Адель Паркс

Двое

Adele Parks

BOTH OF YOU

Печатается с разрешения HarperCollins Publishers Ltd.

© Adele Parks 2021

© Яновская А., перевод, 2022

©ООО «Издательство АСТ», 2022

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Абду Мохаммеду Али.

Техническому гению, спасшему ситуацию.

* * *

1

Вторник, 17-е марта, 2020

Меня поглотила пустота. Я не у себя в кровати. Я вообще не в кровати.

Как только я открываю глаза, я понимаю – что-то не так. Сильно не так. Вокруг темно. Я заключена в угрожающей, душной черноте. Я лежу, но дезориентирована, потому что подо мной холодный бетонный пол. Похоже его должны были покрыть плиткой, но что-то немедленно говорит мне, что этого никогда не случится. Мой ум неповоротлив и не способен понять, почему я так думаю. Не помню, когда в последний раз спала на полу, миллион лет назад, будучи студенткой, ночующей у других в комнате, если была слишком пьяна, чтобы добраться домой. Я пытаюсь сесть, конечности кажутся тяжелыми, голова болит. Я пробую встать, но меня дергает назад, так как левая рука привязана. Прикована. Я слышу лязг цепи и ощущаю холодный рывок. Может, я сплю? У меня в голове пульсирует боль, нарастает и лопается, я снова закрываю глаза, веки царапаются, как наждачка, я открываю их во второй раз, давая им время привыкнуть к темноте. Может, из-за головокружения все кажется незнакомым? Неустойчивым? Я чувствую себя медленной, заторможенной.

Сколько я вчера выпила? Я пытаюсь вспомнить. Не могу. А затем – это ужасает – я понимаю, что совем не помню прошлого вечера. Меня мутит. Я ощущаю запах блевотины, предполагающий, что меня уже тошнило. Я не должна просыпаться с запахом блевотины. Где запах утреннего дыхания моего мужа? Нет ни аромата тостов, доносящегося с кухни, ни смеси лайма, базилика и мандарина от комнатного спрея Jo Malone, который я иногда ощущаю по утрам. Я в каком-то пыльном, сухом месте, где немного жарковато. Я что, в больнице? Нет. В какой больнице пациентов кладут на пол, приковывают их? Кругом тишина. Мои мальчики не пререкаются на кухне, не орет телевизор, не открываются, не хлопают двери, не слышно требовательных «Мам, где мои футбольные шорты?». Я жду, иногда я просыпаюсь более спокойно. Иногда это Радио 4 или запах кофе.

Ничего.

Меня затапливают тревога и страх. Мои внутренности и конечности превращаются в жидкость, и я не могу координировать свои движения. Мой затуманенный мозг понимает, что меня чем-то накачали. Меня похитили. Ужасная вещь, о которой читаешь, случившаяся с кем-то – кем-то другим – случилась со мной.

Я в панике дергаю цепь, но она не подается. Я шарю в темноте. Пытаясь понять, что меня окружает. Я не могу двигаться далеко из-за цепи, прикованной к обогревателю на одном конце и стяжкой к моему запястью на другом. Она примерно метр в длину. Когда мои глаза приспосабливаются, я вижу, что комната примерно три на два метра, как стандартная гостевая. Стены обклеены обоями. Вокруг чисто и пусто. Я не на захудалом складе или в заброшенном коттедже. Комната невзрачная, без каких-либо отличительных черт. Думаю, в этом и смысл. Я могу быть где угодно. Здесь нет мебели. Совсем. Ни кровати, ни матраса, ни лампы. Ничего, чтобы смягчить или успокоить. Только пластмассовое ведро. Я понимаю, зачем оно, и меня снова охватывает приступ тошноты. Я вижу очертания двери и заколоченное окно. Я не могу достать до двери, потому что она в дальнем углу, или до окна, так как оно находится в конце противоположной стены от обогревателя, к которому я прикована.

Я собираюсь взглянуть на время, но мой фитнес-браслет сняли. По моему телу уколами проносятся чувства отчужденности и растерянности от незнания времени или даже того, какой сегодня день. И все же у меня еще есть голос. Я могу кричать и, может, привлечь внимание. Я мимолетно подумываю, что крики могут привлечь внимание человека, притащившего меня сюда. Он может сделать со мной что-нибудь похуже, чем приковать, но у меня нет выбора.

– Помогите! Помогите мне! Помогите! – Мой голос разбивает мертвую, неестественную тишину. Я кричу снова и снова, пока не охрипну. Боль в моей чувствительной голове усиливается.

Никто не приходит.

Никто не отвечает.

Тишина затягивается. Я прекращаю кричать и прислушиваюсь. Надеюсь услышать что-то – машины вдалеке, людей на улице, пение птиц, пока свет медленно пробирается сквозь заколоченное окно. Новый день, но который? Ничего. Я словно в вакууме. Затем я слышу шаги, приближающиеся к двери.

– Пожалуйста, пожалуйста, выпустите меня, – скулю я. Теперь я плачу. Я не знаю, когда начала плакать. Слезы и сопли стекают по моему лицу. Я не хочу быть слабой. Я хочу быть сильной, смелой, стойкой. Такими вы себя представляете в подобной ситуации, но это выше моих сил. Это смехотворная фантазия. Я просто в ужасе. Я буду умолять, упрашивать, клянчить. Что угодно, лишь бы остаться в безопасности. Что угодно. – Пожалуйста, пожалуйста, не трогайте меня. Пожалуйста.

Потом я слышу отчетливый стук клавиш старомодной печатной машинки. Что-то вроде шаркающего тук-тук-тук. Медленно, точно. Как враждебный обратный отсчет. Затем доносится шелест трепещущей бумаги, резко выдернутой из катушки машинки. Этот устаревший звук сюда не вписывается, его царство – оживленные офисы газет прошлых десятилетий. У кого теперь есть печатная машинка? Слышится шорох, когда бумажку проталкивают под дверь. Я тянусь к ней, но не могу ее достать. Я растягиваюсь на полу и осторожно, очень медленно, подтягиваю ее ближе пальцами ноги, пока мне не удается пододвинуть ее достаточно близко, чтобы схватить.

«Не я здесь плохой».

2

Ли

Воскресенье, 15-е марта

Воскресенье. Мальчиков нет дома. Всех троих. Мне, наверное, не стоит называть Марка одним из своих мальчиков. Это умаляет его, а он совсем не такой. Он очень способный. Сильный. Это просто сокращение. И если я скажу, что моего мужа и сыновей нет дома, это прозвучит формально и педантично.

К тому же не совсем точно.

Моего мужа и его сыновей нет дома. Мысль вспыхивает у меня в голове, щипая сильно и жестоко. Даже теперь. Это внезапное и грубое разделение ранит. Хотя оно не было внезапным, не так ли? Не совсем. Уж лучше мне быть с собой честной. Оно всегда было. Дисбаланс, который ощущали обе стороны и пытались никогда его не признавать. Дисбаланс, который невозможно было игнорировать в последние несколько месяцев, когда Оли начал настойчиво подчеркивать эту разницу.

Они мои сыновья. Я всегда считала их своими сыновьями, я люблю их как своих. Я не могла бы любить их еще больше.

Правда не могла бы.

Я делала все, что может мама. Я купала их, ухаживала за ними, кормила их, покупала им вещи, играла с ними – ох, эти бесконечные, бессмысленные игры! Я учила их. Не только алфавиту и как завязывать шнурки, я научила их плавать, кататься на велосипеде, отмерять игредиенты для готовки, застегивать пуговицы, завязывать узлы, определять время, переходить дорогу. Я пытаюсь научить их о мире всему, чему могу. Я хочу наполнить их знаниями, силой и любопытством, потому что эти качества будут поддерживать их, когда меня не будет рядом. Но иногда – может, все время – дети не податливые. Они не замечают и не понимают ваших больших мотиваций. Они не знают, что вы пытаетесь их обезопасить, помочь им расти. Они просто думают, что вы – строгий родитель, который одержим их учебой и чисткой зубов.

Они мои сыновья. Что бы там ни говорил Оли.

Это разбивает мне сердце. Все предупреждали меня, что этот этап настанет где-то в их подростковом возрасте, когда им хочется испытывать границы, развивать собственную личность, устанавливать свои планы, создавать новые миры, в целом превращаться в маленьких говнюков. Моя лучшая подруга, Фиона, шутит, что Оли мог бы делать вещи намного похуже, чем называть меня Ли. Он мог бы прогуливать школу, воровать из магазинов или накуриваться каждый вечер. Она говорит, что я должна быть благодарна. Это не так, я разбита. Потому что это не этап, а протест. Заявление. Я действительно не их биологическая мать, но единственная, которая у них есть, поэтому можно было подумать, он примет, что я стараюсь изо всех сил. Мы были так близки.

Мы снова поссорились из-за этого ранее утром. Я заполняла онлайн родительскую форму насчет его выпускного. Просто всякие данные об аллергии (у него ее нет) и разрешение поехать на транспорте, везущем детей на вечеринку после него (я согласилась). Ничего неоднозначного. Он сказал, что у меня нет права. А ведь я плачу за эту чертову вечеринку.

Марк просто сказал, что это неподходящий день, чтобы в это ввязываться. Он всегда так говорит. Нам не стоит в это ввязываться в школьный день, потому что дети накануне выпускных экзаменов и так под достаточным давлением, нам не стоит в это ввязываться на выходных или каникулах, потому что это испортит настроение. Нам не стоит ввязываться в это в любой день недели. Хотя это тянется все время. Оли кипит. Фыркает. Дуется и большую часть времени отвечает односложно.

Когда они куда-то идут – послушайте, это ужасно признавать, – но иногда, когда за ними захлопывается дверь, и я знаю, что нас разделяют стены, тишина меняется. Зачастую она кажется давящей и обвиняющей, но я чувствую себя свободнее. Без посторонних взглядов мне легче думать.

Они навещают сестру первой жены Марка. Он сохранил близкие отношения с ее семьей, а особенно с сестрой. Обычно я езжу с ними к Пауле и ее семье, но сегодня я по ряду причин решила остаться. Я сказала, что мне нужно сделать несколько звонков, меня ждет груда стирки, а пол на кухне нуждается в мытье. Воскресный обед был довольно насыщенным. Пока мы ели, наш кот, Топаз, запрыгнул на кухонную стойку и потоптался в оставленных там жирных противнях, оставив повсюду дорожку жирных следов. Он большой, жадный кот, и каким-то образом умудрился поднять куриную тушку и сбросить ее на пол, где она проскользила, размазав за собой полосу жира. Обнаружение кота над курицей, пожирающего оставшиеся кусочки мяса, привело к мини-кризису, когда Себ запаниковал, что кот может подавиться куриной косточкой. Он не подавился, просто агрессивно шипел и царапался, когда я оторвала его от добычи. Я не слишком чистюля. Прежде, чем стать матерью и женой, я содержала свою квартиру в чистоте, но однажды прочла надпись на магните для холодильника: «Чистый дом – признак попусту потраченной жизни», и поняла, что согласна с ней больше, чем чуть ли не со всем прочитанным в жизни.

Я терпеть не могу пустых трат.

Особенно траты времени впустую.

Однако, даже с моими довольно смягченными стандартами, я не могла оставить кухню в липком жире; мальчики бы разнесли его по коврам, Себ – который был немного неуклюжим – несомненно поскользнулся бы на нем. Поэтому я сказала, что останусь и приведу все в порядок.

Кроме того, я ненавижу кладбища.

Сегодня годовщина смерти Фрэнсис. Одинадцать лет со дня, как они потеряли свою настоящую мать. Первую жену Марка. Мою предшественницу. Предтечу. Марк увез их навестить ее могилу. Сестра Фрэнсис, Паула, и ее муж с тремя их дочерьми тоже поедут. Фрэнсис похоронена в нескольких минутах от дома Паулы, поэтому она часто навещает ее могилу – ухаживает за ней, вырывая сорняки и принося свежие цветы. Трое ее девочек посещают могилу так часто, что они говорят об этом так же, как о визите к бабушке или на игровую площадку. «Пойдем к тетушке Фрэнсис?», радостно спрашивают они постоянно. Я думаю, им просто нравится покупать цветы у флориста – а какой маленькой девочке это не нравится? Дети Паулы еще не родились, когда умерла Фрэнсис, но она поддерживала ее жизнь в их воображении, и для моих мальчиков тоже. Она вечно рассказывает Оли и Себу истории о Фрэнсис. У нее уникальное положение для этого, и я считаю, что мальчикам важно чувствовать себя комфортно при разговорах о матери. Хотя я не думаю, что она обязательно должна быть главной темой разговора при каждой их встрече со своей тетей, иногда было бы неплохо, если бы Паула могла поговорить с мальчиками, не прервав предложения, чтобы воскликнуть: «Вам нравится торт с шоколадной помадкой? Само собой, ваша мама обожала торт с шоколадной помадкой» (ну а кому он не нравится?) или «Вы так похожи на вашу маму в этом возрасте. Просто копия». Мальчики на самом деле похожи на отца, но я полагаю, они могли унаследовать незнакомые мне повадки от Фрэнсис. Я не веду себя неуважительно по отношению к ней. Я понимаю, что по всем рассказам она была чудесной женщиной. Доброй, терпеливой, смешной, умной. Никто о ней и словом плохим не обмолвился (что, если честно, мне сложно проглотить – никто не идеален). Я также понимаю, что некоторые люди получают большое утешение от посещений могил, им нравится показывать уважение и демонстрировать, что хоть человека больше нет, о нем не забыли. Мне посещение могил кажется нездоровым. И в этом случае – методом давления.

Просто дело в том, что мы с Паулой не близки. Мы не ссоримся, но мы не находим общий язык. Никогда не находили. Мы вежливо общаемся. Я полагаю, ее холодную отстраненность можно понять. Марк мог получить новую жену, но она никогда не получит новую сестру. Я понимаю, что если бы Фрэнсис трагически не умерла от рака, я бы никогда не стала женой Марка, мачехой Оли и Себа, потому что они не были из тех пар, которые когда-либо разошлись бы. Они были счастливы. Марк никогда бы не обратил на меня внимания.

Но Фрэнсис умерла.

Нужно много силы и решимости, чтобы не считать себя вторым выбором. На втором месте. Я постоянно напоминаю себе, что я не план Б, я просто другой путь. Я посещаю ее могилу с ними на ее день рождения и даже на Рождество, прямо перед тем, как ринуться по М1 к родителям Марка – хотя это сводит меня с ума, потому что на Рождество есть тонна дел и все они срочные. Я просто думаю, что делать событие из годовщины смерти – это слишком.

Я лучше помою кухонный пол.

Сначала я займусь домашними делами, а потом усядусь звонить друзьям и родственникам. Это будет моей наградой после рутинного труда. Я спланирую следующую неделю, обсужу бары и рестораны, куда стоит сходить, напомню себе, что есть другие способы подтердить ценность своей жизни помимо моего успеха – или его отсутствия – в материнстве для Оли и Себа, и браке с Марком.

Не поймите меня неправильно. Мы очень счастливая семья. По большей части. Очень счастливая. Просто иногда – и вам это скажет любая мать – иногда материнство кажется немного неблагодарным, немного безнадежным. Ну, если не безнадежным, то уж точно вне вашего контроля. Я думаю, это самый сложный урок, который мне пришлось выучить в качестве родителя – как бы ни старалась, я не могу гарантировать счастье и успех моих сыновей. Внешние силы постоянно вмешиваются. Силы, которые значат для них больше, чем я. Компании друзей, строгие или придирчивые учителя, лайки и подписчики в соцсетях, выберут ли их в команду и пригласят ли на вечеринку, считают ли они себя достаточно высокими, слишком толстыми, слишком худыми, слишком прыщавыми. Являются ли они лучшими в чем-то, в чем-нибудь. Было легче, когда они были маленькими – объятие, разноцветный лейкопластырь или леденец могли решить практически все.

Мне нравится слушать музыку, когда в доме пусто. По двум причинам. Во-первых, чтобы заполнить пустоту, которую обычно занимает пищание видеоигр, кричащая музыка или телевизор, а во-вторых, потому что, когда мальчики дома, мне редко удается выбрать музыку. Оли нравятся хип-хоп и рэп, Себ притворяется, что они и ему нравятся, так как восхищается своим старшим братом и пытается подражать каждому его движению – копировать его стиль, предпочтения в музыке, еде, сериалах – и все это к огромному раздражению Оли. Из-за того, что обоим мальчикам нравятся хип-хоп и рэп, злобные тексты и тяжелые, настойчивые биты гремят в наших комнатах когда они дома, а мои предпочтения не учитываются. Никто бы не назвал меня фанаткой музыки. Я перестала следить за группами, когда Oasis и Blur начали сползать в чартах. Бóльшая часть моей любимой музыки не появляется на радио, но мне нравится танцевать. Мне нравится, когда ритм проносится по моему телу. Наверное, я музыкальный эквивалент человека, говорящего, что ничего не знает о вине кроме того, которое им нравится пить.

Иногда я слышу песню у Оли или Себа и говорю: «Что это? Мне нравится». Еще полгода назад это вызывало у Оли улыбку, он восторженно показывал мне какие-то непонятные видео на YouTube и делился фактами об исполнителе: он был в тюрьме, он выступал с яхты перед толпами на берегу, он раздал десять миллионов наличкой в своем районе. Миры, описываемые им, мне чужды, я помню времена, когда самым неожиданным поступком поп-звезды было накрасить глаза. Но мне нравилось слушать его увлеченные рассказы. Мне нравилось видеть его оживленным, и для меня было честью, что он выбрал поделиться своим восторгом со мной. Я скучаю по этому. Я скучаю по нему.

Однажды я совершила ошибку, сказав, что после того как услышала Тейлор Свифт по Радио 1, считала ее своим тотемным животным – потому что она словно пишет о моих чувствах. Ну, о прошлых чувствах, когда я была молодой и ранимой. Похоже, эти вещи не меняются для женщин вне зависимости от продвинутости мира. Примерно в то время я заметила, как изменилось отношение Оли ко мне. Когда я сказала о тотемном животном, он не понял, не разобрал шутку или мою попытку сблизиться. Он ужаснулся. Внезапно разозлился, что я могу посягнуть на его мир молодости и возможностей, влюбленностей, и тайных деяний под одеялом (в одиночестве).

– Ты даже не знаешь, что такое тотемное животное, – огрызнулся он. – Другой человек не может быть твоим тотемным животным.

– Я знаю, я пошутила! – сказала я с улыбкой, пытаясь вовлечь его в разговор. – Но она невероятная, не так ли? Словно понимает все о тайных желаниях, победах и ошибках. – Услышав ее по радио, я скачала ее последний альбом. Я включила ее на телефоне. – Послушай. – Я начала танцевать по кухне. Мы с Оли изначально сблизились на теме танцев. Раньше он залезал мне на ступни и я шагала с ним в странном, медленном и шаркающем танце, как когда-то со мной делал отец. Очевидно, теперь он был слишком большим для этого. Он выше меня! Он отлично танцует. Мне нравится за ним наблюдать. Нужно быть уверенным в себе подростком, чтобы танцевать где-либо, не то что на кухне со своей мамой. В тот день, когда я заговорила о Тейлор Свифт, я ждала, что он присоединится, но Оли просто нахмурился, скзал, что Тейлор Свифт – отстой и исчез в своей комнате. Я не помню, чтобы он с тех пор со мной танцевал.

Упиваясь роскошью пустого дома, я увеличиваю громкость и слушаю ее трогательные тексты и великолепные мелодии, пока мою пол на кухне. Она поет о юношеской любви и беззаботности. У нас с Марком никогда этого не было. Когда я с ним познакомилась, он уже был отцом, а я стала матерью, как только согласилась быть его девушкой – или по крайней мере заменой матери или почти матерью. И все же, слушая слова, меня отбрасывает еще дальше в дни огромных провалов, потрясающих последствий. Мне нравится танцевать, мне это доставляет огромное удовольствие. Я обожаю чистое сумасбродство этого. Время наедине с собой в воскресенье днем кажется запретным излишеством. Я начинаю качать бедрами, переставлять ноги, отбивать ритм. Скоро текст и музыка вторгаются в мое тело. Я поддаюсь им. Нет, это предполагает сопротивление – я бросаюсь в них. Я отпускаю себя. Я выплескиваю все. Обычно я все контролирую: себя, мою семью, время. Я относительно застенчивая, всегда думаю, какое впечатление произвожу. Но когда я танцую, все это отступает. Мои руки и ноги расслабляются, я трясу бедрами и головой. Швабра становится моим партнером в танце, я кручусь и верчусь.

Снаружи небо преображается из болезненно-серого в темное индиго, пока я убираю и танцую. Марк пишет, что они с мальчиками поехали к Пауле на ужин. Решение принято. Со мной не советуются, просто оповещают. Но я планировала сделать только сэндвичи к чаю, поэтому не могу жаловаться. Когда пол чист и все поверхности блестят, я убираю швабры, тряпки и ведро, но – настоящая Золушка, намеренная пойти на бал – продолжаю танцевать. Мой живот становится липким от пота, волосы облепляют затылок, и я от этого в восторге! Удовольствие, свобода – абсолютны.

Поэтому я так сильно злюсь на Марка и мальчиков, что забрали это у меня. Удовольствие. Свободу.

Я слышу их. Смех. Громкий и неуправляемый. Снаружи уже совсем темно, а у меня на кухне горит свет, словно я на сцене даю представление у всех на виду. Марк, Оли и Себ стоят у стеклянной двери патио, смеясь, как гиены. Я гадаю, как долго они наблюдали. Они вваливаются в дом, все еще смеясь. Беззаботно высмеивая меня.

– Какое выступление, – говорит Марк. Он быстро меня целует, его холодные губы колют разгоряченную щеку. – Я забыл ключи, поэтому мы зашли с заднего входа.

– Господи, мам, ты танцуешь как бабушка, – говорит Себ. Это не так. Их бабушка все еще танцует твист – надо отдать ей должное – а я больше склоняюсь к стилю девяностых. Да, застряла там, наверное, но это не твист, а множество прыжков и размахиваний руками. И все же я понимаю, что имеет ввиду Себ. Я поспешно опускаю руки по бокам. Если бы я могла их отрубить, я бы это сделала. Я представляю, как тянусь за разделочным ножом, чистым и блестящим на столешнице.

– Помойте руки. Тщательно. Спойте «С днем рождения» дважды, как нас учили, – говорю я. Никто не отвечает.

– Ты такая неудачница, Ли, – бормочет Оли. Протопав мимо меня, он хватает яблоко из наполненной мной фруктами миски, агрессивно откусывает. Он качает головой. Не как я во время танца, не с радостной беззаботностью, но в отчаянии. С отвращением. – Позорище.

Я поворачиваюсь к Марку и умоляюще смотрю на него, чтобы он что-нибудь сказал, и я знаю, что он меня понимает, но просто пожимает плечами. Его взгляд говорит: «не втягивай меня, это твоя битва». Иногда роль матери и жены ощущается как смерть от тысячи порезов. Я выпрямляю плечи, выдавливаю улыбку, хоть и маленькую – никто не подумает, что я безумно счастлива в данный момент, но я не хочу устраивать сцену. Или, может, хочу, но Марк не хочет. Я хозяйка собственного тела. Я выбираю, что показывать. Я сохраняю расслабленное выражение лица, брови не сдвигаются, подбородок остается высоко поднятым. Непроницаемая. Вы не должны чувствовать себя чужаком в собственном племени. Это противоестественно.

– Можно нам завести собаку? – спрашивает Себ.

– Нет, – резко говорю я. Он задавал этот вопрос время от времени уже на протяжении полугода. Обычно я более спокойна и пытаюсь мягко отказать ему, но у меня нет терпения, сил. Как собака впишется в мой образ жизни?

Себ опешивает, его лицо омрачает тень беспокойства. Я тут же чувствую себя виноватой. Двенадцатилетки не должны переживать о своих родителях. Он наблюдательный и добрый ребенок. Будучи веселым и благодушным, он хочет видеть такую же легкость в мире окружающих.

– Что не так? – спрашивает он.

Как мне объяснить ему, что все не так, кроме, пожалуй, него? Хотя даже любить его сложно. В моей жизни нет абсолютных удовольствий. И я полностью виновата в этом сама.

– Ничего, я просто устала. Послушай, почему бы тебе не принять душ? Я позвоню Фионе. Поднимусь к тебе перед сном. – Он кивает, послушно, с готовностью убегает, желая верить, что я просто устала.

Я наливаю себе здоровую порцию вина и рассказываю Фионе, как Оли назвал меня неудачницей. Я пытаюсь звучать, будто мне это кажется пустяком, и проваливаюсь. Она слишком хорошо меня знает, чтобы повестись. Я рада, мне не хочется, чтобы она игнорировала ситуацию, как Марк. Мне нужно ее сочувствие, подтверждение, что это несправедливо, что я не заслуживаю такого отношения. Возникало предложение, что Оли с Себом стоит посетить психотерапевта, помогающего пережить утрату. На самом деле идея поднималась не раз. Думаю, Фиона первой выдвинула эту мысль и она снова это делает. Она моя лучшая подруга. Я люблю ее, она хочет как лучше, но выбрала самый неподходящий момент.

– Зачем мальчикам психотерапевт, помогающий пережить утрату? – требовательно спрашиваю я.

– Чтобы проработать свою утрату.

– Какую утрату?

– Матери.

– Я их мать, – горячо утверждаю я.

– Их биологической матери, – терпеливо отвечает она.

– Она умерла много лет назад. Они были совсем младенцами. Я была их матерью почти десять лет.

– Да, я об этом и говорю, они были очень маленькими, когда ее потеряли. Слишком маленькими, чтобы осознать это. Может, теперь им нужна с этим помощь.

– Я их мать, – снова говорю я. – Я не хочу, чтобы какой-то психотерапевт копался в их головах и все ворошил.

– В чем дело, Ли? Я знаю, с тобой что-то не так.

Она не спрашивает, является ли Оли причиной. Это работа? Она оставляет вопрос открытым и он внезапно кажется диким и опасным. Что, если я ей расскажу? Что, если признаюсь? Вопрос открывает широкую пропасть желания. Я задумываюсь, смогу ли когда-либо ее преодолеть.

Я не могу ответить на этот вопрос.

3

Ли

Десять лет назад

Сегодня суббота, сияет солнце. За пределами лондонских почтовых индексов жаркие дни несомненно, безусловно, это подарки небес. Возможность прогуляться или покататься на велосипеде по холмам или национальным паркам, расставить стулья в садах, может, забросить пару сосисок на гриль, поехать в местный паб. Для пары тридцатитрехлетних гетеросексуальных женщин, делящих убогую лондонскую квартирку на втором этаже, жаркие дни – это мгновения, когда их жизни кажутся обнаженными. Неудовлетворительными. Как в Рождество, Пасху и национальные праздники. Когда жарко и солнце льется сквозь окна, показывая, что их не помешало бы помыть, мы с Фионой чувствуем себя сдавленными, пойманными. Неудачливыми. Наша квартира, которая может казаться чудной, эксцентричной – с полками из IKEA и разноцветной гирляндой с фонариками в форме перцев чили, висящей на кухонных шкафах – оказывается загроможденной и ребяческой.

Мы обе знаем, что должны быть в другом месте. Выше по пищевой цепочке. Может, мы должны болтаться возле бистро, поедая арбуз и салат с фетой с нашими парнями, или растрачивать день в B&Q, споря с нашими женихами о том, какой оттенок краски будет наиболее уместным на стенах нашей новообустроенной кухни; может, мы даже должны толкать коляску по парку или макать ножки малыша в фонтан на Трафальгарской площади. Мы обе упустили ноты, в которые попало так много наших друзей, казалось, без усилий. В хмурые дождливые дни мы можем спрятать этот факт от мира и самих себя, оставаясь дома, смотря плохие реалити-шоу и играя на телефонах. Когда погода хорошая, есть негласное требование, что квартира обязана нас выплюнуть, что мы должны найти место во внешнем мире. Каким-то образом втиснуться в него.

– Может, пойдем в парк? – осторожно предлагаю я.

– В местный? – спрашивает Фиона. Она мне как сестра. Дело не только в том, что мы отлично ладим, а это так, мы знаем друг друга вдоль и поперек, и зачастую это даже важнее, чем находить общий язык.

– Ага. В местный.

– Разве нам не стоит пойти в, типа, какой-то нормальный? – Я знаю, что Фиона имеет ввиду. Всегда знаю. Иногда она может быть властной, но все же я знаю, что она не уверена в себе, поэтому иногда она кажется раздражительной и требовательной. Пренебрежительной. Меня это не беспокоит. Мужчин – да. Она имеет в виду, что сидеть на местном газоне – который заканчивается железнодорожными путями и огражден несколькими маленькими, но загруженными дорогами – кажется пораженческим. В ближайшем парке будет полно местных семей, и для них это нормально, потому что от изможденных родителей нельзя ожидать походов в Гайд-парк, чтобы покататься на роликах, или в Александра-палас, чтобы покататься на скейтах, или Ричмонд, чтобы высматривать оленей – максимум, что ожидается от занятых родителей, это одеться и вытащить детей на улицу. Но люди вроде меня и Фионы, женщины в расцвете сил, все еще ищущие свои родственные души, должны набраться энергии, чтобы выбраться в люди. Если мы этого не делаем, мы по сути признаем, что сдались.

Я глазею на Фиону, она знает все это так же хорошо, как я. Это не нужно озвучивать.

– Если мы останемся неподалеку от дома, мы можем возвращаться, если нужно будет в туалет, – замечает она.

Я киваю. Будто ни одна из нас никогда не была в Гластонбери и не пользовалась адскими биотуалетами.

По крайней мере, мы стараемся с нашим пикником. Мы начали больше внимания уделять еде в последний год или полтора. Полагаю, когда у нас спало оживление на сайтах знакомств, мы заполнили эмоциональную дыру в местном гастрономе. В нашем есть огромные вяленые окорока, свисающие с пугающих крюков и качающиеся в окне, сочные сыры, примерно десять разных сортов оливок. Это пугает и приводит в восторг одновременно. Может, у нас нет парней, ипотеки или детей, но у нас есть выбор мясных закусок. Мы покупаем дорогущий упакованный летний салат из ягод, но удобство оправдывает завышенный ценник. Мы переглядываемся, наполовину виновато, наполовину одобрительно, а затем кладем в корзину упаковку из четырех изысканных шоколадных брауни. На кассе я также добавляю пакетик карамельного попкорна, а Фиона – вырезанные вручную овощные чипсы. Они в «семейной» огромной упаковке, но мы приложим героические усилия по поеданию. Наконец, мы покупаем большую бутылку минеральной воды и приличное Просекко. Выходим из магазина мы уже в приподнятом настроении.

Как и ожидалось, парк заполнен семьями с маленькими детьми, но мы с облегчением замечаем отсутствие влюбленных пар. Они хуже всех. Полагаю, у влюбленных пар все еще есть стимул спускаться в метро и тащиться в центральные парки Лондона, которые выглядят значительно более впечатляющими на страницах в инстаграме[1]. Влияние соцсетей это новая, но важная часть романтических отношений. Равная физическому влечению и только чуточку ниже потенциала к заработку. Я вздыхаю, расстраиваясь, что встречаться становится все сложнее. Мои родители познакомились через друзей, которые подумали, что «они могут найти общий язык». Знакомство через общие, заинтересованные стороны кажется старомодным. Теперь так никто не делает.

Вероятно, потому, что большинство людей спит со всеми своими более-менее привлекательными друзьями в юношеские годы, поэтому передавать их дальше кажется слегка неуместным. «Эй, знаешь, мне он не подошел, но, может, тебе…» Никому не нравятся объедки. Мысли о сексе уводят меня в другом направлении. Я внезапно начинаю сомневаться, что лондонские влюбленные пары вообще заморачиваются походами в парк. Может, они могут решить спрятаться от солнца, поваляться в кровати, запутавшись в простынях и поте. Ведь у пар достаточно уверенности, чтобы не беспокоиться, что они «тратят день зря», не верить в это, потому что они сплетены друг с другом. Мысль об этих воображаемых парах одновременно возбуждает и угнетает меня.

Мы с Фионой расстилаем одеяло для пикника. Усаживаемся. Пока мы едим и пьем, мы иногда обмениваемся фразами, но не поддерживаем разговор.

– Боже, этот бри.

– Вкусный?

– Божественный.

– Оторвешь мне кусочек хлеба?

– Тебе долить?

Мы не ощущаем нужды постоянно болтать. Мы знакомы двенадцать лет. Между нами осталось не так много сюрпризов. Мало, если вообще есть, историй, которыми мы не делились. Новости и сплетни этой недели из наших офисов мы уже разобрали. Это не имеет значения, наше молчание уютное, компанейское. Мы познакомились вскоре после окончания университета в приемной кадрового агентства. Обе были бестолковыми. Я знала только, что хочу работать «в офисе». Фиона хотела заниматься «модой или интерьерами, чем-нибудь нескучным». Мы разговорились, а потом, после регистрации и собеседований, пошли выпить кофе, желая поделиться нашими мечтами и признаться в своих страхах. Мы просто сошлись, легко и мгновенно сблизились. Слава богу, у меня есть Фиона. Думаю, я люблю ее больше всех на свете. Я не хочу, чтобы так было. Я хочу больше любить своего мужа и детей, но раз их не существует, я благодарна, что могу любить Фиону.

В первый раз мы жили вместе много лет назад, а потом наши пути разошлись. Мы обе вышли из серьезных отношений, когда нам было около тридцати, и не могли себе позволить собственные квартиры или вынести одиночество, поэтому снова стали жить вместе. Это было удобно, зачастую весело. Это должно было быть временным решением, мы не купили квартиру, не хотели связывать наши деньги. Это было три года назад. Цены на недвижимость с тех пор так сильно выросли. Нам стоило купить квартиру.

Фиона надевает наушники и закрывает глаза. Я достаю свою книгу в мягкой обложке. Я открываю ее на странице с закладкой, но не начинаю читать. Солнце ослепительно сияет, выпитый мной бокал Просекко проносится по венам. Я то и дело теряю место, где читала, перечитываю один и тот же абзац. Я бесцельно оглядываю окружающих. Мне нравится наблюдать за людьми. Всегда нравилось. На самом деле мне втайне намного легче наблюдать, чем участвовать. Солнцезащитные очки дают преимущество. Никто не различит, если вы пялитесь на них слишком долго, слишком пристально, пытаясь их прочитать. Это моя привычка. Разгадывать людей. Пытаться решить пазл, кто они и что ими движет. Мне говорили, что это придает мне излишней серьезности. Я просто считаю, что есть люди, у которых попросту лучше получается жить. У них есть талант. Изюминка. Я не одна из них. Я думаю, может, если буду рассмартивать таких людей достаточно долго, я научусь, открою способность быть взрослой, вписываться среди других, может, даже процветать – все это вечно ускользает от меня.

Я не обманывюсь. Оглядываясь, я вижу раздраженных, недовольных родителей, ссорящихся потому, что одного из них достало качать их чадо на качели, пока другой не может оторваться от телефона. Некоторые переругиваются, некоторым нечего сказать друг другу. Семейная жизнь не гарантирует счастья. Господи, я это знаю. Но я также вижу семьи, воплощающие мою цель. Те, что смеются над своим умилительным пухлым малышом, сделавшим что-то обыденное вроде отрывания маргаритки или поглаживания собаки. Те, что передают огромные рожки мороженого в протянутые толстенькие ручки и купаются в лучах ответной улыбки своего ребенка. Я знаю, что мне нужно избавиться от этой привычки. Этого профессионального вуайеризма. Это вредно. Мне нужно участвовать, а не бесконечно топтаться на границе жизни. Если я могла бы позволить себе ходить к психотерапевту, она бы, скорее всего, захотела поговорить о том, что мне нужно встретиться лицом к лицу с моими проблемами с зачатием. Я бы не хотела об этом говорить. Наверное, хорошо, что я не могу позволить себе психотерапевта.

Я вижу его, у него густые и темные волосы. Такие черные, что я думаю, он их красит, потому что я бы дала ему под или немного за сорок, а большинство людей в этом возрасте борются с сединой, верно? На мгновение мое мнение о нем ухудшается из-за этого. Настолько тщеславный мужчина кажется отталкивающим. Но это а) глупо, потому что этот мужчина не просил меня на него глазеть и, скорее всего, его совсем не интересует, что я думаю о его уходе за собой и б) это чрезвычайно лицемерно, сексистски с моей стороны, потому что я сама крашу волосы, всегда это делала. С подросткового возраста, ради веселья и моды. И – примерно последние три месяца – по необходимости. Преждевременно (как мне нравится думать) несколько гадких белых волосков (не седых – прямо таки белых – я настолько впадаю в крайности) неожиданно начали проклевываться по линии роста волос, как грибы в болотистом осеннем поле.

Но у него были черные брови, и волоски на ногах тоже темные, поэтому, может, он и не красит влосы. У него отличный подбородок, сильный, волевой. Он загорелый. Многие лондонские мужчины проводят много времени, горбясь над компьютерами, и это видно. Этот мужчина выглядит, будто проводит значительную часть времени на улице. Этот красивый мужчина всего лишь среднего роста, пять футов десять дюймов, может, одинадцать, но он выглядит особенно сильным и решительным. Он мускулистый, поднимает своих мальчиков и сажает на свои плечи с поразительной легкостью. Обоих мальчиков одновременно, как циркач! Не думаю, что он пытается привлечь внимание, но привлекает. Он притягательный. Я замечаю нескольких женщин, украдкой бросающих на него взгляды, даже тех, кто со своими мужьями и детьми. По виду одному мальчику года два, второму – пять. Они оба похожи на отца. Крепкие, сильные, с легкостью загорающие золотые руки. Они источают мальчишескую энергию и свирепость. У каждого копна темных волос, как у папы, и хотя я недостаточно близко, чтобы точно сказать, я представляю густые длинные ресницы, которые могут создавать ветерок, когда они моргают. Единственное различие между ними это то, что младший ребенок кажется открытым и легким – он много улыбается и смеется – а старший хмурит брови, как отец. Он выглядит серьезным.

Я смотрю на этого очень красивого мужчину и, хоть он мне нравится, и я наслаждаюсь этим, меня так же жалит знакомое, но всегда неприятное чувство. Я завидую его жене. Не то чтобы она была где-то рядом. Он играет с двумя мальчиками один, несомненно давая ей побыть несколько часов наедине. Может, она пошла на маникюр, или пьет Шардоне с подругами. Я представляю, как он говорит: «Давай, дорогая, ты этого заслуживаешь, они с тобой всю неделю. Теперь моя очередь». Я ненавижу его жену. То есть, очевидно не по-настоящему, я же не знаю его жену.

Но вроде как.

Это происходит в мгновение ока. Мгновение, которое заканчивается прежде, чем началось, и все же оно немедленно, навечно врезается мне в память в замедленной съемке. Он отводит взгляд всего на наносекунду. Старший мальчик выкрикивает: «Посмотри на меня, папочка!» Он стоит на качели, неумело подгибая колени в попытке раскачаться. Цепи качели гремят.

– А ну сядь, – приказывает отец. От озабоченности он звучит свирепым, старомодным. На лице мальчика мелькает беспокойство, он рисовался, делал что-то смелое, примечательное, он не совсем понимает, в чем проблема. – Ты упадешь! – кричит отец для прояснения. – Ты хочешь довести меня до сердечного приступа?

Тогда старший мальчик слушается – медленно, опасно подгибает колени, качель дрожит, когда он находит более безопасную позу – младший нетерпеливо выдергивает ладошку из папиной руки и пытается сам съехать с горки. Вместо этого он переваливается сбоку. Он падает головой на бетон, словно спрыгивая с трамплина в бассейн. Его пухлое тельце несется к земле. Ускоряется, хоть высота падения меньше двух метров. Звук удара его младенца о землю сотрясает меня до костей.

Нос, губы и голова кровоточат сильнее всего.

Я мгновенно оказываюсь на ногах. Бегу к ним. Обычно я колеблюсь, но не теперь. Отец просто таращится на ребенка. Замерев. Он не наклонился помочь ему инстинктивно, что странно. Наверное, он в шоке. Ребенок не кричит, что было бы успокаивающим, нормальным. Может, он потерял сознание? Я осторожно касаюсь его маленькой руки, и он моргает. Он в сознании, но потрясен. Почему он не плачет? Он смотрит на меня круглыми, доверчивыми глазами. Я понятия не имею, почему этот ребенок решил, что может мне доверять. Я не знаю ничего о детях, травмах или что нужно делать. Я не знаю ничего, но все же он нуждается во мне. Он смотрит на меня, будто у него есть только я, и так как его отец замер на месте, временно став бесполезным, так и есть.

– Ничего. Ничего. Все будет хорошо. Я с тобой, – бормочу я, вытаскивая телефон и вызывая «скорую».

Я в майке с расстегнутой рубашкой поверх нее. Я быстро сбрасываю рубашку и прижимаю ткань к его рассеченной голове. У меня нет навыков первой помощи (какого хрена у меня нет навыков первой помощи?!), но я инстинктивно знаю, что мне нужно замедлить кровотечение. Старший мальчик теперь подбежал к отцу. Они оба наблюдают за мной, но остаются на отдалении от меня и друг от друга. У меня нет времени раздражаться или думать о причинах. Они смотрят в страхе, и я вижу что-то в их взглядах. Эти люди видели трагедию, они ожидают худшего. Они в ужасе.

Пока мы ждем «скорую», я продолжаю успокаивающе бормотать отцу и мальчикам. Я говорю, что все выглядит хуже, чем есть на деле (я этого не знаю). Я обещаю остаться с ними, потому что отец спрашивает об этом, а я не могу ему отказать. Фиона наблюдает, шокированная. Он не привыкла, чтобы я брала что-либо под контроль, или могла это сделать. Вокруг нас собралась небольшая толпа зевак, они все спрашивают, вызвали ли «скорую», кто-то закутывает пострадавшего малыша в свою куртку, кто-то спрашивает, хочет ли он пить, а еще один человек говорит, что ему нельзя ничего пить или есть, «на всякий случай». Потом толпа начинает расходиться, родители не хотят, чтобы их дети видели это, они кивают мне и бормочут: «Похоже, вы сами справитесь», и исчезают. Я не знаю, стоит ли двигать ребенка. Я уверена, что этого делать нельзя, учитывая возможное сотрясение, но все же каким-то образом он опускает голову мне на колени. Кровь из его раны пропитывает мою белую ажурную юбку. Я нежно поглаживаю его плечо, держу за руку, его большие карие глаза не отрываются от моих все это время.

– Как тебя зовут, ангелочек?

– Себастьян, – говорит отец.

– Но мы в основном зовем его Себом, – добавляет брат. – Я Оли, – добавляет он задним числом.

– Привет, Оли, – я улыбаюсь, но он не отвечает взаимностью.

Когда приезжает «скорая», меня принимают за мать Себа. Я объясняю, что это не так, парамедики действенные, добрые, сочувствующие, но очевидно не хотят терять время.

– Кто поедет с ним? – резко спрашивают они. Пальцы Себа сжимают мои. Его отец замечает.

– Можно мы все поедем? – спрашивает отец.

– Так нельзя.

– Пожалуйста. – Полагаю, парамедик тоже видит отчаяние и страх в лице отца, поэтому он нерешительно кивает.

Я не колеблюсь ни секунды. Запрыгиваю в «скорую». Двери закрываются перед потрясенным лицом Фионы.

– Меня зовут Ли Гиллингэм.

– Марк Флетчер.

Это должно казаться странным. Это не так. В тот момент я ощущаю себя защищающей, полезной, необходимой, как никогда.

Я обнаруживаю две вещи о посещении больницы с ребенком. Первое – работники заботливые, эффективные, успокаивающие и знающие. Второе – процесс все равно ужасает. Себа забирают на рентген. Марка многократно расспрашивают, как случился инцидент. Полагаю, в случае детских травм медицинские работники не могут быть чересчур осторожными. Я пересказываю, как Себ упал с горки.

– Это случилось в долю секунды. Он просто съехал, бесстрашно.

– Да, это дети, – комментирует медсестра не без сочувствия.

Нас с Оли и Марком просят подождать в маленькой комнате, весело украшенной, специально чтобы отвлекать детей. На стенах нарисованы радуги. Кругом разбросаны пластмассовые игрушки, есть корзина, полная книг. Оли, похоже, ничего из этого не интересует. Он сидит, глядя в дверь, за которую забрали Себа. Несчастный.

– Не волнуйся, доктора знают свое дело. Они о нем позаботятся, – говорю я с наигранной легкостью. Кондиционер в комнате чересчур сильно охлаждает, но я не хочу снова надевать рубашку, хоть мне ее вернули, потому что она покрыта кровью Себа.

– Как думаете, что они там делают? – спрашивает у меня Марк.

Я понятия не имею, но знаю, что Марку нужно большее.

– Накладывают швы, делают рентген. Как и говорили. Теперь осталось недолго. Кто-то выйдет и скажет, что происходит. – Марк кивает. Мне кажется странным, что они мне верят.

– Может, мне стоит позвонить вашей жене? – я уже проверила его левую руку. Это просто привычка. Надежный, твердый золотой ободок, конечно же, гнездится на его безымянном пальце, как я и ожидала. Я имею в виду, конечно этот мужчина женат, ведь с ним двое детей. Я просто не понимаю, почему он до сих пор ей не позвонил. Может, он думает, что она будет винить его, потому что он был за главного во время происшествия? У некоторых моих друзей есть дети, я видела, что некоторые родители судят друг друга по манере воспитания. «Он так неосторожно играет с ними.» «Он совсем не умеет надевать подгузники. Там же есть липучки, что в этом сложного?» Но я не знаю родителей, которые не хотели бы, чтобы им позвонили, если их ребенок оказался на рентгене. Или же мужчина действительно в шоковом состоянии и не подумал, что позвонить жене это следующий логичный шаг?

Он растерянно смотрит на меня.

– У меня нет жены.

– Ох. – Понятно. Отец на выходные. Разведен. Часть моего мозга сдержанно дает пять другой. Внизу, под пупком, разражается целый танец «паровозиком». Я мысленно укоряю себя. Я не должна радоваться, что он разведен. Это грустно для детей, и он носит кольцо, поэтому я догадываюсь, что рана еще свежая, он еще не готов к новым отношениям. И все же я не могу пресечь эти эмоции. Мне, наверное, надо перестать смотреть на его кольцо. Это грубо.

– Она мертва. Она умерла.

– Ох. – Я хочу провалиться сквозь землю. Я не знаю, что сказать. Я не очень хорошо справляюсь со смертью. А кто с ней хорошо справляется? По-видимому, наши предки спокойно выставляли трупы в своих гостиных, но времена меняются. В конце концов мне удается пробормотать совершенно скучное: – Мне жаль.

– Все в порядке, – пожимает плечами он. – Ну, не то чтобы, очевидно. Это полное дерьмо. Стопроцентное дерьмо, но это не ваша вина.

– Когда? – спрашиваю я.

– Всего пять месяцев назад. – Это, возможно, объясняет, что его парализовало после падения Себа с горки. Дело не только в бесполезном отце, не знающем, чем помочь, хотя, может, и это имеет место быть, его жена могла быть более практичной. Но я думаю, это был ужас, страх. «Только не мой мальчик тоже. Господи, пожалуйста, нет». Потеряв кого-то, вы никогда не сможете так же смотреть на мир, все кажется неопределенным. Вы ожидаете худшего. Поэтому Марк Флетчер попросил незнакомку поехать с ним в больницу. Он не знал, как в одиночку справиться с еще одной трагедией.

– Как? – Когда вопрос вырывается у меня изо рта, я хочу себя ударить. Это не мое дело. Я просто задумалась, было ли это падение, несчастный случай, что-нибудь, спровоцировавшее такую сильную реакцию.

– Рак. – Марк неловко отводит взгляд. Я идиотка. Я перешла границу. Близость, создающаяся трагедией, не реальна, у нее нет корней.

– Послушайте, спасибо за помощь, но я и без того отнял слишком много вашего времени. Я пойму, если вам нужно быть в более интересном месте, чем неотложка, в субботний вечер.

– Нет, ничего такого, – признаю я. Он снова поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. Может, с жалостью, может, с облегчением.

В тот момент, доктор, забравший Себа на рентген, появляется снова. Он дает понять, что хочет поговорить с Марком наедине, что Марку нужно идти к Себу. Марк смотрит на Оли, явно раздумывая, как лучше поступить, что Оли стоит слышать?

– Я могу остаться, посидеть с Оли, – предлагаю я. Он сомневается. Конечно, он переживает. Как он может мне верить?

– Я не сумасшедшая, безобидная, – добавляю я, копаясь в своей сумке, хотя не совсем уверена, что я надеюсь там найти. У меня там вряд ли припрятан сертификат, подтверждающий мое психическое здоровье. Я достаю кошелек и вытаскиваю свои права. Протягиваю их ему.

– Смотрите, Ли Гиллингэм, это мой адрес. Вы можете придержать их у себя, пока я побуду с вашим ребеком. – Слыша свое предложение, я понимаю, что практически точно убедила его в своей нестабильности, хотя я надеялась его успокоить. Я приставучая. Он, наверное, это чувствует. Мне нравятся дети. Мне нравится он. Я хочу помочь. Я копаюсь в сумке и достаю визитку, она немного помятая в углу и пыльная. Мне, пожалуй, стоит купить один из этих кошельков, сделанных специально с отделением для карточек, но я думаю, что визитки скоро останутся в прошлом. – Я бизнес-консультант, – говорю я. Хотя когда это заставляло людей больше мне верить? Я снова роюсь в сумке, на этот раз выуживая пачку изюма в шоколаде. – Оли нравится изюм? – спрашиваю я. Оли поглядывает на пакетик, потом на отца, а затем, не дожидаясь разрешения, он забирает его у меня со значительно большей оживленностью, чем проявляет его отец.

– Я умираю с голоду, – говорит он, раскрывая пачку с ловкостью, впечатляющей для такого маленького мальчика. Я задумываюсь, приходилось ли ему больше вещей делать самостоятельно, чем другим детям. Детям с матерями. Он немедленно принимается за еду.

– Мне нужно, чтобы вы пошли со мной, мистер Флетчер, – твердо говорит усталый доктор. Марк поспешно переводит взгляд с меня на мои права и мятую визитку. Он берет обе вещи. – Если вы уверены. – Он уже на ногах, следует за доктором.

– Хочешь, я почитаю тебе сказку? – улыбаюсь я Оли. – Там целая корзина с книжками, которые, по-моему, можно брать всем.

– Если хочешь, – пожимает плечами он.

– Да, хочу. – пока я читаю, его голова начинает опускаться под тяжестью усталости. Он роняет ее мне на плечо. Я осторожно обнимаю его одной рукой.

– Можно залезть тебе на колени? – спрашивает он.

Я киваю, не находя слов, потому что мое серце так громко поет.

4

Ли

Я поздно начала заниматься сексом. Моя мать требовала слишком много моего времени и внимания, чтобы я могла построить настоящие отношения с настоящим мальчиком. Я была занята попытками заполнить место своего отца, бросившего нас, когда мне было девять. До двадцати лет моя романтическая жизнь в основном ограничивалась моим воображением, влюбленностями в поп-звезд, кинозвезд и других недоступных парней вроде моих университетских преподавателей или геев. Я не вела дневник – я знала, что у моей матери нет личных границ и она чувствовала бы себя вправе читать его, но, вероятнее всего, захотела бы еще и обсудить со мной его содержимое. Я оставалась в своей голове. Это яркое и грязное место. В зависимости от моего настроения, это лабиринт желания, страха, надежды, страсти. Я выдумывала детализированные свидания между собой и моим текущим объектом желания, писала стихи, разбирала строки песен о любви.

Я понятия не имела о реальной жизни.

Я не занималась сексом до двадцати одного, и то это было с мужчиной, чьими первыми словами после этого было: «Тебе пора, моя девушка вернется с работы через час». Девушки не было в моих фантазиях или его разговорах. Меня потрясло, как его непринужденность трансформировалась в жестокость за несколько мгновений.

Шок, разочарование, стыд поглотили меня. Моя самооценка рухнула. После этого я не ожидала, что какой-то мужчина будет встречаться только со мной, даже если он это утверждал, я сомневалась. Я ожидала предательства и сложности – не слишком хорошее мировоззрение. Я выросла, держа все близко, не доверяя никому своих внутренних переживаний, поэтому у меня не было стайки подруг, которые могли нормализировать дерьмовое поведение мужчин за двадцать, или поддерживающей мамы, чтобы она пообещала мне, что все будет хорошо и что в море еще хватает рыбы. Рыбы, которая чаще всего ловилась, когда ей уже за тридцать, когда немного подросла. Я кое-что рассказывала Фионе, но у нее тоже был не такой большой опыт, поэтому она не смогла предложить ни контекста, ни утешения. Когда я говорила о своих неудачах в отношениях с Фионой, она закатывала глаза и говорила: «О, боже, ты такая красивая. Если мужчины хреново относятся к тебе, то у кого-то обыкновенного вроде меня вообще нет надежды». Она посмеивалась, говоря это, но у меня всегда было ощущение, что она не совсем шутит.

Так вот, я поняла, что люди легкомысленно играли своими сердцами и девственостью, что лучше оставаться немного скрытной, защищать себя. Если нужно выбирать, то лучше сделать больно, чем чтобы сделали больно тебе. Очевидно. И мир, как я его видела, требовал выбора.

В свой третий десяток я встречалась в рядом разных мужчин. У меня почти всегда кто-то был. Иногда отношения длились считанные часы, некоторые тянулись по полтора года. Какими бы короткими или длинными они ни были, они развивались по схеме. Все годы до ухода моего отца я наблюдала, как моя мама пыталась сделать себя более привлекательной, чтобы убедить его остаться, потому что он всегда стоял одной ногой за дверью. Она перебирала модные диеты, изнуряющие упражнения и системы ухода за собой. Ее тактика оставаться красивой, услужливой и приветливой (по крайней мере с ним) была полной катастрофой, и все же, не имея других примеров, я вела себя с мужчинами так же. На свиданиях я пыталась быть красивой, услужливой, приветливой. Будучи молодой и все еще экспериментирующей со своей личностью, я с радостью перенимала увлечения моих парней, у меня все равно не было своих хобби. Поэтому, если новый парень хотел поиграть в теннис, покататься на мотоциклах, поплавать в море, поиграть в видеоигры, посмотреть ужастики – я соглашалась. Я обнаружила, что соглашаюсь с их политическими взглядами, или как минимум не подаю виду, если они противоречат моим. Я даже носила вещи, в которых им нравилась, поэтому меняла вычурный стиль на небрежный, джинсы и худи на платья. Что в этом плохого? Есть вещи и похуже, чем стремиться угождать людям. Кроме того, проведя годы в качестве доверительного лица моей матери, рассказывавшей, какой несчастной ее сделал мой отец, я обнаружила, что хорошо умею слушать. Я не осуждаю и сочувствую чужим переживаниям и проблемам. Я быстро сближаюсь с людьми. Нет ничего странного в том, чтобы интересоваться хобби, семьями, жизнями других. Не совсем. Может, большему количеству людей стоит попытаться быть более податливыми. Может, мир стал бы более приятным местом. Только вот изменять себя под идеалы других стало моей привычкой. Я превратилась в хамелеона. Я давала каждому своему парню часть меня, которая пришлась бы им по вкусу, но никогда не открывала всего сразу.

Полагаю, я преподношу себя простым человеком. Мужчины обожают простоту. Но я очень сложная.

Марк другой. Его жизненный опыт намного глубже кого-либо, с кем я встречалась. Он попросту кажется более взрослым. Ему тридцатть девять, он на шесть лет старше меня, но, помимо этого, он отец и вдовец. У него нет времени или терпения на игры. Он прямолинейный, честный, искренний. Не то чтобы он был скучным, совсем нет. Просто его чувство юмора старомодное, не сатирическое. Ему нравятся вещи, граничащие с банальностью, он любит немного безобидного фарса. Это довольно мило.

С ним легко. Прошлые шесть месяцев были удивительно прямыми и нацеленными. Мы не играли в игры. Нужно думать о мальчиках, играть было бы черство. Мы вчетвером уехали из больницы вместе. Мы разделили такси до дома. Нас охватывало облегчение, что Себа склеили обратно. Мысль «могло быть хуже» ехала вместе с нами. Оказалось, мы жили в десяти минутах друг от друга. Когда я выбиралась из такси, он поблагодарил меня за все и спросил: «Можно я позвоню вам завтра?».

– Я буду рада.

И он позвонил. Пригласил меня на чай.

– Мальчики спрашивали о милой леди, которая помогла, – сказал он, наверное, давая понять, что это они хотели меня позвать, а не он. Он не был из тех, кто хотел бы создать обманчивое впечатление. Это не было свидание. Это были фиш-энд-чипс[2], поданные с горошком, который мальчики гоняли по тарелкам, но почти не ели. Мне предложили воду или яблочный сок на выбор.

– Извините, я ошибочно позволил Оли выбрать еду, – сказал Марк извиняющимся тоном, ставя тарелку передо мной. Это был шумный и бессвязный вечер. Марку едва удавалось сказать предложение, чтобы его не прервали, но я все же смогла узнать о нем больше, чем о закрытых и скрытных мужчинах, с которыми встречалась раньше. Марк рассказал, что у него есть сестра, живущая в Чикаго, родители в Йорке. Его лучшего друга звали Тоби и они дружили со средней школы. Он отучился в университете в Брайтоне, мечтал иметь яхту, но никогда не плавал ни на чем больше лодки. Он работал ландшафтным садовником, что объясняло его загар и мышцы, он признался, что его бизнес не ладится, потому что он занимался еще и детьми, с тех пор как его жена заболела и умерла.

– Окружающие очень помогли. Родители Фрэнсис живут в Мидлендс. Они предложили переехать сюда, но было бы чересчур просить их о таком. Им нужно оставаться рядом с друзьями в доме, где выросла Фрэнсис – я имею в виду, они потеряли дочь, – он качает головой. – Ее сестра, Паула, хорошо отнеслась ко мне. Очень помогла. Она на севере Лондона.

Людям кажется, что худшая вещь в мире – это потерять ребенка. Я смотрю на маленьких мальчиков – поглощенных катанием машинок из конструктора по лужам яблочного сока, и поэтому не слушающих наши отрывистые разговоры шепотом – и думаю, что хуже всего это потерять мать. Наверное, это зависит от возраста умершего. Это не соревнование. Скорбь просачивается везде.

– Ее друзья из разных групп мамочек были очень добры. Они много раз забирали и отвозили мальчиков, но наступает время, когда всем нужно возвращаться к своим жизням, – он пожал плечами. Он не жалел себя. Просто высказывал факт. Он вытащил горошинку, которую Себ пытался засунуть себе в нос, оторвал бумажное полотенце, вытер яблочный сок, долил Оли воды. – Расскажите о себе. Чем конкретно занимаются бизнес-консультанты?

Я поняла, что ему нужно было сменить тему. Разговоры о смерти утомляют даже скорбящих. Я начала рассказывать ему об эффективном управлении линией поставок, интегрированных IT-системах и максимизировании производительности с помощью кадров. Он рассмеялся и сказал, что я звучу как корпоративная брошюра, но он не насмехался, он был добрым, заинтересованным. – Расскажите, как проходит ваш день.

Так я и сделала. Шаг за шагом. О каждом звонке, о бесконечном сборе информации перед презентациями, которые я даже не всегда даю, потому что их присваивает кто-то старший по должности. Я расказала ему о долгих часах и неделях вдали от дома. Я рассказала, как напряженно бывает в команде, когда вы становитесь семьей на несколько коротких месяцев, живете бок о бок, а потом вас отправляют в другое место и вы можете больше никогда не общаться. Я призналась, что от такой кочевой жизни мне бывает одиноко.

Марк внимательно слушал, задавая вопросы, которые это доказывали.

– Вау, я впечатлен. Я просто не мог работать в офисе. Я бы сошел с ума. Но я всегда так восхищаюсь людьми, которые задействованы в бизнесе, – он добродушно засмеялся. Это было глотком свежего воздуха. Зачастую мне приходится преуменьшать свою работу, потому что некоторых мужчин пугают женщины с более высоким заработком, чем у них. – Вам это нравится? – спросил Марк, словно только это имело значение.

– Да, в целом. Это стимулирует. Мне хорошо платят, а это отлично, потому что я могу иногда побаловать маму лишним отпуском. Я росла с ней одной, поэтому я все еще чувствую ответственность за ее счастье. И ее счета. Хорошая зарплата позволяет с этим помочь.

Я не знаю, что заставило меня в этом признаться. Обычно я изо всех сил стараюсь скрыть никчемность моей матери. Марк просто кивнул.

– Это хороший поступок. Вы путешествуете за границу по работе?

– Нет, в основном по Великобритании. Есть возможности перевестись в иностранные офисы, но это меня никогда не привлекало. Что ж, опять же, из-за мамы, – я пожала плечами. – Ездить по Великобритании и так достаточно сложно. Я не купила собственное жилье. Полагаю, я могла бы, но вопрос больше в том, где обосноваться? – Я поняла, что, возможно, сейчас призналась, что жду правильного мужчину, который поможет мне принять решение о правильном месте, поэтому поспешно продолжила: – Я нацелилась на должность старшего менеджера к концу этого года. Если меня повысят, десять лет тяжелого труда окупятся. – Я хотела спросить, чем занималась Фрэнсис, то есть, работала ли она вне дома, но не было причин так думать, ведь у нее было двое маленьких сыновей. Я сдержалась, потому что это могло показаться неуместным.

– Фрэнсис была учительницей, – сказал Марк, словно прочитав мои мысли. – Хотя ее карьера была немного отрывистой. Прерванной двумя декретами, двумя периодами борьбы с раком.

После чая Марк с Оли погоняли мяч в саду. Себ хотел присоединиться, но Марк осторожничал из-за его раны. Себ начал плакать от усталости и недовольства. Я инстинктивно взяла его на руки, оперла его о бедро и он наградил мою смелость, мгновенно успокоившись и уткнувшись мне в шею. Марк выглядел облегченным, благодарным. Я ушла, когда настало время купать мальчиков.

Во второй раз, когда я пришла на чай, мы ели лазанью и выпили по бокалу вина. Визиты к Марку с мальчиками быстро стали самыми ожидаемыми событиями в моей жизни.

– Ты с ним встречаешься? – хотела знать Фиона.

– Нет.

– Но хочешь?

– Да, – пробормотала я. Мне не хотелось выглядеть неудовлетворенной нашей дружбой, потому что это не так. Не совсем. Я наслаждалась тем, что мог предложить мне Марк, я не могла ожидать большего. – Но этого не случится. Он скорбит. А я…

– Удобная. – Я недовольно взглянула на Фиону. – Что, так и есть. Давай будем честны, лишняя пара рук для купания и укладывания спать. По крайней мере, укладывания детей, – подмигнула она, давая знать, что не хотела меня обидеть, а просто беспокоилась за меня.

– Мы друзья, и меня это устраивает. Мне нравится ходить с ними в бассейн и парк на выходных. Мне с ними очень уютно.

– Просто не позволяй, чтобы тебя отправили во френдзону. Марк очень горяч, а кругом не так много горячих мужчин. Все эти игровые свидания без секса могут посылать ему неправильные сигналы.

Через два месяца «игровых свиданий» Марк меня поцеловал. Мы ездили в Леголенд, и мальчики заснули на заднем сиденье машины по дороге домой. Мы уложили их в кровати, не раздевая, потому что не хотели будить их только чтобы почистить зубы.

– Останься на бокал вина. – Я не могла сказать по его тону, был ли это вопрос или приказ. Это не имело значения, я не собиралась отказываться. Он достал вино из холодильника, и еще до того, как открыл бутылку, он подошел ко мне, положил руку мне на затылок и притянул мои губы к своим. Это был напряженный, взрывной поцелуй. Источающий энергию, намерение. В считанные секунды он перегнул меня через кухонную стойку, а мои трусики были спущены до лодыжек. Это было по-правильному жестко. Быстро, грязно, восхитительно.

Значит, не френдзона.

5

Ли

– Марк хороший мужчина, один из лучших, – голос моей матери сочится одобрением и облегчением. Я улыбаюсь, тоже чувствуя облегчение, что смогла ей угодить. Пройти тест, хоть никто из нас не ожидал, что я буду вообще его проходить. Мужчина хочет на мне жениться, хороший мужчина. Я буду женой. Я справилась.

– Тебе так повезло, – добавляет она с ноткой грусти в голосе. Я глубоко вдыхаю, в комнате нет кислорода. Никогда еще моя мать не говорила, что мне повезло. Я хотела услышать это, но теперь это наконец-то случилось, и ее заявление отдает горечью.

Сколько я себя помню, моя мать твердо утверждала, что мы невезучие. Мы с ней. Она часто это говорила, когда я росла. Многократно. Маленькие неудобства непропорционально сильно ее тяготили, но в то же время она ожидала и точно уж принимала неприятности, расстройства и проблемы, никогда не противясь и не ища решений, потому что считала нас невезучими. Просто так все и было. Не то, что нужно оспаривать или даже презирать, просто вещь, которую я должна была принять. Моя невезучесть. Вещи, присланные по почте, будь они бракованными или поврежденными, никогда не возвращались, она просто не верила, что продавец вернет ей деньги, поэтому довольствовалась полученным. Когда она замечала сырость или невыносимо шумных соседей в съемных квартирах, она не ставила под вопрос арендодателей, а вместо этого пожимала плечами и просто жаловалась на бесконечные бронхиты – не удивительно, в таких условиях. Я не поступила в выдающуюся школу в моем микрорайоне, а должна была ездить на автобусе в ту, что была намного больше и хуже, в нескольких милях от дома, но она не подала на аппеляцию, как успешно сделали несколько матерей, она просто приняла это.

Потом, когда мне было девятнадцать, я заболела свинкой, приведшей к редкому осложнению – вирусному менингиту, который в свою очередь позже стал причиной еще более редкого случая ранней менопаузы всего в двадцать четыре года, но моя мать просто сказала, что мне не повезло родиться во время, когда вакцина КПК еще не была нормой для школьников. Просто не повезло. Она не говорила, что моя ранняя менопауза и последующее бесплодие были сокрушительными, подавляющими, катастрофическими.

Просто не повезло.

Я всю жизнь ждала, чтобы она назвала меня везучей – значит, с моей стороны противоречиво презирать кроющийся за этими словами смысл, когда они уже сказаны. Он не думает, что я заслуживаю его. Моя собственная мать. Она думает, что удача, а не усилия привели меня к этому моменту. Она про себя гадает, продержится ли мое везение?

– Жаль, что такая погода, – добавляет она. Этим утром, когда я проснулась, снаружи покапывал дождь, ничем не напоминая ясный летний день из моего воображения. Я пытаюсь игнорировать этот факт. – Думаешь, шатер будет водонепроницаемым?

– Да, – твердо отвечаю я.

– Если пойдет ливень, никто не услышит, как вы говорите клятвы. Тебе бы не пришлось об этом переживать, если бы выходила замуж в церкви.

Я тянусь за своим телефоном. Проверяю прогноз погоды.

– Через час или около того должно проясниться.

Мы женимся в саду Марка. Нашем саду! Мы решили не жениться в церкви, потому что последним визитом мальчиков в церковь были похороны их матери, и мы с Марком не хотели провоцировать никаких тяжелых воспоминаний. Марка совсем это не волнует, но он не религиозен, и даже если верил в Бога, он перестал, увидев смерть своей жены от рака всего в тридцать два года. Я считаю себя отдаленно духовным человеком, хотя не схожу с ума по догматическим патриархальным доктринам. Наверное, я всегда думала, что выйду замуж в церкви – если вообще выйду – не столько ради себя, а ради матери.

Моя мать регулярно ходит в церковь, но она перестала пытаться затащить меня туда, когда мне было девять – ей было стыдно перед другими прихожанами за мое неприкрытое отсутствие энтузиазма к механически повторяемым молитвам, которые, казалось, никто не слушал. Примерно в то время мой отец ушел от нас. Моя мать отреагировала на его уход, подняв свои ставки с Богом. Ее больше не удовлетворяли еженедельные визиты, она ходила на службу каждый день, было не ясно, за кого она молилась – моего отца или себя. Несмотря на то, что я сама не ходила, убеждения моей матери – ее вина и страх – пронизывали всю мою жизнь. Я очень совестливая и сознательно поступаю правильно, когда могу, даже если это доставляет неудобства, нагоняет скуку или в целом тяжело. Было сложно решить, что было правильным в определении места свадьбы, учитывая желание моей матери, чтобы я выходила замуж в церкви, но также принимая во внимание травму мальчиков. Я кратко задумалась, смогу ли просто найти церковь, совершенно непохожую на ту холодную церковь из серого камня, построенную в девятнадцатом веке, где проходили похороны Фрэнсис. Марк отметил, что в современных церквях не получится красивых снимков. Я встала на сторону мальчиков. Моя мать рада, что станет бабушкой, но раздражена, потому что я не вышла замуж в церкви – ей кажется, что все это слегка неприлично. Не священно. Я прилагаю много усилий, чтобы не позволить ее видению пробраться мне в голову.

– Сегодня, дорогая, попытайся не расстроиться от того, сколько внимания будет уделяться мальчикам. – Я мысленно закатываю глаза, но пытаюсь не двинуть ни одной мышцей лица. Сколько я себя помню, я старалась не выдать ей своих мыслей. Сконцентрируйся. «Я выхожу замуж. У меня будет новая семья. Мне больше не нужно беспокоиться о том, что она думает или говорит».

– С чего бы мне расстраиваться?

– Ну, никто бы тебя не обвинил, дорогая, если бы ты расстроилась, – торопливо говорит она. Опознает ошибку через мгновение после того, как ее совершила. Нормальная ситуация. – Просто невесты традиционно ожидают быть в центре внимания и располагать интересом окружающих.

Я все это время настаивала, что мальчики должны быть в центре внимания. Я предложила, чтобы они пригласили своих друзей, чтобы они стояли с нами, когда мы будем говорить клятвы. Чтобы они надели синие льняные костюмы, похожие на папин. Если я все это скажу ей, это прозвучит как будто я оправдываюсь. Моя искренность будет звучать неестественно. Я просто говорю: – Очень важно, чтобы они были большой частью праздника, чтобы они знали, что мы все заодно. Я с радостью разделю с мальчиками восторги гостей.

К счастью, в тот момент, прежде чем разговор накалится, Фиона крикнула мне снизу лестницы, что машина уже ждет нас. Если мы не выдвинемся, то опоздаем.

– Ты же не хочешь, чтобы Марк решил, что ты передумала, – кричит она.

Наша свадьба – веселое, хаотичное, пьяное и полное детей событие. Она проносится быстро: череда ярких картинок, звон бокалов, широких, искренних улыбок. Я ожидала, что буду громче всех охать и ахать над мальчиками, но на деле, когда я увидела их втроем, ожидающих меня у алтаря, меня захлестнула эмоция посильнее умиления. Я расплакалась. Крупные, неконтролируемые слезы счастья скатывались по моему лицу, размыв макияж, но осчастливив Марка. Когда я дошла до алтаря, мне едва удалось с запинанием проговорить клятвы, так я была потрясена. Так чертовски счастлива!

Наши гости выглядели элегантно и радостно, все до последнего. Я пригласила друзей, нескольких коллег, одного или двух маминых друзей и их семьи. Естественно, Фиона была подружкой невесты. Марк пригласил в два раза больше людей, чем я, совсем не обращая внимания на традиции, диктующие, чтобы вторая свадьба была меньше, спокойнее. Он пригласил всех своих родственников и друзей. Я пытаюсь не думать, сколько из гостей на моей свадьбе были друзьями Фрэнсис. По правде говоря, невозможно определить, потому что все рады за нас, за него. Я купаюсь в комплиментах и поздравлениях. Если люди про себя думают, что Марку рановато жениться меньше чем через год после смерти жены, у них хватает такта это не озвучивать.

После церемонии, когда мы толпимся счастливыми группками и я с трудом удерживаю свой вес пятками, чтобы каблуки не погрузились в траву, я стою с Фионой, умиротворенная, довольная. Я провожу взглядом по сцене празднования и пытаюсь запечатлеть ее в памяти. Весь день я сознательно пыталась удерживать ценные моменты: выражение лица Марка, когда он увидел меня идущей к алтарю, регулярно прорывающийся сквозь разговоры смех мальчиков – мой слух теперь привык к этому звуку, я могу различить их смех среди других детей – красивые букеты повсюду, наполняющие воздух пьянящим, дурманящим запахом, пузырьки шампанского на языке, хотя мне даже не нужен алкоголь, я уже опьянела от удовольствия. Горячая маленькая ладошка Себа была крепко зажата в моей руке большую часть дня, но он ускользает от меня, радостно бросившись к Оли и другим детям, столпившимся у стола с капкейками.

На меня сыпятся коплименты от моих друзей, непринужденные, потому что они ощущают себя достаточно свободно, чтобы вклиниться в самые интимные отношения и высказать свое суждение: «Ты хорошо справилась!» Коллеги с добрыми намерениями добавляют: «Он один из хороших парней!» Он нравится, популярен. Чрезвычайно. С тех пор, как я начала с ним встречаться, меня немного ошеломляла постоянная волна похвалы, которую он заслуживал. До него я в основном встречалась с мужчинами, которых окружающие редко одобряли, не говоря уж о том, чтобы ими восхищаться.

Он вызывает восхищение, с этим сложно спорить. Я начала шутить, что хоть я нравлюсь людям – на самом деле они могут даже думать, что я очень милая – когда они знакомятся с ним, он нравится им больше и они понимают, что на деле я – скучная половина пары! Я говорю это с улыбкой, чтобы показать, что меня это не беспокоит. Потому что какой бы женщиной я была, если бы переживала, что людям невероятно сильно нравится мой муж? Меня не игнорируют. Если на то пошло, люди замечают меня чаще теперь, когда я с ним и у меня есть мальчики. Он привык быть в центре внимания. Умершая в таком молодом возрасте жена и тот факт, что он действительно потрясающий отец-одиночка способствуют этому. Марк много улыбается, ему нравится нравиться. Я имею в виду, а кому это не нравится? Даже когда он перестает улыбаться, скажем, разговаривая с учителем первого класса о ребенке, укусившем Оли, он все еще привлекателен. Мне так повезло, что он выбрал меня.

– Так хорошо, что погода ничего не испортила! – говорит Фиона.

– Согласна, – я качаю головой.

– Что?

– Ничего.

– Что?

Она слишком хорошо меня знает.

– Ладно, это безумие, но ты знаешь, как моя мать может меня задеть?

– Что она опять сказала?

– Ничего. Ну, ничего нового. Просто, когда я увидела погоду сегодня утром, я не смогла не задуматься на мгновение, если Бог существует, то есть ли шанс, что он немного обижен на меня, ощущает мое пренебрежительное отношение?

– Потому что ты не вышла замуж в церкви? – я слышу изумление в голосе Фионы. Оно помогает. Ее смех надо мной разоблачает суть моего глупого суеверия. Страх.

Я позволяю себе улыбнуться.

– Полагаю, он не сильно обижен. Он не наслал чуму и мор, просто серое небо и немного дождика ранним утром.

– Ага, это довольно слабо для оскорбленного Всевышнего. Может, это Фрэнсис демонстрирует недовольство, – подшучивает Фиона, игриво ткнув меня под ребра. – Она в раю, смотрит на тебя и бесится, что ты въехала к ее муженьку и детишкам, в ее дом так быстро, – Фиона, не имеющая в голове ни крупицы религиозной веры, смеется, говоря это. Она ласково сжимает мне плечо, показывая, что она безобидно шутит.

Я вздрагиваю. На улице прохладно, а мое легкое, тонкое платье было сшито и выбрано для более солнечного дня.

– Глянь, ты дрожишь! Она только что прошлась по твоей могиле, – Фиона хохочет над собственной шуткой. Я люблю ее, но мы не слишком похожи. Я осторожная и добрая. Или, по крайней мере, пытаюсь таковой быть. Она дикая, веселая и часто принимает плохие решения. Это одна из причин, почему я ее люблю. С моей стороны неразумно ощущать дискомфорт. Секунду назад непочтительность Фионы меня успокаивала. Она не виновата, что всегда заводит все слишком далеко, и она только что переступила границу бестактности, безвкусицы. Фиона всегда во всем видит только шутку, удовольствие. Она замечает тревогу на моем лице и смягчается.

– Серьезно, Ли, расслабься. Плохая погода – это грустно, но мы живем в Англии, дерьмовая погода здесь не сюрприз или наказание.

Я киваю, зарываясь носом в свой букет. Я хочу, чтобы меня охватил чистый, насыщенный запах роз.

– Ты же знаешь, что, если бы жизнь после смерти существовала – а ее не существует, – Фиона пренебрежительно закатывает глаза, – но если бы существовала, и Фрэнсис смотрела бы на тебя сверху, она бы точно была довольна, что ее сыновья нашли новую маму, которая их любит.

– Я не пытаюсь ее заменить, – это я говорила сотни раз в месяцы после того как познакомилась с Марком и влюбилась в него.

– Я это знаю, но ты заменишь, потому что мальчики тебя полюбят и забудут ее. Они совсем маленькие. Это к лучшему.

– Почему ты так уверена? – Я имею в виду, что мальчики сохранят – или нет – воспоминания о матери, но Фиона неправильно меня понимает.

– Что жизни после смерти не существует? Ну, это сказка, не так ли? В этом нет смысла. То есть, что случится, когда вы с Марком умрете, если Фрэнсис уже наверху придерживает для него место? Вы что, устроите уютный тройничок? Я не думаю, что ménage à trois[3] это в твоем стиле.

Она права, конечно же; в историях о загробной жизни нет смысла. Как нет смысла и в том, что бог наказывает меня за решение выйти замуж в саду, чтобы уберечь чувства мальчиков. Если он мстительный бог, он может преследовать убийц, террористов и педофилов. И насколько я поняла – из новостей, Интернета – эти люди частенько остаются безнаказанными.

– Слушай, Ли, извини. Я ничего такого не имела в виду. Это же лучший день твоей жизни. Ты получила семью, которую всегда хотела, которую думала, что не получишь.

Она права. Не о чем беспокоиться. С этого момента все будет хорошо. У меня есть семья. Это чудо. Я прекращаю даже заигрывать с мыслью, что Бог существует. Или о везучих и невезучих людях, скованных судьбой и предопределенностью. Я решаю сама прокладывать свой путь.

Марк разговаривает с группой друзей. Он смеется над их словами, но я чувствую, что, разговаривая с ними, он ищет меня глазами. Проверяет, в порядке ли я, не одна ли, не расстроила ли меня мать, не вывела ли меня из себя свадебная логистика. Перед свадьбой я призналась, что беспокоюсь о всех этих вещах. Мы встречаемся взглядами, он улыбается мне. Это теплая, честная, открытая улыбка. Я улыбаюсь в ответ, он посылает мне воздушный поцелуй. Я притворяюсь, что поймала его. Мы смеемся. Потом мы снова оглядываемся. Проходясь взглядами, как лучами маяка. Мы одновременно замечаем мальчиков, сидящих за столом с кексиками, с лицами, измазанными кремом и удовольствием. Мы все проживаем идеальный день. Мы проложим путь как одна семья и он будет чудесным.

6

Марк

Четверг, 19-е марта, 2020

– Где мама?

– Не знаю.

Себ смотрит на своего отца, излучая недовольство его ответом.

– Почему она не звонила на этой неделе?

– Наверное, она очень занята. – нечестный выпад, укор в сторону жены, ранящий ребенка, но Марк злится на нее, поэтому ему все равно.

– Она обычно возвращается домой к этому времени, – отмечает Себ. Он звучит обеспокоенно. Очевидно, не знает, как продолжить. – Мне нужно, чтобы она проверила мое домашнее задание по французскому.

– Я его проверю.

Себа это не впечатляет. Они оба понимают, что Марк мало знает о сопряжении неправильных глаголов, вероятно, даже меньше, чем сам Себ, а Себ внизу рейтинга по языкам.

– Да не надо, – бормочет он и медленно выходит из кухни. Он не доел завтрак, но Марк не утруждается кричать на него, настаивать, чтобы он вернулся к столу. В нем осталось мало сил для ссор, а те, что еще есть, он хранит для Ли.

Оли не спрашивает, где его мать, но он то и дело поглядывает на кухонные часы. Двадцать пять минут девятого. Обоим мальчикам пора в школу. Они опоздают. Обычно Ли возвращается как раз до восьми, иногда, если поезда опаздывают, она врывается в дверь в пять минут девятого. Ночной поезд прибывает в 7:07 утра. Ли всегда выбирается из него, как только он останавливается на Юстон. Спешит вернуться домой и увидеть мальчиков перед школой, пусть даже на несколько минут. Она всегда звонит, если поезд опаздывает. Всегда. Она помешана на планировании и расписании. Она всегда говорит им, что ее успех в качестве бизнес-консультанта основан на ее управлении своим временем, что она не позволяет себе бездельничать ни секунды, максимизирует все свободное время, и т. д., и т. п. Они часто подшучивают над ее слегка бескомпомиссным подходом, но они все неохотно принимают, что структура, привносимая ею в их жизни, в основном полезна.

Ее отсутствие – это однозначно странно. И то, что она не звонила всю неделю. Марку стоило знать, что от мальчиков нельзя вечно отмахиваться, говоря о ее бесконечных встречах, разрядившемся телефоне, что, может, она его потеряла.

– Почему она тогда просто не воспользовалась телефоном в отеле? – спросил Себ.

– Может, она забыла наши номера.

– Что, все? Даже домашний? – презрительно спросил Себ. Ему было двенадцать, не шесть.

Ни один из них не связывался с ней с утра понедельника. Она всегда работает с понедельника по четверг, но обычно она звонит им по несколько раз за день, пишет более-менее постоянно. Присылает напоминания о том, что оставила им в морозилке, в каком порядке есть домашние блюда, и сколько их нужно разогревать. Она могла написать время начала футбольной тренировки или о родительском разрешении на что-нибудь, на которое нужно ответить. Оли, в частности, часто говорит, что ее удаленный микроменеджмент его раздражает. Марк подозревает, что, как и распределение времени, беспокойство Ли тоже втайне ценится. Часто она присылает просто: «Привет, надеюсь, у тебя был хороший день.» «Привет, как прошел тест по математике?!!» «Привет, думаю о тебе.»

На этой неделе никто не получил ни единого сообщения.

– Я не пойду в школу, пап, – говорит Оли. – Думаю, тебе нужно вызвать полицию.

По дому разносится звук дверного звонка, всем кажется, что он громче, чем когда бы то ни было. Он сотрясает стены, растаптывает тишину, в которой они мариновались.

– Это она? – кричит Оли с верхней площадки лестницы.

– Я так не думаю. С чего бы ей звонить в дверь? У нее есть ключ. – И все же сердцебиение Марка на долю секунды учащается, потому что ему бы этого хотелось. Очень сильно. Где-то глубоко в душе он ощущает что-то более могущественное, чем здравый смысл, сочетание тоски и сожаления. Он жаждет, чтобы это была она, но знает, что это не так. Этого не может быть. Это было бы чудом. Он хочет чуда, но проблема в том, что он в них не верит.

Оли, как иногда угрюмый почти шестнадцатилетний парень, проводящий много времени в попытках убедить родителей, что его не заботит ничего, кроме видеоигр и недозволенного алкоголя – и что родители его заботят меньше всего – очевидно взволнован, несомненно очень переживает. Этот факт не скрыть, сколько бы он ни пожимал плечами и не потряхивал волосами. Оба мальчика отказались идти в школу. Себ разразился слезами и сказал, что если отец не позвонит в полицию, то он сделает это сам.

– Давайте просто посмотрим, а?

– Посмотрим на что? – возмутился Себ. – Ее здесь нет! В этом и суть!

Марк подождал до десяти, а потом, когда его звонки Ли остались без ответа и они не получили от нее известий, когда в новостях не было ничего, объясняющего серьезную задержку поезда или метро, Марк наконец-то вызвал полицию.

Дверной звонок выманил мальчиков из своих комнат. Они топчутся на вершине лестницы, а Марк внизу. Каких-то несколько метров, но в тот момент они кажутся непреодолимой пропастью. Непроходимой. Чересчур. Марк знает, что должен сказать что-нибудь успокаивающее. Он не может ничего придумать, поэтому просто грубо бормочет: – Я думал, вы делаете домашние задания.

– Не смог сконцентрироваться, – говорит Оли.

– У меня их нет, – отвечает Себ.

– Идите и займите себя чем-то.

Марк обладает неприятной склонностью казаться немного вспыльчивым, когда нервничает. Если бы Ли была здесь, она бы сдержанно положила руку ему на предплечье, ненавязчиво напоминая помягче относиться к мальчикам. Ее большие карие глаза молча взмолились бы о терпении. Они тоже напуганы.

Но ее здесь нет. В этом и проблема.

Оли что-то бормочет, Марк не разбирает точных слов, но улавливает суть. Разочарование, неодобрение. Страх. Мальчики плетутся обратно в свои комнаты – ненавидя неопределенность, что выглядит как ненависть к их отцу. Под весом всего этого у Марка прогибается спина. Он хочет согнуть колени, повалиться на пол, но ему нужно выпрямиться. Какое впечатление это оставит полиции, если они обнаружат его распластавшимся и рыдающим?

Марк открывает дверь и что-то словно проносится по его естеству. Он вздрагивает без логической на то причины. Вероятно, это просто холодный воздух, ворвавшийся в дом, и ускользающее изнутри тепло, но кажется, будто дело не только в этом. Жизнь Марка – какой он ее знает – спешит наружу, а проблемы врываются внутрь.

Они представляются и показывают свои значки. Женщина, детектив-констебль Клементс, старше. Мужчина – скорее, мальчик – называется констеблем Таннером. Зная, что мальчики – Оли практически точно – будут болтаться неподалеку, в зоне слышимости, и пытаться внять всему сказанному, Марк быстро подтверждает – да, его зовут Марк Флетчер, и да, он звонил касательно пропажи человека, его жены. Потом он поспешно приглашает их в гостиную.

Марк невольно разглядывает их форму – радио, фонарики, громоздкие ремни и тяжелые ботинки – и она кажется драматичной и агрессивной в семейной гостиной. Дом Флетчеров вполне стандартный. Возможно, немного неопрятнее среднего. Большинство мебели куплено в Next. Мягкие вещи – серого и бежевого оттенков, различные столики – пристенный, журнальный, боковой – сделаны из сетлого дуба в деревенском стиле. Все сочетается. Ли нравится, когда вещи сочетаются. Не то чтобы кто-либо обычно замечал, что сочетается, а что – нет, навещая Флетчеров, потому что от этого отвлекает внимание беспорядок. С другой стороны, вряд ли кто-то заметит, что диван немного просел, покрыт пятнами, а на столиках остались кольца от кофейных чашек. Боевые раны, полученные мебелью за прошедшие годы – когда мальчики разливали свои напитки или не пользовались подстаканниками – в основном прикрыты кусочками семейной жизни: журналами, газетами, грудами глажки, школьными портфелями, книгами и спортивным инвентарем. Они из тех семей, что в большинство вечеров собираются у телевизора. Не считая Оли – он предпочитает быть один, и по большей части прячется у себя в комнате, если его не выманить едой. Они бросают множество вещей в коридоре, придя домой после школы и работы, но значительное их количество добирается и до гостиной. Время от времени у Ли или Марка кончается терпение, обычно когда они что-нибудь теряют – пульт, ключи – и тогда они грозятся генеральной уборкой. Иногда они даже находят для нее время. Марк ощущает физическую боль в груди, вспоминая, как Ли приложила усилия и убрала кухню в воскресенье, но не успела прибраться здесь, потому что все пошло наперекосяк. Полицейские все еще стоят.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – предлагает он. Полицейские поворачиваются к дивану и оглядывают беспорядок немного беспомощно, безнадежно. Марк сметает хлам, бесцеремонно смахивая книги и кроссовки с дивана на пол. – Пожалуйста, садитесь. – Он звучит очень настойчиво. Больше указание, чем приглашение, о чем он жалеет. Он не хочет показаться агрессивным. Он хочет чтобы они были на его стороне. Ему нужно, чтобы они воспринимали его как все окружающие. Марка в целом считают добродушным парнем. Секрет в том, что это не так. Не совсем. Точнее, не всегда. А кто не такой? Просто его так воспринимают. Репутация не всегда справедлива или точна. Непостоянна. Иногда ее сложно заработать и легко потерять. В других случаях ее легко получить, но сложнее от нее избавиться.

Но никто не может ожидать, что Марк в данный момент будет чувствовать себя легко.

Детектив-констебль Клементс улыбается и садится. Она попутно указывает на противоположный ей стул и Марк послушно занимает его. Это его дом, но им всем очевидно, что главная здесь она. Марк не против. Ему нужно, чтобы так было. Он прикидывает возраст полицейской – ей немного за тридцать, но ее сдержанная, при этом успокаивающая улыбка выдает спокойную уверенность, присущую людям постарше. Марк долгое время шутил, что полицейские выглядят как дети. Когда он это делал, Ли говорила ему не ступать на эту дорожку. «Это тебя старит», настаивала она. Ли не выглядит на свой возраст и по возможности избегает его называть.

Хоть они сидят друг напротив друга, разделенные журнальным столиком, Марк ощущает запах сигаретного дыма в ее дыхании и на одежде. Большинству курящих людей, с которыми он встречается, он говорит, что смерть от рака отвратительна. Люди позволяют ему это делать, потому что он потерял свою первую жену и казалось бы неуважительным не позволить ему выплеснуть чувства. Осудить. Он не утруждается произносить речь перед полицейской. Он полагает, она знает об ужасных смертях не меньше его. Марк думает, что с ее работой он бы тоже курил.

– Значит, вы сообщили, что ваша жена пропала.

– Да.

– Как давно?

– Я не видел ее с утра понедельника, – признает Марк.

– Сэр, сейчас обеденное время четверга. – «Сэр» кажется якобы уважительным, но на деле звучит с вызовом и упреком. Это сказал мужчина. У него вдоль челюсти рассыпаются красные пятна прыщей, трубящие о том, что он только недавно оставил детство позади. У него все еще впереди. Величие и ужасы жизни. – Почему вы ждали до этого времени?

– Она работает вне дома с утра понедельника до среды, а потом возвращается на ночном поезде из Эдинбурга в ночь на четверг. Обычно мы видимся с ней в четверг во время завтрака. Я не знал, что она пропала, до тех пор, как она не появилась сегодня утром. Она работает бизнес-консультантом. В данный момент она работает на компанию, производящую ветровую энергию, в Шотландии.

– Но вы же позвонили на ее место работы, чтобы подтвердить, что она была на работе с понедельника по среду, то есть не пропала, просто не дома, верно? – Марку не нравится небрежный тон, которым молодой полицейский озвучивает утверждения и попросту слегка приподнимает интонацию в конце предложения, надеясь, что это сойдет за вопрос. Марк думает, что он должен быть более формальным, более тщательным. Он качает головой.

– Она не явилась на работу? – спрашивает Клементс.

– Я не знаю. Я не знаю, кому звонить. У меня нет номеров ее коллег или ее начальника. – Марку неловко признавать это. Он не осознавал этого до сегодняшнего утра, когда ему нужно было им позвонить. Но Ли – независимая женщина, они не следят друг за другом. Если ему нужно было позвонить ей в рабочее время, он звонил на мобильный, зачем бы ему понадобился номер ее начальника?

– Нет головного офиса, куда вы можете позвонить? – Снова, утверждение, выдаваемое за вопрос. Марк сдерживает раздражение от ленивой формулировки констебля.

– У бизнес-консультантов все по-другому. Когда их распределяют на задание, с ними нельзя связаться через обычные каналы. Если подумать, люди вызывают бизнес-консультантов, только когда у них в компании что-то неладно, они не слишком хотят об этом кричать. Этот процесс окутан тайной. Я даже не уверен, на какую энергетическую компанию она работает.

Полицейские переглядываются. Марк беспокоится, что они его осуждают, считают, что он провалился как муж, что он не интересуется карьерой жены, что он недостаточно просвещен. Это сработает против него. Он пытается сгладить это впечатление. – Мне никогда не нужно было знать детали. Обычно мы много общаемся по телефону.

– Но вы знаете название ее компании, сэр? – Невозможно не заметить нотку сарказма.

– Да. «Питерсон Уиндлупер». Она работает на них уже лет восемь.

– Мы это проверим, – говорит Клементс. Марк благодарно улыбается ей. Она не отвечает взаимностью.

Констебль Таннер продолжает: – Так, вы сказали, что обычно много общаетесь по телефону. Я правильно понимаю, что на этой неделе было не так? – спрашивает он.

– Я с ней не разговаривал.

– Сообщения? WhatsApp? Электронные письма? Что-нибудь?

– Нет, ничего.

Теперь их взгляды прикованы к Марку. Он чувствует их силу, хоть и не смотрит на них, а вместо этого глядит в точку над их головами.

– Ничего? Ни слова. И это необычно?

– Да. Конечно, – огрызается Марк. – Как и большинство пар, мы обычно каждый день разговариваем по телефону, пока ее нет. Она, как правило, звонит пожелать мальчикам спокойной ночи, и да, мы также регулярно переписываемся.

– Но вы ждали до этого времени, чтобы сообщить о ее исчезновении?

Он вздыхает. Это выйдет наружу. Он думает, ему лучше сразу все им рассказать. Это никогда не будет выглядеть хорошо.

– Мы поссорились. Я думал, она обижается. – Марк все еще не смотрит на лица полицейских. Он хотел бы увидеть их выражения, оценить, что они думают, но он решает, что не может рисковать променять это преимущество на то, чтобы они прочли его и узнали, о чем он думает. Он полагает, полиция натренирована в этом. В понимании сказанного. Определении недосказанного.

Полицейская кивает молодому констеблю. Он достает блокнот. Он странно старомодный, Марк думал, нынче у них какие-нибудь электронные блокнноты.

– Констебль Таннер сделает несколько заметок. Поэтому давайте отмотаем назад, ладно? Когда вы в последний раз видели свою жену?

– Я уже говорил, в понедельник за завтраком.

– И тогда вы поссорились?

– Нет, мы поссорились в воскресенье вечером.

– Из-за чего?

– Это пустяк. Глупая ссора. – Полицейские ждут. – Мы с мальчиками посмеялись над тем, как она танцует. – Таннер фыркает, привлекая внимание Марка. Он с презрением оглядывает констебля. Клементс тоже бросает на него суровый взгляд. Он принимает серьезный вид.

– Это не похоже на большую проблему, разве вы не помирились к утру понедельника? – спрашивает Клементс.

– Это не было большой проблемой, но, что ж, слово за слово. Ссора вышла из-под контоля. Вы знаете, как это бывает.

– Просветите меня.

– В ту ночь мы спали раздельно. Послушайте, разве это имеет отношение к делу? – Марк пробегает руками по волосам, жестко почесывает голову. Это привычка с детства – нервничая, он чешет голову. Был период, вскоре после смерти Фрэнсис, когда он так часто и сильно чесал голову, что раздирал кожу, его скальп кровоточил.

– Мы просто пытаемся выяснить душевное состояние вашей жены.

– Ее душевное состояние? – Марк не знает. – Ли нелегко понять. Она обычно очень спокойная. – Почти отстраненная. Честно говоря, это одна из вещей, привлекшая его к ней. Она совсем не истеричная. Не слишком эмоциональная. Ну, по большей части. Когда они познакомились, у Марка было достаточно проблем, достаточно навалившихся эмоций – своих и мальчиков – он не смог бы справиться с чувствительной, чрезмерно возбудимой женщиной. Ему нужна была ясно мыслящая, сдержанная, собранная жена. – Поэтому ссора была такой необычной. Не в ее характере так бурно реагировать. Кричать на меня, на мальчиков.

Потом, когда настало время сна, она не забралась в кровать, забыв о случившемся.

– Я не могу. Я просто не могу, – пробормотала она, доставая запасное одеяло из шкафа. – Я не могу спать с тобой в одной комнате.

Марк не предложил поспать на диване. Ну ее на хрен. Она вела себя как телка.

Они едва перекинулись словом за завтраком. Ровно столько, чтобы убедить Себа, что все в порядке. С двенадцатилетками еще можно это делать, заставить думать, что вы взрослые и управляете кораблем. Оли был менее убежден – он уже понял, что взрослые настолько же потеряны, как все остальные. Она сделала Марку тосты как обычно, он их не съел. Он вел себя как мудак, встал в позу, отверг ее мелочным, жалким способом. Он плохо спал. Он все думал, что она поднимется и мягко скользнет под одеяло. Что они прижмутся друг к другу, не нуждаясь в словах, потому что знают – это была глупая, раздрутая ссора. Но она не пришла.

В три часа ночи ему надоело таращиться в потолок. Он откинул одеяло и прокрался вниз к ней. Готовый перешагнуть свою гордость, сделать первый шаг. Он ожидал, что она не будет спать, может, читать, может, глазеть в темноту, как он. Она спала. Глубоко и ровно дышала. Он не знал, почему, но ее способность спать после всего сказанного разозлила его еще сильнее, чем если бы он обнаружил ее плачущей.

Волна вины захлестывает комнату. Она чуть не поглощает его. Он глубоко вдыхает.

– Она пропала. Вам нужно искать ее, а не тратить время зря, сидя здесь со мной.

– В большинстве случаев за скандалом следует период охлаждения, а потом жена возвращается домой, – говорит полицейский. Кажется, на него этот факт нагоняет скуку.

– Это не был скандал. – Марку не нравится подбор слова, не нравится нить размышлений Таннера. Такое пишут в газетах, не так ли? «Полицию вызвали из-за домашнего скандала». – Я не бил ее, ничего такого, – настаивает Марк.

– А вы так делали? Когда-либо? – Этот более острый вопрос озвучивает женщина.

– Нет! – Марк осознает, что ему нужно перестать разговаривать. Он понимает, что вполне может усугублять ситуацию. Он не может мыслить отчетливо. Он словно на тридцать секунд отстает от реальности, как когда в новостях показывают репортаж с места событий с задержкой времени – это кажется не совсем настоящим. Достоверным.

Марк не может догнать события. Он не может реагировать достаточно быстро, чтобы что-либо спасти. Его мысли отрывистые, разрозненные. Это ожидаемо, учитывая травму и недостаток сна в последние дни. Он словно тащит свое тело сквозь чужую жизнь. Слава богу, он не сказал этого вслух. Никому не стоит говорить о таскании тел. Он не чувствует себя полностью в сознании, но это не похоже на сон или кошмар; в них есть плюс – каким бы странным или нервирующим он ни казался – в конце концов вы проснетесь. Марк знает, что он не проснется внезапно, получив старую жизнь назад.

– Мы просто задели чувства друг друга, – бормочет он, защищаясь.

– Я полагаю, вы звонили жене? Отправляли сообщения?

– Да, я звонил ей во вторник.

– Не в понедельник?

– Да, но… – Полицейский занес ручку над блокнотом. Собранный, готовый записать слова Марка. Ему нужно быть осторожным. Точным. – Я звонил, она не взяла трубку, поэтому я оставил голосовое сообщение с извинениями. Когда она не перезвонила, я просто подумал, что она излишне обижается. Знаете, немного упрямится. Стоит на своем. С тех пор я отправил несколько сообщений в WhatsApp, но она их не прочла. Опять же, я думал, она стоит на своем.

– А теперь?

– Теперь я беспокоюсь.

Они задают больше вопросов, быстро выстреливая их по очереди. Марк мотает головой из стороны в сторону, отвечая и пытаясь не отставать. Пытаясь быть точным. Осторожным.

– Что-нибудь пропало?

– Вроде чего?

– Что угодно: вещи, обувь, сумка, ее паспорт.

– Нет, ничего. Я так не думаю. Я не проверял все. Откуда мне знать? У нее много одежды.

– Вы связывались с кем-то из ее друзей?

– Я звонил ее лучшей подруге, Фионе. Она виделась с ней в понедельник утром. Иногда, если Ли едет на более позднем поезде в Шотландию, они встречаются по-быстрому выпить кофе перед ее отъездом. Фиона говорит, что они встретились, но она не виделась и не разговаривала с Ли с тех пор.

– Это нормально?

– Они очень близки. Они все время общаются по телефону. Так что нет, это не нормально. Вам, наверное, нужно поговорить с Фионой.

– У нее есть родственники? Нам понадобится список имен и телефонов всех, с кем она могла связаться.

– Ладно.

– Можно мы осмотримся?

– Если хотите.

– Вы упомянули мальчиков. У вас есть дети?

– Да, Оливер и Себастьян.

– Сколько им?

– Оли в следующем месяце исполнится шестнадцать, Себу двенадцать.

– Она связывалась с ними?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да, уверен. Они бы мне сказали.

– Можно нам все равно поговорить с мальчиками?

– Ну, я не хочу беспокоить их.

– Но вы хотите, чтобы их мать нашли?

– Конечно.

– Тогда лучше нам поговорить с мальчиками. Посмотреть, могут ли они что-нибудь добавить.

Марк следует за полицейскими в комнату Себа. Он поглощен телефоном. Марку внезапно становится стыдно, ему кажется, что его воспитание оценивают, но Клементс спрашивает: – О, во что ты играешь?

– Brawl Stars.

– Моему племяннику нравися Subway Surfers, ты в нее играл? – Себ кивает. Его не беспокоит полиция, потому что его учили уважать и доверять им. – Вы ищете мою маму? – спрашивает он.

– Да. Ты можешь с этим помочь. – Лицо Себа проясняется. Он ярый фанат Шерлока Холмса. Больше сериала, чем книг, к огромному разочарованию Ли. Она всегда пытается больше вовлечь мальчиков в чтение. Марку кажется, Себ представляет, что будет работать с детективами, снимать отпечатки, ставить прослушку.

– Можешь сказать, когда в последний раз видел маму?

– В понедельник утром она отвезла меня в школу. Ей не нужно это делать, никого в таком возрасте не отвозят. Это унизительно, – он краснеет. В их доме постоянно тянется дискуссия на тему того, нужно ли его отвозить и забирать. Марк не считает, что Себу нужно сопровождение родителей, он более чем способен сам доехать на метро. Марк думает, что Ли настаивает на своем, потому что ей это нужно. Она скучает по мальчикам и чувствует вину за свое отсутствие дома по половине недели. Она пытается подлизаться к ним всеми возможными способами, когда она дома. – Она даже забирает меня, когда не работает.

– А отец забирает вас, когда мама работает?

Флетчеры научили детей не врать. Особенно не врать людям при власти.

– Нет. Мама думает, что забирает, но я просто доезжаю домой на метро. Папа всегда ждет меня здесь. Это наш секрет.

Детектив-констебль Клементс долго смотрит на Себа. Марк видит, что она хочет спросить, есть ли у них еще секреты, но она знает, что он маленький мальчик, беспокоящийся за мать.

– Она писала тебе что-нибудь пока ее не было? – Себ качает головой, его глаза наполняются слезами. Он быстро моргает. – Что ж, вот моя визитка. На ней мой номер. Если мама свяжется с тобой, обязательно сообщи мне, ладно? Не нужно ничего от меня утаивать.

Оли больше переживает, когда в дверь его спальни стучит полицейская и спрашивает разрешения войти.

– Прячь дурь, – шутит она. Оли краснеет. Мальчики унаследовали эту черту от Марка. Они все зарумяниваются когда злятся, стыдятся или иногда даже когда просто счастливы. Марка это раздражает. Это не очень мужественная привычка.

Оли покраснел не потому, что курит травку, просто взрослые кажутся ему нелепыми.

Клементс выбирает другой подход к Оли, чем к Себу. Она не болтает об играх и не пытается понравиться. Она переходит сразу к сути; она знает, как разговаривать с подростками, у которых ограниченная концентрация и интерес.

– Ты видел маму после понедельника? Вообще связывался с ней?

– Ли мне не мама, – угрюмо говорит Оли.

– Оли, прекрати, – предупреждает Марк. Клементс вопросительно смотрит на него.

– Технически, Ли мачеха Оли и Себа, но она единственная мать, которую они знали, – объясняет он.

– Это неправда. Я помню свою настоящую маму, – бормочет Оли. Атмосфера в комнате становится напряженной. Ее можно почти ощутить на вкус.

– Моя первая жена умерла от рака, когда Оли было пять. Полагаю, он немного помнит Фрэнсис. Но Ли была его матерью почти с семи лет. – Марк ненавидел этот разговор. От него он чувствовал себя неловко, будто он не верен своей первой жене, второй, своему сыну. Оли с Себом принадлежали Фрэнсис, но и Ли тоже. Также, он никогда не знал, какой возраст Оли на момент их с Ли свадьбы называть. Сегодня он выбрал «почти семь», потому что так траурный период звучал более уважительно. В других случаях он признавался, что ему было шесть, чтобы сделать акцент на том, как давно Ли переняла бразды правления. Это сложно.

Изначально Оли и Себ знали Ли как «тетушку Ли». Потом она стала мамочкой. Она не навязывала им этот титул. Они выбрали ее в этом качестве вскоре после свадьбы. И годами Оли называл Ли мамочкой, потом мамой, но в последнее время он начал звать ее Ли и наставать, что она ему не мать. Это упоминалось в их воскресной ссоре. Марк знал, что его старший сын просто переживает такой период, он попросту испытывает границы, как любой подросток. И да, тестирование границ могло казаться жестоким, ранящим.

– Просто не обращай внимания, он специально пытается его привлечь, – сказал Марк Ли.

– Я уделяю ему много внимания, – подметила она.

– Я знаю. Послушай, это просто фаза взросления.

Ли – в редкий момент демонстрации своей эмоциональной уязвимости – повернулась к Марку со словами: – Но это нечестно, не так ли? Потому что материнство – это не фаза. Это константа. Мне не разрешается выбрасывать игрушки из кроватки и говорить, что с меня хватит.

Так ли это? Действительно ли она решила, что с нее хватит?

Марк возвращается в настоящее, когда Клементс спрашивает: – Ты связывался со своей мачехой в последние пару дней после понедельника? – Она выражается точно, настойчиво. Оли качает головой. Марк вздыхает и думает, что нужно хорошо его знать, чтобы заметить его печаль, а для постороннего взгляда он просто кажется ощетинившимся, недоступным. Детектив и ему оставляет визитку.

Полицейские немного рыщут по дому. Клементс просит посмотреть на ноутбук Ли.

– Она забрала его с собой.

– А телефон?

– Тоже.

– Нам нужно будет просмотреть ее аккаунты в соцсетях.

– Она таким не занимается.

– У нее нет фейсбука? или инстаграма? Страницы в твиттере? Ничего?

– Нет. – Марк выглядит гордым. – Старомодно, да? Но достойно восхищения. Она всегда говорит, что если кому-нибудь нужно с ней связаться, они могут позвонить. Она очень ценит разговоры вживую.

– У вас есть ее фото?

Марк показывает им снимок на телефоне: – Это было в субботу вечером. – Меньше недели назад, но также это время уже осталось в истории. Ушло. Они пошли поесть всей семьей. Ничего вычурного, просто вчетвером ходили есть бургеры. Себ сказал, что мама хорошо выглядит. Он настоял на фотографии. Пять дней назад, целую жизнь назад. Клементс делает снимок снимка на свой телефон.

– Можно нам взглянуть на сообщения, отправленные вами Ли в последние дни?

Марк с готовностью отдает телефон. Сообщения там, как он и описывал. Рядом нет синих галочек, которые бы сигнализировали, что она их прочла. Только серые – сообщения отправлены и доставлены.

Дорогая, извини за позавчера. Если позвонишь мне, я обещаю соразмерно раскаяться

Затем…

На самом деле это был очень крутой тверк ☺

Марк добавил это потому, что пытался разрядить атмосферу. Он не имел этого в виду. Его жена действительно не умеет танцевать.

Это все равно неважно, потому что она не прочла сообщения. Они болтаются где-то в эфире. В черной дыре недопониманий, нарушенных обещаний и лжи. Сообщения томятся там, где может прятаться предательство.

7

Детектив-констебль Клементс

Как только за полицейскими закрывается дверь дома Флетчеров, Таннер спрашивает: – Ну, что думаешь? Она сбежала?

– Может быть.

– Или уже мертва?

Клементс бросает недовольный взгляд на Таннера. Он не замечает, или, если и так, ему все равно.

– Давай надеяться, что нет, – сухо отвечает она.

– Ага, но всегда виноват муж. Не так ли? По статистике.

– Ты забегаешь вперед, Таннер. Давай подходить к этому без предубеждений, ладно? Пока нам просто нужно подать заявление о пропаже человека. И по статистике муж виноват не всегда — это бы слишком облегчило нам работу.

В Великобритании об исчезновении человека заявляют каждые девяносто секунд; в год пропадает 180 000 людей. О пропаже многих не сообщают в полицию. Клементс знает статистику. Примерно девяностно семь процентов пропавших либо возвращаются домой, либо обнаруживаются мертвыми в течение недели. Еще два процента возвращаются домой или их находят мертвыми в течение года. Цифры звучат неплохо. Вы бы, может, могли даже ставить на них ставки. Только вот год – это долгий промежуток времени. Найти тело – это плохой результат.

И еще есть один процент тех, кто остаются пропавшими без вести, иногда навечно. Клементс по ночам лежит без сна, думая о не вернувшихся домой. Их лица преследуют ее; увековеченные на праздничных снимках, школьных или свадебных фотографиях, где они одеты в вышедшие из моды платья. Изображение Ли Флетчер уже выжжено у нее в мозгу. Она оглядывается, идя по улице рядом с Таннером, автоматически всматривается в лица женщин; надеется заметить жену Флетчера. Клементс удивляет и расстраивает, что несмотря на миллион камер видеонаблюдения, отслеживающих передвижения, пин-коды, базы данных, оценки кредитоспособности, банковские и телефонные записи, распознавание номерных знаков, соцсети, отслеживающие приложения, электронные письма, GPS и даже чертовых пронырливых соседей, люди могут ускользнуть незамеченными.

Или быть похищенными?

Клементс пока не позволяет себе мыслить в этом направлении. Это не рационально. Статистически, взрослые уходят по своей воле, хотя, надо признать, с разными степенями нацеленного планирования и чаще всего по больше, чем одной причине. Она мысленно пробегается по списку причин исчезновения людей и сравнивает с известными ей фактами о Ли Флетчер. Проблемы с психикой, диагностированные или нет, объясняют примерно восемь из десяти исчезновений взрослых. Возможно. Проблемы в отношениях являются причиной побега для троих из десяти. Марк Флетчер признал, что они поссорились, поэтому отношения не райские, но одного спора обычно недостаточно, чтобы уйти из дома. В этом случае деменцию можно вычеркнуть – четверо из десяти людей, страдающих деменцией, в какой-то момент пропадают, часто ненамеренно. Отсутствие дома тоже можно исключить. У Ли чудесный дом. Финансовые проблемы? Они были не очевиднымми, но Клементс это проверит. Абьюз или домашнее насилие? Никогда не знаешь. Ей нужно будет покопаться.

Клементс глубоко вдыхает, важнее всего сохранять ясную голову, мыслить логически. Она напоминает себе об услышанном в дни ее обучения. Нельзя пропускать все через себя, нельзя позволять этому себя угнетать или это сведет тебя с ума. Она покашливает: – Дьявол в деталях, Таннер.

Таннер пожимает плечами. Что бы ни говорила старшая полицейская, он уже сделал вывод в соответствии с желаемым исходом. Часть его тайком надеется, что Ли Флетчер не просто исчезла, а расчленена и спрятана где-то под половицами. Нет, не по-настоящему. Он просто шутит. Вроде как. Потому что он никогда не расследовал убийство, а ему до смерти этого хочется. Простите за каламбур.

Если бы у Таннера было больше опыта, он бы не проявлял столько энтузиазма. Дела об убийствах не такие гламурные, просто грустные.

– Давай надеяться, что это что-нибудь и ничего одновременно. Что Ли Флетчер просто отходит после их ссоры. Что она вернется домой к вечеру, – говорит Клементс. Но даже признося это, она не может не думать о том, что отсутствие платформы в соцсетях обычно знаменует проблему. Для женщины ее возраста это необычное поведение. Многие люди имеют аккаунты, но не публикуют фото, не делятся своими жизнями и просто используют их как способ подглядеть в миры друзей и коллег. Многие настраивают приватность на максимум. Сорокатрехлетние женщины без какого-либо присутствия в сети обычно хранят секреты. Хотят быть невидимыми.

8

Ли

Вторник, 17-е марта

Я умираю от жажды. Рука болит. Голова тоже. Я массирую запястье, возвращая в него кровообращение. Головная боль просто невыносима, но, конечно, я терплю ее, потому что какой у меня еще есть выбор? Я осторожно прикасаюсь к черепу, гадая, есть ли на нем липкая рана. Ее нет, но сзади ощущается болючая шишка. Меня ударили сзади? Или чем-то накачали? Думаю, это более вероятно. Я не знаю. Я чувствую себя одурманенной, отупленной, растерянной, но в то же время мое сердце грохочет на скорости, раздирающей меня изнутри. Если задумываюсь, я прихожу в ужас. Это еще болезненнее, чем физические муки. Мысли о следующем нападении. Мрачные и пугающие, но я не могу их отогнать.

Переживу ли я это?

Что со мной будет?

Я не знаю, что делать. У меня нет вариантов, а это мне чуждо. У меня всегда есть варианты. Я всегда могу действовать. Но теперь, по крайней мере на время, я должна подчиниться. Я в плену у безумца. Конечно же, это безумец, потому что какой здравомыслящий человек держит в плену другого? Но насколько он безумен? Что он со мной сделает? Я содрогаюсь от шока и страха. Я двигаю левой рукой, и цепь, приковывающая меня к батарее, снова гремит. Я не могу привыкнуть к этому звуку. Я бессильна.

– Что вам от меня нужно? Зачем вы меня сюда притащили?

Мой дрожащий голос уплывает в никуда. В пространство, одновременно бесконечное и давящее. Никакого ответа. Я уверена, он по другую сторону двери. Я чувствую его, ощущаю угрозу. Он пока не сказал мне ни слова. Его молчание меня пугает. Свет за заколоченным окном угасает. Неужели прошел уже целый день? Мой страх всеобъемлющий и обездвиживающий. Я сворачиваюсь в клубок и плачу.

Должно быть, я заснула, потому что я резко просыпаюсь. Наверное, мое тело отключилось, сработал защитный механизм, но я злюсь на себя за то, что утратила ориентацию во времени. Спать – легкомысленно. Мне стоит оставаться настороже. Я должна. Я замечаю бутылку газированной воды, заброшенную в комнату. Нетвердо подползаю к ней и заглатываю слишком много, слишком быстро. Я не знаю, когда мне дадут еще, так что мне стоит оставить на потом. Поэтому я прекращаю пить. Или, по крайней мере, пытаюсь, но так как в комнате больше нечем заняться, я то и дело отпиваю понемногу. Я не могу остановиться. Мне это кажется какой-то формой контроля – делать что-нибудь – хоть это, вероятно, противоположно тому, что мне нужно предпринимать. Само-саботаж. У меня замутнен разум, я не могу думать ясно.

Что-то переключается с побега на борьбу. Что бы это ни было, оно вне моего контроля. Я ничто большее, чем дрожащий мешок страха и адреналина.

– Мне нужна еда! – кричу я, неожиданно разъяренная. Я злюсь сильнее, чем боюсь. – С меня никакой гребаной пользы, если я умру! – Я пинаю стену, до которой могу дотянуться. Тут же жалею о своем взрыве. Нога болит. Вот идиотка, сама себе навредила. Мне нужно оставаться в форме на случай, если предоставится возможность сбежать. Кроме того, откуда мне знать, что с меня не будет пользы мертвой? Я не знаю, чего хочет этот больной ублюдок. Может, он планирует заморить меня голодом. Мне нужно вести себя примирительно. Пытаться найти связь, ведь так происходит в телевизионных драмах. Так делают заключенные женщины. Пытаются поговорить со своими похитителями, найти что-нибудь человечное и сочувствующее в них.

Это такая хрень.

Будь милой. Будь хорошей. Даже когда тебя похитили и сковали. Особенно тогда. Мне больно, страшно и хочется пить. В основном второе. Так чертовски страшно. Я не могу вести себя как герои телевизионных сериалов. Я снова дергаю свои цепи. Сильно, от этого у меня болит плечо. Они звякают и лязгают, но совсем не поддаются.

– Выпустите меня, выпустите меня!

Тишина. Я словно ребенок, закатавший огромную истерику, а родитель бесстрастно наблюдает, попросту – молча – указывает в угол. Я обмякаю. Сопротивление улетучилось почти так же быстро, как появилось.

– Кто-то придет за мной. Меня будут искать, – настаиваю я.

Потом я снова слышу печатную машинку. Тук-тук-тук. Шуршание. Бумажка под дверью.

«Кто за тобой придет? Твой муж?»

Я читаю записку и замираю. Это не похоже на вопрос. Это скорее издевка.

9

Кэй

Воскресенье, 15-е мая

– Как твоя мама?

– Так же.

– Она реагирует на антибиотики?

– Еще слишком рано говорить. – Я пытаюсь сильно не вдаваться в подробности. Разговоры о болезни – надвигающейся смерти – это грустно, все это знают. Это также скучно, люди просто в этом не признаются.

– Попытайся не переживать, а, дорогая? Ты же знаешь, больные Альцгеймером часто подхватывают инфекции мочевыводящих путей. Она и раньше таким болела и выбралась. – Я знаю, что это предложение только что стоило моему мужу. Мир, который я притащила к нему на порог, для него чужой, по правде говоря, немного пугающий. Он не хочет думать о том, как писает моя мать. Конечно, нет. Я тоже не хочу. – Ты же знаешь, бредовое состояние – результат инфекции. То, что она перевозбуждена и беспокойна, это просто симптом. – Он повторяет часть ранее сказанной мной информации. Возможно, чтобы продемонстрировать, что он меня слушает, может, лишь бы что-нибудь сказать. – По крайней мере, они вовремя ее заметили. – Я однажды объясняла, что если слишком долго не диагностировать и не лечить инфекцию мочевыводящих путей, она может распространиться по кровообращению и стать опасной для жизни. Мне не нравится ему об этом напоминать. Это кажется излишне драматичным. Немного манипулятивно привносить вариант «что, если». Также я не упомнаю, что такие инфекции делают пациентов с Альцгеймером агрессивными, иногда неузнаваемыми. Это все чересчур. Даан пытается сменить тему. – Как твой номер в отеле? – Он знает, ведь я говорила, что каждый раз останавливаюсь в одном и том же месте.

– Это «Трэвел Инн», Даан. Думаю, ты можешь себе представить.

– Лучше бы ты остановилась в месте поприличнее.

– Это пустая трата денег.

– У нас хватает денег, чтобы тратить попусту.

– Я знаю, но… – Я не заканчиваю предложение. Когда мы с Дааном заселяемся в отели, то только в самые лучшие. Те, что появляются в цветных брошюрах журналов, и у которых аккаунтом в Instagram заправляет целая команда. Роскошное постельное белье и белые пушистые халаты это только начало. Мы ездим в места, где можем попивать шампанское в огромных медных ваннах, сидя там, пока у нас не сморщатся подушечки пальцев. Даан показал мне отели, предлагающие прогулку на яхте до частного острова, где из джакузи на вершине скалы открывается вид на пещеры, пляжи, разбивающиеся волны, и где нам подадут блюдо свежих устриц. Он не может себе представить жесткую кровать на одного, синтетическую подушку, ванную, где нет средств от Molton Brown. Он всегда останавливается только в лучших из лучших. Он хочет, чтобы и я так делала. Я объясняла, что шикарные отели не являются частью визитов к моей матери, они не могут. Мне казалось бы непристойным укрываться одеялом из гусиного пуха, выйдя из хосписа. Даже если бы я могла найти похожее место поблизости.

– Ты хочешь, чтобы я оставалась в более уютных местах, только чтобы представлять меня в большой кровати, – говорю я, позволяя ему услышать улыбку в моем голосе. Мне нужно сменить тон разговора. Как для себя, так и для него.

– Нет, я не настолько поверхностный, – говорит он. Я слышу изумление и предвкушение в его ответе. Он знает, к чему это движется. Мы часто занимаемся сексом по телефону, нам приходится. – Я могу представить тебя в ветхой комнате, если хочешь.

– Она не ветхая, – оборонительно говорю я. – Она просто практичная. Стандартная. – Я никогда не позволяла ему приехать в дом престарелых на северо-востоке Англии, где живет моя мать. Он несколько раз предлагал поехать со мной, конечно, но я никогда этого не допускала. Лучшее объяснение, которое у меня есть – это семейные дела и мне нужно справляться с ними одной.

– Мне все равно, какая кровать, главное, что в ней лежишь ты. Что на тебе надето? – спрашивает он.

– Ничего. – Я всегда говорю «ничего». Мне интересно, действительно ли он в это верит или знает, что я на самом деле еще в джинсах и свитере, а иногда и в удобной пижаме. Это просто игра со знакомыми нам правилами.

– Хотел бы я быть рядом с тобой. – Его голос низкий, пропитанный желанием.

– Мне бы тоже этого хотелось.

– Знаешь, что бы я сделал?

– Расскажи. – Теперь я позволяю себе прилечь. Расстегиваю пуговицу на джинсах.

– Я бы ласкал всю тебя руками и ртом. Мой язык был бы у тебя во рту. Твоя маленькая киска, горячая и влажная, на моем лице. Твоя идеальная маленькая задница. Мой орган был бы твердым, как камень, в твоей руке. Твой язык на нем. Потом ты бы оседлала меня и скакала бы на мне. Мои руки бы обхватывали твои ягодицы, а я бы смотрел на твое красивое личико и идеальную грудь, пока ты безумно трахаешь меня, заставляя излиться в тебя.

Грубо. А поэтому честно, и я как всегда ощущаю волны похоти, нарастающие между ног, проносящиеся по телу. Мои соски затвердевают, когда я представляю, как он их обхватывает, умоляют, чтобы их пососали. Единственное, что мне не особо нравится, это слово «киска». Когда мы вместе в постели, он использует слово на «п», но он никогда не делает этого по телефону. Может, это немного чересчур. Я хочу сказать ему, что «киска» – устаревшее слово, живущее в мире Остина Пауэрса со словами типа «клевый», которые можно использовать только иронично. Но он гордится своим владением английского и использованием идиом, поэтому я не говорю этого, чтобы не обидеть его. Он использует его уже много лет. Слишком поздно.

Вместо этого я отвечаю рассказом, что конкретно я оближу и пососу. Жесткие, примитивные англосаксонские слова срабатывают на моем мягком, утонченном муже-датчанине. Я слышу, как он достигает пика. Это эффективный процесс, мы уже это делали, но все же он восхитителен и мы оба его ценим.

– Я скучаю по нам, – печально говорит он. Мне не стоило звонить ему в субботний вечер. Обычно я этого не делаю, я подталкиваю его сходить в тренажерный зал и просто пишу в WhatsApp. Сегодня вечером я нуждалась в нем немного больше обычного. Я слышу, как он входит на кухню. Я знаю, что он нальет себе глоток виски перед сном. Я слушаю, как он открывает шкаф, достает стакан, лед позвякивает, а затем трещит под алкоголем. Мы иногда так делаем, просто остаемся на линии в уютной тишине. Особенно после секса по телефону. Так все кажется более нормальным. Если бы я сейчас была с ним, мы бы вместе выпили. Приготовление напитка должно быть праздничным звуком. Если вы пьете со своим партнером, друзьями или семьей, я полагаю, так и есть. В одиночестве, лед звучит, как звон цепей. Я вспоминаю Джейкоба Марли, таскающего за собой свои грехи. Меня захлестывает волна грусти. Что-то телепатическое, потому что я ощущаю его одиночество. – Когда ты со мной, я чувствую себя полноценным, нацеленным, живым. Когда тебя нет, я – сдувшийся шарик через много часов после вечеринки. Использованный, – говорит он.

Он поэтичный мужчина. Уверенный, что открывать мне свои самые сокровенные мысли не только безопасно, но и желательно.

Я понимаю. Иногда становится одиноко в нашей красивой, огромной квартире. Что странно, там также бывает тесно, несмотря на ее размер. У меня нет постоянной работы. Это просто невозможно с моими обязательствами здесь, непредсказуемыми, но жизненно необходимыми и не подлежащими обсуждению. Я и так постоянно борюсь с ощущением, что разрываюсь, добавить третий элемент в эту смесь – работу – это слишком. Нам не нужны деньги, поэтому в этом нет смысла. Однако отсутствие приносящей доход работы также означает, что, когда я не здесь, я много времени провожу в одиночестве в нашем пентхаусе. Я провожу дни в тренажерном зале или бассейне нашего дома, но мне кажется, что удовольствие от удобства меркнет перед ощущением, что я в ловушке. Что я сама себя загнала в ловушку. Я занимаю время мыслями о еде, которую мне нужно ему приготовить, белье, которое нужно купить и продемонстрировать ему. Если забить голову достаточным количеством мелочей, не останется места для важных вещей. У меня получалось совершенно не думать ни о чем важном целых четыре года. Интересно, чувствует ли себя Даан тоже в ловушке, когда меня там нет? Вероятнее всего, нет. Не всегда. Он работает в городе и находится в оживленном обществе весь день. Его чувства, когда мне нужно уехать, скорее всего, менее сложные, просто ему немного одиноко, возможно, он слегка унывает. Меня неожиданно затапливает и изнуряет вечно присутствующее беспокойство, что я несправедлива по отношению к нему. Эта ситуация нетерпимая и недобрая. Но у меня нет выбора. У меня есть обязательства.

– Я вернусь завтра вечером. Пойдем куда-то или останемся дома?

– Давай побудем дома. – Я слышу страсть в его голосе и мое тело отвечает еще одной пульсацией.

– А во вторник у нас гости, да?

– Да. Все подтвердили, что придут.

Нам нравится устраивать небольшие собрания. Не званые ужины. Приглашать людей на ужин это немного старомодно, кажется слегка принужденным в кругу наших друзей. Примерно поэтому мы регулярно едим в лучших ресторанах Лондона, но редко говорим о том, чтобы поужинать в ресторане. Не должно быть намека, что это какой-то особый повод. Все должно выглядеть спонтанным и быть недооцененным, даже если мы посещаем такие места, которые нужно бронировать за несколько недель, иногда становиться в список ожидания или пообещать освободить столик через полтора часа. Парадоксально, непринужденность ценится больше всего среди наших привлекательных друзей, так сильно старающихся во всем: оставаться стройными, оставаться на вершине, сохранять форму, быть в курсе всего, быть умными, красивыми, лучшими. Люди, которых мы с Дааном приглашаем в гости: банкиры, известные журналисты, финансовые директора, двадцать лет назад взявшие под крыло Интернет-стартапы и наблюдавшие за их процветанием, изредка бывают актеры, у которых многообещающие фильмы в Голливуде.

Но мне они нравятся.

Я этого не ожидала. Я намного более обычная во всех смыслах, чем все, кого до меня знал Даан. Имеется в виду, мои образование и происхождение очень обычные. Но мне повезло, что гены моих родителей столкнулись удачно и – нельзя сказать это скромно – я всегда считалась красивой. Некоторые сказали бы, что исключительно красивой. Хотя не мой отец, и раз он никогда этого не говорил, я никогда в это не верила и не ценила. Ну, до встречи с Дааном. Тогда я поняла, что красота – это мое достоинство. Сначала, когда он говорил со мной о своих друзьях из элитной частной школы или Гарварда, или о холеных, впечатляющих коллегах и клиентах, с которыми хотел меня познакомить, мне было страшновато, я была уверена, что они мне не понравятся – или, того хуже, я не понравлюсь им. Но я была приятно удивлена. Да, некоторые из них заносчивые и скучные, другие – поверхностные и тщеславные, но многие – интересные, мотивированные, амбициозные. Оказалось, меня захватывают истории о их разнообразных ролях в различных сферах. Я не глупая, я могу с легкостью постоять за себя, и мои достаточные знания о мире и очевидный к ним интерес в сочетании с моей стройной фигурой и высокими скулами означают, что в большинстве случаев я отлично вписываюсь в компанию.

Нельзя сказать, что я могу устать от друзей Даана, соперничать или завидовать кому-то из них, потому что хоть мы и устраиваем дружеские встречи раз в неделю, наши гости постоянно меняются. От меня не ждут, что я стану лучшими подругами с любой из точеных и подтянутых бизнесвумен или красивых трофейных жен, которые наведываются к нам. Мужчины помнят мою очаровательность, но обычно осведомляются у Даана о его «милой жене», не потрудившись запомнить мое имя. Занятые люди не ожидают близости, просто стимуляции.

Хоть я обычно вижусь с большинством этих людей примерно раз в полгода, иногда реже, я веду записи, кто когда нас навещает, что я подавала (или что подавали официанты), кто сидел рядом с кем, чтобы избежать катастрофы, дважды подав одно и то же блюдо. Вот какой уровень организации стоит за обыденным «о, вы должны заглянуть на ужин».

Во вторник мы ожидаем шестерых гостей. Женщину-депутата и ее любезного, улыбчивого, лысеющего мужа, и двоих клиентов Даана, которые все еще имеют жен, что очень удобно. Это составит приятную компанию, но это результат хорошей организации, а не удачи. Даан думает о таких вещах. Никаких очевидных faux pas не предвидится. Я могу угадать, как каждый из них голосовал на последних выборах. Жены клиентов несомненно обнаружат, что у них есть общие знакомые, скорее всего, в связи с подготовительными школами их детей. Я осознаю, что жду этого с нетерпением. Вероятно, будет неловкий момент, когда одна из женщин неизбежно поинтересуется возрастом наших детей. И я объясню, что у нас их нет. Иногда я добавляю «пока», чтобы облегчить груз стыда, иногда появляющийся, когда люди слышат об отсутствии у нас детей. Что мы чайлдфри. В зависимости о точки зрения. Некоторые идут дальше и спрашивают, почему нет. Решив, что мы имеем желание и возможность. Другие вежливо бормочут: «Ну, вы еще молоды, время есть». Опять же, решив, что у нас есть желание и возможность.

Более вежливые гости просто меняют ход разговора; они спрашивают, как мы познакомились, потому что у всех есть милая история знакомства, даже если нет детей. Это безопасная территория. Было ли это благодаря технологиям или внезапно возникшей химии? Свайп вправо или встреча взглядов в людной комнате? Мы все еще такое большое значение придаем этому разделению. Как будто один из этих методов менее случаен.

Нас часто называют милой парой. Мы хорошо смотримся вместе. Мы часто смеемся. Много занимаемся спортом. Мы привычно просим друг друга закончить историю.

– Ты ее лучше рассказываешь!

– Нет, расскажи ты!

Но история нашего знакомства всегда достается мне без споров. Начало всегда кажется самым сладким кусочком. Вечное, неизменное. Это история, постоянно рассказываемая друзьям и родственникам, блестящая и сияющая несмотря на постоянные повторы. Возможно, она сверкает даже больше, словно каждый раз ее полируют – что, я полагаю, в каком-то смысле правда.

Даже в нашем случае. Несмотря на все.

– Я тоже по нам скучаю, – говорю я Даану.

10

Кэй

Четыре года назад

Солнце сияет. Я имею в виду, действительно беззаботно сияет, а сейчас всего лишь март, поэтому у нас не было права ожидать этого. Обычно яркое солнце доставляет мне непревзойденное удовольствие, но сегодня оно кажется издевкой. Разве не должен идти дождь? Не должно быть серо и тоскливо? Я не могу оставаться в офисе, есть сэндвич, как обычно сгорбившись над своим столом. Лучше уж по полной воспользоваться хорошей погодой, позволить солнцу успокоить меня – мне нужно утешение. Работа – это какое-то наказание. Все кажется наказанием.

Я только что узнала о смерти отца. Буквально только что, сегодня утром. Я не могу осознать. Я не могу представить, что его больше нет на планете. Нет больше нигде. Фредди, старший из моих троих сводных братьев, позвонил мне на рабочий телефон. Я не знаю, откуда он взял этот номер. Не помню, чтобы давала его ему. Я помню, что записывала его для папы вместе с моими мобильными и домашними номерами много лет назад. Возможности связаться со мной, нацарапанные на блокноте у телефона, ютящегося в коридоре. Строгом, сдержанном. Как все в моем отце. Возможно ли, что блокнот оставался на том же месте все эти годы и Фредди его нашел? Или же папа переписал номера в свою адресную книжку? Я не знаю, но обнаруживаю, что думаю об этой тонкой паутинке тоски, надежды, чего-либо, протянувшейся между нами.

Он умер неожиданно. По крайней мере, для меня. Я не знала, что он болел, потому что мы переживаем один из тех периодов отчуждения друг от друга, которые иногда у нас случаются. Переживали один из периодов. Случались. Прошедшее время. Смешное формальное слово, отчуждение. Мы вдаемся в формальности, не так ли? Когда нам стыдно, грустно, или мы просто подавлены. Я не знаю, когда еще используется это слово, если не в отношении семейных раздоров между мужьями и женами, родителями и детьми. Люди, которые должны быть ближе всего друг другу, становятся чужими. Мы с отцом не виделись больше года. Мы разговаривали на его день рождения, все закончилось плохо, что бывало часто из-за многих лет напряжения и презрения, бурлящих под поверхностью наших отношений, всегда угрожающих взорваться. Полагаю, до этого момента. Теперь уж ничего не взорвется. И мы не помиримся. Ничего не сделаем.

Моему отцу всегда нравилось делать вид, что он пытается идти навстречу, а я упрямлюсь, капризничаю. Подразумевалось, что разочаровывающим моментом наших отношений было то, что мы не нашли общий язык, когда на деле разочарование – отсутствие отношений. Было отсутствие отношений. И теперь мы не сможем их построить. Моему отцу нравилось создавать иллюзию, что он был мне хорошим отцом, справедливым, что я была наравне с его тремя сыновьями. Что он так же усердно пытался осчастливить меня, как их, и даже больше. Это тоже доставляло боль. Потому что на деле ему никогда не нужно было стараться с ними, это было легко.

После того звонка на день рождения, мы обменялись лишь несколькими сообщениями. Этим утром, когда Фредди неловко преподнес новости, моей первой мыслью, естественно, было: «мне стоило звонить чаще», потому что именно об этом люди думают в такие моменты. Сожаление – это рефлекс. Оказывается, ему диагностировали рак восемь месяцев назад. Почему Фредди не связался со мной до этого? Теперь уже слишком поздно. Но я не виню моего светловолосого, голубоглазого брата. Я никогда не винила ни одного из них за то, что родились после меня, вторглись в мое пространство и невольно вытолкали меня из него. Для того, чтобы кого-то обвинять, нужны определенная уверенность в себе и своих правах. У меня никогда такого не было в отношении моего отца.

Да и что бы я сказала? Эти так и не случившиеся звонки были бы испещрены долгим молчанием, неловкими паузами, недопониманиями. Обвинениями. Нам всегда было сложно разговаривать друг с другом, даже в лучшие времена. Когда бы это ни было.

Я не особо люблю делиться чувствами. Я не хочу рассказывать коллегам свои новости. Я знаю, они засуетятся. Доброта заставит их отправить меня домой, но я не хочу этого. И не хочу их сочувствия, когда я не уверена, что его заслуживаю. Я часто говорила, что ненавижу своего отца – ему в лицо, моей матери, своим парням, лежа в постели с простынями, запятнанными сексом. Я не ненавидела отца, и я никогда острее не осознавала этого факта, чем в момент, когда я поняла, что не смогу больше ему об этом сказать.

Все утро я продолжаю работать, будто ничего не изменилось. Я всегда отлично скрывала эмоции, а также развила способность отодвигать проблемы на задний план. Я провожу совещание, отправляю письма, делаю звонки. Потом кто-то отменяет мою первую послеобеденную встречу, освобождая в моем расписании редкое трехчасовое окно. Этот промежуток пугает меня. Я хочу быть занятой, не думать. У меня гора непрочитанных писем и стратегический полугодичный проект, над которым надо поразмыслить, но я сомневаюсь в своей способности сконцентрироваться на этих делах, поэтому я говорю своей ассистентке, что поработаю вне офиса. Я планирую найти кафе с Интернетом, окружить себя отвлекающими незнакомцами, за которыми могу наблюдать и, может, обменяться с ними ни к чему не обязывающим словечком.

Я бреду по Пикадилли, пытаясь оставаться в моменте, не поддаваться горю, которое раздувается в моей груди, не давая мне ровно дышать. Я пролила много слез по моему отцу задолго до его смерти. Достаточно слез. Слишком много. Я не хочу попусту лить еще. Я благодарна за солнечный свет – он выманил людей из офисов и квартир, так что улицы набиты битком. Я концентрируюсь на маневрировании между спешащими пешеходами. Окружающие кажутся нацеленными, собранными. На контрасте мне кажется, что я бесцельно дрейфую. Я заглядываю в окна кофеен, но мой изначальный план разбить лагерь в одной из них потерял свою привлекательность. Я плетусь дальше, но мне немного жмут мои туфли, высоковатые для ходьбы по лондонским улицам. Внезапно жара кажется неуютной; на тротуарах прилив людей, а я рыбка, плывущая не в том направлении. Мне тошно, немного кружится голова. Поэтому я ныряю в прохладный и более спокойный двор Королевской академии.

Я усаживаюсь на лестнице галереи и копаюсь в сумке, ища бутылку воды. Я попиваю из нее, а затем теряю несколько минут. Я одета в темно-синие брюки, поэтому мне вскоре становится жарко в голенях. Я снимаю пиджак, и кожа на руках начинает покалывать под палящим солнцем. Пот стекает по спине. Шок от известия о смерти моего отца расползается по мне, парализуя. Если бы шел деждь, я бы, наверное, все еще была бы прикована к лестнице, мокрая насквозь, поэтому солнце – это подарок.

Во дворе много людей и это меня радует. Я хочу, чтобы меня окружало движение людей. Живых, настоящих. Чтобы оно блокировало то, о чем мне очевидно нужно подумать, осознать. Все в заметно более приподнятом настроении из-за неоправданно солнечной погоды. Я пытаюсь решить, насколько я готова в это втянуться. Разговор с незнакомцем по крайней мере поможет скоротать время.

Убить время.

От этой мысли меня еще сильнее тошнит. Я не хочу думать, сколько времени я уже убила. Времени, которое я не верну. Нам дается только одна жизнь. У моего отца она кончилась. Его смерть повлияла на нас обоих.

Королевская академия привлекает эклектичную толпу. В основном она состоит из порядочных стариков. Можно быть человеком и похуже. Некоторые люди – изменщики, лжецы. Некоторые уклоняются от своих обязательств. Некоторые застряли в прошлом и попусту тратят настоящее. Тут также есть женщины в ярких юбках и шарфах, сплетничающие со своими друзьями о внуках и невестках. Я замечаю пожилого джентльмена с желтым галстуком и шляпой из другого столетия, девушку в юбке с леопардовым принтом, юношу с фиолетовым ирокезом. Каждая деталь этого калейдоскопа человечества отпечатывается в моем мозгу.

Среди них есть школьницы, разбившие пикник на лестнице – болтающие, хихикающие, запыхавшиеся. Я изучаю их, улавливаю отрывки разговоров о начинках сэндвичей, мальчиках и домашних заданиях. Им оглашают, что через две минуты нужно уходить. Шум усиливается, когда они начинают вставать, искать мусорные баки. Им нужно найти туалеты, зайти в сувенирную лавку, в последний раз взглянуть на… Они проходят мимо меня – неровными группками, некоторые еще жадно жуют, другие похлопывают по плоским животам, но все равно беспокоятся, что съели слишком много – меня поражает длина их ног и их запах. Они выглядят как подростки, но пахнут как дети: потом, мелками, бумагой, шоколадом, восторгом и всем таким. Что-то нарастает в моем сердце, колет, а затем отпускает. Группки детей всегда оставляют меня с ощущением найденного и утраченного сокровища. Их юбки поддернуты на поясе, по-видимому, этот прием не устаревает.

Школьницы исчезают под прохладными арками, оставляя убежище галереи и высыпаясь обрано на лондонские улицы; забитое метро, хаотичные очереди – типичный Лондон.

Я закрываю глаза и откидываюсь, опираясь на низкий парапет лестницы. Думаю, я задремала. Мое тело и мозг замедляются, отключаются. У меня это всегда хорошо получалось. Отключаться это техника выживания. Я не знаю, прошли ли мгновения, минуты, часы, когда я просыпаюсь в растерянности. Я ощущаю запах марихуаны. Землистый, травянистый, сладковатый аромат всегда заставляет меня почувствовать себя слегка неловко, потому что я никогда не пробовала наркотики. Я знаю, невероятно – и поэтому запах травы для меня является сигналом, что кто-то бесконечно смелее меня находится поблизости. И все же я также знаю, что трава считается начальным наркотиком – подростки иногда вообще не считают ее наркотиком – поэтому я считаю курильщиков марихуаны слегка лузерами. Я открываю глаза, ожидая увидеть неухоженного, отекшего парня в шапочке и с пухлым косяком, нескромно свисающим с губ. Вместо этого я обнаруживаю воплощение изысканности, красоты, уверенности.

Первый отпечаток любви точен. Это тот момент. То время. Я никогда не пойму причину.

Он одет в выглаженную белую рубашку, темно-синий костюм, сшитый на заказ, он стройный, загорелый. Его светлые волосы ровно той длины, что вызывает ассоциации с необузданным бунтарем, но не слишком длинные, чтобы отпугнуть богатых клиентов или влиятельных сверстников. Я думаю, у этого мужчины есть и те, и другие, по моим догадкам он юрист или банкир. Мне интересно, что он делает так далеко от города в – я сверяюсь с часами – пятнадцать минут пятого. Позднее время меня удивляет. Я должна быть в офисе. Как я позволила времени ускользнуть от меня? Но я не встаю. Что-то в солнечном свете, сладком запахе, сексуальной улыбке меня останавливает.

У него очень сексуальная улыбка. Он – затаившийся мужчина, готовый к броску.

Он протягивает мне косяк, словно мы давние друзья. Он вопросительно, вызывающе поднимает брови. Я пожимаю плечами, изображая безразличие, и беру его, затягиваюсь. Впервые в жизни. Дым проникает в горло, оставляя меня восторженной и напуганной. И я знаю, просто знаю, что это наша модель поведения, вырезанная прямо в этот момент. Все происходящее после этого момента будет повторением этого простого действия. Это то, кем я являюсь рядом с ним. Такой он меня делает. Кем позволяет мне быть. Женщиной, пробующей вещи, принимающей вызовы. Женщиной, курящей травку, принимающей таблетки, разговаривающей с незнакомцами, опускающейся на колени для минета в общественном туалете.

Я не понимаю, откуда мне известно, что все правила отброшены, но так и есть.

Дым минует горло, окутывает легкие. Я словно впервые в жизни вдохнула. Выдыхая, я чувствую, как из меня выливается напряжение. Я смотрю на землю, ожидая увидеть дымящуюся кучу страха и сожаления. Но с удивлением вижу лишь плитку, ползущее насекомое, показывающееся из одной трещины и исчезающее в другой. Я затягиваюсь еще раз. Воздух теплый. Как большой кокон. После нескольких часов на солнце кожа на моем лице натянутая, немного сгоревшая.

– Хочешь выпить? – спрашивает он. Я киваю. – Меня зовут Даан.

– У тебя акцент, – неловко говорю я. Могло быть и хуже. Я могла бы ляпнуть, что мне нравятся акценты.

– Я датчанин. – Он кивает на косяк, словно его национальность все объясняет. Он не считает, что нарушает правила, куря это в общественном месте, хотя, конечно, это потому, что у них другие законы. Он пожимает плечами, показывая, что он выше правил, что они провинциальные.

– Я Кэй.

– Крутое имя.

Он встает и я замечаю его мощную фигуру, он намного выше среднего. Шесть футов четыре дюйма, может, пять. Он протягивает мне руку, помогая встать. Он не отпускает меня, а переплетает свои пальцы с моими, и я позволяю ему. Это должно быть странным, но это не так, это самая естественная вещь в мире. Он ведет нас. Я мысленно принимаю, что это вторая неизменная модель поведения. Он ведет, я иду следом.

Он знает место. Мне это нравится. Приятно для разнообразия встретить мужчину, который знает, что нам нужно делать и куда идти. Я оказываюсь в баре на крыше, откуда открывается вид на кусочки зданий в муках реновации и облагораживания. У меня кружится голова от мыслей, насколько восхитительно быть наверху. Смотреть вниз. Деньги позволяют это делать, я полагаю. К полвине шестого мы уже выпили каждый по несколько джин-тоников. Вокруг меня грохочет музыка. Я чувствую ее в голове, груди, коленях, в промежности. Или же это его я ощущаю внутри меня? Не буквально, конечно же. Еще нет. Но я думаю, что к этому все идет. К этому мы идем. Между нами мгновенное и сильное сексуальное влечение, редкое и вожделенное. Такое чувство, будто он забрался внутрь меня. Что я приняла его.

Все на этой крыше моложе меня, им по двадцать с чем-то или немного за тридцать. Даан говорит, что ему тридцать пять, а я отбрасываю осторожность и выдаю свой возраст, похоже, ему это нравится.

– Ах, женщина постарше, – хищно улыбается он и покупает мне еще один коктейль. Мы переходим на шоты текилы. Мы слизываем соль друг у друга с рук. Кто я? Я не знаю. Сама не своя. Никто.

Крыша быстро заполняется, в основном парочками. Гламурными женщинами с нарощенными ногтями и волосами, ярким макияжем и в коротких платьицах; мужчинами с ухоженными бородами, очевидными намерениями, счетами, покрывающими деловые расходы. Люди теснятся.

– Я обожаю знакомиться с новыми людьми, – говорю я ему, восторженная, пьяная, накуренная.

– Я уважаю таких людей, – отвечает он. Придвигается ближе ко мне, сокращает пространство между нами, чтобы я отчетливо его слышала. Я чувствую его дыхание на своей щеке и оно сносит мой здравый смысл. Вокруг нас нет ничего, кроме секса. Нового и идеального. Старого и устоявшегося. Выгоревшего, ярко сияющего, злого, из жалости, благодарного, неопределимого.

– Тут так много людей. Мне больно, что я лишь одна из них, а я хочу быть чем-то бóльшим, – признаюсь я Даану. Это драматично. Что-то связанное со смертью моего отца, а, может, с травой. И с тем, и с другим. Комбинация. Курица и яйцо.

– Что ты имеешь в виду? – Он выглядит заинтересованным. Я интересная впервые за долгое время. Может, за всю жизнь.

– Ну, проблема быть одним человеком в том, что ты можешь исчезнуть. Ты можешь угаснуть.

– Это грустная мысль. – Я пожимаю плечами, но решаю не говорить о моем отце. И что я имею право на грустные мысли, особено в такой день. Я думаю о смертности, о значении всего этого. Зачем мы здесь? – Хочешь выпить еще? – спрашивает он.

Хочу, и я считаю, что имею право на еще один напиток. Несколько. Слишком много. Мы разговариваем, у него много интересных историй. Он из состоятельной семьи, разбогатевшей на оптоволокне и нефти. Он преподносит эту информацию не грубо, просто мимолетными упоминаниями, отклоняющимися от основной истории, но все же я знаю, что он пытается меня впечатлить. Мне льстят его старания.

– Нам пришлось полететь на вертолете, иначе я бы пропустил вечеринку в честь дня рождения матери. Она бы никогда меня не простила, но я так спешил, что забыл подарок на посадочной площадке, поэтому я все равно плохой сын!

– Хайнекены старые друзья семьи. Они на самом деле очень приземленные, как и все остальные, но на их вечеринках никогда не кончается выпивка.

Он блистает. Мы смеемся. В какой-то момент он обхватывает мою шею, поднимая мне голову, наклоняется. Я целую его. Мужчину, с которым только что познакомилась. О котором ничего не знаю. Обычно я не люблю проявлений чувств на публике. Я ожидаю, что это покажется странным, неправильным. Но нет. Это кажется абсолютно безопасным. Правильным.

Мы занимаемся сексом в туалете для инвалидов в подвале бара. Это звучит грязно. Ужасно. Наверное, так и есть, но это не ощущается ужасным. Это по-правильному плохо. Его руки неуклюжие, неповоротливые, неподходящие. Мне нравится их непривычность. Мне нравится, что он не знает, как меня удовлетворить, и нам придется научиться, или я уйду неудовлетворенной и, может, это к лучшему. Я бы солгала, если бы сказала, что это был отличный секс с самого начала. Для начала, это был хороший секс, его делало интересным то, что он такой неправильный, опасный. Оргазм, которого он от меня добивается, подогревает мой живот, а затем прокатывается по конечностям, преследуя алкоголь, уже просочившийся во все части моего тела. Желание в конце концов достигает моего мозга, самого опасного места из всех. После него я чувствую себя легко, а не отягощенно, что хорошо. Но я также чувствую себя слабой, незначительной. Если это тревожный сигнал, я его игнорирую.

После этого, я натягиваю трусы, вытираюсь. Я никогда ничего подобного не делала и я жду стыда (своего), небрежности (его). Мои мысли несутся галопом, планируя. Готовясь. Современные отношения – это минное поле. Тебя могут начать игнорировать, преследовать, отправить во френдзону, подкармливать крохами внимания и водить за нос. Бесконечное количество способов, которыми люди могут причинить друг другу боль. Это новые способы, или, по крайней мере, новые названия, а старые способы все еще существуют. Ложь, обман, отказ, сожаление. Я не хочу впутываться во все это. Прошли годы с тех пор, как я начинала какие-то отношения. Мужчина вроде Даана: красивый, молодой, высокий, уверенный в себе, состоятельный, имеет широкий выбор женщин. Я не могу рисковать своим спокойствием. От него будут проблемы. Мне стоит уйти прямо сейчас. Правда стоит.

Он предлагает мне выпить еще. Я наблюдаю, как он направляется к бару. Он легко пробирается сквозь толпу, люди расступаются перед ним. Мужчины нервно поднимают глаза, замечая его рост, женщины оценивающе смотрят, замечая его красоту. Мне это нравится, но и пугает. Я могла бы просто сейчас ускользнуть. Я не могу льстить себе мыслью, что он будет сильно переживать. Скорее всего, он просто передаст напиток следующей красивой, желающей его женщине. Почему он вообще проводит со мной время? Из-за новизны? Вокруг столько красивых, умных девушек моложе меня. Да, я пьяна, но все же какой-то глубоко зарытый резерв самосохранения включился, и я знаю, что дать ему возможность пробраться в мою жизнь, голову, сердце, это разрушительно. Мне сделают больно.

Он возвращается, протягивает мне бокал шампанского.

– Как я могу с тобой связаться?

Это лестно. Мужчину, желающего встретиться с тобой еще раз после секса, нельзя принимать как должное. Мне хочется довериться ему, но это невозможно.

– Ты можешь дать мне свой адрес электронной почты, я тебе напишу, – говорю я.

– Электронную почту? – Он выглядит изумленным. – Не номер телефона или инстаграм?

– Электронную почту. – Мне нравится мысль, что мяч на моей половине поля. Я могу связаться с ним, если захочу, в любой момент, хотя я не планирую. Я должна оставить все здесь. Одна запретная ночь, последовавшая за невероятным шоком. Угощение. Отдых от работы, матери, всех моих обязанностей. Я провернула это. Мне стоит считать себя везучей. Мне нужно забыть об этом.

11

Кэй

Но я не забываю. Не могу. Я возвращаюсь домой и думаю, что смогу отбросить этот инцидент, предать его глубокой темнице моего разума. Оставленным в покое, нетронутым, не беспокоящим меня. Я говорю себе, что это был просто флирт. Восхитительный, электризующий. Изолированный, отгороженный. Ему некуда двигаться. Будущего нет. Такой мужчина просто будет играть со мной. Подведет меня. Ради неизбежно разбитого сердца не стоит рисковать. Но моя настоящая жизнь будто специально такая тяжелая и скучная, что он блестит и сверкает все более ярко. Мне нужно пойти на похороны, после известий о смерти отца здоровье моей матери еще сильнее ухудшается. Она становится надоедливой, злой, печальной. Дни тратятся на отмывание кошачьей блевотины с кровати, сортировку темной и светлой стирки, пропахивание башен глажки, соединение носков в пары, вывоз вещей из химчистки, оплату по счетам, закупки, готовку, отчеты перед начальником, управление моей командой, и каждый затянут собственной паутиной требований и желаний. Домашние и профессиональные обязанности грозятся поглотить меня и приносят мало удовольствия. А он приносил. Мяч на моей половине поля и я поднимаю его, делаю подачу прямо через сетку, создав новый, не рабочий почтовый адрес и написав ему.

Есть ли подобное чувство? Когда на твоем экране появляется маленький значок конверта и внезапно его пальцы будто снова на тебе, в тебе? Мы обмениваемся все более кокетливыми письмами, их дюжины каждый день. Я гадаю, отправляет ли он дюжины писем другим женщинам. Возможно, но я не планирую встречаться с ним, подпускать его к себе, поэтому это не имеет значения. Это просто игра, способ отвлечься. Мне льстит быть открытой заново – даже заново обретенной. Мы не разговариваем. Наше общение ограничено почтой. Он пишет, что работает в основном из офиса в Амстердаме, что он лишь примерно раз в месяц бывает в Лондоне. Я получаю эти новости с облегчением. Видите, этот мужчина не мог бы иметь со мной настоящих отношений. Он, как и все мужчины в моем прошлом, отстраненный, недоступный, далекий. Он сообщает, когда в следующий раз будет в Великобритании. Пишет, что хочет увидеться снова.

Скольким еще женщинам ты отправлял такое же письмо?

Он присылает удивленный, румяный эмодзи.

Только тебе!!

Он использует много эмодзи и восклицательных знаков. Я пытаюсь избегать и того, и другого. Я пытаюсь не упрощать и не драматизировать. Я хожу по натянутому канату. Он ждет мгновение. Я тоже жду. В моих входящих появляется его следующее письмо. С часто бьющимся сердцем, я открываю его. Он четко говорит мне, что хочет со мной сделать. Хорошо, что я сделала отдельный аккаунт от рабочего, потому что фильтр ругательств никогда бы не пропустил этот текст. Мое сердце начинает колотиться еще сильнее, и я также ощущаю пульсацию между ног. Я отвечаю и говорю, что не могу с ним встретиться.

Не можешь встретиться или не хочешь? ☹

Не могу, честно отвечаю я. Я хочу, и не собираюсь об этом врать.

Нет такой вещи как «не могу». Чего ты боишься?

Он не утруждается подождать моего ответа, не то чтобы я смогла предоставить его. Он просто добавляет:

Увидимся в девять утра среды. Завтрак в «The Wolseley».

Он не пишет мне снова, и я не подверждаю, приду я или нет.

Я все же иду, хотя для этого приходится отпрашиваться с работы. Я говорю им, что иду к стоматологу. Завтрак, какой вред может быть от завтрака? Мы съедаем каждый по английскому завтраку, или, по крайней мере, заказываем их, но потом беспомощно гоняем еду по тарелкам.

– Ты отвлекаешь меня от еды, – признает он. – Я никогда не отвлекаюсь от еды.

Он звучит удивленным и немного раздраженным на себя. Я уже две недели нормально не ела, после знакомства с ним. Я не могу отрицать, я наслаждаюсь пустотой, которую ощущаю в животе. У меня блестят глаза, хоть я и не сплю. Я выгляжу подозрительно похожей на влюбляющуюся женщину.

Мы берем такси до квартиры, принадлежащей его семье. Он выражается неопределенно, как делают богачи, немного стыдящиеся своих излишеств. Я звоню своей ассистентке и говорю ей, что у меня слишком онемело лицо и я не могу сразу вернуться в офис. Что я поработаю из дома, но попытаюсь подойти попозже.

От его квартиры захватывает дух. Не в моем стиле, потому что она минималистичная, суперстильная и функциональная. Мой дом набит вещами, уже давно утратившими пользу, но хранящими воспоминания. И все же я восхищаюсь этим. Другим. Пентхаус на шестнадцатом этаже. Нас окружают стеклянные стены, открывающие потрясающие виды. Я на вершине мира. Панорама Лондона усеяна намного более высокими зданиями: бесчисленные офисы, отели, над нами очевидно возвышается Шард[4]. Но мне все равно кажется, что я щекочу пятки богов, в милях от смертного бытия.

– Должно быть, отсюда восхитительный вид на новогодние фейерверки, – замечаю я. Он пожимает плечами, привыкший к привилегиям, лучшим видам, местам, обслуживанию, вину. Он, наверное, даже не замечает этого. Я чувствую себя глупой, неловкой. Он продолжает вращать бутылку шампанского в руках, объясняя, что так правильно его открывать, а не толкать пробку большим пальцем. Он улыбается при тихом «пуф», оглашающем его успех, никаких резких взрывов, не нужно вытирать пролитое. Хотя втайне крохотная часть меня скучает по вульгарному, праздничному хлопку.

Он охлаждал шампанское. Он знал, что я приду сюда. Все это кажется подозрительным, но я пытаюсь не думать о женщинах, прошедших по этой дороге до меня. Или о тех, что будут после. Он передает мне бокал шампанского, шале, а не флют[5]. Волны желания сбивают меня с ног, вымывают здравый смысл из головы. Я едва успеваю сделать глоток, как он отставляет бокал, и я падаю на его кровать. Он быстро целует меня в губы, но вскоре перемещается к губам между моих ног. Он делает это с невероятной энергией и энтузиазмом, что мне всегда нравилось, и он очевидно обожает это делать, поэтому и я наслаждаюсь. Я пододвигаю бедра к нему. Выгибаю спину. Предлагаю себя. Я горю для него.

После всего я стою обнаженной, глядя в окно. Слишком высоко, чтобы беспокоиться, что меня увидят, больше интересуясь видом. Лондон подернут дымкой. Голубое небо и солнечные лучи отражаются в Темзе, превращая зеленую жижу в серебристую извивающуюся змею. Свет отблескивает от каждого окна зданий. Город блестит. Кажется глазированным или позолоченным. Я вижу Тауэр, Лондонский мост и «Белфаст»[6], величественно расположившиеся на берегу реки. Тауэр размером с игрушечный замок. Он похож на улей, с его бесконечным потоком снующих туристов. Я смотрю, как лодки пробираются от Вестминстерского до Гринвичского причала. Я машу пассажирам, но они меня не видят, я слишком высоко. Я привыкла быть невидимой, и в этот раз это полезно.

– Приятно видеть Тауэр каждый день, – отмечаю я. Он кивает. Дружелюбный, но ошарашенный, как бывает с мужчинами после акробатического секса, кончающегося редкими взаимными оргазмами. – Напоминает нам о смертности. Мы здесь, чувствуем себя важными, но на деле мы очень маленькие. – Подо мной туда-сюда ползут поезда; стремительно, неустанно. Все это – похожие на пчел туристы, древний замок, Южная железная дорога, разрешает мне рискнуть всем. Поставить ставки на этого мужчину. Осмелиться узнать, к чему это приведет. Потому что эти вещи продолжают существовать вне зависимости от моих решений. Я маленькая и хочу быть больше.

Он вылезает из кровати, делает мне кофе, не потрудившись одеться. Я не могу отвести глаз от его гладких ягодиц, расслабленного члена. Он протягивает мне двойной эспрессо без сахара.

– Я догадываюсь, тебе нравится крепкий черный кофе.

Обычно я пью подслащенные капучино. Я пила крепкий черный кофе в студенческие годы. Его навыки баристы каким-то образом превратили меня в ту полную надежд, готовую экспериментировать, многообещающую девушку, которой я когда-то была. Я выпиваю кофе; говорю, что мне пора. Ухожу прежде, чем об этом попросит он.

Я возвращаюсь в офис на метро. Он остается у меня между ног, влажный и набухший. Я еще долго чувствую его, сидя за своим столом.

Я не думаю, что это продлится долго. Эта наша интрижка. Что бы это ни было. Его молодость, внешность, богатство это гарантируют. Каждый раз, будучи с ним, я думаю, что он последний, и еще больше его за это ценю. Однако я обнаруживаю, что мы вместе даже на расстоянии, он всегда присутствует в моей голове, на бедрах и груди, в промежности. Пульсирует, как жизнь. До следующего раза.

Я дала ему свой номер телефона и теперь мы часто разговариваем и постоянно переписываемся. Я трачу часы на кокетливые сообщения в WhatsApp. Я практически получаю оргазм, видя на экране: «печатает…» и зная, что он по другую сторону канала, но все же рядом со мной. Мы видимся лишь раз в месяц, потому что он все еще живет и работает в Амстердаме. Он занятой, недоступный, важный, впечатляющий. Я совершенно уверена, что я для него просто лондонский перепихон. Ничего более. Я думаю, у него есть женщины в других городах. Может, только одна. Иногда я даже задумываюсь, не женат ли он. Это возможно. Я не спрашиваю. Я говорю себе, что мне нельзя ревновать. Это такая деструктивная, безнадежная, бессмысленная эмоция.

И все же я ревную. Меня пожирает ревность.

Я начинаю искать его в Интернете поздно ночью. Копаться в его аккаунтах. Потом – когда у меня болят глаза от того, что я таращилась на каждый пиксель, читала каждый комментарий, вчитывалась в каждый восклицательный знак – я просматриваю страницы его друзей и родственников в надежде увидеть его знакомое, учтивое, светлое лицо на их фото. Я не добавляю его в друзья, я не лайкаю его публикации. Я остаюсь невидимой, неуловимой. У него есть фото с другими женщинами. Его рука небрежно обхватывает загорелые плечи, худые талии. Невозможно определить, являются эти женщины любовницами или друзьями. Он осторожен, сдержан. Доверять ему – безумие.

Это начинает меня изнашивать. Я не могу нормально спать по ночам. У меня смещены приоритеты, я пренебрегаю своими обязанностями. Я устала, постоянно на грани слез. Нелогична.

И поэтому спустя шесть месяцев я пытаюсь с этим покончить. Уйти.

Я провоцирую ссору, веду себя жестоко, выплевываю болезненные факты, известные друг другу в каждой паре, но которые они подавляют, чтобы пресечь конфликты ради гармонии. Я сдираю корку с раны. Пускаю кровь. Я разрываю все. Или это делает он. Это сложно. Непонятно, кто в конце концов все заканчивает, потому что это случается так быстро. В считанные минуты я раздираю нас, а это означает, что наши отношения тонкие, как бумага. Я ставлю перед ним ультиматум, рожденный злостью и недовольством, и он, вероятно, знает, что я не имею этого в виду, но я выбираю время, когда он под давлением на работе, спешит со встречи на встречу. У него нет времени дискутировать или думать.

– Встречаться раз в месяц бессмысленно. Как я могу быть с тобой в отношениях, если ты живешь в другой стране? – Он растерян, потому что не я ли всегда давала понять, что меня устраивает непринужденность нашей связи? – Ты просто не даешь мне завести значимые отношения с другим человеком. Ты совсем не думаешь обо мне. Ты избалованный эгоист. – Я тяну за нить, соединяющую нас. Пространство, его отсутствие, делает наши отношения возможными. Мои слова ранят, и я уверена, что он захочет истечь кровью в одиночестве.

– Мы не можем обсуждать это по телефону, – сдавленно говорит он.

– Но я хочу.

– А я нет.

– Мне надоело делать все по-твоему.

– Я бы хотел, чтобы ты сохраняла спокойствие, здравый смысл, Кэй.

– Ты такой холодный. Ты не способен на настоящие чувства, – обвиняюще огрызаюсь я. Представляю, как дрожит его верхняя губа. Не потому, что он на грани слез – не тот типаж – он злится на меня за то, что обнажила его. Обнажила нас обоих. Заканчивать отношения по телефону жестоко. Он молчит. – Тебе что, нечего сказать? – требую я.

– Давай поговорим об этом при следующей встрече.

– Я хочу поговорить об этом сейчас. – Потому что я не могу допустить следующего раза. Каждый раз ведет к еще одному.

– Лучше сделать это лицом к лицу. Лучше подождать, – твердо настаивает он.

– Сейчас! – Я чуть ли не топаю ногами. – Сейчас или расходимся.

Он вздыхает. Я слышу его дыхание. Представляю его на своей коже.

– Тогда расходимся.

– Ладно. – Я вешаю трубку и меня охватывает облегчение, почти сносит с ног. Я пошатываюсь.

Следом за облегчением приходит мука. Я так сильно по нему скучаю. Этого я не ожидала. Не понимала, как быстро он влился в мою рутину, мое сознание. Слова, хоть я их правильно подобрала, заставляют меня бесцельно бродить, словно кто-то меня избил. Мне больно. Такое чувство, что меня раздирает на части. Пополам. Если бы. Я звоню на работу и говорю, что у меня грипп. Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом с головой. Я словно болею. Сердце, спина, голова – все болит. Я не плачу. Мне слишком грустно, чтобы плакать. Меня удивляет, как много он для меня значит.

Мир тускнеет, словно кто-то задернул шторы. Отрезал свет и тепло. Я не нахожу радости в вещах, которые раньше приносили удовольствие, отчего мне стыдно. Встречи с друзьями на кофе нагоняют тоску, а не подбадривают, собрания книжного клуба скучные, а не стимулирующие. Я будто окутана непроглядным туманом. Я не могу сконцентрироваться на работе, многократно, одержимо проверяя свою личную почту каждые пятнадцать, десять минут. Каждые три. Я вспоминаю свои слова. Резкие, их невозможно взять обратно. Я сказала ему не связываться со мной: никаких звонков, писем, сообщений.

У него уходит неделя на то, чтобы решить проигнорировать мое указание. А ощущается как месяц, год.

Я плачу, получив сообщение. Вновь охваченная облегчением. Полностью изменив свое мнение. Что не имеет смысла. Я удалила его номер, но не заблокировала. Написано просто: Приди ко мне.

Я не могу этого не сделать. Я отвечаю в считанные секунды.

Куда? Когда?

Когда я вхожу в «Сушисамба», японо-южноамериканский фьюжн ресторан с заоблачными видами и мечтательным интерьером (потому что Даан никогда не жертвует стилем, даже во времена эмоционального кризиса), он кажется другим, изменившимся. Окутанным болью и самоосознанием. Скучал ли он по мне? Должно быть. Зачем еще связываться со мной?

– Извини, – вырывается у нас одновременно.

– Тебе не нужно быть более вовлеченным, я тороплю события, – добавляю я, потому что у меня было время подумать, с чем я могу справиться, смириться. Что он может мне подбросить. Если это лишь раз в месяц и больше никакого контакта, может, я не буду сходить с ума от ревности. Может, этого будет достаточно. Я не хочу быть такой женщиной, но не думаю, что у меня остался выбор. Я могла бы быть ею.

Мы разговариваем. Мы все сглаживаем, как только можем. Я пытаюсь объяснить, в чем я не уверена, но не могу прояснить всего. Наверное, стоило. Этот момент ясности и честности был бы подходящим временем рассказать ему о себе все, пролить свет на то, что на самом деле происходит. Но я этого не делаю. Я сдерживаю эту часть себя, это привычка, а теперь – необходимость. Что, если он уйдет, узнав обо мне все? Я не знаю, могу ли его потерять. Ранний обед перетекает в послеобеденное время. Но я должна быть на работе. Хотя в последнее время я брала столько отгулов, что плохого в еще одном? Я выдумаю какое-то оправдание, что мне нужно сдать анализ крови, или намекну, что доктора подозревают у меня серьезную болезнь, тогда люди не будут излишне интересоваться. Может, у меня не попросят справку от доктора. Меня шокирует, как бесстрашно я вру ради времени с Дааном. Я думала, мы встретимся для секса. Я представляла, что он упадет на колени, отодвинет трусики в сторону и отлижет мне. Может, не в ресторане, а в своей квартире. Или же я упаду на колени. Возьму его в рот. Языки и пальцы. Посасывание, потирание, совокупление.

Он все же опускается на колени. В ресторане.

– Выходи за меня.

– Что? – Предложение содрогает мое тело, но не добираетсся до головы.

– Ты права, встречи раз в месяц это не отношения. Я запросил перевод. Все одобрено. Я переезжаю в Лондон. В тебе есть что-то, Кэй, отличное от всех женщин, которых я встречал. Ты источаешь независимость, самодостаточность. Я обожаю это. Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня?

Я пытаюсь понять, что он говорит. Он хочет меня, так как считает, что я не так сильно хочу его, как другие женщины. Всего шесть месяцев, шесть или семь встреч, его жест поспешный, тщеславный, привлекательный.

Он протягивает мне коробочку с кольцом, неловко открывая ее трясущимися руками и в тот момент я чувствую что-то настолько мощное, нежное, что это должна быть любовь. Я хочу, чтобы его рука перестала дрожать. Хочу осчастливить его. Не могу перед ним устоять. Пауза между нами, ожидание, болезненно насыщенные.

– Мне тридцать девять лет, Даан.

– Я знаю.

– Дети. Могут быть… Ну, это, скорее всего, будет сложно, если вообще возможно.

– Я не хочу детей. Они никогда не были частью моего плана.

– Ты говоришь это сейчас, но ты достаточно молод, чтобы передумать.

– Я хочу тебя. – Его зеленые глаза, обрамленные густыми длинными ресницами, сверлят меня. Настойчиво, почти нетерпеливо. – Ты выйдешь за меня, Кэй, моя чудесная красавица?

– Да.

– Да?

– Да. – Я киваю и слышу оханье и аханье окружающих. Доносится легкая волна апплодисментов – люди слишком британцы, чтобы хлопать на полную – когда он надевает кольцо мне на палец. Тяжелое кольцо с тремя огромными брильянтами на платиновом ободке.

Я от него в восторге.

12

Кэй

Было бы рационально побыть обрученными минимум год, потому что, очевидно, нам нужно узнать друг друга, понять привычки, потребности, расписания и стиль жизни. Найти способ уживаться вместе. Или чтобы я могла уйти. По всем стандартам мы поступаем импульсивно. Безрассудно. Принять его предложение было глупо. Часть меня это знает. Другая же считает, что я выиграла в лотерею. Когда мы проводим вместе ночь и я чувствую его дыхание на своей спине, я иногда думаю, что это все, чего мне хотелось. Этого достаточно. Это все. Но, конечно же, нет.

Не так легко совместить наши жизни, как представлял себе Даан. Живя в Лондоне, он ожидает, что я сразу перееду к нему. Он счастлив, когда я говорю, что снимаю квартиру и мне не придется ничего продавать. Он хочет видеть меня каждый день. Это большая перемена после встреч раз в месяц. На меня наваливаются ожидания. Реальность. Мне нужно объяснять, что моя работа занимает много времени, а моя мать больна. У меня есть обязанности. Даан, надо отдать ему должное, принимает это, любит мою независимость. Я обнаруживаю, что он очень расслабленный. Не властный и не склонен контролировать, как некоторые мужчины. Он прямолинейный. Уважает установленные мной границы, признавая, что моя жизнь сложнее, чем у его бывших любовниц. Насколько я поняла, у тех женщин не было карьер, только трастовые фонды. Они не имели семейных обязательств, только легкомысленных друзей. Они проводили дни в парикмахерских и спа, готовя себя для него. Они всегда были доступны. Я не знаю, понимает ли он, что я сложнее его. Я сложнее большинства людей. Он слишком ленив, чтобы пытаться докопаться до моей сути, понять меня. Он просто хочет спокойной жизни. Мне нужно попытаться не принимать это на свой счет и напоминать себе, что это хорошо; я не хочу, чтобы он подобрался слишком близко.

– Я люблю тебя, – повторяет он снова и снова.

Я говорю это меньше, но я больше имею это в виду, потому что больше рискую. Больше, чем он знает, чем может себе представить. Больше, чем кто-либо может представить.

Мы быстро преодолеваем путь познания друг друга. Каждый раз с ним похож на особо удачное первое свидание. Каждое открытие доставляет удовольствие.

– Если бы ты мог запрыгнуть в самолет прямо сейчас, куда бы ты полетел?

– В Новый Орлеан. Гостеприимство, музыка, еда. Я тебя когда-нибудь туда отвезу. А ты?

– Бора-Бора, Французская Полинезия. Никогда там не была. Только видела фотографии. Похоже на рай.

– Туда я тебя тоже отвезу, – радостно говорит он. Я обдумываю свое наследство. Неприличную кучу денег, доставшуюся мне от отца. По крайней мере, неприличную с моей точки зрения. Мне приходит в голову, что я могу повезти нас с Дааном в Новый Орлеан или Французскую Полинезию. Мы можем полететь первым классом. И останется еще предостаточно. Я могу купить недвижимость, инвестировать, открыть бизнес. Есть ряд вещей, которые я могу сделать с деньгами. В этом их суть – позволять возможности. Я еще никому о них не говорила. Даже Даану. Они стали доступны только сейчас и лежат – пока что нетронутыми – на банковском счету, открытом мной специально для них. Я не понимаю наследства. Деньги, оставленные мне отцом, подразумевают, что впервые в жизни мне не нужно работать. Если только мне самой этого не захочется. Для меня это анафема. Когда мой отец ушел, маме было тяжело финансово. Мы едва держались на плаву, а потом он оставил мне достаточно денег, чтобы уплыть в закат. Что это – подарок, мольба о прощении, возмещение за все провалы? Или же это последний подрывающий поступок? Специально рассчитанный на сеяние разрухи и ярости? Эта мысль каждый раз доставляет мне боль, меня словно ударяют ножом в живот. Я тренируюсь так не думать. Выбросить это из головы. Иногда не думать о чем-то это единственный способ двигаться дальше. Выжить. Но наследство стало причиной раскола. Гарантировало, что мои братья не хотят поддерживать со мной никаких отношений, они обижены и взбешены. Они считают, что я добыла такую большую долю хитростью. Это не так. Из-за этого я задумываюсь, а действительно ли они так уж нравились моему отцу? Нравился ли ему кто-либо из нас?

– Что самого вкусного в жизни ты ела? – спрашивает Даан.

– В Португалии, на отдыхе. Мы ели невозможно вкусного, чудесно нежного, свежевыловленного из океана осьминога. Он был обжарен и подан в огромной чугунной сковородке, бурляшей оливковым маслом, чесноком и острым нарезанным красным луком.

– Мы?

– С отцом, мачехой и братьями. А ты?

– Тающий во рту стейк, ел под открытым небом, а жарили его на костре перед нашим домиком после охоты, когда ездили на сафари в Южную Африку.

– Нашим?

– На то время с моей девушкой. – Ни одна не удостоилась имени в его историях. Они притягивает меня к себе, обнимает и целует. Останавливая меня, чтобы я не могла спросить еще о его «на то время девушке». Я на сто процентов понимаю этот прием, но позволяю ему это сделать. Я фокусируюсь на нажиме его губ, наслаждаюсь нарастанием силы и настойчивости. Наши разговоры часто прерываются сексом. Наши тела тоже узнают друг друга. Мы гибкие, синхронизированные и ненасытные. Когда мы рассоединяемся, потные и временно удовлетворенные, я спрашиваю:

– У тебя в детстве было прозвище?

Так и продолжается.

Расскажи мне что-нибудь, о чем я бы не догадался.

С кем ты больше всего общаешься?

Чего больше всего боишься?

Что ты считаешь своей самой привлекательной чертой?

А наименее привлекательной?

Я отвечаю настолько честно, насколько могу, как, наверное, и он. Мы восхищены и восхитительны. Мы очаровываем и удивляем друг друга. Я красивее всего рядом с ним. Частично потому, что прилагаю усилия, частично благодаря влюбленности и мне даже не нужно стараться. Даан слегка старомоден, будто из другого мира. Он чрезвычайно вежлив. Он открывает двери и настаивает: «После тебя» – и не только в зданиях, но и в машинах. Он пользуется фразами вроде «Ты просто улетная» или «Не переборщи». А потом улыбается мне и ждет, чтобы я признала его экспертное знание анлийского языка. Ему нравится говорить о погоде – «Там туман горохового супа[7]» – и он всегда называет зонт «зонтиком». Несмотря на его молодость и иностранное происхождение, ему, похоже, нравится казаться каким-то английским джентльменом из неопределенного времени, но, вероятно, из прошлого. Являюсь ли я частью этого? Видит ли он во мне даму в беде? Находит ли утонченность и необыкновенность в обычной осторожности?

Мой отказ сразу же переехать к нему только подстегивает Даана. Он говорит, что не видит нужды оттягивать. Он не хочет долго быть обрученным. Его родители вручают ему в честь обручения дарственную на роскошную квартиру.

– Мы можем по-своему ее обставить, сделать ее своей, – радостно говорит он. Даан терпеть не может неопределенность, которой считает и обручение.

Я не могу придумать приличный и достаточный контраргумент для его убежденности, что обручение это «подвешенность», поэтому три месяца спустя я выхожу за него в ЗАГСе Челси. Однако, несмотря на эффективность наших сессий познания друг друга, я не уверена, насколько хорошо его знаю. Иногда мне кажется, что я понимаю его чувства, а иногда – нет. Но опять же, насколько хорошо Даан знает меня?

13

Кэй

За двадцать восемь лет до встречи с Дааном

Мне нравится зал ожидания на станции. Когда я в нем, я вспоминаю ту телепередачу, которую смотрела в детстве, о мистере Бенне. Он был таким везучим. Он мог просто войти в примерочную – ладно, надо признаться, в волшебную – и выйти совсем другим человеком, готовым к приключениям просто потому, что сменил одежду. Это, должно быть, очень хорошо, хоть и невозможно, а папа говорит, что надеяться на невозможные вещи бессмысленно и глупо.

– Ты же не хочешь быть бессмысленной и глупой? – спрашивает он. Я качаю головой. Он задает подобные вопросы особым тоном. Я много думала об этом голосе. Что-то вроде наигранно веселого. Смесь голоса, которым девочки в школе бросают тебе вызов что-нибудь сделать, и укоризненным тоном отчитывающего тебя учителя. Он неприятный.

И все же я это делаю. Надеюсь на невозможное.

Мне все еще очень хотелось бы, чтобы этот зал ожидания был для меня примерочной мистера Бенна. Хоть желания, даже те, что загадываешь на день рождения, никогда не сбываются. Мне нужно стать другим человеком по окончании поездки на поезде. У зала ожидания две двери, и я всегда вхожу через одни, а выхожу через другие. Мне не обязательно это делать, это никак не соотносится с платформой, куда прибывает поезд, или чем-либо логичным, я просто это делаю. Чтобы проверить, изменится ли что-то. Изменилась ли я. Изменились ли окружающие. Я никому не рассказывала о моей привычке, папу бы она очень разозлила. Ему хочется, чтобы я мыслила рационально.

– Как мальчик, а не управляемая гормонами и суевериями женщина. Ты же не хочешь быть управляемой гормонами и суевериями женщиной? – Я знала, что нужно говорить нет, даже до того, как посмотрела в словаре значение этих слов. Ничто из этого не было комплиментом. Слова вроде «красивая, рассудительная, умная» – вот это комплименты. Он не уточнял, каких женщин считает «управляемыми гормонами и суевериями». Не думаю, что он имел в виду свою новую жену, Элли. Скорее всего, он говорил о моей маме, хотя он никогда не говорил со мной о ней напрямую. Совсем никогда.

Однажды он сказал мне, что Элли «не суетится», и мне было очевидно, что для него это положительная вещь, так как он сказал это своим добрым, довольным тоном. Наверное, это правда, потому что она родила моего брата, Фредди, еще до свадьбы с отцом и сделала это так тихо, что об этом никто не знал, не считая, пожалуй, папы. Он, полагаю, знал. Просто не рассказал мне.

Фредди очень милый, хотя иногда слегка раздражает, когда не знает, что мне наскучила какая-то игра и просто хочет играть, «опять, пять, пять» звучит, как боевой клич. Его игры, конечно, не настоящие, ведь ему всего два. Ему нравится, чтобы его кружили на руках, отчего мои руки невыносимо болят через какое-то время. Ему нравится пинать мяч, хотя он совершенно не умеет целиться. И когда он в ванной, он любит, чтобы я выливала кружку воды ему на голову. Он считает это до смерти смешным. Но однажды он так сильно смеялся и дрыгал своими пухлыми ножками, что поскользнулся и ударился головой о раковину, и папа просто обезумел. Он так сильно злился. Он тогда навел суету, хотя я думаю, с мужчинами все по-другому. Если они суетятся, это не из-за гормонов, а потому, что они недовольны своими тупыми женами или дочерьми. Правда, Элли не суетилась, но она потом нормально со мной не разговаривала несколько дней, то и дело бросая на меня злые взгляды. Как делают иногда девочки в школе, когда приходишь не в тех джинсах.

У Элли, наверное, бушуют гормоны, потому что она опять беременна (скольких детей они планируют?!). Миссис Робертс, моя преподавательница естественных наук, сказала, что у беременных женщин много «гормональных изменений». Эта информация прозвучала на уроках полового воспитания. Я бы хотела, чтобы мы не проходили его в этом году. Мне очень стыдно, что у папы с Элли все время появляются дети, потому что все в моем классе знают, что они занимаются сексом, когда другие родители очевидно этого не делают. Мне бы хотелось иметь родителей, делающих те же вещи, что и родители других. Например, отчитывать меня за беспорядок в комнате, заказывать по воскресеньям китайскую еду и жаловаться на стоимость школьных поездок. Справедливости ради, мой отец все это делает, но также занимается сексом со своей новой женой. У него есть новая жена.

Живот Элли такой странный. Я не могу отвести от него глаз. Она очень худая во всех местах, но теперь носит эту гору перед собой. Но ей не нравится, когда я таращусь. Она говорит, что я ее «нервирую». Я это тоже проверила в словаре. Опять же, не комплимент. Она говорит, я странная. Я-то?! Это не у меня под свитером гимнастический мяч. Но я все же пытаюсь не попадаться, когда таращусь, потому что отец недоволен, если я расстраиваю Элли.

– Она очень хорошо к тебе относится, – говорит он все время. Словно его слова смогут сделать это правдой.

В зале ожидания есть киоск, продающий чай, кофе и завтраки спешащим в город на работу людям. Но столов нет, это место слишком маленькое. Людям приходится завтракать стоя или брать еду с собой в поезд и надеяться урвать место. Мой любимый завтрак – это бутерброд с беконом. Я обожаю запах теплого потрескивающего жира и жарящегося белого хлеба, он напоминает мне о завтраках, которые готовил мне дедушка в детстве. Обычно за стойкой женщина, но иногда – мужчина. Они из Тайваня. Я знаю, потому что слышала, как мужчина однажды сказал об этом клиенту. Я не знала, где Тайвань, и у меня заняло кучу времени найти его на папином глобусе. Большую часть одного воскресенья, но я не была против, потому что это какое-то занятие.

Пара тайваньцев ставит по радио станцию классической музыки, что, похоже, удивляет пассажиров, всегда выглядящих опешившими, когда вбирают звуки пианино и виолончели вместе с ароматами кофе и жареного хлеба. Это уж точно разнообразие, потому что большинство кафе и магазинов включают только поп-музыку. Мне нравится классическая музыка, потому что она тоже напоминает мне о дедушке, хранившем старые пластинки давно умерших композиторов. Я помню, что он называл их имена – Бетховен, Бах и Шопен – но я не очень различаю, где кто. Мой дедушка умер, когда мне было восемь, что очень грустно. Если бы он был еще жив, думаю, я знала бы, какие произведения писал каждый композитор, и, может, я бы даже не сидела в этой комнате ожидания. Я бы была с ним, вероятнее всего. В его чудесной, теплой гостиной, где было слишком много мебели для ее скромного размера, но зато там всегда пахло солнечным светом и лаком. Приятно.

Очевидно, его смерть расстроила маму больше, чем меня, потому что хоть он был моим дедушкой, он был ее папой, а папы важнее дедушек. Мой отец сказал, что мама чересчур горевала, и это неуважение к памяти дедушки, потому что ему нравилось видеть людей счастливыми и он не хотел бы, чтобы мы плакали. Я не знаю, но я пыталась не плакать перед родителями, потому что каждого это по-разному огорчало. Из-за того, что моя мама так много плакала, он подружился с Элли. Он объяснял, что это не его вина.

Думаю, я пошла в дедушку, потому что мне тоже нравится видеть людей счастливыми. Я считаю себя человеком, который счастлив, когда остальные счастливы. Не вижу в этом ничего плохого.

Залы ожидания – неспокойные места; люди в них всегда какие-то дерганые. Полагаю, они беспокоятся, что пропустят свой поезд. Я знаю, что я беспокоюсь, но не о том, что поезд опоздает, а что, если его отменят? Что мне тогда делать? Куда идти? Но мне все равно нравится это место. Здесь я чувствую себя в безопасности, не в одном и не в другом месте, просто там, где я могу быть собой. Сегодня дождливо, поэтому плиточный пол усеивают лужицы воды, что всегда сложно для дам на высоких каблуках, и вокруг неловко отряхиваются зонтики, разбрызгивая на меня дождь. Даже при этом, я думаю, что тут я счастливее всего, потому что здесь не нужно никого радовать, кроме себя.

Поездка начинается хорошо. Поезд прибывает вовремя. Мне достается место без соседа, и никто не разговаривает со мной, даже не улыбается в моем направлении. Лучше, когда они этого не делают, потому что мне запрещено разговаривать с незнакомцами, но некоторые из них это женщины, похожие на бабушек; думаю, они не знают правила, что с детьми нельзя разговаривать. И тогда мне стыдно, потому что мой выбор а) показаться грубой, игнорируя их или б) заговорить с ними, нарушив правила. Все идет наперекосяк, когда никто не встречает меня с поезда. Меня забирают не всегда. Иногда мне приходится ехать на автобусе, но я думала, что сегодня папа меня встретит. Он так сказал. Поэтому теперь мне нужно подумать а) поехать на автобусе, но что, если он в пути и прибудет, а меня уже нет. Это его разозлит. Или б) подождать его на станции, но уже темнеет и скоро отбывает последний автобус, если он не придет и я пропущу последний автобус, у меня будут серьезные проблемы.

Я сажусь на автобус.

От автобусной остановки до папиного дома идти десять минут. «Пустяк», говорит он, хотя я никогда не видела, чтобы он ездил на автобусе. Он ездит на BMW. Теперь идет сильный дождь, поэтому я иду как можно быстрее, иногда пускаюсь бегом, хотя сложно бежать с чемоданом. Я добираюсь за семь с половиной минут. Я засекла время.

Я тихо вхожу, отперев дверь своим ключом. Я видела в новостях репортаж о детях-беспризорниках. Мне от него было немного грустно. До того, мне казалось, что наличие собственного ключа делает меня взрослой, но теперь я вру насчет него своим друзьям, чтобы они не посчитали меня странной. Я притворяюсь, что меня тоже кто-то ждет с молоком и печеньем.

Я снимаю обувь и пальто у двери, потому что я уж точно не хочу накапать на блестящий плиточный пол. Я отношу их и свой чемодан наверх, не желая ничего оставлять под ногами, ведь это просто эгоистично и предвещает неприятности. На втором этаже из спальни папы и Элли доносятся звуки. Я знаю, что мне нужно прокрасться мимо их комнаты незамеченной, потому что я не глупая и опознаю эти звуки. Звуки секса это еще хуже, чем звуки ссоры. Дверь их спальни открыта. Это плохо по двум причинам а) есть большой шанс попасться и б) я могу увидеть их, а это мерзко!! Я пытаюсь смотреть в пол. Правда пытаюсь. С чего бы мне хотеть это видеть? Но почему-то мои глаза не слушаются мозга и я невольно поглядываю в ту сторону. Я даже не знаю, почему не смогла сдержаться. Это абсолютно ужасно. Хуже, чем я представляла. Я вижу волосатый зад моего отца, движущийся поступательными движениями возле женщины, которая не лежит на спине, как на картинках в школьном учебнике – Элли стоит на четвереньках. Они все неправильно делают. И звуки, издаваемые ими – пыхтение, крик, учащенное дыхание, словно они уже вечность бегут – доказывают это! Он делает ей больно.

Но что-то другое еще более неправильно. Женщина с моим отцом – не Элли. У нее совсем другая фигура. Для начала, она не беременна, у нее огромные сиськи и мой отец хватает их с таким же энтузиазмом, как карамелизированный арахис, когда Элли высыпает его в миску в качестве угощения.

– Ох, – говорю я невольно. Должно быть, получилось довольно громко. Может, я закричала. Я должна была, чтобы меня услышали сквозь их стоны. Женщина поворачивается, видит меня у входа и начинает отползать от отца, хватая простынь и прикрываясь. Папа сначала меня не замечает, бросаясь к ней со смехом и словами: «Иди сюда, маленькая шалунья!».

Я забегаю в свою спальню, захлопнув за собой дверь.

Когда отец приходит ко мне немного позже, я не сижу на кровати. Теперь кровати вызывают у меня странные чувства. Я сижу на полу, опираясь о батарею. Тепло меня успокаивает.

– Как в школе? – спрашивает он.

– Нормально, – говорю я как обычно.

– Хорошо, хорошо. – Я жду, что он скажет мне пойти помыть руки, спуститься вниз накрывать на стол.

– Кто она? – быстро спрашиваю я, прежде чем могу передумать. Думаю, я заслуживаю знать. Не то чтобы я была лучшей подругой Элли, но если у меня будет новая мачеха, я хочу, чтобы меня предупредили заранее.

– Никто. Ничто, – говорит папа. Он не смотрит на меня. Глядит на стену у меня над головой.

– Ничто? – неуверенно повторяю я, растерявшись.

– Есть женщины, на которых женятся, а есть те, с которыми делают это.

– Ты имеешь в виду, делают секс? – Я хочу дать ему знать, что я не ребенок. Я понимаю.

– Занимаются сексом, да, – поправляет он, и мне стыдно, что я выдала свою необознанность во всем этом. – Женщины, на которых женятся, это что-то. А другие – ничто. Запомни это. Я хочу, чтобы моя дочь это понимала.

Я поеживаюсь. Мне кажется, будто я сделала что-то не так, но не знаю, что именно. Конечно, на самом деле это он поступил неправильно.

– Теперь мой руки и спускайся накрывать на стол. И, дорогая, очевидно, так как та женщина была никем, нам не нужно упоминать об этом при Элли. Это останется между нами.

Он редко зовет меня «дорогой», я не могу этому не порадоваться.

14

Детектив-констебль Клементс

Четверг, 19-е марта 2020

В участке Таннер возвращается за свой стол, так как другой старший офицер передал ему ворох дорожных штрафов, которые нужно проработать. Клементс едва ли замечает свое окружение; оно настолько знакомо, что кажется незначительным. Сворачивающиеся плакаты на стене, расписывающие правила и рекламирующие горячие линии, больше не привлекают ее внимание. Она не знает, стены бежевые или серые. Но она все еще замечает запахи – сегодня участок пахнет мокрой одеждой и грязью; утром прошли два неожиданных ливня. Иногда здесь витает энергия, затмевающая зрение, слух, обоняние; иногда она может просто чувствовать. Опасность или предвкушение. Вызов. Многие ее коллеги прилипли взглядами к телефонам или мониторам, поглощая новости о карантине в европейских городах. Обычным людям говорят оставаться дома, делать так-то. Они заперты, не совсем как преступники, но… У Клементс это в голове не укладывается. Это слишком дико. Ее пронзает ощущение безотлагательности. Ей нужно найти Ли Флетчер.

Клементс быстро подходит к столу и начинает заполнять документацию. Существует миф, что полиция относится к любому делу о пропаже человека, если речь не идет о ребенке или предполагаемом преступлении, как вне их полномочий. Это неправда.

Клементс хочет найти эту женщину, вернуть ее домой – если этого хочет Ли. Она загружает собранные личные данные: имя, возраст, супружеский статус, когда ее в последний раз видели, описание внешности. Детектив прикрепляет фото, отмечая, что Ли Флетчер красивая. Это не должно иметь значения – на самом деле не имеет – разве только дело превращается во что-то большее, чем пропажа человека, и оказывается в газетах. Тогда это будет иметь значение. Публика всегда больше сопереживает красивой женщине, чем невзрачной, хотя эта слегка старовата, чтобы привлечь внимание нации. Женщинам старше двадцати семи нужно намного больше стараться для существования, даже быть убитой недостаточно, чтобы вызвать сочувствие, если ты не милая. Клементс вздыхает, недовольная миром. Недовольство – это неплохая реакция; она означает, что у нее еще остались силы бороться. Иногда она приходит в ярость, ей хочется бить и пинать невидимые стены, ограничивающие, теснящие, разрушающие. В другие дни она впадает в апатию. Такие дни хуже всех.

У Ли Флетчер длинные темные волосы. На фото блестящие локоны явно только что побаловали укладкой. Ее губы накрашены бледно-розовой помадой, но больше макияжа практически нет. Ей он не нужен. У нее густые и восхитительные ресницы, чистая кожа и морщинки виднеются только у глаз. Клементс думает, исчезнувшая женщина называла их морщинками смеха, избегая неприятного описания «гусиные лапки». На снимке она широко улыбаетсся. Но есть что-то в ее проникновенных карих глазах, заставляющее Клементс задуматься. Она выглядит утомленной. Большинство работающих мам выглядят усталыми – это данность – но здесь что-то посерьезнее. Она выглядит изможденной. Замученной.

Клементс качает головой. Иногда она думает, не слишком ли у нее развито воображение для полицейской. Ей нужно следить за этим. Вполне возможно, она преувеличивает.

Внезапно Клементс ощущает тяжесть руки на спинке ее кресла, кто-то наклоняется слишком близко – предоположительно, чтобы посмотреть в ее экран – на самом деле попросту вторгаясь в ее личное пространство просто потому, что может. Она мгновенно узнает размеры и запах детектива-констебля Моргана. Не глядя на него, она знает, что у него между зубов или в бороде остались кусочки еды. Его рубашка натянута на бледном рыхлом животе, обросшем темными волосами. Морган больше не привлекателен, но Клементс признает, когда-то он мог обладать определенным очарованием. Прежде, чем его уверенность преобразилась в хамство, а мышцы трансформировались в жир. Вторжение в личное пространство – и, вероятно, намного большее – это его прием, который он применял больше двадцати лет, и никакие тренинги по уместному поведению на рабочем месте уже его не изменят. Если на то пошло, она посещала с ним такие занятия и слышала, как он окрестил их «безумной политкорректностью, ничего более, чем детище женоподобных либералов». Он просто душка. Она, наверное, ненавидела бы его, если бы он не был таким хорошим копом.

– Как оно, Морган? – здоровается Клементс. Она отъезжает от него на кресле, едва не проехавшись по его ноге, но заставив отпрыгнуть от нее.

Он выпрямляется, прогибает спину.

– Сегодня, должно быть, такой день. – Ему нравится бестолково начинать разговоры, заставлять других задавать вопросы, что почему-то делает его более интересным и увлекательным, чем есть на самом деле.

– Какой день? – послушно спрашивает она.

– Исчезнувших женщин. Я только что тоже принял заявление. – Клементс холодеет, ее дыхание замирает, но она умудряется ограничить свой ответ лишь приподнятой бровью. Итак, он действительно вчитывался в ее экран. Но это не значит, что он не пытался о нее потереться, а просто доказательство, что несмотря на стереотипы он может делать несколько дел сразу.

– Да ну. Кто? Где?

– Кэй Янссен. Ее муж сообщил о пропаже. Ей немного за сорок, босс.

Клементс не начальница Моргана. Она даже не старше него рангом. Они на одном уровне. Однако она на пятнадцать лет моложе и с большей вероятностью сдаст экзамены и получит повышение, а он, вероятнее всего, уже не продвинется. Использование титула «босс» пронизано сарказмом. Он не воспринимает эту «девчушку» как ровню. Это все из-за ее груди. Не то чтобы она была особенно примечательной. Не особо большая или маленькая, но ее существования – доказывающего, что она женщина – достаточно, чтобы убедить Моргана, что Клементс по определению ниже его. Поэтому он смеется над мыслью, что однажды она будет выше него по званию. Он шутит об этом сейчас, чтобы когда это случится в действительности, это не казалось угрожающим или даже важным.

– Муж звучал пафосно, может, иностранец. Датчанин? С такой-то фамилией – Янссен. Некоторые иностранцы говорят так вычурно, что кажутся больше англичанами, чем мы, а? Я как раз собираюсь к нему, поговорить лично. Чтобы разобраться.

– Не возражаешь, если я его возьму? – Клементс пытается не выдать свой энтузиазм. Если он поймет, что она очень хочет это дело, он воспримет это как услугу ей. А если он сделает ей услугу, она будет ему должна.

– Думаешь, они связаны?

– Возможно.

Морган почесывает живот, выглядывает в окно. Снова идет дождь.

– Валяй, – говорит он.

15

Детектив-констебль Клементс

Клементс не утруждается взять Таннера с собой. Ей нужно отдохнуть от ее уважаемых коллег-мужчин: их пота, их мнений, их глупых предположений. Не в первый раз ей хочется, чтобы в ее подразделении было больше женщин.

Она прибывает по адресу, который ей дал Морган, в три часа дня. Дом у реки, один из тех дорогих кварталов с квартирами по несколько миллионов фунтов, в одном шаге от делового района. Она немного удивлена, так как городские легенды гласят, что в них никто не живет, что их все раскупили русские олигархи, не желающие жить в Англии, но стремящиеся обезопасить свои деньги и поэтому вливающие их во что-то существенное за границей. Бездушный механизм. Эта часть Лондона сильно отличается от той, где она была ранее. Всего несколько миль расстояния, но в реальности – они из разных миров. Дом Ли Флетчер находится прямо в середине рядов идентичных викторианских домов с крыльцом, на улице, которой только предстоит реновация. В какой-то момент, это, вероятно, превратится в еще один район для людей с кучей денег. По прикидкам Клементс, улица Флетчеров в последний раз перестраивалась в семидесятых. Тогда ее изначальные черты – витражи, створчатые окна, выложенные черно-белой плиткой дорожки – были вырваны и выкопаны. Заменены уродливыми практичными вариантами – металлопластиковыми оконными рамами и дверями, цементными дорожками. Их улица не очаровательная и не представляет интереса для риелторов, но и не без своих преимуществ.

Она оживленная из-за постоянного потока машин и пешеходов. Это такая улица, где группки угрюмых подростков зависают на низких оргаждениях вокруг клочков земли, которые здесь называют садом, усталые родители носятся с детьми на футбольные тренировки, готовые заплатить немного больше за молоко, так как тогда гарантированно смогут поболтать с человеком за стойкой. Это район, где контейнеры для переработки мусора переполнены, краска на дверях трескается и осыпается. Возникает ощущение, что жители этой улицы слишком стеснены во времени и деньгах, чтобы собственноручно что-либо переделывать. Однако есть что-то привлекательное в этом неизменном обществе. Здесь все дети учатся в одной местной школе, а жители не сгоняют подростков с заборов, потому что негласно признают – они могли бы заниматься чем-то похуже в другом месте.

Район Кэй Янссен безупречен. На тротуарах нет мусора, вокруг раскинулись пешеходные дорожки, фонтаны и зеленые зоны. Хотя не видно ни одой души, наслаждающейся этими благами. Клементс озирается и вздрагивает, похолодев от ощущения изолированности. Она бы лучше жила среди осыпающейся краски и улиц, наполненных жизнью. Эта разжиженная атмосфера богатства парадоксально удушающая. Клементс звонит в дверь и ее впускают в большое стеклянно-мраморное фойе, где ее приветствует мужчина за пятьдесят, сидящий за столом консьержа. Это придает месту сходство с отелем, а не домом.

Клементс показывает свой значок.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает консьерж, которому не удается скрыть возбуждение от визита полиции на территорию. Полицейские не ожидают радости и искренних приветствий от большинства людей, но они всегда могут рассчитывать на теплый прием от проныр. Клементс спрашивает о мистере Янссене.

– Он вас ожидает?

– Да.

– О, я надеюсь, ничего не случилось, – консьерж ведет себя наигранно подобострастно, но Клементс не осуждает. Она думает, что это может быть необходимой частью работы, где приходится все время подлизываться к богатым и властным людям. Очевидно, что-то случилось, если объявилась полиция, если только это не переодетая стриптизерша. Клементс не похожа на стриптизершу. Она не отвечает, просто вежливо улыбается. Она хочет его на своей стороне на случай, если ей позже понадобится его помощь; из проныр часто получаются отличные свидетели, но она пока ничем не хочет с ним делиться. Через мгновение он сдается, понимая, что ему из нее ничего не выудить, и звонит мистеру Янссену. После короткого разговора он говорит:

– Вам нужно просто ввести код. Наберите 1601 и лифт поднимет вас прямо в пентхаус Янссенов. – Клементс благодарно кивает и направляется к лифту.

Как и обещано, двери лифта открываются прямо в пентхаус, предоставляя любому посетителю вид на огромную и невероятно роскошную квартиру. В ней также темно, свет исходит только из горстки настольных ламп – а из-за размеров помещения, они не слишком освещают пространство. От масштабов и изящности у Клементс захватывает дух. Она нечасто натыкается на людей, живущих так богато.

– Я думала, минимализм уже в прошлом, – бормочет она себе под нос.

Она иногда так делает, когда работает в одиночестве. От звука голоса ее окружение кажется менее угрожающим, даже если он принадлежит ей. Она автоматически оглядывает по большей части открытое пространство. В нем есть несколько жилых зон. Гостиная, столовая, кабинет и кухня. Все просторные. Есть четыре двери, ведущих в отдельные комнаты. Предположительно, спальни и ванные.

Большинство людей живут как Ли Флетчер, в уютном бардаке. Они хотят наполнить свои дома цветами, винтажными ковриками и зеркалами, бесконечным колчеством разрозненных изображений на стенах. К этому месту это не относится. Хотя, замечает Клементс, нужно много вещей, чтобы заполнить эту квартиру – очень много. Поэтому, возможно, минимализм – это правильный выбор. Стены окрашены в темно-серый. Все полы устелены темным деревом или мрамором, мебель разных оттенков графита. Из теней выходит мужчина. Клементс не так легко напугать, но она все равно вздрагивает. Мужчина, высокий и широкий, смахивает на медведя. Он нависает над ней. Ее нервирует не его размер, а его эмоциональное состояние. Она сразу же замечает, что он пил, возможно, плакал, он выглядит взволнованным, встревоженным.

– Мистер Янссен?

– Даан Янссен. Спасибо, что пришли. – Он протягивает руку и это, несмотря на его эмоциональное состояние, подчеркивает его безупречные, непоколебимые манеры, которые зачастую вбивают детям в головы с раннего возраста и потом они всегда превозмогают все – теплоту, искренность, взволнованность. Несомненно, какой-то директор или, возможно, его отец твердили ему, что «манеры делают человека». Может, они и правда не дают нам упасть до животной дикости, думает Клементс.

У него твердая хватка.

– Входите, входите. – Он ведет ее в кухонную зону. Клементс знает, что даже в таких потрясающе шикарных квартирах кухня все равно является сердцем дома. Хотя она не видит никаких признаков готовки; на всех поверхностях нет разбросанных вещей и они сверкают как новые. Нет ни приправ, ни посуды, ни столовых приборов – ни чистых, ни грязных. Это похоже на дом для демонстрации. Она замечает блестящий ноутбук, открытый и включенный, излучающий голубой свет в темноте. Единственная вещь на виду, несущая хоть какую-то пищевую ценность, это бутылка солодового виски рядом с пустым стаканом. В стакане тает лед, так что из него уже пили. Дребезжание льда указывает, что алкоголь выпили достаточно быстро. Даан Янссен наливает себе еще одну щедрую порцию и поворачивается к Клементс, тряхнув бутылкой в ее сторону. – Хотите?

– Я при исполнении, мистер Янссен. – И сейчас середина дня. Но это она не озвучивает.

– Да, конечно. Извините. Пожалуйста, называйте меня просто Дааном. – Клементс кивает, но сомневается, что так сделает. Лучше держать дистанцию, по крайней мере сначала. Иногда бывает полезным установить близость, но ей нравится решать, когда это будет целесообразно. Морган был прав, акцент Даана Янссена едва заметен. Его иностранное происхождение можно определить только по его безупречной манере. Есть что-то в его элегантной, хорошо сидящей одежде – он все еще не снял пиджак, хотя он у себя дома – и его точных, но отрывистых предложениях, что намекает на не совсем британскую формальность, инаковость. Может, его особый тип красоты также его выдает. Людям кажется, что раз она полицейская и ведет расследование, то она невосприимчива к вещам, привлекающим других женщин, но это не так. Клементс видит привлекательных мужчин и замечает их так же, как любая тридцатипятилетняя женщина. Просто она также задумывается, не являются ли эти красивые мужчины ворами, поджигателями, мошенниками.

Убийцами.

Даан Янссен очень привлекательный мужчина. Он высокий, статный, зеленоглазый и светловолосый; волосы достают до его воротника, слегка длиннее, чем у большинства мужчин его возраста (она бы сказала, ему под сорок). У него точеные острые скулы. Даже если бы он не стоял на кухне своего гигантского лондонского пентхауса, было бы видно, что он состоятелен. Если бы Клементс увидела его на одном из сайтов знакомств, где она иногда – в приступе оптимизма, превозмогающего опыт – регистрируется, она бы точно свайпнула вправо. Но он бы никогда не был на сайте знакомств. Не этот мужчина. Не возникло бы нужды. Если бы она хотела заполучить его, ей бы пришлось преодолеть гору других женщин. Несомненно, имено так и сделала Кэй Янссен. Клементс не терпится взглянуть на ее фото. Она полагает, его жена будет ледяной красавицей, такой же высокой, светловолосой, возможно, андрогинной. Уж точно подтянутой, стройной.

Сегодня день богат на горячих мужей, потерявших жен, потому что Марк Флетчер тоже привлекателен. У него карие глаза, почти иссиня черные волосы лишь с толикой седины на висках. У него крепкое, мускулистое, почти коренастое телосложение, отчего он выглядит очень сильным. Клементс увидела в нем человека, всегда любившего спорт и не позволявшего себе потерять привычку поддерживать форму. Вероятно, он катается на велосипеде, бегает, возможно, теперь таскает железо в зале, а в детстве играл в регби и футбол и, вполне вероятно, возглавлял команды. До Ли за Марком наверняка увивались другие женщины. Но не те, которых соблазняют кредитные карты – женщины, желавшие завести семью, где муж будет катать их детей на плечах, играть с ними в мяч, ставить палатки. Если бы Клементс нужно было делать поспешные заключения – что иногда случалось – она бы сказала, что Марк Флетчер – семьянин, а Даан Янссен больше ловелас.

Она выбрасывает привлекательность этих мужчин из головы и возвращается непосредственно к работе. Возможно, этим она отличается от других женщин, и, может, поэтому она никогда не поддерживала длительных отношений – она никогда еще не встречала настолько привлекательного мужчину, что он мог полностью отвлечь ее от работы. Семьянины, ловеласы, никто не доставит ей такого удовольствия, как раскрытое дело.

– Вы звонили касательно своей жены, – говорит она.

– Мне стоило позвонить раньше.

– Что ж, теперь я здесь. – Клементс вытаскивает блокнот. Она начинает со стандартных вещей: имени, возраста, затем: – Так когда вы в последний раз видели свою жену?

– Утром прошлого четверга.

Она мысленно задерживает дыхание.

– Неделю назад? – Она пытается не выдать осуждение в своем тоне.

– Да.

– Но вы ждали до этого момента, чтобы сообщить о пропаже? – Невозможно не слышать отголосок такого же вопроса, заданного ранее днем Марку Флетчеру. Какого хрена творится с этими мужчинами, теряющими своих жен? Почему они так долго не беспокоятся? Клементс думает, в следующий раз, когда будет романтизировать великий институт брака, она напомнит себе об этих разговорах.

– О, но она не в то время пропала, – говорит Даан, прерывая ее размышления. – Нет, конечно нет. Она была у своей матери. Ее мать очень больна. Кэй посвящает много времени уходу за ней. Мать Кэй – Памела, Пэм – в доме престарелых на севере Англии. Кэй остается с ней там.

– Понятно. В таком случае, когда вы в последний раз связывались с женой? Вы разговаривали по телефону, пока она навещала мать?

– Да. В последний раз мы созванивались в воскресенье днем.

– И ничего с тех пор?

– Мы переписывались в WhatsApp. Я получил одно сообщение в обед.

– То есть вы на связи с женой? Ее просто нет дома. Это не исчезновение, – Клементс слишком поторопилась, приехав сюда. Ей стоило сначала позвонить, уточнить факты. Она сделала поспешные выводы, вернувшись из дома Ли Флетчер, подумала, что в этом есть связь. Ей нужно заниматься тем делом, а не растрачивать время здесь.

Даан поднимает руку, чтобы не дать ей уйти, удержать ее внимание.

– Только вот я не думаю, что переписываюсь со своей женой. Именно поэтому я вернулся домой и решил позвонить вам.

– Что?

– Мне кажется, кто-то притворяется моей женой. – Клементс невольно бросает взгляд на стакан с виски. Он пьян, что ли? Стоит ли его вообще слушать? – Она звонила мне в воскресенье, Памела подхватила инфекцию, Кэй о ней беспокоилась. У Пэм альцгеймер. Она иногда подхватывает жуткие инфекции мочевыводящих путей.

Что-то в том, как он объясняет проблемы со здоровьем ее матери, заставляет Клементс проникнуться к нему симпатией. Она садится на барный табурет и дает ему время договорить. – Потом в понедельник, когда я ее ждал, она прислала сообщение: «Не могу сейчас вернуться домой». Очень короткое. Я сразу ей позвонил, хотел проверить, в порядке ли она. Она единственный ребенок в семье. На нее много свалилось. Но она не взяла трубку. Я просто решил, что ей пришлось отключить телефон.

– Это случается в больницах.

– Да, но не так часто в домах престарелых. Раньше такого не было. Я оставил сообщение, спросил, ухудшилась ли инфекция. Она просто отправила односложный ответ. «Да». Я позвонил ей снова, и она опять не ответила. В общем, в следующие несколько дней мы переписывались. Но что-то было немного не так. Знаете, не похоже на нее.

– Ее мать очень больна, – говорит Клементс, будто это все объясняет.

– Да. Я тоже так себе говорил. Я звонил ей несколько раз, обычно мы созваниваемся каждый день, когда она уезжает, но каждый раз звонок отправлялся на автоответчик, а она ни разу не перезвонила. Она просто писала, что все слишком сложно, что она слишком занята, не может говорить. Она не вдавалась в детали происходящего, не говорила о прогнозах или лечении. Она изъяснялась неопределенно и коротко. На нее это не похоже. Ей нравится говорить. – Он улыбается собственной шутке, может, из-за воспоминания о своей болтливой жене. – У нас на вторник были приглашены гости. Она ни разу не упомянула об этом. Я думал, она уточнит, что она предпочитает – чтобы я все отменил или принял их без нее.

– Со всеми свалившимися на нее проблемами, не могла ли она забыть об этом?

– Возможно. Вчера я решил, что ей не стоит справляться в одиночестве, ей нравится быть независимой, но всем нам иногда нужна помощь, не так ли? – Клементс кивает. Это правда. – Поэтому я решил навестить их с Пэм. Я написал и попросил адрес, потому что никогда там не был. Я осознал, что не знаю, где это. Где-то в Ньюкасле, но Ньюкасл большой. Она не ответила.

Даан смотрит на Клементс, его пронизывающий взгляд выжидает ее реакции. Возмущение, подозрение? Она не знает, что ему сказать. У его жены в данный момент другие приоритеты. Ему нужно с этим смириться.

– Вы звонили в дом престарелых, чтобы уточнить их адрес?

Даан нетерпеливо качает головой, понимая, что полицейская еще не согласилась с его убеждением в пропаже жены.

– У меня нет номера.

– Вы могли бы его найти.

– Я не знаю, как это место называется.

– Понятно.

– Потом я подумал, может, я могу найти его, покопавшись в ее вещах. Вдруг там есть чек или какие-то письма из дома престарелых.

– Не похоже, что здесь много вещей. – Клементс оглядывается по сторонам.

– Да, нам нравится минималистичный дом, поэтому я не слишком удивился, когда не нашел бумажных чеков. Мы выступаем за охрану окружающей среды. Мы стараемся вести документацию онлайн. – Клементс подавляет вздох; он звучит, будто ожидает поздравлений из-за этой обычной привычки. Клементс как и все пытается беречь природу, поэтому не знает, почему ее так сильно раздражают люди, заявляющие, что они беспокоятся об окружающей среде. – Я вошел в ее почту, порылся там. – Детектив вскидывает брови. Технически, читать чужую почту это правонарушение – надо признать, оно вряд ли приведет к разбирательству, но это вторжение. Он невозмутимо пожимает плечами. Уверенно. – У нас есть пароли друг друга. Мы не из тех пар, что хранят секреты. Я не нашел писем из дома престарелых или даже медицинской карты ее матери. Я вошел в ее учетную запись мобильной связи и проверил ее последний платеж по счетам. Я думал, там найдется номер. Когда она со мной, она первым делом звонит им по утрам, чтобы узнать, как Памела спала, а потом вечером, чтобы проверить, спокойно ли у нее прошел день.

– Из вас получился бы хороший детектив.

Он пожимает плечами. Он привык слышать, что он в чем-то хорош. Для него это не имеет значения. Ему не нужно, чтобы ему это говорили – он это сам знает.

– Но вот в чем дело, в ее телефонных записях нет исходящих звонков ни на один номер, кроме моего.

– Что?

– Ну, никаких личных звонков. Ни в дом престарелых, ни друзьям, только в несколько ресторанов, куда мы ходили, в ее парикмахерскую, декораторам и все такое. Я проверил каждый ее звонок – один за другим – за последние шесть месяцев, но она ни разу не звонила знакомым. Вот, посмотрите. – Он тянется к ноутбуку, вбивает что-то со скоростью света и открывает список звонков. Ему присущи такой же энтузиазм и действенность, как членам Великолепной пятерки Энид Блайтон. Клементс всегда скептически относилась к сыщикам-аматорам. Она также начинает сомневаться в его утверждении, что у них в паре нет секретов.

– Это само по себе мало что значит. Мне нужно лично проверить номера. – Первое предположение Клементс – у Кэй Янссен два телефона. – Даан, ваша жена работает?

– Нет.

– У вас есть дети?

– Нет.

– Что она написала последним? В сегодняшнем сообщении?

– «Я в порядке, тебе не нужно приезжать».

– Как давно вы женаты?

– В прошлом декабре было три года. – Самые длинные отношения детектива длились восемь месяцев. Она качает головой, это почти неуловимое движение. Она не знает, как люди это делают. Живут вместе день за днем, не надоедая и не сводя друг друга с ума. Не убив друг друга. Но потом, думает она, может, они не справляются. Некоторые все же убивают друг друга. Даан Янссен продолжает, ему не терпится поделиться своим беспокойством: – Я решил составить список домов престарелых в Ньюкасле. Я проверил информацию в Интернете. Очень тщательно. Я позвонил в каждый. Я могу дать вам и этот список. Я не нашел место, где имеется женщина по имени Памела Гиллингэм. Никто не слышал о Кэй Янссен. Я обзвонил все частные и общественные учреждения. Ничего. И есть еще одна вещь. У нее отключено приложение «Найти iPhone».

– Вы звонили ее друзьям?

– Без ее телефона я не знаю, как связаться с ее друзьями.

– У вас нет их номеров? Ни одного из них?

– У нее не так много друзей. Она часто упоминает о женщине с ее занятий по лепке, Сунаре. Сунара Бегум, кажется, но у меня нет ее номера. Есть несколько друзей с университетских времен – Джинни, Эмма, Алекс – но они не живут в Лондоне. Она иногда ездит с ними на выходные в спа или что-то вроде того. Не я с ними дружу. Понимаете? Я не хочу сказать, что они мне не нравятся. Я просто их не знаю. Кэй очень занята своей матерью. Она предана и это занимает большую часть ее времени. Она также поддерживает меня в моей роли. У нас богатая социальная жизнь, связанная с моей работой и друзьями.

– Вы звонили им?

– Я не хочу поднимать суматоху.

Клементс кивает, пытаясь казаться сочувствующей. Она не знает, что ему сказать. Если бы Кэй Янссен работала, она могла бы предположить, что у нее есть второй рабочий телефон и что, возможно, Кэй не слишком соблюдает правило не делать личных звонков с рабочего телефона, и звонит в дом престарелых с него. Даан прав, что-то не так, но Клементс не считает, что женщина пропала, она, скорее всего, проводит милые выходные со своим любовником, которые затянулись дольше ожидаемого. У изменщиков часто по два телефона. Это стандартная практика. Детектива внезапно охватывает ненависть к ее работе. В тот момент ей кажется, что она нянька. Женщины, бросающие своих красивых, но самовлюбленных мужей, это не задача полиции. Она решает, что лучше всего закончить разговор обещанием навести справки. Рано или поздно Даан получит известия от жены. Может, слезное признание, что она встретила другого или резкое «пока, не хочу с тобой быть». В любом случае, это не ее дело. Это не полицейское дело.

– Что ж, мы это оформим, – говорит она. – Проверим телефонные записи. Разошлем объявление о пропаже человека.

– Вам нужна фотография?

– О, да, конечно.

Даан мгновенно открывает снимок на телефоне, сует ей его под нос.

– Это ваша жена? – спрашивает она.

– Да.

Клементс ожидала какую-то высокую блондинку, но Кэй Янссен совсем не такая, какой она ее представляла. Она улыбчивая брюнетка с карими глазами. Она знакома ей.

Клементс смотрит на фото Ли Флетчер.

16

Фиона

Четверг, 19-е марта

Когда в дверь звонят, Марк с Фионой подпрыгивают со стульев на кухне и спешат к двери, как скакуны, пустившиеся наперегонки. Фиона думает, Марк наверняка отчаянно надеется, что полицейские были правы, что Ли вернулась домой. Марк позвонил Фионе после визита полиции, чтобы сообщить ей новости. Не то чтобы он мог сказать что-то точное. Он сказал, полиция, похоже, считает, что Ли скоро вернется домой. Что они не слишком обеспокоены. Что женщины – предположительно, и мужчины тоже – иногда берут несколько выходных от своей семьи после ссор. Они были довольно убедительны; уверены, что она вернется целой и невредимой.

– Что ж, мы все на это надеемся, – мягко сказала Фиона. Затем тихо предложила: – Хочешь, я приеду? Мы можем вместе дождаться новостей?

Ей было невыносимо сидеть одной у себя на кухне. Но она знала, как бы плохо и тревожно ей ни было, Марку в сотни раз хуже. Мальчики, должно быть, обеспокоены, растеряны. Она хотела их утешить по возможности.

Фиона любит Оливера и Себастьяна, они ей почти как родные. Они были в ее жизни столько же, сколько Ли была в их. Когда они были помладше, они называли подруг тетушкой Ли и тетушкой Фи. Когда Ли стала «мамочкой», Фиона оставалась тетушкой Фи еще несколько лет, но они это уже перерасли. И все же, как бы она их ни любила, она должна признать, что с ними было сложно этим вечером. Хорошо, что она зашла. Ее присутствие несомненно разрядило ситуацию.

Мальчики были рады ее увидеть. Себ, менее сложный из двух, крепко ее обнял, но потом рассказал о своем дне в относительно привычной манере. Он наивно надеется, что мама появится в любой момент. Реакция Оли более неоднозначная. Он угрюмый в присутствии отца, будто обвиняет его.

– Я уверена, все в порядке, – повторяет Фиона, потому что так люди говорят в подобных ситуациях. Она хочет казаться оптимистичной, но она лжет, чтобы защитить мальчиков. Очевидно, что с Ли случилось что-то плохое. Ли не присуща безответственность. Она бы вернулась, если бы могла. Если бы у нее был выбор. Она не связывалась с мальчиками несколько дней. Фиона предложила Марку обзвонить больницы. – Не хочу тебя пугать, но нам нужно взглянуть на факты. Просто она бы так не поступила. У меня до сих пор это в голове не укладывается.

Марк в коридоре перед Фионой, она заглядывает через его плечо и видит силуэты полицейского в фуражке и женщины у двери.

– Вы ее нашли? – спрашивает Марк, распахивая дверь.

Женщина с сожалением качает головой.

– Мы можем войти?

Они все пробираются в маленькую гостиную. В ней бардак, но на кухне еще хуже. Надо отдать ему должное, Марк смог приготовить спагетти болоньезе на ужин мальчикам; однако у него явно не хватило сил все помыть, поэтому кухня – неподходящее место для разговора. Фиона разрывается, ей хочется восстановить порядок, но она опасается выглядеть так, будто вмешивается. Вместо этого она просто откупорила бутылку Бордо, принесенную ею же. Она думала, это более непосредственное проявление поддержки. Но она приберется сегодня вечером перед уходом. Она, возможно, предложит Марку, немного поубирать в доме завтра. Всем становится лучше после уборки. Ну, Фионе уж точно. Ли всегда подшучивала над ней за это, говорила, что у Фионы ОКР. У нее неожиданно скручивает живот от мыслей о Ли. Это слишком ужасно.

– У вас есть какие-то новости? – спрашивает Марк. Его лицо натянуто, как и нервы, от ожидания. – Нам нужно было обзвонить больницы? Или вы это сделали?

Они не отвечают напрямую, но у них очевидно есть новости, зачем бы еще им приходить сюда в такой поздний час? Кроме того, Фиона замечает в них определенное настроение, они кажутся взволнованными. Что это значит?

– Каково полное имя вашей жены? – спрашивает женщина.

– Ли Энн Флетчер. Я вам уже говорил.

– Она никогда не пользуется другим именем?

Марк качает головой. Он выглядит заинтригованным.

– Что ж, ее настоящее имя Кэйли. Было, – услужливо встревает Фиона. Марк и полицейские быстро поворачиваются к ней. Фиона не знает, как представиться. Она никогда не имела дел с полицией. Она кратко, почти жалко машет рукой, и тут же об этом жалеет. Она не хочет показаться глупой, фривольной, потому что ситуация очевидно противоположная. Она быстро опускает руку. – Меня зовут Фиона Филлипсон, лучшая подруга Ли. Мы тесно дружим больше двадцати лет.

Фиона знает Ли дольше, чем Марк. Она не добавляет этого вслух, ей не нужно, она знает, что полицейская поймет ее заявление, ее верность. Любовь Фионы была первой. Полицейская поймет это. Мужчины не понимают женскую дружбу. Не по-настоящему. Они не способны осознать потрясающую глубину несексуальных отношений.

– Кэйли? – говорит Марк, не утаив шока. Еще один удар его телу, его эго. Фиона кивает и виновато улыбается ему. Она не хочет, чтобы он неправильно ее понял, она считает Марка умным парнем, отличным мужем, но, что ж, Фиона лучшая подруга. Она лучше знает Ли. Это факт. Что она как раз и доказала.

Они вместе жили и поддерживали друг друга, карабкаясь по карьерным лестницам, сползая вниз. И вот они двадцать с плюсом лет спустя – Ли, уважаемый старший бизнес-консультант в огромной мировой компании, а Фиона работает на чрезвычайно престижную фирму дизайна интерьеров, среди чьих клиентов насчитывается множество людей, появлявшихся в журнале «HELLO!»

– Да. Ее звали Кэйли и ей совсем это не нравилось. В нашей молодости часто случалось, когда мы выходили гулять и кто-нибудь незнакомый – обычно парень, считающий себя умным и очень оригинальным – начинал петь припев «I Should Be So Lucky», услышав ее имя. Фиона напевает песню на случай, если им нужно напоминание. Но затем резко прекращает, понимая, что никому не нужно напоминание песни Кэйли, и это явно не место и не время для пения. – Извините. Не знаю, что со мной не так. Наверное, стресс. – Все кивают. Они понимают. Фиона продолжает: – Ее мама австралийка и там это популярное имя, но не здесь. Ли просто не нравилось этим выделяться. Она довольно стеснительная, если на то пошло. Она официально его сменила. Примерно за год до знакомства с тобой, Марк. Разве она никогда об этом не упоминала?

– Нет, не упоминала. – Марк откидывается на их удобный диван. Он выглядит сильным – обычно – но этим вечером кажется меньше. Диван проглатывает его. Он ошарашен. Растерян.

– Тогда ушло какое-то время, чтобы привыкнуть, – признает Фиона, сочувственно глядя на него. – Я все называла ее Кэйли, но это очень ее раздражало, поэтому мне пришлось приучиться звать ее Ли. Я думаю, имя ей идет и оно легко слетает с языка. Теперь я никогда не оговариваюсь, только так ее и называю. – Это неловко. Кто бы мог подумать, что Ли утаила это от него? Этот стыд витает в воздухе.

– Взгляните на это фото, пожалуйста.

Полицейская протягивает Марку распечатанный листок. Он не может сдержать улыбку. Фиона заглядывает через его плечо, чтобы увидеть, что осветило удовольствием его взволнованное, покрасневшее лицо.

Она так хорошо выглядит!

Но затем переменчивое лицо Марка снова меняется, он просто не может следить за своими эмоциями, так безжалостно они его охватывают. Он растерянно смотрит на полицейских.

– Где это снято? – спрашивает он.

– Я не уверена. Где-то в Лондоне, – отвечает полицейская.

– Когда?

– Примерно в Рождество.

– Я не… я не узнаю платье, – с запинанием произносит он.

– Нет?

– И место.

– Это фото с годовщины этой женщины.

– Этой женщины? Что вы имеете в виду? Это же Ли.

Офицер немного двигает головой. Не совсем качает, но точно уж не кивает, соглашаясь. Фионе кажется, в ее лице есть толика сочувствия. Марк из тех мужчин, которым сочувствуют женщины, она давно это знала. Когда Ли с ним познакомилась, она вечно твердила: «Мне просто так его жаль. Я хочу помочь ему». Словно он был раненой бродяжкой, что отчасти правда, ведь он был отцом с двумя мальчиками.

– Это фото Кэй Янссен, – осторожно говорит полицейская. – Кому-то из вас это имя знакомо?

– Она родственница Ли? – спрашивает Фиона. – Поразительное сходство. Может, кузина? – Полицейская едва заметно качает головой. Она не сводит глаз с Марка.

– Я не понимаю. Какая годовщина? Рабочая? – спрашивает Марк.

– Нет. Годовщина ее свадьбы. Мне жаль сообщать это вам, мистер Флетчер, но есть веские основания полагать, что ваша жена – двоебрачница.

– О чем вы говорите? – горячо требует Фиона. Марк ничего не говорит. Он открывает и закрывает рот, открывает и закрывает. Он похож на рыбу, хватающую воздух на берегу реки. Или, может, ожидающую, пока ее прибьют молотком. Все прекратят.

– Я приехала из ее другого дома. Который она больше трех лет делила с мистером Янссеном. Мне очень жаль.

Полицейская говорит «очень жаль», но так не выглядит. Она внимательно изучает Марка. Пытается понять, что он думает. Знал ли он. Фиона гадает, а знал ли? Он роняет голову на руки, поэтому никто не видит его глаз. Фиону тошнит, ее ум работает на пределе.

– Я не понимаю. Вы хотите сказать, что Ли в этом другом доме с мистером Янссеном? – спрашивает она.

– Нет, к сожалению, она и оттуда исчезла.

Фиона предлагает чай. Она хочет выпить чего-то покрепче. В идеале, водки. Она вспоминает бесчисленные разы, когда они с Ли пили водку в этом доме – Ли предпочитает ее с апельсиновым соком, Фионе нравится с клюквой. Сейчас она бы выпила ее чистой. Хотя, честно говоря, ей и без того дурно. Чашка чая будет намного более уместной, учитывая обстоятельства. Молодой полицейский идет за ней на кухню, оставляя Марка со своей напарницей. Марк все еще обхватывает голову руками. У него сотрясаются плечи. Очень похоже, что он плачет, но Фиона не видит его лица, чтобы сказать наверняка. Он может, полагает она, трястись от шока. Или злости. Фиона смотрит на мальчишку-полицейского, по ее предположениям, ему около двадцати пяти. Даже при этом, он уверенный, собранный. Она рада, что он пошел с ней, потому что не уверена, сможет ли заварить чай, это придется сделать ему. Она усаживается на барный стул.

– Я просто пытаюсь осознать то, что заявила ваша коллега.

– Детектив-констебль Клементс уверена, что все правильно. Она проверила некоторые факты перед приездом сюда.

– Ли была тайно замужем за кем-то еще целых три года?

– Ага. За Дааном Янссеном. Он тоже раздавлен.

Фиона почти уверена, что он не должен делиться с ней этой информацией, но она откладывает ее, чтобы обдумать позже. Это может оказаться полезным, важным.

– Ли это Кэй? Они точно один и тот же человек? – Спрашивает она тонким от недоверия голосом.

– Кэйли, вы сами сказали. Кэй. Ли.

– Это безумие.

Полицейский проворно управляется на кухне Ли, открывая и закрывая шкафчики, пока не находит чашки, ложки и чайные пакетики. Он добавляет молоко и сахар в чай Фионы, хотя она бормочет, что пьет только миндальное молоко и не употребляет сахар.

– Пейте, – приказывает он. У Фионы нет непереносимости лактозы; она просто предпочитает вкус миндального молока, но сейчас определенно не время капризничать. Она повинуется. – Шокирующе, да?

– Да.

– Вы не знали?

– Нет.

Он наклоняется ближе, понижает голос: – Несмотря на то, что вы ее лучшая подруга? Вы можете сказать, если знали. Вы не совершили преступления и не сделали ничего плохого, храня секрет подруги.

– Я не знала, – твердо говорит Фиона. Он пожимает плечами. Она замечает у него на пальце обручальное кольцо; ее это удивляет, ведь он выглядит таким молодым. Она внезапно чувствует себя старой и неуверенной. Этот мальчик женат.

Он замечает ее взгляд и спрашивает: – Вы замужем?

– Нет.

– Тогда вам сложно это переварить. Что ваша подруга замужем дважды.

– Полагаю, это сложно для кого угодно, – огрызается Фиона. Она не хотела прозвучать раздраженной, но это бесспорно неприятно, когда ребенок, практически вдвое ее младше, строит догадки о ее эмоциональном диапазоне. Да, она никогда не была замужем, хотя ей почти сорок четыре, но она знакома со всей концепцией. Просто у нее с этим не сложилось. Конечно, у нее были отношения. Она раньше жила с несколькими партнерами, но никто не опускался на одно колено. Все трое ее отношений с сожительством закончились изменой. Их, не ее. Двое ушли к другим женщинам, а третьего выгнала она, узнав об измене. Фиона не дура. Она знает себе цену. Ли часто говорит, что мужчинам Фиона кажется пугающей и в целом недоступной, потому что она замужем за своей работой. Это правда, работа занимает много ее времени и она любит ее, но разве это должно быть непреодолимым барьером? Фиона задумывается, как людям так просто встретиться и жениться. Все больше мужчин, с которыми теперь знакомится Фиона, женаты и ищут кого-то на стороне. Но она на такое не согласна.

Она мимолетно гадает, останется ли этот юный полицейский верен жене. Вероятно, сейчас он не изменяет. Он так молод, они, скорее всего, занимаются этим, как кролики, полностью поглощены друг другом, но сохранят ли они верность? Фиона сомневается в этом, учитывая ее опыт. Хороших очень мало. Внезапно Фиона замечает нелюбезные мысли, крутящиеся у нее в уме. Она не должна думать о браке полицейского. Она должна думать о Ли. Какого хрена с ней не так? Наверное, она в шоке.

Фиона и констебль Таннер относят чашки в другую комнату, но как только поднос оказывается на столике, женщина встает и говорит: – Что ж, на сегодня хватит. Уже поздно. Мы свяжемся с вами завтра. Мы оставим вас пить чай.

Как только за ними закрывается дверь, Фиона бросается на кухню и открывает шкафчик, где Ли хранит водку.

– Какого хрена? – говорит она, щедро плеснув водки в два стакана.

Марк слабо пожимает плечами. Потерянный, пораженный.

– Я не понимаю. Не могу в это поверить. Должно быть, они ошиблись.

– Они были вполне уверены. Они бы не пришли, если бы не знали точно, – осторожно говорит она. Она не хочет поворачивать нож в ране, но никому не стоит прятаться от фактов. Марк таращится на Фиону. Злобно. С каменным лицом.

Ей это не нравится.

Внезапно ей становится неуютно, словно весь воздух высосали из комнаты. Она видит нарастающее в нем напряжение. Оно вырвется сквозь его рот или кулаки? У него нет контроля над этой ситуацией. Марку нужно все контролировать. Они слишком близки друг с другом, но все же абсолютно далеки. Это странно. Обычно они отлично ладят, но он ее пугает. Она расправляет плечи и напоминает себе, что все в этом странно. Запредельно безумно. Никто не ведет себя нормально. Некоторые женщины не находят общий язык с партнерами лучших подруг, но Фиона всегда любила Марка. Она всегда считала его одним из немногих хороших парней. Теперь он выглядит холодным. Каменным. Она не знает, как до него достучаться.

– Они явно считают, что я имею отношение к ее исчезновению. – Марк продолжает яростно сверлить ее взглядом. Его шоколадные глаза, свалившие Ли наповал более десяти лет назад, впиваются в Фиону. Оживленные – не страстью, как с Ли – а сочащейся злостью. Фиона отступает от него, упирается спиной в угол кухонной стойки. Она морщится. Он протягивает к ней руку, но потом колеблется, не решаясь прикоснуться, когда видит, как она инстинктивно отшатывается.

– Ауч, ты не ушиблась? – наигранно непринужденным тоном спрашивает он.

– Я в порядке, – качает головой Фиона.

Ее голос, похоже, возвращает Марка в реальность, в одно мгновение его лицо меняется. Тает. Неожиданно он кажется ранимым.

– Ты же не думаешь, что я имею отношение к ее исчезновению?

Фиона выдерживает его взгляд, гадая, что сказать. Правда в том, что никто не знает, на что способны люди. Кто знал, что Ли может иметь двоих мужей, годами жить на две семьи и никогда никому не рассказывать? Не рассказывать ей. Фиона думала, что знает свою лучшую подругу вдоль и поперек. Она думала, Ли ей доверяет. Кто может сказать, какие секреты скрывает Марк? На что способен кто угодно. Вполне возможно, что Марк узнал о лжи Ли. К чему это могло привести? В газетах все время пишут о преступлениях, совершенных на почве ревности. Люди убивают любимых, которые их предали. Это случается.

Фиона глубоко вдыхает.

Она не думает так о Марке.

– Нет, – наконец говорит она. – Нет, я не думаю, что ты связан с ее исчезновением, это очевидно. Я думаю, она сбежала. Вести двойную жизнь должно быть… – Она пристыженно пожимает плечами. – Черт, как это должно быть, Марк? Невероятно нервно. Я не могу себе этого представить.

Фиона наливает им еще водки. Они выпивают, мгновение ничего не говоря. Они не могут подобрать слова.

– Это не может быть правдой, – говорит он.

– Но она здесь лишь половину времени, – тихо говорит Фиона, пытаясь передать как можно больше сочувствия. – И то фото. – Она виновато пожимает плечами, хотя ее вины ни в чем нет.

– Что я скажу мальчикам? – спрашивает он.

– Я не знаю. Тебе стоит поговорить с полицией. Узнать, попадет ли это в газеты.

– Думаешь, попадет? – ужасается Марк.

– Ну, может, это… знаешь… Сочная история. И, что ж… – Фиона замолкает, потому что ей сложно сказать все, что нужно озвучить. – В газетах могут написать, что она не просто сбежала. Если в этом есть что-то большее. – Если они обнаружат тело. – Ужасно вообще о таком думать.

– Это не может быть моим миром, – говорит Марк. – Не может быть миром Ли.

– Но так и есть. – Фиона покашливает, сглатывая подступающие слезы. – Если газеты возьмутся за это, мальчиков надо подготовить, защитить. – Марк кивает. – Хочешь, я останусь? Буду с тобой, когда ты им скажешь?

Он снова кивает.

– Я посплю на диване, а ты можешь занять нашу кровать.

– Нет, нет, Марк. Я буду на диване. Честно. – Фиона не хочет лежать в их постели. Она не хочет ощущать запах пота Ли, ее парфюм или стиральный порошок, может, запах их секса, а вот Марк, предположительно, в этом нуждается.

– Мне стоило пойти на диван, – бормочет он. Фиона не совсем понимает смысл его слов. Она думает, он не в состоянии мыслить здраво, когда он добавляет: – Я хочу встретиться с этим другим мужчиной.

– Что? Нет!

– Я должен. Мне нужно его увидеть. Увидеть их дом. Своими глазами.

– Это, наверное, не лучшая идея.

– Почему нет?

Фиона поигрывает своим пустым стаканом, жалея, что он не полон.

– Ну, она пропала, не так ли?

– Да.

– Значит… Ну… В таких делах, муж всегда под подозрением, а мы знаем, что ты этого не делал.

– Ты только что сказала, что по твоему мнению она сбежала.

– Ну, да, давай на это надеяться.

– Она не мертва, Фиона.

– Мы не знаем, что с ней, – вздыхает Фиона.

17

Кэйли

Среда, 18-е марта

Я поспала прошлой ночью. Я этого не ожидала, но чернота поглотила меня. Я проснулась, когда утреннее солнце пробралось сквозь заколоченное окно. Напрягая глаза, я оглядываю комнату в миллионный раз. Надеясь заметить что-нибудь новое, способное помочь мне выбраться отсюда. Что? Я не уверена. Не то чтобы передо мной внезапно появится люк. Я проверила каждое звено цепи на случай, если какое-то ослаблено, но такого нет. Стяжки, привязывающие мои руки к цепи, ободрали кожу запястий, но сколько бы трения я ни создавала, они неизменны, неподвижны. Я обыскала комнату на предмет гвоздей или острых углов, чтобы спилить пластик, однако ничего не нашла. Это место пустое, голое. Не считая бутылки воды, уже почти пустой. И напечатанных записок.

Утро проходит, мне приходится справлять нужду в ведро, и в комнате теперь витает запах моей мочи. Странно, но он не слишком отвратительный, потому что по крайней мере он человеческий и знакомый, когда все остальное стерильное и странное. Хотя я думаю, мне перестанет так казаться, когда нужно будет не только помочиться. Волны ужаса и паники захлестывают меня, оставляя беспомощной и потерянной, когда я думаю, сколько еще буду заперта здесь. Мне приходит в голову, что заключение это не худшее, что может со мной произойти. Что он планирует со мной сделать? Я сглатываю слезы. Я пытаюсь думать о настоящих, осязаемых вещах, не позволять воображению и страху меня контролировать.

Я обдумываю пустоту комнаты. Это необычно. Свободные комнаты в большинстве домов набиты коробками старых игрушек или документов, ненужными тренажерами, призраками хобби, которые начинали с энтузиазмом, но вскоре забросили. Эта комната совсем не такая. И комнаты, где держат пленников, которые показывают по телевизору – в редких случаях репортажей о ком-то чрезвычайно невезучем – всегда оказываются убогими, грязными. Похитители обычно живут хаотично; сломанные и испорченные вещи отражают их опустошенные жизни ущербных, опасных людей.

Пустая стерильность этой комнаты указывает на какую-то холодную решимость. Ее намеренно опустошили, тщательно подготовили для содержания пленника. Мой похититель не схватил меня по прихоти. Это жуткая мысль. Я всегда считала, что у спланированных вещей гораздо больше шансов на успех, чем у импульсивных. Меня похитили? Кто-то решил, что Даан достаточно богат, чтобы заплатить за меня выкуп? У меня снова учащается сердцебиение. Пальцы опять начинают дрожать. Я заставляю себя глубоко вдохнуть. Мне нужно сохранять спокойствие и концентрацию. Я натренирована оставаться здравомыслящей и фокусроваться на моменте. Паника не поможет.

Я пыталась вспомнить, как сюда попала. Мне сложно сосредоточиться, потому что у меня до сих пор болит голова, и я начинаю ощущать эффект голода, ведь не ела с утра понедельника, но это важно, поэтому я концентрируюсь. Я помню понедельник, как везла Себа в школу. Мы прошлись в угрюмом молчании. Я думала о ссоре с Марком, о сказанном, о невысказанном, обо всем, что я не могла сказать. Себ обычно очень жизнерадостный, но я знаю, что он злится на меня за сопровождение его в школу, так что он никогда не проявляет себя с лучшей стороны на этих прогулках. Полагаю, мне скоро нужно прекратить этот ритуал.

Я цинично смеюсь про себя, может, решение приняли за меня? Если я не выберусь отсюда, Себу нужно будет ходить в школу самому вне зависимости от моего желания цепляться за него. Кого будет пинать Оли, лишившись назойливой матери? Мой грустный смех превращается в отчетливое завывание. Мысль о моих сыновьях, оставшихся без меня, режет. Я выталкиваю эти мысли из головы. Я научилась это делать. Я ранима, когда думаю о них, поэтому я не должна этого делать. В мире нет никого лучше меня в подавлении эмоций. Сейчас мне нужно думать о том, как я сюда попала, потому что это может помочь мне понять, где я и как выбраться. Мне нужно сфокусироваться.

Оставив Себа – коротко пожав ему плечо, никаких шансов заключить его в объятия или поцеловать в макушку, хотя я этого хотела – я пошла в парк. В дни, когда моя семья и друзья думают, что я отправляюсь на позднем поезде в Шотландию, я встречаюсь с Фионой и мы пьем кофе с тортом в кафе местного парка. Я помню встречу с ней. Она не могла остаться надолго, потому что записалась к парикмахеру. У нее длинные волосы, как у меня – она собиралась сильно их обрезать, сказала, хочет каре, но в последний момент усомнилась в своем решении. Она показала мне на телефоне снимок какой-то голливудской женщины, которую я смутно узнала, но не помнила имени, щеголяющей волнистым каре с прямым пробором. Я посоветовала Фионе сделать это. «Мне нравятся мягкие изгибы под скулами, выглядит свежо и современно», сказала я. Или что-то вроде того. Теперь кажется невероятным, что мы разговаривали о текстуре и объеме волос. Я помню, как она уходила и я ощутила привычный укол грусти, что мы не совсем такие подруги, которыми она нас считает. Она думает, мы говорим обо всем, делимся всем. Глядя, как ее длинная узкая спина исчезает вдали, я почувствовала пропасть между нами. Созданную мной.

Сколько бы ни пыталась, я больше ничего не помню. Может, кто-то напал на меня сзади. Обычно в парке практически никого нет в то время; владельцы собак уже ушли, как и плетущиеся в школу дети, но еще слишком рано для молодых мамочек с их дизайнерскими колясками, направляющихся на детскую йогу или детские музыкальные уроки. Возможно, я просто оказалась не в том месте не в то время, когда этот психопат напал, ударил меня, затащил в свою машину. О таких вещах можно прочитать. Я больше других осознаю, что жизнь странная штука. Может, мне просто не повезло?

Мой взгляд падает на бутылку с водой, это бренд супермаркета, минералка. Затем я беру записки и перечитываю их.

«Не я здесь плохой».

«Кто за тобой придет? Твой муж?»

Из-за этих слов я бросаю взгляд на свою левую руку. Как я раньше не заметила? На мне нет колец. Обычно я меняю кольца как раз после расставания с Фионой. Привычки очень важны в моем мире. Возможно ли, что на меня напали, когда я сняла кольца Марка, и не успела надеть кольцо Даана? Может, меня ограбили. Кольца Даана особенно ценные. Я всегда слегка нервничаю, нося их. На платиновом ободке помолвочного кольца теснятся три огромных брильянта, обручальное тоже усеяно брильянтами. Кольца Марка более скромные. Простой золотой ободок для обручального кольца, кольцо с маленьким брильянтом для помолвочного. Я всегда ношу свои кольца.

Одну пару или вторую.

Единственный раз, когда я прожила день без колец, был когда я познакомилась с Дааном. Мои кольца были в ювелирной мастерской, потому что камень в помолвочном расшатался, а ювелир предложил заодно почистить оба. Они должны были провести у него всего лишь час, но день оказался не таким, как ожидалось. Иногда я думаю, насколько другой была бы моя жизнь, если бы в тот день я надела кольца.

Меня что-то осеняет. Накатывает понимание. Оно словно ледяная вода, медленно льющаяся на голову, плечи, руки. Оно собирается у моих ног, поглощает меня. Я могу утонуть.

Я левша. Если бы я кого-либо связывала, я бы приковала их за ведущую руку. Обычно это правая рука, но меня привязали за левую. Мой похититель знает, что я левша. Он знает, что я предпочитаю газированную воду, а не без газа. Осознание ужасает.

Меня не ограбили. На меня напал не случайный психопат.

Я знаю моего тюремщика.

«Кто за тобой придет? Твой муж?»

– Марк? – Тишина. – Даан? – Ничего.

Меня тошнит. Я ощущаю слабость. Будто растекаюсь, и дрожь проползает по моей душе, как потревоженные пауки, убегающие из пыльного угла. Я думала об этом моменте тысячи раз и каждый из них, я закрывала глаза, отгоняла неизбежный стыд, боль, ужас. Я знала, это не будет тянуться вечно, эта созданная мной жизнь.

Жизни.

Я всегда думала, что меня разоблачат. Поймают. Сколько бы усилий я ни прилагала. Я предполагала, в один день кто-то из них найдет второй телефон или проследит за мной, что я ошибусь с местом, куда я предположительно уехала, оступлюсь, как обычно пересказывая события дня.

Я думала, что могу выкрикнуть не то имя во время секса.

В моем воображении, когда это случилось бы, на меня бы накричали, выгнали, уличили, демонизировали. Я всегда так боялась, что Марк расскажет мальчикам, и что я совсем потеряю их, потому что стану им отвратительна. Что они будут чувствовать себя преданными. Я крепилась, ожидая встречи со злостью, обвинениями, обидой. Наверное, часть меня знала, что однажды мне придется отдаться на их милость, молить о прощении. Прощении, которого, скорее всего, не будет. Я предполагала, что они осыпят меня ругательствами, попросят уйти или уйдут сами. Я не думала, что выиграю. Не в долгосрочной перспективе.

Но этого я не ожидала.

Я недоверчиво качаю головой. У меня в голове бардак из теснящихся и переливающихся через край мыслей, хоть обычно я могу сохранять ясность и разделять мысли на удобные секции.

Мог ли один из моих мужей притащить меня сюда?

Ни один из них не склонен к насилию.

Но обоим нравится получать желаемое.

Я видела, как оба внутренне кипели. Внешне тоже взрывались, но в редких случаях. Марк, если ему кажется, что с мальчиками плохо обошлись или обманули, Даан из-за рабочих проблем. Я даже видела стиснутые зубы, сжатые кулаки, ударяющие о столы, туманы ярости, брызги слюны, выплюнутые ругательства. Но оба всегда берут под уздцы свой темперамент до того, как все зайдет слишком далеко. Они не отморозки. Я никогда не видела, чтобы они кого-то били. Ни один из них так не поступил бы со мной – не связал бы, не пленил, не морил голодом. Или поступил бы?

Честно, знаю ли я, на что они способны? Они не знали, на что способна я.

Мое тело охватывает жар, то ли от стыда, то ли от паники, когда я начинаю понимать, что это значит. Пот мгновенно замерзает на коже, и мне жарко, но одновременно меня до костей пробирает холод – этим выражением легко бросаются, но, впервые в жизни, я понимаю его. Мне так холодно, словно я умерла. Возможно, так было бы лучше. Я лишена всего. Мне сложно думать из-за голода. Живот урчит и я роняю голову на руки. Хотелось бы, чтобы он меня покормил. Он. Который из них?

Который из моих мужей притащил меня сюда?

Марк шутит о том, какой я становлюсь, когда голодна, говорит, я веду себя хуже мальчиков, если меня не кормить регулярно. Когда мы отправляемся в долгую прогулку или поездку на машине, он всегда спрашивает, запаслась ли я перекусом, добавляя, что я буду стервой, читая карту, или собьюсь с пути, если проголодаюсь. Он иногда прихватывает лишнюю пачку чипсов из ящика с угощениями и бросает ее мне, когда я застегиваю ремень безопасности. «На всякий случай».

Даан тоже меня поддразнивает. Он определил, что если я хочу есть, то не могу концентрироваться, что я не функционирую на полную. Он этим пользуется, иногда приглашая меня сыграть в шахматы или карты, когда я дожидаюсь ужина. Он делает это в шутку, но еще и потому, что любит выигрывать и не стесняется пользоваться преимуществом.

Они оба правы. Одна и та же я, разные последствия. Злость. Отсутствие концентрации. Оба отупляют. Я заставляю себя сохранять спокойствие, сосредоточиться. Мне нужно попытаться разработать план. Мне нужно просить, извиниться. Но с кем из них я разговариваю? Они такие разные. Не зная, с кем говорю, я не могу решить, что сказать. Кем мне нужно быть? Здравомыслящей мамой, которая все решает, заботится обо всех, всегда знает, где находятся потерянные шорты от футбольной формы? Или сексуальной, крутой, независимой женой, которой не нужно соответствовать куче требований или ожиданий, а быть лишь заинтересованной, интересной, восхитительной и восхищающейся. Я не знаю, как начать извиняться, объясняться. Я не знаю, кем быть. Не знаю, кто я.

Расстроенная, напуганная, я начинаю так сильно трястись, что мне кажется, я чувствую, как стучат мои кости. «Мне жаль, мне жаль», шепчу я сквозь дверь, сквозь стены. Это правда. С кем бы я ни говорила, это правда.

Тук-тук-тук. Клавиши печатной машинки оживают. Я слушаю, как бумагу вытаскивают, с шуршанием подсовывают под дверь.

«Тебе будет жаль».

Слова ударяют меня. Слезы мгновенно высыхают на щеках, а новые не скатываются, когда меня охватывает ужас, захлестывает огромными волнами, как страсть, но с презрением. Такой жестокий, примитивный. Это больше, чем угроза; это обещание. Конечно. Чего я ожидала? Я никогда не думала, что это продлится вечно. Для этого требовалась бы бесконечная удача. Мне стоило послушать маму, которая всегда твердила, что я невезучая. Но я хотела, чтобы мой отец был прав. Он считал по-другому. Он отмахивался от идеи принятия своей участи с ленивым пренебрежением. Он заявлял, что можно и нужно самому создавать свою удачу. Все, что для этого нужно, говорил он, это смелость, решительность и стойкость. Мой отец угождал себе. Моя мать не угождала никому. Мой отец был неприкасаем. Мою мать любопытные соседи и раздраженные дальние родственники называли тронутой. Старомодное название психически больных.

Поэтому я попробовала способ отца. Я пыталась сама создать свою удачу.

Думаю, моя мать была права.

Наверное, некоторые люди могут посчитать, что я заслуживаю сидеть взаперти, и, может, так и есть, ведь я совершила правонарушение, но не так. Не скованной, не голодающей.

Который из них ненавидит меня так сильно, чтобы сделать это со мной?

Который настолько меня любит?

– Отвезите меня в полицию! – кричу я. – Я во всем признаюсь. Я не скажу, что вы держали меня здесь. – Я внимательно прислушиваюсь, но печатная машинка остается беззвучной. Слышно лишь звук удаляющихся шагов.

Я одна.

18

Детектив-констебль Клементс

Пятница, 20-е марта

– Я вас разбудила? – спрашивает Клементс, когда створки лифта мягко открываются и она оказывается перед полуобнаженным Дааном Янссеном, одетым в одни лишь спортивные штаны. Он зевает, потягивается, поднимая руки над головой, одарив ее видом светловолосых подмышек. Не считая их и тонкой дорожки, исчезающей ниже пупка, он весь гладкий. Она предпочитает мужчин с гладкой кожей. Она ощущает феромоны, ее это выбивает из колеи.

– Я не спал. Кофе? – Не дожидаясь ответа, он идет на кухню. Она направляется следом. Она уже поняла, что он ведет, а другие следуют. Она мысленно добавляет это к его психологическому портрету, который она составляет. – Я уже несколько дней нормально не спал, – говорит он, начиная расхаживать по кухне и готовя кофе в большой, блестящей, несомненно самой новейшей кофемашине Nespresso. – Обычно, когда жена навещает свою мать, я погружаюсь в работу, провожу заграничные встречи, хожу в тренажерный зал, встречаюсь с парочкой людей, чтобы себя занять. Но эта неделя была другой. Я был взволнован. Сначала потому, что я думал, Пэм болеет, а потом из-за того, что все больше убеждался – что-то не так. Я не ошибся, верно? Поэтому вы вернулись.

Клементс решает не отвечать на вопрос сразу, а задает встречный: – Значит, Кэй регулярно не бывает дома?

– Да. В большинстве случаев ее нет дома половину недели, она ухаживает за матерью.

– Как вы оба справляетесь? С тем, что ее так часто нет? Наверняка это влияет на отношения.

– Знаете, друзья иногда спрашивают о том же. Я вполне привык, обычно мне даже нравится. По правде говоря, наверное, я немного наслаждаюсь этим.

– Наслаждаетесь?

– Мы тайком верим, что у нас отношения лучше, чем у пар, которые неразлучны. Знаете? Круче людей, не уважающих независимость друг друга. – Он улыбается, почти виновато, вероятно, из-за использования слова «круче», резко думает Клементс. – Нам идет на пользу личное пространство.

Он протягивает ей кофе. Он не спрашивал, какой она предпочитает. Ей нравится американо. Она видит, что его он ей и сварил. Клементс пьет его с одним кубиком сахара. Она отпивает. Кофе подслащен. Она не знает, как он угадал. Разве она настолько предсказуема? Или он настолько умен? Есть в нем что-то, от чего начинает казаться, что он тебя знает, понимает – что всегда соблазнительно. Его сила и льстит, и приводит в замешательство. Клементс рада, что подметила это, вооружила себя против нее. Может, он тоже составляет ее профиль, как и она – его? Умные люди поступают так друг с другом: оценивают, предполагают, чтобы оставаться на шаг впереди, держать все под контролем. Это талант. Навык.

Проблема?

Клементс внимательно наблюдает за ним, объясняя, насколько его очаровательное умение знать человека – оставаться на шаг впереди – подвело его с собственной женой, человеком, который должен быть ближе всех. Она разъясняет ему, что дело не только в том, что он не знает, где Кэй, но он не в курсе, кем является Кэй.

Его жену зовут не Кэй Янссен. Она Ли Флетчер. В прошлом Кэйли Гиллингэм. Дочь Памелы Гиллингэм, которая существует, но не живет на севере Англии и не страдает Альцгеймером. Она живет в Перте, Австралия – вернулась туда два года назад – и совешенно здорова. Клементс говорит ему, как можно мягче, что вместо ухода за матерью Кэй, Ли, Кэйли – называйте как хотите – жила в нескольких милях отсюда по половине недели со своим другим мужем, Марком Флетчером. Она довершает:

– Оттуда она тоже пропала. – И, озвучивая эту информацию, Клементс пристально взглядывается в Даана Янссена, словно он клетка под микроскопом. Потому что детектив хочет знать, явлется ли это для него новостью. Или он уже знал о предательстве жены?

Он не реагирует. Не двигается и не отводит глаз, он не ругается, не бьет стену, не плачет. Клементс подмечает его впечатляющее самообладание. Когда она замолкает, на две или три минуты зависает тишина. Он нарушает ее.

– Ясно. Еще кофе?

Она кивает. Не потому, что хочет еще, она просто узнает эту человеческую потребность чем-то заняться. Повернувшись к ней спиной и наливая воду в кофемашину, он спрашивает:

– Дети есть?

– Двое пасынков. Она усыновила их, когда вышла за Марка Флетчера после смерти их биологической матери.

Он поворачивается к ней. С восторгом? Облегчением?

– Вот видите, здесь не сходится. Кэй никогда не хотела детей. – Клементс выжидает мгновение. Ей не нужно добавлять: «Не хотела их с вами. Она не хотела детей, чтобы не усложнять ситуацию еще больше». Он достаточно умен, чтобы самому до этого додуматься. Она наблюдает за его лицом ту долю секунды, за которую он это понимает.

– Вы уверены во всем этом?

– После того как вы показали мне фото Кэй вчера вечером, я вернулась в участок и покопалась в этом. Мы проверили телефонные записи, историю трудоустройства, свидетельства о рождении и заключении брака, номера национальной страховки. Нет места сомнению. Кэй и Ли это одна и та же женщина.

Он кивает, немного выпрямляется. Другие мужчины бы сдулись, осунулись. Но Даан растет.

– Как вы думаете, почему она это сделала? – спрашивает он.

Клементс не знает ответа. Она даже не думает, что это уместный вопрос.

– Меня больше интересует, где она сейчас.

– Ну, разве это не очевидно? – Его губы раздраженно подергиваются. У детектива возникает ощущение, что этот мужчина считает всех слегка глупее себя. Его гордость, должно быть, глубоко ранена открытием, что это он сглупил, и ему захочется восстановить статус. – Все это показалось ей слишком сложным, поэтому она сдалась. Скорее всего, вообще ушла к кому-то новому.

– Это возможно, – кивает она.

– Вероятно, – утверждает Даан Янссен. Он передает детективу второй кофе, который она поспешно отпивает, хоть он слишком горячий и обжигает ей рот. – Полагаю, как второй муж, я вообще не муж, поэтому все это дело больше не имеет ко мне отношения.

– Ну, все не так просто. – Клементс вспоминает, как подал себя Янссен на первой встрече, он был взволнован. Ей неуютно от его способности – настоящей или наигранной – отмести это так резко и быстро.

– Я проконсультируюсь с адвокатом, но полагаю, так и есть. Я был с женщиной, она ушла. Взрослый человек, сбежавший от лживых отношений, не является задачей полиции.

– Совершено преступление.

– Я не собираюсь выдвигать обвинение. В любом случае, как это сделать? Она исчезла.

– Да, верно.

Даан Янссен берет чашку детектива, все еще наполовину полную. Он выливает кофе в раковину, полощет чашку, осторожно ставит ее вверх ногами на зону для сушки.

– Я провожу вас до двери.

Полицейская не привыкла, чтобы ее выгоняли; обычно прогонять людей – ее задача. Она пытается вернуть ситуацию под контроль, пока они ждут лифт.

– Вы свяжетесь с нами, если она даст о себе знать?

– Конечно. – Лифт прибывает, двери открываются. Затем Даан говорит: – И дайте мне знать, если найдете тело.

19

Кэйли

Среда, 18-е марта

Я задремала, и проснувшись – с замутненным взглядом, ослабленная, напуганная – я обнаруживаю еду и новую порцию воды. Я испытываю громадное облегчение, пусть даже на этот раз вода негазированная, а поднос уставлен едой, которая меньше всего мне нравится. Паштет, ломтики огурцов (я замечаю, что они были в упаковке с морковкой, которая мне нравится, но морковку забрали), чипсы с луком и сыром (и это единственные чипсы, которые я не люблю) и три холодных хот-дога в фольге. Я наносекунду пялюсь на поднос, удивленная этой мелочной жестокостью. Эту еду выбирали специально, чтобы она доставила мне как можно меньше утешения или удовольствия. Оба моих мужа знают, что я очень не люблю эти вещи. Который из моих мужей потрудился бы закупить мою самую нелюбимую еду? Затем я поражаюсь своему удивлению. Кем бы он ни был, он меня запер; очевидно, мы не друзья.

Я умираю с голоду. По моим предположениям, сейчас около полудня среды, но сложно сказать наверняка. В комнате очень темно, немного света пробивается сквозь заколоченное окно и из-под двери. На потолке есть две маленькие встроенные лампочки, но я не могу дотянуться до выключателя. В последний раз я ела в понедельник утром; тогда я даже не доела свой кусок торта. Я жадно откусываю хот-дог. Приборов для еды нет. Я не уверена, мне не дают приборы потому, что я могу сделать вилку оружием, или чтобы обесчеловечить меня. Мне противно есть руками, потому что мне пришлось писать в ведро и здесь очевидно негде помыть руки. Я зачерпываю паштет огурцом и хоть от вкуса меня мутит, голод сильнее предпочтений и чистоплотности.

– Спасибо за обед, – кричу я в сторону двери. Я пытаюсь звучать вежливо, но у получается в лучшем случае нейтрально. Я не могу позволить злости или страху просочиться в мой тон. – С кем я разговариваю? – спрашиваю я пронизывающим, несчастным, жалким голосом, но по крайней мере вопрос удостаивается ответа. Я слышу клавиши печатной машинки.

«Не имеет значения, с которым из нас, не так ли?

Раньше для тебя это не имело значения».

Это неправда. Это очень далеко от правды. Если бы для меня не имело значения, с кем из них быть, я могла бы выбрать любого. В этом-то и суть. Я не смогла выбрать. Но как это объяснить?

Я запихиваю второй хот-дог в рот. Проглатываю его, не чувствуя вкуса, потом заставляю себя притормозить, тщательно жевать. Меня может стошнить, и к тому же я не знаю, когда меня покормят в следующий раз. Мое вынужденное голодание напоминает мне первый раз, когда я столкнулась с тем, что Оли заболел. Это случилось примерно через четыре месяца после нашей с Марком свадьбы. Он подхватил кишечную инфекцию в школе, как случается с детьми. Я помню, как он облевал всю лазанью, которую я приготовила к их чаю. Это было похоже на «Экзорциста». Мне было противно – от запаха, беспорядка – но потом я увидела влажные глаза шокированного, напуганного мальчика и перестала думать о том, что чувствовала я. Отбросила ужас. Я просто хотела вылечить его. Я вскочила, поймала большую часть блевотины в салатную миску, ладони и на свои джинсы – мне было все равно. Я гладила его по спине, приговаривая: «Все хорошо, я стобой. Ты в порядке, лучше, чтобы оно вышло». Его тошнило целые сутки. Кто знал, что в таком маленьком мальчике столько всего? Уж точно не я в то время. Еще не привыкнув к роли родителя и уходу за больными детьми, я пришла в ужас. Мне показался варварским совет доктора не давать ему есть ничего, кроме сухого хлеба, может, ложки риса. По наивности я думала, его нужно срочно отвезти в больницу и гадала, почему все не паниковали, как я. Полагаю, Марк к тому времени уже так часто сталкивался с подобным, что он воспринял это спокойно. Я перестилала постель, вытирала разгоряченное тело Оли холодными полотенцами и отказывала его просьбам дать ему хлопья с молоком. «Но это же почти как рис, мамочка», умолял он. Это был первый раз, когда он назвал меня мамочкой.

Внезапно у меня пропадает аппетит. Что я наделала? Я представляю Оли и Себа, с копнами темных волос, загорелой кожей, длинными ресницами. Себ худой и угловатый, одни локти да ноги, за последние месяцы ставшие слишком длинными для его тела, которому еще предстоит их догнать. Оли начинает расти в ширину – по нему уже заметна крепкая статура, которая будет присуща ему, когда он станет мужчиной. Я воображаю их, как и всегда, в обнимку с телефонами или уставившимися в телевизор, не обращающими внимания на окружающее, включая меня. Эта картинка часто атаковала меня в прошлом. Когда я была с Дааном. В те моменты я немедленно выбрасывала мысли о них из головы, мысленно захлопывала дверь в комнату, где сидели мальчики. Мне нужно разграничивать, это единственный способ. Отгораживаться. Я приучила себя думать, что когда я не с ними, я словно смотрю на них сквозь кальку. Воспоминания о них это блеклая и неудачная копия оригинала. Такая далекая и нечеткая, что они даже не совсем существуют. Мысли о них не обладали достаточной силой, чтобы прорвать кальку, настоять на их существовании, их значимости. Меня охватывает стыд за то, что я когда-либо захлопывала перед ними дверь, пусть даже мысленно. Теперь мне до боли не хватает их. Моих детей.

Они мои мальчики.

Если Оли или Себ просыпались посреди ночи от кошмара или высокой температуры, именно я всегда забиралась к ним в кровать, утешая их. Марк бы сам с готовностью это сделал, и делал до моего появления, но он знал, что если пойдет к ним, я все равно буду лежать в нашей кровати без сна. Я хотела участвовать, хотела успокаивать. Я хотела быть нужной. Поэтому он позволил мне ухаживать за ними. Шутил, что не хочет «драться со мной за ночь с ребенком в одноместной кровати». Я заправляла их постели, собирала элементы конструкторов, строила вулканы из папье-маше, закупалась, готовила, убирала ванные. От плиты к туалету. Входит с одной стороны, выходит с другой. Непрерывно. Я ежедневно проявляла этими действиями самоотверженность, преданность, не жалуясь и в основном с удовольствием. Я смотела, как они растут. Эти маленькие существа расширили мое сердце, зацепили меня как никто до моего материнства. И я слушала их. Слышала, как их забавные наблюдения из очаровательных стали вызывающими, но не всегда неправильным или грубыми. Иногда наталкивающими на мысли. Я была с ними, пока их словарные запасы расширялись, их круги друзей становились более непонятными, а желания – более тайными. Пока они росли я пыталась сохранить их, но так как они постоянно менялись, мои воспоминания неточные, они дробятся, ускользают. Мне хочется, чтобы они были менее текучими, более твердыми.

И я хотела всего этого, чувствовала все это, ведя двойную жизнь.

Меня утешает мысль, что мальчики пока даже не знают, что я пропала. У них не будет причины пугаться. Это уже что-то. Интересно, есть ли шанс, что это закончится к четвергу? Сколько Даан или Марк планирует меня так удерживать? Очевидно, не до бесконечности. Ни один из них не убийца. Я их жена. От этого предложения у меня по коже мурашки. Неправильность моей ситуации таилась в моем подсознании годами, как темное пятно на периферии зрения, как слегка забитый нос, заставляющий дышать через рот. Я не привыкла облекать это в слова даже сама с собой.

Я жена Марка.

Я жена Даана.

Я принадлежу обоим.

Оба принадлежат мне.

Если меня похитил Марк, Даан уже знает, что я исчезла, потому что он ждал меня к понедельнику. Если это сделал Даан, тогда Марк не поймет, что я пропала до обеда четверга. Но это безумие. Им придется в конце концов меня отпустить. Уличенную, униженную, поверженную, выучившую урок, но он должен меня отпустить. Не так ли?

– Марк? – зову я. На четвереньках подползаю как можно ближе к двери и прислушиваюсь. Я знаю, по ту сторону двери кто-то есть. Я не вижу и не слышу их, но я понимаю это по тому, как падает свет. – Марк, это ты? Я думаю, да. Я понимаю. Извини. – Я начинаю плакать. Я не хочу. Не хочу казаться слабой, побежденной или жалкой, но все же. Так и есть. – Подумай о мальчиках. Я знаю, знаю, ты всегда о них думаешь. Мне нужно было подумать о них. Об этом ты сейчас думаешь, не так ли? Что мне нужно было о них подумать. Мне так жаль. Не позволяй этому выйти из-под контроля, Марк. Пожалуйста. Если ты отпустишь меня до четверга, они никогда не узнают, что это произошло, мы продолжим как обычно.

Слова вырываются, когда я еще не успела их обдумать. Как мы можем продолжить как обычно? Что для меня обычно? Два мужа. Марк никогда на это не согласится. Я даже не это имею в виду. Ведь так? Прошу ли я его простить меня? Говорю ли, что откажусь от Даана? Я не знаю. Мне просто нужно выбраться отсюда.

Печатная машинка издает короткий, злой звук. Мне нужно подождать, чтобы прочесть записку, но я этого не делаю, я говорю, заглушая стук, отчаянно желая донести свою мысль. Отчаянно пытаясь убедить его.

– Вот в чем суть, да? Ты дашь мне выбор? Шанс? Я выучу урок, нет нужды, чтобы это затронуло мальчиков. Марк, я знаю, для тебя это имеет значение. Они превыше всего, важны для тебя.

Под дверью появляется записка.

«Ошибаешься».

Я читаю слово. Я отползаю, как животное, назад к батарее, подальше от двери. Будто слово обожгло меня. Дерьмо. Комната словно накренилась, я катаюсь по кораблю, попавшему в шторм. Ошибаюсь с мужем? Ошибаюсь, что мне дадут выбор, шанс? Ошибаюсь, что мальчики превыше всего? Может, не превышие злости, ревности, бешенства. У меня теперь так быстро колотится сердце, что я чувствую его в горле, в животе.

– Даан? – Я понимаю, что выкрикивание имен обоих мужчин, вероятнее всего, только сильнее разозлит человека за дверью, но я не способна быть рациональной. Я ударяю рукой о пол. – Позволь мне объяснить, выпусти меня. Даан? Даан? – Ничего. Я кричу: – Я надеюсь, это ты, Даан, потому что если я довела Марка до этого безумия, мальчики потеряют обоих родителей!

Машинка стучит. Я бросаюсь к записке.

«Не притворяйся, что беспокоишься о мальчиках.

Ты беспокоишься только о себе».

Но я беспокоюсь о мальчиках. Я люблю их. Может, в данный момент так не кажется, учитывая обстоятельствва, но я их люблю. Всегда любила. Это никогда не менялось. Это неизменно.

Внезапно я ощущаю знакомое, но редкое бульканье внизу живота. Я не успеваю добраться до ведра; фекалии начинают выливаться из меня до того как я успеваю снять штаны. Горячая дерьмовая жидкость стекает по ногам. Я беспомощно оглядываюсь. Хватаю листы бумаги и пытаюсь вытереться ими, но дерьмо продолжает литься из моего тела. Я едва ела в последние несколько дней, но все, что я ела теперь на моей одежде, ногах, полу, ведре. Оно даже на руках – теплое, вонючее, унизительное. В еде, должно быть, было слабительное.

Я стаскиваю джинсы и трусы, отбрасывая их в угол, я надену их, когда они высохнут. Я не могу расходовать питьевую воду, чтобы мыть что-то помимо рук и ног. Я сижу в самом дальнем от двери углу, опираясь о стену. Полуголая. Грязная. Униженная. Мой желудок сводит от голода, но я не могу рискнуть съесть что-то еще, у меня болит задница.

Я начинаю плакать. Всхлипывать. Смесь жалости и ярости.

– Спасибо за обед, мудила.

20

Марк

Пятница, 20-е марта

Марк не знает, как рассказать мальчикам о том, что их мать двоебрачница. И стоит ли вообще об этом рассказывать. Разве мало, что она пропала? Что ее нет? Разве недостаточно взвалить это на детей? Оли, возможно, знает значение этого слова, но Себ, вероятно, вздохнет и спросит: «Мне нужно посмотреть это в словаре?». Ли заставляет мальчиков это делать – искать в словаре слова, которые они не знают или не понимают. Она позволяет им гуглить только если под рукой нет словаря. Она говорит, что процесс исследования этимологии помогает лучше запомнить значение, чем просто услышать его. Вчера правительство объявило, что они закрывают школы и отменяют экзамены. Марку кажется, что у него взорвется голова. Как он должен обучать Себа дома помимо всего прочего? Ли бы наслаждалась этой задачей. Она бы тут же схватила ручки, составила расписания, нашла материалы, скачала бы Duolingo.

Он в ярости. Презирает ее. Чувствует себя преданным настолько, что ему хочется выпрыгнуть из собственной кожи. Выползти из нее, как змея. Отбросить свою сущность и начать заново. Эта мысль распаляет его. Так она себя чувствовала, покидая их дом? Она отбрасывала их?

Фиона в супермаркете. Марк заметил, что когда они только втроем, дом погружается в туман обвинений; колкая злость – или, может, страх – отравляют атмосферу. В основном они прячутся по своим комнатам. Поэтому Марка удивляет, когда Оли входит на кухню, направляется прямиком к холодильнику, оглядывает содержимое, достает бутылку молока и начинает пить.

– Возьми стакан, – говорит Марк. Оли цокает языком, закатывает глаза, но все же тянется за стаканом.

– Думаю, Себ плачет, – говорит Оли. – Он просто не может понять, как мама могла так его бросить.

– Нет, не может. – Марк знает, что ему нужно пойти и успокоить младшего сына. Попытаться остановить растерянные слезы обиды, но он колеблется. Что он может сказать? Он поднимается с барного стула.

Оли, похоже, доволен, что отец прорвался сквозь бездействие и собирается побыть в роли родителя. Он хочет попытаться встряхнуть его. Он выуживает телефон из заднего кармана.

– Посмотри на этот мем, пап.

Марк чуть не отмахивается от телефона, ему неинтересно – Ли всегда лучше удавалось изображать интерес к глупым мемам – но он копает глубоко в поисках терпения. Если это имеет значение для Оли, ему нужно попробовать уделить внимание.

Марк не понимает, на что он смотрит. На видео мужчина, бродящий по своему дому и бормочущий о том, что уже полностью готов к локдауну. Под рукой у него зажата упаковка бытылок пива, в другой он держит пульт от телевизора. Он открывает ящики, забитые аккуратно сложенными рулонами туалетной бумаги и пачками макарон. Он кивает, одобряя свою предусмотрительность. Потом он открывает дверь в чулан, где стоит полный стеллаж с вином и его жена. Она связана и с кляпом во рту. Пытается вырваться. Мужчина говорит: «Да, все готово к локдауну». Он беспечно выбирает бутылку вина и закрывает дверь, оставляя жену в темном чулане.

– Какого хера, Оли! – кричит Марк.

Оли опешивает. Его отец обычно не ругается при нем.

– Смешно, да? – говорит он, но в его голосе, позе, глазах нет уверенности. Оли словно только сейчас понимает свою ошибку. Он краснеет и поспешно направляется к выходу.

– Нет, мать его, это не смешно. Не показывай это своему брату, понял? Не показывай это никому. Ты меня слышишь?

Оли не отвечает, но Марк слышит хлопок двери его комнаты. Гнев проносится по его телу. Ему некуда деваться. Это не вина Оли. Марку не стоило кричать на него. Это все ее вина. Но ее здесь нет. Она не стоит перед ним. В этом проблема.

Марк заглядывает под раковину и хватает рулон черных мусорных пакетов. Он топает наверх по лестнице, перепрыгивая по две за раз. Дом словно трясется. Ярость витает в нем, как взрывоопасное топливо. Он может взорваться. Он открывает ее шкаф и начинает сдергивать одежду с вешалок и запихивать их в пакеты. Платья, топы, джинсы падают, обмякая, как сломанные конечности в братской могиле. Процесс недостаточно быстрый для него, он прекращает тратить время и бросает вещи в пакеты прямо с вешалками. Он пытается не вспоминать, где он видел ее в каждом из предметов одежды в последний раз, он отказывается вспоминать, как они на ней сидели, как она иногда кружилась перед ним, довольная своим нарядом, или стонала, что ей нечего надеть. Пространство, образовывающееся в шкафу, доставляет ему удовольствие. Он хочет от нее избавиться. От всех ее следов. Пакет быстро наполняется и он хватает следующий. А затем третий. Все должно исчезнуть. Он хочет стереть ее. Он дергает ящики с ее нижним бельем и начинает заталкивать в мусор ее трусы, носки, бюстгальтеры. Аккуратно свернутые пояса, сложенные шарфы и даже косметика отправляются туда же. Эти вещи – часть ее обмана.

– Пап, что ты делаешь? – Марк подпрыгивает как ошпаренный. Он поворачивается к Себу, глядящего на него круглыми, испуганными глазами.

– Просто избавляюсь от ненужных вещей.

– От маминых?

– Да. Я отнесу их в благотворительный магазин. Ей они не нужны.

Себ, похоже, снова готов заплакать.

– Они могут ей понадобиться, когда она вернется.

– Она не вернется, – говорит Марк. Он отворачивается от сына, потому что не может вынести выражения на его лице. Излучаемая им боль снова и снова бьет Марка в живот, в голову. Он жалеет, что привел Ли в свой мир. Он не может вынести мысли, что мальчикам придется потерять двух матерей. – В холодильнике есть мороженое. Почему бы тебе не пойти за ним? Я сейчас спущусь. Я почти закончил здесь.

Себ одаряет его недовольным взглядом, но выходит из комнаты.

У Марка в шкафу всегда было больше места, поэтому она повесила туда свое свадебное платье. Его недостаточно просто выбросить, отдать на благотворительность. Он хватает красивую воздушную ткань. Ему легко разорвать его своими большими руками. Каждое движение утоляет его жажду уничтожения. Только когда платье превратилось в лоскуты, его дыхание начинает замедляться. Ее вещи теперь лишь хаотичные куски мусора. Ему кажется смешным, как что-то может так сильно измениться в цене в зависимости от того, как на это смотреть. Он относит черные мешки вниз. Он раскраснелся, спина вспотела, но ему немного лучше. Он больше не чувствует себя таким гребаным идиотом.

21

Фиона

– Как думаешь, какой он? – спрашивает Марк.

– Кто? – Фиона уверена, что знает, о ком говорит Марк, но не хочет допускать ошибку, озвучивая это имя в их доме раньше, чем он сам.

– Он, ее другой муж. – Он выплевывает эти слова. Фиона берет пластмассовую корзину со спутанной, постиранной, но еще не выглаженной одеждой. Марк раньше достал эти вещи из сушилки, но не подумал разгладить или сложить их, потому что так делают только те, кто занимается глажкой, зная, что так будет легче. Фиона сама все гладит – очевидно – и, похоже, Ли делает это в семье Флетчеров. Фиона выворачивает содержимое корзины на кухонную столешницу, которую она только что протерла, и начинает методично складывать вещи.

– Какая разница, какой он?

– Ой, да брось, Фиона, – нетерпеливо вздыхает Марк. Конечно, с ее стороны безумно притворяться, что это не имеет значения. Не считая местоположения Ли, единственное, что может сейчас иметь значение для Марка это вездесущий вопрос: что такого есть у этого мужчины, чего нет у него? Что соблазнило его жену стать не любовницей, а его женой? Это должно быть что-то очень захватывающее, чтобы стать причиной такого абсолютного предательства. Как любой обманутый человек, Марк, скорее всего, застрял в этом глубоко омерзительном и пугающем месте, где его пожирает нужда узнать все о другом мужчине, с которым его предали. И все же Фиона знает, что каждая крупица информации будет хлестать, жалить, разжигать его ощущение неполноценности, растерянности, стыда. Марк, наверное, тоже это понимает, но он не сможет сдержаться от скрупулезных поисков и отслеживания всех соцсетей, изучения всех кусочков, которые может собрать. Как выглядит этот другой мужчина? Чем он занимается? Почему она выбрала его? Это темное, деструктивное влечение. Но все же большинство влечений такие.

– Знаешь, не то чтобы она бросила меня ради другого. Такое случается все время. Это распространено, поэтому справиться можно. Она же подорвала не только наши отношения, но и кто мы такие. Мое прошлое, детство мальчиков, все уничтожено. Этого никогда не существовало.

Уже поздно, мальчики спят, или по крайней мере притворяются и играют в телефон у себя в комнатах. Фиона провела большую часть дня у Флетчеров, но даже при этом она не была наедине с Марком. Тем утром она ездила в супермаркет, днем он сказал, что ему нужно пройтись, чтобы прочистить голову. Она предложила пойти с ним, но он попросил ее остаться с мальчиками.

– На случай, если она вернется, – добавила Фиона, пытаясь казаться обнадеживающей.

– Ага, ну да, точно, – пробормотал он. Похоже, он не очень верил в вероятность этого.

Его не было до вечера, но Фиона не возражала. Она провела время с Себом, помогла ему с домашним заданием по географии, а потом она смотрела с ним банальные видео на YouTube, притворяясь, что они ей нравятся, и в какой-то мере так и было, потому что они заставляли его искренне смеяться. Оли услышал их смех и, наконец, присоединился к ним на диване. Они все сидели ближе друг к другу, чем обычно. Было что-то успокаивающее в резком запахе дезодоранта Lynx, исходящего от одного мальчика, и аромата жареной еды от другого. Время от времени Фиона осторожно поворачивала голову, ловя их запах.

Марк вернулся как раз к ужину, приготовленному Фионой, и они поели все вместе. Она не спрашивала, чем он занимался весь день. Где он был. Мальчики разбрелись по своим комнатам, опустошив свои тарелки и исчерпав темы для разговора. Вместе они ощущали себя обязанными казаться полными надежды. Это утомительно.

– Я позже поднимусь и выключу вам свет, – предложил Марк. Он хотел уложить их, может, поцеловать в лоб, как делал в детстве. Теперь перед сном зачастую приходилось спорить, чтобы они отложили телефоны. Оли совсем не отвечал, Себ пожимал плечами. Никому не хотелось проделывать привычные ритуалы, отмечающие конец очередного дня, когда их мама не вернулась домой.

– Мальчикам просто нужно немного пространства, – говорит Фиона.

– Спасибо, Фиона, твое присутствие очень помогает, – кивает Марк.

– О, я ничего не делаю. – Она знает, что это неправда. Она закупила продукты, занялась стиркой и готовкой; она была заменой матери, но не очень по-английски хвастаться своей полезностью во время кризиса. Марк немного улыбается, понимая код.

– Ты делаешь все. Попросту поддерживала разговор за ужином, что не менее важно. За ужином, который ты приготовила. Мальчики немного спокойнее в твоем присутствии.

Это не обсуждалось, но, кажется, негласно было решено, что Фиона снова переночует на диване. Она тянется за бутылкой Мерло, купленной утром. Она почти уверена, что это любимое вино Марка. Она поднимает ее. Он кивает. Она наливает два больших бокала.

Марк садится перед семейным компьютером, стоящим на маленьком столе в углу кухни, где мальчикам положено делать домашнее задание. Фиона улыбается, вспомнив их обсуждение этого с Ли.

– Это чтобы ты могла контролировать выполнение домашних заданий, пока делаешь чай? – спросила она.

– Нет, чтобы минимизировать шанс, что они потеряют часы за просмотром порно, пока якобы делают домашнее задание, – ответила Ли, подмигнув и улыбнувшись. Ли знает мальчиков вдоль и поперек. Фиона часто видела, как Ли инстинктивно понимала, что хоть один из мальчиков кажется угрюмым, на самом деле он из-за чего-то нервничает; тогда она предлагала Себу отрепетировать текст какой бы то ни было школьной пьесы, к которой он готовился, или подбадривала Оли насчет его шансов быть выбранным в футбольную команду. Марк был более склонен просто решать, что дети просто ведут себя «как типичные подростки» и унывают. Он часто требовал, чтобы они «перестали хмуриться». Не то чтобы Марк – плохой родитель, совсем нет. По шкале он где-то между «лучше большинства» и «хороший». Ли великолепна. Она также всегда была великолепной подругой. Если Фионе когда-либо одиноко или немного грустно из-за плохого свидания или предстоящих длинных выходных в одиночестве, чего угодно, ей никогда не нужно говорить об этом Ли. Она будто ощущает это и немедленно приглашает Фиону к ним на воскресный обед или, может, просто прийти посмотреть на матч Оли.

Не верится, что милая Ли сделала что-то настолько неправильное. Нелегальное, аморальное.

Злое.

Потому что если сейчас посмотреть на разбитого горем Марка, сложно считать поступки Ли чем-то не злым.

Этим вечером Фиона объяснила Оли, что Ли двоебрачница. Себ слишком маленький, чтобы все это понять, но Фиона подумала, что будет честно рассказать Оли правду. Он не ребенок и ему бы не понравилось, если бы к нему относились как к маленькому. Оли сказал, что чувствует себя, как Люк СКэйуокер, когда узнал, что Дарт Вейдер его отец. Фионе показалось это вполне точным описанием. Все это такой колоссальный шок.

Фиона не хочет судить. Отношения это пучина «нужно» и «нельзя», разбитых сердец и нарушенных правил. Ее собственные токсичные опыты это доказывают. Например, сколько раз она узнавала, что встречается с женатым мужчиной? Ненамеренно. Она знакомилась с кем-то в приложении и они всегда поначалу говорили, что одиноки, но потом, когда у нее появлялись чувства (всегда после секса) они признавали, что женаты. Фиона помнит, как обсуждала это с Ли.

– Они не хотят прятать это. Они хотят дать тебе знать, чтобы ты поняла их уровень заинтересованности, – объяснила она.

– Или ее отсутствия, – заметила Ли, округлив глаза.

– Именно.

– Мне жаль.

– Что ж, это не твоя вина.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – промямлила Ли.

– Тебе так повезло с Марком. Может, нам его клонировать? – спросила Фиона со смешком. Ей не нравилось казаться угрюмой.

– Нет. Да. Я имею в виду, нет, нам, наверное, не стоит пытаться его клонировать, но да, мне повезло. Я это вижу. Я знаю. – Может, Фиона теперь все не так припоминала, фильтровала? Но была ли подруга растеряна, будто защищалась? Фиона помнит, как она добавила: – Но у него есть и свои недостатки.

– Дети? – охнула Фиона.

– Нет, не мальчики. Я никогда бы не назвала мальчиков недостатком. Его твердое решение, что мы не можем усыновить еще ребенка. С этим сложно справиться.

– Но у тебя и так их двое, – заметила Фиона.

Разве Ли побледнела, медленно моргнула? Фиона уверена, что да. Она не вспоминала неправильно, не переписывала историю.

– Ах, да, двое детей, – подтвердила Ли. Может, она на мгновение подумала, что Фиона знала больше?

У Ли двое детей, это на двоих больше, чем у Фионы; она должна была радоваться своей удаче. А теперь оказывается, у нее еще и два мужа. Это невероятно.

Фиона возвращается в действительность.

– Думаешь, нужно винить ее родителей? – спрашивает она.

Марк качает головой. Его восхищает преданность Ли, но он никогда не был приверженцем этой культуры психотерапии для нытиков, которая позволяет обвинить мамочку и папочку в своей собственной ненормальности. Фиона явно читает это у него на лице, потому что пытается объяснить: – Я просто хотела сказать, из того, что она мне говорила, ее отец был эмоционально холоден – черт, во всех смыслах холоден – а ее мама из кожи вон лезла, чтобы ему угодить. Или чтобы он ее заметил, что-то вроде того. Она разрывалась между двумя домами, не так ли? После их развода она…

– Послушай, может, ты и права, – нетерпеливо перебивает Марк. – Может, все можно объяснить, но ничего нельзя простить. – Он не готов ни к какому пониманию. Марк выдыхает, на его лице отображается мрачная решимость, и он печатает что-то на клавиатуре. Фиона бросает складывание постиранных вещей и усаживается на скамью рядом с ним; ей так же интересно, что интересного выдаст поиск. Пальцы Марка быстро порхают над клавиатурой. Тук, тук, тук. Марк вбивает «Дан Янсен».

– Он пятидесятичетырехлетний олимпийский конькобежец?

– Полицейские сказали, он датчанин, вряд ли его имя пишется так, – отмечает Фиона.

– Как по-твоему оно пишется?

– В имени, может, две «а». А Янсен должно быть с двумя «с». Попробуй так.

Есть несколько Даанов Янссенов, но некоторые слишком молоды, другие не живут в Лондоне; это достаточно необычное имя, чтобы быстро и легко найти нужного мужчину.

Настоящий Даан Янссен такой же впечатляющий, как олимпийский чемпион. Может, даже больше. Он генеральный директор подразделения какого-то коммерческого банка в городе. Марк переходит на сайт компании. Его учтивое, гладкое лицо красуется в самом верху раздела «О Нас» и то же изображение прикреплено в конце статьи о философии компании, которую они читают полностью, хотя, сделав это, ни один из них не стал лучше понимать, чем она занимается. Чем-то важным, мощным, прибыльным. Уж это очевидно.

Марк не может отвести глаз от изображения. Пиксели начинают разделяться, танцевать перед ним, пока она глазеет на свтловолосого мужчину с точеными чертами лица, зелеными глазами и легкой, уверенной улыбкой, выдающей искренность и серьезность, но также кажущейся веселой, ободряющей. Это портретный снимок, но все же размеры и уверенность этого мужчины исходят от экрана, словно ударяя Марка в лицо. Марк ниже, темнее, более обросший волосами. Его улыбку обычно сложно заслужить, и она более зажатая.

– У нее явно нет одного типажа, – мрачно бормочет он.

Фиона не знает, как ответить. Если она предположит, что у них могут быть похожие характеры – возможно, они оба амбициозные, трудолюбивые, обходительные? – она забредет в мутные воды. Если скажет, что контраст привлекает, это все равно что удерживать голову Марка под водой, пока он не захлебнется. Она молчит, когда они просматривают соцсети Даана. У него есть страницы в фейсбуке, инстаграме или твиттере, но он редко что-то публикует. Это в основном фотографии захватывающих дух пейзажей, сделанные в далеких экзотических местах: горы, озера, водопады. Он – предположительнно, они – много путешествовали.

– Все те разы, когда она говорила, что ей нужно проработать неделю вне дома, думаешь, это была правда? – спрашивает Марк. – Или же она была с ним?

– Я как раз подумала то же о ее поездке с матерью в прошлом году. Помнишь, когда они якобы встретились в Дубае, чтобы отпраздновать семидесятый день рождения Памелы? – Фиона вздыхает. – Это случилось, или же это очередная ложь? Я помню, что тогда подумала – десять дней в Дубае как-то многовато. Там ведь ограниченное количество дорогих торговых центров, которые можно обойти, а Памела не любит загорать. Может, Ли провела немного времени с мамой, а потом остаток – с ним.

– Мне нужно проверить даты у Памелы, – угрюмо бормочет Марк.

Фиона одаряет его улыбкой, которой пытается придать вид сочувствующей и поддерживающей.

– По крайней мере у них нет снимков, где они улыбаются. – Хотя на четырех или пяти фото видны две тени, пересекающие вид. Мужчины и женщины, держащихся за руки. Марк вздрогнул, впервые увидев тени. Он очевидно узнал Ли так же легко, как Венди узнала бы тень Питера Пена.

У Кэй Янссен тоже есть страницы в соцсетях. Там она выставляет фотографии искусно расставленных книг, чашек кофе, коктейлей и цветов. Ее руки и ноги часто присутствуют в кадре, но не лицо. Она очень осторожно избегает риска того, что ее узнают, несомненно понимая, что шесть рукопожатий, предположительно разделяющие всех, в соцсетях сокращаются до двух или трех. Марк медленно и последовательно заходит на профили всех, кто подписан на нее или даже просто лайкал ее комментарии.

– Может, написать кому-то из этих людей? – спрашивает он.

– Не знаю. С какой целью?

– Я просто хочу узнать о ее жизни. Ее другой жизни. Мне нужно ее понять.

– Но ответят ли они вообще? Те несколько мужчин, что лайкали ее публикации, скорее всего, друзья пары – ну, даже, друзья Даана. Они вряд ли захотят говорить с тобой. А женщины обычно не желают общаться с незнакомыми мужчинами в инстаграме.

Марк снова тяжело вздыхает, словно внутри него шторм, которому нужен выход.

– Я могу сделать это за тебя, – предлагает Фиона.

– Да? – оживляется он.

– Да, предоставь это мне. Женщины с большей вероятностью ответят мне.

Фиона начинает печатать на своем телефоне, пока Марк продолжает искать информацию о Даане. Вскоре он находит его рабочий и домашний адреса. Люди не осознают, сколько информации содержится в телефонных справочниках и списках избирателей.

– Я навещу его, – твердо заявляет он.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Я должен. Мне нужно увидеть ее дом, убедиться, что это по-настоящему.

Фиона хочет по-дружески обнять Марка, как делала бесчисленное количество раз, но она останавливает себя. Очевидно, этот жест должен успокаивать, но кажется странным в отсутствие Ли. Заряженным. Открытым к неправильной интерпретации.

– Это по-настоящему. Мне жаль, но так и есть, – осторожно говорит она. – И честно говоря, я думаю, мы оба знаем, что ты слишком зол для встречи с ним. Это может, знаешь, плохо закончиться.

Марк краснеет, то ли от стыда, то ли нарастающего гнева. Она много знает о жизнях Флетчеров. Она знает о том случае, когда Марк прижал парня к стене, схватив за воротник куртки, подняв его над землей, хоть он был выше Марка. Инцидент случился в одном из детских парков развлечений, наполненных батутами, веревочными лестницами и бассейнами с шариками. Семейное место. Парень снял Себа с качающейся лошадки, чтобы его сын смог покататься. Себ только на нее забрался, простояв в очереди двадцать минут, а когда Оли – защищающий младшего брата – сказал, что это нечестно, парень накричал на него. Оба мальчика расплакались. Они были очень маленькими. Ли была там, и по ее словам, он действительно казался мудаком.

– Марк был таким пугающим, – смеялась Ли, не особо напуганная. – Я думала, тот тип обмочится.

– Что сказал Марк? – поинтересовалась Фиона.

– Я не думаю, что дело было в его словах, а, скорее, в тоне. Он говорил так тихо и угрожающе, настоящий псих.

И был еще тот раз, когда сосед пожаловался на мальчиков, когда они играли в футбол на собственном заднем дворе, он сказал, они его раздражали и слишком шумели. Он назвал их щенками. Марк устроил соседу разнос. Хоть тот и был пожилым. Он просто сорвался.

– Где, мать вашу, им положено быть, если не в собственном саду? Слоняться у магазина на углу? Выпивать в парке?

С тех пор он ни разу не говорил с тем соседом.

Фиона лично была свидетельницей его ярой чрезмерной опеки. Однажды, когда они ездили на день в Бат, Ли стукнула другую машину, пока парковалась, совсем немного, ничего не повредив. Она рассыпалась в извинениях, но водитель назвал ее «тупой неуклюжей коровой». Марк в считанные секунды выскочил из машины, швырнул того на капот машины, будто в эпизоде «Прослушки».

– Я могу с ним встретиться, – предлагает Фиона.

– Ты? Зачем?

– Ну, во-первых, как и с тобой, дело в любопытстве, но в отличие от тебя я не в бешенстве.

– Эй, в рифму. Ты поэтесса, сама того не зная. – Марк одаряет Фиону усталой улыбкой. Она внезапно думает, что улыбки, которых сложно добиться, имеют свой шарм.

– Я могу все тебе рассказать. Мы не можем рисковать, чтобы ты пошел туда и вышел из себя, но, может, нам действительно нужно узнать о нем больше. Я уже говорила, один из вас – подозреваемый.

– Ну, я ничего с ней не делал.

– Я знаю это, глупенький.

Это было бесспорно детское слово, которое должно развлекать и успокаивать. Марк использовал его с детьми, когда они были намного младше. И все же оно ему нравится. Какая-то часть него хочет, чтобы к нему отнеслись, как к ребенку. Все это чересчур. Слишком трагично.

– Как ты с ним свяжешься?

– Я зайду к нему, расскажу правду, что я подруга Ли и хочу…

– Что?

– Хочу узнать Кэй.

22

Оли

Оли сидит на верхнем пролете лестницы в темноте и слушает разговор отца с Фионой на кухне. Он часто так делает, подслушивает взрослых. Не потому, что он проныра. А потому, что проныры они. Обычно слушать особо нечего. Обычно его родители обсуждают, что посмотреть по телевизору или достаточно ли молока осталось на завтрак. Сегодня, очевидно, сказано гораздо больше. И в воскресенье так было. Его родители действительно сцепились. Тогда он удивился, но и не очень. Не совсем. Его отец сильно приуменьшил масштаб скандала перед полицией. Но его нельзя за это винить. Он был бы сумасшедшим, если бы признался, что на самом деле было сказано. Учитывая обстоятельства.

Он рад, что ее больше нет. Пока, пока, шлюха. Кому вообще нужна хренова мать? Ему почти шестнадцать, он уже на три дюйма выше нее.

Что за день! Черт. Его переполняют эмоции. По телу курсирует странная энергия. Будто он нервничает, встревожен, но также словно он только что выиграл матч или забил три гола. Он поверить не может в свою нынешнюю жизнь. Он так долго был таким же, как все: думал об экзаменах, своей прическе, футболе, друзьях, кого пригласить на выпускной – обо всех обычных вещах и это было нормально, а теперь это! У него просто в голове не укладывается.

Полиция расследует исчезновение его матери. Плохо. Каким бы равнодушным он ни хотел казаться, он знает, что это очень плохо. Но потом, выпускные экзамены отменили! Хорошо, как бы дерьмово он ни чувствовал себя из-за всего остального. Это уже результат! Похоже, им придется ставить оценки по текущим или еще что, а ему это на руку, потому что его мама – он замечает свою ошибку – Ли очень много помогала ему с ними.

У Оли много друзей и он популярен в школе, точнее, среди всех, кроме учителей, считающих его ленивым, неорганизованным и недостаточно усердным. Это все может быть правдой, он не знает. Он просто думает, что экзамены отстой, он хреново с ними справляется. Ему начинает казаться, что учителя, возможно, правы. Вероятнее всего, ему сложно будет поступить в хорошую старшую школу и позже в хороший университет, или даже в дерьмовый, если на то пошло. Так зачем заморачиваться?

Он помнит, что часто говорил об этом Ли. Она, кстати, никогда не называла его ленивым или неорганизованным. Она просто говорила вещи вроде: «Сдача экзаменов это навык, нам просто нужно над ним поработать». Это звучало так легко, когда она говорила, и словно они в этом заодно. Когда он зашивался с каким-то невозможным домашним заданием и был на грани срыва, она говорила: «Может, нам стоит найти другой подход к этой проблеме?». Она давала ему записать свои мысли на диктофон, а потом помогала ему преобразовать его слова в структурированное сочинение. Это срабатывало с его способом мышления.

Воспоминания о ее внимательности и терпеливости вызывают спазм у него в животе.

Ну, да, его успеваемость в порядке. Он, может, получит парочку семерок и восьмерок[8]. Даже по гуманитарным предметам. Ли всегда говорила, что он заслуживает высоких оценок. Она не соглашалась с учителями. Считала, что он обретет свой успех, свой путь. Это было довольно приятно слышать.

Но только пока не узнаешь, что она лгунья. Тогда не имеет значения, что она когда-либо говорила.

Если бы экзамены не отменили, Оли бы пришлось провести следующие несколько месяцев за повторением. Одна мысль о том, чтобы заталкивать факты в голову, убеждаться, что с появлением нового не исчез ни один из старых, пугает его, но теперь ему не нужно ни о чем таком волноваться. Это самые длинные каникулы! Он бы лежал по ночам без сна, думая о душном школьном спортзале, потел бы, а в голове плавали бы факты, слабые и неопределенные. Он никогда бы не смог запомнить разницу между абразией и размывом в эрозии побережья, и все разнообразие окончаний французских глаголов. У него голова покалывала только от одой мысли об этом, ладони потели, в горле пересыхало. Но теперь этого нет. Слава богу.

И все же он должен помнить не казаться слишком довольным перед отцом, потому что он сейчас ведет себя как псих. Да, ладно, исчезновение жены это большой удар, но Оли считает, его отцу нужно иметь какую-то гордость. Учитывая все, что они узнали. Оли никогда бы не позволил девушке так его зацепить. И даже если она смогла бы, он никогда бы этого не показал. Он бы просто отомстил ей. Он бы не сидел без дела как какой-то лох. Его отцу нужно переспать с Фионой или еще что, чтобы сравнять счеты.

Но отец не занимается сексом с Фионой, вместо этого он ведет себя как тюремщик с ним и Себом. Следит за его каждым движением, отчего из дома выбраться сложнее, мать его. Ему интересно, заметят ли они, если он выскользнет сейчас. Ему действительно нужно выбраться. Просто наружу. Подальше отсюда. Подальше от ее отсутствия. Нехватки. Он мог бы пойти на набережную. Это крутое место, где можно попрактиковать трюки. Хотя она все равно уже испортила его.

Там он увидел ее с ним.

Полгода назад. Они просто переходили дорогу, взявшись за ручки, словно это самая естественная вещь в мире. Она выглядела довольной, самоуверенной. Ей стоило оглядываться через плечо, нервничать, что их может кто-то заметить. Не осторожничать это чистая наглость.

Она очень хорошо выглядела. Было странно так думать о своей маме, и обычно это не случалось. Его друзья иногда говорили, что его мама в хорошей форме. Когда они были помладше, ее называли милфой[9], просто иногда говорили это, когда играли в видеоигры в безопасности своих спален. Это признание обычно изливалось посреди всех ругательств и поддразниваний, которые всегда сопровождали стрельбу по русским наемникам. Оли это не нравилось, поэтому он сказал всем «заткнуться на хрен», что они и сделали. Себастьян еще достаточно молод, чтобы говорить о красоте мамы, и он иногда хочет сфотографироваться вместе, когда они куда-то идут, но Оли уже давненько перерос это обожание между мамой и сыном. Поэтому его удивило, что он не мог не заметить, как она сияла. Он честно не сразу ее узнал, она не была похожа на себя. Кроме того, она должна была работать в Шотландии.

Они поцеловались прямо на улице. Жутко противно. Мужчина совсем не был похож на их отца. Он был моложе, выше, светлее. В костюме. Оли никогда не видел своего отца в костюме, не считая свадьбы, которую он едва помнил, но по всему дому висели снимки с того дня.

Его мать изменяла.

Он не идиот. У него куча друзей с разведенными родителями. Обычно их отцы начинали трахать кого-то другого, как правило – молодых сотрудниц. Такова тенденция. Но он не знал мам, которые изменяли. Это так странно. Что не так с папой? Как она смеет? Он проследил за ними. Это безумно, но что еще он мог сделать? Он не хотел смотреть на них, но также не мог отвести от них глаз. Они долго шли. Было жарко. Парень снял пиджак, закинул его на плечо. Оли не отставал на своем скейтборде, чувствуя стекающий по спине пот. Следить за кем-то не так легко, как показывают в фильмах. Он держался на расстоянии, но боялся упустить их из виду. Но это маловероятно, так как мужчина был хреновым гигантом. Он был уверен, что мама просто обернется и заметит его, но нет. Она была слишком увлечена гигантом. Его от этого тошнило.

Они вошли в очень дорогой квартал. Он не мог понять, это отель или что. Похоже на жилой дом, но за стойкой сидел мужчина. Это еще что такое? Они вошли внутрь. Через огромную стеклянную стену Оли смотрел, как его мать болтает с консьержем. Они говорили дружелюбно, неспешно. Ей должно быть стыдно, она должна прятаться. Надеяться, что ее на заметят. Но она была такой расслабленной.

Он долго ждал, пока она выйдет. Она не вышла. Он бы прождал всю ночь, но консьерж вышел и спросил, почему он там слоняется. «Иди домой, не то я вызову полицию».

– Что я сделал? – закричал Оли. Гребаный лузер. Он ничего такого не делал, но все равно ушел. У него было чувство, что мать не собирается в ближайшее время выходить из того здания.

Оли не знал, что делать с этой информацией. Просыпаясь каждое утро, он думал, сегодня ли она расскажет папе и уйдет от нас? Он не хотел, чтобы так случилось. И все же хотел. Это заставляло его нервничать, злиться. Он наблюдал за ней, пытаясь определить, была ли она более или менее счастлива, чем обычно. Никаких признаков не было. Она была такой же, как и всегда. Такой же надежной. Такой же заинтересованной в его друзьях, школе и футболе, такой же незаинтересованной в его соцсетях и одержимости кроссовками. Она не изменилась, и это должно было успокоить его, но нет, это его только сильнее взволновало. Он начал хотеть, чтобы она вела себя по-другому, что-то сказала. Ссоры, рыдания, может, даже ее уход, были бы лучше, чем неизменность, потому что это значило, что это ее норма, и он начал гадать, как долго это продолжалось.

Он не мог воспринимать ее так же. Ему не нравилось оставаться наедине с ней. Он отдалился и это было отчаянным шагом, потому что она только сильнее начала пытаться найти с ним контакт. Она готовила его любимые блюда, приходила на каждый матч по выходным, она постоянно спрашивала: «Ты в порядке, Оли? Тебя что-то беспокоит?» Что он должен был на это сказать? Ему было стыдно, что он знает эту странно личную вещь о ней. Он чувствовал себя разозленным, одиноким, обманутым, и не знал, что делать с этими чувствами. Он начал называть ее Ли. Он не хотел, чтобы она была его матерью. Она отравила его дом. Его жизнь.

Она была такой самодовольной. Продолжала жить как обычно. Обманывала их всех, притворялась, что она хорошая. Что любит их. Он хотел все ей испортить. Он хотел, чтобы она отведала своего яда.

23

Кэйли

Среда, 18-е марта

В комнате воняет. От меня воняет.

Вот в чем дело. Я была лучшей женой для них обоих потому, что у меня два мужа.

Или просто я себя всегда в этом убеждала?

В моем детстве всегда было очевидно, когда мой отец изменял. В отличие от некоторых жалких изменщиков он не пытался задушить свою вину, компенсируя ее сожалением; он не покупал маме цветы из чувства вины. Он не признавал своей неправоты или ответственности. Совершенно. Вместо этого он винил мою мать в том, что ему ее недостаточно. Он наказывал ее за то, что он оступился. Моему отцу не нравилось воспринимать себя как плохого человека, изменщика. Он утверждал, что она заставляла его хуже себя вести – быть хуже, чем он хотел – потому что ее недостатки каким-то образом вынудили его изменять. Безумие, знаю. Но его собственный вид безумия, а у каждого он свой.

Вина и подавленное презрение к себе вызывали в нем желание использовать любую возможность обвинить ее, найти в ней минусы, чтобы не винить себя. Плохо выглаженная рубашка, оставленный в раковине пакетик чая, отличающееся от его мнение о сериале, могли привести к первоклассному, убийственному, жуткому скандалу. Стычке. Он никогда не бил ее, этого и не нужно было, его слова ранили достаточно. Смертельно. Он называл мою мать назойливой и недостойной его. Позже это вводило меня в замешательство, когда он сказал, что есть женщины, на которых женятся и которых трахают. Я перефразировала. Он сказал, некоторые женщины это что-то, а другие – ничтожества. Но в таком случае, кем стала моя мать после развода? Бывшей чем-то в прошлом? Была ли Элли чем-то таким?

Не имело значения, что он говорил маме, сколько он оскорблял, обвинял, игнорировал ее, он не мог заставить себя чувствовать лучше, он мог лишь сделать ей хуже, от чего он изначально и бежал; от раненых чувств.

Моя мать была твердо намерена не давать отпор. Она часто говорила: «Тише, Хью, ты не имеешь этого в виду. Перестань говорить вещи, о которых пожалеешь». Но он пер дальше – кричал, шел красными пятнами, лаял, орал часами. В конце концов она научилась не разжигать его огонь успокаивающими фразами, которые казались ему трусливыми, и со временем ограничивалась только молчанием и слезами. Это было жестоко. Сложно видеть.

Я не собиралась стать такой же, как он. Я отказывалась. В этом я всегда была уверена. Я знаю, каково общепринятое мнение об изменщиках. Их единогласно считают плохими, недисциплинированными эгоистами. Я люблю обоих мужчин и всегда хорошо к ним относилась. Я вышла за них, чтобы быть лучше обычной изменщицы. Люди, крутящие интрижки на стороне, считают себя такими особенными, такими необычными, но это не так. Они обычные, предсказуемые, скучные.

По крайней мере, я не такая.

У меня не было качелей привязанности. Я не отдавала предпочтение одному потому, что он был первым, а второму потому, что был новым. Не было иерархии. Никакого «другого мужчины». Не то чтобы эта концепция существует по отношению к их гендеру. Мы слышим о других женщинах, не о других мужчинах. Никто не думает, что мужчина может быть чем-то кроме центра внимания. Он никогда не стоит в стороне. Его никогда не обвиняют в том, что он разбил семью. Но есть названия, унизительные ярлыки, которых я не допускаю. Я не могла иметь рогоносца и любовника, так как оба ярлыка запятнаны предубеждениями. Один жалкий, другой нестабильный. И я не собиралась винить Марка, что его мне было недостаточно, а Даана, что его слишком много.

Такая себе защита, знаю, но по крайней мере я взяла на себя это бремя. Я превозмогла вину и горе, поглотила их. Я редко ссорюсь с одним из них. Если точнее, причины наших с Марком ссор, которые раньше регулярно вызывали несогласие – например, чья очередь идти в супермаркет или куда мы поедем отдыхать – я оставила позади, выйдя за Даана. Я улыбаюсь. Отметаю это. Позволяю ему сделать по-своему. Я всегда хожу в супермаркет. Он всегда выбирает наши места отдыха.

Вонь моих испражнений витает в воздухе. Я не могу к ней привыкнуть. Я не могу ее игнорировать. Я снова такая голодная.

– Пожалуйста, хватит, – завываю я.

Я лучше жена для Марка потому, что замужем за Дааном.

И лучше мать. Более терпеливая, более веселая, более живая. Я лучше потому, что набрала избыток энергии из своей другой жизни. Я никогда не пренебрегаю материнскими обязанностями. Когда мы гуляем семьей, я никогда не позволяю им тяжело плестись за нами с Марком, склонив голову над телефонами, в наушниках, поглощенными в мир, куда мне нет доступа. Я хожу рядом с ними, иногда подпрыгиваю, дурачусь. Это им нравится. Это уменьшает разницу между нами, делает меня ближе к ним. Я бросаю вызовы. «Давай наперегонки к тому дереву». «Давай наперегонки заберемся на это дерево». Я разбиваю с ними лагеря в лесу. Дома мы с Себом играем на Xbox в FIFA и в Warzone с Оли, я разговариваю с ними не только о школьных заданиях. Наши разговоры живо переключаются с рэперов на ютуберов, прически, друзей, девочек, путешествия, спорт. Моим периодам отсутствия нет оправдания. Я знаю. Возможо, это необъяснимо. Но когда я с ними, по крайней мере я с ними на сто процентов. Я не трачу время, залипая в телефон или уходя на долгие уединенные пробежки. Всем родителям нужна отдушина. Всем нужно отвлечься.

Я никогда никому не рассказывала об особенностях моей ситуации. Как я могла? Но если бы рассказала, они бы спросили: «Почему просто не уйти от Марка? Не развестись?» На эти вопросы есть несметное количество ответов. Я все еще люблю Марка. Я думала, это изменится, но нет. Я доверяю Марку. У нас с Марком общие жизнь и дом. Мальчики. Я не всегда доверяю Даану. Я не могу иметь с ним детей. Или с кем-либо. Я в долгу перед Марком за то, что он подарил мне моих сыновей, детей, которых у меня бы в другом случае не было. Я не могла вынести мысли сделать больно Марку. Даан не нуждается во мне так же, как Марк. Марк не хочет меня так же, как Даан. Причины сталкиваются, смешиваются, переплетаются. Они никогда не прекращают затапливать мои мысли. Есть одна причина.

Мальчики.

Я любила их всеми фибрами своей души с момента как увидела их. Они наполняют меня такими любовью и смыслом, что мне иногда кажется, будто я могу взорваться от счастья материнства. И я их тоже наполняю. Им нужна моя любовь, им нужна я. Я знаю, отчасти Марка я так сильно привлекла потому, что всецело их полюбила. Он хотел любовницу, может, даже жену, но нуждался в матери для мальчиков. Кто раскрыл бы их. Я положила холодную ладонь на их разгоряченную скорбь и отогнала ее, успокоила. Когда желаемое и необходимое идеально совпадают, это редкая и чудесная вещь. Марк схватился за это обеими руками. Мальчики расцвели под моим присмотром. Выйдя за Марка, я официально усыновила их.

Я тянусь за бутылкой воды; этикетка заляпана моим жидким калом. Это отвратительно. Я отвратительна. Я осторожно срываю наклейку и все равно делаю несколько глотков.

Худшие дни наступают, когда Марк думает, что я на работе, а я на самом деле просто сижу у Даана в квартире. Иногда, если я уверена, что Марк не будет работать из дома, я прокрадываюсь обратно в дом поставить стирку, чтобы дела не накапливались на выходные. По средам после обеда мальчики часто играют. Я бы хотела ходить на эти матчи, но я не могу, потому что как мне оправдать ночь среды и как объяснить Даану, что мне нужно жить не с ним больше четырех дней в неделю? Он и так достаточно терпелив, жертвуя каждыми своими выходными, так как думает, что я ухаживаю за больной матерью. Мне нужно быть твердой. Дисциплинированной. Мне есть что терять. В два раза больше, чем у любой другой женщины. Я прихожу на матчи мальчиков по выходным. Этого достаточно. Должно быть достаточно.

Мальчикам было семь и одинадцать, когда я встретила Даана. Они только начали вырываться из моей крепкой и постоянной материнской хватки. Теперь я понимаю, что когда мальчики превращаются в подростков, юношей, а потом и мужчин, им нужно отталкивать своих матерей. Это естественно. Хотя все еще больно. Я не могла не грустить, когда они отворачивали от меня головы и мой поцелуй приземлялся на ухо или просто умирал в воздухе между нами. Мальчики начали входить в ту стадию, когда я нужна была им только для того, чтобы найти запропастившийся кроссовок или зарядку, приготовить еду. Я все еще нуждалась в них.

Мои руки словно опустели.

Примерно в то время я предложила Марку обдумать усыновление. «Может, девочку», сказала я с надеждой. «Малыша, которому нужна любящая семья». Который принимал бы мои поцелуи без вопросов. Он мгновенно отмел мою идею, не удостоив меня или мои потребности даже шанса подискутировать. «Я не хочу возвращаться к подгузникам и испорченному сну, Ли. Кроме того, усыновление это большой риск. Если вы не связаны генетически, ты не знаешь, что получишь. Как ты можешь быть уверена, что между вами возникнет связь?

– Я не связана генетически с Оли и Себом, – напомнила я.

На мгновение Марк замер, выглядя пойманным, испуганным. Потом он обнял меня.

– Боже, прости. Неужели это не чудесно?

И это должно было казаться чудесным. Что, может, на мгновение, Фрэнсис не сидела в тени наших отношений и Марк считал меня матерью мальчиков – просто ею, а не мачехой, заменой или сносным вариантом. Но я не думала, что он это имел в виду. Когда он сказал, что если родитель не связан с ребенком генетически, то нет уверенности, что между ними будет связь, Марк говорил не о моих отношениях с будущим ребенком или наших детях, он ссылался на свои взгляды на тему природы против воспитания. Так что это совсем не было комплиментом. В действительности, он выдал свое неверие в то, что моя связь с мальчиками когда-либо будет такой же сильной, как его. Он словно пырнул меня ножом. А потом оставил истекать кровью.

Через две или три недели умер мой отец. Это был очень напряженный период.

Раздумья истязают меня. Последние четыре года я кропотливо избегала останавливаться, изучать, вспоминать. Я меняю направление. Призываю мысли, которыми всегда себя утешала.

Я никогда не затягивала со стиркой, никогда не позволяла молоку для хлопьев закончиться. Когда я уезжала к Даану, чтобы стать Кэй, каждый раз перед уходом я проверяла морозилку, пересчитывала контейнеры с болоньезе и пастушьим пирогом. Убеждалась, что там всегда есть органические блюда, приготовленные мной, которых хватит до моего возвращения.

Никто не оставался без внимания.

Я закрываю глаза. Позволяю темноте комнаты поглотить меня. Во сне я не отдыхаю, но это лучше, чем кошмар моей реальности.

24

Детектив-констебль Клементс

Пятница, 20-е марта

После ее возвращения в участок вслед за визитом к Даану Янссену, Клементс тут же вызывают в кабинет начальника, у нее даже нет времени на перекур. Она убеждает себя, что это хорошо, ей все равно нужно скоро бросить курить. Мерзкая привычка.

– Где вы были? – Ее начальник обычно так за ней не следит. Он уважает ее мнение, ее рабочую этику – кроме того, у него самого дел по горло и нет времени присматривать за каждым шагом подчиненных. Однако когда она объясняет, он выглядит раздраженным, нетерпеливым. – Понятно. Послушайте, Клементс, мы слишком заняты для этого. Оформите заявление, сделайте оповещение, но не считая этого – бросайте дело. Я не собираюсь больше тратить на него усилия. Тела нет, значит, и дела нет.

Клементс отдали приказ. Ей нужно бы принять его, но она ощущает слабое сопротивление ума и тела. Да, тела нет, но есть кое-что. Женщина с двумя мужьями – двумя жизнями – бросилась вперед, скакала, настаивала, что достаточно интересная, чтобы ее заметили. Клементс она восхищает. Интригует. Она даже не знает, как ее называть. Ли Флетчер? Кэй Янссен? Может, лучше всего придерживаться Кэйли Гиллингэм. Это имя было у нее до мужей. До того, как она ввязалась в этот бардак.

– Мне просто кажется, сэр, что здесь может быть что-то большее…

– Мы работаем с фактами, детектив-констебль Клементс, не предположениями, как вы знаете. – Он называл ее по должности только когда ставил ее на свое место. – Вероятнее всего, она сбежала разрушать жизнь еще одному мужчине. По ее профилю могу сказать, она стойкая, не из тех, кто ввязывается в опасные ситуации. Она из тех, кто за собой приглядывает. – Клементс напрягается. Женщины часто оказываются в опасности вне зависимости «из каких» она. – Если она найдется, мы предъявим обвинение в двоебрачии. Может, она получит пару месяцев заключения. Скорее всего, просто штраф, но я в любом случае не думаю, что мы еще ее увидим.

– Но нет признаков, что она собиралась уехать, – замечает Клементс. – Ни один из мужей не помнит ничего необычного в ее поведении перед исчезновением. Ни один не считает, что исчезла какая-то одежда, оба ее паспорта остались по своим ящиках. – Но один из мужей может врать. Вероятно, так и есть. Может, оба. Эта мысль проносится у Клементс в уме.

– Два паспорта?

– Да.

– Каждый на отдельное имя?

– Да.

– Что ж, она явно смекалистая. – Это не комплимент. – Чтобы иметь два паспорта, пользоваться двумя именами, нужно соображать. Если она когда-нибудь объявится, за это тоже придется отвечать.

– Как по-вашему она это провернула, сэр? – Клементс уже обдумала это, сделала свои выводы, но она хочет вовлечь детектива-инспектора в дело. Не активно, просто достаточно, чтобы позволить ей продолжать расследование.

– Это сложно, но не невозможно, если у нее были документы о смене имени, удостоверения о заключении брака, счета на разные имена. Если человек создает достаточно неразберихи в таких вещах, то обычно ему удается найти лазейку. Нет безупречных систем. Ей, наверное, сыграло на руку, что она кажется приличной женщиной средних лет из среднего класса. – Клементс знает, что ее начальник сейчас в процессе развода, а его приличная жена средних лет из среднего класса отсудила у него все подчистую. Он ненавидит это. Все нынче все ненавидят.

– Или, может, она просто купила второй паспорт. У Кэй Янссен достаточно денег для мошенников, даже если у Ли Флетчер их нет. Кто знает, кого она знает? – предполагает Клементс в попытке вытащить женщину из удобного, семейного окружения на мгновение и переместить в более пугающее место. Это неприятная мысль, но ее нужно рассмотреть. Кэйли Гиллингэм могла связаться с плохими людьми. Нужно проверить все возможности. Клементс продолжает озвучивать факты, подтверждающие ее теорию, что женщину схватили и она не убежала сама. – У нее со счетов не снимались деньги с утра понедельника, когда она заплатила за кофе и торт в кафе. Бесконтактной оплатой. Это соответствует истории ее лучшей подруги. Это последний раз, когда кто-либо видел Кэйли. Если она сбежала, чем она зарабатывает деньги?

– Наверное, у нее несколько счетов. Между ними должен быть сложный след переводов, свободно пересекающихся между собой.

– Ну, я бы хотела запросить банковские выписки по всем счетам за несколько лет, чтобы распутать его. Проверить, остановилось ли все в понедельник. – Детектив-инспектор скептически вскидывает брови. Клементс меняет тактику, выдвигает альтернативу, которая с большей вероятностью покажется начальнику достоверной, что угодно, лишь бы получить разрешение запросить банковские сводки, посвятить этому еще немного времени. – Или проверить наличие доказательств, что она отложила сумму для побега.

– Да, вы, наверное, найдете деньги, утаенные именно для этого.

– Но что, если нет? То есть, сэр, при опросе никто не упоминал об очевидных признаках стресса или тревоги. Не было изменений в ее рутине, никаких неожиданных вспышек гнева. Она была организованной, собранной, осторожной. Хладнокровной, это уж точно. Марк Флетчер говорил о напряжении между ней и старшим мальчиком, но это казалось обычным делом в воспитании подростка, ничего, что кажется мне веской причиной для женщины бросить свою жизнь. – Начальник выглядит равнодушным. Он все поглядывает на экран, проверяя письма.

Клементс не верится, что женщина, так безупречно спланировавшая свою жизнь – жизни – с такой точностью, сбежала бы без денег, паспорта, вещей, если бы могла на это повлиять. Поэтому даже если она сбежала, это, вероятнее всего, было незапланированно. Из-за угрозы или страха? Возможно? Вероятно? Что стало последней каплей?

Начальник вздыхает: – Не уверен, знаете ли вы, детектив-констебль Клементс, что мы столкнулись с пандемией. Скоро все будет непросто. Могут начаться бунты и восстание, когда правительство объявит о своих планах ограничить передвижения нации. Будут те, кто воспользуется этим как причиной для сражения, утверждения своей позиции, эксплуатации слабых. Мы будем по уши в грабителях, головорезах, бандах, наркоторговцах. Они все скоро повыползают из своих щелей.

Клементс знает, что это правда.

– Но, сэр, если мы окажемся на локдауне как европейцы, то утратим все наши зацепки.

– Какие у вас есть зацепки, Клементс? – нетерпеливо спрашивает он. Клементс молчит. Он отвечает за нее: – Никаких, только догадки. Каков ваш план? Стучать в каждую дверь Лондона и спрашивать, видели ли они ее? Прекратите попусту тратить время полиции. Вы знаете, что это нарушение, верно? – Ее начальник посмеивается над собственной шуткой, пытаясь показать, что он не то чтобы совсем не благоволит ей, одному из ключевых членов его команды, но просто ограничен в ресурсах: времени, работниках, финансировании. – Послушайте, когда начнется локдаун, у нас будет предостаточно дел и без того, чтобы гоняться за взрослой женщиной, которая не хочет быть найденной. Разговор окончен.

Случаи нерелигиозного двоебрачия встречаются редко. Клементс за время работы натыкалась только на два, в обоих случаях у мужчин было несколько жен; ее вчерашние поиски в Интернете указывали, что это более распространенная схема. Шутки, порожденные расследованиями таких дел, сводились к: «Он хочет сослаться на невменяемость» или «За что его судят? Не знал, что садомазохизм это преступление». Вызывает ли двоебрачница невысказанное, но ощутимое чувство презрения? Клементс раздражает, что сексизм просачивается во все уголки ее мира. Она задумывается, не вызвано ли нежелание ее начальника посвящать больше времени делу о пропаже этой женщины смещенным чувством негодования из-за женщины, не просто осмелившейся нарушить закон, но и правила. Как Кэйли Гиллингэм смеет обманывать мужчин?

Клементс возвращается за свой стол и начинает заполнять Секцию 28 формы о защите данных, которая даст ей доступ к банковским выпискам. Морган находит ее и решает подбросить непрошенное мнение.

– Разве это не очевидно?

– Да ну?

– Она больше не смогла поддерживать обман. Может, ей наскучило.

– Наскучило? – Это не сходится. Клементс не может представить, чтобы любой из мужчин мог наскучить, не говоря уже о ситуации, где есть доступ к обоим. Она немного раздражается на себя за эту мысль, она поверхностная, скользкая, граничащая с глупостью. И все же она исходит из ее нутра, а Клементс научилась верить своей интуиции. Жизнь, построенная Кэйли, была незаконной, сложной, опасной, требовательной, но не скучной.

Только молодой Таннер придерживается другого мнения.

– Как думаешь, который из них это сделал? – спрашивает он, не очень хорошо скрывая свой восторг. – Измотанный отец или горячий самец?

– Таннер, ты мыслишь исключительно стереотипами?

– Я пытаюсь, – соглашается Таннер с бесстыжей улыбкой.

Клемментс раздраженно фыркает, хоть она сама задавалась подобным вопросом. Знает ли один из них об исчезновении больше, чем признает? Причастны ли к этому? Если кто-то узнал о ее предательстве, это могло послужить мотивом. Унижение, гнев и отчаяние подпитывали многие преступления на почве страсти. Ревность отравляет.

Оба настаивали, что они понятия не имели о ее измене. Но это само по себе взрывало Клементс мозг. Как это возможно? Она думает, возможно, проблема в том, что здоровые, состоятельные белые мужчины опасны, потому что не интересуются ничем, кроме себя. Женщины, представители других рас, более бедные люди все еще пытаются понять мир. Они все еще спрашивают, почему он несправедлив. Что предпринять, чтобы сделать его справедливым? Как попросить о повышении зарплаты? Как быть услышанным? Или воспринятым всерьез? Люди все еще задаются этими вопросами, потому что все вокруг них потенциально представляет угрозу. У Клементс есть теория, что красивым, богатым белым мужчинам нечего выяснять, поэтому они редко утруждаются самоанализом, не говоря уж просто об анализе. Мужья полагали, что она в порядке: занятая, счастливая, надежная. И в этом случае эгоцентризм красивых, богатых белых мужчин сыграло Кэйли на руку.

Пока, конечно, все не изменилось.

Каждый в участке выжидает. Воздух наэлектризован словно перед бурей. Несмотря на приказ оставить дело, Клементс решает сделать еще несколько звонков. Она звонит матери Кэйли в Австралию, которая говорит, что в последний раз видела дочь в прошлом году на трехдневном отдыхе в Дубае. Кэйли за него заплатила.

– Я хотела побыть с ней подольше. Туда далеко добираться ради нескольких дней, – пожаловалась мать.

Клементс – которая все же была склонна прислушиваться к догадкам, хотя не позволяла им затмить факты – подумала, что мать эгоистична, с ней сложно. Если Кэйли нужно было убежище, куда можно сбежать от созданного ею бардака, Клементс сомневавлась, что ее мать могла такое предоставить.

– Вы дадите нам знать, если дочь с вами свяжется? Это важно.

– Конечно, бедный Марк. Как она могла так с ним поступить. И мальчики. Они всегда были мне как внуки. Она неблагодарная девчонка.

Еще несколько звонков обнаруживают, что Кэйли не работала высокопоставленным бизнес-консультантом. Она занималась этим четыре года назад, а потом уволилась.

– Нас удивил ее уход, расстроил. Она была очень хороша. Отличный член команды, – объясняет ее бывший начальник.

– Она как-то это объяснила?

– Сказала, что хочет проводить больше времени с семьей. Что ей тяжелее стало справляться в работой. Нужно много путешествовать. Семейным женщинам зачастую сложно найти баланс.

Клементс прикусывает язык, чтобы не спросить, сложно ли семейным мужчинам найти баланс между семьей и работой. Она полагает, ее язвительный комментарий вряд ли будет уместным, учитывая, что Кэйли балансировала две жизни и работу. Такая попытка вряд ли достойна похвалы.

Очевидно, и больная мать, и серьезная работа были выдуманными, созданными, чтобы Кэйли могла передвигаться между двумя мужчинами и домами. Клементс интересно, каким образом она все это финансировала, если не работала. Марк Флетчер сказал, что на их общий банковский счет каждый месяц поступала зарплата. Даан Янссен не стеснен в деньгах, но зашла ли Кэйли настолько далеко, чтобы позволить ему выплачивать ее ипотеку с другим мужем? Может, в этом все дело? В деньгах? Детектива подташнивает от этой мысли. Ее странно восхищает женщина, независимо пренебрегающая правилами, показывающая средний палец патриархату и находящая свой путь, но если дело в деньгах, это кажется более обывательским, обыденным. Более преступным. Пользовалась ли она одним мужчиной, чтобы поддержать другого? Это жалкая позиция. Понятная, но лишенная волнующей атмосферы протеста.

Клементс с Таннером копаются в банковских выписках и телефонных записях. Они обнаруживают, что Кэйли сама состоятельна. Ее отец умер практически в то же время, когда она познакомилась с Дааном Янссеном. Он оставил ей целое состояние. Клементс снова заинтригована. Эта женщина делала это не ради денег. Ей не нужен был Даан Янссен для поддержания финансов дома Флетчеров. Ей вообще не нужен был мужчина.

Она хотела их.

Клементс снова звонит обоим мужьям, чтобы оповестить их о своих открытиях. Марк Флетчер кажется удрученным, сломленным. Даана Янссена, похоже, это злит, раздражает. Они оба заявляют, что она не сказала им правду о времени и обстоятельствах смерти ее отца. Марк знал, что он умер, но даже не подозревал о ее наследстве.

– У них всегда были сложные отношения. Она почти с ним не общалась. С чего бы ему оставлять ей деньги? Вы уверены?

Даан думал, ее отец умер много лет назад, когда Кэй была ребенком.

– Она редко говорила о нем. Она сказала, что не помнит его. Почти его не знала.

Кэйли Гиллингэм одна перенесла скорбь по умершему отцу, чтобы профинансировать свою двойную жизнь. Клементс не знает, испытывать ли отвращение, жалость или что. Она поражена делом. В своей работе она повидала странных и чудесных вещей – ну, в основном странных – но это! Нахальство этой женщины почти вызывало восхищение; замешанное в этом планирование точно его заслуживало. Детективу иногда было сложно тащить собственную, единственную и относительно несложную жизнь, она представить не может, какие усилия нужны, чтобы быть двумя женщинами сразу.

Клементс знает, что также ощущает что-то смутно неприятное по отношению к этой женщине. В отличие от мужчин-полицейских, это не осуждение, а чувство, которого она пытается избегать – зависть. Не полноценное, всеобъемлющее, зеленоглазое чудовище, но что-то схожее с ощущением, возникающим при виде фотографии знаменитости в журнале, у которой идеальная жизнь и идеальная фигура, парочка идеальных детей. И в таких случаях детектив спрашивала себя – почему. Почему эта женщина? Почему не я нежусь у бассейна…

Но потом детектив-констебль Клементс напоминает себе, что жизнь Кэйли Гиллингэм не идеальна.

Она могла бы таковой быть, если бы она от нее не сбежала. Или, хуже того, ее не забрали.

Клементс звонит двум из трех сводных братьев Кэйли (она еще не смогла связаться с третьим, он в отпуске в Малайзии). Им особо нечего добавить. Они не видели Ли с тех пор, как отец оставил ей бóльшую часть своего состояния, они уверяют, что свяжутся с участком, если она даст о себе знать. Они кажутся отстраненными, равнодушными. Детектив опять сомневается, что члены этой семьи предоставили бы Кэйли убежище, если бы она в нем нуждалась.

Она звонит на несколько последних набранных номеров с обоих телефонов женщины. Последние звонки Ли включали в себя разговор со школьным секретарем, когда она просила порыться в коробке с утерянными вещами, чтобы поискать пропавшее школьное пальто Себа, она также звонила стоматологу, чтобы договориться о плановых осмотрах обоим мальчикам. Они были назначены на следующую неделю. Кэй звонила своему парикмахеру и записалась на стрижку, но так и не явилась.

– Это необычно? – спрашивает Клементс женщину, ответившую на звонок.

– Да, не помню, чтобы она раньше пропускала запись. Она очень милая, дает хорошие чаевые. Она в порядке? Надеюсь, да.

– Скорее всего. Когда она звонила вам, она вела себя как обычно?

– Да. Совершенно.

Все, с кем говорит детектив, соглашаются, что ни одна из версий Кэйли Гиллингэм не проявляла очевидных признаков стресса, ничего необычного.

Наконец, как раз перед семью вечера Клементс звонит ее лучшей подруге, Фиона Филлипсон – по пятницам она заканчивает наводить справки в семь вечера. Она планирует остаться в участке еще несколько часов, заказать еду, ей не к чему спешить домой, потому что она сейчас не остановилась на середине сезона какого-то сериала, но она не любит звонить людям слишком поздно по пятницам, ведь у других людей есть своя жизнь.

– Вы не замечали изменений в ее поведении? – спрашивает Клементс. Свидетельство Фионы – ключевое, так как она видела Кэйли последней.

– Нет, никаких, но ведь мы уже установиили, что она отлично скрывает эмоции, – резко говорит Фиона, неспособная скрыть злость. – Кто знает, что она себе думала. – Клементс понимает, Фиона обижена. Она считала, что они близки. Лучшие подруги. Все друзья и родственники Кэйли в шоке, осознают, что не знали ее, никто ее не знал. Они, естественно, в ярости. Клементс просто грустно. По ее опыту, те, кого не знают, ранимее всех. И опаснее.

– Ли очень занятая женщина – знаете, никогда не стоит на месте дольше пяти, двух минут, всегда носится, куда-то нужно идти, с кем-то встретиться, что-то сделать, – сообщает Фиона. – Это всегда заставляло остальных чувствовать себя отстающими.

– Это может быть хорошей вещью, – говорит Клементс.

– Да, конечно, может, – отзывается Фиона, будто защищаясь. Детектив узнает этот тон, сочувствует ему. Одинокая женщина, уставшая оправдывать свои решения. Свою участь.

– Полагаю, ее это в конце концов достало. Обман и все остальное. Годы этого, по вашим словам. Может, она просто не могла больше с этим справляться, – бормочет Фиона.

– Значит, вы думаете, что она убежала?

Фиона замолкает. Клементс жалеет, что не ведет этот разговор лицом к лицу. Она хорошо считывает людей и знает, что зачастую многое остается недосказанным.

– Я не знаю. Это один из вариантов, не так ли? Возможно, лучший из всех. – Ее голос надламливается. Значит, она не просто злится, но и беспокоится за подругу? Полицейские, к несчастью, привыкли получать проявления человеческого беспокойства в виде агрессии. Ее не удивляет, когда Фиона бросает разгоряченный вызов: – Разве это не ваша работа, строить обоснованные предположения?

– Наша работа – узнать все, что можем. – Фиона вздыхает. Не совсем ясно, это вздох раздражения, злости или печали. – Есть что-то, что вам кажется значимым? Что угодно, что поможет нам понять ее состояние на то время?

– Она была в депрессии.

– Вы уверены?

– Нет, не уверена. Может, вам стоит поговорить с ее доктором. Думаю, она в какой-то момент принимала таблетки. – Фиона признает это нерешительно, понимая, что предает подругу, не желая изобразить ее в дурном свете. Клементс не осуждает, половина ее знакомых принимают антидепрессанты, закидываются ими, как витаминами, но если Кэйли была в депрессии и принимала таблетки, ее нужно классифицировать как уязвимого человека и тогда, возможно, дело о ее исчезновении станет более неотложным.

– Это полезная информация, я так и сделаю.

– Я помню, как она однажды говорила, что больше ни в чем не видит радости. Что она слепа к ней.

Клементс не знает, как задать вопрос, но и не представляет, как может его избежать. Время на исходе. Локдаун может начаться с понедельника. Могут появиться другие, более приоритетные дела. Это пугающая мысль, но локдаун может привести к увеличению домашнего насилия. Она не сможет сфокусироваться исключительно на этом деле, когда объявят карантин. Не без тела. Но и не хочет обнаружить тело.

– Думаете, она могла покончить с собой? – спрашивает Клементс. Она пытается говорить нейтральным тоном. Любой намек на сочувствие, эмпатию, шок или осуждение, может повлиять на ответ. Она хочет знать, что думает ее лучшая подруга.

– Не хочу об этом думать, но это возможно и, может…

– Может, что?

– Ну, может, это лучший вариант. Чем если кто-то ее схватил. Если кто-то ей навредил.

25

Кэйли

Четверг, 19-е марта

Я просыпаюсь, потому что ощущаю движение. Нехватка еды сделала меня медленной, и мне удается полностью прийти в сознание только когда я слышу захлопнувшуюся за ним дверь. Возможность определить, который из мужей сделал это со мной, утрачена. В одно мгновение я уверена, что это Марк, обвиняющий меня в безразличии к мальчикам. А в другое я думаю, что это Даан винит меня, что я беспокоюсь только о себе. Я не знаю. Я не могу концентрироваться достаточно долго, чтобы нормально обдумать теорию. Я такая голодная. Такая напуганная. Я вижу еще один поднос с едой и водой. Тяну свой джемпер вниз. Пытаюсь прикрыться. Я не скромничаю, в этом нет смысла – оба мужчины наслаждались этими частями моего тела много раз, и к тому же я теперь одна в комнате, но моя обнаженность и вонючее ведро дают мне ощущение, что я уязвима, как запертое в клетке животное, с которым плохо обращается дрессировщик.

Я подползаю к подносу и оглядываю его. Два банана, протеиновый батончик, полезный салат из M&S и бутылка холодного чая. Это Honest Tea, органический, придерживающийся принципов честной торговли, из экологично собранного меда, без глютена. Все упаковано в свои обертки или кожу, туда ничего нельзя было подмешать. Это можно есть. Я почти смеюсь. Один из моих мужей накачал меня наркотиками, пленил и сковал, морил голодом, потом отравил, но теперь выделил время купить мой любимый чай. Если что-то и демонстрирует, насколько абсурдна вся эта ситуация, это мой поднос с едой.

Это мог купить любой из них. Хоть я веду две отдельных жизни, есть пересечения. Иногда это неудобно. Иногда кажется очень естественным. Эти продукты присутствуют в обоих мирах, поэтому не отвечают на вопрос, кто меня похитил.

Ли Флетчер не ест протеиновые батончики, но ее старший сын, Оли, ест.

Кэй употребляет их после интенсивной тренировки.

В доме Флетчеров этот чай является угощением.

Даан покупает его постоянно.

И Ли, и Кэй любят салат из M&S.

Я обычно не говорю о себе в третьем лице – в двух третьих лицах. Я знаю, что являюсь обеими женщинами. Я не сумасшедшая. Я никогда даже не обманывала себя на этот счет.

Под подносом обнаруживается еще одна записка.

«Решения имеют последствия. Тебя этому не учили?»

Я знаю, что должна испытывать только раскаяние, но ханжество послания меня раздражает. Полагаю, не так уж удивительно, что я могу раскаиваться и раздражаться одновременно, но я мастер сложных противоречий. Конечно, я знаю, что у решений есть последствия. Это одна из мантр, которые я часто повторяю мальчикам. Я никогда не гордилась своими поступками, своими решениями. Я не думала, что смогу избежать последствий. Не навсегда. Но это? Это безумно, несоизмеримо и жестоко. Пугающе. У меня трясутся пальцы, когда я разворачиваю протеиновый батончик. Я откусываю немного, но потом позывы голода охватывают меня. Я запихиваю его в рот, едва жуя, почти давясь. Я проглатываю его. Какой сегодня день? Я думаю, четверг, но кажется, будто я провела здесь вечность. Боже мой, сколько это будет продолжаться? Я выворачиваю джинсы наизнанку и надеваю их. Они затвердели от моего кала, поэтому натягивать их омерзительно. Меня выворачивает от запаха, но в них я чувствую себя менее обнаженной.

До встречи с Дааном у меня никогда не возникало соблазна изменить. Иногда встречались мужчины на работе или даже отцы в школе, бросавшие на меня многозначительные взгляды, одарявшие кокетливыми фразочками и приглашениями, которые могли к чему-то привести. Но меня это совершенно не интересовало.

А потом появился Даан.

Сначала я пыталась держаться от него подальше. Я снова и снова рвала связь, каждый день.

У себя в голове.

Снова и снова я планировала, что скажу, чтобы мягко ему отказать, но рядом с ним меня сновно пронизывала молния – мое тело, мое естество. Вторгающаяся, сияющая, захватывающая. Как и с молнией, это случалось раз в жизни, и как шрам от нее, это было необратимым и навсегда.

Я не могла просто отпустить его.

Я думала, проблема попросту в моем неповинующемся теле. Он разжег во мне такую страсть, которую я не могла контролировать. Возможно, не хотела. Я была достаточно самоуверена, чтобы не посчитать это проблемой, решить, что это померкнет само собой. Увлечение. Неудобное, но не обязательно разрушительное. Но я ничего не контролировала. У меня появились чувства. Я не могла их притормозить. Не могла? Не хотела? Я думала, что привыкну к нему. Может, потом он мне надоест. Но близкое знакомство не притупило чувств.

Путаница была невыносимой. Полагаю, всегда.

Я вышла за обоих мужчин ради ясности. Разделила себя ради ясности. Это звучит парадоксально, но нет, это предельно просто. Каждый получал меня на половину времени, однако я выкладывалась на полную, а скольким бракам удается что-то большее? Я видела других женщин у школьных ворот, проводящих половину своего времени в тренажерном зале или с друзьями, сплетничая, попивая Шардоне за долгим обедом из салата. Разве я не отдавала своим бракам столько же, как они? Многие мамы работают и им еще сложнее. Я была женой со сложной работой в офисе и знаю, как это происходит. Когда эти женщины дома, в компании мужей, часто их мысли все еще на работе. Ответили ли они на то письмо? Перечитали ли тот документ? Во многих ли браках люди посвящают себя друг другу больше, чем на пятьдесят процентов? По крайней мере я не отвлекаюсь. Когда я с любым из них, они получают мое внимание. Я не могла позволить себе думать о другом.

Когда я была с Дааном, было больно думать о Марке и мальчиках. Ужасно. Я не хотела втягивать их в мир, где я стояла на четвереньках, умоляя другого мужчину взять меня. А когда я была с Марком и думала о Даане, это казалось нелепым. Он – чудесный и изысканный. Иногда, в начале наших отношений, мысли о нем закрадывались, когда я запихивала одежду в стиральную машину, чистила духовку или туалет, но было неприятно представлять, что он увидел бы меня за такими грязными домашними делами. Я не хотела, чтобы даже его призрак оказался где-то поблизости бытовухи, на случай, если он надменно относится к такой нудной работе. Я не могла допустить дисбаланса. Одно не могло быть лучше другого. Они были одинаково прекрасными. Просто по-своему.

Я чищу один из бананов. Я знаю, мне стоит распределить еду. Отложить ее, но я не могу удержаться. Наверное, это всегда было моей проблемой. Я откусываю понемногу, пытаясь растянуть его.

Оба места я считаю домом. Дом там, где я нужна и незаменима для мальчиков и Марка; где я являюсь опорой. Дом там, где меня хочет и наслаждается мной Даан. Но два этих места не взаимоисключающие в вещах, которые мне предоставляют. Марк тоже меня хочет. Даан тоже во мне нуждается.

Чтобы уменьшить неразбериху, я пыталась полностью разделить их. Герметично запечатать каждую жизнь отдельно от другой. Но это не было решением, не совсем. Должно быть, я думала, что между мной и Марком чего-то не хватало, чтобы Даан смог проникнуть в мою жизнь, найти в ней место. Может, шика? Свободы. Как бы я ни пыталась не впускать Даана в наши с Марком отношения, его существование что-то забрало у предыдущей жизни. Что-то было утрачено. Невинность, простота. Сколько бы барьеров я ни ставила между ними, я не могла это сдержать. Оно утекло. Утекло, когда я купила второй телефон, когда создала вторую почту. Оно совсем исчезло, когда я согласилась выйти за Даана.

Я оглядываю маленькую, затхлую, запертую комнату. Прямую противоположность шику. Свободе.

Из мыслей меня вырывает шорох вставляемой в печатную машинку бумаги. Этот звук – насмешка, угроза. И все же это шанс. Я подползаю к двери и слушаю стук клавиш. Короткие удары, как выстрелы. Под дверь просовывают листок. Я проделываю обычные акробатические выверты, чтобы подтянуть ее к себе ногами.

«Зачем второй брак?

Почему не завести любовника, как все остальные?»

Я обдумываю вопрос, его формулировку. На кого это похоже? Даана? Кто бы его задал? Марк? Но я понимаю, что сейчас важнее ответить на вопрос, поддержать разговор. Так я с наибольшей вероятностью добъюсь разрешения ситуации. Я могу подумать, кто именно написал эти записки, наедине с собой. Я открываю рот, но голос надламывается. Не знаю, с чего начать. Слова застревают в горле. Я устала, обезвожена, но не в этом проблема. Слова, которые я так долго проглатывала, должны выбраться наружу. Раньше мое выживание зависело от моего молчания. Теперь мне кажется, оно зависит от моих слов. Правда, неприятная Марку, может смягчить Даана – но осмелюсь ли я рискнуть и высказать ее? Я могу доставить больше боли, больше злости в зависимости от того, кто находится по ту сторону двери.

Люди все время говорят о ценности правды. Ее значимости. Они преследуют ее, как эликсир вечной молодости, словно она жизненно важна. Это не так. Просто не так. Зачастую правда жестокая, поэтому большинство из нас избегают озвучивать ее большую часть времени. Правда регулярно пугала меня больше лижи. Нераскрытая ложь защищает людей. Ложь может быть тихой, не жестокой.

Хотите правду?

Я не смогла уйти от него.

Каждый раз, когда телефон вибрировал от нового сообщения или письма, он словно дергал за веревку, связывающую нас. Притягивал меня к себе. Каждый моральный принцип, по которому я жила, говорил мне не отвечать. И все же я это делала. Рациональность настаивала, чтобы я попросту перестала ходить к нему домой, перестала соглашаться на свидания, и все же я этого не сделала. И инстинкты, обычно отвечающие за мое самосохранение, требовали, чтобы я не приходила в ЗАГС, но что-то превозмогло все это. Желание? Похоть? Любовь? Не знаю. Я не смогла сдержаться.

Он для меня как наркотик.

– Я не планировала действительно выходить замуж во второй раз, – осторожно признаюсь я. Даже когда я позволила Даану надеть помолвочное кольцо мне на палец, это казалось мне невозможным, игрой. Извращенной игрой, наверное, но в которую мне все равно хотелось сыграть, которую не хватало сил бросить. – Я думала, мы поссоримся и расстанемся. – Мы иногда ссорились, но это было лишь прелюдией к страстному примирению, мы притягивались друг к другу, как металлическая стружка к магниту. – Я думала, смогу исчезнуть перед свадьбой. Пропасть без объяснений это трусость, знаю. Это жестоко. Но я думала, что хотя бы на это у меня хватит сил.

Я знала, что Даан не смог бы меня отыскать, выследить. Я могла исчезнуть из его мира и он никогда бы не смог найти Кэй Гиллингэм. У этого имени не было бумажного следа. И он никогда бы не обнаружил Ли Флетчер, потому что не знал о ее существовании.

– Каждый день я просыпаюсь, зная, что рано или поздно должна была все отозвать, уйти. – Мне нужно было раствориться в своей старой, настоящей жизни. Я увлеклась, желая невозможного. Но Господи, как же я хотела невозможного. Я хотела их обоих.

И в то же время я хотела, чтобы все прекратилось. Снова противоречия. Парадоксы.

Я не знала, как это остановить. Я просто не могла уйти от него и знать, что он где-то живет дальше. Встречается с другими женщинами, разговаривает с ними, отдает им предпочтение, целует, трахает, может, в конце концов даже любит. Полагаю, это эгоистично с моей стороны. Ну, так и было, я знаю, но мне и так сложно было мириться с мыслями о его жизни до меня. О его женщинах до меня. Я не могла вынести, чтобы был кто-то после меня. Я просто не могла от него отказаться. Кроме того, потом он получил работу в Англии. Он так много сделал, чтобы быть со мной. Я не знала, как из этого выбраться.

Даан меня занимает и развлекает. У него всегда куча идей, чем нам заняться, как провести время. Это не давало мне думать. Я делала с Дааном вещи, которые никогда не делала с Марком. Я не говорю о постели, там оба получали примерно одинаковое количество внимания. Или, по крайней мере, оба получали, что хотели. То есть у меня были разные опыты с Дааном. Я бывала в местах, слышала истории, встречала людей, видела страны, которые были недоступны нам с Марком, или даже нашему воображению. Мы с Дааном занятая пара. Всегда при деле. Нас тяжело поймать на ужин или поход в театр. Наше расписание забито на недели вперед. Может, если бы Даан по типу личности больше походил на Марка, у меня было бы больше времени обдумать свой поступок. Пожалеть об этом. Но я была слишком занята, чтобы сожалеть. А быть занятой дает полное удовлетворение.

Даан хотел устроить большую свадьбу, но его видение было совсем не как у Марка. Их невозможно сравнить. Даан не хотел шатра в саду, бегающих повсюду детей, полевых цветов в банках из-под джема, он хотел чего-то утонченного, источающего лондонский шик. Некоторые его друзья женились примерно за год до нашего обручения; жены из этих новоиспеченных пар бросились давать нам рекомендации по самым модным локациям, самым востребованным флористам, дизайнерам и кондитерам. Друзья Даана все невероятно стильные, это красивые люди, ведущие аккаунты в соцсетях, ужасающие нас всех. Однако они с самого начала были дружелюбны со мной, казалось, они рады, что Даан наконец-то встретил женщину, на которой хотел жениться. Я не сомневаюсь, что до встречи со мной он был, как сказала бы моя мать «тем еще ловеласом», у него никогда не было отношений дольше полугода. Из рассказов друзей у меня сложилось впечатление, что до меня Даан вроде как появлялся и исчезал из многих жизней, уклоняясь от ударов, не оставляя после себя ничего стоящего. Он не хотел быть привязан к кому-то. Ему не нравилось строить планы на будущее, которое он не готов был подарить кому-либо. Но к моменту нашей встречи это, должно быть, утомило его и расстраивало его друзей. Не говоря уж о разбитых сердцах женщин, влюбившихся в него и желавших большего. Из-за присущей ему независимости он не хотел, чтобы его охомутали. Полагаю, поэтому мое постоянное отсутствие ему подошло. Он также не хотел детей. Поэтому мое бесплодие тоже подошло. Когда мы отшлифовываем нашу милую историю знакомства – открывая ее в обществе и хвастаясь ею – мы не рассказываем нашим друзьям о косяке или сексе в туалете для инвалидов.

Я не рассказываю им о своем другом муже.

– Значит, вы встретились взглядами в людной галерее? – спрашивают они.

– На ступеньках галереи, если точнее, – отвечаю я с улыбкой.

– Как романтично.

Это правда было романтично.

Его друзья радовались, что он нашел кого-то, заставившего его изменить свои привычки, и что он выбрал приземленную, нормальную женщину. Его подруги клали свои мягкие наманикюренные ладони мне на предплечье, заговорщически пожимали его и шептали, что все его бывшие были слишком требовательными или поверхностными. Они думали, он повзрослел. Сделал мудрый выбор.

Они понятия не имели.

Вспоминая об этом сейчас, спустя все это время, я полгаю, Даан почувствовал во мне что-то недоступное и это его захватило. Некоторым мужчинам всегда хочется чего-то, что они не могут заполучить. Я предложила ему идеальную смесь близости и отстраненности, интригующую большинство умных людей. Ему нравятся мои облегающие платья, выдающие, что я хочу его внимания, в сочетании с моим расслабленным отношением и общей отрешенностью, которые говорят, что я не хочу – или, по крайней мере, если и хочу этого, мне это не надо. Я представляю собой вызов. Или представляла. Интересно, что я теперь? Разочарование. Сожаление. Провал. Даану не нравится проваливаться в чем-то.

Можно встретить много людей, провести с ними кучу времени, но все равно не знать их. А они не знают тебя. Иногда в этом и суть. Даан любит поговорить. Он постоянно рассказывает истории. Вся его жизнь поделена на главы, словно книга. Его спортивные школьные годы, его идиллическая семейная жизнь, его интересное время в Гарварде, годы безумных вечеринок. Все его байки источают ощущение успеха и счастья. Они хорошо отрепетированы, часто озвучиваются, но все равно исполнены искренности. Ему повезло в жизни. До встречи со мной, наверное. Я знаю о нем в сотни раз больше, чем он когда-либо узнает обо мне. Я задумываюсь, как он будет подавать эту главу своей жизни в будущем. Период, когда его милая жена пропала, когда ее отобрали у него, или может, как время, когда он запер свою жену, оказавшуюся двуличной шлюхой. Хотя кому бы он рассказал такую историю?

26

Даан

Пятница, 20-е марта

– О, мистер Янссен, это вы.

Даан замирает. Он не в настроении ни с кем болтать и уж точно не с Альфонсо, назойливым консьержем. Даан бы предпочел ограничить все общение с Альфонсо короткими разговорами у приемной стойки. Как он объяснит свое присутствие на задней лестнице здания?

– Вы еще здесь, Альфонсо. Уже поздно. Я думал, ваша смена закончилась, – говорит Даан тоном, по его надеждам полным дружелюбия и непринужденности, и не выдающим уровень навалившегося на него стресса. Мужчины оглядываются. Задняя лестница не грязная, она соответствует роскошным квартирам, поэтому стены окрашены, а ступеньки выстелены вполне качественным ковром, но ни один из них не ожидал наткнуться на другого и оба слегка теряются. Ощущают себя неуверенно.

– Направляюсь домой, – отвечает Альфонсо.

Он, похоже, не спешит. Даан всегда спешит домой с понедельника по среду, когда Кэй ждет его там, но задерживается в офисе по четвергам и пятницам, разгребая административные задачи, пока кто-то не предложит выпить или еще что-нибудь. Даан никогда не думал о личной жизни Альфонсо. Теперь он обнаруживает, что ему интересно, как живут, справляются другие люди. Как они подходят к близости. До недавнего времени Даан считал, что у него все схвачено, что он знает больше других о том, как быть успешным мужчиной. Теперь он просто чувствует себя чертовым шутом; внутри него пылает унижение. К кому возвращается Альфонсо по вечерам? Как он проводит выходные? Даан вспоминает редкие случаи, когда они с Кэй проводили выходные вместе. Он бронировал столики в изысканных ресторанах, покупал отличные места в театре, иногда договаривался, чтобы их провели за кулисы и познакомили со звездами шоу, потому что он часто знал кого-то, кто знал кого-то еще, и это было ему доступно. Он нежно занимался с ней любовью. Снова и снова осыпал поцелуями ее тело, чуть ли не боготворя его. Он вспоминает, как радовался тем драгоценным выходным, как сильно старался сделать их идеальными от начала до конца, уверенный, что баловал свою жену, вознаграждал ее за все время, что она посвящала своей больной матери.

Ему от этого тошно.

Альфонсо смотрит на Даана с мимолетной надеждой. Ему хочется поболтать.

Даан задумывается, женат ли Альфонсо. Есть ли у него дети? Внуки? Разведен ли он? Одинок ли? Поэтому он работает так долго? Нравится ли ему быть в этом здании больше, чем проводить время дома? Даана удивляет, что все эти вопросы осенили его сейчас. Он знает Альфонсо много лет, приветливо здоровался с ним утром и вечером, обсуждал погоду, посылки, доставку бытовой техники. Консьерж был частью жизни Даана и все же он никогда не интересовался им до этого момента. Даан не слишком вмешивается в личную жизнь других. Так как он рос с прислугой, он знает, какие опасности кроются в излишнем сближении с ней и размытии границ, потом сложно отстраниться при необходимости. А необходимость всегда возникает в какой-то момент. Конечно, он вежлив, дружелюбен. Он дает хорошие чаевые на Рождество, скорее всего, самые щедрые среди всех жильцов. Он хочет, чтобы Альфонсо приглядывал за ним, бережно получал посылки, бронировал отели и наблюдал за внешними камерами видеонаблюдения, но он не хочет с ним дружить. Его дом должен быть убежищем; ему не нужно, чтобы эти границы смещались. Ему не нужно, чтобы Альфонсо заглядывал на его этаж, просто чтобы поговорить, ему не хочется любопытства и назойливости.

– Миссис Янссен на этой неделе не появлялась, – говорит Альфонсо.

– Да, – отвечает Даан, ничего не раскрывая.

– Все в порядке? – Взгляд Альфонсо скользит по телу Даана. Замечает ли он грязный спортивный костюм, видны ли характерные темные пятна пота на его футболке? Даану кажется, он чувствует пот на верхней губе, у него сальные волосы, глаза, наверное, красные, он не помнит, когда в последний раз был трезвым. Вопрос Альфонсо кажется ему наглым, или это его взгляд. И то, и другое. Его выражение лица становится ледяным, чтобы дать консьержу понять, о чем он думает и быстро отделаться от него. Альфонсо замечает раздражение Даана и немного краснеет. – О, простите, я не хотел лезть не в свое дело. Просто из-за визита полиции я начал о ней беспокоиться. Она такая приятная женщина, ваша жена. Всегда спрашивает о моей.

Даан не хочет дружить с Альфонсо, но и не хочет с ним враждовать. Типично, что Кэй знала о браке консьержа, проявила интерес. Она всегда казалась заинтересованной во всех и вся. Сука.

Ему не хочется отвечать на вопрос, он давно усвоил, что не всегда нужно это делать, поэтому он просто говорит: – Я просто решил размяться, подняться по лестнице, а не на лифте. Пытаюсь ходить по двадцать тысяч шагов в день.

– Двадцать тысяч? – присвистывает Альфонсо. – Я набираю только пять, если повезет. У меня очень малоподвижная работа.

– Да, у меня тоже, но я пытаюсь.

– Вам разве не проще просто позаниматься в тренажерном зале?

Даан пытается не показать своего удивления от того, что в его словах усомнились.

– Конечно, я оттуда и пришел. – По крайней мере, это объяснило бы, почему он весь потный и запыхавшийся.

– О, я, должно быть, упустил вас. Обычно я замечаю, кто занимается или плавает. – Альфонсо встречается взглядом с Дааном. – Ну, по камерам.

Даан забыл о внутренних камерах видеонаблюдения. Теперь он вспоминает спор между жильцами на одном из собраний, являются ли внутренние камеры важной мерой предосторожности или вторжением в личную жизнь. Было достаточно жильцов, проворачивавших подлые делишки, которые не хотели, чтобы за каждым их шагом следили. Они готовы были рискнуть ограблением. Даан не вступал в обсуждение, его это мало интересовало. Он смутно припоминает, что компромиссом стали камеры в тренажерном зале и бассейне, но не в коридорах. Это аргументировали какими-то правилами гигиены и безопасности в общественных местах. В то время он не понял логики, подумал, что это было на руку только Альфонсо, так как теперь он мог глазеть на спортивных девушек, пока они занимались. Теперь Даан рад, что в коридорах нет камер.

– Сегодня я недолго там был. Пришел и понял, что у меня нет сил заниматься. Просто развернулся у двери. – Даан одаряет Альфонсо широкой улыбкой. Потом вспоминает, что лучшая защита это нападение, и спрашивает: – А вы почему шныряете по задней лестнице в такой поздний час, Альфонсо? Мне стоит о чем-то беспокоиться?

Это было нагло, грубо, но зато сработало. Альфонсо отвечает оборонительно: – Я не шныряю, а делаю обход. Выполняю свою работу. Проверяю, что все в порядке, перед выходными. – Он оправдывается, что всегда вызывает подозрения. – Одна из жильцов сказала, что слышала какие-то звуки.

– Какие именно звуки?

– Ну, она не была уверена. Говорит, плач или крики. Наверное, просто чей-то телевизор.

Даан с Альфонсо смотрят друг другу в глаза и ни одному не нравится, что он видит.

– Что вы думаете обо всей этой пандемии?

– Догадываюсь, нас всех запрут на следующей неделе.

– Думаете?

– Скорее всего. Вам, наверное, лучше оставаться дома. Если хотите, я разшлю жильцам письмо, сообщающее об этом.

– Ну, посмотрим, – возражает Альфонсо. – Пока нет нужды что-то предпринимать. Я выйду на работу, если могу.

– О, я думаю, лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Альфонсо кивает, как и ожидал Даан, и отворачивается, направляясь вниз по лестнице. Даан дожидается, пока его шаги стихнут, дверь в фойе хлопнет, а потом продолжает подниматься.

27

Кэйли

Четверг, 19-е марта

Мне нужно продолжать общение. Мне нужно отвечать на задаваемые вопросы и даже на еще не поставленные передо мной. Я осторожно продолжаю.

– Я поняла, что потребуется тщательное планирование, а дорогая свадьба была не только жестокой, но и небезопасной, – признаю я. – Хоть я и пользовалась другим именем, всегда есть шанс, что тебя узнают. Вы оба вращались в разных кругах, но чем больше я их расширяла, тем сильнее увеличивался риск быть раскрытой. Мне нужно было их разграничить. Уменьшить обе жизни.

Даан хотел пригласить кучу своих родственников, друзей и коллег, он решил, что я захочу того же, но я немедленно отвергла идею приглашать коллег, это было легче всего.

– Я не хочу жениться в окружении коллег, – заявила я.

– Почему нет?

– Это не кажется таким личным. Коллеги это временно, они не друзья.

– Ладно, если ты так считаешь. – Он казался немного разочарованным, но хотел угодить мне. Просияв, он добавил: – Но я очень хочу познакомиться с твоими друзьями. – Он никого из них не знал и наверняка считал это странным. Он был из тех парней, которыми женщины любят хвастаться.

– Они тоже хотят с тобой познакомиться, – солгала я. – Просто мои ближайшие друзья не живут в Лондоне и у всех маленькие дети, поэтому они очень поглощены своими жизнями.

– Расскажи мне о них снова. Джинни, с которой ты познакомилась в университете. Она замужем, двое детей, верно? И Эмма, воспитывает ребенка одна. Расскажи мне немного больше об Алекс, ты почти не упоминаешь о ней.

Я почти не упоминала о всех них. Несмотря на его любопытные вопросы, я пыталась держать их на расстоянии. Женщины, которых он перечислил, дейсттвительно мои подруги с университетских времен, но все они хорошо знают Марка, и я никак не могу пригласить их на свадьбу; они были на первой. Ну почему он такой внимаетльный и интересующийся парень? Я помню, как поцеловала его, чтобы отвлечь. Потащила в спальню.

– Я твердила себе, что свадьбы не будет, но все равно думала о такой, которая была бы возможна.

Я сказала ему, что предпочитаю тесный круг гостей. Что моя мать слишком больна, чтобы приехать, и он уже знал, что мой отец умер. Я сказала, что являюсь единственным ребенком, ни разу не упоминала о троих сводных братьях.

Помню, как он спросил: – У тебя есть тети или дяди? Кузены?

– Нет, никого. Мои родители тоже были единственными детьми.

– Господи, это ужасно, Кэй.

Он заключил меня в объятия, охваченный вспыхнувшим желанием защитить меня потому, что считал меня совсем одинокой. Я продолжила: – Кроме того, дело не в большом празднике, верно? А в нас.

В итоге Даан согласился на маленькую церемонию. Он любил меня, сходил по мне с ума, что иногда сильнее любви, и он смягчился. Я тоже сильно его любила. Люблю.

Я люблю их обоих. Вот еще одна неприятная правда.

Да, даже сейчас. Я не знаю, кого мне ненавидеть за мое похищение, поэтому продолжаю любить обоих.

Иногда я задумываюсь, не стоило ли мне настоять на огромном празднестве, которое потребовало бы пробыть обрученными два года, чтобы выбрать идеальное место, заказать ручной пошив платья во Франции. Если бы я это сделала, у меня был бы шанс уйти. Не так ли? Но я так не поступила. Я забронировала частный зал на двадцать человек в «The Ivy», купила платье в «Harvey Nics», разослала приглашения. Я все это устроила.

Я хотела стать его женой.

– Я наняла подружку невесты. Кто знал, что такой сервис вообще существует? Я нашла скромное рекламное объявление в конце глянцевого свадебного журнала, – признаюсь я.

Я позвонила. Ответила вежливая девушка по имени Джесс.

– Кому нужно нанимать подружек невесты? – спросила я ее. Я тщательно продумала, как объясню свой звонок; я хотела убедиться, что моя ложь не выходит за рамки возможного. Кроме того, мне были интересны другие туманные причины, по которым люди нанимали кого-то для самой интимной задачи подруги. Я поверить не могла, что существует много женщин с двумя браками, которым нужно удержать свадьбу в тайне.

– Женщины хотят, чтобы их настоящие подруги насладились свадьбой и не были обременены слишком большим количеством задач, – непринужденно ответила Джесс. – Или чтобы уравнять количество, если, скажем, у них три близких подруги, но им нужны четыре подружки невесты для симметрии на фотографиях. Это процветающий бизнес. – У нее был сладкий, певучий голос. Я предположила, что она, наверное, родилась и выросла где-то в Суррее, ей, вероятно, подарили пони на пятый день рождения, отец любил ее и ее мать. Ее реальность была в световых годах от моей. Даже такие причины показались мне странными, но она, похоже, принимала их. Ее доверчивость облегчила мне задачу.

– Моя семья не одобряет мой выбор, – сказала я, – поэтому они бойкотируют свадьбу. Моя сестра должна была выполнять роль подружки невесты. – Это сложная ложь, потому что у меня нет сестры, и если бы она проговорилась Даану, меня бы разоблачили. – Мне нужна полная конфиденциальность. Я не хочу, чтобы даже мой муж знал, что она ненастоящая подруга.

– Ладно.

Она не интересовалась, но что-то подтолкнуло меня продолжить: – Потому что не хочу, чтобы он еще сильнее винил себя за раздор между мной и моими близкими. Он знает, что моя семья бойкотирует свадьбу, но я не сказала, что мои друзья тоже против.

– Вау, и друзья тоже. – Было ясно, что теперь она задумалась, что такого сделал мой жених, чтобы так сильно всех расстроить.

– Это в основном друзья детства, семья заставила их выбирать. – Я знала, что мне стоит перестать разговаривать. Чем больше я говорила, тем менее убедительной была моя история. С тех пор я поняла, что лучшая ложь – короткая и основанная на правде. Я стала лучше в том, как быть плохой.

– Моя семья очень странная, – заметила я.

– Всякое бывает. Я не буду судить. Давайте обсудим детали свадьбы.

Когда я сообщила бюджет, Джесс осторожно предложила связать меня с парой актеров, «регулярно игравших гостей на свадьбах». Я поняла, что ее певучий голос обманчив. Может, ее отец не любил мать. Может, она знала больше о темной стороне мира, чем я изначально предположила.

– Как это работает?

– Ну, им даются роли и персонажи перед свадьбой, совсем как на вечерах, когда устраивают игры с разгадыванием убийства.

– Понятно.

– Ничего такого. Это просто чтобы уравнять рассадку гостей. – Когда я заколебалась, она добавила: – Это помогает избежать неловких и потенциально смущающих вопросов. Они могут сильно испортить свадебное настроение.

– Сколько это будет стоить?

– Что ж, мои услуги плюс работа подружки невесты и, скажем, пятерых гостей, выйдут… – Она озвучила сумму, заставившую меня охнуть про себя. – Это хорошее вложение денег если подумать, что на кону, – прибавила она, не оставляя мне сомнений, что она прекрасно понимала мое отличие от обычных невест, беспокоившихся о чем-то одолженном, чем-то голубом[10]; я была погружена в мир уловок и обмана.

И после свадьбы был еще медовый месяц. Я сказала Марку, что уезжаю по работе. Моя сложная работа предоставила мне прикрытие. Даан хотел провести две недели где-то на далеком острове, попивая коктейли и катаясь по белому песку. Я согласилась на пять дней в Венеции, сказала, что не могу оставить свою больную мать на более долгий срок. Я суеверно относилась к своей лжи о ее болезни, когда она была здорова, но она всегда была довольно утомительным родителем, мало меня поддерживала. Я сказала себе, что она мне это задолжала. Когда она переехала в Австралию, я ухватилась за удобство, предоставляемое ее отсутствием.

Вранье за враньем накапливалось, но ложь перестала терзать мою совесть. Лгать стало легче. Это стало частью меня. Я никогда не рассматривала вариант сказать правду. Уйти от одного из них для меня не было опцией. И все прошло гладко. Я смогла протянуть недели и месяцы, целый год. И даже дольше.

Я понимаю, что изложила все это мысленно, мало рассказала своему похитителю, когда снова слышу стук печатной машинки. Он будто следил за моим внутренним монологом и пришел к такому же выводу.

Долбаная лгунья.

Каждое слово сочится злостью и нетерпением.

– Да, я солгала, но я не разбивала сердец! Я не бросила своих детей. Я никому не делала больно! – кричу я. Звучит эгоистично, может, даже безумно, но легкость, с которой мне это удалось, заставила меня поверить, что это нормально. Я поступала нормально. А разве не так? Четыре года подряд? Не так ли? Марк думал, я усердно работаю, добиваюсь повышения и более высокой зарплаты, которая была нужна нашей семье, потому что он никогда не мог ее обеспечить, а Даан уважал меня за преданность больной матери. Мое отсутствие не давало ему заскучать со мной, усиливало его желание. Я дала им браки, которые они хотели. Я тянусь к холодному чаю, но я ослабла и меня трясет. Когда я отвинчиваю крышку, бутылка выскальзывает из рук. – Нет, нет, нет, – стону я. На мгновение я готова вылизать пол, как животное. Я вовремя останавливаюсь только потому, что мне в нос ударяет запах дерьма. Расстроенная, я не задумываясь швыряю бутылку о дверь. Она пластмассовая, поэтому не бъется. – Что я такого плохого сделала? – спрашиваю я. – Что, на хрен, плохого? Старая пословица правдива. Не так ли? То, о чем не знаешь, тебе не навредит.

Я опять слышу стук клавиш.

«Но теперь я знаю.

И мне больно.

Поэтому я сделаю больно тебе».

28

Фиона

Суббота, 21-е марта

Фиона не знает как, и стоит ли вообще, сказать Марку, что она знает адрес Даана. И его имя. Она могла бы объяснить, что однажды работала с клиентом, живущим в этом невероятно впечатляющем квартале. Роскошные квартиры в этих домах стоят миллионы фунтов. Это обслуживаемое место, где можно жить с домашними питомцами, на модной границе с финансовым районом. Просто мечта. Рассказать Марку об огромном состоянии Даана не пойдет ему на пользу. Это только разожжет пылающий в нем огонь.

Квартира, над которой она должна была работать, располагалась на четырнадцатом этаже. Большая, но не звезда шоу. За первые полчаса в обществе потенциальной клиентки стало ясно, что миссис Федерова одержима пентхаусом и Дааном Янссеном, «очень красивым» мужчиной, живущим в нем. Она рассказала об «искусном дизайне и современной роскоши, воплощенных в двухуровневом пентхаусе с тремя спальнями и четырьмя ванными комнатами». Она перечисляла факты, словно читала их из брошюры, а ее акцент усиливался, пока она чуть ли не пускала слюни, делясь деталями круговой террасы, предоставляющей «поистине несравненный» вид. Похоже, миссис Федерова больше всего мечтала о внешнем пространстве, которым щеголял пентхаус.

– Там есть настоящий камин, полностью оснащенная уличная кухня из нержавеющей стали, площадка для загорания, уличная душевая, джакузи и сауна, – проинформировала она Фиону с плохо скрываемой завистью.

Подумать только, что все это было в распоряжении Ли. Взрыв мозга.

Фиона вызвалась выполнить работу, хотя сомневалась, что сможет полностью удовлетворить клиентку. Она не могла подарить миссис Федеровой самую большую квартиру, чего та больше всего желала. Фиона заметила эту черту богачей – они редко были довольны своим богатством, каким бы оно ни было, и часто были одержимы состоянием других, превосходящим собственное. Почему люди не были более благодарными? Еслли бы у нее была хотя бы частичка того, что есть у других, она была бы рада и довольна.

Фиона доезжает до дома Даана Янссена на метро. Это не слишком приятная поездка. Люди все больше нервничают из-за внимания СМИ к вирусу. Она не знает, чему верить. Реальна ли угроза? Звучит, как что-то из научной фантастики. Новости о происхождении болезни кажутся окутанными предрассудками и нацеленными на запугивание. Азиаты едут в метро в масках, другие пассажиры глазеют на них со смесью зависти и презрения. Всех, кто покашливает, окидывают недовольными взглядами. Фиона стоит всю поездку. Она расставляет ноги и подгибает колени, чтобы сохранить равновесие в трясущемся вагоне, потому что не хочет прикасаться к поручням.

Она вспоминает квартиру, которую должна переделать. Полы были отделаны довольно качественным паркетом, но местами усеяны маленькими ковриками, смотревшимися бы очаровательно в коттедже, но выглядящими провинциально и неуместно в просторном городском жилище. Полное отсутствие вкуса у людей с кучей денег никогда не переставало ее удивлять. Она с некоторым удовольствием отметила, что мебель качественная, но устаревшая, зная, что она сможет легко внести улучшения. Быстрые победы привлекали клиентов.

Фиона помнит, как миссис Федерова гордо показывала ей зоны общего пользования. «Чтобы задать тон встрече.» На деле же, чтобы похвастаться. Бассейн, отделанный серебряной мозаичной плиткой, и общий тренажерный зал с наилучшим доступным оборудованием для поддержания формы, были впечатляющими. Завидными. Каждую деталь легко было запомнить. Утонченной роскоши было предостаточно. Она не могла рассказать об этом Марку. Или, если уж она собиралась сказать, то должна была сразу это упомянуть.

Еще одна запомнившаяся ей черта этого здания – количество подолгу пустовавших квартир, так как их раскупили люди с многочисленной недвижимостью, имевшие несколько жилищ на выбор. Не только миссис Федерова искала дизайнера интерьеров, множество квартир были в процессе обустройства. Этажи разрушались, кухни и ванные разбирались в постоянной погоне за самым последним, самым модным, самым статусным декором. Фиона не жаловалась, она зарабатывала на человеческих амбициях и недовольстве.

Жилой комплекс был очень уединенным, тихим. Эксклюзивные квартиры по большей части заброшены. Фиона еще кое-что не хотела рассказывать Марку. Она считала их идеальным местом, чтобы держать пленника.

Или труп.

29

Кэйли

Пятница, 20-е марта

Я то и дело погружаюсь в тревожный сон, а затем снова просыпаюсь, дрожа или потея. Голодная, уставшая. Каждый раз, просыпаясь, я несколько мгновений не помню, где очутилась, и думаю: я с Марком или с Дааном? Это привычный для меня вопрос, когда я пробуждаюсь. Обычно, каким бы ни был ответ, он требует какой-то организованности и я беру все под контроль. Но теперь, просыпаясь, мне нужно какое-то время, чтобы вспомнить – я одна. Время плещется вокруг меня. Я могу утонуть. Что мне делать, если не ждать? Думаю, сегодня пятница. Если да, тогда кто бы меня ни похитил, мир уже должен знать о моем исчезновении.

Мир должен знать, что я двоебрачница.

Моим главным желанием в жизни было подарить мальчикам счастливую семью, но теперь они узнают, что она ложная, расколотая.

В большинстве браков есть проблемы со временем. Его зачастую недостаточно, иногда – слишком много. Естественно, с двумя браками эта проблема удваивается, усиливается. Сколько бы я ни планировала, ни распределяла, ни организовывала, иногда два мира смешиваются, сталкиваются. Например, в Рождество я не могу быть двумя людьми сразу и мне нужно быть в одном из мест. Мне приходится выбирать. До прошлого Рождества я всегда выбирала мальчиков и Марка. А как иначе? Рождество это праздник для детей. Даан не ребенок. Но он мой муж, поэтому было больно находиться не с ним. Я говорила ему, что мне нужно быть с матерью именно в тот день, что мы можем отпраздновать в другой, какое это имеет значение? И он соглашался. Поэтому двадцать четвертого мы ездим к родителям Марка, сидим часами в пробке, вплотную с другими машинами, переполненными пытающимися добраться до родственников людьми; движимыми любовью или чувством долга, или смесью двоих. Любовь и долг могут смешиваться, как два куска пластилина разного цвета; если их смять, перемешать, их никогда уже нельзя полностью разделить. Два ярких цвета сливаются в один тусклый.

Полагаю, наше Рождество проходит так же, как у других. Сначала дети прыгают на нашей кровати, беспорядочно размахивая костлявыми локтями и коленями, уже порывшись в своих рождественских чулках, поглотив шоколадные апельсины, о чем свидетельствуют разводы на лицах. Бумажные колпаки и слишком много еды, выпивки, вежливое притворство, что новые тапочки это идеальный подарок от свекрови. Я утопаю в горе пластмассы и истерик, уныния и смеха. Потом все кончается, к четырем часам дня. К тому времени родители Марка уже дремлют на диване, не насытившись, а объевшись. Мальчики играют в углу комнаты с новыми игрушками, иногда радостно, но чаще всего случаются небольшие разногласия. Полноценная ссора может разразиться или угаснуть, потому что подали сэндвичи с индейкой и бисквит. Еда, в которой никто из нас не нуждается и особо не хочет, но нам нужно это делать, потому что «Рождество не Рождество без сэндвичей с индейкой и бисквита, не так ли, дорогуша?»

Родители Марка более приветливы со мной в Рождество, чем в любое другое время года. Они никогда не относятся ко мне ужасно или грубо, но они – несмотря на стереотипы о северянах – холодны. Для них я чужая. Я не просто жена Марка. Я его «вторая жена» или, того хуже, его «новая жена». Именно так его мать однажды представила меня соседу. На тот момент мы были женаты шесть лет. Дольше, чем продлился их с Фрэнсис брак. Но в Рождество утренний шерри, тихое пение Фрэнка Синатры и, может, мои старательно продуманные подарки немного смягчают их. Меня могут поцеловать в щеку или обнять. Но я не виню его родителей за холодность, недоверие. Они правы, что не верят мне, верно? Другой стереотип о северянах – утверждающий, что они хитрюги, которых не проведешь – смахивает на правду. Может, они чувствуют что-то во мне. Мне всегда кажется, что его мать видит меня насквозь. Интересно, что она думает о моем исчезновении?

Возможно: скатертью дорога.

Обычно мы с Дааном больше празднуем, потому что не можем сфокусироваться на одном конкретном дне. Наши празднования очень отличаются. Мы никогда не носились впопыхах по магазину игрушек поздно вечером и не нервничали из-за формирования заказа на доставку продуктов для праздничного стола из супермаркета еще в середине ноября, потому что мы с Дааном не закупаемся как перед концом света. Что хорошо, ведь кому захочется делать это дважды? Напротив, мы неспешно прогуливаемся по отделу с едой в «Харви Николс», складывая деликатесы в корзину: новозеландский мед Манука, хамон иберико, большие порции фисташковой нуги. Наши покупки доставляются несколькими лучшими поставщиками еды: торговцами овощами, мясниками, пекарями, рыболовами. Мы празднуем Рождество двадцать седьмого или двадцать восьмого, в зависимости от того, на какой день оно выпадает. Я говорю Марку, что мне нужно вернуться к работе, он остается со своими родителями, чтобы они провели побольше времени с мальчиками, а я отправляюсь на поезде из Йорка в Лондон. Я обожаю эти поездки, они обозначают переход, наполены надеждой и предвкушением.

Однако в прошлом году, еще в октябре, Даан начал упоминать, как сильно ему хотелось бы отпраздновать Рождество вместе.

– Я не так уж против того, как мы празднуем. Но я мог бы поехать с тобой к матери. Я просто хочу, чтобы мы были вместе.

– Нет, это будет не очень радостное Рождество. Тебе лучше провести его со своей семьей.

– Но ты и есть моя семья. Моя жена. Я хочу провести его с тобой. И, судя по твоим рассказам, не совсем ясно, осознает ли твоя мама, что наступило Рождество. Ты можешь навестить ее в другой день. Всего один раз. Разве это такая нелогичная просьба?

Конечно, нет. Или же она не должна такой быть. Поэтому я согласилась.

Мы проснулись поздно и полакомились копченой семгой на ржаном хлебе, попивая выдержанное шампанское, пока не взялись за устрицы и кровавые Цезари, которые открыл мне Даан, объяснив, что это те же Кровавые Мэри, но с добавлением чуточки устричного сока. Мы ели в кровати. Не было пластмассовых упаковок или танцующих Санта-Клаусов, он не подарил мне сэндвичницу или новый «Дайсон». Он купил мне брильянтовую подвеску. Когда он застегивал цепочку, я ощутила его дыхание на своем затылке. Я скучала по мальчикам и Марку, по запаху брюссельской капусты так сильно, что хотелось взвыть. Они считали, что из-за погоды я застряла у одного из своих сводных братьев. Меня внезапно окатило волной всепоглощающего желания вернуться к Марку. Оли и Себу. Я не могла отпраздновать Рождество с Дааном. Привычки, ритуалы, все могло развалиться.

Я поразмыслила над идеей сказать Даану, что мне позвонили из дома престарелых, что мать нуждается во мне, так что придется уехать. Но я знала, что он поспорит, предложит поехать со мной. Конечно же. Разве не так сделал бы любой заботливый муж? Он захотел бы отвезти меня в Ньюкасл. Но я не планировала туда ехать. Не было никакого дома престарелых или больной матери. Я хотела к своим мальчикам. Я застряла. Ничего не могла сделать. Если бы сделала, я бы поставила под угрозу или разрушила все, что так старательно строила. Меня тошнило весь день. Вкусная еда, выдержанное шампанское застревали у меня в горле, пока я пыталась сдержать слезу. Даан то и дело спрашивал, в порядке ли я.

– Ты сама не своя.

– Мне в голову ударила выпивка с самого утра, я уже борюсь с похмельем, – пробормотала я.

Когда я вернулась домой к Марку и мальчикам вечером в день подарков, в доме было мрачно. Они вернулись на полчаса позже меня, оживив его. Они отлично отпраздновали Рождество, как и всегда. По мне никто особо не скучал.

И это ужасало.

Скучают ли они по мне сейчас?

Я начинаю гадать, была ли я в ловушке еще до того, как меня заперли в этой комнате и заставили испражняться в ведро? Может, меня уже тогда наказывали? Почему я не могу понять, кто за дверью? Почему я не могу их различить? Разве я не уделяла достаточно внимания? Мне казалось, они такие разные. Две совершенно непохожие жизни. Двое совершенно непохожих мужчин. Я не могу отрицать, что было захватывающе открывать нового мужчину. Его тело. Его ум. Мне было любопытно. В Марке я искала родственную душу. Думала, что нашла. Но теперь мне приходится задуматься, существуют ли родственные души или их выдумали авторы песен, романов, сценариев, чтобы утешить массы? Дать нам ожидание чего-то? По правде говоря, Марк не соответствовал каждому аспекту моего естества, возможно, это невыполнимая задача. Мне хотелось быть беззаботной, но никогда бы такой не стала с Марком. Не до конца.

Потому что мы были из тех людей, которые знают, что все не всегда хорошо заканчивается. Я знаю это, ведь все мое детство было тому доказательством, он знает потому, что его жена умерла молодой. Даан предложил мне жизнь в розовом саду. Его большое состояние и уверенность (заработанные и унаследованные) формировали защитный пузырь, который был таким восхитительно заманчивым. С Марком я всегда осознаю, что в каждом саду есть жгучая крапива, жалящие насекомые. В Марке есть печаль, серьезность. Даже теперь, все эти годы спустя, он не доконца позволяет себе быть полностью счастливым. Я понимала, когда познакомилась с ним, что рана еще свежа, но думала, что это пройдет. Я считала, что смогу сделать его счастливым. Но нет. С прошествием лет я смирилась, что хоть Марк – чудесный мужчина, он не счастливый мужчина, не совсем, и никогда им не будет; я не могу этого изменить. Он немного депрессивен. Мир его разочаровывает. Интересно, видел ли он мир сквозь розовые очки, когда познакомился с Фрэнсис? Получила ли она это? И здесь она меня опередила. Как любительницу угождать людям, меня ранит, что я не могу сделать его абсолютно счастливым. В результате, я не могу быть полностью счастлива рядом с ним.

Я вышла за двоих мужчин в попытке не быть одинокой, и все же разрушила близость между нами с Марком, и я никогда не смогу по-настоящему сблизиться с Дааном. Я не та, кем они меня считают. Я просто версия ее. У кажого есть версия меня. Проблема не только в том, что никто не знает, где я. Никто не знает, кто я.

Я никогда еще не была такой одинокой. Мое одиночество тянет меня на дно. Я снова закрываю глаза. Позволяю мозгу отключиться, а телу сохранить энергию. Сон прерывистый. Я постоянно просыпаюсь, пугаясь своих снов, ужасаясь реальности. Проснувшись во второй или третий раз, я обнаруживаю новую бутылку чая. Я благодарно отхлебываю из нее. Снова засыпаю. В следующий раз я прихожу в себя посреди ночи. В комнате душно, темнота истощает, душит меня. Что-то не так. Что-то еще.

Я сажусь, охваченная страхом. Я не могу дышать. Не могу видеть. Я понимаю, что у меня на голове какой-то мешок. Его примотали к шее, слегка туговато. Я задыхаюсь. Начинаю паниковать и делаю глубокий вдох, притягивающий ткань к ноздрям, я замедляю дыхание, это самое безопасное. Я ничего не вижу, но он здесь. Я знаю, что он со мной в комнате.

– Дорогой?

Я не осмеливаюсь назвать имя. Я не хочу распалить его. Но ласковое обращение приводит его в ярость. Он наступает мне на руку. Надавливает сильнее, мне кажется, я слышу хруст сломавшейся кости. Я кричу от боли, прорезающей мое тело. Он поднимает ногу, и я пытаюсь свернуться калачиком. Он пинает меня раз, второй. Быстро, наказывая. Удары нацеленные. Один мужчина огромный, другой невысокий, но оба сильные. Пинки выбивают из меня дух, чертовски болезненны, но я знаю, что любой из них мог бы сломать мне несколько ребер при желании.

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо, – умоляю я.

Еще один резкий короткий пинок в плечо, словно я собака, путающаяся под ногами. Но пинать собак это однозначно жестоко, я всегда считала, что только садисты плохо относятся к животным.

– Пожалуйста, Марк, Даан, подумай. Перестань, – упрашиваю я. Но он выходит из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Что это было? Боже правый, что я наделала? До чего я его довела? Как один из них мог так со мной поступить? Я начала это, но такая реакция – просто безумие. Я думала, что просто пережду, что меня унизят и заставят подумать о своих поступках. Может, выбирать. Может, я потеряю обоих. Не знаю. Теперь я понимаю, что это гораздо, гораздо хуже. Переживу ли я это? Убьет ли он меня? Мог бы один из них меня убить? Я начинаю лихорадочно сдирать изоленту, стягивающую ткань на шее. Я стаскиваю мешок и хватаю ртом воздух, возможность свободно дышать теперь кажется мне роскошью. Даже дышать в этой провонявшей комнате. Я ползу к двери, на мгновение забыв о цепи, пока она не отдергивает меня назад, отчего в только что поврежденном плече снова вспыхивает боль. Моя правая рука пульсирует, ребра болят.

– Отпусти меня, – молю я. – Мне жаль. Мне жаль. Ладно? Это ты хотел услышать? Ну, конечно же, мне жаль, на хрен.

Никакого ответа. Есть разные виды тишины. Иногда она мирная. Как успокаивающее дыхание спящего ребенка. Молчание между незнакомцами неловкое, когда они пытаются нащупать точки соприкосновения, обмениваются пустыми фразами – но молчание между любовниками, довольными обществом друг друга, может, читающими газеты и решающими кроссворды, может быть спокойным и утешающим. Тишина между разочарованными мужем с женой посреди ссоры – хуже всех. Всю свою жизнь я ее избегала. Напряженной, злой, угрожающей тишины. А теперь между нами повисла именно она. Он по ту сторону двери со своей печатной машинкой и яростью, а я по эту, с цепью и пустой неопределенностью.

Я кричу. Издаю протяжный вопль. Вою как раненое животное. Потом жду, но ничего не происходит, никакой реакции. Никто не приходит, хоть крик был громким и истошным, все еще обжигает мне горло. Где все? Почему на улице так тихо? Я не могу выглянуть в окно, но начинаю задумываться, не нахожусь ли высоко над землей, вдали от потока машин и жизни, потому что тишина кажется зловещей, ведь лондонские улицы никогда не пустуют. Снова темнеет и никто не возвращается.

Я сижу неподвижно. С трудом пытаюсь сфокусироваться в темноте. Это безнадежно. Время идет, и я опираюсь о стену. Потом ложусь на пол. Проходит больше времени. Я сворачиваюсь в клубок. И еще больше времени. Веки трепещут. Руки пульсируют от боли. Единственный звук – урчание моего живота.

30

Оли

Суббота, 21-е марта

Оли берет скейтборд.

– Ты уходишь? – спрашивает отец.

– Ага, больше же нечем заняться. – Оли говорит это, будто ему от этого скучно, потому что для него казаться заскучавшим – привычка. Проявлять энтузиазм или иметь какие-то определенные дела, признаваться, что его что-то смешит или интересует, не круто. Оли не скучно. Как ему сейчас может быть скучно? Но он пришел к выводу, что лучше выглядеть заскучавшим при отце, потому что этого от него и ждут. А любая эмоция, насыщеннее скуки, может спровоцировать отца. Он ведет себя безумно. Носится по дому и сбегает из него, настроение все время скачет. Он словно бракованный фейерверк – просто не знаешь, когда он загорится или где взорвется. Как когда Оли показал ему мем, а он вышел из себя. Он лишь пытался его развеселить. Ладно, если задуматься, предложить посмотреть «Баптиста» было слегка неправильно, но все его друзья видели его, и он не знал, что это спин-офф сериала «Пропавший без вести».

Или, может, знал. Но какого черта.

Когда Оли ошибочно признал, что рад отмене экзаменов, его отец заорал: «Как ты можешь сейчас об этом думать?» Притворяться, что ему скучно, безопаснее. Он просто хочет, чтобы все было спокойно, ровно. Оли беспокоится об отце. Он беспокоится обо всем.

– Куда ты собрался? – теперь спрашивает отец.

– В скейт-парк.

– Который?

– Какая разница? – Оли не знает, зачем он это сказал. Ему стоило просто сказать отцу, что он идет в Риджентс-парк. Это не так, но дело не в этом. Плохая идея раскачивать лодку и привлекать к себе внимание. Его отец лишь хочет ответа, глупо не давать его, это только спровоцирует скандал. Но иногда Оли делает глупые вещи. Например, слишком много пьет перед вечеринками или говорит о девочках вещи, которых не имеет в виду, или не говорит то, что имеет. Мозг решает одно, но он все равно продолжает делать другое. Ли обычно это прощала. «Он просто ребенок, до сих по ищет себя». Она обычно была расслабленным родителем, хорошим полицейским, так сказать.

Пока это не прекратилось. Сука.

Его снова пронизывает боль предательства. Обжигает его изнутри. Это случалось несколько раз за прошлую неделю. Он не хочет этого. Он не скучает по ней. Как она могла? Как она могла? Его собственная мать. Какая конченая сука.

– Надень шлем, – говорит отец, но не настаивает на вопросе о том, где Оли планирует кататься. Это необычно. Все необычно.

Как раз когда он собирается выйти, звонит домашний телефон. Папа подскакивает со стула, словно злодей, выброшенный с пассажирского сиденья машины Бонда. Оли ждет на случай, если у полиции есть новости.

Он слышит, как отец говорит: – О, привет, Фиона.

Оли решает задержаться немного. Фиона ушла всего около получаса назад, он не представляет, почему она уже звонит, но не против, что она постоянно звонит или приходит. Она вроде бы приободряет отца, а он этого заслуживает, а? После всего. Потому что все оказалось хуже, чем он мог представить. Не интрижка. Целый другой мир. Он слушает, пока отец говорит Фионе, что Себ наверху, а Оли идет кататься на скейте. Он спрашивает у него: – Фиона говорит, чтобы ты захватил антисептик для рук, если поедешь на метро.

– У нас его нет, – пожимает плечами Оли.

– Он говорит, у нас его нет, – повторяет отец в трубку, он звучит изможденным. Он кивает, переводит взгляд на Оли. – Она говорит, что вчера его купила, он на столе рядом с миской, куда я кладу ключи от машины.

Оли им не воспользуется. Но это вроде как приятно, что Фиона заботится о нем. По крайней мере, она держит себя в руках, поэтому он идет на кухню, находит антисептик для рук и кладет его в карман. Его пальцы натыкаются на визитку полицейской, уголок случайно царапает его под ногтем. Он дергается, как когда просыпается от будильника. Она дала ее ему на случай, если он захочет поговорить с ней.

– Если вспомните что угодно, что угодно, возможно имеющее значение. Что угодно, чтобы помочь нам понять ее состояние на то время.

Он не звонил, хоть полицейская и повторила «что угодно» трижды. Наверное, из-за этого. Такая отчаянная срочность, которую она пыталась выразить, это слишком.

Он уже несколько дней ходит в одних и тех же брюках карго. Никто не надоедает ему просьбами положить вещи в корзину для стирки. Ли очень на этом настаивала. Хоть бóльшую часть времени она была расслабленной, стирка была из тех вещей, на которых она немного зацикливалась. Ничто не будет постирано, если оно не в корзине. Она практически устраивала противостояние, пока он не сдавался, она наблюдала, как он собирает по комнате футболки и все такое, как какой-то стирочный нацист. Фиона приготовила потрясный ужин с бургерами и жареной картошкой позапрошлым вечером, поэтому он не то что обделен вниманием, просто его никто не достает. Фиона говорит, ей нравится быть занятой. Она поставила стирку. Он заметил, потому что она не только подобрала его вещи с пола, но и сменила постельное бельше. Это немного странно, если честно. Ли предоставляла ему самому снимать постельное, потому что это было личным, простыни и все такое. Наверное, Ли просто не так сильно это заботило и ее кажущаяся внимательность была на самом деле безразличием. Ведь так?

Он не знает, это возможно.

Он не знает Ли. Никто из них не знает.

У него от этих мыслей болит голова. Ему нужно выбраться из дома.

Он выходит, громко захлопнув дверь. Он не хочет оборачиваться, но подозревает, что его брат прилепился к окну своей спальни, как делал еще с утра четверга. Внимательными глазами оглядывает улицу – вправо, влево, словно смотрит профессиональный теннисный матч – ища свою мать. Грустно. Безнадежно. Его брат довольно плохо справляется. Входная дверь снова хлопает, заставляя Оли оглянуться. Себ не у себя в комнате, он неловко стоит на ступеньках.

– Ты не пойдешь со мной, – автоматически говорит Оли.

– Я и не просил.

– Нет, но собирался.

– Нет, не собирался.

– Что у тебя в рюкзаке?

– Ничего.

– Очевидно, там что-то есть.

У Себа за плечами его школьный рюкзак. Он почти такой же набитый, как когда он идет на уроки, заполнив его учебниками.

– Я иду к другу на ночевку.

– К какому другу?

Себ колеблется. Он не привык врать старшему брату. Он довольно прямолинейный ребенок, но явно собирается солгать, потому что у него есть характерный признак – он выпячивает подбородок, когда что-то утаивает. Ли заметила это много лет назад, когда он был совсем еще маленьким. Все в семье знают, когда Себ лжет.

– Я иду к Тео. – Звучит, словно он испытывает имя. Задает Оли вопрос. Вроде «Могу ли я идти к Тео? Кажется ли это правдоподобным?» Оли думает, не собрался ли брат сбежать. Попытаться отыскать Ли. Он и сам бы мог такое задумать по глупости, когда ему было двенадцать.

– Папа знает?

– Да. – Себ заливается румянцем. Явное доказательство, что он не просто врет, но еще и стыдится этого. Оли иногда задумывается, как его брат выживает в школе.

– Не задерживайся из-за меня.

Себ направляется по улице, а Оли провожает его взглядом. Он останавливается на углу, где дорога соединяется с более оживленной улицей. Он топчется у фонаря какое-то время. Оли не видит, куда он идет. Может, действительно ждет Тео? Когда Себ наконец-то поворачивает направо, Оли следует за ним. У него хватает проблем, но он не может просто позволить своему младшему брату в одиночку отправиться шататься по Лондону. Приближаясь к фонарному столбу на углу, где задержался Себ, Оли немедленно замечает его. Постер, один из нескольких. Мольба. У него сжимается сердце. Он прямо чувствует его удары.

ВЫ ВИДЕЛИ МОЮ МАМУ?

Он должен признать, вопрос броский и цепляющий, он, наверное, привлечет больше внимания, чем простое «ПРОПАЛА…». Но он обнажает реальность, ужасает. Оли отмечает, что у Себа хорошие компьютерные навыки. На постере хорошее фото Ли. Она выглядит счастливой и сияющей. Непохожей на женщину, которая захочет исчезнуть. Себ сделал эту фотографию восемь дней назад, когда они ходили ужинать всей семьей. У полиции она тоже есть. Следующая строка объясняет, на случай, если прохожий не сразу поймет:

ОНА ПРОПАЛА.

Оли едва не смеется над его невинностью, наивностью, но смех застревает в горле и подозрительно похож на всхлип.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ДОСТОВЕРНУЮ ИНФОРМАЦИЮ

Какое вознаграждение? У Себа всего-то примерно 24 фунта, да и то только потому, что он ждет выхода новой FIFA. Себ также указал номер своего мобильного на постере. Глупый ребенок. Ему будут названивать всякие извращенцы.

Постеры не ламинированы. Они порвутся или чернила потекут под дождем, Себ очевидно не подумал, что скоро они станут нечитаемыми. Они держатся на стяжках. Оли узнает в них свои стяжки, которые хранит у себя под кроватью. Их полезно иметь, из них можно делать кольца для ключей и скреплять ими файлы. Оли и сам обзавелся ими в отцовском сарае, поэтому не может пожаловаться, что Себ их утащил. Кроме того, этим Себ сберег несколько фунтов, а ему понадобится вся наличка для вознаграждения. Оли саркастичен, но он всегда так себя ведет с братом, это для него привычно. Подшучивает, немного поддевает, но они всегда в одной команде. Хоть между ними три года разницы, они всегда были близки. Постеры его убивают. Он поверить не может, что Себ сам их сделал и посчитал нужным соврать об этом. Но опять же, у всех свои секреты. Предположительно, Себ вообще не планирует идти к Тео, а вместо этого обходит улицы Лондона, развешивая эти жалкие, отчаянные объявления. Он может потеряться, попасть в неприятности. Он не может повсюду развешивать свой номер телефона. Оли срывает постер, комкает его.

Он идет по следу из постеров от столба до столба, срывая их быстрее, чем брат может их прикрепить. Ему приходится держаться на расстоянии, прятаться у входов в магазины, чтобы не попасться. Он внимательно наблюдает за братом, старательно прикрепляющим объявления к столбам. Другие люди тоже обращают на него внимание. Некоторые сочувственно улыбаются, другие обходят стороной. Оли разрывает постеры на маленькие кусочки и выбрасывает в мусорки. Это продолжается несколько часов. Становится ясно, что у Себа закончились объявления, когда он останавливается передохнуть. Он заходит в газетную лавку, появляется с банкой «Колы» и «Сникерсом».

Оли поджидает его.

– Ой, – подпрыгивает Себ, краснея. Оли его жаль. Не он должен чувствовать себя виноватым. Он просто пытается сделать что-то хорошее. Он просто пытается найти свою маму.

– Я думал, ты идешь к Тео, – говорит Оли.

– О, он написал, что мама ему не разрешила. – Себ выпячивает подбородок.

Оли кажется странным слышать вранье, но притворяться, что веришь в него. От этого он чувствует себя могущественным и грустным одновременно.

– Я как раз думал навестить тетю Паулу, – говорит он. Его тетю Паулу. Мамина сестра бывала странноватой, она явно так и не смирилась с утратой сестры, но он может это понять. Он и сам не уверен, что смирился с этим, а он едва ее помнит. Возможно ли вообще с таким смириться? И все же, несмотря на ее странности, Оли любит Паулу, он знает, что она всегда поддержит его. В ее глазах ни он, ни Себ никогда не могут сделать что-то плохое. Они практически святые. Она звонила несколько раз после исчезновения Ли, но разговаривала только с отцом. Ли всегда отрицала, что между ними с тетей Паулой есть неприязнь, и, может, это правда. Но любви друг к другу они тоже не питали. Ему очень нужно увидеться с Паулой. – Хочешь со мной? Сам знаешь, у нее всегда есть гора сладостей. Может, мы переночуем у нее.

– Серьезно? – оживляется Себ. – Давай.

Они вместе спускаются в метро, Оли засовывает руки поглубже в карманы, горбится, смотрит под ноги. Ему больно смотреть на брата, которого переполняет благодарность за предложение провести время вместе. Он был не очень хорошим братом после исчезновения Ли. Ему стоит прилагать больше усилий. Себ очевидно разбит. Ему нужно, чтобы все это закончилось. Ему нужны ответы. Как и всем.

Оли перебирает пальцами визитку и упаковку антисептика для рук. Может, пора позвонить? Наверняка в этом нет необходимости. Все и так уже знают о Даане Янссене, поэтому признание Оли, что он знал о ее другой жизни, не поможет, оно, скорее всего, только создаст ему проблемы. Полицейская сказала позвонить, если будет что-либо, дающее понимание состояния Ли в тот момент. А то, что он несколько месяцев знал о ее обмане, никак не проливает свет на ее состояние, не так ли? Хотя, возможно, это кое-что говорит о его собственном. Он поеживается. Это последнее, что он хочет делать. Но ему хочется, чтобы они повнимательнее присмотрелись к этому Даану Янссену. Полицейские наверняка этим и занимаются, верно?

31

Кэйли

Суббота, 21-е марта

Мне нужно попить и поесть. Особенно попить, тело может неделями жить без еды, но всего несколько суток без жидкости. Свет проскальзывает сквозь щель между досками, знаменуя очередной день. Суббота? Время управляло всеми моими действиями, я так долго жила по строгому расписанию, с кучей встреч и обязательств; отсутствие этой опоры толкает меня в пропасть. Я почти привыкла к вони из ведра. Доказательство моей нечистоты и слабости. Меня пугает, к чему я могу привыкнуть.

Я бы хотела, чтобы все оставалось неизменным, в странной обманчивой невесомости, созданной мной. Я знаю, что жила не по законам, но ведь законы это просто что-то, написанное людьми – зачастую очень давно – и передаваемое из поколения в поколение, требующее послушания. Кто вправе утверждать, что женщина может любить только одного мужчину?

Наверное, мужчина.

Иногда мне казалось, что я не только нарушала человеческие законы, но и физические. В моей жизни не было гравитации. Я витала в невесомости. Я отказывалась признавать, что у каждого действия есть соразмерное противодействие. Мне придется платить за каждый момент блаженства. Я бессильно шарю руками по подносу: потемневшая половина банана, вода на дне бутылки. Взяв банан, я спугнула муху. Она с жужжанием удаляется и я мимолетно задумываюсь, как она здесь оказалась. Я когда-то читала, что почти каждая муха, садящаяся на еду, также блюет на нее, но мне все равно. Я слишком голодная для этого. Я медленно ем, тщательно прожевывая каждый кусок. Я прислушиваюсь, пытаясь уловить звук шагов или печатной машинки. Ничего.

День ползет. Он не приносит ни воды, ни еды. У меня так пересохло во рту, что начинают трескаться губы. Печатная машинка остается безжизненной. Мне хочется снова услышать ее стук. Я вспоминаю о временах тайных переписок в WhatsApp с одним из мужей, пока была с другим. Если я была с Дааном и видела, что Марк «печатает…» мой желудок сжимался от любви и тревоги. Я всегда опасалась, что в сообщении будет говориться о какой-то проблеме: больном ребенке, утерянной домашней работе, разногласиях с учителем. Когда я была с Марком и видела, что Даан «печатает…», в животе плескались любовь и сладкое предвкушение. Я мечтаю о перестуке клавиш. Как подопытную крысу, меня натренировали реагировать на звук печатной машинки, и я осознаю, что мне хочется, чтобы мне бросили вызов. Заставили отвечать за свои действия. Это было бы чуть ли не облегчением.

Я расстроенно пинаю стену, противоположную двери. Это чертовски сильный пинок. Боль отдается в ноге, пробирается до бедра, и я тут же жалею об этом. Но потом я замечаю выбоину в стене. Я проделала выбоину в стене! Я удивленно таращусь на нее. Пробыв столько дней слабой и бессильной, я ощущаю прилив воодушевления. Я сделала выбоину в гипсокартоне. Что-то изменила! Я пинаю стену снова и снова, сначала носком, а потом разворачиваюсь и продолжаю колотить ее пяткой. Затем я ложусь и ударяю двумя ногами в стену, потому что это кажется еще более действенным. После полудюжины ударов я слышу, как трескается гипсокартон. Стена начинает будто бы оседать и складываться передо мной. Я смеюсь, удивляясь, насколько гипсокартон легкий и хрупкий. Я начинаю раздирать стену на куски. За ней обнаруживается пустота, отгороженная еще одной стеной. Ее я пробиваю относительно легко, и вот уже могу просунуть руки в новое пространство. Я начинаю тянуть за гипсокартон, отрывая куски побольше, пока в стене не образуется достаточно большая дыра, чтобы заглянуть в соседнюю комнату.

Она больше моей. Я полагаю, изначально это была спальня. Но, как и в комнате, где держат меня, стены оштукатурены и обклеены обоями, но полы бетонные, а мебели нет. Ремонт в процессе. И все же это простанство, наполненное менее зловонным воздухом. Я приближаюсь к новой комнате, насколько хватает цепи, и глубоко вдыхаю. Всхлипываю от облегчения и радости, но я слишком обезвожена, чтобы пустить слезу. Моя грудь порывисто вздымается из-за сухих рыданий. Я так рада этому успеху. Я никуда не могу деться, даже если увеличу дыру, потому что я прикована, но это кажется достижением, изменением. Это придает мне ощущение контроля и, может, даже надежды.

Это чувство нарастает, когда я вижу сквозь дыру маленькое распахнутое окно. Я потрясенно таращусь на него. Мгновение, несколько мгновений. Перевариваю, что это значит. Я встаю, подхожу как можно ближе. Я вижу, что нахожусь на высоте.

О боже.

Я вижу реку, частные и многоквартирные дома. В обеих комнатах темно, и я далеко от окна, но мне все равно кажется, что я в своем же доме. Я почти уверена.

Даан.

Теперь у меня кружится голова. Воспоминания, мысли, причины размыты, рассредоточены. Я теряю связь с реальностью.

На секунду я замираю. Не зная, подавлена или испытываю облегчение. Хороших новостей не предвиделось. Мое сердце было бы разбито, кто бы это ни сделал. По крайней мере, мальчики в безопасности; их отец не сумасшедший. Конечно, это Даан. Я понимаю. Наверное, лучше остальных.

Мне нужно было что-то свое. Я хотела, чтобы меня любили больше всех. Это не оправдание, но это мое объяснение. Моя мать больше всего любила отца. Когда он ушел, она будто бы отрешилась от мира. Или, по крайней мере, от меня. Мой отец любил свою новую жену и сыновей больше, чем меня. Он даже не любил меня настолько, чтобы это скрыть. Марк больше всего любит своих детей. Мои дети любят свою умершую мать. Это тяжелее всего, мертвых просто любить и с ними невозможно соревноваться.

Отдавать предпочтение одному ребенку считается неправильным. Плохой стратегией воспитания. Нужно стремиться любить их в одинаковой степени, даже если по-разному.

Я люблю Себа потому, что рядом с ним я смягчаюсь, я могу быть в моменте, умиротворенной, восполненной. Он может меня рассмешить. Я всегда прикрываю рот рукой, разражаясь хохотом, от которого болят ребра. Он забавный, дерзкий, быстрый.

Я люблю Оли потому, что к нему нужно найти подход. Ему все равно, смешит он меня или нет, но я стараюсь выманить улыбку на его красивые пухлые губы, заполучить одобрительное мычание. Уменьшить его нескончаемое недоверие к миру, его боль.

Я люблю своих мальчиков одинаково, но по-разному. Не выбираю любимчика. Любой здравомыслящий родитель скорее умер бы, чем признался, что у них есть любимчик.

А с моими мужьями? Точно так же.

Мысли кружатся у меня в голове, пока я гляжу на хаос и обломки под ногами.

Я хотела, чтобы любили только меня. Даан любит меня больше, чем кого бы то ни было. Даан так сильно меня любит, но что я дала ему? Не такую же исключительность. Конечно, это он меня пленил, Даан не из тех, кто согласится делиться.

И не из тех, кто умеет прощать.

Я инстинктивно хочу позвать на помощь, но сомневаюсь, что меня услышат на улице, даже сквозь открытое окно, не с такой высоты. Меня с большей вероятностью услышит Даан, прежположительно находящийся где-то неподалеку. Я поднимаю кусок гипсокартона и бросаю его в сторону окна. Я плохо прицелилась, и он ударяется о стену. Я наклоняюсь, беру еще один обломок и пытаюсь еще раз, но на этот раз он не долетает. Однако третий вылетает в окно. Это огромное облегчение. Кусок небольшой, но я представляю, как он падает, может, приземляется возле прохожего. Человек посмотрит вверх и подумает, откуда он взялся. Я воодушевленно хватаю еще один обломок. Бросаю, попадаю. Промахиваюсь следующим и чувствую подступющую панику. Я знаю, что нужно сохранять спокойствие и сосредоточиться. Я систематически бросаю обломки гипсокартона в окно. Восемь, девять, десять кусков попадают в цель и обретают свободу. Я продолжаю отламывать фрагменты стены и швырять их в окно. Я представляю, как на тротуаре внизу нагромождается куча. Наверняка это кто-нибудь заметит. Консьержу, Альфонсо, наверняка не понравится мусор у здания, он захочет разобраться, в чем дело. Дыра в стене теперь внушительных размеров – я обломила все, до чего могу дотянуться. Я начинаю уставать, все больше кусков пролетает мимо мишени и просто падает где-то в комнате. Изрезанные, исцарапанные руки кровоточат.

Мне нужна вода.

Я снова прослоняюсь к батарее и жду.

Когда день угасает, в окно врывается холодный ночной воздух. Мне становится холодно, я обнимаю себя руками в попытке согреться, но это неудобно из-за цепи и порезов. Я осторожно засовываю ладони между бедер. Пальцы жутко замерзли, но когда я пытаюсь согреть их о штаны, они отдают моим дерьмом. Я сижу в тишине. И жду.

Но ждать недостаточно. Мне нужно сделать что-то еще. Мой успех со стеной дал мне надежду. Я должна продолжать пытаться. Я ударяю цепью о батарею. По комнате разносится лязг. Может, звук отдастся эхом по трубам. Моим соседям не нравится, когда им мешают, они попытаются разобраться. Я ударяю снова. Грохот. И снова. Звон. И снова. Лязг.

Я буду делать это всю ночь, если потребуется.

Я буду греметь, звенеть и лязгать. Я не утихну.

32

Даан

Суббота, 22-е марта

Даан отстраняется от тела, закутанного в простыни возле него, и перекатывается на спину. Смотрит в потолок. Ее дыхание совсем немного не дотягивает до храпа, но более тяжелое, чем то, к чему он привык. Это отвлекает. Он никогда бы не смог с этим жить. Не то чтобы он это обдумывал. Очевидно. Он даже не собирался позволить ей остаться на ночь. Ему не присуще отклоняться от плана, но мыслил нелогично. Когда она появилась у него на пороге, было легче ее впустить, чем выгнать. В какой-то мере было приятно ее увидеть, она полностью отделена от всего, что он переживает. Она понятия не имеет, что он женат на женщине, которая замужем за другим. Этот бардак, это унижение и вытекающие последствия, чрезвычайно далеки от этого – несложного перепихона, короткого общения.

Он ощущает ее запах, теплой и живой. Здесь. Это немного утешает. Хоть что-то. Она начинает ворочаться, поворачивается к нему лицом, и ее волосы спадают волнами на шелковую наволочку. Кэй настояла на шелковом постельном белье, она где-то читала, что такие наволочки помогают сохранить укладку. Ему тоже нравились шелковые простыни и все, что на них происходило. У них был хороший секс, превосходный. Он всегда думал, что страсть не угасала потому, что половину нудели она была недоступной, недосягаемой. В отличие от других женщин, которые всегда готовы были распластаться у его ног. Когда он с ней познакомился, она была карьеристкой с любимой работой, и это возбуждало. Его немного разочаровало ее решение бросить работу, чтобы ухаживать за матерью, дома престарелых это неэротично, но он все же восхищался ее чувством долга и преданностью. Она все равно давала ему личное пространство.

Конечно, с тех пор, как он узнал о настоящих причинах частого отсутствия Кэй, это было совсем несексуально. Это унизительно. Непростительно. Он и сам не безупречен, когда дело доходит до верности, но он спал с другими женщинами просто чтобы приятно провести время. Вроде как выпить бокал хорошего вина или отправиться на долгую пробежку. Веселое развлечение. Ничего важного. Она была замужем, когда они познакомились. Это никак нельзя не посчитать важным. Жизненно важным. Всем. Она никогда не принадлежала ему. Он был просто развлечением. Ничем важным. Невероятно. Оскорбительно. Как с ним могло такое случиться? У него в животе пылает гнев. Ревность, желание отомстить и получить ответы дымом клубятся в мыслях.

Женщина рядом с ним просыпается, перекатывается ближе к нему, улыбается. Он не знает, что ей сказать, поэтому целует ее, чтобы выиграть немного времени. Отстраняясь от ее горячих губ и немного тревожного, жалкого блеска в глазах, он говорит: – Что ж, такого я не ожидал.

– Но ты на это надеялся. – Она изображает улыбку. Он уже видел такие натянутые улыбки; они абсолютно неискренние. Все женщины, с которыми он встречался до Кэй, так улыбались. Наигранно смелой улыбкой, говорящей: «я крепче, чем кажусь». Выражение, нацеленное убедить любовников в том, что они не назойливые, не неуверенные в себе, не в отчаянии, или даже не питают старой доброй надежды на большее.

Конечно, это ложь; все эти женщины были именно такими. И он боится, эта точно такая же.

Секс делает людей уязвимыми. Может, сейчас модно притворяться, что женщины могут просто запрыгнуть в постель и только лишь заняться сексом – просто человеческий инстинкт вроде жажды, голода, нуждающийся в насыщении, но он еще ни разу не встречал женщин, действительно способных на это. Они всегда позволяют сексу просочиться им в голову, в сердце.

Кроме, возможно, Кэй, как оказалось. По всей видимости, она могла разделять свои чувства. Мировая чемпионка, думает он с горечью.

Он не надеялся на секс с этой конкретной женщиной, он никогда не думал о ней в промежутках между их встречами, которые были нерегулярными, не вожделенными, но достаточно приятными. Он никогда бы не связался с ней, никогда этого не делал, она всегда упрощала ему задачу. Прошлым вечером она буквально доставила ему секс на дом. Что ему было делать? Конечно, у него всегда таилась смутная надежда заняться сексом. Он нормальный мужчина. Он думал, это поможет ему отвлечься. И на время так и случилось. Но теперь он хочет, чтобы она ушла. Ему не нужно это осложнение.

– Наверное, – отвечает Даан, хищно улыбнувшись. Он может заставить любую женщину считать, что она для него единственная, что он думал о ней, может, даже, тосковал по ней, хоть это не так. Единственная женщина, о которой он думал в ее отсутствие, это Кэй.

Теперь больше, чем когда-либо.

Иронично, что он потратил столько времени и усилий на Кэй, давая ей понять, что она для него единственная, когда она все равно не ценила его верность. Ну, урок усвоен. «Всем нужно усвоить какие-то уроки», горько думает он.

Даан накормит эту женщину завтраком потому, что считает себя джентльменом, а выгнать ее без завтрака после того, как он кончил ей в рот, это не очень по-джентльменски, но у него сегодня есть дела, и что, если полицейские придут снова? Ему не пойдет на пользу быть обнаруженным с женщиной. Конечно, технически, у него было полное право поступать как он пожелает, но тут важнее, как все выглядит. Он встает с кровати, подбирает свои отброшенные на пол джинсы и натягивает их, не ища своих трусов.

– Я сделаю тебе кофе. Ты пьешь капучино, верно?

– Нет, просто черный кофе.

– Точно. – Он кивает, щелкнув пальцами, словно он это же и сказал. – А какие яйца любишь?

– Я удержусь от шутки, что неоплодотворенные, – отвечает она. Он притворно улыбается, но он уже много раз слышал эту шутку. – Всмятку.

– Сейчас сделаю.

Он направляется на кухню с решительностью, призывающей ее последовать за ним. Он не подаст завтрак в постель. Этого он делать не хочет. Он хочет покончить с этим как можно скорее. Она послушно присоединяется к нему на кухне. Как обычно, ожидаемо, она вертит головой по сторонам, оглядывая впечатляющую квартиру. Она же занимается чем-то связанным с дизайном интерьеров? Он что-то такое припоминает. Или, может, она в искусстве или киноиндустрии. Он не может вспомнить. Чем бы она ни занималась, она должна оценить квартиру. Впечатлиться ею. А кого бы она не впечатлила?

Кэй. По всей видимости. Долбаная сука.

– Такая роскошная квартира, – говорит она. – Но тебе нужно посоветовать консьержу разобраться с трубами.

– Трубами?

– Ты разве не слышал, как они лязгали всю ночь? Я, конечно, не сантехник, но звучало, будто по ним течет горячая вода или еще что. Мне это не давало спать. Разве ты не заметил?

– Нет, не заметил. – Он хочет закончить разговор. Чтобы она ушла. Пока яйцо варится, он говорит: – Послушай, было приятно снова увидеться, но я должен сказать, у меня сейчас тяжелый период, поэтому для меня сейчас не лучшее время что-либо начинать.

Он ожидает, что ее это заденет, или, может, она поспешно заверит его, что тоже не ищет серьезных отношений, большинство женщин готовы потерять что угодно, но не достоинство. Она удивляет его, спросив: – Какого плана тяжелый период?

– Ты мне все равно не поверишь, – отвечает он.

– Давай проверим.

Даан качает головой. Он не знает, как сказать этой женщине, что у него есть жена. Надо признать, они об этом пока не говорили. А теперь ему бы пришлось рассказать об исчезнувшей жене. Жене с двумя мужьями, поэтому она не совсем его жена. Он не знает, с чего начинать. Он подходит к ней, обогнув стойку, и целует ее в губы, обхватывает рукой грудь. Обычно это заставляет женщин умолкнуть. Нежно сжимая сосок, он ощущает, как он затвердевает. Он и сам затвердевает, но потом вспоминает, что ему многое предстоит сегодня; у него нет на это времени, он отстраняется.

– Так вот, очень тяжелый период и у меня нет времени это начинать.

– Начинать это снова, Даан. – Он слышит обвинение в ее голосе.

– Ну, да. – Он пожимает плечами, передавая ей тарелку с яйцами и тостами. Себе он ничего не сделал. У него нет аппетита. Он наблюдает, как она сосредоточенно и неторопливо ест. Ему кажется, она специально растягивает процесс, и это его раздражает. Он поглядывает на часы.

– Ты куда-то уезжаешь?

– Что?

– Я заметила чемодан у тебя в спальне, подумала, ты собираешься в отпуск.

– Нет. Что ж, возможно. Я об этом думал. Может, я уеду на следующей неделе. Мне нужен отдых.

– От твоего тяжелого периода? – с улыбкой спрашивает она.

– Точно. Ты хочешь принять душ? – Теперь ему сложно быть вежливым. Ему нужно, чтобы она поняла намек.

Похоже, до нее доходит, потому что она отвечает: – Думаю, я сделаю это у себя дома.

Она начинает медленно собирать свою одежду, сумку, одеваться. Он отсчитывает секунды. Ему всегда тяжело с женщинами, которые злоупотребляют гостеприимством, но сегодня ему особенно сложно. Он призывает все свое самообладание, чтобы не затолкать ее в лифт.

– Даан, скажи мне честно. Ты женат? – Она бросает вопрос, уже стоя у выхода. Она очевидно почувствовала его нетерпение, его безразличие. Он вздыхает, ведь ему больше нечего терять.

– Был, – отвечает он. – Да, Фиона, я был женат, но больше нет.

33

Фиона

Воскресенье, 22-е марта

Фиона хотела умереть в момент, когда осознала, что спит с мужем своей лучшей подруги. Она буквально хотела свернуться в клубок и перестать дышать. Перестать существовать. Это было слишком. Так несправедливо. Так жестоко. Она не знала, что делать с этой информацией. Кому рассказать? Кому она могла рассказать? Кому она могла верить при таких обстоятельствах?

Она встретилась с Дааном, когда представляла свой проект интерьера миссис Федеровой. Это случилось в фойе, как раз когда она уходила, а он возвращался. «Встретилась» это, вероятно, щедрое описание произошедшего. Она увидела его, когда он проходил мимо, он вежливо ей кивнул. Ей едва удалось не таращиться на него с открытым ртом. Он будто заколдовал ее.

Выйдя из здания, она тут же начала искать его в приложениях для знакомств, предлагавших варианты поблизости. Она не слишком надеялась, что он обнаружится в одном из них. Не мужчина вроде него. Слишком богатый, слишком красивый. Ему не нужно искать женщин онлайн, они наверняка выстраиваются к нему в очередь в реальной жизни. И все же она поискала, потому что ей хотелось проверить. Даже мизерный шанс является шансом. Она пролистывала лицо за лицом; ее палец безжалостно смахивал влево, оставляя их позади. Затем, обыскивая уже третье приложение, она его нашла. Сначала она не поверила своим глазам, но это точно был он. Хоть она и видела его всего мгновение, однако его сложно забыть.

Он опубликовал три фотографии. На одной он на яхте, весь загорелый и энергичный; на другой – в костюме, серьезный, но без галстука, расстегнутый воротник рубашки, будто намек на бунтарство; на третьей – лицо крупным планом. Она увеличила его. Изучая его идеальность в каждом пикселе. Она не так часто пользовалась этим приложением. Оно было популярным среди людей, ищущих простой перепихон. Фиона хотела большего, несмотря на то, что говорила Ли и другим подругам, несмотря на ее утверждение, что она замужем за своей работой и уже переросла «всю эту романтическую чепуху». По правде говоря, Фиона все еще надеялась найти нормального парня, родственную душу, партнера. Да, это случай, когда оптимизм превозмогал опыт, но она так и не смогла задавить эту мечту. Фиона хотела то, что имела Ли. Преданного мужа, счастливый дом, может, даже детей. Не родных, больше нет, это уже маловероятно, потому что ей за сорок, но можно усыновить. Она была открыта. Поэтому Фиона нечасто пользовалась этим приложением, хоть его не рекламировали в таком русле, но опыт и байки ее одиноких подруг подтверждали, что его пользователям не нужны серьезные отношения. Хуже того, у некоторых они уже были с кем-то другим. Фиона свайпнула вправо, решив проигнорировать тревожный сигнал.

Она ждала у шикарного здания больше часа в надежде, что он ответит. Она глазела на здание, дрожащее в солнечном свете, и поражалась, что он внутри, так близко, но ее расстраивало, что он все еще так далеко. Если он не ответит, то навсегда останется недосягаем. Ответит ли он? Если да, когда? Оставаться здесь или пойти по своим делам? Чайник никогда не закипает, если на него смотреть, но разве это не судьба? Каковы шансы увидеть кого-то настолько привлекательного, а потом так быстро его отыскать? Низкие. Ничтожные. Но это случилось, и она почувствовала, будто это суждено. Разве не так говорили? В свадебных речах и всем таком. «В конце концов. Это суждено». Ощущение подпитывалось тем, что в тот день на ней были очень идущее ей платье от Reiss и высокие каблуки. Нынче она редко утруждалась ходить на каблуках по Лондону, но ноги были ее лучшей чертой и вчера она сделала эпиляцию. Это очень смахивало на знак судьбы. Или, по крайней мере, на удачу. Она согласна и на то, и на другое. Она хорошо выглядела на фото профиля. Волосы соблазнительно спадали волнами по одной стороне лица, делая его более худым; она выглядывала из-за занавеса волос, словно танцовщица бурлеска из-за тяжелой, алой, вельветовой портьеры.

Ей нужно бы вернуться на рабочее место, начать обдумывать проект миссис Федеровой, но она не теряла веры, набралась смелости и осталась на месте. Она терпеливо прождала еще двадцать минут, пообещав себе, что сдастся еще через десять. Нужно было установить какой-то лимит. Она чуть не взорвалась от удовольствия, когда увидела галочку и иконку, запрашивающую початиться.

Это тебя я сегодня видел?

Она замешкалась. Вдруг он решит, что она его преследует, если она признается? Отпугнет ли его это? Или восхитится ее быстротой, ее лихой натурой? В эти дни никто уже особо не надеялся на счастливый конец после знакомства в приложении; прагматизм каждый раз побеждал романтичность, поэтому она ответила:

Да. В фойе. У меня клиентка в этом здании.

Это не совсем так, у нее была потенциальная клиентка, однако такой детализации не место в чате приложения для знакомств. Она хотела показаться успешной и целеустремленной, надежной. Она подождала мгновение, но он не ответил. Ей показалось, она его потеряла. Уже? Возможно. Горький опыт показывал, что первые несколько мгновений онлайн-переписки могут все задушить еще до того, как что-то проклюнется. Люди беспощадны. Нетерпеливы. Она быстро напечатала:

Я увидела тебя и подумала, что за тобой стоит поохотиться.

Она рискнула, использовав слово «поохотиться». Заведет ли его это? Заинтригует ли? Оно было на тонкой грани между сексуальной женщиной, получающей желаемое, и отчаянной сумасшедшей.

Ты от природы рыжая?

Она не колебалась.

Да.

Полагаю, придется поверить на слово.

Я могу это доказать.

Он ответил двумя эмодзи с сердечками вместо глаз. Один мог показаться искренним, но два выдавали желание.

Ты сейчас свободна?

Ей было бы сложно сказать, что их первый секс оправдал ее ожидания, которые, хоть едва успели сформироваться, были предельно ясными. С другой стороны, он был вежлив, предложил ей выпить, она согласилась, хоть обычно пыталась не пить в дневное время. Она согласилась потому, что ей нужно было чем-то успокоить нервы; она хотела этого, но также была человеком и эта встреча, какой бы ни была захватывающей, ее слегка пугала. Он сделал ей джин-тоник. Крепкий. От его красоты захватывало дух, а квартира была одной из самых впечатляющих, которые ей доводилось видеть за время работы, и в разы более впечатляющей, чем квартиры других ее ухажеров. Она знала, что опережает события, но все же не удержалась и представила, как просыпается с этим видом на город, готовит ужин на кухне, набирает ванну в этой ониксовой ванной комнате и купается вместе с ним.

От нервов у нее кружилась голова. Не потому, что она нарушила все правила знакомств онлайн, пойдя к незнакомому мужчине домой и никому не сообщив о своем местонахождении – а это опасно и глупо – но из-за практически парализующего страха оступиться. Упустить такую возможность. Фионе никогда не попадались привлекательные, состоятельные, одинокие мужчины. Это потрясающая возможность. Ей нужно было все сделать правильно. Ее одиночество уже некоторое время было всеобъемлющим. Может, годами. Константа. Белый шум. Низкое гудение, раздражающее и угнетающее. Она пыталась избавиться от него с помощью работы, книжных клубов, разговоров с Ли, своим парикмахером или незнакомцами в магазинах. Чем больше она пыталась его отогнать, тем сильнее оно цеплялось за нее. Оно просочилось в нее до самых костей. Стало частью ее. Она и была одиночеством.

Но это ощущалось меньше рядом с Дааном.

Она обычно не занималась сексом сразу после знакомства с мужчиной. У нее были правила – сначала встретиться на кофе, на следующий раз пообедать или выпить по коктейлю. Если секс вообще случался, то только после третьего свидания, которое обязательно включало в себя ужин. Но к чему ее привели правила? Она была одинокой сорокатрехлетней женщиной. Ее правила старомодны, ограничивают ее. Правила касательно развития современных отношений между взрослыми людьми уже устарели. Люди хотели выяснить, подходят ли друг другу в сексуальном плане прежде, чем тратить слишком много времени на встречи. И правда, в прошлом году она несколько раз встретилась с чудесным мужчиной перед тем, как наконец оказаться в постели, где обнаружилось, что они не удовлетворяют друг друга, секс был посредственным. Жаль. Она больше не хотела тратить время попусту. Кроме того, она пообещала доказать натуральность своего цвета волос. Все знали, что это значит.

Секс не был посредственным. Он был технически совершенным. В идеале Фионе хотелось бы больше поцелуев, может, немного прелюдии, и ей бы хотелось сделать это лежа. Без одежды. Но она не могла жаловаться, потому что оргазм, заставивший ее кричать, был настоящим. Она имитировала сотни за свою жизнь, даже когда были поцелуи, прелюдия и кровать. Поэтому было безумием разочаровываться, когда она кончила, перегнувшись над кухонным столом. К тому же главное, что за этим предвиделось продолжение, настоящее свидание с разговором и шансом. Он сказал: «Увидимся», когда она уходила. Она ухватилась за это.

С тех пор они виделись еще трижды. Четырежды, если считать прошлую ночь. Не так уж много, признает Фиона, за период в пять месяцев, но они также переписывались, созванивались, обменивались фотографиями. Ему нравится, когда она присылает фотографии. Она не может сказать, что они встречались, не в традиционном смысле. Они никогда не ходили в ресторан, театр или хотя бы кино. Но на двух встречах, после секса Даан заказывал доставку еды (тайской), а прошлой ночью они пошли в местный бар (а потом вернулись к нему на второй заход). Это прогресс.

Но он все это время был женат. Ее использовали. Даан женат на ее лучшей подруге. Это настолько ошарашивающий факт, что его сложно осознать. Это шокирует. Выбивает почву из-под ног.

На ее исчезнувшей подруге. От этой мысли она покрывается мурашками, ее охватывает вспышка паники, сковывая ее конечности. В один момент она чувствует себя отягощенной и глупой, а в следующий ее переполняет энергия, чуть ли не бьющая через край. Она ведет себя нерационально. Ночевать у Даана было опрометчиво. Она не планировала оставаться, но ей нужно было посмотреть, как он справляется с исчезновением Ли. Подозрение всегда падало на мужа. Это просто факт. Статистика. Он выглядел ужасно. Сломанным, раненым. Потом он улыбнулся ей так, как никогда раньше. Словно он хотел увидеть ее больше всего на свете. Хотя это не может быть правдой, не так ли? Наверняка он больше всего жаждал увидеть Кэй. Он пригласил ее войти, все казалось таким простым, нормальным; ей совсем не было страшно, хоть любому постороннему может так показаться. До того, как она его увидела, ее распирала тревога, раздирало беспокойство, страх, но потом он поцеловал ее – она ощутила вкус виски на его губах – и все это исчезло. Он целовал ее снова и снова, и ей становилось лучше. Просто лучше. Спокойнее. Поэтому она осталась.

Этим утром он кажется совсем другим. Нет смысла себя обманывать. Она не смогла бы, даже если бы попыталась. Когда она узнала, на какую ложь способна ее лучшая подруга, у нее словно пелена спала с глаз. Он вглядывается в ее лицо, но не одурманенным похотью, а печально знакомым отстраненным взглядом, часто появляющимся на следующее утро. Он хочет знать, когда она уйдет. Уйдет ли, не создавая проблем. Раньше такой взгляд вызывал у нее стыд, потом нагонял отчаяние. Теперь же отчаяние затвердело, превратившись во что-то вроде презрения. Ей не стоило с ним спать. Она ему безразлична. Он не видит в ней девушку, партнершу. Даже не любовницу или искушение. Она ничего для него не значит. Она уходит.

Не создавая проблем.

Как он и хочет.

Фиона не знает, как рассказать Марку о своей связи с Дааном. Это слишком странно, чересчур. Она не хотела оказаться в таком положении, просто угодила в него. Честно говоря, она начала подозревать, что у Даана есть кто-то еще, примерно в Рождество, когда они перепихнулись во второй раз. Подозрение тенью витало в ее мыслях. Их редкие встречи, как он не позволял ей бродить по квартире; они трахались на кухне, а потом она уходила. Его пренебрежительное обращение с ней сложно было полностью игнорировать, особенно в период, когда все должны быть счастливы. Она не хотела вступать с ним в конфликт. Как ребенок, она думала, что если не обращать внимания на проблему, она исчезнет. Как она могла представить, на ком он женат? Она бы никогда не подумала, что ее лучшая подруга замужем за двумя мужчинами. Кто так поступает?

Фионе стоило признаться Марку, что она уже знает Даана. Теперь она все усложнила, пообещав узнать о нем больше. Она оказалась в опасной ситуации. Чему Ли ее научила, так это что ложь – не выход. Фионе нужно пытаться избегать вранья, нужно говорить правду по мере возможности. Очевидно, у нее не было необходимости идти к Даану, чтобы узнать о нем больше. Она уже могла рассказать Марку, что Даан состоятельный, очаровательный, успешный, что он говорит с тобой, будто на тебя направлен прожектор и ты стоишь на сцене Карнеги-холла. Будто ты состоявшийся, значимый, потрясающий. Интересно, Ли это чувствовала? Конечно, должна была. Она была у него в главной роли несколько лет. А Фиона? Ну, она была всего лишь хористкой, что бы она себе ни думала и на что бы ни надеялась.

Даан был ее сладкой тайной, оберегаемой уже пять месяцев. Секретом, который она достает только наедине с собой, чтобы изучить нежно, осторожно. Скрытно. Она никогда не рассказывала о нем Ли. Она хотела, раз сто. Теперь она задумывается, что случилось бы, если бы она рассказала. Если бы она сказала, что встречается с богатым датчанином, побледнела бы Ли? Если бы у Фионы были снимки Даана и она прислала бы их Ли, сорвалась бы подруга? Призналась бы? Но у нее нет фотографий Даана, только она всегда присылала ему снимки, а подходящих поводов сделать парное фото не было.

Фиона не рассказала Ли о Даане после их первой встречи, зная, что Ли повела бы себя пренебрежительно, даже надменно. Если бы она доверила детали этих отношений подруге, Ли бы точно сказала, что Фиона для него ничто большее, чем перепихон, и добром это не кончится. Она знала, Ли бы решила, что ее загадочный богач имеет отношения с кем-то еще, потому что, по правде говоря, были все признаки этого. Ли уже так делала. Она предпочитала не сюсюкаться и всегда без стеснения говорила Фионе, лузер ее любовник или нет. Она не сдерживала себя.

Фионе всегда было сложно с безжалостным пренебрежением Ли ее романтическими отношениями. Это было унизительно, снисходительно. Ли казалась немного самодовольной; ей явно нравилось изображать из себя счастливую жену, раздающую советы и направляющую свою неудачливую одинокую подругу. Фионе приходилось прикусывать язык. Ей хотелось спросить: «Что ты вообще об этом знаешь? Правила знакомств изменились с тех пор как ты встретила Марка». Но она этого не делала, потому что хоть и чувствовала себя приниженной, обиженной, она также отчасти надеялась, что Ли действительно знала больше нее и могла магическим образом провести ее к счастливому концу. Но Ли оказалась лгуньей. Она только притворялась счастливой женой. Ли была далека от идеальной жены, матери и подруги, которой она прикидывалась. У нее не было права раздавать советы. Ее жизнь была обманом. Она причинила столько боли, создала такую путаницу.

Как она могла так поступить и не сказать Фионе? Они должны были быть лучшими подругами. Все эти годы. Вся эта ложь. Подумать только, ей было стыдно, что она утаивала свою интрижку с Дааном несколько месяцев. Спать с мужчиной, который уже предположительно занят, едва ли было нарушением морали в сравнении. Она даже не планировала скрывать это вечно, только до тех пор, пока их отношения немного не укрепятся. Не станут достаточно устойчивыми, чтобы выдержать скептицизм и пренебрежение Ли.

Даан. Что теперь она должна о нем думать? Секс с ним, проведенная в его постели ночь, были ошибкой, это снова помешало ей мыслить здраво. Ночевка была намного более интимным делом, чем секс. Теперь она знала, как у него пахнет изо рта по утрам (все еще привлекательно, что раздражало), потрясающе было чувствовать его теплое, ритмичное дыхание на ее шее, когда он спал.

И все же ей нужно было посмотреть на факты. Даан не верный муж. Стоит ли ей рассказать об этом детективу Клементс? Имеет ли это значение? Она не хочет ввязываться в это болото. Но если это поможет полиции составить профиль Даана, ей нужно рассказать.

Одно ей было совершенно ясно – Марк не должен встретиться с Дааном. Марк сейчас справляется с чем-то невероятно болезненным, шокирующим и жестоким. Она понимает – лучше кого бы то ни было – насколько жутко его это ранило. Если боль разрывает ее на куски, то что может разрушить боль Марка? Если бы между двумя мужчинами произошла стычка, это бы только сделало хуже.

Фиона не возвращается к Марку сразу. Ей нужно немного времени подумать, что делать дальше. Она звонит ему, говорит, что зайдет позже, ближе к вечеру. Она покупает еще продуктов, заметив, что полки похожи на рот семилетнего ребенка, у которого выпали молочные зубы, на них зияют черные пробелы. Фиону охватывает возмущение человеческим эгоизмом. Всего хватило бы, если бы никто не загребал больше, чем нужно. Она решает пару повседневных задач, возвращается домой принять душ и, хоть сегодня и воскресенье, звонит начальнице, чтобы подтвердить, что будет в обозримом будущем работать из дома. Ее начальница не возражает, меньше интересуясь трагическим исчезновением лучшей подруги, чем можно было ожидать, потому что локдаун в городе кажется неизбежным. Все только об этом и говорят. Больницы готовят к наплыву пациентов, полицию тренируют перед потенциальными протестами и грабежами. Все ресурсы брошены на это.

– Береги себя, ладно? – говорит начальница. Это сказано застенчиво, но искренне.

У Фионы тревожно сводит живот. Что будет значить локдаун для Ли? Она знает, ей нужно сделать еще несколько звонков. Да, очевидно, измена это еще далеко не готовность навредить своей жене. Фиона не говорит, что он на такое способен, она предоставит решать это полиции. Она может лишь дать им информацию.

34

Детектив-констебль Клементс

Воскресенье, 22-е марта

Несмотря на выпущенное в четверг объявление, сообщений о том, что кто-либо видел Ли Гиллингэм, не поступало. Ни одного. Это необычно. До коронавируса население было намного больше заинтересовано в исчезнувших людях. Клементс не уверена, искренним ли было их беспокойство или исходило из убеждения проныр, что они могут выполнять их работу лучше самой полиции, однако обычно кто-нибудь – множество людей – звонили сообщить, что видели пропавшего, а это могло подтвердиться или оказаться ложной тревогой, но Клементс хотя бы не ощущала бы себя так, словно кричит в пропасть. Теперь у всех в стране свои проблемы. Нагромождение туалетной бумаги и макаронных изделий стало национальным хобби. Люди, переполняемые подозрительностью, обходят друг друга стороной, не желая глядеть другим в глаза. Может, поэтому никто не видел сорокатрехлетнюю брюнетку пять футов семь дюймов ростом в черных джинсах и бежевом пальто.

В последний раз Кэйли видели в понедельник, шестнадцатого числа. Сейчас воскресенье, двадцать второе. Прошла неделя. Клементс ощущает давление растворяющихся перед ней дней. Она чувствует себя обманутой потому, что им сообщили об исчезновении женщины только через четыре дня после него. Это помешало. Клементс с Таннером сидят в почти заброшенном участке, просматривая факты, документы, информацию и теории; намеренные выжать все оставшееся на это расследование время.

В деле нет награды за информацию, что не помогает. Даан Янссен не предложил вознаграждение, хоть он имеет такую возможность. Марк Флетчер тоже не вызвался, но ему, вероятно, сложнее было бы найти на это деньги. Но все же Клементс знает о случаях, когда люди брали кредиты, закладывали дома, продавали машины, чтобы предложить вознаграждение за информацию о близких. Не то чтобы полиция единогласно это поддерживает, это может привести к огромной путанице и привлечь нехороших типов с неправильной информацией. Обычно полиции приходится выделять время на обсуждение плюсов и минусов назначения награды. Обычно родственники в отчаянии и готовы сделать что угодно, лишь бы вернуть исчезнувшего домой. Даже тех, кто пропал посреди ссоры, кризиса, травмы.

Обычно.

Ни один из мужчин не сделал плакаты, чтобы развесить на доски объявлений в кафе, библиотеках или общественных центрах. На столбах не висят ламинированные распечатки их любимых фотографий Ли или Кэй. Нет объявлений, молящих прохожих обратить внимание и помочь. Цепляющих сердца, и чаще всего выцветающих на солнце или расплывающихся под дождем до того, как приведут к результату. Ни один из них не требовал устроить пресс-конференцию или объявить призыв по радио. Насколько ей известно, они не бродили по улицам часами в надежде заметить Кэйли. Ее беспокоит и приводит в недоумение, что ни один из мужей не интересуется обычными способами, которые могут помочь найти исчезнувшую женщину. Клементс известны случаи, когда пропажа кота вызывала больше переживаний. Да, обстоятельства необычные, и Кэйли явно утратила благосклонность в глазах обоих, но разве они не должны больше нервничать? Детектив расстроенно озвучивает свои мысли Таннеру.

– Разве их счастливое прошлое не должно разжечь если не беспокойство, то хотя бы любопытство насчет ее местонахождения? Разве им не хочется побороться за нее, повыяснять отношения с ней? Если они любили ее неделю назад, как все это могло исчезнуть так мгновенно?

– Ну, их безразличие очевидно указывает на виновность, причастность к ее исчезновению. Может, они не суетятся в поисках потому, что не хотят результатов. Может, они уже знают, что с ней случилось.

– Что, оба?

– Ты же всегда открыта к разным версиям, босс, – с улыбкой пожимает плечами Таннер.

Пока Клементс обдумывала разные теории, включающие одного из мужей, обнаружившего правду, может, угрожавшего уличить Кэйли, расправиться с ней, и заставившего ее убежать в страхе. Или возможность, что один из них узнал правду и что-то с ней сделал. Может, в порыве гнева, а, может, спланировав все.

Она могла сбежать.

Она может быть мертва.

Зависит от того, как далеко готовы зайти эти мужчины. Убийства в браке пугающе распространены. Каждую неделю в Британии от домашнего насилия умирает по две женщины. Каждую неделю. Человек, которого они предположительно любили и доверяли им больше всех – когда-то – убивает их. С ее работой сложно верить в сказки. Эта статистика должна вызывать протесты, баннеры, плакаты, шествия и восстания. Она бы поняла мятежи, неуправляемый гнев и недовольство таким положением вещей. Но этого нет; только молчание, иногда похожее на безразличие.

Клементс вздыхает, потирая затылок. Вращает головой, чтобы сбросить напряжение; ее шея словно выщелкивает мелодию. Она не должна поддаваться таким мыслям. Она отвлекается. Расстраивается из-за громадности вездесущих проблем, когда нужно сосредоточиться на маленькой частице вопроса. Найдя Кэйли Гиллингэм, она не остановит бесконечное шествие страха, насилия и мизогинии, но может помочь одной женщине снова увидеть своих детей.

– Полагаю, раз ее никто не видел и у нас нет зацепок, нам нужно обдумать наиболее популярную теорию, – говорит Таннер. Ему не удается скрыть свое разочарование.

– Что никто из них ее не трогал и не знал о ее двоебрачии?

– Ага, она просто сбежала.

– Ну, стресс и непосильность одновременного ведения двух жизней должны быть невыносимыми, – признает Клементс. – И все же, даже в таком случае, это не означает, что она в безопасности, – мрачно добавляет она. – Кто знает, что ей не навредил кто-то еще? Мир полон жестоких, неуравновешенных мужчин.

С начала времен мужчины из поколения в поколение брали в руки оружие и затевали драки. В качестве достаточного повода для жестоких сражений они выбирали земли, женщин, ресурсы и иллюзию власти. Клементс задумывается, обусловлено ли это генетикой, или же окружение провоцирует такую непрерывную неистовую свирепость? И в отсутствие войн за каких-то королей, позволяющих драться на мечах, стало меньше способов излить этот накапливающийся гнев: видеоигры, фашизм и насилие над женщинами. Учитывая другие варианты, Клементс считала, что видеоигры оказывают нациии огромную услугу.

– Что, если она не сбежала? И что, если никто ее не трогал? Что, если она не выдержала и покончила с собой?

Клементс недовольно поглядывает на Таннера. Эта мысль угнетает ее больше всего. Она закалилась против многих вещей, но не самоубийств. Столкновения с самоубийствами выжимали ее, раздирали изнутри. Бессмысленность, беспомощность, безнадежность.

– Что ж, никогда нельзя точно сказать, кто на это способен, кто достаточно отчаялся, чтобы это казалось им единственным выходом, но я не думаю, что Кэйли подходит под этот вариант. Она слишком отличается от других.

– Но ее лучшая подруга была права. Врач Ли Флетчер подтвердил, что ей выписывали антидепрессанты.

– Да, но довольно давно и очень маленькую дозу. Она не продлевала рецепт уже много месяцев, то есть, вероятно, она в них уже не нуждалась.

– Или, может, она слишком резко бросила их пить – от этого могли начаться проблемы.

Клементс кивает, такая вероятность есть.

– Но мы проверили больницы, убежища и неопознанные трупы в моргах. Ничего.

Таннер проявлял удивительную готовность помогать с расследованием этого дела. Она думала, его больше заинтересует совершенно сенсационная подготовка к пандемии, все только об этом и говорят, но он не терял желания помочь ей с делом. Клементс хочется верить, что его усердие исходит из добрых намерений; она пытается не думать, что он надеется найти тело. Тело, которое превратило бы это дело во что-то громкое и жутковато увлекательное. И все равно, даже с его помощью, они не приблизились к разгадке.

– Таннер, я, конечно, не привыкла сдаваться, но я начинаю думать, не стоит ли нам попросту принять, что Кэйли Гиллингэм делает все своим неповторимым образом? Может, она не хочет быть найденной и, может, она правильно решила, учитывая, что оба мужчины так легко от нее отказались. Пугающе легко.

Как раз когда Клементс кажется, что к истории Кэйли больше нечего добавить – что, может, ей придется оставить ее, чего от нее и хотят – один за другим поступают два звонка, позволяющие ей не гасить свет маяка. Первой звонит Фиона Филлипсон, признаваясь, что занималась сексом с Дааном Янссеном. Клементс старается ко всему отноститься непредвзято, это полезно в ее работе, да и она всегда сомневается в преданности невероятно сексуальных мужчин, поэтому ее не удивляет и не возмущает это признание. Но ей любопытно. Когда? Где? Сколько раз? Ей не нужно спрашивать, почему. Она видела его дважды.

– Конечно, я не знала, что он женат, когда связалась с ним, – говорит Фиона, в ее тоне слышатся жар и стыд. Детектив думает, что она могла и знать. Большинству одиноких женщин нравится не причислять себя к тем, кто попытался бы увести женатого мужчину. Никто не приписывает себе титул «разлучница». Но правда в том, что им одиноко. Женщины, которые должны быть умнее этого, все равно скатываются по этой дорожке. Клементс и сама как-то целовалась с женатым коллегой на рождественской вечеринке. Об этом стыдно вспоминать. Такое клише – быстрые обжимания в тихом коридоре по дороге к гардеробной в конце вечера. Да, все уже выпили лишнего. Она переживала засуху на личном фронте и расследовала угнетающее дело о торговле людьми; она хотела ухватиться за любое доступное утешение. Его теплые губы, твердое тело, пахнущее потом и немного цитрусовым лосьоном после бритья, это ей предоставили, мимолетно. Утешение. Это не зашло далеко потому, что на ней были суперутягивающие трусы с высокой посадкой и у нее просто не было сил их стаскивать, справляться со стыдом, когда он увидит ее в них. Она вызвала такси, уехала с вечеринки одна. Но если бы на ней было нижнее белье получше, кто знает, к чему бы это привело? Она полицейская, а не святая.

– Мне нужно было сказать, как только я все поняла, – извиняющимся тоном признает Фиона. Сожаление и боль в ее голосе звучат отчетливо, хоть она и бормочет.

– И когда же это?

– Когда ваш коллега – Таннер, верно? – был со мной у Марка на кухне. Он упомянул имя Даана. Вы уже говорили, что Ли пользовалась именем Кэй Янссен, но я не провела параллель. Не заметила. Я даже не была уверена, что вы сказали Янссен, мне показалось, я услышала «Джонсон». Тогда свалилось много новостей. Но на кухне ваш напарник назвал его имя. Я не хотела в это верить. Мне хотелось думать, что это ужасное, странное совпадение; в конце концов, в этом деле все предельно странно. Я пыталась поверить, что есть какой-то другой Даан Янссен. – Клементс прекрасно знает о человеческой тяге к самообману. – Но мы с Марком покопались в Интернете. Пробили имя в поиске, и сразу стало ясно, что людей с таким именем мало, еще меньше в Англии, был только один подходящий Даан Янссен. Это же не какой-нибудь Джон Смит, – она прерывается – я не хотела в это верить. Но теперь я уверена. Мне нужно принять факты.

– И когда вы в последний раз виделись с мистером Янссеном? – спрашивает Клементс.

Фиона медлит, вздыхает.

– Сегодня утром. – Клементс выдерживает паузу, наполняя ее силой. – Я хотела убедиться, что это он, и, наверное, проверить, как он. Я уж точно не собиралась с ним спать. Я, я… – Она запинается. Детектив терпеливо ждет. – Очевидно, я понимаю, что едва его знаю. То есть я думала, он будет разбит из-за исчезновения жены. Думала, может, он поговорит об этом со мной и я узнаю что-то новое, раз он не подозревает, что мне известно о его браке, не говоря уж о том, что я лучшая подруга его жены.

– И он был?

– Был что?

– Разбит.

– Нет, я так не думаю, – признает Фиона. Между ними снова повисает молчание, на этот раз наполненное царапающимися, вырывающимися словами. – Мне показалось, он был рад меня видеть.

– А вы?

– Что я? Узнала ли я что-то?

– Вы с ним переспали?

– Это разве относится к делу? – негодующе спрашивает Фиона.

– Вы не обязаны отвечать. Это вы мне позвонили. Я просто пытаюсь его понять. Я хочу помочь вашей подруге. Вы же этого хотите, верно?

– Конечно. Поэтому и звоню.

– Полагаю, вы хотите сказать, что ему нельзя доверять, раз он не был верен? И до сих пор изменяет?

– Я ничего не хочу сказать. Я просто сообщаю вам факты, – огрызается она.

– Мне жаль, если вам стало неловко, Фиона, я не беру у вас официальное заявление – это все добровольно, но если вы можете ответить на вопрос, это мне поможет. При последней встрече с Дааном Янссеном у вас был сексуальный контакт?

– Да, – шепчет Фиона. – Я зашла к нему, переночевала. Я знаю, что покажусь вам жалкой, бессердечной или просто глупой, но да, был.

– И теперь вы звоните сообщить, что ему не доверяете?

– Да.

– Почему? Что пошло не так?

– Ничего конкретного. Я просто пытаюсь быть честной. Вчера вечером выпила пару бокалов вина, потому что мне в последнее время приходилось непросто. Я не подумала, но теперь, при свете дня, я пытаюсь поступить правильно. Думаю, вам еще попадаются люди, стремящиеся поступить правильно?

– Иногда.

– Что ж, я одна из них. Мы с Дааном… ну, это не было ничего серьезного. Мы несколько раз ходили на свидания в Лондоне. Однажды он приехал в мой коттедж на побережье на выходные, но я знаю Ли двадцать три года. Я люблю ее. Я злюсь, что она мне солгала, но в то же время мне очень грустно, что она никому не рассказала. Я могла бы помочь ей. Почему она не обратилась ко мне? – Клементс тоже не знает. Фиона добавляет: – Я спросила Даана, женат ли он.

– И что он сказал?

– Что он был женат. В прошлом времени. И, ну, это здание. Там так тихо и пусто. Большие его части заброшены. Там относительно легко кого-то спрятать, вам не кажется?

– Чтобы его обыскать нам понадобится ордер.

– Ну, добудьте ордер, – Фиона звучит недовольной, возмущенной.

Она, наверное, считает, что полиция слишком медленно работает над делом. Это ошибочное мнение распространено среди населения – что полиция всегда могла бы сделать больше и быстрее. На деле, расследование это трудоемкий процесс, нацеленный на сохранение фактов. Даже редкие вспышки вдохновения должны основываться на доказательствах, которые неизбежно обнаруживаются слишком медленно.

– Нам нужны доказательства, чтобы заподозрить мистера Янссена и получить ордер.

– Так найдите доказательства, – вздыхает Фиона. И бросает трубку.

Клементс пересказывает Таннеру содержание разговора, приводя его в экстаз.

Детектив осаждает его: – Информация Фионы не подтверждает связи Даана с исчезновением Кэйли.

– Да, не совсем, но она точно проливает навый свет на ситуацию. Или, скорее, тот же свет, но более яркий.

– Я все думаю, почему сообщения якобы от Кэй Даану прекратились сразу после того как раскрылось ее двоебрачие. Это только подтверждает, что не Кэй отправила эти сообщения, как и заявлял Даан.

– Потому что откуда ей знать, что ее раскрыли и можно перестать притворяться?

– Вот именно. С чего бы ей прекращать поддерживать видимость? Меня беспокоит, что сообщения не появлялись с момента, как оба мужа узнали правду.

– Значит, вопрос в том, у кого из них телефон? У горячего отца, который пытался выиграть время, прежде чем ее исчезновение заметят? Или же у ловеласа, пытавшегося создать себе алиби, якобы продолжая переписываться с ней?

– Прекращать писать было ошибкой, – кивает Клементс. – Кто ее допустил?

Ей не нравилось, что Даан Янссен мог завинчивать свои эмоции, как кран. В одну секунду он страшно беспокоится, требуя найти его любимую жену, а в следующую превращается в воплощение холодного безразличия, отбрасывая любую связь с ней. Клементс почти понимала трансформацию, вызванную противоречием между любовью и болью, но он спит с другими (нет повода считать, что Фиона единственная, с кем он изменял жене), а это делает его не таким уж очевидным претендентом на звание мужа года. Если он не раздавлен, тогда смена взволнованности на безразличие попросту указывает на нестабильность. Детективу нужно в этом разобраться, обдумать. Однако у нее нет на это времени, у нее снова звонит телефон.

– Детектив-констебль Клементс.

– Это Паула Кук. Я сестра первой жены Марка Флетчера.

– Здравствуйте.

– У моего племянника была ваша визитка.

Клементс дала визитку обоим мальчикам, но она угадывает: – Оли?

– Да. Послушайте, я не знаю, какое это может иметь значение. Но я подумала, что нужно все равно об этом упомянуть. – Ее голос громкий, но подрагивает – противоречие. Она говорит с почти агрессивным нажимом, но все же эта настойчивость явно вызвана тревогой и опасениями.

– Слушаю.

– Вы знаете, что мы с Марком близки. Он хороший человек. Отличный отец.

– Ладно. – Клементс любопытно, к чему она ведет. Похоже на предложение, ведущее прямиком к «но».

– И вы знаете, я не очень тесно общаюсь с Ли, или Кэй, или как там ее зовут.

– Точно.

– Но я думаю, это естественно, ведь я сестра Фрэнсис. Ли появилась очень скоро после смерти моей сестры. Я просто не думаю, что была к этому готова.

– Ладно.

– Оли и Себ сейчас у меня и они рассказали мне о вас, о расследовании, о ваших вопросах. Оли упомянул, что по словам Марка Фрэнсис умерла от рака.

– Да. Верно.

– Ну, это не так.

– Она не умерла?

– Умерла, но не от рака. Она упала с лестницы. Она болела раком. Она могла в итоге умереть от этого или выздороветь. – Паула говорит последнее слово с придыханием. Затем более твердо добавляет: – Мы никогда не узнаем. Она упала с лестницы и свернула шею.

– Но Марк Флетчер сказал, что причиной смерти был рак.

– Он всегда так говорит.

– Почему?

– Я не знаю. Вам нужно спросить у него. Она была очень ослаблена. Проходила химиотерапию. Она якобы пыталась самостоятельно дойти до ванной, но ей не хватило сил. Марк был внизу, делал чай.

Клементс задумывается, не барахлят ли ее детективные навыки. Ошиблась ли она, поверив на слово в причину смерти первой жены? Может, ей нужен отпуск? Смена питания? Или ставить под сомнение смерть первой жены не в ее компетенции? Должна ли эта информация восприниматься как победа, а не ошибка, допущенная несколько дней назад? Она не знает. Иногда сложно быть уверенной и легко усомниться в себе. Но теперь она намерена все тщательно проверить.

– Кто еще был в доме, когда это случилось?

– Они были одни. Я присматривала за мальчиками.

– Почему вы решили мне об этом сообщить?

– Я не знаю. Я себя за это ненавижу, я не хочу навлечь на Марка проблемы. Я правда не думаю, что он замешан в исчезновении Ли, но мне кажется, вам нужно знать факты. Оли разбит. Сам не свой. Он так злится. Меня это беспокоит.

Конечно он разбит – его мачеха с двумя мужьями исчезла – но Клементс спрашивает: – Как по-вашему, почему он так разбит?

– Он сказал, что знал об измене матери.

– Он знал?

– Да, он увидел ее с другим мужчиной примерно шесть месяцев назад. Бедняга жил с грузом тайны все это время. Я просто думала, если ребенок узнал о ее секрете, может, один из мужей тоже догадался. Может, она была не такой осторожной и ловкой как ей казалось. – Детектив слышит презрение и беспокойство в голосе Паулы.

– Что вы хотите сказать? Думаете, Марк Флетчер способен на насилие?

– Нет, не думаю. Он очень хороший парень. Я не знаю, что говорю. Мне не стоило звонить. – Она резко бросает трубку. Это не имеет значения, Клементс не требуется заявление, зацепки достаточно. Она сообщает Таннеру и просит его добыть заключение судмедэксперта по делу Фрэнсис Флетчер.

– Вот так задумываешься всегда, не так ли? Она поскользнулась или ее толкнули? Знаешь, за смертельно больным членом семьи непосильно сложно ухаживать, – говорит Таннер, чуть ли не потирая руки от нескрываемого восторга.

– Ну, даже если ты прав насчет этого, во что я лично пока не верю, здесь вряд ли есть закономерность.

– Две мертвые жены.

– Мы не знаем, что Кэйли мертва, – возмущенно говорит Клементс.

– Мы не знаем, что она жива.

– Тела нет, никто ее с лестницы не толкал. Перестань, Таннер, это безумное предположение.

– Я не предполагаю, а выстраиваю теорию.

– Придерживайся фактов, Таннер, – но даже высказывая замечание, Клементс уже пытается вспомнить, сколько лет Оли Флетчеру. Он уже мужчина или еще мальчик? Сеть совсем не затягивается, а расширяется.

А время идет.

35

Кэйли

Воскресенье, 22-е марта

Прошлой ночью я замерзала, сегодня я задыхаюсь. Погода восхитительная, я вижу голубое небо в окне соседней комнаты и даже ощущаю тепло солнца, пышущее сквозь доски, прикрывающие окно моей тюрьмы. Сейчас только март, почему так жарко? Сколько я здесь пробыла? Недели, месяцы? Я знаю, это неправда, не может такого быть. Но, может, и да. Я растеряна. Я уже не понимаю, где правда.

Может, никогда не понимала.

Я мечтаю о воде, еде, унитазе. Растянувшись на полу и просунув голову в сделанную мной дыру, я наслаждаюсь роскошью ветерка, проникающего в окно. У меня все болит после того как я колотила цепью о батарею. Никто не пришел. Мне нужно отдохнуть, совсем немного.

Мне нужна вода.

Я так устала.

Я засыпаю. Не сопротивляюсь этому. Я благодарно погружаюсь в сон.

Мне снится, как я составляю список всего, в чем заключается для меня брак с Марком. Я преподношу список Санта-Клаусу в «Хэрродс». Мы возили туда мальчиков, когда они были помладше. Чудесное место, где сладости раздают бесплатно, а Санта будто по волшебству знает имена всех детей. Но вообще это благодаря эльфу с рацией, болтающему с детьми в очереди и повторяющему всю информацию Санте. Даже нас с Марком это на мгновение обмануло. Мы смеялись, что повелись на эту игру. Очаровательно. Я скучаю по этому рождественскому ритуалу. Почему мы его забросили? О, я вспомнила. Когда Оли было лет десять, он специально рассказал всем детям в очереди, что этот Санта ненастоящий, что это разные мужчины каждый год. «Просто дерни его за бороду».

Ненастоящий. Ненастоящий.

Оли сложно обмануть.

Список, список. Я протягиваю его Санте, думая, что он может меня спасти. Но он смотрит на него, хмурится, качает головой, говорит, что я в списке непослушных. Я не хорошая.

Я просыпаюсь или, по крайней мере, мне так кажется, в голове туман. Сложно оставаться в сознании в такой жаркой комнате, с такой нехваткой подкрепления и болью от побоев по всему телу. Список крутится у меня в голове. Каково быть женой Марка? Что это значит? Я снова закрываю глаза, но все еще вижу список, он вытатуирован изнутри моих век. Или, может, я слышу его. Кто читает мне список? Марк? Оли? Санта?

Дом, каждый раз словно встречающий меня большой улыбкой. Все восхищаются моим мужчиной, одобряют мой выбор, ведь он круглый год загорелый и с большими бицепсами. Помогает застилать постель. В холодильнике куча банок острого чатни и сыра. Мокрые полотенца на полу ванной. Неиссякаемый запас Мерло на полке. Звуки футбольных матчей, вырывающиеся из телевизора. Год за годом получать бутылки «Бейлиса» на дни рождения, дни матери, Рождество и Пасху, потому что однажды я упомянула, что это моя тайная слабость. Передаривать эти бутылки соседям и в школьную лотерею; мои вкусы изменились, мне больше не нравится «Бейлис», но я не знаю, как ему сказать. Он не заметил. Будильник за пятнадцать минут до того, как нужно будить мальчиков, чтобы мы могли в обнимку полежать в тишине. Никаких протекающих кранов, мигающих лампочек, расшатавшихся полок, он всегда все чинит. Никто не замечает мое новое нижнее белье. Или старое. Цветочные кашпо, которым завидует вся улица. Банальные шутки. Человек, который послушает мой пересказ сюжета книги, но не прочитает ее. Пить сидр на заднем дворе жаркими летними вечерами. Нырнуть в холодное озеро. С удовольствием поплавать. Подпевать музыке в стиле кантри и вестерн в долгих поездках на машине. Чувствовать себя в безопасности.

У меня в горле пересохло и першит. Больно, но не настолько, как от мысли: с ним я чувствовала себя в безопасности. Поэтому Санта качает головой? Ему тоже грустно?

Я ползаю по комнате на случай, если что-то принесли. Возле двери обнаруживается поднос с куриным сэндвичем, яблоком, водой. Когда это появилось? Я не знаю. Ненавижу себя за то, что не проверила раньше. Он мог пробыть там достаточно долго, может, даже раньше, чем я взялась сносить стену. Я могла бы поесть раньше. Или я снова спала и он только что появился? Я не знаю. Меня пугает, сколько всего я не знаю. Я пью воду. Маленькими глотками. Теперь я знаю. Три подноса в неделю? Нужно быть осторожной. Я медленно принимаюсь за еду. Прожевываю каждый кусок как последний. Потому что может так и оказаться.

Я одна. Это должно приносить облегчение. Полагаю, у меня есть шанс сбежать, если меня не охраняют. Если я смогу придумать, как выбраться из оков, если я смогу взломать дверь, если смогу добраться до окна и позвать на помощь. Но я думаю об этом уже несколько дней. Это невозможно. Поэтому одиночество ужасает. Что, если он никогда не вернется? Если больше не будет воды и еды? Я прекращаю есть. Мне нужно оставить запас. От этого хочется плакать. Я голодная до смерти.

Я вполне могу умереть.

36

Фиона

Фиона звонит в дверь. Марк почти мгновенно открывает, будто поджидал ее. Она представляет, как он притаился в коридоре, готовый броситься. Не на нее, но на информацию, которую она добыла. У него в руках почти пустой винный бокал, а от него исходит резкая, кричащая энергия.

Не церемонясь, она входит, снимает куртку, бросает ее на перила. Она не хочет заговаривать первой, потому что хоть она и раздумывала над проблемой всю дорогу сюда, она все равно не уверена, что ему сказать, поэтому она решает задать свой вопрос.

– Есть новости?

– Нет.

– Полиция не звонила?

Марк нетерпеливо качает головой, не пытаясь скрыть свою потребность узнать обо всем.

– Ну? Ты виделась с ним?

– Да?

– И какой он?

Она сомневается, что сможет ему рассказать. Но может ли она солгать ему? Скорее всего, это все равно в какой-то момент станет известно, раз она рассказала полицейской. Лучше уж пусть услышит это от нее.

– Такой, каким ты его и представлял, – признает она со вздохом.

– Откуда мне знать, что мы представляем одно и тоже? Я думаю, он самоуверенный, надменный, скользкий тип.

– Да, в какой-то мере, – кивает Фиона. Она оглядывается по сторонам, пытаясь выиграть время. – Где мальчики?

Марк выглядит немного удивленным, словно он давно о них не вспоминал.

– Они переночуют у своей тети. Она привезет их завтра. Не сказала, когда именно.

– Ты был один весь день?

– А куда мне идти? – пожимает плечами Марк. Вдруг он вспоминает, что они неловко топчутся в коридоре и что он держит бокал с вином. – Я откупорил бутылку, присоединишься?

– Да, пожалуйста.

Фиона идет за ним на кухню. Ей на руку, что он ищет для нее бокал, потому что в это время не впивается в нее взглядом, как делал у двери. Она опережает его расспросы: – Послушай, Марк, мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– Насчет Даана Янссена?

– Да.

– Думаешь, он с ней что-то сделал? – Он немедленно отставляет бутылку, уставившись на Фиону. Короткое освобождение от его напряженной потребности узнать, что она пытается сказать, расплывается и исчезает.

Она тянется за бутылкой вина, наполняет бокалы, отпивает глоток и глубоко вдыхает.

– Я не знаю.

Марка словно переполняет волнение: – Но может быть, а ты ведь только с ним познакомилась, но все равно у тебя есть подозрения. Это уже что-то. Это важно.

– Ну, в том-то и дело. Я не только сейчас с ним познакомилась. Я с ним встречалась. Занала его раньше.

– Что? – На его лице отражается растерянность.

Фиона поспешно продолжает: – Очевидно, я не знала, что он женат, и даже если подозревала, то уж точно не думала, что это Ли. Откуда бы мне знать?

Обычно такой загорелый и живой, Марк бледнеет, и ей кажется, она видит сквозь него стену, где на магнитной подставке выставлены ножи.

– Я не понимаю. Когда ты с ним встречалась? Я не помню, чтобы ты упоминала датского миллионера.

– Что ж, я не рассказываю вам обо всех своих мужчинах. У меня своя личная жизнь. – Фиона знает, это звучит как оправдание, но, что важнее, она врет и себе, и ему. Она вздыхает и жестом указывает в сторону гостиной. – Это длинная история, мы можем куда-то присесть? – У нее такое чувство, что она может свалиться в любой момент.

Они садятся в противоположных концах дивана, и она рассказывает ему о своих свиданиях с Дааном Янссеном. Это унизительно, не лучшее ее достижение, поэтому она не вдается в подробности. Настолько, что Марк в итоге спрашивает: – Так ты спала с ним? Послушай, я не хочу быть грубым, Фиона, но мне нужно знать, с каким типом связалась Ли.

Фиона краснеет, это напоминает ее разговор с полицейской. Почему всех так интересует, был ли у них секс? Она знает, что лицемерит. Секс это ничто. Секс это все. Секс разрушает.

Подрывает.

– Да, мы взрослые люди, поэтому у нас были взрослые свидания. Ради бога, Марк, что ты хочешь от меня услышать?

– То есть он ей изменял? Ему нельзя верить.

Хоть она только что звонила в полицию сообщить то же самое, она хочет казаться собранной, резонной перед Марком.

– Хоть он не хранил верность, это не значит, что он причастен к ее исчезновению. Опасно делать поспешные выводы.

Фиона не совсем понимает выражение лица Марка. Он словно что-то просчитывает. Складывает пазл. Он проглатывает остаток вина, вскакивает и направляется на кухню. Возвращается с бутылкой. Она ощущает, что ему хотелось бы допить ее всю залпом, но он проявляет сдержанность, разливает остаток по бокалам.

– И ты сразу все поняла, когда полицейские назвали его имя? Ты знала, кто он? Все это время, пока мы просматривали его аккаунты?

Фиона пристыженно кивает: – Я не знала, как тебе сказать. – Она встречается с ним взглядом. – Ты нуждался во мне. Тебя так сильно ранила Ли. Я не хотела сыпать соль на рану.

– Признанием, что не только мою жену, но и подругу соблазнил этот Даан Янссен?

– Мне так жаль, – она кивает, раскаиваясь.

Марк смягчается. Он понимает, что она просто пыталась защитить его, быть ему другом. Он благодарен, что она на его стороне.

– Тебе нужно сообщить об этом полиции. Это поможет им понять, что он за человек.

– Я уже поговорила с ними.

Это ему нравится. Он кивает, частично улыбается – не полное одобрение, но какое-то мрачное удовлетворение.

– Хорошо. Хорошо.

Фиона не видит в этом ничего хорошего.

Это беспочвенная надежда – потому что Марк, естественно, сконцентрирован на Ли и собственной травме – но ее расстраивает, что он не заметил и не посочувствовал ее разочарованию. Она была в отношениях с Дааном, пусть даже не в браке, длившемся десять лет, но все же между ними что-то было. Пусть только с ее стороны. Пусть иллюзорное. Она бы хотела, чтобы ее утрату заметили. Она знает, что исчезновение Ли повергло Марка в шок, но она тоже ее потеряла. Свои самые долгие, самые значимые отношения.

Фиона выкладывает ему вожделенную информацию. Она рассказывает о пентхаусе, джакузи, бассейне. Наверное, слушать в деталях об огромном состоянии другого мужчины одновременно неприятно и успокаивающе. Если Марк сможет списать влечение Ли к Даану на богатство – которое сам он никогда бы не заполучил – тогда, возможно, не нужно будет признавать другие причины, по которым она нуждалась в двух мужчинах. Однако, пока Фиона описывает просторные комнаты, паркетные полы, она замечает, что он не задает никаких вопросов, просто кивает невпопад. Он не кажется заинтересованным.

Он перебивает ее вопросом: – Как я мог жить с ней все это время и не знать, что творится за ее взглядом, улыбкой? Я считал нас очень тесной парой. Мы всегда смеялись над менее близкими парочками. Или менее близкими, чем мне казалось. А она-то в действительности смеялась надо мной.

Фиона не знает, что предпринять. Она понимает, что Марк чувствует себя униженным, глупым. Она хочет его утешить, но не знает, что сказать, потому что как ей защитить свою подругу? Она осторожно говорит: – Наверное, можно быть близкими, видеться все время, но не замечать. То есть, она старалась все от тебя скрыть. Ты же не читаешь мысли. Это не твоя вина.

– Я думал, наши отношения были не просто значимыми, а всем нашим миром. – Его откровенное признание повисает в воздухе. – Оказывается, мы были просто парой незнакомцев, обменивающихся взглядами на школьное расписание, выбор блюд на ужин, – горько добавляет он. Костяшки его руки белеют, так сильно он сжимает бокал. Фиона замечает этот признак злости и как раз собирается мягко потянуться за бокалом, когда ножка ломается. «Твою мать». Он порезался. Алая кровь пузырится на его ладони, красное вино растекается по ковру. Марк таращится на рану и беспорядок, но не реагирует. Фиона подскакивает, бросается на кухню, возвращаясь с солью, бумажными и чайным полотенцами.

– Покажи руку. – Марк продолжает бездействовать, пока она проверяет, не попали ли в рану осколки. – Крепко прижми, – приказывает она. Убрав битое стекло, протерев разлитое вино, она засыпает пятно солью. Она выуживает бинт из аптечки и перевязывает его рану. Порез небольшой, но, похоже, глубокий, потому что кровь быстро просачивается сквозь перевязку. В конце концов она направляется на кухню, не спрашивая, откупоривает еще одну бытылку и возвращается в гостиную с ней и новым бокалом для Марка.

Они молчат, погрузившись каждый в свои мысли о том, как их обманули, предали. Они пьют в угрюмом тумане. Откуда-то доносится музыка, из дома соседей. Это попсовая, невыразительная мелодия. Она должна подбадривать, но вместо этого раздражает. Кажется бессмысленной, дразнящей. Странно, что такие обыденные вещи вроде музыки, играющей по радио, могут происходить в такое время. Окна открыты, потому что сегодня был неожиданно жаркий день, но сейчас только март, поэтому в ночном воздухе нет тепла. Фиона поеживается, встает и закрывает окна. Садясь обратно на диван, она тянется за пледом. Она узнает его, они с Ли купили его в IKEA года два назад. Она его выбрала. Ли всегда советовалась с ней в дизайне интерьера и любила радостно приговаривать: «Только не забывай, у меня не столько денег, как у твоих клиентов». Но это же ложь. В ее распоряжении было невероятное богатство, просто не в этой жизни. Ли лгала обо всем, даже о том, какой плед могла себе позволить.

Он грязноват, немного потрепан, но согревает и успокаивает. Фиона накидывает его себе на ноги и немного прикрывает им Марка. Он, похоже, этого не замечает. Ей хочется знать, о чем именно он думает. Если не о поездке за покупками в IKEA, то какую мелкую повседневную деталь – легшую в фундамент их отношений – он может переосмысливать. Фиона замечает, что часто так делает на свиданиях и тому подобном: задается вопросом, о чем думают мужчины. Она никогда не уверена; они всегда кажутся ей такими непостижимыми. Такими далекими.

– Знаешь, я считала ее самым честным человеком из всех, кого встречала, – говорит она, прерывая молчание.

– Очевидно, это не так, – сухо бормочет он.

– Да. Ты прав. Оказывается, она была самым честным человеком, пока не перестала меня обманывать. Умора.

– Мне ее не хватает, – говорит Марк. Это едва ли неожиданное признание. Это ожидаемо, но он выглядит пристыженным, расстроенным этим. – Мальчикам ее не хватает.

– Я знаю. Мне тоже.

– Я думал, мы команда. Пара, способная справиться с чем угодно. Не только с большими проблемами. Не только с переездами, дружбой между детьми, болезнью. – Он говорит сдавленно. Фиона вспоминает о Фрэнсис. Этот мужчина потерял двоих жен. – Но и с мелочами. Знаешь, отвезти кота к ветеринару, сходить за покупками, перекрасить коридор, все эти скучные, необходимые вещи казались не такими плохими потому, что мы делали это вместе. Иногда было даже весело.

У Фионы давно уже не было человека, с которым можно разделить будничные заботы. Хотя она отчетливо помнит, как ее бывший, Самар, называл ее своей чирлидершей, а до него Дик называл их напарниками. Она всегда раздражалась и закатывала глаза, когда люди называли своих партнеров «половинками» или, того хуже, своими «лучшими половинками», но за последние несколько лет ее цинизм иссяк. В прямо смысле слова: обмельчал, истончился, испарился. Теперь наличие лучшей половины кажется ей необходимым. Людям нужна поддержка. Бывают вещи похуже, чем иметь поддержку. Можно остаться разваливаться в одиночестве.

Брак это о законных правах, общих финансовых целях и ответственности, да, но также и о другом. О туманных, сложных вещах вроде тайных шуток и ласковых прозвищ, – «это надо было видеть», «О, это мы так говорим между собой» – наличия своего невербального языка, где один взгляд может говорить «пойдем отсюда» или «он козел» или «я люблю тебя». Разные взгляды, конечно. О создании семейных традиций – «Мы всегда ездим в Салкомб на майские праздники. Толпы там ужасные, но это наша фишка». Фиона чего только не слышала.

Она делает еще глоток вина, сглатывая комок в горле. Об этих вещах она мечтает. Она прекрасно понимает зависимость Марка от брака. Она уважает ее, жаждет ее.

У Марка стеклянный взгляд, он немного пьян. Он был немного или очень пьян каждый вечер после исчезновения Ли. Никто не может его винить. Может, ей стоит поговорить с ним о воздержании на какое-то время, но, если честно, у нее не хватит сил.

– Я скучаю по ее смеху. Она странно смеялась. Быстро и громко, – мямлит он. От выпивки его эмоции скачут. В одно мгновение ярость, в другое – тоска. Но от него нельзя ожидать стабильности при таких обстоятельствах. – Ли делала дом теплее, счастливее. Ее отсутствие всегда ощущалось, когда она уезжала на работу. Как мы думали, – добавляет он. Фиона прикусывает язык. Она не слышала, чтобы Марк так говорил о Ли до ее исчезновения, по крайней мере, уже долгие годы. Он кажется сентиментальным. Подобный тон сдержанные мужчины обычно используют, если вынуждены произносить речь перед публикой – на своей свадьбе, например. Это не делает слова менее искренними, но его немного неловко слушать. Обычно Марк говорит с Ли и о ней гораздо более обыденным тоном. Он иногда шутливо ласковый, но никогда не слащавый. Но Фиона слышала подобный сентиментальный тон у него не раз, только он говорил о Фрэнсис. Своей бывшей жене. Мертвой жене. Может, Ли для него теперь тоже бывшая жена?

Мертвая жена?

– Мальчики должны быть привычными к ее отсутствию, потому что ее не было по половине недели, но они не очень хорошо справляются, – продолжает Марк. – Теперь, конечно, все по-другому. Никто не ждет, что она вернется в любой момент.

– Разве нет? – спрашивает Фиона.

– Нет, не думаю. – Марк пожимает плечами. Отпивает еще вина. – Я прямо чувствую витающий в воздухе гнев.

Она с этим согласна. Она почти ощущает его вкус, но это не только гнев мальчиков. Но и Марка. В ее отсутствие дом окутывает зловещая атмосфера.

– Господи, какая манипуляторша. Верно? Она всех нас обманула. Какая же сука, а, Фиона?

– Да уж, – признает она. – Сука. Не могу отрицать, хоть она моя лучшая подруга.

– Она моя жена, но я первый это сказал. – Он оглядывается, будто снова удивляясь ее отсутствию. Потом зарывается лицом в плед. Сначала ей кажется, что он плачет. Он глубоко вдыхает. Возможно, пытается успокоиться. Может, пытаясь уловить запах Ли. Эта теория подтверждается, когда он выпрямляется. С блуждающим, но не пустым взглядом, он оживился; ерзает, как собака, прислушивающаяся к шагам на улице, скрипу ворот, объявляющему возвращение хозяйки. Но снаружи не слышно шагов, Ли не вернулась домой. Марк бормочет: – Я все еще чувствую ее запах в комнатах. Уже что-то. – Он вздыхает, признавая, что этого мало.

– Я понимаю, – говорит Фиона. Он вздрагивает, скептически смотрит на нее. – Ну, не совсем, конечно, но мне тоже кажется, что меня предали. Я поверить не могу, что это происходит, что в нашем мире что-то настолько пошло не так, пока мы все просто занимались своими делами, понимаешь? Как она могла совсем не впускать меня в свою жизнь?

– Половину жизни, – поправляет Марк с сардонической улыбкой.

– Ее жизнь, – настаивает Фиона. – Она двоебрачница, поэтому я считаю, что ее это определяет. Это и есть ее жизнь. Я не знала, что не являюсь частью ее жизни. Не существую там. Из-за этого я чувствую себя, не знаю, меньше. Понимаешь? Я чувствую себя обманутой. – Марк печально кивает. – О, черт, прости. Я тут треплюсь о своих чувствах. Могу лишь представить, каким униженным ты себя чувствуешь. Марк пожимает плечами и выдерживает ее взгляд, между ними что-то трепещет. Не просто утешение или сочувствие. Что-то более волнующее. Воздух между ними напряженный, хрупкий. Фионе кажется, что все может разбиться из-за одного неправильного слова, движения. Тихо, осторожно она спрашивает: – Ты бы принял ее обратно? Ну… если бы она вернулась. Если бы она сейчас вошла, ты бы ее принял?

– Она не вернется, Фиона, – говорит Марк, а затем наклоняется вперед. Напряженная, хрупкая атмосфера взрывается, когда он целует ее. Через мгновение она отвечает на поцелуй.

37

Кэйли

Даан стоит в комнате, требуя, чтобы я и для него составила список. «Все должно быть справедливо!» Он кричит, а это не в его стиле. Обычно он безмерно уверен в себе, и не требовал бы, даже не признал бы потребности в равных условиях, он играл бы при любых шансах, даже если они против него, что, честно говоря, случалось редко. Высокий, красивый, богатый мужчина – обычно все шансы на его стороне.

Но, конечно, это было до того как он узнал про Марка. Теперь, раз он узнал о моей лжи, можно предположить, что я не знаю его. Он стал другим.

– Давай же, составляй список!

Он раздувается, заполняя комнату, он пульсирует от жизненной силы и раздражения. Я вспоминаю, каково рядом с ним, когда кто-то опаздывает и он чувствует, что они не ценят его времы. Обычно щедрый и очаровательный, он раздражается и с трудом сдерживает гнев. Только его больше нет в комнате. Он снова исчез, а я не уверена, был ли он здесь вообще. Может, мне это привиделось?

У меня что, галлюцинации? Или дело в голоде, обезвоживании?

Комната шатается, сжимается, словно ее складывают как веер. Объемная в одно мгновение, давящая в другое. Меня снова чем-то накачали? Подсыпали что-то в куриный сэндвич или воду. Чему я могу доверять? Откуда мне знать? Голова раскалывается, пульсирует от боли. Но то же происходит и с руками, ребрами, плечом.

Список. Список. Каково быть замужем за Дааном? Что это значит? Повышенное внимание к своей фигуре, регулярные интенсивные тренировки. Попытки повернуть время вспять или, по крайней мере, его действие на тело и лицо. Не потому, что он просит об этом, и не по потому, что он моложе меня, просто он считает меня красивой и постоянно говорит мне об этом. Мне нравится упиваться его комплиментами. Я хочу продлить это, насколько смогу. Дорогие рестораны. Хорошо подогнанная, красивая одежда. Ощущение, что нет ничего, с чем он не справится, не сможет победить. Горничные, консьерж, персональный тренер, официанты на вечеринках. Свечи Jo Malone. Меня осеняет, что список в основном состоит из вещей, которые он может купить, он совсем не про это. Я сосредотачиваюсь.

Схожее с моим чувство юмора. Сухое, резкое. Мы вступаем в интеллектуальные споры. Свобода. Время. Большая, но автономная семья, которая в равной мере пугающе амбициозна и успешна. Они ничего от меня не требуют, кроме блестящих волос и ровных зубов; помимо этого я не имею перед ними никаких обязательств, мне не нужно их любить или ненавидеть. Террасы на крыше. Шампанское и коктейли. Куча секса по телефону. Секса по переписке. Предвкушения секса.

Воспоминание одовременно неотложное и все же отдаленное. Сейчас я не представляю себе желания. Похоти. Я знаю, она была, сила, с которой нужно считаться или отдаваться на ее милость, но я больше не ощущаю ее захватывающего дыхание давления. Список. Список. Что еще есть в его списке?

Желание услышать сюжет понравившегося мне романа, но, как и у Марка, нежелание прочесть чертов роман. Ощущение, что рядом с ним нет ничего невозможного.

Невозможно выбраться из комнаты. В данный момент я не красивая, я грязная и вонючая.

Я в аду. Он Дьявол.

38

Марк

Понедельник, 23-е марта

Марк просыпается рано, оставив Фиону спать. Отсутствие мальчиков предоставило ему возможность. Как только она рассказала о своей связи с Дааном, он понял, что ему нужно сделать. Ему нужно действовать быстро. Никто не сделает это за него.

Марк внимательно разглядывает спящую Фиону. Ее переносицу, макушку, ее обычно аккуратное мелирование – приглушающее медный оттенок ее волос – начинает отрастать, виднеется кусочек седых волос. Ему это кажется трогательным. Искренним. Он замечает, что во сне она выглядит слегка встревоженной. Как жаль. Он задумывается, не имеет ли это отношения к случившемуся между ними прошлой ночью. Ему не стоило ее целовать. Или, может, стоило. Он не знает. Все размыто. Он больше понятия не имеет, что должно или не должно происходить, что делать, а что – нет. Скорее всего, ее тревога вызвана беспокойством о Ли. Или же, возможно, она живет с постоянной тревогой – о деньгах, работе, стареющих родителях, грузе нереализованных амбиций. У большинства что-то из этого есть.

Фиона проявила доброту и заботу. Отлично отнеслась к мальчикам. Она также привлекательная. Не сногсшибательная, как Ли, которая из тех редких, везучих женщин, которые становятся только красивее с возрастом. Теперь Марку немного стыдно признавать, что при знакомстве с Фионой он отметил, что она рыжая и вечно с недовольным лицом, но больше не слишком обращал на нее внимание. Про себя он прозвал ее «Свирепой Фионой». Она смягчилась с тех пор. Он не заметил, когда именно это случилось, но она будто бы обрела свой стиль и уверенность.

Наблюдение за спящим человеком, несомненно, невероятно интимный процесс, даже если этот человек просто спит рядом с вами в поезде. Рты открываются, едва слышно вырываются слова, слюна неприлично скатывается и поблескивает на подбородке. Сон это акт доверия. Он не понимает, почему Фиона так и не вышла замуж; из нее получилась бы отличная жена и мать, хотя теперь шансы стать матерью у нее невелики. Фиона ворочается, подергивается, может, она ощутила его присутствие в комнате. Он не хочет, чтобы она обнаружила его нависающим над ней, это было бы странно, поэтому он тихо выходит. Да, она милая и заботливая. Он надеется, что она останется в его жизни, хоть Ли уже из нее выбыла. Особенно поэтому.

Но стоящая перед ним задача никак не связана с Фионой.

Он спускается в метро. Оно непривычно тихое, заброшенное. Город затопило зловещее ощущение страха. Дом оказывается не таким сверкающим и размашистым, как он ожидал; он слегка отдает заброшенностью, неухоженностью, в богатых районах это лучше скрыто, еле заметно, но Марк все равно это улавливает. Вокруг никого нет, он полагает, все жители к этому времени разбежались по своим загородным домам или даже за границу. Если Лондон закроется вместе со всеми театрами, магазинами и ресторанами, он утратит свою привлекательность. Он перешагивает кучу мусора и обломков на тротуаре возле роскошного здания. Ему сразу же приходит в голову, что случилось ограбление, но, оглянувшись, он не замечает других признаков беспорядка и решает, что у кого-то порвался мусорный пакет или кто-то бездумно выбросил обломки. Ветер разносит маленькие куски гипсокартона по улице.

Войдя в здание, Марк находит консьержа, освобождающего ящики своего стола. Мужчина выглядит взволнованным и, хоть Марк не спрашивал, сообщает: – Меня отправили домой. Получил письмо от жилищного комитета. Они говорят, это из-за пандемии. Большинство жильцов уехали и это якобы безопаснее для моего здоровья. Но… – Она замолкает, втягивает губы, словно кто-то зашил ему рот. Пожимает плечами. Очевидно, он хочет сказать больше. Может, доверить какую-то проблему, или пожаловаться, словно старому другу. Марк не в настроении; абсолютно нет. – Уборщики не вышли на работу, – со вздохом добавляет консьерж. Марк оглядывает мраморный пол и замечает, что он не настолько блестящий, как можно ожидать, а бесконечные стеклянные стены усеяны отпечатками пальцев и носов людей, заглядывавших внутрь. Его это радует. Он хочет, чтобы Даан Янссен почувствовал толику безразличия. Хотя бы это. Толику. На самом деле он хочет, чтобы оно настигло его нокаутом. Марк сосредотачивается на дыхании, не позволяя ему стать слишком поверхностным и нервным, не позволяя ему казаться слишком глубоким и угрожающим. Он должен казаться нормальным. Спокойным. Хотя что это, мать его, такое? Норма. Его норма это безумие.

Он не уверен, согласится ли Янссен встретиться с ним. Но ему должно быть любопытно, не так ли? Консьерж звонит, сообщает о его появлении; к его облегчению консьерж кивает и указывает в сторону лифтов.

– Я знаю, куда идти, – грубо говорит Марк.

Двери лифта разъезжаются почти беззвучно. Кондиционер охлаждает на полную. Марк вздрагивает, о чем сожалеет, обнаружив себя лицом к лицу с Дааном Янссеном, ему не хочется выглядеть, будто он трясется от страха. Марку приходится поднимать голову, чтобы посмотреть Янссену в глаза, и его раздражает, что тот смотрит на его сверху вниз. Он терпеть этого не может. Хочется врезать ему. Почувствовать силу кулака, впечатывающегося в эту точеную челюсть, которую она наверняка ласкала, целовала. Один быстрый удар его бы не удовлетворил. Марк хочет выбить красоту с его лица. Уничтожить его. Наказать. Выплеснуть свою ярость и негодование. Его тянет наброситься с кулаками на живот, грудь, голову Янссена. Он хочет увидеть его на коленях перед собой, но даже этого было бы недостаточно; он хочет, чтобы тот упал, свернулся в клубок. Тогда Марк встал бы над ним и пинал бы ногами. В лодыжки, спину, яйца. Кровь, слюна, вопли «прекрати, прекрати», разлетелись бы по темному паркету. Жестокость пробирается по венам словно назойливый сорняк. Отравляет его. Он стискивает кулак. Взгляд Янссена на долю секунды падает на готовую к удару руку, а затем возвращается к лицу Марка. Он видит вызов в глазах Янссена, желание, чтобы он ударил первым. Марк выдыхает. Медленно. Он не заметил, что задреживал дыхание.

Ему нужно перебороть ярость. Ему нужно держать ее под замком. Он здесь не для того, чтобы избить Янссена.

Ни один из них не протягивает другому руку. Это было бы нелепо. Но Янссен предлагает: – Выпьешь?

– Нет.

– Точно? Воды? Кофе? Водки? – Марк качает головой. Он бы выпил воды, у него в горле пересохло, он бы выпил чего-то покрепче, но он не собирается ничего принимать от этого человека, учитывая все, что он у него отнял. Янссен пожимает плечами. – Что ж, а я выпью.

Марк идет за ним на кухню, где Янссен наливает себе водки и быстро осушает стопку. Только тогда Марк замечает его красные глаза, посеревшую кожу, выдающую недостаток сна. Он не слишком хорошо выглядит. Да и с чего бы? На часах десять утра, а он уже пьет водку. Марку безразлично, пусть хоть упьется до смерти, он просто жалеет, что этого не случилось пять лет назад, до встречи с Ли.

К его разочарованию, в квартире нет признаков неухоженности, замеченных им в общих зонах; сюда явно до сих пор наведываются уборщики. Вокруг так чисто и аккуратно, что Марку сложно на чем-то остановить взгляд. Ему нужны фотографии – хоть они могут разбить ему сердце – книжные полки, картина на стене, что-то, чтобы отвлечься. Он заставляет себя сконцентрироваться и замечает вещи, не нагроможденные абы как по всем уголкам, а искусно рассредоточенные на просторных полках и стенах. Покоящиеся на своих местах. Он фокусируется на изображении темнокожей женщины в огромных очках и зеленом пальто. Это модный, впечатляющий снимок, и он рад его присутствию. Он впивается в него взглядом, пересчитывая ресницы модели.

– Хочешь осмотреться? – спрашивает Янссен. Марк кивает. Стыдясь, что вообще чего-либо от него хочет, но его тянет все оглядеть, посмотреть, где они жили. Как они жили. Он не может этого скрыть. Ему это необходимо. – Прошу. – Янссен широко обводит пространство рукой, в которой зажат стакан. Ему нечего скрывать.

Марку хочется шагать уверенно, показать, что он не смущен, но он невольно горбится, крадется, потому что ему неуютно. Он перемещается по комнатам, открывая шкафчики, заглядывая за дверцы. Шкафчиков много, он предполагает, это единственный способ сохранять в квартире такой минималистичный вид. Все прятать. Янссен не спрашивает, что он ищет, не останавливает его. Это большая квартира. Марк пытается представить Ли, сидящую на огромном угловом диване, обитом кремовой кожей, несомненно сделанном дизайнерсим брендом, знакомым людям, которых такое интересует. Марка не волнуют бренды; его волнуют травяные растения и осушение почвы. Он пытается представить ее на этой профессиональной кухне, за сверкающим столом в столовой, сидящей на одном из барных стульев. У него не получается. Он видит ее только связанной в пустой комнате. Только так он ее сейчас представляет.

Марку хочется увидеть переполненную корзину грязного белья, магниты на холодильнике, отчаянно цепляющиеся за флаеры доставок пиццы и скидочные купоны, беспризорный хлам вроде резинок для волос, скотча, газет, шариковых ручек, рекламных писем, чашек с недопитым чаем. Что-то знакомое. Что угодно. Это место скудно обставлено, безупречно чистое. Все на своих местах. У них, должно быть, целая армия уборщиков. Ли никак не смогла бы поддерживать такую сверкающую чистоту. Потом, на мгновение, его охватывает надежда; его осеняет неожиданная мысль. Здесь абсурдно чисто. Это не жилье Ли. Она бы никогда не жила в таком месте. Произошла ошибка. Его Ли никакая не Кэй, его жена не двоебрачница. Все это просто ужасное, жуткое, отвратительное, омерзительное недоразумение. Но он может это исправить, еще не поздно.

Он отгоняет эту жалкую надежду.

– Ли никогда бы здесь не жила, – пренебрежительно комментирует он. Марк больше не завидует богатству Янссена, а презирает его. Все эти крутые, продуманные вещицы, все дорогие ткани и ровные очертания ничего не значат. Это не ее жизнь. Не мир Ли. Он больше не злится на нее, ему просто жаль. Жаль, что он поверил в ее предательство. Она женщина, радостно усаживающаяся на кошачью шерсть и между разбросанными кроссовками, чтобы есть спагетти болоньезе перед телевизором. – Ли никогда бы здесь не жила, – снова говорит он с большей уверенностью и оживленностью.

– Ли здесь и не жила, здесь жила Кэй, – железным тоном отвечает Янссен. Уверенность и оживленность Марка мгновенно улетучиваются. Янссен все таки ударил первым – то ли намеренно, то ли нет. Марк ощущает тяжесть внизу живота, давящую на сфинктер. Ему хочется спросить, где туалет, но он не доставит Янссену удовольствия, показав свою слабость. Он напрягается, расправляет плечи, выпрямляясь в полный рост, и игнорирует спазмы в животе.

– Так что ты хочешь сказать? Что она была только половиной одного человека со мной?

– Половиной человека с обоими нами. – Пожимает плечами Янссен, снова беря бутылку водки. Марка цепляет что-то, похожее на жалость. Он и сам много пил, но только по вечерам и, как правило, с Фионой. Ему нужно думать о мальчиках; сохранять хотя бы подобие собранности.

– Я выпью с тобой кофе, – говорит он. Янссен улавливает намек, отставляет водку и достает две чашки.

Пока он варит кофе, Марк продолжает слоняться по огромной квартире. На этот раз вместо того, чтобы отрицать факт ее проживания здесь, он выискивает ее вкус и влияние. Он ищет ее. Оглядывает книжные полки, проверяя, что она здесь читала, разглядывает картины на стенах, отмечая, на что она смотрела. В их доме висит несколько постеров в рамках из масс-маркета. С вдохновляющими или забавными надписями. Их выбирала Ли. Марк пытается вспомнить, что на них написано. В коридоре висит: «Не взрослей, это ловушка». В спальне: «Буду готова через пять минут!» Постер на кухне заявляет: «Готовь, танцуй, смейся, живи». В туалете первого этажа красуется только одно слово. «Дыши». Он никогда особо не задумывался о его значении. Теперь ему интересно, не был ли он самым важным. Она смотрела на него, оглядывая в зеркале свой макияж перед тем как выбежать за дверь, видела его, спеша домой пописать и преобразиться из Кэй обратно в Ли. Стены Янссена украшают постеры явно из эксклюзивных, лимитированных изданий. Есть и картины маслом, современные, огромные и несомненно дорогие, возможно, написанные на заказ. Неужели это выбирала Ли? Вот что ей бы хотелось повесить на стены, если бы они могли себе это позволить?

Он открывает дверь в их спальню. Задерживает дыхание, втягивает воздух ртом, потому что не хочет уловить ее запах, не здесь. Он оглядывает кровать. Она гигантская. Ему хочетя спросить у Даана, что ей нравилось в постели, этой женщине, на которой женился Даан, на которой женился Марк. Он все еще не верит, что это один и тот же человек. Ну, точнее, верит, но он не может этого до конца осознать. Он сглатывает вопрос, рвущийся наружу. Ответ может его убить.

Из спальни ведут три двери. Первая выходит в ванную. В прошлом году они переделали ванную у них дома. Выбрали новую серую с кремовым плитку, избавились от ванной, чтобы поставить душевую кабину побольше. Получилось довольно красиво. Надо признаться, на стекле душевой почти всегда остаются разводы и отпечатки. Повсюду разбросаны открытые тюбики, бутылки шампуня, гели для душа, зубная паста, разные лосьоны и примочки Ли, словно конфетти. Личные вещички вроде мази от бородавок, йодные таблетки, дезодоранты редко возвращаются в установленный для них шкафчик, они характеризуют их как пару – семью – далеко неидеальных, обычных людей. И все же она неплохая. Там можно поспешно принять душ по утрам, хотя лучше оставлять окно открытым, потому что несмотря на ремонт там все равно вечно витает слабый запах плесени.

Эта ванная с ней не сравнится. Конечно же, она сверкает, это ожидаемо, учитывая остальные части квартиры, но в ней можно оценить не только это. Эта ванная – святилище, она чувственная, элегантная. Здесь никто не моется впопыхах. Мозаичная плитка блестит. Медная ванна огромная, в ней с легкостью поместятся двое. Нигде не валяются бутылки или упаковки, только толстые свечи, идеально сложенные полотенца и красивые емкости, в которых, по предположению Марка, разлита пена для ванн – нет, не здесь, не пена – масла. В комнате пахнет чем-то древесным и темным. Имбирем или цитрусом. Он не видит ершика для туалета или бутылки с чистящим средством для унитазов. Он пытается представить, как она писает здесь, бреет ноги, снимает макияж. Не получается, потому что тут не хватает ее беспорядочного следа. И, может, неспособность представить ее это все же подарок.

Он возвращается в спальню и открывает еще одну дверь. Он ожидал увидеть гардероб. Это все же гардероб, если целую комнату с полками и вешалками можно назвать таким скромным словом. Эта гардеробная размером со спальню Оли, чуть больше комнаты Себа. Он глазеет на аккуратно выставленную рядами обувь на полках за стеклянными раздвижными дверями. Он видел что-то подобное в изысканных ресторанах, где так хранили дорогие вина, но ряд за рядом обуви, выставленной словно искусство? Это взрывает ему мозг. Дома у Ли гардероб нормального размера, он забит под завязку – или, по крайней мере, был, до того как он занялся им с ножницами и мусорными пакетами. Тот гардероб был полон недорогой одежды, зачастую мятой, когда ее доставали, или не досчитавшейся пуговицы. В этой комнате вещи и туфли отсортированы по цветам. Перед ним разворачиваются две успокаивающие радуги роскоши и стиля.

Он насчитывает восемь облегающих синих платьев. Восемь, больше, чем на каждый день недели. Они не одинаковые, это он видит, но похожи. Он вспоминает множество раз, когда экономная Ли с желанием оглядывала, скажем, голубую полосатую рубашку, а затем решала ее не покупать потому, что «У меня есть похожая серая, кому нужны две рубашки в полоску?» Он поверить не может, что у нее столько всего, такое излишество, такое разнообразие выбора. Эта мысль жалит. Возмущает. Конечно, у нее есть выбор, с горечью вспоминает он. В этом и проблема. У него в голове не укладывается. Протянув руку, он осторожно прикасается к одному из платьев. Оно бордовое, шелковистое, несомненно сексуальное. Он не думает, что дома у нее было что-то похожее. Даже не более дешевая, синтетическая версия из масс-маркета. Ли одевается практичнно, не сексуально. Ткань этого платья на ощупь напоминает увлажненную кожу. Он представляет ее в нем. Представляет, как прикасается к ней. Его рука дрожит.

Его взгляд привлекает зеленое шерстяное платье с длинными рукавами. Зеленый – ее любимый цвет. По крайней мере, у Ли. Кто знает, был ли у Кэй свой любимый цвет. Он подходит к зеленому платью, инстинктивно зарывается в него лицом и вдыхает. Он ожидает, что оно будет пахнуть жидкостью из химчистки, или, может, дорогим и незнакомым парфюмом. Но нет. Вот она. В каждом волокне. Ли. Запах ее дезодоранта, духов, тела, такой слабый, что едва ощущается, но такой знакомый, что захлестывает словно тайфун. Она была здесь. Она и есть Кэй. Конечно, он это знает, но теперь он это чувствует. Всю прошлую неделю его раздирал такой неконтролируемый, неудержимый гнев. Он не мог ясно мыслить, нормально планировать. Действовал нерационально. Не обращал внимания на мальчиков, едва с ними разговаривал. Слава богу, у них был Фиона. На мгновение он задумывается, не сорвать ли каждую вещь с вешалки, вцепиться и разорвать, уничтожая ее или, по крайней мере, ее воплощение – точно так же, как сделал с одеждой Ли, но он сдерживается. Вместо этого он снимает зеленое платье с вешалки, прижимает к себе и кладет рукава на свои плечи, словно это она обнимает его. Он начинает качаться из стороны в сторону, будто танцует с ней. Как она и хотела.

У него разбивается сердце.

Ему кажется, он слышит, как оно рассыпается, разрушение проносится по нему лавиной. В последний раз он плакал на похоронах Фрэнсис; тогда, как и теперь, его захлестнули сожаление и грусть, желание, чтобы все закончилось по-другому. Крупные слезы скатываются по щекам по тем же причинам.

– Кофе готов.

Твердый, чужой голос возвращает Марка в реальность. Он рад, что стоит спиной к двери, и хоть Янссен мог видеть, как он покачивался, и, вполне вероятно, видел платье, он никак не мог заметить его слезы. Марк вытирает лицо платьем и роняет его на пол. Он идет за Янссеном обратно на кухню, так и не задумавшись, что скрыто за третьей дверью.

Они сидят за барной стойкой, глядя в свои чашки с кофе. Теперь Марк жалеет, что не согласился выпить водки. Хрен с ним, что ему терять? Что еще ему терять? Он берет бутылку и доливает щедрую порцию водки в свой кофе. Он рад, что Янссен не комментирует, просто тянется за бутылкой и повторяет то же самое.

– Нашел, что искал? – спрашивает Янссен.

– Я не знаю, что я искал. Я нашел что-то.

Обычно Марк не выражается загадочно. Он считает себя простым, прямолинейным мужчиной, но не знает, как объяснить свои мысли. Ярость уже не пульсирует у его в горле комом, угрожающим задушить его. Он не проглотил ее и не выплюнул, но она уже не душит его. Это уже прогресс.

– Можно мне увидеть твой дом? – спрашивает Янссен. Потом пытается уточнить, может, чтобы показаться более тактичным: – Ее дом. Где она была с тобой?

– Нет, не думаю, – хрипло отвечает Марк. – Из-за мальчиков. Это несправедливо по отношению к ним.

Марк знает, что играет не по правилам. Это должно быть равноценным обменом, но он не может этого сделать. Не может быть слишком щедрым. Не может впустить этого мужчину в свой дом. Мужчину, который был с его женой. Который женился на его жене. Он не хочет видеть проблески осуждения, любопытства или превосходства в его глазах, а в них наверняка промелькнет по меньшей мере одна из этих вещей. Пробковая доска с прикрепленными к ней сворачивающимися записками, грязные ботинки, вываливающиеся из чулана, словно могут ходить сами. Блестящая чистота этого места стала открытием, а беспорядок и хаос его дома стали бы унижением.

– Что ж, хотя бы расскажешь о нем? – настаивает Янссен.

Марк на мгновение раздражается, что он не искал его в Интернете, не нашел его адрес, не включил в Google Maps просмотр улиц, чтобы исследовать места, где она проводила половину своего времени, как сделал он сам с загадочной половиной ее жизни. Отсутствие интереса кажется оскорблением, проявлением превосходства или лени. Какие еще были у Янссена дела на прошедшей неделе? Марк задумывается, может, он все же искал, но Марков Флетчеров намного больше, чем Даанов Янссенов, и поиски могли не дать результатов.

Он глубоко вдыхает и говорит: – Он совсем не похож на это. Он… – Марк замолкает, он не хочет называть его обычным, хотя это правда. Или потрепанным, хотя так и есть. Потрепанная обыкновенность не является сердцем дома, где жила с ним Ли, хотя Янссен предположительно об этом и хочет услышать. О сердце. Успокоит ли его правда или будет истязать? Марк не знает, чего хочет добиться. – У многих домов на нашей улице в маленьких дворах разбросаны пачки от сигарет и пустые бутылки, у других ухоженные сады и цветочные кашпо. По-разному. Безразличие рядом с гордостью. – Он заходит издалека, а потом приближается к цели: – Удивительно, как противоположности могут сосуществовать.

Янссен украдкой кивает, его светлые волосы спадают на глаза. Это раздражает Марка. Ли всегда клялась, что ей не нравятся блондины. Сука. Лгунья. Язвительные слова прорезают его сознание. Застают его врасплох. Он думал, что уже успокоился. Он едва ли чувствует себя виноватым за эту злобу. Он не виноват, не так ли, если это в его подсознании? Ярость не ушла, она задремала. Марку не стоит удивляться. Глубокие раны долго заживают, а некоторые шрамы не исчезают никогда.

– Где ты живешь? – спрашивает Янссен.

– Бэлхэм.

– Викторианский дом с крыльцом?

– Да.

Янссен снова кивает, несомненно представляя себе, где его жена проводила половину своей жизни. Людям известно, как выглядят дома в южной части Лондона. Представлять ее жизнь здесь было сложнее. Марк не знает, с чего начать. Он цепляется за мелкие детали, неспособный предоставить общую картину.

– Каждый день я натыкаюсь на тележки из супермаркета. Иногда Оли или Себ возвращают их в магазин, чтобы забрать фунт. Оли теперь не так часто это делает. Фунт не стоит проделанной дороги и приложенных усилий, когда тебе шестнадцать.

– Оли и Себ? Ваши сыновья?

– Да, наши – мои сыновья. Оливер и Себастьян. – Марк краснеет. Он не хотел говорить о них. Он не хочет, чтобы они были в этом месте. Он понимает, что не может это сделать. Не может рассказать о своем доме этому мужчине. Он ничего ему не должен. Лучше сфокусироваться на получении ответов, а не на предоставлении их. Он решает сменить тему. – Ты думал, что вы вместе состаритесь и умрете?

– Я не думаю о старости, – отвечает Янссен. – А ты?

– Никто не знает, когда они умрут, – говорит Марк. Янссен вскидывает брови. – Моя первая жена умерла от рака. Я никогда не считал долгую жизнь данностью.

– Ясно.

– Ты же знаешь, что полиция сейчас приглядывается к одному из нас и считает причастным к ее исчезновению?

– Знаю.

– Ну, я ничего с ней не делал, – говорит Марк.

– Ты обязан так говорить, – замечает Янссен.

– Ты этого не говорил, – возражает Марк. Они встречаются взглядами и пытаются прочесть правила игры, в которую ввязались. Марк замечает, что Янссен вспотел; у него под мышками видны темные пятна. Похоже, он спал в этой футболке. Видеть его растрепанным, хаотичным и ранимым доставляет Марку облегчение. Он представлял, что Янссен все еще безупречен, уверен, все контролирует; скорее всего, продолжает носить идеально белые рубашки и выглаженные темные костюмы. Помогает видеть, что они на одном уровне; одинаково встревожены, разбиты, в отчаянии. – Чего я не понимаю, так это почему она оставалась со мной, учитывая всю эту роскошь. – Марк обводит рукой вокруг. – Здесь, должно быть, для нее был отпуск от реальной жизни.

Верхняя губа Янссена слегка приподнимается, вероятно, из-за несогласия, что ее жизнь здесь, его жизнь, не была настоящей.

– Ты намекаешь, что она была со мной только из-за денег? – Он смеется, но это кажется принужденным и немного затянутым. Сложно поверить, что этот смех отображает настоящее веселье.

– Я просто хочу сказать, что ей проще было бы развестись со мной и выйти за тебя, если она хотела тебя. – Марк знает, что Даан тоже должен был об этом подумать. Он, должно быть, в бешенстве. Но насколько в бешенстве?

– И если она хотела тебя, то почему вообще заметила меня? – холодно спрашивает Янссен. – Ты не можешь считать очки. Мы в одной лодке.

Марк вздыхает и кивает: – По уши в дерьме без весел.

– Я знаю это выражение, – кивает Янссен. – Именно так. У англичан всегда есть подходящее выражение. – Он вздыхает. Марк не знает его, поэтому не может понять, это нетерпение, сожаление или печаль. – В любом случае, богатство не так уж много для нее значило, раз она смогла его оставить. Уйти.

– Если она ушла, – оспаривает Марк.

– Конечно же она ушла.

– Ты считаешь, она оставила тебя. Все это?

– А какие еще варианты?

– Я не думаю, что она бросила бы мальчиков, – качает головой Марк.

– Признай, нас ей было мало. Всех четверых было мало. Она очень жадная женщина.

Грустный приговор. Янссен не верит в любовь Кэй так, как Марк верит в любвь Ли. Проще ли Марку из-за знания, что Ли не ушла бы по собственной воле? Он ощущает мрачное самодовольство. Он больше ее любит. Конечно же. Его действия это доказывают.

– Если ты считаешь, что она ушла, куда по-твоему она отправилась? – допытывается Марк.

– Я не знаю, – напряженно пожимает плечами Янссен. – Меня это не волнует.

– Ты очень холоден.

– Я очень ранен.

– Ты ее убил? – Марк хочет увидеть, какой будет реакция Янссена на прямой вопрос. Что увидит детектив-констебль, если задаст его?

– Нет. – Янссен смотрит в глаза Марку. – А ты?

– Нет.

Они изучают друг друга, понимая, что каждый может врать.

39

Фиона

Фиона не хотела, чтобы поцелуй прекращался. Его губы были теплыми, мягкими и нетерпеливыми. Да, нетерпеливыми. Он хотел ее. Нуждался в ней, а это может быть еще лучше, надежнее, долгосрочнее. Даже так, холодный воздух из окна прошелся по ее щеке, непримечательная попса раздражала, плед больше не казался мягким и успокаивающим, а начал колоться. Она отстранилась.

– Боже, извини, извини. Мне не стоило этого делать, – немедленно сказал Марк. Он поспешно выплюнул слова, как блевотину. Отречение еще более быстрое, чем поцелуй. Хоть она сама прервала контакт, ее разочаровало, что он так быстро ударился в извинения. Сожаление. Ей бы хотелось, чтобы мужчины чаще целовали ее без сожалений. Он отодвинулся на другой конец дивана.

– Нет, нет. Не извиняйся. – Она хотела сказать ему, что это было приятно. Не сожалеть об этом, а сделать это еще раз, что она жалеет о том, что отстранилась, но ей было слишком стыдно. Судя по выражению его лица – нервному, напуганному – он явно был рад, что она пришла в себя, остановила их обоих. Поэтому он сказала: – Я просто не уверена, что ты действительно этого хочешь. – Она взглянула на пустую бутылку, показывая причину своих сомнений. – И даже если ты однажды можешь этого хотеть, еще слишком рано. – Она не смогла устоять и не добавить этого. Оставить дверь совсем немного приоткрытой.

Марк встал, немного покаячиваясь. Он попросил ее снова остаться на ночь, сказал, что она тоже пила и ей не стоит садиться за руль. Она поколебалась. Он предложил ей поспать в комнате у одного из мальчиков, если на диване ей не удобно. Он бы сменил постель. Она не думала, что это необходимо, она ведь перестилала постели только позавчера.

– Я могу взять такси или пройтись, здесь недалеко.

– Но уже поздно. – Вероятно, его беспокойство за ее безопасность было попросту дружеским, но казалось чем-то большим. Немного настойчивым. В хорошем смысле. – Ты очень хорошо повлияла на мальчиков. Я не знаю, что бы мы без тебя делали. – Это была знакомая мантра. Она помнила, как он повторял ее Ли, когда они только познакомились.

Она не знала, что делать. Было поздно. Он говорил о Ли в прошлом времени и показался категоричным, сказав: «Она не вернется, Фиона». Почему он так уверен? Ей нужно было об этом подумать. Это могло ничего не значить. Это могло просто указывать, что он говорил о поступках Ли в прошлом – «Она делала дом теплее, счастливее» – это еще не значило, что он считал Ли мертвой. Может, просто ушедшей. Навсегда. Он воспринимал ее в прошлом времени. Фиона выпила довольно много; тут он был прав. Она не могла рассуждать здраво. Глупила, делала безумные выводы. Она согласилась поспать на диване. Разумно ли это? Засыпая, она подумала, что немного живет жизнью Ли. Одна ночь с одним мужем, следующая – с другим. Мысль была неуютной. Для любого здравомыслящего человека Ли не могла быть примером для подражания.

Хотя этим утром Фиона была рада, что осталась. Она проснулась в пустом доме. Куда бы ни отправился Марк, он не был дома, чтобы поприветствовать Оли и Себа после возвращения от тети. Но она была. Она готовит им бранч из жареных сосисок, бобов и бекона, хоть они говорят, что уже позавтракали.

– Миска хлопьев это не слишком плотный завтрак в вашем возрасте, – замечает она.

Ей не нужно озвучивать, что готовка еды и ее поглощение заполняет день. Им всем это нужно. Заполнить день. После основного завтрака, они обдумывают, не сделать ли еще блинчиков, и вот тогда слышат Марка, отпирающего дверь. Они затихают. Мальчики нервничают, не зная, вспыхнет ли его гнев снова, чем они могут его спровоцировать. Фионе стыдно за прошлую ночь. Она решает, что единственный способ это взять инициативу.

– О, ты очень вовремя, Марк. Мы как раз устроили огромный бранч, – улыбается она. Блинчики или не блинчики? Вот в чем вопрос.

Он бледный, с черными мешками под глазами, смахивающими на нависшие тучи, но он улыбается в ответ. Ей кажется, что улыбка даже доходит до его усталых глаз. Впервые с момента исчезновения Ли. Она почти уверена, что не обманывается, но затем в дверь звонят и мгновение упущено.

Это полиция.

Фиона говорит мальчикам пойти наверх. Они несомненно будут подслушивать с лестницы, но с этим она ничего не может сделать. Она садится в кресло в гостиной, пока Марк открывает дверь. Настал ли момент? С этого ли мгновения жизнь разделится на «до» и «после»? Ей интересно, что именно им известно. Что они пришли рассказать. Что они нашли Ли? Нашли тело? Что они арестовали Даана? Должно же быть что-то, раз они здесь. Время замедляется. Натягивает ее кожу, тащит ее вниз. Комната кажется переполненной. Давящей.

Разговор приводит ее в замешательство. Они расспрашивают Марка о его первой жене. О деталях ее смерти. Фиона ничего не понимает. Почему они заговорили о Фрэнсис? А затем она медленно начинает понимать. Они говорят, что Фрэнсис умерла не от рака; оказывается, она упала с лестницы. Она поворачивается к Марку. Это как оказаться в тумане – она дезориентирована, взволнована. Она крепко хватается, внимательно вглядывается, но не узнает ничего знакомого.

Детектив-констебль Клементс переводит взгляд на Фиону. Она ощущает нарастающую в теле жару. Чувствует, что они хотят спросить, почему она здесь. Снова. Она жалеет, что осталась переночевать. Ее мысли слишком разгорячены. Ей становится легче, когда они ничего не спрашивают, а продолжают допрашивать Марка.

– Почему вы нам солгали?

– Разве я солгал?

Таннер вытаскивает блокнот, открывает его. Звук пролистываемых страниц похож на свист хлыста.

– Когда детектив-констебль Клементс говорила с вашим старшим сыном, вы сказали: «Моя первая жена умерла от рака когда Оли было пять. Полагаю, он немного помнит Фрэнсис. Но Ли была его матерью почти с семи лет». – Полицейский захлопывает блокнот.

Марк выглядит удивленным. Разве он не знал, что они все записывают? Это же полиция, ради всего святого. Это их работа. Расследовать.

– Она болела раком. Она бы от него умерла – это печальная правда, – говорит он. – Но потом она поскользнулась.

– Поскользнулась.

– Или споткнулась, – твердо говорит он. – Я не видел, как это произошло. Полагаю, вы читали заключение судмедэксперта.

– Да, читали, – говорит детектив. Фиона видит, что Марк выглядит окоченевшим на стуле. Статуя, замороженная королевой Нарнии. – Ли знала, как на самом деле умерла Фрэнсис?

– Нет. – Его голос надламывается от признания.

– Вы не рассказали ей?

– Это никогда не всплывало.

– Ой, бросьте, Марк. За все эти годы? – Таннер даже не пытается скрыть раздражение или недоверие.

– Такое невозможно было рассказать.

– Что? Правду?

– Да. – Он говорит ровно, не защищаясь, не извиняясь. Отсутствие эмоций нервирует Фиону больше, чем его вспышки гнева. Что подумает полиция? Он продолжает. – Все дело в том, как мы познакомились. Ты должна помнить, Фиона, вы были возле игровой площадки, когда Себ упал с горки и разбил голову.

Фиона кивает. Это правда.

– Помнишь, я оцепенел? Это потому, что я думал о Фрэнсис и о том, как она истекла кровью у подножия лестницы. Позже, в больнице, когда я сказал Ли, что я вдовец, я не смог заставить себя признаться, что жена умерла от травмы головы в результате падения. Это было слишком. Особенно перед Оли, я не хотел, чтобы он думал, что Себ мог умереть, как и их мать. – Марк вздыхает. – Я пытался защитить Оли, поэтому сказал, что она болела раком. И это правда. Я подумал, что не вру, а просто говорю менее неприятную для незнакомки версию. Я не ожидал, что эта незнакомка станет моей женой.

Фионе хочется ему верить. Менее неприятная версия, не ложь. Она может это понять. Она хочет, чтобы полиция тоже ему поверила.

– Но позже? У вас были годы, чтобы рассказать правду, – отмечает детектив.

– Ну, как к этому подойти? Как сказать: «Ой, кстати, я перепутал, как умерла моя первая жена»? Было проще просто придерживаться изначальной истории. – Он начинал проявлять нетерпение.

– Значит, вы и сыновьям солгали о смерти матери?

– Ну, да, мне нужно было быть последовательным.

– Господи, Марк. – Слова вырываются у Фионы. Она шокирована, возмущена. Клементс с Таннером поворачиваются к ней. Она не знает, хочется ли ей повалиться на диван, обняв Марка – этого несчастного мужчину, которому не хватило уверенности признаться в мелкой лжи и создавшим этим столько неловкости годы спустя – потому что очевидно, полиция теперь его подозревает. Или же ее тянет выбежать за дверь? Потому что одна мертвая жена это трагедия, пока не исчезнет вторая – тогда это превращается в настоящую проблему. Зачем оставаться и поддерживать этого лжеца?

Клементс позволяет словам повиснуть в тишине, а затем говорит: – Что ж, пока это все, что мы хотели прояснить. Мы с вами свяжемся. – Фиона провожает полицейских до двери. Она не знает, что им сказать, поэтому молчит. Клементс просто говорит: – Рада была снова вас увидеть, мисс Филлипсон. Хорошо, что вы приглядываете за семьей подруги.

– За мальчиками, – бормочет Фиона, будто объясняясь.

Клементс мимолетно улыбается. У Фионы возникает ощущение, что детектив знает – ее беспокойство не ограничивается мальчиками. Она возвращается в гостиную. Марк не сдвинулся с места. Сложно принять близость, установившуюся, когда она спала на его диване, кормила его детей, целовала его; ведь это муж ее лучшей подруги. И все же она ничего ей не должна, потому что Ли тоже лгала ей, всем, четыре года подряд. Почему так сложно рассказать правду? Ей, наверное, стоит взять куртку и уйти прямо сейчас. Проблема в том, что она хочет остаться, снова его поцеловать. Она не делает ни того, ни другого.

– Почему ты ей не рассказал? Не верил, что она поймет твою ложь?

– Ты хочешь сказать, мне стоило больше доверять моей жене-двоебрачнице? – Голос Марка пронизан возмущением. Он вздыхает. – Ты хотела что-то у меня спросить?

Фиона слышит вызов в его вопросе.

– Да. Она делала тебя счастливым?

Он выглядит удивленным; такого он явно не ожидал.

– Да, делала. Делает, – поспешно исправляется он. Потом пожимает плечами и твердо говорит: – Делала. В прошлом времени. Я использую прошедшее время потому, что она больше не делает меня счастливой, а не потому, что считаю ее мертвой. Боже упаси. Просто для ясности. – Фиона моргает, продолжает молчать. – Я не убивал Фрэнсис или Ли. Ладно? Наверное, тебе нужно услышать это от меня. Думаю, у тебя сейчас тоже проблемы с доверием. Я не знаю, где Ли, и я ничего с ней не делал. Ты мне веришь?

Фиона не знает, что делать или говорить. Она сидит молча, не двигаясь, и обдумывает. Спустя несколько минут она говорит: – Давай выпьем чаю, а потом мне надо возвращаться к себе.

– Значит, ты уходишь?

– Мне просто нужно ненадолго вернуться домой, Марк. – Фиона пытается сохранить ровный тон. Ей нужно подражать его безэмоциональному состоянию. Ничего не выдавать. – Я не была там уже несколько дней. Мне нужно поставить стирку. Ответить на электронные письма. Ты же понимаешь.

– Да, – говорит он с еще одним вздохом. – Понимаю.

40

Кэйли

У меня сводит желудок, острые спазмы от голода заставляют меня забиться в угол. Я тесно прижимаю колени, пытаясь заглушить боль. Думаю, он решил заморить меня голодом. У меня мутится в голове. Я засыпаю лишь на несколько мгновений, а затем резко прихожу в себя. Или, может, это длится дольше. Я не знаю. Оба мужчины ждут меня во снах, в кошмарах. Они совершенно не похожи друг на друга. Почти ничего общего. Не считая меня. И все же оба ждут меня. Разъяренные.

Вода закончилась.

На двоих мужей, две жизни уходит очень много времени. Что-то должно было пострадать. Я выбрала пожертвовать дружбой. Я отвечала на звонки Даана раньше, чем на звонки друзей. Если он предлагал встретиться в день, когда у меня уже были планы, я отменяла предыдущие договоренности. Милые женщины, с которыми я подружилась на работе – с которыми мы шутили в столовой для персонала, ругались на требовательное начальство – оказались на обочине. Как и мои подруги-мамочки, матери друзей мальчиков. Я отклоняла приглашения в книжные клубы, на вечера с кем-то, оживленно продающим косметику или кухонную утварь. Единственная подруга, от которой я не смогла отказаться, это Фиона. Она всегда была мне как сестра. Мысль о ней меня утешает, но в каком-то смысле и ранит. Я все равно потеряла ее, потому что не смогла ей рассказать. Конечно, нет. Поэтому искренность и близость между нами померкли, а потом и вовсе исчезли.

Нет ничего честного во втором банковском счете, во втором телефоне. Это сложно. Как ни странно, боль причиняли не вещи, которые я держала раздельно – разделение было щитом – а те, что соединяли две жизни. Мне вспоминаются моменты, когда я чуть не выдала себя. Они вызывают неприятный зуд на запястье, за которое я прикована, они застревают в моем пересохшем горле. Я не могу сглотнуть их.

Я вспоминаю, как шла по улице. Кэй ходит завораживающе плавно. Она томно плывет, словно кошка. Ли подпрыгивает, гораздо больше смахивая на щенка. И вот я несусь вприпрыжку. Я Ли, направляюсь к Марку, Оли и Себу, спеша их увидеть, к мальчикам, врезающихся в меня, чтобы обнять. На тротуаре валяется тележка из супермаркета. Я наклоняюсь поднять ее и подвинуть на обочину, чтобы она не мешала пешеходам с колясками или в инвалидных креслах. Тогда я и замечаю его, браслет, поблескивающий на моей коже. Я снимаю его, радуясь, что заметила. Не то чтобы Марк догадался бы, что это настоящие брильянты, он бы подумал, что я раскошелилась в лучшем случае на Swarovski, более вероятно – на Accessorise. Я кладу украшение за четыре тысячи фунтов в сумочку. Подметив, что мне стоит быть внимательнее. Я то прихожу в себя, то снова проваливаюсь в сон, где я прикована брильянтовой цепью.

Голова пульсирует от воспоминаний об особо загруженной неделе, когда я отнесла вещи из обоих гардеробов в одну химчистку и заказала доставку в пентхаус для удобства. Я не думала, что Даан заметит лишнее платье и костюм; планировала забрать их с собой в мой дом с Марком в четверг. Но он заметил платье, в котором Ли ходила на обед в честь годовщины свадьбы родителей Марка. «Очень модно», заметил он. Я знала, что это критика. Он не модничал и не пытался. Он приверженец классики. Ему нравилось, чтобы и я одевалась классически. Изысканно. Я не обиделась. Я просто обрадовалась, что он не заметил костюм Марка из Next.

Наверное, нельзя вечно сдерживать такой секрет. Такое счастье. Боль и глупость монументальных масштабов рано или поздно выйдут на свет.

Я пожертвовала собой. Я не была вдвое интереснее, более занятой или восполненной. Я была половиной человека. В моих снах я слышу, как печатная машинка выстукивает еще одну записку. Под дверью появляется новый листок.

Поздно жалеть.

А потом еще одна бумажка влетает в комнату.

Поздно объяснять.

Потом третья. Стая бумажных птиц роится и парит, окружая меня. Клюет мои волосы, голову, глаза. Мне удается прочитать одно или два послания.

«Поздно оправдываться.

Слишком поздно».

И я закрываю глаза, ведь он прав. Для меня уже поздно. Я не знаю, как быть или кем быть. Я больше не та, кем была, и даже не та, кем каждый из них меня считал. Я теперь никто. Будет проще позволить себе погрузиться в сон. Проще отпустить.

41

Марк

Как только Фиона уходит, Марк проносится по лестнице и вваливается в комнату Оли.

– Ты знал? – требовательно спрашивает он.

– Тебя стучать не учили? – Оли пытается звучать нагло, уверенно, но Марк видит страх в его глазах. Страх перед ним? Эта мысль как удар. Еще один. Его сын встает с кровати, выпрямляется в полный рост. Выпячивает грудь, мужчина перед мужчиной, лицом к лицу. Он будто бросает вызов. Он уже выше Марка. Может, на два или три дюйма. Когда это случилось?

– Почему ты мне не сказал? – допрашивает Марк.

– Потому что ты бы психанул.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, что. Ты бы превратился в Халка и развалил бы нашу жизнь. Было лучше просто самому с этим справиться.

– И каким же образом? – Слюна Марка брызжет Оли на лицо.

Он не обращает внимания. Не вытирает ее. Он медленно отвечает: – Я решил ничего не делать. Ты знаешь, учителя всегда называют меня ленивым. Я решил ничего не делать.

Марк хочет ему верить.

Но не верит.

42

Кэйли

Кто-то резко меня трясет.

– Кэйли, Кэйли. Кэйли, очнись.

Это просто еще один сон, я не хочу просыпаться. Но в голосе звучит отчаяние, страх, настойчивость. Человек не оставит меня в покое.

– Кэйли, открой глаза.

Я чувствую бутылку, прислоняемую к моим губам, вода стекает по подбородку и кажется настоящей. Влага на моей кофте реальна. Я разлепляю веки.

– Фиона? – Я пытаюсь произести ее имя, но получается похоже на стон. И все же она, кажется, испытывает облегчение. Она снова мягко прикладывает бутылку к моим губам и на этот раз мне удается сделать глоток. Она целует меня в лоб. Фиона, которую я долгое время любила больше всех на свете. До появления мужа и детей. А потом еще одного мужа. Мысль проносится у меня в голове. Я все еще являюсь человеком, которого Фиона любит больше всех на свете. Она меня спасет.

– О боже, Кэйли, какого хрена они с тобой сделали?

Она зовет меня моим старым именем. Которым я называлась при нашем знакомстве. Имя, от которого она отучалась месяцами, но сейчас я не злюсь на нее за это, я наоборот рада. Благодарна. Кэйли это женщина, которой я была раньше. Целая. Одна. Я цепляюсь за Фиону, хоть это и вызывает взрывы боли в моей поврежденной голове. Я начинаю всхлипывать, неэлегантные, истерические всхлипы вырываются из глаз, рта, носа. Ощущение ее плоти, после сплошной пустоты и жестокости, вызывает головокружение. Я думала, что умру. Я думала, что хочу умереть, но теперь знаю, что это не так. Я хочу жить. Хочу, чтобы Фиона спасла меня. Она мягко высвобождается из моей хватки. Разглядывает меня мгновение, наверное, оглядывая мои раны.

– Кэйли, дорогая, у нас мало времени. Они знают, что ты сделала. Оба.

– Я в здании Даана, да? – мямлю я.

Она осторожно на меня смотрит, предположительно взвешивая, с чем я смогу справиться.

– Да, ты в здании Даана, – мягко подтверждает она.

– Даан сделал это со мной, – говорю я. Я предполагала это, но звучание этих слов все равно ранит.

– Нет, ну, может быть. Я не знаю. Я думала, это он. Он – что ж, давай просто скажет, он не тот, кем ты его считаешь. – Она выглядит пристыженной. – Но я не уверена, кто это сделал. Думаю, может, Марк тебя сюда притащил. Знаешь, если он узнал, что ты сделала и с кем…

– Ты думаешь, он решил подставить Даана? – хриплю я.

– Может быть. Я не знаю, – отчаянно говорит она. – Или, может, они это вместе спланировали. Может, они сговорились.

– Оба? – Я поражена, хотя стоит ли удивляться? Они, сами того не зная, столько всего делили, неужели так уж невероятно предположить, что они делили это без моего ведома?

– У нас сейчас нет времени об этом думать, – торопливо говорит она. – Нам нужно тебя вытащить. У меня с собой плоскогубцы, они где-то здесь.

У нее с собой целая сумка полезных вещей; она выворачивает ее на пол и роется в содержимом. Я откидываюсь на стену, слишком слабая, чтобы помочь. Она протягивает мне маленькую бутылку негазированной воды и шоколадный батончик. Я могу лишь прихлебывать воду. Пальцы слишком сильно трясутся, чтобы открыть упаковку батончика. Она замечает, прекращает копаться, открывает ее за меня. Она отламывает маленький кусок и кладет его мне в рот.

– Вот так, птенчик, – говорит она с грустной улыбкой. У нее влажные глаза. Мы говорили так друг другу, еще когда жили вместе. Если одна из нас болела и нуждалась в уходе, или, может, просто страдала от похмелья и ей было лень двигаться, мы кормили друг друга желейными червяками «Харибо» и шутили о птенцах. Нежные слова ощущаются как объятие. Фиона возвращается к содержимому своей сумки. У нее с собой чистая одежда и аптечка. Я смотрю на нее широко распахнутыми глазами.

– Я не знала, что тебе понадобится, когда я тебя найду. В каком состоянии ты будешь. – Она морщится. – С тобой все будет хорошо, Кэйли. Я знаю, было дерьмово, но теперь ты в безопасности. Я тебя отсюда вытащу. – Она поднимает плоскогубцы и разрезает стяжки, привязывающие меня к цепи. Рука безвольно опускается вдоль тела. Я смотрю на нее с долей удивления. На мгновение не зная, что делать с этой свободой. – Сначала я отвезу тебя в свой пляжный домик. Думаю, тебе нужно спрятаться, пока не приедет полиция и во всем не разберется.

– Почему сразу просто не поехать в полицию?

– Мы можем, Кэйли, конечно, можем. Тебе решать. Но ты двоебрачница, это преступление. Я просто не вынесу, если они сразу тебя арестуют, отправят сразу в камеру, на суд. Как все это работает? Я думала, ты сначала захочешь выспаться. Думала, нам стоит попытаться связаться с Оли и Себом, чтобы ты поговорила с ними перед тем, как тебя заберет полиция.

Я так благодарна, что если бы у меня было бы больше сил, я бы заплакала. Вместо этого я бормочу: – Как они?

– О, они неплохо справляются. Полагаю, испытанием для них будет, когда скандальная история разлетится по всем таблоидам. – Я роняю голову в ладони. – Извини. Господи, это все слишком. Ты сейчас не можешь ясно мыслить. Давай отвезем тебя в безопасное и чистое место. Мы можем позвонить мальчикам и полиции, когда ты отоспишься. Нам просто нужно двигаться сейчас, очень нужно. Если он вернется, я не знаю, что он с нами сделает. Пожалуйста, пойдем.

43

Кэйли

Фиона разговаривает со мной тихим, успокаивающим голосом, выводя меня из квартиры к лифтам и через приемную.

– Где Альфонсо? – спрашиваю я.

– Альфонсо? – Она выглядит растерянной.

– Консьерж.

– О. Я не знала, как его зовут, – отвлеченно говорит она. – Возможно, он теперь работает из дома. Господи, Кэйли, ты понятия не имеешь, что творится в мире. Пандемия, объявили локдаун, знаешь, как в Испании и Италии. – Я киваю, вспоминая нарастающий страх, который царил еще до моего похищения. – Кроме того, обязанности Альфредо – прием посылок, химчистки и всего такого – скоро приостановятся. Я же говорю, локдаун.

– Альфонсо, – поправляю я.

– Да, точно.

– Как ты вошла?

– У меня здесь была клиентка. – Фиона выглядит пристыженной. – Она дала мне код от двери.

Я опираюсь о Фиону, ослабев от благодарности судьбе за такое совпадение. На улице я лихорадочно хватаю ртом воздух, безумно наслаждаясь жаром солнца, ветерком, его свежестью. Фиона припарковалась неподалеку, нескольких коротких минут на свежем воздухе недостаточно; как только мы оказываемся в машине, я опускаю окно и высовываю в него голову, как собака, глубоко вдыхая. Фиона сосредотачивается на лавировании по улицам. Снаружи гробовая тишина, зловещая атмосфера; магазины и рестораны закрываются, некоторые уже заколочены досками. Это придает драматизма моему побегу. Если бывает что-то более драматичное, чем то, что мне пришлось пережить.

– Как будто наступил апокалипсис, – бормочу я.

– Давай надеяться, что нет. Но хорошо, что благодаря отсутствию грузовиков доставок, машин и велосипедов, мы сможем быстро проехать по Лондону.

В этом она права, вскоре мы уже направляемся по шоссе к юрскому побережью в Дорсете. Фиона купила свой домик примерно шесть лет назад. Не романтический обветшалый коттедж, но бунгало, построенное в девяностых. Изначально довольно бездушное, но с отличным, завидным расположением у моря. Она сделала своим проектом распотрошить и переделать его. В отличие от всех встречавшихся мне пляжных домиков, там нет ни одного украшения в виде морской звезды, никаких якорей или полосок моряков, если на то пошло. Дом сделан в нежных розовых, персиковых и насыщенных оранжевых оттенках, как дань закату, за которым она обожает наблюдать со своего гигантского дивана сквозь стеклянную стену, открывающую восхитительный вид. Мы часто проделывали эту поездку вместе – обычно с мальчиками и Марком – чтобы наслаждаться долгими выходными, когда бриз спутывает волосы, соль липнет к коже, а ноги зарываются в теплый песок. В этом месте я всегда чувствовала себя умиротворенной и счастливой. Мне не терпится оказаться там, где за мной поухаживают. Где я буду в безопасности. Я осознаю, что все еще напряжена, готова к нападению, к чему-то ужасному. Я глубоко вдыхаю, откидывая голову на сиденье.

Я так благодарна, что Фионе хватило предусмотрительности и доброты сначала отвезти меня туда, а не прямо в участок. Она права, мне нужно перегруппироваться, может, даже попытаться расслабиться. Конечно, рано или поздно мне придется со всем столкнуться – с тем, что я сделала, что сделали со мной – но Фиона отстояла свое звание лучшей подруги, побеспокоившись в первую очередь о моих нуждах и обеспечив их, оценив их даже выше того, что от нее ожидается как от законопослушной гражданки.

Фиона то и дело поглядывает на меня. От нее исходит беспокойство, она, должно быть, отчаянно хочет узнать, что я пережила после нашей последней встречи. Я чувствую, что она сдерживает вопросы. Она не говорит ничего, только настаивает, чтобы я попила и поела.

– Ты такая худая, – тихо говорит она.

– Какой сегодня день? – спрашиваю я.

– Понедельник.

Я была в заключении неделю. Казалось, прошли годы. Я закрываю глаза, позволяя себе задремать, зная, что я в безопасности. Фиона на моей стороне.

44

Кэйли

Фиона осторожно будит меня.

– Мы приехали. – Она по-доброму улыбается. – Ты здорово вырубилась.

Еще сонная, я выбираюсь из машины. Коттедж радует взгляд на фоне темного неба. Фиона берет сумки из багажника и отпирает заднюю дверь. Я отупленно следую за ней на кухню, не способная удержаться, нуждаясь, чтобы она сказала, что делать дальше. Дом кажется холодным, пустым. Пахнет немного затхло. Фиона включает свет и улыбается мне.

– Я разожгу камин, но думаю, сначала тебе нужно искупаться, верно?

Как сильно от меня воняет? Фиона набирает ванну и я осторожно раздеваюсь. Я задумываюсь, не стоило ли нам поехать в больницу, сломана ли у меня рука, но я не могу устоять перед соблазном горячей ванны и сна в удобной кровати. Фиона зажгла свечи и добавила щедрую порцию какого-то чудесного ароматического масла в воду. Это убежище. Я медленно опускаюсь в воду. Лежу неподвижно, теплая, сладко пахнущая вода мягко омывает мое тело. Я слышу, как Фиона готовит ужин на кухне внизу. От мысли, что я буду чистой и накормленной, я разражаюсь тихими рыданиями.

Фиона стучит в дверь ванной.

– Можно войти?

– Конечно.

Мы жили вместе столько лет, что не раз видели друг друга обнаженными, но сегодня я стесняюсь больше из-за фиолетово-коричневых синяков, цветущих на ребрах, запястьях, груди и спине. Я ожидаю, что она отшатнется или будет шокирована; я благодарна за ее стойкость, когда она просто берет мочалку, макает в воду и начинает осторожно мыть мне спину.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашивает он. – То есть, очевидно, только если ты готова.

– Тебе, должно быть, интересно, как я во все это впуталась?

– Ну, да. – Она замолкает, затем тихо добавляет: – О, Кэйли, как ты могла решить, что это нормально?

До прошедшей недели я всегда старалась минимизировать время на раздумья о моей ситуации и никогда он ней не говорила, ни словечка. Однако во время моего заключения воспоминания, мысли, причины моих решений вторглись в мою голову – расставив локти, требуя внимания. Все это время наедине с собой и без каких-либо занятий, было невозможно не чувствовать уколов совести и рассудка. Прямо в сердце. Думаю, я хочу об этом поговорить. Хочу, чтобы Фиона поняла меня, насколько это возможно.

– Ты знаешь, в детстве я жила половину недели с матерью, а половину – с отцом.

– Да.

– Из-за их развода я стала эстафетной палочкой, поспешно передаваемой на пороге, пока не стала достаточно взрослой, чтобы самой ездить на поездах и автобусах. Знаешь, никто меня не спрашивал, нравилось ли мне быть поделенной между ними.

– Что ж, полагаю, тебе повезло, что оба родителя хотели тебя.

– В этом и дело, я не думаю, что они меня хотели, – признаю я. – Каждый просто не хотел отдавать меня другому. Это совсем другое. – Мое детство было сложным. Усеянным болью. Омраченным тревогой за будущее и сожалением за короткое прошлое, которое уже казалось настолько ужасно изломанным, что я сомневалась, смогу ли когда-либо его исправить. Фиона аккуратно макает мочалку и выжимает воду мне на плечи. Ритмичное действие успокаивает.

– Из-за жизни между родителями, даже простая задача добраться в школу становилась сложной. Я часто не могла найти чистую форму, а ведь она показывает, что ребенок является частью своей группы. Часть снаряжения или домашнее задание, которые были мне нужны, неизбежно оказывались в другом доме.

– Это сложно для ребенка. Неловко, – сочувствующе бормочет Фиона.

Это было не просто неловко. Я недостаточно хорошо объясняю. Я продолжаю.

– Ни один из родителей не потрудился следовать какому-либо распорядку или взять ответственность за меня и мои нужды. Если мне удавалось найти еду в холодильнике, я считала это хорошим днем. Я часто ходила голодной. У меня не было своей комнаты в доме отца, я жила в гостевой и мне запрещалось вешать плакаты или каким-либо образом ее обживать. Мне разрешали оставлять там одну сумку своих вещей, но мне приходилось прятать ее под кровать на случай, если комната кому-то понадобится.

– Но у тебя была комната в доме матери, да?

– Нет. Мы делили комнату. В некоторых съемных квартирах мы спали на одной кровати. Она всегда говорила моему отцу, что он не давал ей достаточно денег, чтобы «нормально жить». Хотя она никогда не была настолько голодной, чтобы поискать работу.

– Да уж, твоя мать та еще штучка, – замечает Фиона.

Как и всегда, я ощущаю противоречивый укол совести, словно я предаю мать, позволив кому-либо ее критиковать, пусть даже очень мягко. Несмотря на все, она моя мать. Но я продолжаю, потому что я наконец-то могу кому-то излить душу. Фионе.

– Хуже всего, они вечно расспрашивали меня друг о друге. Мой отец всегда хотел знать, как себя вела мать. Он хотел подловить ее. Найти недостаток. Даже если это меня обижало или вредило мне, его это не волновало, лишь бы он мог сказать: «Ха! Я же говорил, она не подходит на эту роль!» Он выкрикивал это, если я пропускала осмотр у стоматолога или обжигалась, готовя ужин. «Сколько раз на этой неделе твоя мать готовила?» «Когда ты в последний раз ела свежие овощи?» Правда создавала маме проблемы. Я не хотела стучать, что обожглась, когда она была в кровати в своей темной комнате, охваченная депрессией, или что мы ели консервированную морковку и кукурузу.

– Это наверняка было нелегко, – говорит Фиона.

– Вопросы матери смахивали на полицейский допрос. Когда я возвращалась из дома отца, она поджидала меня у двери. Затаив дыхание в нетерпении. Она хотела узнать о каждом мгновении, проведенном там. Кто что кому говорил? Кто во что оделся? Казались ли они счастливыми? Хорошо ли себя вели мои братья? Купили ли отец с Элли что-нибудь новое? Что они ели? Пили? Какую музыку слушали? Иногда она злобно шипела, закатывала глаза и говорила: «Для некоторых это нормально. Стейки из тунца? Они стоят целое состояние». Она заставляла меня описывать или даже рисовать, что носила Элли, а затем маниакально охотилась за похожими нарядами в магазинах. Иногда она молча возвращалась в спальню. Побежденная, отстраненная, расстроенная.

Вода в ванне остывает, я встаю и беру большое полотенце, которое Фиона положила греться на батарею. Я выбираюсь из ванны и заворачиваюсь в него, продолжая говорить:

– Со временем я поняла, что проще говорить им то, что они хотят услышать. Когда мой отец спрашивал о жизни с мамой, я просто говорила: «Это скучно, не хочу об этом говорить». Я говорила это снова и снова, пока он в конце концов не прекратил спрашивать. После этого он вообще практически со мной не разговаривал. – Фиона неодобрительно цокает языком. – Матери я повторяла: «Я не помню». «Но ты должна!», раздраженно кричала она. Я качала головой. «Нет. Ничего. Ничего не помню». Я упорно молчала, пока она не называла меня бесполезной. Я научилась запирать на замок обе жизни, построила стену между ними.

Я осмеливаюсь взглянуть на Фиону. Пока вода стекает с меня на пол, я стою и надеюсь на понимание, прощение. Она выглядит бледной. Покусывает нижнюю губу. Это выдает ее нервы.

– Поэтому для тебя не так странно жить двумя жизнями, как было бы другим, – говорит она. – Не так странно, как должно быть.

– Наверное, – признаю я, пожав плечами.

45

Детектив-констебль Клементс

Это Таннер обращает ее внимание на гипсокартон на тротуаре. Он нетерпеливо пинает его, направляясь к роскошному зданию.

– Черт бы побрал тех, кто разбрасывает мусор. Ненавижу их. Вот в Сингапуре к ним правильный подход. Триста долларов штрафа за брошенный окурок или фантик. А из-за такого дерьма могли бы и к суду привлечь. Строгое регулирование.

Клементс поднимает голову. Она видит свет, поблескивающий, отражающийся от окон над ней. Но одно окно, на четырнадцатом этаже, кажется матовым, так как оно открыто и свет исчезает внутри. Это вероятность. Она хватается за это потому, что иногда и вероятности достаточно.

– Нам нужно подняться на тот этаж, – говорит она.

Дом заброшен, консьержа не видно, но они находят его номер телефона, прикрепленный к столу, совестливо оставленный для жильцов, которым может понадобиться его помощь. Через двадцать минут Альфонсо появляется в здании, он с радостью впускает их. Похоже, ему приятно быть нужным. Его раздражает, что жильцы отправили его домой.

– Я видел этот беспорядок, хотел с ним разобраться, но они не дали мне времени. Мистер Янссен сказал, что я должен уйти как можно скорее.

– Всех сейчас просят работать из дома. Завидую, – говорит Таннер. – Не беспокойтесь об этом.

– Но мы рады, что вы здесь. Очень вам благодарны, – добавляет Клементс.

– Что ж, квартира с открытым окном принадлежит Федеровым. – Мужчина важно расправляет плечи. – Паре из России. Редко появляются здесь. Не видел их уже несколько месяцев. Иногда к ним захаживают рабочие. Ремонтируют. Но их я тоже давно не замечал. Обычно миссис Федерова пишет мне заранее, потому что я оформляю пропуска. Не представляю, почему может быть открыто окно. Может, они сдали квартиру кому-то из друзей.

– Можете нас впустить?

– С радостью.

Они стучат в дверь квартиры из вежливости, но ответа нет, поэтому Альфонсо вбивает код и дверь открывается.

Они быстро обходят комнаты. Единственное, что сначала выделяется, это печатная машинка и пачка бумаги на полу возле двери в спальню. Они открывают эту дверь. Взгляд Клементс перескакивает с одного на другое, мгновенно все вбирая. Дыра в стене, цепи у батареи, обломки, пустые бутылки, обертки, вонючее ведро с дерьмом.

– Сообщи об этом, Таннер. Нам нужно снять отпечатки или, может, взять на анализы содержимое ведра; нам нужны доказательства, что она была здесь, но я думаю это…

– Безопасное предположение.

– Я собиралась сказать, весомая зацепка. Безопасных предположений не бывает. – Но Клементс ощущает обжигающий живот адреналин. Это что-то. Это серьезно. Она должна признать, это очень близко к безопасному предположению.

– Но тела нет. Думаешь, он ее прикончил и избавился от нее? – спрашивает Таннер.

– Надеюсь, нет, но нам нужно найти Даана Янссена. Давай заглянем к нему прямо сейчас.

Альфонсо прикрываетт лицо платком. Он побледнел, шокирован.

– Я поднимусь с вами. Туда я тоже могу вас впустить, если его нет дома.

46

Фиона

Фиона изо всех сил старается проявлять сочувствие. Кэйли ее лучшая подруга. Ну, была; все бесповоротно изменилось. Очень сложно смотреть на ее побитое, истерзанное тело. Очевидно она многое пережила. И все же Фиону слегка раздражает, что Кэйли продолжает оправдывать свое двоебрачие. Ей хочется закричать: «Признай это!» Кэйли была одна целую неделю, запертой только со своими мыслями, и все равно не похоже, что она сожалеет; она просто хочет продолжать объяснять причины своих поступков. Фиона думает о боли Марка, страхе мальчиков, злости Даана. Почему Кэйли не понимает, что ее поведение непростительно, не подлежит оправданию? Фиона прикусывает язык и предлагает перевязать руку Кэйли. Она тесно приматывает ее к торсу, поэтому Кэйли приходится есть ужин одной рукой, но у нее повреждена правая рука, так что ей это не доставляет большого неудобства.

Фиона приготовила обычные спагетти с банкой томатного соуса. Она ожидала, что Кэйли будет умирать с голоду, но она просто вяло ковыряет по краям внушительной порции. Кэйли напряжена, словно вот-вот сломается. Это можно понять, но сложно принять. Фионе хочется оказаться на твердой почве. Она хочет узнать свою подругу и их дружбу, однако она даже не уверена, что знает Кэйли. Странно видеть незнакомку на этой кухне. Правильно ли она сделала, привезя ее сюда?

Она кивает в сторону тарелки со спагетти: – Прости, ничего особенного, но я собиралась в спешке, поэтому схватила что попало из шкафчика.

– Очень вкусно, честно, – заверяет ее Кэйли, но продолжает тыкать еду вилкой, не кладя ее в рот.

Так не пойдет, думает Фиона. Ей нужно, чтобы она расслабилась. Ей и самой нужно расслабиться.

– Я откупорю бутылку вина. Думаю, у меня припрятано несколько хороших.

Кэйли достаточно быстро осушает свою порцию. Прикончив бокал, она расслабляется, конечности больше не кажутся одеревенелыми. Глаза становятся немного стеклянными и блуждающими. Алкоголь явно ударил ей прямо в голову. Фиона не знает, с чего начать рассказ обо всем, что Кэйли пропустила. Стоит ли упомянуть, что она встречалась с Дааном? Что первая жена Марка умерла не от рака? Что Даан планировал уехать из страны? Что Оли знал о Даане? Что она поцеловала Марка?

Это кажется слишком большим грузом, чтобы сразу взвалить на нее.

Вместо этого она решает, что безопаснее всего не уводить разговор от Кэйли.

– Так скажи мне, которого из них ты бы выбрала? – спрашивает Фиона.

– Серьезно? Ты сейчас меня об этом спрашиваешь?

– Ну, мне может не выпасть другого шанса, если тебя посадят, – посмеивается она.

– Очень смешно.

– Который из них по твоим надеждам это сделал? Или, может, проще определить, кто по твоим надеждам на это не способен?

– Я была в доме Даана. – Кэйли вздрагивает. – Думаю, все вполне очевидно.

– Да, но, как я уже говорила, может, Марк его подставил.

– Ты правда думаешь, что это возможно?

– А тебе бы этого хотелось?

– Я просто хочу знать правду.

– Большой запрос от человека, так долго вравшего всем, – резко отмечает Фиона. – Прости, я не хотела показаться бессердечной, но серьезно, Кэйли. Поговори со мной. Расскажи мне.

Кэйли краснеет, ей явно неловко. Она несомненно осознает тысячи раз, когда могла рассказать Фионе, своей лучшей подруге, что происходило в ее жизни, и не сделала этого, решив все скрыть. Исключить ее. Фиона хочет знать, как Кэйли удалось растоптать свои принципы и рассудительность, выплевывать ложь, душить правду. Но опять же, это кажется немного чересчур.

– То есть, ты была замужем за Марком десять лет. Он твой настоящий муж, да? – задает Фиона более удобоваримый вопрос.

Кэйли отталкивает от себя тарелку и берет бокал.

– Они такие разные. Марк, как ты знаешь, осторожный. С одним мужчиной я пыталась сделать больше, больше и больше, пока в итоге не поняла – что бы я ни делала, я не могу сделать его счастливым. Я не могу вытеснить его боль от потери Фрэнсис. Я никогда не смогу заменить его мертвую жену. С двумя мужчинами, я уделяла каждому чуть меньше внимания, но по какой-то причине это хорошо работало. Марка, похоже, радовало, что мое счастье не полностью зависело от его, а Даан восхищался моей независимостью; ему хватило назойливых, сопливых, нуждающихся во внимании женщин. Оба получили желаемое.

– Не уверена, что это так. – Фиона округляет глаза.

– С Дааном я была сексуальной, неуловимой, фривольной. Я играла роль, проживала фантазию.

– Но лишь фантазию?

– А кто сказал, что наши фантазии менее реальны, чем настоящая жизнь?

– О, Кэйли. Ради всего святого. В этом просто нет смысла, – срывается Фиона.

– Я любила Даана. Ладно. Я любила обоих. Я не планировала. Если бы ты с ним познакомилась, ты бы поняла. – Это момент для Фионы. Она могла бы сказать, что знакома с ним. Что тоже трахалась с ним, но она молчит. Ей доставляет странное удовлетворение для разнообразия знать что-то, чего не знает Кэйли, поэтому она оставляет это при себе. Кэйли продолжает: – У него было что-то другое, что-то еще.

– Расскажи мне. Помоги мне понять. – Фиона встает долить подруге вина.

– В начале отношений мы встречались в его квартире; она была обслуживаемой, шикарной, очень похожей на отель. Это само по себе, ну, весело. Но это было не просто весело. Желание, нужда между нами были ощутимы. Когда я шла к нему, мне приходилось сдерживаться, чтобы не броситься бегом. Иногда казалось чудом, что мы удержались от секса, поднимаясь на лифте в квартиру.

Снаружи уже темно и пошел дождь. Создается впечатление, что они одни в мире. Картина кажется знакомой. Фиона с Кэйли часто делились тайнами за прошедшие годы, обменивались историями о флирте, влюбленностях и соблазнах, сексуальных завоеваниях и заигрываниях. Но кроме этого, слова Кэйли кажутся знакомыми потому, что Фиона тоже чувствовала эту спешку – это желание – когда приближалась к квартире Даана. Хотя в ее случае, чувства были односторонними. Даан никогда не приглашал ее в ресторан, не говоря уж о предложении руки и сердца.

– Значит, он был хорош? В постели? – Она не знает, зачем продолжает издеваться над собой.

– Очень хорош, – отвечает Кэйли с легкой улыбкой на губах. Воспоминания не раздавлены, даже после всего случившегося. Хоть она была прикована к батарее, голодала, терпела побои. Это невероятно. – Как только мы входили в квартиру, он прижимал меня к стене, целовал, трогал. Он хотел задрать мое платье и сразу войти в меня, но мы пытались удержаться, подождать немного дольше.

Фиона берет стакан воды. У нее так пересохло в горле, что она не может глотать.

– Опиши это мне. Чтобы я поняла.

– Нет. – Кэйли пристыженно смеется. Наконец-то ей стыдно. Но не из-за этой жадности, излишества. Ей стыдно поделиться этим с Фионой, которую она несомненно жалеет. Которая, по ее мнению, даже представить себе этого не может.

Но Фиона понимает. Она видит. Представляет это, хоть для нее это было по-другому. Он нагибал ее над кухонным столом. Она полагает, с Кэй все было не так. Он оттеснял Кэй к кровати, а когда она падала на спину, он двигался быстро, выискивая ее влагу, погружаясь в нее своим умелым языком, за секунды доводя ее до грани оргазма, зарываясь глубже, а она прижималась бедрами к его лицу, желая, чтобы он делал с ней все, что хочет, брал все, что нужно. Одежда сбрасывалась; руки, пальцы, языки повсюду: на ее сиськах, заднице, шее, талии, снова на сиськах, снова на заднице; исследующие без границ. Они не могли насытиться друг другом. Она опускалась вниз и ласкала его языком вверх-вниз, брала его в рот, сосала, вбирая его в себя. Она делала это, пока он не начинал стонать, что это лучший минет в его жизни, что он хочет кончить ей в рот. Конечно, он не стал бы. Пульсируя от желания, он входил в нее, она вздыхала, кричала, взвизгивала от полнейшего, безудержного удовольствия. Они оба были мокрыми, разгоряченными, жаждущими. Наконец, она дрожала и напрягалась, он ощущал ее полное подчинение. Потом, только потом, он кончал, глубоко погружаясь в нее.

Фионе едва удается дышать. У нее кружится голова.

47

Кэйли

У меня кружится голова. На кухне жарко, душно. Я хочу почувствовать дуновение ветра, проведя неделю в заключении и изголодавшись не только по еде, но по воздуху и надежде. Но я слишком истощена, чтобы просто встать, потянуться и открыть окно. Я полностью опустошена, измождена. Мне нужно съесть побольше спагетти. Я позволяю себе стать слабой и легкомысленной. Мне не стоило пить. Говорить вот так с Фионой, об этом, было ошибкой. Фиона странно смотрит на меня. Мы знакомы целую вечность. Я могу прочесть каждое ее выражение лица. Она выглядит взбешенной. Но это не сходится. Может, просто заинтересованной? Растерянной? Она все подбадривает меня, чтобы я продолжала. Мне стоит посвятить Фиону в это, как бы сложно мне ни давались объяснения. Она этого хочет. Если она и злится, то потому, что чувствует себя исключенной.

– Сначала все между нами с Дааном казалось восхитительным и нереальным. Я говорила себе, что это никак не связано с Марком, с моей семьей. Тайный перепихон в роскошной квартире раз в месяц. Не благочестиво, но и не беспрецендентно. Минимальное общение между встречами. Только секс. Это не должно было стать чем-то серьезным, но людей нельзя удержать. Чувства нельзя пресечь или контролировать.

– Нет, нельзя, – признает Фиона. Я улыбаюсь, благодаря ее за попытку понять.

– Он обладал властью надо мной. Это желание. Перед его силой невозможно было устоять. И оно никогда не прекращалось. Не исчезало. Даже когда я была удовлетворена, я снова хотела его. Я не могла его игнорировать. – Признавать такую личную вещь трудно, но я пьяна, и это мне помогает. – Все началось с выпивки в модном баре на крыше и, если точнее, с инцидента в туалете.

– Изысканно, Кэйли.

Я пожимаю плечами. Я знаю, как это звучит. Ужасно, но ощущалось совершенно по-другому. Казалось чем-то потрясающим.

– Я не планировала снова с ним видеться. После первого раза. Конечно, нет. Я проснулась, ожидая, что вместе с похмельем на меня накатят стыд и вина.

– И этого не случилось?

Я качаю головой: – Я выбралась из постели и постучала в двери комнат мальчиков, приготовила всем завтрак, приняла душ, поехала на работу на метро. Я делала все то же самое, что и раньше, словно ничего не изменилось. Я не чувствовала себя виноватой. Было бы легко сказать, что мне хотелось бы чувствовать вину, потому что тогда я, может быть, остановилась бы. Это было бы более нормально. Ожидаемо. Но я не думаю, что хотела бы этого. Даже сейчас.

– Даже при учете, что тебя приковали из-за этого к батарее?

Я делаю глоток вина. Я не считаю, что я на это напросилась. Я не думаю, что реакция была обоснованной или соизмеримой, но я почти понимаю ее. Кажется, понимаю.

– Когда я говорила, он слушал, – пожимаю плечами я. – Я чувствовала себя услышанной, как никогда раньше.

– Не знаю, что и сказать, – говорит Фиона. Мы молчим. Она встает, убирает тарелки, снова доливает мне вина.

– Я знала, что это неправильно. Очевидно. Правило морали номер один. Но так как это не ощущалось неправильным, сложно было поверить, что так и есть. – У меня крайне быстро колотится сердце. Признание вызывает панику или, может, воспоминание вызывает знакомое, громадное удовольствие. – Просто мне не казалось, что я поступаю неправильно. Я должна была чувствовать себя плохо, но нет.

– Полагаю, ты считала, что тебе удастся это провернуть.

– Я думала, что если никто не узнает, это не ужасно.

– Ты просто этим себя успокаивала. Тебе было удобно так думать. Вся ложь это удобно.

Я ощущаю болезненное нытье синяков под одеждой, пульсирующую боль в руке. Все было не так просто. Это гораздо больше. Могу ли я заставить Фиону понять? У меня вырывается: – Дело в том, что в браке, во всех отношениях мы иногда поступаем плохо. Мы не правы, мы совершаем ошибки. Жизнь полна маленьких, неприятных моментов, незначительных, как песчинки, но когда они начинают накапливаться, нагромождаться, из них собираются целые пляжи боли. Я не хотела жить в таком браке, полном крохотных неудач с моей стороны, с его. Наверное, я выбрала двойную жизнь, чтобы придать блеска обеим.

– Но ни одна не была настоящей.

– Они казались настоящими, – настаиваю я.

– Ты не можешь заполучить все сразу.

– Но я смогла. На время, но смогла. – Мы сидим в тишине. Это напоминает мне об ожидании стука печатной машинки за дверью, и мне становится неуютно. – Я хочу подышать свежим воздухом. Я слишком много времени была в помещении. Мы можем пройтись?

Фиона выглядывает на улицу, где ветер раскачивает ветки в саду, хлестая ими воздух. Слишком темно, чтобы разглядеть море, но мы слышим шум разбивающихся волн. Погода враждебная. Я пойму, если она откажется. Она улыбается и подскакивает.

– Конечно.

48

Даан

Даан едет в аэропорт, когда ему звонят; паспорт в кармане пиджака, его компактный чемодан Tumi, размером для ручной клади, аккуратно спакован. Ему нужно спешить, он не может допустить задержек. Если все пойдет хорошо, он организует доставку остальных своих пожитков. Если ему придется их оставить, он всегда может начать с чистого листа. Это просто вещи. Костюмы, рубашки, туфли, дерьмо. Это все ненастоящее.

Не настолько, какой была она.

Кто бы ни пытался до него дозвониться, не сдается. Телефон звонит, пока звонок не прерывается, а потом снова оживает. Ему все равно, кто это. Он не хочет ни с кем разговаривать.

Она исчезла. Это гребаный бардак. Все это. Он хочет оставить все это позади. Боль, унижние. Хочет выбраться из этой страны, пока может. Оставить все за плечами.

Звонят с незнакомого номера, а он на них никогда не отвечает. Это всегда какой-то мошенник, пытающийся сказать ему, что он пережил несчастный случай и ему положена компенсация, или какой-то идиот, спрашивающий о его впечатлениях о походе в ресторан. Вся его жизнь теперь напоминает автокатастрофу, ведь его развела самая лживая изменщица в мире. Он едва может вспомнить, когда для него имело значение, что он ел, не говоря уже о том, кто подал ему еду и какой была атмосфера. Той жизни больше нет. Она ее уничтожила. Дважды. Один раз, когда сотворила из себя идеальную женщину и обманом влюбила его в себя. А теперь это. Унижение, злость, разочарование прожигают его. У него нет выбора. Ему нужно сбежать.

Неизвестный номер может принадлежать детективу Клементс или Марку Флетчеру. Он решает, что кто бы это ни был, от них будут только проблемы. Он не хочет больше проблем. Он не хочет разговаривать с детективом-констеблем, будучи на территории Англии. Ему будет лучше, когда он вернется в семейный оплот в Нидерландах. Там он будет под защитой. Он полагает, это может оказаться его начальник, который уже должен был получить его письмо с заявлением об увольнении. Не то чтобы он хотел это делать. У него не было выбора. Она лишила его выбора. Может, он мог бы попросить о релокации. Но в какой-то момент ему бы пришлось встретиться с остальными. Объяснять, что у его жены был еще один муж. Это слишком унизительно. Лучше просто исчезнуть.

49

Кэйли

Хоть я в последнее время мало двигалась, из-за чего мои конечности кажутся одновременно хрупкими и тяжелыми, колени практически подгибаются подо мной, пройтись снаружи чрезвычайно приятно. Мы отправляемся вниз по склону, следуя по тропе, ведущей вдоль края скалы. Это поразительно придает сил – наслаждаться свободой, которую я никогда действительно не понимала и не ценила, пока ее у меня не отняли. Я думаю об Оли и Себе, как я позвоню им, а потом позвоню в полицию. Мне нужно сделать обе эти вещи завтра, но сейчас мне нужно прояснить голову. Ветер вздымает мои волосы. Меня даже не волнует дождь, падающий на лицо.

Мы с Фионой несколько раз в прошлом ходили по этому маршруту, поэтому мы без обсуждений направляемся в эту сторону. Но мы никогда здесь не ходили ночью. По узкой, извилистой тропе сложнее пробираться в темноте, а земля под ногами скользкая. Вино, наверное, тоже не помогает. Фиона настояла, чтобы мы взяли с собой еще одну бутылку. Я потянулась к банке диетической «Колы», но она переспорила меня. Мне, наверное, нужно притормозить, но я на той стадии опьянения, где мои желания и нужды перевешивают мои мысли и рассуждения. Я делаю глотки из бутылки, иногда вспоминая предложить ее Фионе. Но она просто улыбается: «Она вся твоя. После всего, тебя никто не может винить, что ты хочешь расслабиться». Вино размягчает мне плечи, приподнятые аж до ушей, оно также развязывает мне язык.

– Он не спрашивал, замужем ли я, а я не знала, как ему об этом сказать. Я не осмеливалась, боясь, что он порвет со мной. Потому что конец был бы хуже всего. Или так мне казалось. – Я вздыхаю. Я не уверена, что она это слышит. Вероятно, вздох заглушает звук разбивающихся где-то под нами волн. Я поскальзываюсь. На мне пара старых потрепанных кроссовок Фионы. Когда мы выходили из дома, я нашла их под скамьей у двери и всунула в них ноги, не потрудившись нормально их зашнуровать.

– Упс. Тебе нужно быть осторожнее, – говорит она, подхватывая меня за руку. У нее крепкая хватка. Она сможет меня удержать. Обезопасить.

– Я никогда не думала, что это продлится. Каждую нашу встречу я считала последней. Говорила себе, что так должно быть. Но я просто не могла ему отказать.

– Хрень это, – перебивает Фиона. – Полнейшая гребаная хрень. – Я моргаю, удивленная ее взрывом. В наших отношениях мы иногда указываем друг другу на ошибки. Я часто оказывалась в неловком положении, где мне приходилось говорить Фионе, что ее последняя интрижка ни к чему не ведет, например, но я удивлена ее злобой, звучащей в ее ругательствах в данный момент, во время этого сокровенного признания. – Ты наверняка тысячи раз могла отказать ему. Прежде, чем в первый раз вошла в ресторан на свидание с ним, прежде, чем села за его столик или согласилась на второй бокал вина, села в такси, вошла в лифт, улеглась к нему в кровать. Прежде, чем пошла с ним к алтарю, в конце концов.

– Ну, да.

– Но ты этого не сделала.

– Нет, не сделала. – Мне не стоит удивляться гневу Фионы. Ярость посыпется на меня со всех сторон. От моих сыновей, братьев, матери. Мне нужно быть готовой к этому. Вынести его. Я вспоминаю момент, когда легла с ним в постель. И после, виды на Тауэр, Лондонский мост и «Белфаст», которыми я наслаждалась сквозь окна нашей квартиры. Это места, куда я водила мальчиков. Ходила с ними кругами все больше угасающего интереса. Вороны, убийства, битвы – ничто не заинтересовало их так, как может увлечь видео на YouTube.

– Ты была пьяна? – спрашивает Фиона. Теперь дождь цепляется за нас обеих, не сильный, но настойчивый. Создает пленку, похожую на целлофан, будто разделяющую нас. Мокрые волосы лезут мне в глаза, но я держу своей здоровой рукой вино, поэтому не могу убрать их. Фиона настаивает: – Ты была пьяна, когда в первый раз переспала с ним? Когда начала все это?

Я смотрю на бутылку в своей руке и осознаю, что очень пьяна сейчас. Все размыто. Я нетвердо стою на ногах. Я мягко выпускаю бутылку, и она падает на мягкую землю. Фиона не замечает этого в темноте. Я призываю правду: – Нет, я не была пьяна. Я не могу оправдываться этим. Отчасти мне хотелось бы. Люди бы тогла лучше это понимали. Им было бы легче простить, но я не была пьяна – или, даже если была, это не вина алкоголя, а что-то большее. Может, возможность. Может, неизбежное.

– Ты пожадничала. – Фиона повышает голос, чтобы я услышала ее сквозь шум моря и ветра.

– Да, так и есть, – признаю я. Потому что это правда. По сути. Я пожадничала.

– Я не понимаю. У тебя был постоянный партнер в жизненных приключениях в лице Марка, но тебе этого было мало. Тебе надо было загрести себе еще одного.

– Ну, я не так это воспринимаю. Я…

– Нельзя жить две жизни сразу. Ты всего один человек. Одно тело. Ты должна выбрать одну. Почему тебе одной не хватило? Тупая ты сука. У тебя уже все было. – Фиона бросает оскорбление с улыбкой, но я не могу притворяться, что она не пытается на меня наехать. Она явно не просто запуталась. Она не кричит, чтобы перекричать шум моря, она делает это потому, что по ее мнению меня нужно отчитать. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней, это меньшее, что я могу сделать. В прошлом я много раз видела, как Фиона выходит из себя. Она воплощение огненной рыжей бестии. И все же меня шокирует, что ее лицо искажено гневом почти до неузнаваемости. – Ты хоть представляешь, какая свобода в том, чтобы просто отправить сообщение, простое гребаное сообщение о своих мыслях, не задумываясь по два, три, четыре раза, как он это может истолковать?

– Чего? – спрашиваю я.

– Когда ты замужем, понятие «слишком сильный напор» уже не существует, не так ли? Ты не можешь быть сумасшедшей навязчивой женщиной. Это такая чертова роскошь. Ты знаешь, как тебе повезло, что ты могла быть полностью, на сто процентов собой, потому что в этом суть брака?

– Ну, не для меня, – замечаю я. Она яростно фыркает. Она в бешенстве, но, задумавшись на мгновение, она должна понять, что у меня в браке никогда этого не было. Наоборот. Наличие двух мужей стоило мне возможности быть собой.

– С которым из них ты планировала состариться? Или ты собиралась ковылять на ходунках между ними туда-сюда?

– Я не знаю, – запинаюсь я. – Я не думала о таком далеком будущем.

– Да ты вообще не думала, а? Как насчет периодов болезни? Кто за тобой ухаживал? Один из них, это уж точно. Ты никогда не была одна. Тебе никогда не приходилось выползать из кровати и тащиться в аптеку за салфетками и парацетамолом. Они, наверное, считают, что ты очень милая, когда вся в соплях, да?

Очевидно сейчас не время говорить ей, что я ни разу не заболевала так, чтобы валяться в кровати, за последние четыре года. Матерям редко выпадает шанс разболеться в постели; матерям с двумя мужьями он вообще не предоставляется. Мне нужно было продолжать.

– Когда ты болела, я приносила тебе куриный бульон. И ходила в аптеку, – напоминаю я ей.

Это правда – иногда Фиона была мне как третий ребенок. Я все бросала, чтобы помочь ей. Как она сделала бы для меня. Даже теперь. Не так ли? Сейчас она злится на меня, но мне просто нужно перетерпеть шторм. Она простит меня. Конечно, простит. Зачем еще ей спасать меня и привозить в безопасность?

– Мне тяжело с этим, Кэйли. Потому что я не знаю, кто ты. Что ты думаешь и чувствуешь, что ты говоришь, что ты делаешь. В тебе нет ничего последовательного! А без последовательности ты ничто. С таким же успехом можешь умереть. – Я отшатываюсь от нее. Это просто выражение, говорю я себе. Люди так говорят, но не имеют этого в виду. Только вот всю прошлую неделю мне это казалось настоящей возможностью. С таким же успехом я могла умереть. Как она может мне такое говорить? Она уничтожающе смотрит на меня и добавляет: – Ты не можешь быть в двух командах сразу. Тебе нужно выбрать сторону. Скажи, которого ты любила больше?

– Я не понимаю, почему это имеет значение. Не то чтобы мне доведется выбирать между ними. Один меня похитил. Другой без сомнений так же сильно меня ненавидит. Я не смогу спасти ни одни отношения.

– Просто выбери одного! – кричит она.

– Я шла на неизмеримые риски ради Даана, потеряла друзей ради него. Это показывает мою любовь к нему.

– Ты не знаешь, что такое любовь.

– Но я знаю. В два раза больше. Я люблю обоих.

– Так нельзя.

– Я знаю, но кто это решил?

Она вскидывает руки и на секунду я думаю, она меня ударит. Вместо этого она дергает себя за волосы. Полагаю, она пытается заставить меня выбрать, чтобы мне стало легче. Чтобы я посмотрела правде в лицо. Я жутко ее раздражаю. Мы стоим у края скалы, промокшие насквозь, разгневанные, растерянные. Я представляю, как от меня уходит Даан, и чувствую вещи, по которым буду скучать. Они ударяют меня словно брошенные камни. Его громкий, низкий, протяжный смех, его забавные истории, обещание полного неожиданностей, счастливого будущего рядом с ним. Потом я думаю о Марке. О его гордости за своих детей, его твердой, надежной рабочей этике, о его искреннем интересе к земле, о нашей истории. У меня будто ломаются кости.

– Марк, – вырывается у меня. – Марк, Оли и Себ перевешивают Даана. Наверное, всегда так было. Я так и не смогла оставить их. Я рада, что меня похитил Даан. Я выбираю Марка.

– Ага, хорошо, я рада, что мы это прояснили. Наконец-то.

Темнота ночи, шум разбивающихся волн, хлест ветра выбивают из колеи, дезориентируют. Она дышит так же быстро и поверхностно, как я. Но на ее лице мелькает что-то похожее на торжество. Мы смотрим друг на друга словно впервые.

И, наверное, в каком-то смысле так и есть.

Мы видим настоящую сущность друг друга. Тяжело сказать, кто из нас больше разочарован, исполнен отвращения.

– Ты видишь, что ты натворила? – спрашивает она. – Ты пыталась вести две жизни параллельно и укоротила одну свою. Вроде как растратила их, понимаешь? У тебя закончилось время. Ты это понимаешь?

Я ощущаю силу толчка за наносекунду до того, как предугадываю его или понимаю. Я не знаю, почему до меня так долго доходило. Из-за вина? Чего-то в вине? Уже слишком поздно. Колени подгибаются подо мной, и я лечу. Поросший травой край скалы, черное море внизу сливаются в одно целое. Я кручусь и кручусь. Это длится долю секунды. Вечность. Я падаю. Мне конец.

50

Фиона

Она быстро возвращается в дом. У нее кружится голова. Мутится. Она начинает глубоко дышать. Сейчас неподходящий момент поддаваться эмоциям. Она была так осторожна все это время. Она не может оступиться на таком позднем этапе.

Она ожидала, что глаза Кэйли округлятся от ужаса и боли, лицо исказится. Она думала, наступит момент осознания, когда она будет молить о спасении. По крайней мере ради мальчиков. Но она этого не сделала. Она таращилась широко раскрытыми глазами (наконец-то!), осознавая, что она сделала и что это значило, а это только показывает, насколько она эгоистична. Была. Ей можно использовать прошедшее время. Кэйли должна была хотеть выжить, хотя бы ради мальчиков.

Сука.

Она выглядела почти умиротворенной. Фиону раздражает, что Кэйли обрела покой. Она не этого добивалась.

И все же по крайней мере она знает, кого из двоих Кэйли хотела бы удержать. А это она в итоге ценила больше всего. Как Фиона и догадывалась. Ей доставляло некое удовлетворение, что она угадала правильно. Что знала Кэйли лучше, чем она сама. Фиона обо всем догадалась много месяцев назад. Люди всегда думают, что она мало знает о близости, потому что она никогда не была замужем – это так оскорбительно, так снисходительно – она знает больше о них всех, чем они сами.

Фиона внимательно, но торопливо собирается. Убирает все следы ее – не говоря уже о Кэйли – присутствия этим вечером. Потом она возвращается в Лондон. Она не выпила ни капли алкоголя. Она очень внимательно за этим проследила. Не то чтобы она прикоснулась бы к вину, конечно. Не после того, что она туда подсыпала, чтобы замедлить реакцию Кэйли. Поездка должна занять чуть меньше трех часов. Она хочет поспешить, но заставляет себя не превышать скоростные ограничения всю дорогу; она не может попасться на камеру.

К этому времени детектив-констебль Клементс уже должна была обыскать здание Даана. С ее стороны было бы халатностью этого не сделать, ведь Фиона рассказала ей об измене Даана, о том, что он искусный лжец. Они должны были найти комнату. Ну, Фиона не смогла бы вечно держать ее в тайне. Кэйли начинала бунтовать. Выходка с гипсокартоном, этот раздражающий лязг цепей. Фиона не могла до бесконечности опаивать ее и морить голодом, поэтому возникла необходимость действовать. Когда они исследуют улики, на пустых бутылках и обертках обнаружатся отпечатки Даана. Когда они обыщут его квартиру, там найдется чек десятидневной давности на покупку цепи, стяжек и пластмассового ведра в B&Q за наличные, который она подбросила. Наконец, если они поищут достаточно хорошо – а Клементс так и сделает, потому что Фионе она показалась дотошной – они найдут телефоны Ли и Кэй, спрятанные в шкафу Даана.

Фиона украла протеиновые батончики и бутылки воды с его кухни, не в последний визит к нему, а в предпоследний. Вся эта авантюра потребовала большого планирования. Фиона очень гордится собой, как тщательно она все продумала. Как все предусмотрела. Кэйли всегда считала себя умнее, потому что работала бизнес-консультантом, а еще вертела двумя мужьями, но на деле Фиона перехитрила ее. Черепаха и заяц[11].

Однако Фиона не адвокат, а загуглить можно только определенное количество вещей, чтобы не вызвать подозрений, поэтому она не уверена, является ли такое количество доказательств косвенным или весомым. Она думает, Даана арестуют и отправят под суд за похищение Кэйли. Конечно, есть вероятность, что он уже уехал из страны, но это тоже не будет смотреться хорошо. Он, естественно, будет заявлять о своей невиновности и наймет невероятно хитрых адвокатов, которые затянут его дело об экстрадиции в Англию; даже если ему придется явиться перед судом, его могут и не приговорить, опять же, из-за хороших адвокатов. Без тела будет сложно построить дело, грозящее ему долгим тюремным сроком. Но тело может и обнаружиться. Фиона предполагает, труп Кэйли в какой-то момент выбросит на берег. Она уже сказала детективу, что Даан бывал в ее пляжном коттедже, поэтому полиция решит, что он вернулся в знакомое место, чтобы избавиться от Кэйли. Он, конечно, никогда там не был. Ничего такого близкого, тесного между ними не было. Это все равно не проблема. Она подбросила туда достаточно вещей, чтобы убедить присяжных в его присутствии там. Запонка, чья пара все еще лежит в его квартире, стакан с отпечатками его губ и пальцев, его зубная щетка, трусы. Мелочи, которые она стащила у него дома, оставшись на ночь в субботу.

Фиона улыбается, уверенная, что Даана привлекут к ответственности за похищение и убийство Кэйли. Да, он может нанять адвоката, избавящего его от длительного заключения, или может сгнить в тюрьме. Кто знает? Кого это волнует? Это не имеет значения. Даже если он отделается несколькими годами, его репутация будет уничтожена. Остаток жизни его будут преследовать скандал и стыд. Запятнают его. Люди будут его сторониться, шептаться о нем за его спиной. Он больше не будет золотым мальчиком. Мужчиной мечты. Может, в будущем он дважды подумает перед тем, как беспечно заниматься внебрачным сексом; случайным, безразличным сексом с питающими надежды женщинами. Потому что это жестоко. Порочно. Ему нужно было преподать урок.

Фиона сжимает руль так сильно, что костяшки пальцев стали почти прозрачными. Она вспоминает, как Кэйли описывала эту всепоглощающую похоть, ее самодовольное описание своей отстраненности, возбуждавшей Даана. Ему хватило «назойливых, сопливых, нуждающихся во внимании женщин», не так ли? Что ж, теперь ни одна женщина не будет ему докучать. Он будет окутан дурной славой и подозрением.

И еще есть Марк. А что с Марком? Кэйли в итоге выбрала его, но не смогла удовольствоваться им, когда была возможность. Глупая девчонка. Ну, Фиона очевидно оказала Марку услугу. Да, ее немного ошарашила путаница с причиной смерти Фрэнсис. Это все усложнило, чуть не направило полицию по ложному следу. Но это сгладится доказательствами против Даана. Фиона планирует помочь Марку наладить жизнь после всего. Она медленно, но уверенно исцелит его разбитое сердце. Фиона не собиралась занимать место Кэйли в жизни Марка, ей казалось, он слишком предан подруге. Но любопытно, что могут породить боль и предательство. Он поцеловал ее! Она не хотела прерывать поцелуй. Теперь она вспоминает его губы: теплые, мягкие, настойчивые. Да, настойчивые. Он хочет ее. Нуждается в ней. Он пока еще не влюблен, конечно. Она не идиотка! Но он заинтересован. Поцелуй демонстрирует интерес. Кроме того, ему нравится, когда у мальчиков есть мать. Это сработало для Кэйли, еще тогда. Он не из тех мужчин, которые хорошо справляются сами. В подходящий момент Фиона проявит себя. Утешит мальчиков, проведет их через следующие этапы их жизней: экзамены, университеты, отношения. Однажды она станет бабушкой! Она прямо слышит голос Марка: «Ты очень хорошо повлияла на мальчиков. Я не знаю, что бы мы без тебя делали».

Да, она станет мачехой Оли и Себа, женой Марка. В третий раз ему повезет! Она будет терпеливой, осторожной, но провернет это. Разве она не доказала, что все возможно, если на этом сконцентрироваться? Она рада, что Кэйли все же выбрала Марка. Ей доставляет огромное удовольствие осознание, что она получит именно то, чего в итоге действительно хотела Кэйли.

В итоге ей достанется одна из жизней Кэйли.

Фиона действительно продумала все, потому что у нее было предостаточно времени. Она знала о двоебрачии Кэйли еще до Рождества. Она была у Даана, он только что закончил свое «трах, бах, спасибо, мадам», на кухне и намекал, что ей пора. Когда он отлучился в туалет, она воспользовалась шансом порыскать в квартире. Она начала подозревать, что у него есть жена или партнерша, и хотела найти доказательства. Если точнее, она хотела убедиться в своей неправоте, но даже тогда сомневалась, что ошибается. У таких всегда обнаруживается жена. Часть ее всегда ожидала наличия жены. Хотя она не ожидала, что это будет Кэйли. Ей действительно хотелось умереть в тот момент, когда она узнала. Шкаф, полный женской одежды, доказал, что у него кто-то есть, а свадебная фотография у кровати показала, кто именно. Ее парализовало от шока и стыда. Она хотела свернуться калачиком и перестать дышать.

Она следила за Кэйли неделями. Наблюдала за каждым ее шагом, чтобы убедиться. Это казалось таким невероятным, должно было быть другое объяснение. Близнецы, разлученные при рождении, казались и то вероятнее, чем двойная жизнь. Но проследив за ней от дома к дому на протяжении недель, месяцев, у Фионы не осталось сомнений, она начала понимать, что это Кэйли должно быть стыдно. Это она должна перестать дышать.

Изначально она не планировала убивать Кэйли. Убийство это крайняя мера. Просто хотела преподать ей урок. Заставить подумать о содеянном. Но она не хотела думать. Не хотела признавать вину! Все это блеянье! Эти оправдания. Всю неделю. Это сводило Фиону с ума. Она собиралась наказать Кэйли за то, что она украла у нее Даана. За ее жадность, за то, что заграбастала двух мужей, когда Фиона не получила ни одного. Она думала, Кэйли придет в себя, бросит Даана и, может, он прибежит к Фионе. Но Кэйли не хотела выбирать одного, какой бы голодной, избитой или напуганной ни была.

А потом Марк поцеловал ее.

Она сблизилась с мальчиками.

Все изменилось.

Было ясно, что у нее нет шансов с Дааном, он был холоден и безразличен с ней. Он любил Кэйли, но Марк двигался дальше – на удивление быстро. Она не хотела считать себя его способом отвлечься – а кто бы хотел? – но она уже достигла определенного возраста, у нее заканчивалось время, ей не нравилось встречаться с женатыми мужчинами, поэтому варианты были ограничены. Если бы она позволила Кэйли жить и просто испортила Даану репутацию, она все равно могла остаться одна, потому что Марк, возможно, простил бы Кэйли. Он же такой добросердечный. До ужаса! Она не могла рисковать.

Марк заслуживает счастья.

Фиона хочет быть счастливой.

Кэйли была счастливой дважды. И, подумала Фиона, этого достаточно.

Благодарности

Спасибо Кейт Миллс, моему абсолютно гениальному редактору и издателю. Ты представляешь собой уникальное сочетание выдержки, энтузиазма, добросовестности и смекалки. Мне невероятно с тобой повезло. То же относится и к Лисе Милтон. Как восхитительно, что такая чудесная, мудрая женщина возглавляет HQ. Работать с вами одно удовольствие, правда.

Спасибо Чарли Редмейну за то, что он такой вовлеченный, вдохновляющий и инициативный генеральный директор.

Я так рада, что работаю с лучшей командой, которую только могла представить. Я очень ценю и благодарна за талант и преданность каждого человека, поучаствовавшего в создании этой книги. Я знаю, что вы все работаете с любовью, проницательностью и первоклассным профессионализмом. Спасибо огромное всем вам. Анне Деркач, Флисс Портер, Харриет Уиллиамс, Софи Калдер, Иззи Смиту, Джоанне Роуз, Клэр Бретт, Бекке Джойс, Ребекке Фортуин, Бекки Хили, Даррену Шоффрену, Келли Вебстер, Агнес Ригу, Айслинг Смит, Эмили Йолланд, Кейт Оукли, Аннеке Сандхер, Анне Сикорске, Лауре Мейер и Абду Мохаммеду Али. Эта книга посвящается Абду, потому что без него она бы не существовала!

Я хочу послать огромную благодарность через моря чудесным командам, публикующим мои книги по всему миру. Вы действительно осуществляете мои мечты. Спасибо Сью Брокофф, Адаму ван Ройену, Натике Палке, Лориане Сачилотто, Маргарет Марбери, Николь Бребнер, Лео Макдональду, Ребекке Сильвер, Лии Ферроне, Карине Нунстедт, Селин Гамильтон, Паулине Риччиус, Анне Хоффман, Юджину Эштону, Олинке Нелл и Раулю Дикситу. Со многими мне только предстоит познакомиться, но я так благодарна всем потрясающим профессионалам по всему миру, дарящим любовь и внимание моим книгам. Это до смешного восхитительно. Спасибо.

Спасибо всем читателям, блогерам, рецензентам, продавцам, библиотекарям и коллегам авторам, поддержавшим эту книгу.

Спасибо Джимми и Конраду за то, что выдержали еще один год жизни с автором! Я знаю, в этом есть свои сложности, но я надеюсь, мы можем согласиться, что – в целом – с моими странностями жить можно. Люблю вас.

Примечания

1

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремитской и чья деятельность в России запрещена.

2

Жареная рыба с картошкой-фри

3

Менаж а труа, фр. – семья (любовь) втроем

4

Известный небоскреб в Лондоне.

5

Разновидности бокалов для шампанского: флют – высокий и узкий, шале – плоский, иногда его называют бокал-блюдце.

6

Британский легкий крейсер, переоборудованный в музей, перманентно пришвартованный на Темзе возле Тауэрского моста.

7

Название густого смога, имеющего желто-черный цвет.

8

Так как в британских школах оценки выставляются буквами по восьмибалльной шкале, имеются в виду две высших оценки.

9

Сленговое выражение от английского акронима MILF, расшифровывающегося вульгарно, и обозначающего сексуально привлекательную зрелую женщину.

10

Свадебная традиция, согласно которой на невесте в день свадьбы должно быть что-то старое, новое, взятое взаймы и голубое. Каждая из четырех деталей имеет символическое значение.

11

Отсылка к басне Эзопа с таким же названием.

Content

Адель Паркс
Двое

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Благодарности

Примечания