экономики Китай рвался вперед по принципу «сперва намусорим, потом уберем», который в свое время работал по всему миру. Вместе с тем китайцы стремились продемонстрировать, что способны избавиться от власти колонизаторов, забыть о «столетии унижения» и достичь модернизации западного уровня. Они хотели показать: мы современные, у нас есть автомобили! Посмотрите, как быстро у нас идет автомобилизация! Куда быстрее, чем в свое время на Западе! Такое отношение прослеживается и во многих других сферах: от строительного бума, охватившего страну перед Олимпиадой, до постройки гидросистемы, которая бросает вызов законам природы.

Гарднер считает, что китайцы исторически относились к природе как к своей собственности. Хотя Западу кажется, что даосизм исповедует близость к природе, в процессе исследований Гарднеру не удалось найти в китайской философии никакой «экологичности».

«В даосизме присутствует идея гармонии с природой, однако речь идет о том, что природа должна служить человеку: да будет природа примером для людей. То есть природа не представляет для китайцев самостоятельной ценности. Они сами часто говорят, что раньше жили в гармонии с окружающим миром, но это заблуждение».

Отдельные мысли по поводу уважительного отношения к природе в китайской философии встречаются, однако, согласно Гарднеру, по-настоящему экологические идеи начали развиваться лишь в 1990–2000-х годах. Теперь мыслители говорят об «экологической китайской цивилизации» и придумывают план спасения планеты. Они черпают вдохновение в даосизме, конфуцианстве и буддизме и утверждают, что китайцы традиционно связаны с природой теснее, чем европейцы. Гарднер эту мысль не разделяет, но она кажется ему интересной. Подобные философские размышления могут принести плоды, особенно если объединить их с новым взглядом китайского руководства на экологию и имеющимися ресурсами. Китай быстро встал на путь защиты природы и тратит на это внушительные суммы.

Здесь применяют и развивают возобновляемые источники энергии, в том числе солнечные батареи, планируют пересаживаться с обычных авто на электромобили. А начав решать проблему выбросов в атмосферу, взялись и за очистку воды.

Дэн Тинтин рассказывает, что, как и в случае с воздухом, власти сперва стали публиковать показатели уровня загрязненности водоемов, а потом начали составлять конкретную программу мер по их очистке. Дэн смотрит в будущее с оптимизмом – за три года требования властей заметно ужесточились. В некоторых водоемах прогресс уже налицо. Наконец была озвучена и программа по очистке почвы.

Гарднер положительно относится к настрою властей и мерам последних лет, однако не решается на оптимистичные прогнозы. Он не уверен, что Китай сможет параллельно заниматься урбанизацией и улучшением экологии. По сравнению с деревенскими жителями горожане потребляют во много раз больше электричества и воды. Другая проблема – глобальное изменение климата. Найдутся ли средства для защиты окружающей среды, если на бурно развивающемся побережье поднимется уровень воды? Гарднер сомневается, что имеющихся технологий и финансов хватит даже на решение текущих экологических проблем.

«Возможно, ситуация зашла слишком далеко, и исправить ее полностью уже не удастся. Время покажет».

В Китае запрещена деятельность общественных организаций

Миллионы активистов и организаций влияют на законы и общественное мнение

На Западе все знают, что в Китае запрещена гражданская активность. Никакие гринписовцы не развешивают на зданиях свои баннеры, никто не устраивает шумиху в соцсетях, никто не протестует.

Вот только это неправда.

Власти Китая затыкают рот многим активистам и не боятся пачкать руки. Одних только юристов, занимающихся защитой гражданских прав, за последние три года задерживали, избивали, арестовывали или осуждали сотнями. О пострадавших много пишут в западных СМИ, про гонения на художника-активиста Ай Вэйвэя написаны, наверное, километры текстов. Особое негодование китайского правительства вызвало то, что Ай Вэйвэй упорно пытался выяснить, сколько детей погибло во время землетрясения в провинции Сычуань, когда обрушились плохо построенные школьные здания.

На него нападали, несколько месяцев он находился под арестом и в итоге был обвинен в экологических преступлениях. Наконец, в 2015 году ему разрешили выезд из страны, после чего Ай Вэйвэй переехал в Берлин.

Когда в 2017 году китайский правозащитник и лауреат Нобелевской премии мира Лю Сяобо скончался на 62-м году жизни после долгого тюремного заключения, финская газета Helsingin Sanomat посвятила ему целый разворот. В глазах властей преступление Лю Сяобо заключалось в том, что он требовал ввести многопартийность и демократические выборы.

Подобные новости наталкивают на мысль, что гражданский активизм в стране запрещен, но это не так. Множество общественных организаций ведут бурную и подчас очень успешную деятельность, в последние годы эта она только растет. Таких организаций в Китае насчитывается около двух миллионов, по факту их может быть даже больше, поскольку не все они зарегистрированы. Гринпис тоже проводит здесь свои акции – правда, зачастую они согласованы с властями. Так, перед климатическим саммитом в Копенгагене 2009 года волонтеры Гринписа развернули протестный баннер перед крупной угольной электростанцией на окраине Пекина, а в 2014-м полотнище повесили перед электростанцией на берегу реки Хуанхэ.

Западному человеку может показаться странным просить разрешения на проведение митинга или протестной акции. В Финляндии Гринпис руководствуется тем, что незаконные действия привлекают к себе внимание СМИ. Так было, например, когда вывесили плакаты на здании лесопромышленной компании Stora Enso в Хельсинки: огромный протестный баннер развевается на ветру, пока власти пытаются снять активистов с крыши. В Китае же в несогласованных акциях нет никакого смысла – цензура все равно не пропустит в прессу материалы на эту тему, а фото из соцсетей будут моментально вычищены. К тому же подобные выходки поставили бы под угрозу всю деятельность Гринписа в Китае.

Китайские активисты используют другие методы, эффективные именно для их страны. Зачастую они действуют негласно и добиваются серьезных результатов, которые, быть может, в один прекрасный день спасут нашу планету. На Западе мы редко слышим об их работе – это будничная и рутинная деятельность, и громких заголовков о ней не сочинишь. Однако общественные организации в Китае есть, и их много.

* * *

С типичными китайскими активистами я познакомилась весной 2016 года, когда писала о них для Helsingin Sanomat.

Сперва я встретилась с любителями природы. Одетые в зеленые костюмы и кроссовки для лесных прогулок, с биноклями в руках они изучали деревья в саду при пекинском Храме Неба. Раздавались тихие восхищенные возгласы, на лицах – широкие улыбки: на одном из деревьев кормил птенцов пестрый удод.

Это были члены организации «Цзыжань чжи ю», или «Друзья природы», как они себя называют. В истории китайского активизма у «Друзей природы» – большая и важная роль. Они были в числе первых общественных организаций, основанных по инициативе самих граждан. В 1994 году организация представляла собой горстку людей, основным занятием которых было сближение китайцев с природой при помощи наблюдения за птицами. Они и сейчас каждые выходные собираются полюбоваться на пернатых, но прежде всего «Друзья природы» – это влиятельный экологический лоббист.

Офис «Друзей природы» располагается в квартире обычной многоэтажки. На кухне стоит длинный ряд контейнеров для сортировки мусора, что в Китае пока большая редкость. Руководитель Чжан Боцзюй перечисляет важнейшие достижения своей организации. Самые главные из них, запомнившиеся широкой публике, касаются защиты животных. В свое время благодаря активному лоббированию «Друзей природы» среди власть имущих и журналистов были спасены от исчезновения сразу два вида: редкие обезьяны в провинции Юньнань и тибетские антилопы.

Сегодня важнейшей задачей организации стало изменение законодательства. Поскольку в Китае нет свободных выборов, а вся подковерная борьба идет в кабинетах компартии, активистам необходимо проникать во властные кулуары. Лоббирование – невидимая, но тяжелая работа.

«Мы выясняем, какие чиновники над какими законами работают, и пытаемся на них повлиять. Мы стараемся убедить чиновников и членов Всекитайского собрания народных представителей, где законы проходят одобрение», – объяснил мне Чжан.

В числе их методов – организация публичных дискуссий и рассылка брошюр. В Китае нельзя просто так взять и прийти к высокопоставленному чиновнику поболтать. В такой ситуации приходится излагать факты его «серым кардиналам», к которым власть имущий по тем или иным причинам прислушивается. Основатель «Друзей природы», ныне почивший Лян Цунцзе в прошлом провел немало времени на заседаниях Народного политического консультативного совета Китая. На самом деле никакие вопросы на таких конференциях не решаются, но именно там Лян Цунцзе завязал много полезных знакомств, которые в дальнейшем помогли ему в лоббировании.

В 2005 году активисты начали лоббировать изменение закона об охране природы. Спустя несколько лет, после долгого сопротивления, правительство разрешило общественным организациями судиться с фирмами, нарушающими экологическое законодательство, – это была большая победа. Сейчас люди, которых возмущает разрушительная для природы деятельность компаний, обращаются к активистам, на момент моего визита «Друзья природы» уже довели до суда около десятка дел. Три из них завершились успехом – результатом стали компенсации для местных жителей или изменения в работе предприятий. Чжан с воодушевлением рассказывал, как совсем недавно одного крупного горнодобытчика приговорили к штрафу в 300 000 евро за вырубку лесов. Одна половина этой суммы пошла на посадку новых деревьев, а другая – на компенсации местному лесному хозяйству.

По словам Чжана, экологические организации в Китае сейчас могут действовать куда свободнее – правда, не выходя за определенные рамки. Крупные демонстрации или агрессивное сопротивление, конечно, невозможны.

Коммунистическая партия ненавидит митинги и боится их. Вопреки расхожему мнению, в Китае ежедневно проходят сотни демонстраций и протестов. Так, фермеры, ставшие жертвами земельных махинаций, выступают против деревенских властей или вышестоящих чиновников. Типичная ситуация: землю конфискуют под застройку, однако жители не получают достойной компенсации или же деньги оказываются в чужих карманах. В последние годы на митинги все чаще выходят рабочие, разозленные задержкой зарплат и прочими несправедливостями. Нередко люди выступают против компаний, уничтожающих природу в регионе. Демонстранты сумели предотвратить строительство многих вредных производств и настоять на закрытии старых. И все же акции протеста – большой риск, поскольку чиновники могут, не моргнув, приструнить активистов и познакомить их с дубинками, а то и с тюремной камерой.

Партия стремится избежать публичных выступлений, так что в ее интересах дать народу иные, более мирные методы борьбы с несправедливостью. Организации, борющиеся за экологию через суд, по-своему продвигают и партийные интересы: если претензии граждан можно удовлетворить в судебном порядке, они не пойдут бесчинствовать на улицы.

Тем не менее не все виновные отвечают перед законом.

«Иногда нам бывает трудно запустить судебный процесс, если экологию разрушает важный промышленный объект», – рассказал мне Чжан.

* * *

Китайцы обязаны активистам многими положительными сдвигами в экологической политике. Когда во время антикоррупционной кампании Си Цзиньпина заговорили о запрете употребления в пищу акульих плавников, спрос на них обрушился на 70 %. Это была прекрасная новость для сокращающейся популяции акул, ведь именно Китай – основной потребитель этого деликатеса. Однако то, что плавники оказались под запретом, во многом стало заслугой активистов WildAid и других защитников природы: они годами давили на чиновников и твердили в СМИ, что акул убивают только ради плавников.

«Общественная работа в Китае требует терпения. Мы семь лет говорили о плавниках, прежде чем дело сдвинулось с места», – рассказывала мне Мэй Мэй из китайского отделения WildAid.

Согласно опросам организации, простые граждане стали гораздо лучше понимать ситуацию с плавниками. И это неудивительно: рекламные ролики со знаменитостями показывали бесплатно в прайм-тайм по всем главным каналам страны. Главная идея WildAid – уменьшить спрос на продукты животного происхождения.

«Не станете покупать – не будут и убивать», – повторял с экрана знаменитый баскетболист Яо Мин и другие привлеченные WildAid знаменитости.

Неважно, идет ли речь об акульих плавниках или змеиной коже, многое изменится в мировом масштабе, если спрос уменьшится именно в Китае. Китайцы покупают огромное количество товаров, ради производства которых массово убивают экзотических животных. Так что местные потребители могут сохранить жизнь многим исчезающим видам или нанести смертельный удар финскому пушному производству. Вот почему для американской организации WildAid в первую очередь важна именно китайская аудитория.

В Китае нельзя просто так развернуть общественную кампанию – сперва нужно заручиться согласием властей. Когда в 2004 году представители WildAid начали работать в Китае, чиновники сочли, что активистам следует сосредоточиться на пандах, спасение акул их не заинтересовало. Затем рекламные плакаты стали привлекать внимание к истреблению слонов и носорогов. Долгие годы Мэй Мэй просиживала стулья на самых разных собраниях и заседаниях, чтобы завоевать доверие и понимание китайцев.

«Мои просьбы вполне резонны. Например, я ни за что не стала бы настаивать на кампании по полному запрету акульих плавников», – сказала Мэй Мэй.

Вместе с тем WildAid поддерживает положительный «эко-имидж» Китая – сами китайцы хвастаться своими достижениями в этой области пока не привыкли. Так, WildAid сообщил всему миру о том, что несколько лет назад власти начали рассылать китайским туристам СМС с просьбой воздержаться от покупки сувениров из слоновой кости или рога носорога.

В Китае важны такие дружеские жесты между активистами и государством – от них выигрывают все. Тару Салменкари, профессор-китаист Таллинского университета, описывает подобное взаимодействие в своей книге «Гражданское общество в Китае и Тайване: управление, класс и связи». Многие общественные организации хотят не конфликтов с государством, а наоборот – сотрудничества с ним, ведь зачастую они стараются искоренить одни и те же проблемы.

Одно гражданское движение долго пыталось добиться принятия закона о запрете домашнего насилия. Наравне с активистскими организациями в движении принимали участие великая и могучая Всекитайская федерация женщин и даже один полицейский участок. Каждый действовал по-своему: общественники выступали более заметно, в то время как Всекитайская федерация женщин тихо и аккуратно тянула за свои ниточки в партийных кулуарах. Такое неожиданное сотрудничество сработало, и закон был принят.

Западные исследователи часто утверждают, что в Китае нет гражданской активности в том виде, к которому мы привыкли, поскольку все общественные организации тесно связаны с властями. Салменкари жестко критикует такую позицию – по ее мнению, в Китае просто действуют по-своему. Она задается вопросом, насколько независимы такие организации на Западе, они ведь тоже вынуждены официально регистрироваться и зачастую получают бюджетную поддержку.

Помимо прочего, общественные организации помогают журналистам обходить ограничения цензуры. Китайские СМИ не могут напрямую писать, скажем, о загрязняющем реку огромном заводе, но если Гринпис соберет пробы воды для изучения, журналисты осмелятся это осветить. Правда, такое тоже срабатывает не всегда. Однажды пресс-конференция Гринписа в Пекине была под завязку набита китайскими журналистами, которые пришли услышать отчет о масштабном загрязнении вод крупнейшим в мире производителем каменного угля Shenhua, но цензура запретила публикацию материалов. Несмотря на это, сама кампания удалась на славу: за кулисами стали происходить интересные вещи.

«Китайское правительство расхвалило наш отчет и попросило продолжить исследования, а само предприятие захотело обсудить с нами, как исправить ситуацию, – рассказывает Харри Ламми, который руководил антиугольной кампанией Гринписа в Китае. – Говорят, что за закрытыми дверями китайцы могут очень продуктивно „стирать грязное белье“, но предпочитают не показывать его посторонним».

Ламми, гринписовец со стажем, переехал из Хельсинки в Пекин в 2011 году и был удивлен тому, насколько свободно могут действовать экологические организации в Китае. Другим сюрпризом для него стало то, как все наперебой рвались сотрудничать с Гринписом. Китайские ученые хотели совместных исследований. Правительство Китая использовало полученные Гринписом данные для сравнительного анализа. Международные банки и аналитики тоже были крайне заинтересованы в сведениях, добытых экологами.

«В Китае у Гринписа совершенно иная репутация, нежели в Финляндии, где нас воспринимают в основном как протестную организацию», – говорит Ламми.

Он считает, что выявленная Гринписом связь между использованием каменного угля и загрязнением воздуха привела к тому, что во многих китайских провинциях стали закрывать угольные электростанции. Изыскания экологов пошли на пользу Китаю. В 2011 году была закрыта электростанция в пригороде Пекина, где до этого гринписовцы несколько лет растягивали свои баннеры.

По словам Тару Салменкари, сбор данных через общественные организации – вполне в духе коммунистов. Партия привыкла действовать незаметно, получая информацию от ученых и прочих экспертов. Она все равно принимает все решения, так что система власти не расшатывается. Порой местные чиновники с радостью принимают помощь от активистов. В своей книге Салменкари рассказывает, как один студенческий союз пришел к городским властям за разрешением провести акцию против пластиковых пакетов. А чиновники попросили студентов взяться за более масштабные экологические проблемы города – сами они не знали, как к ним подступиться.

* * *

Еще до появления общественного движения в Китае существовали организации для молодежи, женщин или студентов. На деле все они вписывались в систему и так или иначе работали под надзором компартии. Сейчас же общественными проблемами занимаются не только те, кто марширует в партийных рядах, для простых граждан это стало удивительной переменой. Салменкари рассказывает, что активисты порой сокрушаются, когда за достижения общественников деревенские жители благодарят партию.

По словам Салменкари, возможности активистов растут по мере того, как чиновники и население к ним привыкают.

Западные СМИ сфокусировались на том, что недавно Китай ужесточил правила регистрации для иностранных организаций. Многие объединения действуют на территории страны неофициально, поскольку получение разрешений – процесс небыстрый. Обязательная регистрация говорит о том, что власть закручивает гайки в отношении гражданских активистов, и сейчас в первую очередь международные общественные организации затаили дыхание в ожидании следующего шага. Китайское руководство периодически то ослабляет, то усиливает надзор за активистской деятельностью, и сейчас, похоже, наступает период усиленного контроля. Однако в целом такое ощущение, что возможностей у гражданских объединений становится больше.

Во многих городах жители уже начали осознавать, насколько большую роль в жизни страны играют общественные организации. По данным Мэй Мэй, начиная с 2010-х годов образованная молодежь стала интересоваться работой в таких местах, несмотря на то, что зарплаты там куда ниже, чем в бизнесе. Будучи активистом, можно выстроить карьеру, перейти из маленькой организации в более крупную и даже отправиться на работу за границу. Чем заметнее становится эта деятельность, тем больше появляется активистов, стремящихся решить самые разные проблемы. Спасем бездомных кошек! Поддержим велосипедистов! Защитим пекинские хутуны!

Гражданская деятельность в Китае становится все популярнее. Многие волонтеры, набравшись опыта в какой-то общественной организации, в итоге создают свои объединения – Мэй Мэй оставила WildAid и основала организацию Goalblue, пропагандирующую экологичный образ жизни и, в частности, сокращение потребления мяса. Тару Салменкари отмечает, что если власти прекращают деятельность какого-то одного движения, вскоре его участники создают несколько новых.

Салменкари напоминает, что большинство гражданских активистов стремится не изменить общество, а помочь окружающим. Они рассказывают людям о профилактике заболеваний, открывают школы для детей трудовых мигрантов и заботятся об одиноких стариках. Они стараются облегчить жизнь наркоманов, проституток и больных СПИДом, собирают деньги на открытие пекарни, где будут работать инвалиды, или на покупку очков близоруким детям, помогают беднякам в их спорах с властями и работодателями. То есть борются с проблемами, от которых страдают в основном малоимущие. И этот труд способствует снижению недовольства правительством и партией, а также помогает местным властям лучше справляться с повседневными заботами. Неудивительно, что власти этой деятельности не препятствуют.

Но есть в Китае и активисты, которых государство беспощадно преследует. Журналист Сами Силланпяя детально описывает эту сторону жизни в своей книге «Китайская история любви – жизнь двух диссидентов под надзором тайной полиции». Это история знаменитой пары правозащитников – Ху Цзя и его жены Цзэн Цзиньянь. Они познакомились в пункте переливания крови, где помогали ВИЧ-инфицированным. В итоге Ху Цзя стал активистом сразу в нескольких сферах – он борется за права политзаключенных и требует ввести в Китае настоящую правовую систему. Власти заключили его под домашний арест, его неоднократно избивали и после сфальсифицированного судебного процесса бросили за решетку. Отношения супругов в конечном итоге не выдержали давления.

Откуда же китайские активисты знают, чем можно заниматься, а чем – нельзя? Некоторые темы являются заведомо табуированными. Скажем, если активист начнет кампанию за демократические выборы или станет требовать освобождения политзаключенных, полиция не станет долго думать. В то время как экологи благоденствуют, правозащитники переживают трудные времена. Зачастую власти допускают небольшой протест, но любыми способами готовы пресекать масштабные акции. Поэтому многие общественные организации стараются не привлекать к себе внимания и не проводят крупные мероприятия.

В свое время я брала интервью у создателей мобильного приложения iHomo, и те рассказали, как важно избегать излишней публичности в китайском обществе. Приложение iHomo помогало геям и лесбиянкам находить пару для фиктивного брака, чтобы успокоить консервативных родственников.

Иногда грань между дозволенным и запрещенным остается крайне зыбкой. Одного разоблачителя коррупции хлопают по плечу, другого – бросают за решетку. Из-за этого всем приходится быть начеку.

«Китайские власти ничего не запрещают категорически. Сначала они вмешиваются в деятельность отдельных активистов, что становится сигналом для других. Полиция тоже заявляется не сразу – сперва человека могут предупредить, например, через друзей», – поясняет Салменкари.

В 2015 году на месяц были задержаны активистки из так называемой «феминистской пятерки». Они подготовили акцию против сексуальных домогательств и, казалось бы, это не угрожало авторитету партии, которая в своей пропаганде постоянно подчеркивает равноправие полов. Быть может, по мнению партии, девушки слишком осмелели и стали чересчур заметны в соцсетях. Власти предостерегали их еще до ареста: одну из них полиция пригласила на обед, чтобы отговорить от протестных намерений. А ее отца пытались заставить повлиять на дочь увещеваниями и угрозами, как пишет в своей книге «Миллениалы Китая. Поколение „Хочу“» (China’s Millennials: The Want Generation) журналист Эрик Фиш.

Несмотря на эти препоны, девушкам, очевидно, удалось повлиять на ситуацию. Сразу после их митинга по поводу недостатка женских общественных туалетов многие города начали требовать внести в планы застройки дополнительные кабинки. Когда феминистки заявили, что женщины подвергаются дискриминации при приеме на работу, работодателей в Пекине за это стали штрафовать.

Шумные группы активистов, организующие небольшие митинги, и более осторожные общественные организации гармонично дополняют друг друга. Иногда закулисным игрокам легче продвигать идеи равноправия, если громкие выступления уже привлекли внимание к проблеме. Об этом говорит и отношение к «феминисткой пятерке»: девушки наказаны, но власти все же взялись за те несправедливости, на которые они указали.

Интересно наблюдать, как потихоньку в Китае пробуждается гражданское движение, ведь общественные организации – это первый шаг к демократии. В обществе появилась новая революционная мысль: необязательно ждать приказа партии, чтобы менять мир вокруг себя. Все больше китайцев начинает осознавать, что сообща можно изменить жизнь в своей деревне, целом городе или даже стране.

Зная китайский, можно общаться с 1,4 млрд человек

На китайском языке говорит больше миллиарда людей по всему миру, поэтому многим кажется, что, если его изучить, можно свободно общаться как минимум со всем населением Китая. Решаясь на такую сложную задачу, не все понимают, что китайский язык включает в себя множество наречий. В Китае их называют диалектами, хотя зачастую они различаются настолько сильно, что их носители вряд ли поймут друг друга без переводчика.

«Иностранцы иногда считают, что в Китае существует несколько языков, но наши ученые классифицируют их как диалекты, – говорит профессор факультета китайской филологии Пекинского университета Сян Мэнбин и приводит обратный пример: – В Швеции и Норвегии говорят на диалектах одного языка, но официально шведский и норвежский – разные языки».

Таким образом, понятие языка и диалекта – вопрос формулировки. Профессор Сян не горит желанием углубляться в подробности, в Китае это щекотливая тема: правительство стремится доказать всему миру, что страна едина в плане языка. Однако западные лингвисты зачастую утверждают, что разница между китайскими «диалектами» не меньшая, чем между французским и испанским языками. Как-то раз мы ехали на поезде с моим учителем китайского, и даже он не смог понять, говорили наши соседи на одном из диалектов китайского или вообще на каком-то другом языке.

В китайском семь основных языков (или диалектов): мандарин (или мандаринский), у, кантонский (или юэ), минь, хакка, гань и сян. В свою очередь, каждый из них делится на диалектные группы, подгруппы и так далее[20]. Большинство говорит на мандаринском, или севернокитайском языке. Юэ – распространенное кантонское наречие: его в разных вариациях можно услышать в Гонконге и к северу от него. К диалекту у относится знаменитый шанхайский говор. Эти семь вариантов китайского используют ханьцы – 90 % населения Китая. Есть в стране и несколько десятков языковых меньшинств, в том числе тибетцы и уйгуры. Так что Китай – это огромный культурно-языковой котел.

Какой же язык преподают на курсах китайского? Путунхуа – официальный стандарт разговорного языка, который сформировался на базе мандаринского во времена создания КНР. Си Цзиньпин – первый китайский лидер, который идеально говорит на путунхуа. Изначально на нем не говорил никто: путунхуа – это своего рода лингва франка, общий язык, который используют в школах и на телевидении. Большинство китайцев владеет им сравнительно хорошо, но в сельской местности мне не всегда удавалось найти его носителей. Иногда на интервью я задавала вопрос по-английски, переводчик объяснял его члену семьи, владеющему путунхуа, а тот уже переводил его на местный диалект, понятный остальным. По такой же цепочке до меня доходили ответы – оставалось только надеяться, что смысл при этом страдал не очень сильно.

Языковое разнообразие в Китае понемногу исчезает, родители все чаще говорят с детьми на общем наречии, которое считается более изящным. Так подрастает поколение, для которого путунхуа становится родным языком. Профессор Сян уверен, что помимо мандаринского в конечном итоге сохранятся лишь самые устойчивые диалекты, такие как кантонский и шанхайский.

«В основном диалекты исчезают в силу экономических причин. Эти перемены идут рука об руку с развитием рынка», – говорит профессор Сян.

Деревенские рабочие в городе вынуждены переходить на общий язык, чтобы понимать друг друга. Раньше, когда люди не перемещались с места на место и общались только с теми, кто жил поблизости, собственного диалекта им было вполне достаточно.

Совсем иначе ситуация обстоит с литературным китайским. Письменность объединяет местное население уже порядка двух тысяч лет, еще со времен первого императора. Значение иероглифа не меняется в зависимости от диалекта – иероглиф «лошадь» останется лошадью в любом районе Китая.

Профессор Сян считает исчезновение диалектов настоящей трагедией, но для иностранца, изучающего китайский, это скорее хорошая новость. Когда-нибудь со всеми китайцами действительно можно будет общаться на одном языке.

В Китае производят некачественные товары

Китай производит неплохой ширпотреб, но до лидера инноваций ему далеко

Многие финны вздрагивают, когда видят на понравившейся вещи ярлычок Made in China, неважно, дрель это или футболка. Как понять, может ли товар знакомого бренда быть качественным, если он сделан в Китае?

В Китае производится большинство потребительских товаров, используемых по всему миру: от компьютеров до обуви, от солнечных панелей до секс-игрушек. Цены этих товаров варьируются так же сильно, как ассортимент: от самых дешевых и массовых вещей до невероятно дорогих и эксклюзивных. Здравый смысл подсказывает, что если китайское качество устраивает даже уважаемые международные бренды, оно не может быть таким уж плохим. И все же сомнения закрадываются. Старенькие кухонные приборы (сделанные в Китае) служат мне верой и правдой уже много лет, равно как и ноутбук Apple (разработанный в Калифорнии, собранный в Китае), с другой стороны, товары из китайских интернет-магазинов порой оказываются настоящим хламом.

Что же можно сказать о качестве китайских товаров? С этим вопросом я обратилась к ведущему научному сотруднику Исследовательского института деловой жизни Финляндии Тимо Сеппяля, который хорошо знает китайское производство не только с научной, но и с деловой точки зрения.

«Качество – понятие относительное. Какой смысл в высоком качестве, если потребитель не готов отдавать за него соответствующие деньги?» – напоминает Сеппяля.

Логика проста: если западный покупатель ищет в интернет-магазине выгодную цену, то китайский продавец будет предлагать ему в первую очередь именно дешевые товары. Покупая китайский чехол для телефона за один евро, мы не особо задумываемся о его качестве. Так что не стоит делать выводы о качестве производства в целом по его самым дешевым товарам: их низкопробность вовсе не говорит о том, что в Китае нет качественных альтернатив.

Китайцы умеют делать по-настоящему добротные вещи, особенно если набьют на этом руку. В 2000-х Сеппяля своими глазами наблюдал за ростом уровня качества китайских товаров. До начала научной карьеры Сеппяля работал на финскую компанию Elcoteq, подрядчика Nokia, и много времени проводил в Китае, налаживая там производство. Сборка телефонов в Китае была намного выгоднее, поскольку зарплаты там существенно ниже финских, да и китайский потребитель оказывался ближе к производителю. Некоторые модели Nokia полностью собирались на заводах Elcoteq, за исключением верхних панелей.

«В 2000-е годы уровень квалификации китайских производителей стремительно вырос. Когда сборку электроники перенесли в Китай, требования западных покупателей были очень высокими. Уже в 2004 году Elcoteq добился того, что из ста собранных аппаратов лишь один-два оказывались бракованными. Но и этот показатель мы улучшили, – говорит Сеппяля. – Нам было важно передать китайцам все свои навыки, мы учили их работать на качество».

Это коснулось всех сфер технологий – уровень качества начал повышаться и на других китайских заводах. По мнению Сеппяля, уже к 2010 году можно было говорить о том, что качество китайских товаров сравнялось с европейским. В некоторых областях – например, в машиностроении – Китай продолжал использовать менее качественные материалы, чем на Западе, но сейчас и эти показатели выровнялись.

«Качество изготовления базовых потребительских товаров в Европе и Китае – одинаково хорошее. Иначе обстоит дело с лекарственной и пищевой продукцией, от которой зависит здоровье людей. Эти отрасли меньше контролируются властями, чем в Европе, что позволяет китайцам производить товары худшего качества для внутреннего рынка», – говорит Сеппяля.

Получается, что китайский рынок не всегда побуждает производителей к развитию и выпуску качественной продукции. Например, китайские автомобили не всегда соответствуют европейским стандартам безопасности. Нетребовательность внутреннего рынка сказывается и на самих китайских производителях: их товары либо не экспортируются в Европу, либо западный потребитель просто не хочет их покупать.

Китайцам пока не удалось создать бренд, способный добиться настоящего успеха на западном рынке. Это долгий путь. В начале 2000-х в Китае стали производить собственные смартфоны, которые только пять лет назад сумели прорваться на мировой рынок, но им пока не удалось войти в число самых узнаваемых и популярных торговых марок. Почти не известны на Западе и популярные в Китае мобильные приложения. Китайские компании скупают иностранные бренды, но смена владельца никак не влияет на потребителя. Так, китайцы купили финского разработчика игр Supercell, но никто не считает эту компанию китайской. Пожалуй, самым известным китайским брендом постепенно становится Huawei, чьи смартфоны находятся в топе продаж по всему миру. Есть у Huawei пара исследовательских центров и в Финляндии.

* * *

Еще недавно все твердили, что китайцы не изобретательны и лишены творческой жилки, хотя сейчас уже стало понятно, что это не так. Образцом китайских инноваций стала крупнейшая в мире высокоскоростная железнодорожная сеть, построенная в кратчайшие сроки, а также сетевые гиганты – например, интернет-компания Alibaba и крупнейший в мире инвестиционный холдинг Tencent с его сверхпопулярным приложением WeChat. Вместе с тем Китай не сбавляет темпы и продолжает регистрировать огромное количество патентов.

Сеппяля, однако, не спешит восхищаться креативностью китайцев. Далеко не все китайские идеи оригинальны, зачастую они просто разбирают тот или иной западный продукт, изучают его устройство и создают собственную версию на основе увиденного. Например, китайские скоростные поезда разработаны на основе японских, французских и немецких технологий.

«Исключительно китайских инноваций с ходу и не вспомнишь. Даже в развитии цифровой сферы китайцы копируют американцев», – говорит Сеппяля.

Сеппяля, возможно, лучше всех в Финляндии разбирается в этом вопросе – на протяжении нескольких лет он занимался изучением искусственного интеллекта, который используется в работе таких интернет-мастодонтов, как Alibaba, Baidu и Tencent. Но даже в их работе он не заметил каких-то серьезных инноваций. Впрочем, многие зарубежные специалисты полны энтузиазма по поводу китайских изобретений, и понять их можно. К примеру, уже упомянутый WeChat многие считают лучшим в мире приложением для соцсетей, поскольку он прост, удобен и многофункционален. Помимо обмена сообщениями он позволяет публиковать статусы, заказывать доставку еды, такси или оплачивать счета. WeChat – это еще и мобильный кошелек, с помощью которого можно легко перечислять деньги друзьям или расплачиваться в магазине. И все же в основе WeChat и прочих модных приложений лежат заимствованные идеи, но это только показывает, что со временем некоторые разработки китайцев превзошли свои прототипы.

Диаметральные мнения о китайских инновациях отчасти объясняются и тем, что Китай пока находится на пути от откровенного копирования к собственным открытиям. Об этом говорит Шон Рейн, основатель и генеральный директор известного крупного консалтингового агентства China Market Research Group. В своей книге «Конец китайского подражательства – подъем креативности, инноваций и индивидуализма в Азии» он пишет, что это раньше китайским компаниям было достаточно полностью скопировать западный образец. Покупатели хорошо платили за подобные копии, и предприниматели быстро становились миллионерами. Зачем тратить время на разработку оригинальной продукции, если товар продается и так? Теперь же ситуация изменилась – китайский потребитель стал более взыскательным, и качество товаров должно соответствовать его ожиданиям. Производство в Китае перешло на новый уровень: на базе иностранной модели создается продукт, отвечающий запросам местных покупателей. Именно так действуют знаменитые китайские интернет-гиганты.

По мнению Шона Рейна, китайцы находятся в шаге от изобретений, которые будут иметь международный успех. Рейн и Тимо Сеппяля немного по-разному подходят к понятию инновации. Рейн, очевидно, понимает под ней бизнес-деятельность на базе уже имеющихся технологий, призванную облегчить жизнь, – главное, чтобы дело приносило доход. Сеппяля же считает инновациями оригинальные технические изобретения, приносящие миру что-то новое. Он не сомневается, что время настоящих инноваций в Китае не за горами. Академическая традиция в Китае пока еще слишком молода, а доступ ученых к новым знаниям ограничен. Интернет-цензура не всегда препятствует штудированию новейших исследований, но понять настроения и предпочтения западного потребителя она точно мешает.

«Время Китая еще придет. Наука быстро развивается в странах, где вкладываются в создание собственного вооружения, и Китай уже встал на этот путь», – полагает Сеппяля.

Шон Рейн уверенно отвергает расхожее утверждение о том, что китайцы якобы не способны к творчеству в силу культурных особенностей. По его словам, в быту это необычайно творческие люди. Достаточно взглянуть, по каким траекториям носятся мопеды в китайских пробках: они очень изобретательно лавируют по «встречке», тротуарам и обочинам. Китайцы мастерски умеют обходить правила и распоряжения властей. В Китае полно самоучек-художников и доморощенных конструкторов, способных сделать мопед даже из табуретки. В конце концов, из уроков истории все мы помним, что еще давным-давно в Китае придумали кучу вещей – от пороха и бумаги до книгопечатания и компаса.

Система образования в Китае не способствует полету творческой мысли. Упор в ней сделан на зубрежку, практически вся учеба состоит из череды контрольных и экзаменов. В китайских школах к учителям следует относиться с почтением, а отвечать – точь-в-точь как написано в книге. Школа убивает в детях любую творческую искру. Шанхайские школьники наравне с финскими хорошо справляются с международными тестами PISA, однако уровень образования в остальном Китае существенно ниже. Шанхай – богатейший город страны, там живут одни из самых образованных и успешных людей Китая. Для них образование – один из главных приоритетов. В этом плане особенно заметна разница между деревней и городом: если в деревенских школах только 10 % детей идут в старшие классы, то в городах – 70 %.

Признаком креативности китайцев часто считают рост числа выпускников вузов. В наши дни там ежегодно выпускается порядка 8 миллионов молодых специалистов. Это действительно высокий показатель, но об уровне образования он не говорит ничего. Живущий в США китайский профессор Чжао Юн утверждает, что лишь 10 % китайских бакалавров соответствуют требованиям западных компаний при приеме на работу. Одна из проблем заключается как раз в отсутствии творческой мысли. Шон Рейн, в свою очередь, считает, что ситуация понемногу выправляется, поскольку множество китайцев обучается в зарубежных вузах, где им прививают более раскрепощенное мышление.

Один финский бизнесмен, нанимавший персонал в Китае, рассказал мне, что собеседования проходили с трудом: соискатели не могли или не решались описать свои действия в гипотетической ситуации, они просто перечисляли свои обязанности на предыдущем месте работы. Другой высший руководитель поведал, как методом проб и ошибок научился проводить совещания с китайцами. Когда он высказывал свою идею и просил подчиненных ее прокомментировать, те лишь поддакивали и кивали, не осмеливаясь высказать собственные предложения. В Китае начальник по-прежнему всегда прав, и работники относятся к нему с подобострастием. Только когда финн додумался спрашивать подчиненных об их идеях, не раскрывая своих замыслов, те осмелились открыть рот.

Китайцы собирают технологические ноу-хау по всему миру, особенно в области искусственного интеллекта и робототехники. Это часть кампании Made in China 2025, цель которой – стремительно вывести Китай в ряд технологических сверхдержав. Китай движется к этому семимильными шагами, хотя 2025 год как некая веха технологического прорыва – скорее всего, утопия. Воодушевленные китайцы так стремительно скупают западные компании, что США и Европа в ужасе. Европейцы вздрогнули, когда в 2016 году знаменитый немецкий производитель роботов KUKA перешел в руки азиатов.

Похоже, Китай захлестнула потребительская лихорадка, поскольку под чутким руководством Си Цзиньпина они в числе прочего развивают проект под названием «Новый шелковый путь». Между Китаем и Европой создается новая грузопассажирская система: китайские предприятия строят и финансируют строительство железных и шоссейных дорог, портов и прочей инфраструктуры. Кроме того, они по всему миру скупают заводы, рудники, недвижимость, землю и вообще все что можно. Так Китай намерен обеспечить своих многочисленных жителей достаточным количеством продовольствия и сырья.

Разумеется, у Китая есть на это право. Западные страны точно так же добывали сырье по всему миру, причем во времена колониализма использовали куда более грубые методы, чем китайцы сейчас. Хоть победный марш китайцев по планете зачастую сопровождается жалобами на коррупцию и плохое обращение с местными работниками, все же они не лезут со своим уставом в чужой монастырь, предпочитая соблюдать местные правила. Они не нападают на других с оружием в руках, а предлагают деньги и займы. Правда, получившие кредит страны зачастую вынуждены покупать услуги у китайских компаний. После того как Шри Ланка не сумела вовремя погасить крупный долг, ей пришлось передать Китаю в аренду стратегически важный порт. Многие страны задолжали Китаю крупные суммы. Поведение таких государств, как Греция и Венгрия, набравших китайских кредитов, в свою очередь, вызывает раздражение в ЕС, поскольку обе страны продвигают интересы Китая в Евросоюзе и в рамках ООН.

Запад часто обвиняет китайцев в краже технологий. Порой их попытки раздобыть новейшие разработки происходят завуалированно: так, в роли покупателей могут выступать приближенные к власти структуры, которые прикидываются безобидными компаниями. США особенно беспокоит, что подобным образом Китай может заполучить военные технологии или проникнуть в государственные информационные системы.

Проекты, подобные «Новому шелковому пути» или Made in China 2025, затрагивают и Финляндию. В Кемиярви вскоре может появиться целлюлозный завод, принадлежащий китайцам, в Кеми они уже давно планируют разместить предприятие по производству биотоплива. Между Коуволой и Сианем курсирует грузовой состав, причем пошлины за перевозки оплачивают преимущественно китайцы. Охотно приобретают они и финские технологические компании. Так, летом 2018 года стало известно, что под китайский контроль перешла фирма Jot Automation, специализирующаяся на автоматизации производства. При этом в Финляндию пришли новые рабочие места и инвестиции, что не может не радовать. Деньги из Китая помогли не одной европейской компании – так, шведская автомобилестроительная компания Volvo буквально расцвела при новых хозяевах.

С появлением китайцев финны всерьез задумались о реализации масштабных проектов в стране. Будет ли построена железная дорога через Лапландию к Северному Ледовитому океану, которую Китай, возможно, станет использовать в будущем? Можно ли будет запустить движение поездов от самой Арктики на юг, через туннель, в Таллин, а оттуда – в Центральную Европу? В обоих этих мегапроектах весь расчет – на китайские деньги.

* * *

Еще один живучий миф о Китае – крошечные зарплаты заводских рабочих. Уровень оплаты труда разнится, однако в наше время рабочий может получать порядка 500 евро в месяц, что соответствует доходу молодого образованного чиновника в начале карьеры. То есть пролетарии вполне могут зарабатывать столько же, сколько и бюрократы. На верхней планке диапазона зарплат находятся, к примеру, китайские программисты. По словам Тимо Сеппяля, они уже сейчас зарабатывают больше, чем финские.

К росту зарплат приводит рост уровня жизни. На заводах стали получать больше из-за дефицита рабочей силы в стране. Деревни опустели, когда их жители отправились на заработки в города, молодежи в результате политики одного ребенка мало. Но и заводы понемногу начинают автоматизировать, поскольку это выгоднее, чем платить людям.

Промышленное производство переносят из Китая туда, где рабочая сила дешевле, – например, в страны Юго-Восточной и Южной Азии или Африки. Но это происходит не так быстро, как хотелось бы. Во многих сферах Китай продвинулся настолько, что конкурирует не только за счет низких цен – на китайских заводах продукцию изготавливают качественно и в срок, в отличие от новых, развивающихся стран-производителей. Во многих промышленных городах Китая сосредоточены предприятия, лидирующие в своей сфере. Допустим, в Мьянме изготовление кастрюли стоит в два раза меньше, чем в Китае, но там гораздо выше процент брака, Китай по-прежнему остается более выгодным местом для промышленного производства посуды. Однако Китай не сможет выигрывать у конкурентов вечно, ведь отстающие страны тоже развиваются.

Программа Made in China 2025 – во многом свидетельство того, что Китаю все сложнее конкурировать на мировом рынке за счет производства ширпотреба и поднимать уровень жизни населения, предлагая дешевую рабочую силу. Времена «легкого» роста заканчиваются. Китаю предстоит повышать производительность труда, осваивать изготовление более дорогих товаров и улучшать качество предоставляемых услуг. По сути, в технологическом плане Китай должен догнать другие высокоразвитые страны, а это долгий и тернистый путь. С другой стороны, Западу тоже придется нелегко, Китай бросит ему технологический вызов.

Кто знает, быть может, в будущем финны, нищие по сравнению с китайцами, будут упаковывать обувь и телевизоры для экспорта на богатый рынок Китая. Интересно, что тогда китайцы скажут о финском качестве?

В китайских СМИ царит тотальная цензура

Китайским медиа интернет принес больше свободы, чем западным

Китайские медиа подвергаются серьезной цензуре – это факт. Исследование американской общественной организации Freedom House показало, что ни в одной стране мира интернет не контролируется так жестко. Из 65 стран, попавших в список, лучше всех обстояли дела в Эстонии, а Финляндия там и вовсе не фигурировала.

Китайские СМИ о многом умалчивают, «неправильную» информацию вычищают из соцсетей, а поисковые запросы на запретные темы в интернете вообще ничего не дадут. Если ввести в поисковик слово «Тяньаньмэнь» в Финляндии, большинство результатов будет посвящено студенческим демонстрациям и беспорядкам 1989 года, но в Китае этот же запрос выведет вас на длинный список материалов о площади как важной столичной достопримечательности.

Невольно задаешься вопросом: а что вообще известно самим китайцам? Насколько искажено их представление о собственной стране, не говоря уже об остальном мире?

Скорее всего, уровень осведомленности китайцев сильно отличается от нашего, ведь связь с внешним миром находится под постоянным контролем. Западные социальные сети и поисковики в Китае недоступны, об этом позаботился «Великий китайский файрвол» – мощная система сетевой цензуры. Доступ к зарубежным сайтам, которые неугодны руководству страны (например, к порталам крупных международных информагентств), заблокирован. Практически каждого иностранного туриста эта система время от времени выводит из себя: проверить почту на Gmail невозможно, не говоря уже о том, чтобы выложить отпускные фото в Instagram.

Западные издания до сих пор подвергают причудливой процедуре «ручной» цензуры: в специальной конторе сидит целая армия цензоров, вооруженных ножницами и клеем. Из Китая я выписывала британский журнал The Economist, и подчас он приходил ко мне с изрезанными и склеенными страницами – оттуда удаляли любую критику высшего китайского руководства. Даже те иностранные телеканалы, которые доступны в Китае, в любой момент могут погаснуть, если позволят себе пустить в эфир нелицеприятное высказывание о Китае. То есть где-то сидит специальный человек, внимательно смотрит телевизор и нажимает на кнопку, если на экране мелькает, скажем, демонстрация в Гонконге.

* * *

На самом деле ситуация в Китае не так однозначна. С наступлением эры интернета китайцы получили доступ к невиданному доселе объему информации. Финляндия тоже в свое время пережила подобный прорыв, но до китайских масштабов и скоростей ей далеко. До этого китайцы могли почерпнуть знания о мире только из газет, телевидения и радио, полностью подчиненных партии. Интернет тоже находится под контролем, но размещать в нем материалы может любой желающий. Сегодня один китаец может напрямую обмениваться информацией с другими – ранее для Китая это было неслыханно. В сети можно встретить огромный спектр мнений и дискуссий.

Когда в 1994 году Китай подключился к интернету, в сеть смогли выйти лишь порядка 2000 компьютеров. К 2008 году уже 300 миллионов китайцев были активными интернет-пользователями – больше, чем в любой другой стране мира. А в конце 2017 года онлайн оказались 770 миллионов китайцев – более половины всего населения страны, причем большинство из них пользуется интернетом с мобильного телефона.

Даже без доступа к фейсбуку в Китае хватает соцсетей. В отсутствие конкуренции с иностранными компаниями китайские сетевые гиганты по ту сторону Великого китайского файрвола разрослись настолько, что по количеству пользователей уже стали крупнейшими в мире. Например, «китайский твиттер» под названием Sina Weibo в 2017 году по числу пользователей опередил свой американский прототип. Другой китайский соцмедиа-гигант – уже упомянутое приложение WeChat. С помощью локальных соцсетей китайцы точно так же общаются с друзьями, следят за жизнью кумиров и участвуют в сетевых дискуссиях, как и остальной мир.

В интернете можно обсуждать все, кроме запретных тем. Если играть по правилам партии, можно даже обсуждать политику. Главное – ни в чем не обвинять партию и ее лидеров и ни в коем случае не выдвигать альтернативы коммунистическому строю.

Если захочется кого-нибудь поругать, то лучше сделать выбор в пользу местных чиновников, их критиковать намного безопаснее, чем государственную политику в целом. Согласно исследованиям, цензоры удаляют около 15 % всех опубликованных в Sina Weibo комментариев.

Один из людей, выступавших против политики одного ребенка, рассказал мне в интервью, что долгие годы практически без проблем модерировал форум на эту тему, хоть она и щекотливая. В основном он публиковал там ссылки и тематические статьи, а посетители форума обменивались советами о том, как получить разрешение на второго ребенка. В один прекрасный день полиция все же решила с ним поговорить: мужчина был вынужден объяснять, что он лишь хотел завести еще одного ребенка, и проблемы ему не нужны.

Некоторые изменения в Китае происходят благодаря пользователям соцсетей. Через интернет разоблачили многих мошенников и экологических преступников. Когда владельцы Sina Weibo заявили, что будут удалять из обсуждений страницы, посвященные гомосексуальности, пользователи пришли в ярость – в ситуацию вмешалась партия, и в итоге цензуру вводить не стали.

На самом деле китайцы могут получить доступ к заблокированным западным сайтам, для этого требуется лишь Virtual Private Network, или VPN, – виртуальная частная сеть. С помощью этой технологии можно с легкостью обходить Великий китайский файрвол. Правда, в 2017 году власти приговорили двух распространителей VPN-сервисов к тюремному заключению и теперь требуют, чтобы пользователи всех VPN проходили регистрацию. У многих моих китайских знакомых уже давно есть и VPN, и аккаунты в западных соцсетях. Правда, постят они редко, да и зачем, если большинство их друзей пользуется китайскими аналогами? Похоже, что в массе своей китайцы вообще не интересуются западным интернетом. Для многих непреодолимым препятствием становится даже не технический, а языковой барьер: далеко не все китайцы владеют иностранными языками.

В своих соцсетях китайцы занимаются самыми обычными вещами: пишут на бытовые темы, ищут игры, музыку и другие развлечения. В сети они покупают билеты, туры, машины, мебель, еду… Китайцы без ума от интернет-шоппинга. Мало кто хочет своими ногами тащиться в магазин за платьем, если его дешевле купить в интернете с быстрой доставкой на дом – многие городские торговые центры пустуют. По мере того как китайские интернет-магазины стремительно расширяют зоны доставки, меняются потребительские привычки и в сельской местности. В глухих деревеньках теперь есть доступ к тем же товарам, что и в мегаполисах, – главное, чтобы хватило денег. Ветер перемен, поднятый сетевой революцией, приносит с собой знания, развлечения и товары даже в самые отдаленные районы Китая.

* * *

Цензура сетевого общения в Китае имеет три ключевые особенности. Во-первых, блокируются сообщения и посты, где встречаются запрещенные слова. Некоторые из этих слов находятся под вечным запретом, такие как «демократия» и «оппозиция». Какие-то слова блокируются лишь на время, если нужно приглушить вспыхнувшее вокруг них обсуждение. Например, когда Си Цзиньпин получил возможность при желании править Китаем до конца жизни, под временное ограничение попали словосочетания «мой император» и «пожизненный контроль». В сети даже нельзя сказать «я протестую». А число «1984» нельзя упоминать, поскольку китайское правительство не хочет проведения параллелей между жизнью в стране и антиутопией Джорджа Оруэлла, в которой государство следит за каждым жителем.

Китайцы научились мастерски обходить запреты с помощью эвфемизмов. Часто они заменяют один иероглиф на созвучный запрещенному, но совершенно другой по значению. Когда в связи с новыми полномочиями Си Цзиньпина был запрещен китайский глагол, обозначающий «сесть на трон», китайцы стали писать «сесть на самолет», что по-китайски звучит точно так же. Вскоре и этот оборот запретили, что наверняка удивило туристов, которые всего-то хотели поделиться впечатлениями от путешествия. Иероглиф, обозначающий речного краба, на сетевом сленге также означает цензуру, потому что произнесенное вслух слово звучит как партийный лозунг о гармоничном обществе. Один из самых нелепых запретов касается публикации имени и изображений Винни-Пуха: из-за сходства с медвежонком в сети так прозвали Си Цзиньпина.

Один из китайских интернет-мемов – «цао ни ма». В 2009 года эта фраза стала символизировать борьбу за свободу слова в сети. Цао ни ма – мифическое животное, лошадь из травы и глины, которую часто изображают похожей на альпаку. Если эти три слова произнести немного с другой интонацией, получается «…твою мать». Оппозиционный художник Ай Вэйвэй сделал свой обнаженный портрет, на котором прикрывал гениталии плюшевой альпакой. Свою работу он назвал «Лошадь из травы и глины, прикрывающая центр». Китайцы сразу же расшифровали послание: «Компартия, я …твою мать». Члены китайского правительства – мастера в отгадывании подобных шарад.

Вторая особенность китайской цензуры заключается в том, что за ограничения в интернете отвечают компании-владельцы сайтов и форумов. Для модерации контента они вынуждены нанимать огромное количество работников: автоматизировать этот процесс невозможно, поскольку люди не только пользуются отдельными запретными словами и выражениями, но и пишут сообщения, не устраивающие власти по тону или содержанию. Для выявления таких текстов пока еще необходим человеческий глаз. К примеру, упоминать Тайвань в правильном политическом контексте или как цель поездки – можно. Но если заговорить о Тайване как о независимом государстве, сообщение быстро исчезнет: Китай считает Тайвань своей провинцией. Модераторы получают от властей методички, но и сами быстро начинают осознавать, где проходит граница дозволенного.

Многие западные эксперты и журналисты неверно понимают смысл китайской цензуры. Как она работает на самом деле, выяснили Юха Вуори и Лаури Палтемаа из университета Турку, которые анализировали списки слов, запрещенных к использованию в Weibo. Эти списки были получены с помощью краудсорсинга: пользователи соцсети отбирали свои сообщения, не прошедшие модерацию. Разумеется, в публичном доступе перечня этих слов и выражений нет.

Раньше считалось, что поводом к удалению текста становится критика партии и ее решений, однако выяснилось, что как раз на это модераторы смотрят относительно спокойно. В то же время оказалось, что почти треть заблокированных постов содержали упоминания партии и имен ее лидеров. Даже имя Си Цзиньпина, а не только прозвище зачастую употреблять нельзя. На первый взгляд, идея черного списка имен кажется глупой, однако Вуори и Палтемаа нашли логичное объяснение: это ловкий способ воспрепятствовать появлению сплоченной оппозиции. Если нельзя использовать имя лидера, то и критику в его адрес высказывать будет куда сложнее.

Не все помнят, что в китайском интернете под запретом нагота и секс, а также любые упоминания наркотиков и азартных игр. Партия строго блюдет моральный облик своих граждан, китайский сегмент глобальной сети будет в этом смысле почище западного. В 2017–2018 годах чиновники всерьез взялись за сплетни, неприличные анекдоты и «обнаженку» в интернете. Так, было закрыто приложение Neihan Duanzi, специализировавшееся на непристойных приколах, мемах и видео, а крупнейший генератор сплетен о знаменитостях, новостной портал Toutiao, оказался под временным запретом. Компартию наверняка разозлил не только легкомысленный контент, но и то, что новостные подборки редко содержали официальную партийную пропаганду. Владельцы Toutiao принесли свои глубочайшие извинения, пообещали увеличить количество цензоров до 10 000 и облагородить свой контент.

Что же представляет собой работа цензора, скучная она или захватывающая? Профессор журналистики Хейкки Луостаринен из университета Тампере в своей книге «Большой скачок китайских масс-медиа» описывает работу порно-цензоров. В числе прочего они должны знать в лицо всех звезд фильмов для взрослых и хорошо разбираться в законодательстве, которое регулирует эту сферу. Если на фото женщина в бикини идет по пляжу – это позволительно, а если позирует в спальне – то уже нет. Кроме того, старшие модераторы должны знать японский, поскольку в Китае популярно порно из Японии, и разбираться в западном искусстве, чтобы не происходило конфузов с затиранием гениталий персонажей знаменитых картин. Подобное однажды случилось на государственном телевидении, когда скульптуру Давида работы Микеланджело показали в «отцензурированном» виде.

Третья характерная черта китайской цензуры – наличие так называемой «50-центовой армии», или Умаодан[21]. Долгое время считалось, что это простые граждане, которые по велению сердца или за небольшое вознаграждение направляют сетевые беседы в правильное русло своими комментариями. На деле же они оказались настоящей фабрикой троллей.

В 2017 году Гэри Кинг, Дженнифер Пан и Маргарет Робертс изучили утекшую в сеть переписку местного офиса интернет-пропаганды в Цзянси и на основании огромного количества материалов проанализировали деятельность «50-центовой армии». Неожиданно выяснилось, что она состоит из правительственных чиновников, которые пишут свои сообщения безвозмездно и в свободное от работы время. В то же время было замечено, что посты часто появляются скопом, что говорит о централизованной отмашке. Цель «бойцов» этой чиновничьей армии – не прекратить дискуссию или ввязаться в спор, а сместить фокус на что-то более позитивное и не допустить, чтобы недовольство людей от слов перешло к делу.

Не исключено, что в интернете государство воздействует на китайцев и другими способами, но подтверждений этому пока нет. Дискуссия о «50-центовой армии» наглядно показывает, как мало мы знаем о работе Коммунистической партии Китая, которая так привыкла все держать в секрете. Как бы то ни было, речь идет об огромной фабрике троллей, по оценкам упомянутых американских исследователей, ежегодно они публикуют в соцсетях порядка 450 миллионов постов. «50-центовую армию» можно считать частью государственной пропагандистской машины. Цензура и пропаганда шагают рука об руку: одни – удаляют, а другие – создают новую картину реальности.

* * *

Стал ли уровень доступа к информации в Китае сопоставим с западным, после того как в стране появился интернет? Да, цензуру никто не отменял, но китайцы все равно получили доступ к обширным источникам новых знаний. На Западе многие верят, что интернет сможет приблизить Китай к демократии, ведь благодаря обмену информацией единомышленникам легче найти друг друга.

А вот профессор Юха Вуори, с которым мы общаемся в его кабинете в Университете Турку, считает иначе:

«Интернет знаком китайцам уже более двадцати лет, но пока не сделал их свободнее».

Более того, он уверен в обратном эффекте: в сущности, из-за интернета западная модель начинает походить на китайскую. В Китае, которым управляют коммунисты, высшее руководство всегда оставалось в тени, поскольку в стране нет свободной прессы и лидеры не обязаны отчитываться перед народом. В то же время поступки и высказывания рядовых граждан фиксируются как на работе, так и дома, при помощи «квартальных комитетов». На Западе же правители всегда были в центре внимания, а простые люди имели право на частную жизнь. Все изменил интернет: сетевые гиганты собирают о нас так много данных, что конфиденциальность скоро окажется не более чем иллюзией. Соцсети и приложения знают, с кем мы общаемся, где находимся, что пишем в электронных письмах, откуда черпаем информацию. Кредитные и бонусные карты сохраняют историю наших покупок. Получается, мы движемся в сторону авторитарной китайской системы, в которой о каждом человеке известно все.

Принципиально в плане контроля за населением в Китае с наступлением цифровой эпохи ничего не изменилось: надзор был строгим и до этого. Щит, прикрывающий власть партии, просто сместили, когда система начала пользоваться новыми инструментами. Во времена кампаний Мао коммунисты стремились повлиять на умы китайцев, и каждый должен был клясться в верности партии. Сейчас же любой волен думать что пожелает, главное – не бунтовать против власти. Интернет сделал надзор за протестующими и подстрекателями еще более простым и эффективным.

«Благодаря интернету кругозор китайцев сильно расширился, но любое действие в сети оставляет след», – говорит Вуори.

Китайские власти легко могут получить доступ к переписке в соцсетях, списку звонков, покупок и запросов в интернете. Даже о личной встрече можно узнать, выявив местоположение двух телефонов. Так власти могут решить, следует ли им вмешаться в какие-то общественные процессы. К тому же с помощью цифровых следов они могут легко собрать доказательства, если захотят, скажем, упрятать человека в тюрьму за антигосударственный заговор. Вуори напоминает и о том, что в интернете легко устроить ловушку – опубликовать запрещенный контент и следить за тем, кто на него клюнет. Подобные «горшочки с медом» в Китае придумали уже давно – бывало, университетские библиотеки в качестве приманки выставляли на полки запрещенные книги.

Разница между западными странами и Китаем состоит еще и в том, что у его властей, судя по всему, есть доступ ко всем данным крупнейших интернет-компаний. На Западе право пользоваться персональной информацией есть только у компаний, которые ее собирают. Тем не менее с нашим уровнем информационной защиты не стоит задирать нос перед китайцами. Благодаря недавним скандалам мы узнали, как данные о пользователях Facebook утекли к тем, кто с их помощью решил манипулировать выборами. Что будет с нашими данными, если родина какого-нибудь сетевого гиганта вдруг превратится в авторитарное государство? Что если бы Facebook базировался в Венгрии, где все движется именно в этом направлении? Воспользовались бы венгерские власти доступом к данным? А если китайцы купят Google – сможет ли компартия узнать все наши поисковые запросы и содержание любой переписки? Если понадобится – скорее всего, да.

Вуори называет слежку за китайцами самой изощренной и всеобъемлющей системой надзора в мире. Вскоре власти намереваются продвинуться в этом деле еще дальше: Китай готовится ввести электронную систему идентификации граждан по голосу. В стране уже применяется система распознавания лиц, причем с каждым годом все шире. Зимой 2018 года специальный корреспондент финской телерадиокомпании Yleisradio Йенни Матикайнен писала о многочисленных услугах, доступных благодаря этой системе. С помощью этой функции можно снимать деньги в банкомате, двери кампусов и жилых комплексов распахиваются сами собой, автомат в общественном туалете отматывает бумагу, а кафе берет оплату напрямую с мобильного счета. В общем-то, потребителю это удобно. Но особенно это на руку полиции, которая с помощью специальных очков находит в толпе правонарушителей, объявленных в розыск.

Применение техники для наблюдения за гражданами фактически ничем не ограничено. В одной столичной школе таким образом выясняют, насколько заинтересованными дети выглядят на уроках. Пока система работает с перебоями, но власти намерены довести точность распознавания лиц до 90 %. Будущее в Китае вскоре начнет напоминать реальность Оруэлла – в крупнейших городах страны уже не осталось уголков без камер наблюдения. К тому же власти располагают паспортными фото всех жителей страны, а также фотографиями туристов, сделанными на границе: скорее всего, перемещаться анонимно в китайских городах скоро будет невозможно.

В скором будущем в Китае планируется введение системы социального рейтинга жителей, которая позволит начислять баллы за безупречное поведение и лишать благ за проступки. Пока неясно, по каким именно критериям будут оценивать действия граждан, однако одной из сфер контроля точно станут соцсети. Не исключено, что система окажется публичной, и тогда, к примеру, друзей и спутника жизни можно будет выбирать исходя из их рейтинга. Идея напоминает один из самых пугающих эпизодов сериала «Черное зеркало» от Netflix, в котором люди постоянно оценивали друг друга через мобильные приложения.

Человек с достаточным количеством баллов мог получить жилье в престижном районе и ходить на вечеринки к таким же счастливчикам. А с плохим рейтингом невозможно было даже арендовать приличную машину.

Посмотрим, превзойдет ли китайская реальность западный вымысел.

* * *

Цензуре в Китае подвергается кино, телевидение, музыка, книги, художественные выставки и даже преподавание в вузах. Лектора могут сослать на работу в библиотеку, если он использовал запрещенные термины вроде «демократии». Для преподавателей составлен целый список запретных слов.

В начале 2018 года звезды китайского хип-хопа PG One и Gai заметили, что их песни пропали из музыкальных онлайн-сервисов, а концерты стали отменять. Официальные СМИ написали о низкопробности творчества этих музыкантов. Шоу-бизнес должен отражать ценности партии, а развратные женщины и наркотики из их музыки в коммунистические идеалы никак не вписывались. В китайских сериалах запрещено показывать чересчур «западный» образ жизни, внебрачных детей и слишком глубокие декольте. Один популярный костюмированный сериал посреди сезона сняли с эфира и перемонтировали так, что от женщин остались одни лица – великолепная работа художника по костюмам пошла насмарку.

При Си Цзиньпине цензура усилилась, и эта тенденция продолжается. От СМИ требуют все строже следить за моралью и чаще выказывать уважение к партии. Для распространения старых лозунгов пропаганда использует новые средства: рэперы и поп-певцы наперебой восхваляют генсека партии и даже плановую экономику, а по телевизору крутится молодежное ток-шоу, посвященное Карлу Марксу.

Время от времени органы цензуры все же приятно удивляют. Весной 2018 года в некоторых кинотеатрах прошел прокат франко-китайского фильма о гомосексуальной паре «В поисках Ромера», официально получивший лицензию на прокат. Скорее всего, этому поспособствовал тот факт, что мужчины на экране даже не держались за руки, не говоря уже о поцелуях. За несколько лет до этого китайское телевидение отнесло гомосексуальность к «вульгарной, аморальной и нездоровой тематике». В 2018 году по время трансляции Евровидения радужные флаги были заретушированы, а на танце двух мужчин, который призван был подчеркнуть возникшие между ними отношения, эфир вообще прервали. Похоже, что официальные власти пока не до конца определились со своим отношением к ЛГБТ.

Люди искусства в Китае умеют виртуозно обходить цензуру. Я поняла это, когда готовила материал о нобелевском лауреате 2012 года по литературе Мо Яне. Я читала его романы, в которых сельские чинуши унижали, обманывали крестьян и издевались над ними. Многие сцены посвящены ужасам периода «культурной революции» или принудительных стерилизаций. Я удивлялась: как писатель, прославившийся не только за рубежом, но и на родине, смог опубликовать книги с такой яростной критикой политической системы.

Я пообщалась с переводчицей Рииной Вуокко и литературным агентом Эриком Абрахамсеном, которые объяснили мне несколько хитрых приемов писателя. Диссиденты в его книгах принимают образ животных, каких-нибудь ослов, иногда он вводит в сюжет героя-обманщика по имени Мо Янь. Своей оценки деятельности партии писатель не дает, а лишь описывает поступки отдельных личностей. Он пишет об истории, балансируя на грани дозволенного.

«Напрямую права человека, демократия или свобода слова не упоминаются, но эти темы вплетены в структуру текста», – рассказала мне Риина Вуокко.

Вместе с тем Мо Яня защищает членство в партии и высокая должность в союзе писателей, из-за чего художники-вольнодумцы подчас презрительно высказываются в его адрес.

Издательства никогда не знают наверняка, где находятся границы дозволенного, и чаще всего стараются не рисковать. Если у кого-то из чиновников возникнут претензии к ассортименту книжных магазинов, в издательстве полетят головы. Книги, затрагивающие такие острые темы, как история, религия или права меньшинств, проходят перед публикацией дополнительную проверку. Авторам художественной литературы дозволено больше, но и им забываться не стоит. Нельзя много писать о сексе (это аморально) или позволять себе излишний цинизм (не стоит огорчать читателя). Один автор написал роман о деревне, вымирающей от СПИДа, ведь в научно-популярном жанре подобное никогда не пропустили бы в печать. Правда, вместо СПИДа ему пришлось использовать другое слово, но все поняли, что он имел в виду.

* * *

Работая над книгой «Народная республика амнезии: возвращение на Тяньаньмэнь», вышедшей в 2014 году, американская журналистка Луиза Лим показала сотне пекинских студентов изображение «Неизвестного бунтаря». На этой фотографии, широко известной на Западе, одинокий человек на площади преграждает путь танковой колонне во время кровопролитных событий 1989 года. Из 100 человек лишь 15 опознали фотографию, остальные интересовались, Косово это или Северная Корея. Пожалуй, цензуре удалось частично стереть народную память.

Большинство родителей тех студентов наверняка помнит, что произошло в 1989 году, но они не хотят отягощать детей этим знанием. Профессор Юха Вуори не видит в этом ничего удивительного: многие финские ветераны тоже не стремятся обременять детей и внуков рассказами о войне.

Кроме того, подобные знания могут быть опасны. «Неизвестный бунтарь» – хороший пример того, как китайская пропаганда умеет переворачивать вещи с ног на голову. Подчас китайцам пытаются «объяснить» смысл этого фото. Пропагандисты уверяют, что мужчина на изображении – одинокий сумасшедший, которого солдаты пожалели, остановив танки. По мнению Вуори, эта трактовка тоже в каком-то смысле верна, но на Западе считают, что этот человек в одиночку противостоит военной операции.

В целом китайцы плохо осведомлены о своей истории.

«Они догадываются, что не знают всей исторической правды, но понимают, что попытки выяснить ее могут оказаться чреваты», – говорит Вуори.

Компартия стремится к единой трактовке исторических событий, и если человек задает слишком много вопросов – например, в школе, или разыскивая информацию другими способами, – на пороге может внезапно появиться полиция.

В современных событиях среднестатистический китаец, особенно горожанин, ориентируется обычно неплохо. Если в соцсетях начинают обсуждать проблемы коррупции, мошенничества, загрязнения окружающей среды или выходки знаменитостей, шумиха поднимается большая. Даже если впоследствии цензоры удалят материалы из сети, слухи будут передаваться из уст в уста. В Китае, как и в других авторитарных государствах, граждане умеют распознавать пропаганду. Когда в 2012 году в Пекине из-за сильных дождей начались наводнения, местные СМИ писали о 79 погибших, и моя китайская подруга, рассказывая мне об этом, не преминула добавить: «Официально». О настоящем количестве жертв оставалось лишь гадать. Китайцы способны читать между строк и определять по помпезным речам и газетным сообщениям, кого из политиков ожидает взлет, а кого – падение.

Китайцам хорошо известно и о пропагандистском характере телевидения и печати. В Китае не скрывают, что приоритетная задача журналистов – быть ушами, глазами и рупором партии. Многие репортеры отправляются в народ, чтобы выяснить мнение людей о том или ином событии. После этого партии они демонстрируют правдивый отчет об услышанном, а гражданам – отредактированную версию.

Не все китайцы считают пропаганду злом. Есть для них в этом слове и положительный оттенок: пропаганда действует во имя общенационального блага. Хейкки Луостаринен в своей книге «Большой скачок китайских масс-медиа» пишет, что многие китайцы одобряют пропаганду как инструмент, хотя и не верят ей. То есть человек может знать о наличии в отечественных продуктах следов тяжелых металлов, но при этом считать, что СМИ должны превозносить качество китайской еды – для всеобщего блага.

Однако, согласно Луостаринену, китайцы не осознают, насколько вездесущи щупальца пропагандистской машины. Когда об одном и том же год за годом твердят в школе, в новостях, в искусстве, то эффект трудно переоценить. Я тоже это заметила: многие мои китайские друзья, к примеру, не сомневаются, что тибетским и уйгурским территориям их государство несет исключительно добро. Неважно, направлена ли пропаганда на сплочение народа или пытается оскорбить старых врагов – японцев, но в целом, стимулируя национальное самосознание, она работает.

Профессор Маргарет Робертс из университета Сан-Диего считает, что китайские власти не обязательно стремятся скрыть от граждан всю неудобную правду. Они смирились с тем, что самые активные правдоискатели так или иначе докопаются до сути. Государство сосредоточилось на том, чтобы цензура не пропускала самые существенные из текущих проблемных тем – и преуспело в этом. Как пишет Робертс в своей книге «Цензура: как запутать следы внутри Великого китайского файрволла» (Censored: Distraction and diversion inside China’s great firewall), лишь треть китайцев знает о существовании системы интернет-ограничений и только пять процентов пользуется VPN для ее обхода.

Что же известно китайцам о внешнем мире? Благодаря путешествиям, иностранной музыке, фильмам и телесериалам они знают о нас гораздо больше, чем мы о них. Китайцы слушают американскую попсу, следят за европейским футболом и смотрят «Карточный домик» онлайн. При этом многие считают этот сериал, без прикрас показывающий всю брутальность американской политики, реальным отражением западной демократии.

Одно из самых живучих заблуждений среди китайцев – что западные СМИ якобы создают искаженный образ Китая и делают это намеренно. Это одно из основных утверждений, вокруг которого строится пропаганда. Китайцы легко этому верят, потому что отечественные СМИ рассказывают о китайских и зарубежных достижениях в науке, технике и благосостоянии в основном в положительном ключе. А вот когда Китай с кем-то ссорится, тон меняется, и появляются материалы о смертности среди американских наркоманов и о симпатии японских политиков к военным преступникам.

Китайцы относятся к западной прессе так же, как и к своей, думая, что причина появления негативных материалов кроется в политическом давлении. Им трудно понять, что крупнейшие западные СМИ в массе своей не зависят от государства, не говоря уже о том, что одна из задач журналистики – рассказывать о проблемах собственной страны. К тому же утверждения китайцев о чрезмерной критике со стороны западных СМИ несколько преувеличены – по крайней мере если верить диссертации политолога Юкки Аукиа из университета Турку. При помощи компьютерной программы он проанализировал 1,5 миллиона новостей агентства «Рейтер» о Китае. Оказалось, что большинство из них написано в положительном ключе. Более тщательный анализ показал, что позитивными в основном были новости экономики и культуры, тогда как сообщения на тему политики фокусировались на негативе.

Разница в трактовках зачастую объясняется тем, что в авторитарном Китае и в демократических странах идеальную действительность люди представляют по-разному. Тот, кто вырос на Западе, по умолчанию считает лучшей политической системой демократию. Так же и многие китайцы относятся к своей системе как к основе своего мировоззрения, считая ее нормальной и разумной. Я столкнулась с этим, когда опрашивала людей о политике одного ребенка. Многие считали ее оправданной, несмотря на то, что люди из-за этого страдали. Китайцы видели в перенаселении причину нехватки всего – от продовольствия до мест в учебных заведениях, и понимали, что с этим нужно было что-то делать. Они на своем опыте знают, что это такое – слишком много людей. Я убеждала китайцев: вы – жертвы пропаганды, но в ответ на это они говорили, что я просто ничего не понимаю. Думаю, все мы были отчасти правы.

* * *

Китайская цензура может казаться нам чуждым и странным явлением, порой даже смешным. Но скоро нам всем станет не до смеха: отношение китайцев к границам дозволенного уже начинает влиять на жителей западных стран, и в будущем это влияние может усилиться.

Это можно заметить по фильмам, которые мы смотрим. Китайские цензоры уже давно вырезают определенные кадры из кинолент, чтобы их можно было демонстрировать в отечественном прокате. Но теперь и Голливуд еще на стадии съемок начал задумываться над тем, как его продукцию воспримет китайский зритель. И это неудивительно, потому что в Китае кассовые сборы многих американских фильмов оказываются выше, чем в США. Таким образом, и мы, жители западных стран, все чаще вынуждены смотреть кино, адаптированное под китайский рынок.

К примеру, в фильме «Доктор Стрэндж», основанном на комиксе, роль тибетского гуру отдали англичанке, чтобы не раздражать китайскую аудиторию. В свою очередь, в картине «Пиксели» Великая китайская стена должна была рухнуть, а китайцам была уготована роль плохих парней, однако сценарий пришлось переписать. Тайвань и Тибет в фильмах вообще упоминаются нечасто. Китайцев показывают хорошими и добрыми, а их страну – прекрасной и величественной. В современном Голливуде вряд ли стали бы снимать такие фильмы, как «Семь лет в Тибете» или «Кундун», а еще в 1997 году это было возможно. На самом деле, я не припомню ни одного крупнобюджетного фильма, вышедшего в последние годы, где Китай был бы представлен в невыгодном свете. Даже нарушения прав человека в Китае кинематограф особо не освещает. Впрочем, не стоит забывать, что мы на Западе всю жизнь смотрим блокбастеры, в которых американцам отведена роль героев, а коммунисты из разных стран представлены злодеями. Это тоже нездоровое явление.

Китайцы купили несколько крупных продюсерских компаний США и теперь спонсируют западные киноленты, это явно сказывается на конечном результате. Кроме того, они скупают сети кинотеатров по всему миру, включая Финляндию. Строительный гигант Dalian Wanda владеет американской сетью AMC, а той, в свою очередь, принадлежит сеть кинотеатров Finnkino. Может ли случиться так, что в будущем Finnkino будет вынуждена отказаться от показа фильмов, которые по той или иной причине не устраивают китайские власти?

«Вполне возможно, что это происходит уже сейчас. Например, в Турку кинотеатр всего один. Откуда мы знаем, на каком основании он подбирает картины для проката? – задается вопросом профессор Юха Вуори. – Впрочем, я не верю, что Китай стал бы манипулировать Finnkino. Однако кто знает, как будут обстоять дела лет через двадцать?»

Одна из основных опасностей на сегодняшний день – давление китайской цензуры на остальной мир. За примерами далеко ходить не надо: на работающих в Китае журналистов пытаются давить разными методами. Бывший специальный корреспондент финской газеты Helsingin Sanomat Петтери Туохинен рассказывал мне, что как-то раз посольство Китая в Хельсинки связалось с его начальством и пожаловалось на его репортажи. В подробности они при этом не вдавались, но, очевидно, дело касалось освещения нарушений прав человека в Китае. Пока Туохинен работал в Китае, его аккаунт в твиттере взламывали дважды, и кто это сделал – выяснить не удалось. Многие финские журналисты, и я в их числе, получали приглашение «выпить чашечку кофе» с представителями китайских властей. За кофе те пытались выяснить, над какими материалами ты в данный момент работаешь и что поделывают твои коллеги. Приятным такой поход в кафе не назовешь.

Китайцы хотят, чтобы журналисты, опасаясь последствий, включали «внутреннего цензора» и избегали негативных высказываний о стране. Ни один финский журналист не признался мне в самоцензуре, да и я не припомню, чтобы грешила этим. А вот медиаконцерн Bloomberg «поймали со спущенными штанами», когда в 2013 году он отказался публиковать расследования собственных журналистов на тему финансовых дел высшего китайского руководства. Руководство компании опасалось, что после такого у них могут испортиться отношения с Китаем, о чем говорил предшествующий опыт. Ранее публикации Bloomberg привели к тому, что китайские власти запретили государственным компаниям приобретать у него данные по экономической статистике. Из-за подобного акта самоцензуры доверие к новостям медиаконцерна пошатнулось.

За многие годы лишь два финских эксперта отказались дать мне комментарии по каким-то острым вопросам, связанным с Китаем, потому что боялись, что это повредит их карьере. Что это: самоцензура или здравый смысл? Границу провести сложно, однако с точки зрения осведомленности публики опасно, когда специалисты не осмеливаются озвучивать свое экспертное мнение. Недавно Cambridge University Press заявило о том, что по просьбе Китая удалило со своего сайта 30 статей, посвященных исследованию страны, но разразился настолько громкий скандал, что материалы вернули обратно. При этом многие британские и американские университеты пользуются финансовой поддержкой со стороны Китая, поскольку сегодня ощутимая часть студентов прибывает на учебу именно оттуда.

Из работающих в Китае бизнесменов по меньшей мере трое за последние несколько лет отказали мне в интервью, объясняя это своими опасениями в том, как их заявления отразятся на развитии бизнеса. При этом лишь одна тема, на которую я хотела поговорить, могла показаться щекотливой. Обычно же финские менеджеры и исследователи с удовольствием общаются с прессой, и это неудивительно, поскольку материалы об экономике Китая на основе их экспертных оценок получаются в основном положительными.

Некоторые финские бизнесмены, работающие с китайцами, требуют от финских обозревателей самоцензуры. Их раздражают материалы, посвященные проблемам с соблюдением прав человека в Китае или раскрывающие постыдные секреты финских компаний. Например, бывший специальный корреспондент Yle Мика Мякеляйнен обнародовал видео пресс-конференции одной финской компании, которую мы не будем называть, где китайским журналистам раздавали деньги в конвертах. Для китайских фирм это обычное дело, но западные компании, как правило, отрицают свою причастность к подобным встречам. По мнению критиков, освещая такие случаи, финские журналисты ведут себя непатриотично и мешают Финляндии завязывать новые торговые отношения. Они считают, что задача СМИ – продвижение международного имиджа Финляндии и отечественного бизнеса. На самом деле это не так: главная задача демократической журналистики – рассказывать о реальном положении дел, в особенности когда речь идет о несправедливости. Это от китайских журналистов требуют продвижения положительного имиджа Китая, но они находятся под властью авторитарной партийной системы. К счастью, большинство финских коммерсантов эту разницу ощущает.

* * *

Производство и гигантские рынки сбыта в Китае пошли на благо Финляндии. Не стоит забывать об этом на фоне той зубодробительной критики, что обрушивается на головы китайцев. Разбогатевший Китай, покоряя мир, сорит деньгами, и все хотят извлечь из этого выгоду, в том числе и финны. Власть Китая в мире растет. Но порой он ведет себя как нежная барышня и строит козни в ответ, если кто-то ненароком наступит ему на больную мозоль. К примеру, норвежские компании годами страдали после того, как лауреатом Нобелевской премии мира стал китайский диссидент Лю Сяобо. А одна корейская торговая сеть вынуждена была закрыться в Китае после того, как Южная Корея разместила у себя американскую противоракетную систему. Правда, после недолгих угроз Китай угомонился, поскольку Южная Корея так и не отступилась. В конце концов прощение получила и Норвегия.

Поскольку Финляндия привлекает все больше китайских инвестиций, подобные шаги следует тщательно продумывать заранее и не забывать о том, что демократическая система опирается на свободу слова. Иначе дело может дойти до конфликта.

«Я сомневаюсь, что мэр Кемиярви вдруг позволил бы себе критику в адрес китайцев», – говорит профессор Юха Вуори, намекая на потенциальное строительство в Кемиярви китайского целлюлозного завода.

Городские власти Рованиеми тоже скорее откусят себе язык, чем будут ругать китайцев, поскольку на север Финляндии струится разрастающийся поток туристов, а вместе с ними – и денег. Депутаты и даже министры с лапландскими корнями тщательно взвешивают все свои слова. Не обязательно гневить верховное руководство Китая, достаточно разозлить обычных китайских пользователей соцсетей, чтобы отток туристов ощутимо ударил по экономике Рованиеми.

Насколько финские политики стремятся угодить своим китайским коллегам? Телерадиокомпания Yle сообщала, что спикер парламента Мария Лохела во время своей очередной поездки в Китай решила не поднимать вопрос о правах человека на встрече с китайскими высокопоставленными чиновниками. Обычно эти темы затрагиваются хотя бы косвенно. Конечно, финские политики за рубежом всегда ведут себя тактично, но сближение с Китаем может сделать их еще осторожнее.

Я попросила нескольких экспертов выдвинуть свои предположения о том, чего стоит опасаться финским компаниям, тесно связанным с китайским рынком или зависимым от финансирования со стороны Китая.

«Например, если Финляндия откажется поддержать Китай в случае принятия каких-то международных решений, тот мог бы пригрозить запретом использования своих аэропортов для авиакомпании Finnair», – предположил специалист по внешней политике Юкка Аукиа.

Для Finnair это стало бы катастрофой, поскольку ее стратегия держится именно на китайских клиентах. Недавно авиакомпания уже столкнулась с некоторыми трудностями: в последнее время Китай активизировался и начал требовать от западных компаний использовать «верную» терминологию. Это касается, к примеру, позиции в отношении Тайваня. Многие авиакомпании уступили нажиму, в том числе и Finnair, в чьих буклетах появилось географическое понятие «Тайвань, Китай». Таким образом Тайвань признается частью КНР, что для Китая – вопрос чести. По факту же Тайвань – отдельное государство, пусть и не признанное многими странами мира. Однако представители Finnair заявили Helsingin Sanomat, что решение было принято давно и без нажима со стороны китайцев.

В контексте отношений с Китаем Тайвань – важная тема. Самым разным зарубежным компаниям приходится публично извиняться перед китайцами за признание независимости Тайваня. Японская сеть Muji даже была за это оштрафована. Американский производитель одежды Gap оказался вынужден отозвать из продажи по всему миру партию футболок с аппликацией в виде карты Китая, поскольку на ней отсутствовал Тайвань. Американская гостиничная сеть оказалась завалена сообщениями от разгневанных китайских клиентов, когда в соцсетях один из ее сотрудников случайно лайкнул пост активистов, борющихся за независимость Тибета. Так благодаря масштабам своего рынка Китай может диктовать свои правила игры.

Как журналист Helsingin Sanomat, я задумывалась о связи между концерном Sanoma, которому принадлежит издание, и компанией Kone – производителем лифтов и грузоподъемников. Один из акционеров Kone, бизнесмен Антти Херлин, также владеет солидным пакетом акций Sanoma. Что, если Китай будет недоволен каким-нибудь опубликованным в Helsingin Sanomat материалом? Станет ли он угрожать местью производителю лифтов? Понятно, что эта ситуация чисто теоретическая: на финском языке говорит не так много людей, чтобы китайцев всерьез волновали публикации наших изданий. Посольство Китая в Хельсинки может выразить протест, однако по сравнению с английскими, японскими и немецкими журналистами финские могут чувствовать себя относительно спокойно и в Китае, и за его пределами. Визы им продлевают без возражений, и пока не было случаев, чтобы их вынуждали покинуть страну.

Китаист Анья Лахтинен обращает внимание финнов на то, как китайская «мягкая сила» действует на африканском континенте. В книге «Китайская дипломатия и экономическая активность в Африке – развитие отношений» Лахтинен пишет о влиянии китайской торговли, культуры и дипломатических связей на африканские страны. По ее словам, китайским компаниям в Африке, как и на родине, позволяют обходить правила, чем они активно пользуются. Опыт такого сотрудничества может оказаться не самым радужным, и Лахтинен опасается, что финны тоже чересчур прогибаются под нажимом китайцев.

«Финские бизнесмены привыкли заботиться о правах человека, экологии и эффективном управлении. Не стоит отказываться от этой привычки, если предприятие переходит в руки новых китайских владельцев», – предостерегает Лахтинен.

«Меня беспокоят проблемы окружающей среды и коренных народов, – в свою очередь говорит Санна Копра, специалист по проблемам арктического региона из Александровского института. – Что, если с таянием льдов китайские туристы хлынут в Арктику? Исландская природа уже страдает от потока путешественников из Китая, то же самое может произойти и в Лапландии».

Китайцы крайне заинтересованы в арктической зоне. Когда из-за глобального потепления льды здесь растают, регион станет источником нефти, минералов и рыбы. Кроме того, именно через Арктику пролегает оптимальный морской путь из Европы в Китай. Финны подумывают о постройке железной дороги до Северного Ледовитого океана, которая пролегла бы через всю Финляндию, и, возможно, для этого понадобится помощь китайцев.

«Этот проект вызывает ряд вопросов, поскольку дорогу придется прокладывать через саамские территории. Будет ли голос саамов учтен при принятии решений? В Китае к меньшинствам прислушиваются нехотя, но это хороший повод поучить китайцев взаимодействию с коренными народами», – рассуждает Копра.

Финны еще не осознали, насколько важную роль в планах Китая играет Арктика. Новозеландская исследовательница Энн-Мари Брэди в своей книге «Китай как мощная полярная сила» утверждает, что скрытая цель китайцев – превратиться в сверхдержаву арктического региона.

Китай считает полярные территории трамплином на пути к тому, чтобы стать самой могущественной страной в мире, он целенаправленно наращивает свое присутствие в регионе, проводит исследования, развивает там бизнес и туризм, а также усиливает свое влияние в международных организациях, таких как Арктический совет. Результаты этих усилий сказываются и на Финляндии: если Китай преуспеет, север нашей страны окажется в центре его будущей «сверхдержавы». Любопытно, к чему это приведет.

* * *

Китайское правительство недовольно тем, как мало СМИ и культура Китая влияют на представления, которые складываются за рубежом о жителях страны. Использование «мягкой силы» до сих пор оставалось прерогативой Запада, в особенности Америки. В своей книге Хейкки Луостаринен пишет, что Китай стал серьезно вкладываться в подобные проекты. На Западе ее влияние не ощущается лишь потому, что китайцы пока только учатся принятому у нас стилю коммуникации.

Культурное влияние, в том числе за счет кино, пока минимально, но это неудивительно, поскольку китайское искусство и шоу-бизнес находятся под гнетом цензуры. В методах мягкого воздействия Китай заметно проигрывает США – китайцы пытаются навязать мировой общественности представления, соответствующие идеалам компартии. Тем временем в Африке китайская информационная и культурная пропаганда добивается бóльших успехов, чем на Западе. Китайские СМИ, в особенности телевидение, занимают серьезную нишу в информационном поле африканских стран.

В мировой медиаэкспансии Китая неожиданно важную роль стала играть Финляндия. Информационное агентство GBTimes в Тампере с помощью китайского финансирования создает для европейских сайтов и радиостанций прокитайские новостные материалы на разных языках. Редакцию основал долгое время живший в Финляндии китайский бизнесмен Чжао Инун. Луостаринен пишет, что Китай принес во многие европейские страны модель подачи информации, позаимствованную в Финляндии.

Новостные редакции по всему миру фактически подчиняются китайскому медиаконцерну China Radio International. По наблюдениям Луостаринена, они в основном производят приторные материалы с использованием расхожих штампов – например, о чайных церемониях или о том, как хорошо живется пандам в Китае. Финская радиостанция Radio Classic уже много лет принадлежит GBTimes: раньше трансляция классической музыки здесь даже перемежалась оптимистичными новостями о Китае.

Один из образцов китайской «мягкой силы» – сеть Институтов Конфуция, раскинувшаяся по всему миру. Китай организует и финансирует их деятельность в партнерстве с местными вузами, которые таким образом могут обеспечить преподавание китайского языка и культуры без особых потерь для бюджета. Некоторые отделения были закрыты, когда выяснилось, что китайцы с их помощью пытались повлиять на то, как преподносится тайваньский вопрос, и шпионили за своими учащимися за границей. В Финляндии таких проблем не возникало, но и простым это сотрудничество не назовешь. Анья Лахтинен, возглавлявшая хельсинкское отделение Института Конфуция в 2012–2014 гг., вспоминает, как параллельно с ней у руля стоял китайский руководитель, который следовал исключительно инструкциям из Китая и не соглашался даже на то, чтобы студентам рассказывали о современной китайской культуре. Для освещения подходили только традиционные темы, такие как китайская медицина или тайцзи. Позже обстановка в институте несколько изменилась: на пост нового ректора, несмотря на возмущение Китая, Университет Хельсинки назначил Джули Чэнь Юйвэнь из Тайваня.

Широкое празднование китайского нового года в центре Хельсинки тоже происходит при поддержке Китая. И надо отдать им должное, идея действительно удачная – когда обычные горожане погружаются в радостную атмосферу экзотического и яркого праздника, они начинают связывать эти положительные эмоции с самим Китаем. Китайцы – признанные мастера гостеприимства, политики и иностранные делегации, приезжающие в страну, оказываются окружены вниманием и дружелюбием. Если гостю нравятся лошади, в подарок он получит статуэтку жеребца. Если он курит, на столе как бы ниоткуда возникнет пепельница.

* * *

Могу поспорить, что финские дипломаты в Китае и китайские чиновники в Финляндии в своих речах обязательно упоминают, что Финляндия в числе первых признала создание КНР. Дипломатические отношения между Китаем и Финляндией возникли 28.10.1950, всего спустя год после основания республики. Юбилеи этой даты отмечаются до сих пор, что удобряет почву для хороших отношений между двумя странами. Несколько лет назад я побывала на праздновании 65-летней годовщины установления дипломатических отношений в Китае: участники торжества, приглашенные в Дом народных собраний, поедали бесчисленные праздничные блюда, сменявшие друг друга на столе. Многие детали праздничной программы уже стерлись из моей памяти, но я помню, что выступала тогдашний спикер парламента Мария Лохела – и в какой-то момент в зале играла композиция финского певца Ансси Кела.

«Исключительно теплые отношения между Китаем и Финляндией – это миф. Многие верят в громкие заявления о том, что Финляндия признала Китай раньше остальных и что это якобы до сих пор имеет какое-то значение», – говорит профессор-китаист Матти Нойонен из Университета Лапландии.

Сами западные дипломаты вряд ли придают большое значение этим красивым, но пустым словам. И все же, общаясь с китайцами, они щедро разбрасываются дежурными фразами. Это – правило хорошего тона, как рукопожатие или тост на банкете. Как бы там ни было, давние дипломатические связи не помогают финнам проложить дорогу на китайский рынок, как принято считать. К тому же отношения эти завязались не так уж и быстро.

«Если уж начистоту, то Швеция и Дания установили дипломатические отношения с Китаем раньше Финляндии», – говорит Нойонен.

Упоминает он и другую тему, актуальную в последнее время: в 2018 году Китай передал в аренду финскому зоопарку Яхтяри двух панд.

«У нас все восторженно твердили, что это говорит о чрезвычайно теплых отношениях между Китаем и Финляндией: якобы панд отправляют только в дружественные страны. Да неужели? В Японии тоже живут китайские панды, а эти две страны друзьями не назовешь».

Может оказаться и так, что Китай стал использовать панд в качестве инструмента пропаганды своей культуры. Оксфордские ученые заметили, что прибытие панд в Канаду, Францию и Австралию сопровождалось заключением договоров об урановых поставках в Китай. Шотландия, в свою очередь, обзавелась пандами и тут же стала импортировать в Китай лосося. Собственно говоря, какая страна не захотела бы в наше время вести бизнес с Китаем? В Финляндии ходили разговоры, что животные в случае чего могут оказаться «троянскими пандами», средством китайского шантажа: если Финляндия будет своевольничать, Китай заберет их обратно. Именно так он пригрозил поступить с австрийскими пандами, когда крупные политики страны встретились с далай-ламой. А отъезд панд из США многие связывают со встречей между лидером тибетского сопротивления и Бараком Обамой.

Но больше Нойонена беспокоит не возможность шантажа, а сам факт того, что в Финляндии ее обсуждают. Опасения рискуют сбыться сами собой: китайцы могут посчитать, что раз финны боятся такого хода со стороны Китая, то этот ход может сработать. Страх «панда-кризиса» может стать причиной самоцензуры не только среди руководства зоопарка, но и среди политиков.

«Боюсь, мы начинаем скатываться обратно к временам финляндизации[22]. Китай лучше воспринимать спокойно, не стоит особенно форсировать дружеские отношения, главное – просто жить в мире и согласии».

Вот и я считаю, что задача финских политиков и бизнесменов – поддерживать гармоничные отношения с Китаем, не слишком теплые и не слишком прохладные, и желаю им в этом деле удачи.

33 мифа

Что из этого правда?

1. Политика одного ребенка означала, что семья имела право завести лишь одного малыша.

2. В Китае царит коммунизм.

3. Китайцы плохо воспитаны.

4. Китайцы постоянно едят рис.

5. Китайские политики принимают решения, думая о последствиях на десятилетия и даже столетия вперед.

6. Китайцы не любят удочерять девочек.

7. Еда в китайских ресторанах на Западе такая же, как в Китае.

8. Все китайцы подчиняются решениям компартии.

9. Непрерывная история Китая насчитывает пять тысяч лет.

10. В эпоху правления императоров Китай не испытывал влияния из-за рубежа.

11. В 1989 году на площади Тяньаньмэнь погибло множество студентов.

12. В пекинских хутунах улицы застроены старинными домами.

13. Тесты PISA говорят о том, что школьное образование в Китае – одно из лучших в мире.

14. Китайские достопримечательности – это места, где отдыхает душа.

15. Для купцов, пользовавшихся Великим шелковым путем, шелк был главным товаром.

16. Все китайцы – невысокого роста.

17. Деятельность общественных организаций в Китае запрещена.

18. В Китае не бывает демонстраций.

19. Коммунисты победили японцев в войне.

20. Великая Китайская стена сыграла важную роль в истории страны.

21. 1,4 млрд. китайцев легко могут общаться между собой благодаря общему языку.

22. Китайцы лишены творческой жилки.

23. Китай выпускает товары плохого качества.

24. Производство товаров на китайских заводах стоит копейки.

25. Тибетцы – миролюбивая и кроткая нация.

26. Пекин – город с самым грязным воздухом на Земле.

27. Выбросы в атмосферу – самая серьезная экологическая проблема Китая.

28. В Китае стоит доверять статистике, а не речам политиков.

29. Китай посылает панд лишь тем странам, которых считает своими друзьями.

30. Хорошие двусторонние отношения между Китаем и Финляндией обусловлены тем, что последняя раньше других признала КНР.

31. В Китае много бедных.

32. Западные новости о Китае носят преимущественно негативный характер.

33. Китайцы плохо осведомлены о том, что происходит внутри страны и за ее пределами, поскольку СМИ подчинены цензуре.

33 мифа

Правильные ответы

Все предыдущие утверждения – ложные. Ниже приведены короткие правильные ответы.

1. В политике одного ребенка было много исключений, поэтому зачастую в семьях могло быть по двое детей.

2. Даже в Финляндии социализма больше, нежели в Китае.

3. Нельзя сказать, что все китайцы плохо воспитаны. Горожане по своим манерам отличаются от сельских жителей. Отчасти китайские правила хорошего тона отличаются от западных.

4. Китайцы редко едят рис в ресторанах, чтобы не испортить аппетит.

5. В Китае принимается множество поспешных решений.

6. Китайцы удочеряли и продолжают удочерять девочек.

7. Далеко не все китайские рестораны на Западе предлагают настоящую китайскую кухню.

8. Провинции и крупные госкомпании часто противятся решениям партии.

9. В истории Китая было множество правителей и культур, подчиненных территорий и порой разных «Китаев», развивавшихся одновременно.

10. В эпоху императоров Китай впитал множество знаний и умений из-за рубежа, начиная от буддизма и заканчивая методом нанесения глазури на фарфор.

11. «Бойня на площади Тяньаньмэнь» в основном происходила на улицах, по которым танки двигались в сердце Пекина.

12. Постройки в хутунах относятся к разным историческим периодам, но многие из них появились в наши дни.

13. Результаты тестов PISA говорят лишь о том, какая ситуация сложилась в Шанхае – самом развитом городе Китая.

14. Китайские достопримечательности запружены людьми, и там стоит ужасный шум.

15. По Великому шелковому пути в основном перевозили не шелк, а другие товары.

16. По сравнению с другими азиатами китайцы – довольно высокая нация, в среднем они ниже финнов всего на 6 см.

17. В Китае очень развита система общественных организаций.

18. В Китае проходит множество акций протеста.

19. Победу над японцами одержали Гоминьдан и американцы[23].

20. Великая Китайская стена играла важную роль лишь на протяжении столетия.

21. На территории Китая люди говорят на множестве разных наречий и диалектов и далеко не всегда понимают друг друга.

22. Китайцам свойственна изобретательность.

23. В массе своей китайская продукция по качеству не уступает европейской.

24. Уровень зарплат китайских рабочих стремительно поднимается.

25. В тибетских деревнях зачастую можно столкнуться с насилием.

26. В Индии есть города с более загрязненным воздухом, а Пекин – далеко не самый экологически неблагополучный город Китая.

27. Загрязненность водоемов – бóльшая проблема, чем уровень выбросов в атмосферу.

28. Китайская статистика не всегда подкреплена достоверными фактами.

29. Китай отправил панд в Японию, отношения с которой нельзя назвать дружественными.

30. Многие страны признали Китайскую Народную Республику раньше, чем Финляндия.

31. В Китае есть и бедные, и богатые. В стране огромный разрыв между социальными слоями.

32. Исследования доказывают, что западные СМИ говорят о Китае в основном в положительном ключе.

33. Несмотря на цензуру, китайцы имеют широкий доступ к информации.

Благодарности

Я благодарю Союз научных писателей Финляндии, Государственный комитет научных публикаций, а также Фонд Йенни и Антти Вихури за выданные гранты и возможность работать над этой книгой в писательской резиденции. Без вашей помощи эта книга никогда бы не появилась на свет.

За переводы интервью в Пекине я благодарю Сисси Янг.

Большое спасибо за неоценимую помощь Теему Наараярви, Ээве Эронен, Леене Шарма, Яри Густафссону и Марье Рислак.

Отдельная благодарность – редактору Лауре Куйтунен и моему мужу Микко Паакканену. У вас крепкие нервы.

Хельсинки, 8 августа 2018 года

Мари Маннинен

Сноски

1

Далай-Лама XIV (р. 1935) – духовный лидер тибетских буддистов. С 1959 года живет в Дхарамсале (Индия). – Прим. науч. ред.

2

Си Цзиньпин (р. 1953) – генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Китая (с 15 ноября 2012 года), председатель Китайской Народной Республики (с 14 марта 2013 года). – Прим. науч. ред.

3

Ли Кэцян (р. 1955) – Премьер Государственного совета КНР с 15 марта 2013 года. – Прим. науч. ред.

4

Последний император отрекся от престола 12 февраля 1912 года. – Прим. науч. ред.

5

Династия Цин пала в результате Синьхайской революции (10 октября 1911 года – 12 февраля 1912 года). – Прим. науч. ред.

6

Настоящее имя – Ин Чжэн (259–210 до н. э.). – Прим. науч. ред.

7

За время правления династии Цин сменилось несколько столиц, у династии Юань была одна – на месте современного Пекина. – Прим. науч. ред.

8

Ханбалык – монгольское название города, китайцы называли его Даду (Великая столица), а монголы – Дайду. – Прим. науч. ред.

9

Первая Опиумная война – 1840–1842 гг; Вторая Опиумная война – 1856–1860 гг. – Прим. науч. ред.

10

Сам термин появился в 1915 году, до возникновения компартии, им впоследствии активно пользовались и КПК, и Гоминьдан. – Прим. науч. ред.

11

«Один пояс, один путь» – сокращенное наименование двух китайских инициатив «Экономический пояс Шелкового пути» и «Морской Шелковый путь XXI века». – Прим. науч. ред.

12

Общее название кампании – «Политика планового деторождения». – Прим. науч. ред.

13

Согласно китайским источникам, кампания началась в 1979 году. – Прим. науч. ред.

14

Завоевание Тибета происходило в 1950–1951 гг. – Прим. науч. ред.

15

Как следует из опубликованной в августе 2019 года правительственной «Белой книги», политика в Синьцзяне направлена на борьбу с терроризмом и дерадикализацию региона. Китайские власти отвергают обвинения в дискриминации по религиозному или национальному признакам. – Прим. науч. ред.

16

Кхампа (кампа) – одно из племен на территории восточного Тибета. В 1950-е годы часть представителей кхампа при поддержке США развернула партизанскую борьбу, чтобы «воспрепятствовать китайской оккупации». – Прим. науч. ред.

17

Дордже Шугден изображается в виде монаха с искаженным от гнева лицом. Практика Шугдена утверждает уникальность школы Гелуг и объявляет гневного духа своим защитником. Далай-лама, который сам принадлежит к школе Гелуг, призвал своих последователей перестать поклоняться Шугдену, чтобы избежать раскола в тибетской сангхе. – Прим. науч. ред.

18

Указан возраст на момент написания книги. – Прим. ред.

19

С 2013 года Си Цзиньпин является председателем Центрального военного совета КНР – высшего органа управления вооруженными силами. – Прим. науч. ред.

20

Автор приводит семь диалектных групп согласно традиционной классификации. В западной филологии севернокитайский диалект обычно называют мандарин или мандаринский китайский. Мандарин (порт. mandarim – министр, чиновник) – данное португальцами название чиновникам в императорском Китае, это указание на то, что именно севернокитайский диалект широко применялся в официальном обороте. – Прим. науч. ред.

21

Буквально – Партия пяти мао. Мао – разговорное наименование мелкой монеты достоинством 10 фэней. 1 юань = 100 фэней. – Прим. науч. ред.

22

Финляндизация – подчинение политики одной страны политике большей соседней страны при сохранении номинального суверенитета, термин возник во второй половине ХХ века и изначально характеризовал советско-финские отношения. – Прим. пер.

23

Официальная историография КНР признает большой вклад СССР в разгром японской Квантунской армии на Северо-Востоке Китая. – Прим. науч. ред.

Content

Мари Маннинен
33 мифа о Китае

Предисловие

История Китая насчитывает 5000 лет

Историю искажают в угоду коммунистической партии и любителям ориентализма

Великая Китайская стена видна с Луны

Китайцы преувеличивают возраст достопримечательностей и приукрашивают их историю

Китайцы дурно воспитаны

Манеры китайцев разительно отличаются от европейских

Долгое время китайским семьям разрешалось иметь лишь одного ребенка

Если кампания называется «Политика одного ребенка», логично предположить, что ее суть состоит в ограничении количества детей на семью: одна семья – один ребенок. Но это не совсем так

Тибетцы – мирная нация

На Западе восхищаются угнетенными Китаем народами

Китай планирует свою политику на сто лет вперед

Китайские политики не дальновиднее западных

Все китайцы – коротышки

В Китае царит коммунизм

Финляндия – куда более социалистическая страна, чем Китай

Рис – основное китайское блюдо

Китайская кухня поражает разнообразием и оригинальностью

Китайцы едят собак

В меню китайских ресторанов порой встречаются блюда из самых разных экзотических животных, вроде змеи или осла, однако собачатину, вопреки расхожему мнению, китайцы едят не так охотно

В Пекине – самый грязный воздух в мире

В Индии с воздухом дела обстоят куда хуже, в Китае основная проблема – вода

В Китае запрещена деятельность общественных организаций

Миллионы активистов и организаций влияют на законы и общественное мнение

Зная китайский, можно общаться с 1,4 млрд человек

В Китае производят некачественные товары

Китай производит неплохой ширпотреб, но до лидера инноваций ему далеко

В китайских СМИ царит тотальная цензура

Китайским медиа интернет принес больше свободы, чем западным

33 мифа

Что из этого правда?

33 мифа

Правильные ответы

Благодарности

Сноски