Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Под маской

© Перевод. А. Руднев, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Тайна закладной Рэймонда

Джона Сайрела из «Ежедневных новостей Нью-Йорка» я впервые увидел у себя дома — он стоял перед распахнутым окном и глазел на город. Было около шести вечера, зажигались первые фонари. Вся 33-я улица выглядела сплошной линией ярко освещенных зданий. Он был невысок ростом, но благодаря прямоте осанки и гибкости движений его прекрасное сложение вполне можно было назвать атлетическим. При нашей первой встрече ему было двадцать три года, а он уже занимал должность репортера. В нем не было приторной «красивости»: лицо было чисто выбрито, а форма подбородка ясно указывала на сильный характер. Его глаза были карими.

Когда я вошел в комнату, он медленно повернулся и обратился ко мне, манерно растягивая слова:

— Мне кажется, я имею честь говорить с мистером Эганом, шефом полиции?

Я кивнул, и он продолжил:

— Мое имя Джон Сайрел, и — я буду говорить без обиняков — мне необходимо узнать все, что можно, об этом деле с закладной Рэймонда.

Я уже было хотел ему ответить, но он жестом попросил меня молчать.

— Несмотря на то, что я работаю в штате «Ежедневных новостей», — продолжил он, — здесь я нахожусь не в качестве представителя газеты.

— Ну а я здесь нахожусь, — холодно перебил я, — не для того, чтобы рассказывать о внутренних делах полиции любому прохожему или репортеру. Джеймс, проводите джентльмена к выходу.

Сайрел молча развернулся, и вскоре я услышал его шаги в прихожей.

Но этой встрече не суждено было стать последней, как покажут дальнейшие события.

На следующее утро после того, как я познакомился с Джоном Сайрелом, я поехал к месту преступления, о котором шел наш разговор. В поезде я достал газету и прочитал отчет о преступлении и последовавшей за ним краже:

«СЕНСАЦИЯ!»

«Ужасное преступление в пригороде!»

«Что думает мэр по поводу разгула преступности?»

«Утром 1 июля в городском пригороде было совершено преступление и произошла серьезная кража. Убита мисс Рэймонд, а рядом с домом найдено тело слуги.

Мистер Рэймонд (проживающий на озере Сантука) в среду на рассвете был разбужен криком и двумя револьверными выстрелами, донесшимися из комнаты его жены. Он попытался открыть дверь, но она не открывалась. Он был практически уверен, что дверь была заперта изнутри, но неожиданно она открылась нараспашку, и он увидел комнату, в которой все было перевернуто вверх дном. В центре комнаты на полу лежал револьвер, а на постели жены красовалось кровавое пятно, по форме напоминавшее отпечаток ладони. Жена исчезла, но при более внимательном осмотре комнаты под кроватью он обнаружил свою дочь, без признаков жизни. Окно было разбито в двух местах. На теле мисс Рэймонд обнаружили пулевую рану, ее голова была страшно обезображена неким острым предметом. Вне дома нашли тело слуги с пулевым ранением в голову. Миссис Рэймонд до сих пор не обнаружена.

Все в комнате было перевернуто. Ящики бюро выдвинуты, словно убийца что-то разыскивал. Шеф полиции Эган в данный момент находится на месте преступления, и т. д.».

Когда я дошел до этого места, кондуктор объявил: «Сантука!» Поезд остановился, я вышел из вагона и пошел к дому. На крыльце я встретил Грегсона, который считался у нас самым способным детективом. Он передал мне план дома и попросил на него взглянуть, не откладывая.

— Тело слуги нашли вот здесь, — показал он, — его звали Джон Стэндиш. Он служил в доме 12 лет и никогда ни в чем не был замечен. Недавно ему исполнилось 32.

— Пулю, которой он был убит, не нашли? — спросил я.

— Нет, — ответил он и продолжил: — Ну ладно, вы лучше идите и посмотрите сами. Кстати, тут ошивался один тип, который очень хотел взглянуть на тело. Когда я отказался разрешить ему войти в дом, он пошел туда, где застрелили слугу, и я видел, как он встал на колени и стал что-то искать в траве. Спустя несколько минут он встал и пошел к дереву. Затем подошел к дому и снова попросил показать ему тело. Я сказал, что он увидит его при условии, что тотчас же после этого отсюда уберется. Он согласился. Войдя в комнату, он снова встал на колени, заглянул под кровать и тщательно все осмотрел. Затем подошел к окну и внимательно исследовал разбитое стекло. Наконец сказал, что полностью удовлетворен, и удалился к гостинице.

Исследовав комнату вдоль и поперек, я обнаружил, что для разгадки тайны я мог бы с таким же успехом все это время смотреть на мельничный жернов. Завершив расследование, я пошел в лабораторию к Грегсону.

— Полагаю, вы уже слышали о закладной? — спросил он, спускаясь со мной рядом по лестнице. Я ответил отрицательно, и он рассказал мне, что из комнаты, в которой была убита мисс Рэймонд, исчезла весьма ценная закладная. В ночь перед убийством мистер Рэймонд положил закладную в ящик, откуда она исчезла.

На обратном пути в город я опять встретил Сайрела, и он дружелюбно мне поклонился в знак приветствия. Мне стало немного стыдно за то, что я так бесцеремонно выставил его из дома. Войдя в вагон, я обнаружил, что единственное свободное место находилось рядом с ним. Я сел и попросил прощения за свою позавчерашнюю грубость. Он и не думал обижаться на меня, и, поскольку больше говорить было не о чем, мы продолжили свой путь в молчании. Наконец я решил спросить:

— Что вы думаете о деле?

— В данный момент я ничего о нем не думаю. У меня не было времени на размышления.

Нисколько не обескураженный, я попробовал снова:

— Узнали что-нибудь новое?

Сайрел засунул руку в карман и продемонстрировал пулю. Я изучил ее.

— Где вы это нашли? — спросил я.

— Во дворе, — коротко ответил он.

Я снова откинулся на сиденье. К городу мы подъехали уже ночью. Первый день моего расследования нельзя было назвать удачным.

Следующий день оказался нисколько не успешней предыдущего. Моего приятеля Сайрела в доме не было. В комнату к мистеру Рэймонду вошла горничная и, нисколько не стесняясь меня, заявила, что желает отказаться от места.

— Мистер Рэймонд, — сказала она, — ночью за окном я слышала подозрительный шум. Я вовсе не хочу уходить, но это действует на нервы!

Это было все, что произошло в тот день, и домой я вернулся совершенно разбитым. На утро следующего дня я был разбужен горничной, которая принесла телеграмму. Открыв ее, я обнаружил, что она от Грегсона. «Поторопитесь, — прочитал я, — изумительные новости». Я поспешно оделся и первым же поездом приехал в Сантуку. На перроне меня уже поджидал Грегсон. Не успел я усесться в его маленький автомобиль, как он сразу же принялся рассказывать, что произошло.

— Ночью кто-то проник в дом! Вы, наверное, знаете, что мистер Рэймонд попросил меня переночевать в доме? Ну так вот, около часа ночи, мне захотелось пить. Я пошел в холл, чтобы налить воды, и, выходя из комнаты (а я лег в комнате мисс Рэймонд), я услышал, что в комнате миссис Рэймонд кто-то ходит! Удивившись, что мистер Рэймонд бодрствует в такое время суток, я прошел в гостиную, чтобы узнать, в чем дело. Я открыл дверь комнаты миссис Рэймонд… Тело мисс Рэймонд лежало на диване. Возле него на коленях стоял человек. Его лица я не видел, но по фигуре смог точно определить, что это не мистер Рэймонд. Я продолжил наблюдение; он бесшумно встал и я увидел, как он открыл бюро, что-то оттуда достал и сунул в карман. Развернувшись, он увидел меня, а я его: это был какой-то неизвестный мне молодой человек. Издав крик ярости, он бросился на меня, но я уклонился, поскольку у меня с собой не было оружия. Он схватил тяжелую индейскую дубинку и наотмашь ударил меня по голове. Я издал крик, который, должно быть, разбудил весь дом — и больше я ничего не помню, вплоть до того момента, когда очнулся и увидел склонившегося надо мной мистера Рэймонда.

— Как выглядел этот человек? — спросил я. — Вы узнали бы его, если бы встретились с ним еще раз?

— Думаю, нет, — ответил он. — Я видел его только в профиль.

— Единственное объяснение, которое я могу дать, заключается в том, — сказал я, — что убийца находился в комнате мисс Рэймонд, и когда она зашла в комнату, он на нее напал, нанеся ей глубокие раны. Затем прошел в комнату миссис Рэймонд и похитил ее, не забыв сперва застрелить мисс Рэймонд, сделавшую попытку приподняться. На улице ему встретился Стэндиш, который попытался его остановить, и был за это убит.

Грегсон улыбнулся.

— Это решение неправдоподобно, — сказал он.

Около дома я увидел Джона Сайрела, который кивком отозвал меня в сторону.

— Пойдемте со мной, — сказал он, — и вы узнаете нечто, что может оказаться для вас полезным.

Извинившись перед Грегсоном, я пошел вслед за Сайрелом. Он начал говорить, как только мы скрылись в аллее.

— Давайте предположим, что убийца — или убийцы — благополучно сбежали из дома. Куда же они направятся? Естественно, им нужно скрыться, и как можно дальше. И куда же они пойдут? Недалеко отсюда находятся только две железнодорожные станции, Сантука и Лиджвилль. Я установил, что Сантукой они не воспользовались. То же самое установил Грегсон. Далее, я предположил, что они направились к Лиджвиллю. Грегсон этого не сделал — заметьте, вот в чем разница! Прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками. Я прошел по прямой отсюда до Лиджвилля. Поначалу мне не попалось ничего интересного. Но мили через две, в болотистой низине, я нашел следы. Там было всего три отпечатка, и я сделал слепки. Вот они. Как видите, этот след принадлежит женщине. Я сравнил его с ботинками миссис Рэймонд. Они совпадают. Остается еще пара. А вот они уже принадлежат мужчине.

Пулю, найденную мной на месте убийства Стэндиша, я сравнил с одним из оставшихся патронов в том револьвере, что был обнаружен в комнате миссис Рэймонд. Они идентичны. Из револьвера был сделан только один выстрел, и гильзу я нашел только одну, поэтому я сделал вывод, что стреляла из револьвера либо мисс, либо миссис Рэймонд. Я предпочитаю думать, что это была миссис Рэймонд, потому что именно она спаслась бегством.

Итак, подводя итоги и принимая во внимание, что у миссис Рэймонд должна была быть какая-то причина для того, чтобы попытаться убить Стэндиша, я прихожу к выводу, что ночью в пятницу Джон Стэндиш убил мисс Рэймонд через окно комнаты ее матери. Я также делаю вывод, что миссис Рэймонд, убедившись, что дочь мертва, выстрелила в Стэндиша через окно и убила его. Придя в ужас от содеянного, она спряталась за дверью, когда вошел мистер Рэймонд. А затем вышла из дома через черный ход. На улице она споткнулась о револьвер Стэндиша, подняла его и забрала с собой. Где-то по пути отсюда в Лиджвилль либо случайно, либо по договоренности, она встретилась с тем, кто оставил эти следы, и пошла с ним на станцию, откуда они вместе и поехали на утреннем поезде в Чикаго. На станции мужчину не видели. Мне сказали, что билет покупала только женщина, из чего можно сделать вывод, что молодой человек с ней не поехал. А сейчас вы должны рассказать мне все, что рассказал вам Грегсон!

— Как вы все это узнали? — в изумлении воскликнул я, а затем рассказал ему о ночном визите. Он совсем не удивился и сказал:

— Я думаю, что юноша и есть наш приятель, оставивший следы. А теперь вам лучше взять револьвер и собрать все необходимое, если вы, конечно, хотите поехать со мной и отыскать этого молодого человека и миссис Рэймонд, которая, я думаю, сейчас находится с ним.

Ошеломленный от услышанного, я вернулся в город первым же поездом. Я купил пару новеньких «кольтов», потайной фонарь и две смены белья. Мы приехали в Лиджвилль и обнаружили, что молодой человек отбыл в Итаку на шестичасовом поезде. Добравшись до Итаки, мы обнаружили, что он пересел на поезд, который в тот момент находился на полпути в Принстон, штат Нью-Джерси. Было уже пять утра, но мы взяли билет на скорый, рассчитывая перехватить его где-нибудь на полпути между Итакой и Принстоном. Какова же была наша досада, когда, нагнав пассажирский поезд, мы узнали, что он сошел в Индианосе и сейчас, скорее всего, уже в полной безопасности. Упав духом, мы взяли билет до Индианоса. В кассе нам сказали, что молодой человек в светло-сером костюме сел на автобус до отеля Рузвельта. Выйдя на улицу, мы нашли тот самый автобус, на котором он ехал; расспросили водителя, и он признался, что действительно отвез пассажиров в отель Рузвельта.

— Но, — сказал старик, — когда я остановился у отеля, парнишка просто испарился, и я так и не получил с него за проезд!

Сайрел тяжело вздохнул; было ясно, что юношу мы потеряли. Мы взяли билеты на поезд до Нью-Йорка и телеграфировали мистеру Рэймонду, что приедем в понедельник. Ночью в воскресенье меня позвали к телефону; по голосу я узнал Сайрела. Он потребовал, чтобы я сейчас же мчался по адресу улица Каштановая, 534. Я столкнулся с ним у двери.

— Что, какие-нибудь новости? — спросил я.

— В Индианосе у меня есть агент, — ответил он, — мальчишка-араб, которому я плачу 10 центов в день. Я поручил ему выследить женщину, и сегодня он прислал мне телеграмму (на этот случай я оставил ему деньги), в которой он пишет «приезжайте немедленно». Так что поехали!

И мы сели на поезд. Шмиди, юный араб, встретил нас на станции.

— Сэр, вот какой вещь. Вы сказал: «Ищи парень с таким шляпа», и я сказал найду. Ночь парнишка вышел с дома на Сосновой улице и дать кебмен 10 доллар сразу. Я с минуту ждать, он выходить с женщина, и они ходить недалеко дом чуть подальше по улица, я показать вам место!

Мы пошли по улице вслед за Шмиди, пока не достигли дома, стоявшего на перекрестке. На первом этаже расположилась табачная лавка, но второй этаж явно сдавался внаем. В окне мелькнуло чье-то лицо, но, заметив нас, человек поспешно удалился вглубь комнаты. Сайрел достал из кармана фотокарточку.

— Это она! — воскликнул он и, крикнув нам, чтобы мы следовали за ним, рванул на себя небольшую боковую дверь. Сверху донеслись голоса, шарканье подошв и хлопок закрывающейся двери.

— Вверх по лестнице! — крикнул Сайрел, и мы побежали за ним, перескакивая сразу через несколько ступенек. На верхней площадке лестницы нас встретил молодой человек.

— По какому праву вы врываетесь в этот дом? — спросил он.

— По праву закона! — ответил Сайрел.

— Я не делал этого! — вспыхнул юноша. — Вот как все было. Агнесс Рэймонд любила меня — она не любила Стэндиша — и он ее застрелил; но Господь не дал ее убийце уйти от мщения. Хорошо, что его убила миссис Рэймонд, потому что иначе его кровь была бы на моих руках. Я вернулся, чтобы еще раз увидеть Агнесс перед тем, как ее похоронят. Кто-то вошел в комнату. Я его ударил. Я только что узнал, что миссис Рэймонд его убила.

— А я забыл о миссис Рэймонд! — сказал Сайрел. — Где же она?

— Она уже не в вашей власти! — сказал молодой человек.

Сайрел скользнул мимо него, Шмиди и я — за ним. Он распахнул дверь в комнату на верхней площадке, и мы ворвались в помещение.

На полу лежала женщина, и, едва коснувшись ее груди, я понял, что ей уже ни один врач не поможет.

— Она приняла яд, — сказал я.

Сайрел оглянулся — молодой человек исчез. Охваченные ужасом, мы остались наедине со смертью.

Испытание

I

Широкие просторы центрального Мэриленда находились под привычным обстрелом горячего послеполуденного солнца, которое поджаривало и обширные долины, и извилистые дороги в клубах мелкой пыли, и безобразную, покрытую шифером крышу монастыря. В четыре часа дня даже сады излучали жару, сухость и леность, рождавшие какое-то подобие тихого довольства — пусть без романтики, но все-таки радостного. Стены, деревья, посыпанные песком дорожки, казалось, излучали обратно в чистое безоблачное небо знойное тепло позднего лета, со счастливым смехом жарясь на солнце. Этот час принес какое-то странное чувство успокоения и фермеру с соседнего поля, утершему пот со лба и потрепавшему по холке изнывающую от жажды лошадку, и послушнику, вскрывавшему жестяные консервные банки за монастырской кухней.

По насыпи над речкой ходил человек. Он шагал вверх-вниз уже полчаса. Когда он прошел мимо в очередной раз, бормоча молитвы, послушник в недоумении посмотрел на него. Час перед принятием обета всегда был тяжелым. Впереди восемнадцать лет, а мир останется позади. Послушник многих видел в таком состоянии: некоторые бледнели и нервничали, некоторые мрачнели и исполнялись решимости, кое-кто впадал в отчаяние. Но когда колокол возвещал звоном о наступлении пятого часа пополудни, произносился обет, и новички, как правило, приходили в себя. Как раз в этот час в сельской глубинке мир кажется единственной реальностью, а монастырь — призрачным и немощным. Послушник сочувственно покачал головой и пошел своей дорогой.

Человек, не отрываясь, читал молитвослов. Он был совсем молод — не больше двадцати; темные волосы, находившиеся в беспорядке, делали его похожим на мальчишку. На спокойном лице лежал румянец, губы непрестанно двигались. Он не нервничал. Ему даже казалось, что он всегда знал, что будет священником. Два года назад он почувствовал слабое волнение, трансцендентное ощущение десницы Божьей во всем, и воспринял это как добрый знак: приближается весна его жизни. Он позволил себе сопротивляться изо всех сил. Проучился год в университете, провел четыре месяца за границей, но эти опыты лишь укрепили его в мысли, что он познал свою настоящую судьбу. Он почти не колебался. Поначалу его страшил уход от мира; его охватывал безымянный ужас. Он думал, что любит мир. Он панически сопротивлялся, но при этом все увереннее чувствовал, что последнее слово уже произнесено. У него было призвание свыше. И тогда, поскольку он не был трусом, он решился стать священником.

Весь долгий месяц послушничества его раздирали глубокая, полубезумная радость и неясный страх утраты своей любви к жизни, вместе с осознанием приносимой жертвы. Любимый сын, взращенный гордым и уверенным в себе, с верой в судьбу. Ему были открыты все пути: удовольствия, путешествия, политика, дипломатия. Когда три месяца назад он вошел в домашнюю библиотеку и объявил отцу о своем намерении стать иезуитом, разразился скандал. Друзья и родственники забросали его письмами. Ему говорили, что из-за сентиментального предрассудка самопожертвования, из-за какого-то детского каприза, он губит юную многообещающую жизнь. Месяц он выслушивал горькие высокопарные банальности, ища утешения лишь в молитвах, твердо держась своего пути к спасению. В результате оказалось, что тяжелее всего было победить самого себя. Его опечалило разочарование отца и слезы матери, но он знал, что время их примирит.

И вот через полчаса он произнесет обет, который навеки посвятит его жизнь служению. Восемнадцать лет учения — восемнадцать лет ему будут диктовать все его мысли, все его идеи, а его индивидуальность и даже его физический облик будут изглаживаться ради того, чтобы в результате он превратился в прочное и надежное орудие, которое будет работать, работать и работать. Как ни странно, сейчас он чувствовал себя спокойнее и счастливее, чем раньше. Яростное, пульсирующее солнечное тепло билось в унисон с его созревшим сердцем, крепким в своей решимости и готовым выполнять свою часть работы — великого труда. Он ликовал оттого, что был избран — он, один из многих достойных, неустанно призываемых. И он откликнулся на зов.

Слова молитв вливались потоком в его разум, устремляя ввысь, к спокойствию и миру; его глаза улыбались. Все было просто; он был уверен, что жизнь умещается в молитве. Он шагал вверх и вниз. Затем вдруг что-то случилось. Впоследствии он никогда не мог описать, что это было — он говорил, что в молитвы вкралось нечто подспудное, нечто нежданное и чуждое. Он продолжал читать, и это нечто превратилось в мелодию. Он вздрогнул и оторвал глаза от книги — далеко внизу по пыльной дороге, держась за руки, шли и пели чернокожие, пели старую песню, которую он знал:

Надеюсь, встретимся с тобой на небесах,

И никогда с тобой не разлучимся,

На небесах с тобой не разлучимся.

Господь помилуй нас, благослови,

Чтоб мы на небесах соединились.

Пронеслась какая-то мысль — что-то, о чем он раньше не думал. Он почти разозлился на тех, кто так не вовремя появился перед ним — не потому, что они были простыми примитивными существами, а потому, что они каким-то образом смогли вторгнуться в его мысли. Эта песня появилась в его жизни уже давно. Ее всегда напевала нянька в туманную пору его детства. Он сам часто тихо наигрывал ее на банджо жаркими летними вечерами. Песня напомнила ему о многом: о нескольких месяцах на море, о жарком пляже, омываемом угрюмым океаном, когда они с кузиной строили замки из песка; о летних вечерах на большой лужайке у дома, где он ловил светлячков, а песню доносило вечерним ветром из негритянских кварталов. Позже, уже с новыми словами, она стала серенадой, ну а теперь… Что ж, эта часть его жизни окончилась, но перед его мысленным взором вновь вставала девушка с добрыми глазами, постаревшая от горя, в ожидании, в тщетном ожидании… Ему казалось, что он слышит зовущие его голоса — детские голоса. А затем вокруг уже кишела городская толпа, раздавался гул человеческих голосов; и семья, которой не будет никогда, манила его к себе.

Теперь в его голове подспудно зазвучала другая мелодия: дикая, нескладная музыка, обманчивая и плачущая, как визг сотен скрипок, но при этом отчетливая и ритмичная. Перед ним, как на панораме, проплывали друг за другом искусство, красота, любовь и жизнь, он ощущал экзотические ароматы мирских страстей. Он видел борьбу и войны, колыхание каких-то стягов, армия приветствовала короля — но сквозь все это на него смотрели прекрасные и печальные глаза девушки, превратившейся в женщину.

И снова музыка изменилась; атмосфера была давящей и печальной. Ему казалось, что перед ним бесновалась толпа, обвинявшая его. Снова дым окутал тело Джона Уиклифа, монах преклонил колени и рассмеялся оттого, что бедным не хватало хлеба, Александр VI опять вдавил отравленное кольцо в руку брата, закутанные в черные рясы инквизиторы нахмурились и зашептались. Трое великих произнесли, что Бога нет, и миллионы голосов воскликнули: «Почему? Почему мы должны в это верить?» А затем, будто в кристалле, он услышал голоса Гексли, Ницше, Золя и Канта, восклицавшие: «Не верю!» Он увидел Вольтера и Шоу, в холодной ярости. Голоса продолжали молить: «Почему?», и печальные девичьи глаза опять смотрели на него с бесконечной тоской.

Он находился в пустоте над миром — все и всё звали его теперь. Он был не в силах молиться. Снова и снова он повторял, без чувства и смысла: «Помилуй меня, Господи! Помилуй меня, Господи!» Еще минуту, показавшуюся вечностью, он дрожал в пустоте — и вдруг все кончилось. Они все еще были там, но во взгляде девушки было что-то не так, губы стали походить на холодный камень, а ее страсть показалась мертвой и преходящей.

Он стал молиться, и постепенно тучи рассеялись, образы потускнели и превратились в тени. Его сердце замерло на миг, а затем… Он стоял на берегу, колокол пробил пять вечера. Его преподобие настоятель спускался к нему по ступеням.

— Час пробил, входите.

Человек сразу же повернулся.

— Иду, святой отец.

II

Послушники безмолвно входили в храм и преклоняли колени для молитвы. На алтаре среди горящих свечей стоял сияющий ковчег со Святыми Дарами. Воздух был густой и тяжелый от ладана. Человек преклонил колени вместе со всеми. Он вздрогнул от первого аккорда гимна Пресвятой Деве, пропетого спрятанным в вышине хором, и посмотрел вверх. Слева от него, сквозь оконный витраж с изображением святого Франциска Ксавье, светило вечернее солнце, рисуя красный узор на рясе стоявшего перед ним священника. Трое рукоположенных священников преклонили колена у алтаря. Над ними горела огромная свеча. Он рассеяно посмотрел на нее. Справа от него еще один послушник дрожащими пальцами перебирал четки. Человек посмотрел на него. На вид — около двадцати шести, волосы светлые, а серо-зеленые глаза нервно оглядывали храм. Их взгляды встретились, и старший бросил быстрый взгляд на алтарную свечу, будто привлекая к ней внимание. Человек тоже посмотрел на нее, и от этого взгляда у него побежали мурашки и зазвенело в ушах. Его заполнил все тот же незваный страх, что впервые появился полчаса назад на берегу. Дыхание участилось. Как же жарко было в храме! Слишком жарко; и со свечой было что-то не так… не так… Неожиданно все поплыло. Его подхватил сосед слева.

— Держись, — прошептал он, — а то отложат церемонию. Тебе уже лучше? Сможешь выдержать до конца?

Он чуть кивнул и повернулся к свече. Да, никаких сомнений. Там что-то было, что-то плясало в язычке пламени, обрамленном случайным венком дыма. В храме чувствовалось присутствие чего-то злого — прямо на священном алтаре. Он почувствовал, как его пробрал холод, хотя он знал, что в помещении было тепло. Казалось, что его душу парализовало, но он не отрывал взгляд от свечи. Он знал, что он должен смотреть на нее. Больше было некому. Он не должен отрывать от нее взгляда. Весь ряд послушников встал, и он тоже автоматически встал вместе с ними.

«Per omnia saecvla, saeculorum. Аминь».

И вдруг он почувствовал, как исчезло нечто материальное — его последняя земная опора. Он сразу понял, что случилось. Его сосед слева потерял сознание от переутомления и нервного потрясения. И затем началось. Что-то неведомое и раньше пыталось подточить корни его веры; пыталось противопоставить его любовь к миру и любовь к Богу, и использовало все возможные, как он думал, силы для борьбы с ним; но сейчас все было иначе. Ничто не отрицалось, ничего не предлагалось. Самое точное описание — как будто огромная масса навалилась на его сокровенную душу, масса без сущности, не духовная и не физическая. Его поглотило бесплотное облако зла, зла во всех проявлениях сразу. Он не мог думать, не мог молиться. Будто сквозь сон до него доносились голоса рядом стоявших, они пели, но они были далеко — и он никогда еще не чувствовал себя таким далеким. Он находился на плоскости, где не было ни молитвы, ни милости Божьей; он понимал лишь, что вокруг него собираются силы Ада, и сущность зла заключена в одной-единственной свече. Он чувствовал, что должен в одиночку бороться с бесконечностью соблазна. Он никогда не испытывал такого и даже не слышал от других о чем-либо подобном. Он знал только, что один человек уже не устоял перед этой массой, а он должен устоять. Он должен смотреть на свечу, смотреть и смотреть — до тех пор, пока сила, заполнившая ее и затащившая его на эту плоскость, не исчезнет для него навсегда. Сейчас или никогда!

Ему казалось, что у него нет тела, и осталась лишь мысль о том, что его сокровенное «я» умерло. Это было глубже, чем он сам, что-то такое, чего он никогда раньше не чувствовал. Затем силы выстроились для последней атаки. Ему был открыт путь, уже избранный другим послушником. Он глубоко вздохнул, застыл в ожидании, и вот — удар! Вечность и бесконечность добра, казалось, сокрушены и смыты вечностью и бесконечностью зла. Казалось, он беспомощно барахтается, уносимый потоком в черный бесконечный океан мрака, где волны становились все выше и выше, а тучи все темнее и темнее. Волны мчали его к бездне, к водовороту вечного зла, а он машинально, незряче, отчаянно смотрел на свечу, смотрел на пламя, подобное единственной черной звезде на небосклоне отчаяния. И вдруг он почувствовал чье-то присутствие. Оно явилось слева и материализовалось в виде излучающего тепло красного узора на какой-то поверхности. И он узнал его! Это был оконный витраж святого Франциска Ксавье. Он мысленно ухватился за него, вцепился и с болью в сердце тихо воззвал к Господу.

«Tantum ergo Sacramentum Veneremur cernui».

Слова гимна набирали силу, как победная песнь, ладан вскружил ему голову, добрался до самой его души, где-то скрипнула дверь, и свеча на алтаре погасла!

«Ego vos absolvo a peccatis tuts in nomine patris, filii, spiritus sancti. Аминь».

Вереница послушников направилась к алтарю. Разноцветные лучи света из окон смешались с блеском свечей, и в золотом ореоле причастие показалось человеку таинственным и сладостным. Наступило спокойствие. Иподьякон протянул ему Библию. Он положил на нее правую руку.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…»

Тарквиний из Чипсайда

I

Шум бегущих шагов: темп задают мягкие подошвы легких туфель из дорогой цейлонской кожи; за ними, на расстоянии броска камня, следуют высокие ботинки на прочной толстой подошве, две пары, темно-синие, с забрызганной грязью позолотой, отражающей неясными отблесками лунный свет.

Легкие туфли молнией проскочили залитый лунным светом открытый участок и устремились в темный лабиринт аллей, оставляя за собой все более удаляющийся неясный шум шагов, исчезнувший где-то в кромешной тьме впереди. Появляются высокие ботинки с криво накинутыми плюмажами, над ними — обнаженные короткие клинки; слышно, как на бегу они чертыхаются и проклинают лондонские закоулки.

Легкие туфли подбегают к утонувшим в темноте воротам и продираются сквозь живую изгородь. Высокие ботинки тоже подбегают к воротам и продираются сквозь живую изгородь — впереди вдруг неожиданно возникает ночной дозор: двое солдат с пиками, свирепые с виду, как и положено ветеранам голландских и испанских походов.

Но никто не зовет на помощь. Преследуемый, задыхаясь, не падает ниц пред стражами, судорожно хватаясь за кошелек; преследователи тоже не поднимают шум, не кричат: «Держи! Хватай!» Легкие туфли, как порыв ветра, проносятся дальше. Стражники чертыхаются, останавливаются и недоуменно глядят вслед беглецу, затем зловеще скрещивают пики над дорогой, поджидая высокие ботинки. Как огромная рука, тьма скрывает луну.

Когда снова выходит луна, в бледном свете вновь проявляются карнизы, окна — и стражники, израненные и валяющиеся в придорожной пыли. Высокие ботинки бегут дальше, вдоль по дороге; один из них оставляет за собой цепочку темных пятен и неуклюже, на бегу, перевязывает рану дорогим кружевом, сорванным с шеи.

Стражникам сегодня не повезло: сегодня был день Сатаны, и, кажется, тот, кто был еле виден впереди, тот, кто перескочил через забор у калитки, и был самим чертом. Больше того, противник явно чувствовал себя как дома в этой части Лондона, которая, казалось, специально создавалась для его низких целей, поскольку дорога, как на картинке, все более сужалась, а дома становились все ниже и ниже, устраивая идеальные закоулки для засад, убийств и их театральных сестер — внезапных смертей.

Все дальше по длинным извилистым тропинкам продвигались жертва и гончие, то исчезая, то появляясь в лунном свете, как фигуры на бесконечной неровной шахматной доске. Преследуемый беглец, уже потерявший по дороге свою короткую кожаную куртку и почти ослепленный падающими со лба каплями пота, стал в отчаянии осматриваться вокруг. И тотчас же внезапно замедлил темп, пробежал немного назад и нырнул в боковую аллею, такую темную, что, казалось, и луна, и солнце не заглядывали туда с тех самых пор, как с этого места со скрежетом сполз последний ледник. Через пару сотен ярдов он остановился и втиснулся в нишу в стене, съежившись и затаив дыхание, как гротескное изваяние, бесплотное и незаметное в темноте.

Высокие ботинки, две пары, приблизились, поравнялись с ним, пробежали мимо, через двадцать ярдов остановились; их обладатели шепотом обменялись глухими фразами:

— Я все время слышал его: он остановился.

— Шагов двадцать назад.

— Он спрятался!

— Будем держаться вместе, и мы его прирежем.

Голоса смолкли; слышался только шорох шагов, но обладатель легких туфель не стал ждать продолжения беседы — в три прыжка он пересек аллею, подпрыгнул, на мгновение задержавшись на вершине стены, как огромная птица, и исчез, будто проглоченный в одно движение голодной ночью.

II

Читал в постели, за обедом,

Читал везде — живых не ведал

И жил, лишь мертвецов любя.

До смерти зачитал себя!

Любой посетитель старинного кладбища, заложенного во времена Якова Первого и расположенного недалеко от Пэт-Хилл, повторит вам наизусть эти вирши с гробницы Уизела Кэстера — являющиеся, без сомнения, одной из худших эпитафий, начертанных во времена королевы Елизаветы.

Историк поведает, что человек этот скончался тридцати семи лет от роду, однако наш рассказ начался с совершенно определенного момента — а именно, с ночной погони, так что мы обнаружим его в добром здравии, погруженным в чтение. Он был близорук, с явственно выделявшимся брюшком, плохо сложен и — прости, господи, — с виду ленив. Но эпоха есть эпоха, и во времена правления Елизаветы, милостью Лютера и королевы английской, никто не мог не воспламениться от искры читательского энтузиазма. Ведь каждый приход Чипсайда издавал собственный Magnum Folium (или какой-нибудь журнал), наполненный новейшими «белыми» стихами; содружество актеров Чипсайда без всяких раздумий ставило что угодно, лишь бы пьеса отличалась «от этих реакционных мираклей», а новый перевод Библии выдержал уже семь «массовых» изданий за последние семь месяцев.

И вот Уизел Кэстер (который в юности ходил в море) теперь стал неутомимым читателем, не пропускавшим ни единого слова, начерченного на бумаге и попавшего в его руки: он читал манускрипты о священном огне дружбы; за обедом просматривал молодых поэтов; он шатался у лавок, публиковавших и продававших Magna Folia, и внимательно слушал диспуты молодых драматургов, нередко переходившие в брань, с язвительными и злобными обвинениями друг друга — нередко за глаза — в плагиате и вообще во всех смертных грехах.

Сегодня перед ним была книга — или, лучше сказать, работа — в которой, как он предполагал, несмотря на некоторую необычность стиха, можно было обнаружить замечательную в своем роде политическую сатиру. В дрожащем свете свечи перед ним лежала «Королева фей» Эдмунда Спенсера. Продравшись сквозь первую песнь, он принялся за следующую:

Легенда о Бритомартис, или о Целомудрии

Мне не хватает слов, чтобы воспеть

Великую из многих добродетель,

Что «целомудрием» зовется в мире…

Внезапно на лестнице послышался шорох шагов, со скрипом растворилась настежь хлипкая дверь и в комнату ввалился человек: тяжело и судорожно дышащий мужчина без куртки в полуобморочном состоянии.

— Уизел, — речь давалась ему с трудом, — спрячь меня где-нибудь, во имя Девы!

Кэстер встал, аккуратно закрыл книгу и со скептическим выражением запер дверь на засов.

— Меня ищут! — воскликнул обладатель легких туфель. — Клянусь, двое полоумных с клинками пытались превратить меня в фарш, и это им едва не удалось! Они видели, как я перепрыгнул через стену во двор.

— Для того, чтобы надежно оградить тебя от возмездия человечества, потребуется несколько батальонов, вооруженных мушкетонами, а также две или три Армады, — произнес Уизел, с любопытством глядя на него.

Обладатель легких туфель удовлетворенно улыбнулся. Его судорожные вдохи постепенно сменились обычным учащенным дыханием; испуг нагоняемой жертвы уступил место смятенной иронии.

— Я несколько удивлен… — продолжил Уизел.

— Две такие ужасные гориллы…

— Выходит, всего их было три!

— Только две, если ты меня им не выдашь. Давай, давай скорее! Уже через мгновение они будут на лестнице!

Уизел вытянул из кучи хлама в углу старое копье без наконечника, приставил его к высокому потолку и открыл им крышку люка, ведущего на чердак.

— Лестницы нет.

Он придвинул скамейку прямо под люк, на нее вскочили легкие туфли, их обладатель присел, замешкавшись, затем опять присел и ловко прыгнул вверх. Он схватился за край люка, на мгновение повис, раскачиваясь, чтобы схватиться за край поудобнее; затем подтянулся и исчез во тьме наверху. Послышался шорох разбегавшихся крыс, крышка люка была водворена на место, все стихло…

Уизел вернулся к своему столу, снова открыл «Легенду о Бритомартис, или о Целомудрии» и замер в ожидании.

Через минуту послышался скрип ступеней и громкий стук в дверь. Уизел вздохнул и, взяв в руки свечу, встал.

— Кто там?

— Открывай!

— Кто там?!

От резкого удара хрупкое дерево даже расщепилось у края. Уизел чуть приоткрыл дверь — дюйма на три — и высоко поднял свечу. Он собирался надеть маску робкого респектабельного гражданина, которого совершенно беспардонным образом побеспокоили в неурочный час.

— Едва лишь смог заснуть! Всего один час отдыха! Неужели и это слишком много?! Неужели каждый ночной пьянчуга и…

— Молчи, болтун! Он пробежал сюда?

На ступенях узкой лестницы покачивались огромные тени двух кавалеров; в свете свечи Уизел смог рассмотреть их внимательно. Это были настоящие джентльмены в богатой одежде, явно собиравшиеся второпях; один был серьезно ранен в руку; оба излучали ярость и ужас. Отмахнувшись от недоумевающего Уизела, они вломились в комнату и стали методично тыкать клинками во все подозрительные темные углы гостиной, а затем продолжили поиски в спальне Уизела.

— Где он спрятался? — в ярости воскликнул раненый.

— Кто «он»?

— Тот человек, не ты.

— Насколько мне известно, здесь, кроме меня, находятся еще только двое.

В следующую секунду Уизел пожалел, что открыл рот, поскольку кавалеры, как видно, потеряли чувство юмора и, кажется, собирались проткнуть его насквозь.

— Я слышал, как кто-то шел по лестнице, — поспешил добавить он, — минут пять назад, а то и больше. Верней всего, он передумал идти наверх.

Он хотел было продолжить и объяснить им, что был полностью поглощен «Королевой фей», но — по крайней мере, в этот час — его гости, подобно ангелам, были совершенно равнодушны к культуре.

— Что произошло? — осведомился Уизел.

— Насилие! — ответил человек с раной на руке. Уизел отметил, что он выглядел обезумевшим. — Моя сестра. Господи, только отдай в наши руки этого человека!

Уизел заморгал.

— Кто преступник?

— Клянусь Богом! Мы не знаем даже этого. А что это за люк наверху? — неожиданно спросил он.

— Он заколочен. Его не открывали уже несколько лет. — Он подумал о стоявшем в углу шесте, и сердце его ушло в пятки, но отчаяние притупило сообразительность визитеров.

— Тут нужна лестница, если ты не акробат, — вяло произнес раненый.

Его товарищ истерически рассмеялся.

— Акробат. Да, акробат! Ох…

Уизел удивленно смотрел на них.

— Как это ни горько, — воскликнул человек, — но именно что никто — да, никто! — кроме акробата — не смог бы уйти от нас!

Кавалер с раной на руке в нетерпении щелкнул пальцами здоровой руки.

— Нужно сходить в соседнюю квартиру — во все квартиры.

И, потеряв надежду, они ушли, хмурые, словно грозовые тучи.

Уизел закрыл и запер на задвижку дверь, затем немного постоял около нее, почувствовав укол жалости.

Приглушенное «Эй!» заставило его поднять голову. Обладатель легких туфель уже приподнял крышку люка и оглядывал комнату сверху. Лицом он напоминал веселого эльфа — полубрезгливого, полуразозленного.

— А головы они, наверное, на ночь снимают вместе со шлемами, — шепотом заметил он. — Но что касается нас с тобой, Уизел, так мы свои всегда носим на плечах.

— Да будь ты проклят, — яростно воскликнул Уизел. — Я знаю, что ты подлец, но даже половины того, что я услышал здесь, хватит, чтобы понять, что ты такая дрянь, что у меня руки чешутся проломить твой череп.

Обладатель легких туфель уставился на него, удивленно моргая.

— Во всяком случае, — сказал он спустя некоторое время, — я нахожу, что в таком положении разговор о моем звании невозможен.

С этими словами он стал опускаться вниз: на мгновение повис, держась за край люка, и спрыгнул на пол, пролетев добрых семь футов.

— Один крысеныш там, наверху, долго рассматривал мое ухо с видом гурмана, — продолжил он, отряхивая руки о бриджи. — Пришлось объяснить ему на понятном всем крысам языке, что я смертельно ядовит, после чего он счел разумным удалиться.

— Ну что ж, я хотел бы послушать рассказ о сегодняшнем ночном разврате, — сердито произнес Уизел.

Обладатель легких туфель приставил большой палец к носу и насмешливо помахал Уизелу остальными пальцами.

— Шут гороховый! — пробормотал Уизел.

— У тебя есть бумага? — неожиданно спросил обладатель легких туфель, и тут же резко добавил: — Да, а писать-то ты умеешь?

— А почему я должен давать тебе бумагу?

— Ты хотел рассказ о ночных увеселениях. И ты его получишь, если дашь мне перо, чернила, пачку бумаги и комнату, где я смогу писать в одиночестве.

Уизел колебался.

— Уходи! — наконец сказал он.

— Как пожелаешь. Однако ты упускаешь довольно любопытную историю.

Уизел дрогнул — его сердце было мягким, как воск, — и сдался. Обладатель легких туфель прошел в соседнюю комнату со скудным запасом письменных принадлежностей и аккуратно закрыл за собой дверь. Уизел тяжело вздохнул и вернулся к «Королеве фей»; в доме снова воцарилась тишина.

III

Промчался четвертый час ночи. Пропитанная холодом и влагой тьма снаружи померкла, а комната потускнела, и Уизел, подперев руками голову, низко склонился над столом, напряженно вглядываясь в кружево рыцарей, фей и злоключений множества девиц. На узкой улице снаружи слышалось громкое фырканье драконов; когда заспанный подмастерье оружейника приступил к работе в половине пятого утра, эхо превратило громкий звон наколенников и кольчуги в шум марширующей кавалькады.

С первым лучом солнца появился туман, и когда Уизел в шесть утра на цыпочках подошел к своей скромной опочивальне и открыл дверь, комната была залита серо-желтым светом. Его гость обратил к нему пергаментно-бледное лицо, на котором, как две заглавные алые буквы, горели безумные глаза. В качестве письменного стола он воспользовался молитвенной скамейкой Уизела, придвинув к ней стул; на ней уже громоздилась внушительная стопка густо исписанных страниц. С глубоким вздохом Уизел удалился обратно к своим сиренам, обозвав себя дураком потому, что не посмел лечь в собственную постель на рассвете.

Шум шагов с улицы, брюзжащие голоса соседских старух, глухой утренний гул подействовали на него расслабляюще, и, засыпая, он тяжело опустился на стул, а его мозг, перегруженный звуками и красками, продолжал переваривать заполнявшие его образы. В этом беспокойном сне он был одним из тысячи стонущих тел, поверженных под палящим солнцем, беспомощной переносицей между открытыми глазами Аполлона. Сон стремился разорвать его, царапая разум, как зазубренный нож. И когда его плеча коснулась горячая рука, он пробудился, едва не закричав, — и обнаружил, что в комнате воцарился густой туман, а его гость, серый призрак со смутными очертаниями, стоит рядом с кипой бумаги в руке.

— Думаю, что это один из самых увлекательных рассказов, пусть и не до конца доработанный. Не мог бы ты пока куда-нибудь его спрятать и, во имя господа, позволить мне лечь спать?

Не дождавшись ответа, он швырнул бумаги Уизелу и, свалившись как мешок сена на кушетку в углу, заснул, ровно дыша; во сне у него по-детски забавно дергалась бровь.

Уизел устало зевнул и, глядя на небрежно исписанную неровным почерком первую страницу, начал негромко вслух читать:

Поругание Лукреции

Из лагеря Ардеи осажденной

На черных крыльях похоти хмельной

В Колладиум Тарквиний распаленный…

Прибрежный пират

I

Эта невероятная история начинается на сказочно-синем море, ярком, словно голубой шелк чулка, под небом голубым, словно глаза ребенка. Солнце с запада пускало маленьких зайчиков по воде и, если внимательно присмотреться, можно было заметить, как они прыгают с волны на волну, постепенно собираясь в широкое золотое монисто за полмили отсюда, понемногу превращаясь в ослепительно-яркий закат. Где-то между этим золотым монистом и побережьем Флориды бросила якорь элегантная новенькая паровая яхта. На плетеном канапе, стоявшем на корме под навесом, полулежала светловолосая девушка, читавшая «Восстание Ангелов» Анатоля Франса.

Ей было девятнадцать, она была стройна и гибка, ее рот был чарующе капризен, а живые серые глаза светились умом. Ноги без чулок — зато украшенные беззаботно свисавшими с мысков голубыми сатиновыми шлепанцами — она закинула на ручку соседнего канапе. Читая, она периодически причащалась половинкой лимона, которую держала в руке. Другая половинка, совсем выжатая, валялась на палубе рядом с ее ногой, медленно перекатываясь с боку на бок под действием почти неощутимых волн.

Вторая половинка лимона почти уже лишилась мякоти, а золотое монисто значительно увеличилось в размерах к тому моменту, когда сонную тишину, окутавшую яхту, неожиданно нарушил громкий звук шагов и на трапе появился увенчанный аккуратной седой шевелюрой пожилой человек в белом фланелевом костюме. Он на мгновение остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к солнечному свету, а затем, разглядев девушку под навесом, что-то неодобрительно проворчал.

Если таким образом он хотел вызвать какую-либо реакцию, то был обречен на провал. Девушка спокойно перевернула пару страниц, затем перевернула одну страничку обратно, не глядя поднесла лимон ко рту и еле слышно, но совершенно отчетливо — зевнула.

— Ардита! — сурово произнес седой человек.

Ардита издала краткий неопределенный звук.

— Ардита! — повторил он. — Ардита!!

Ардита лениво поднесла лимон ко рту, откуда выскользнуло одно лишь слово перед тем, как лимон коснулся языка.

— Отстань.

— Ардита!

— Что?

— Ты будешь меня слушать — или я должен позвать слугу, чтобы он тебя держал, пока я буду говорить?

Лимон нарочито медленно опустился.

— Изложи все на бумаге.

— Хватит у тебя совести закрыть эту отвратительную книгу и отбросить этот проклятый лимон, хотя бы на две минуты?

— А ты хоть на секунду можешь оставить меня в покое?

— Ардита, только что мне телефонировали с берега…

— Тут есть телефон? — она впервые проявила слабый интерес.

— Да, так вот…

— Ты хочешь сказать, — изумленно перебила она, — что тебе позволили протянуть сюда кабель?

— Да, и только что…

— А другие лодки не натолкнутся на него?

— Нет, он проходит по дну. Пять мин…

— Вот это да! Будь я проклята! Черт побери! Золотые плоды прогресса, или как там это… Вот это да!

— Позволишь ты мне наконец досказать то, что я начал?

— Валяй!

— Ну, так вот… Похоже… — он сделал паузу и несколько раз в смятении сглотнул. — Да. Юная дева, мне кажется, что полковник Морлэнд позвонил только затем, чтобы напомнить о том, что сегодня мы оба обедаем у него. Его сын Тоби приехал из Нью-Йорка специально, чтобы с тобой познакомиться; кроме того, на обед приглашена и другая молодежь. Последний раз я спрашиваю…

— Нет, — коротко ответила Ардита. — Я не поеду. Я присоединилась к этому чертову круизу с единственной целью — попасть в Палм-Бич, и ты прекрасно это знаешь, и я наотрез отказываюсь знакомиться со всякими чертовыми старыми полковниками, с любыми чертовыми молодыми Тоби, со всей этой чертовой молодежью, и ноги моей не будет на этой чертовой земле этого идиотского штата. Поэтому ты либо везешь меня в Палм-Бич, либо закрываешь рот и проваливаешь отсюда!

— Очень хорошо. Мое терпение лопнуло. В своем страстном увлечении этим человеком — человеком, печально известным своими дебошами, человеком, которому твой отец не позволил бы даже произнести твое имя, — ты скорее походишь на даму полусвета, нежели на леди из тех кругов общества, в которых ты — предположительно — воспитывалась. Отныне…

— Я знаю, — иронично перебила его Ардита. — Отныне ты идешь своей дорогой, а я шагаю своей! Это я уже слышала. Ты знаешь, что мне ничего другого и не надо.

— Отныне, — высокопарно объявил он, — ты мне больше не племянница! Я…

— О-о-о!!! — Ардита издала крик, похожий на агонию грешной души. — Когда ты прекратишь мне надоедать! Когда же ты, наконец, пойдешь своей дорогой? Когда же ты прыгнешь за борт и утонешь? Ты хочешь, чтобы я запустила в тебя этой книгой?

— Если ты осмелишься сделать что-либо…

Шмяк! «Восстание Ангелов» поднялось в воздух, лишь на дюйм отклонилось от цели и громко бухнулось на трап.

Седой мужчина инстинктивно сделал шаг назад и затем два осторожных шажка вперед. Ардита вскочила на ноги и дерзко уставилась на него; ее серые глаза горели бешенством.

— Не подходи!

— Да как ты могла! — воскликнул он.

— Да так и смогла!

— Ты стала невыносимой! Твой характер…

— Это ты заставил меня стать такой! Ни у одного ребенка никогда не было плохого характера с рождения, виноваты только воспитатели! Чем бы я ни стала — во всем виноват ты!

Пробормотав что-то неразборчивое, дядя развернулся и, войдя в рубку, крикнул, чтобы подавали обед. Затем он вернулся к навесу, под которым, снова всецело поглощенная лимоном, устроилась Ардита.

— Я собираюсь на берег, — медленно произнес он. — В девять вечера. Когда я вернусь, мы пойдем обратно в Нью-Йорк, где я верну тебя твоей тетке до конца твоей естественной — или, скорее, неестественной, — жизни.

Он замолчал и взглянул на нее; ему сразу же бросилась в глаза ее неуловимая детскость, которая проколола его раздражение, как раздутую шину, и он почувствовал свою беспомощность, неуверенность и всю глупость ситуации.

— Ардита, — сказал он, уже забыв обиду. — Я не дурак. Я знаю жизнь. Я знаю людей. Дитя мое, люди с репутацией распутников не меняются до тех пор, пока не устанут от самих себя, — а затем они уже не они — они всего лишь жалкое подобие самих себя, — он взглянул на нее, ища одобрения, но не услышал в ответ ни звука, и продолжил:

— Возможно, этот человек тебя любит — может быть. Он любил многих женщин, и он будет любить еще многих. Месяца еще не прошло, Ардита, с тех пор, как он попал в печально известную историю с рыженькой Мими Мерил; посулил ей золотой браслет, который русский царь якобы подарил его матери. Ты все знаешь — ты же читала газеты.

— Захватывающие сплетни в исполнении беспокойного дядюшки, — зевнула Ардита. — Снимем про это кино. Злой гуляка строит глазки целомудренной девочке. Целомудренная девочка окончательно соблазняется его кошмарным прошлым. Планирует встретиться с ним в Палм-Бич. Их планы расстраивает беспокойный дядюшка.

— Ты хотя бы можешь сказать, какого черта ты решила выйти за него?

— Уверена — я не смогу этого объяснить, — кратко ответила Ардита. — Возможно, потому, что он — единственный мужчина, плохой или хороший, у которого достаточно воображения и смелости, чтобы жить по своим убеждениям. Может быть, для того, чтобы отгородиться от молодых кретинов, тратящих все свое время на преследование меня по всей стране. А что касается русского браслета, то по этому поводу ты уже можешь быть спокоен. В Палм-Бич он подарит его мне, если ты продемонстрируешь хоть капельку здравого смысла.

— А как насчет той — рыженькой?

— Он не встречался с ней уже шесть месяцев, — гневно возразила она. — Не думаешь ли ты, что у меня недостаточно гордости, чтобы следить за такими вещами? Неужели тебе еще непонятно, что я могу делать что угодно с кем угодно, лишь бы мне этого хотелось?

Она гордо, как статуя «Пробуждение Франции», задрала подбородок, но затем испортила всю картину, выставив вперед руку с лимоном.

— Тебя так пленил этот русский браслет?

— Нет, я всего лишь стараюсь предложить тебе аргумент, который может показаться тебе весомым. Я хочу, чтобы ты от меня отстал, — сказала она, и снова ее тон стал повышаться.

— Ты знаешь, что я никогда не меняю своих решений. Ты пилишь меня уже три дня, и я начинаю сходить с ума. Я не поеду с тобой на берег! Не поеду! Слышишь? Не поеду!

— Очень хорошо, — сказал он, — но ты не поедешь и в Палм-Бич. Из всех себялюбивых, избалованных, неуправляемых, сварливых и невозможных девчонок, которых я когда-либо…

Плюх! Половинка лимона ударилась о его шею. Одновременно с другого борта раздался крик:

— Обед готов, мистер Фарнэм!

Неспособный от ярости говорить, мистер Фарнэм бросил единственный, совершенно уничтожающий взгляд на свою племянницу, отвернулся и быстро сбежал по трапу.

II

Пятый час скатился с солнца и бесшумно плюхнулся в море. Золотое монисто превратилось в сияющий остров; слабый бриз, игравший краями навеса и качавший единственный свисавший с ноги шлепанец, неожиданно принес с собой песню. Стройный хор мужских голосов пел под аккомпанемент двигавшихся в едином ритме, рассекавших морскую воду, весел. Ардита подняла голову и прислушалась.

Горох и морковь,

Колено бобов,

Свинки и кровь.

Парень милый!

Дуй, ветер, вновь!

Дуй, ветер, вновь!

Дуй, ветер, вновь!

Со всей силы!

Брови Ардиты поднялись от изумления. Она тихо сидела и внимательно слушала начало второго куплета.

Лук-исполин,

Маршалл и Дин,

Голдберг и Грин,

И Кастилло!

Дуй, ветер, вновь!

Дуй, ветер, вновь!

Дуй, ветер, вновь!

Со всей силы!

Она с восклицанием отбросила книгу, упавшую в раскрытом виде на палубу, и поспешила к борту. Совсем близко шла большая шлюпка, в которой было семь человек: шестеро гребли, еще один стоял во весь рост на корме и дирижировал, размахивая палочкой.

Камни и соль,

Омар, алкоголь,

Взял си-бемоль

Я на вилах.

Дирижер заметил перегнувшуюся через борт и завороженную странностью текста Ардиту. Он быстро махнул палочкой, и пение в то же мгновение прекратилось. Она заметила, что все гребцы были неграми, а он был единственным белым на лодке.

— Эй, на «Нарциссе»! — вежливо крикнул он.

— В чем соль этого диссонанса? — смеясь, спросила Ардита. — Вы из спортклуба окружной психушки?

В этот момент лодка коснулась борта яхты и огромный неуклюжий негр в «бабочке» повернулся и схватил веревочный трап. Затем, прежде чем Ардита осознала, что происходит, дирижер покинул свое место на корме, взобрался на борт и, задыхаясь, встал перед ней на корме.

— Женщин и детей не трогать! — живо закричал он. — Всех плакс утопить, мужчин сковать цепями!

Изумленная Ардита засунула руки в карманы платья и уставилась на него, лишившись дара речи.

Он был молод, у него на губах играла презрительная усмешка, а на чувственном загорелом лице сияли голубые глаза невинного ребенка. Вьющиеся от влажности волосы были черны, как смоль — ни дать, ни взять, волосы греческой статуи, выкрашенной в брюнета. Он был хорошо сложен, элегантно одет и грациозен, как спортсмен.

— Ну, провалиться мне на месте! — ошеломленно сказала она.

Они холодно посмотрели друг на друга.

— Вы сдаете корабль?

— Это приступ остроумия? — поинтересовалась Ардита. — Вы с детства идиот — или еще только собираетесь в какую-нибудь лечебницу?

— Я спрашиваю, сдаете ли вы корабль?

— Я думала, что в стране сухой закон и спиртное достать нельзя, — презрительно сказала Ардита. — Вы пили политуру? Лучше покиньте эту яхту!

— Да что вы говорите, — голос молодого человека звучал скептически.

— Убирайтесь с яхты! Вы слышите меня?!

Мгновение он смотрел на нее, как будто осмысливая сказанное.

— Нет, — его рот презрительно искривился. — Нет, я не сойду с яхты. С нее сойдете вы, если вам так хочется.

Подойдя к борту, он подал отрывистую команду, и в то же мгновение все гребцы вскарабкались по трапу и выстроились перед ним в шеренгу, угольно-черные и темно-коричневые с одного края и миниатюрный мулат ростом четыре фута с небольшим — с другого. Все они были одеты в одинаковые голубые костюмы, покрытые пылью, с пятнами высохшей тины, кое-где порванные. За плечом у каждого свисал маленький, выглядевший очень тяжелым, белый мешок, а в руках все держали большие черные футляры, в которых, по всей вероятности, должны были находиться музыкальные инструменты.

— Внимание! — скомандовал молодой человек, звонко клацнув собственными каблуками. — Равняйсь! Смир-но! Бэйб, шаг вперед!

Самый маленький негр быстро шагнул из строя и отдал честь.

— Есть, сэр!

— Назначаешься старшим! Спуститься в трюм, захватить команду и всех связать — всех, кроме судового механика. Привести его ко мне… Так… И сложить сумки здесь, у борта.

— Есть, сэр!

Бэйб снова отдал честь и, развернувшись, собрал вокруг себя оставшихся пятерых. Они шепотом посовещались и бесшумно, гуськом, пошли вниз по трапу.

— А теперь, — весело сказал молодой человек Ардите, ставшей немой свидетельницей последней сцены, — если вы поклянетесь своей эмансипированной честью — которая, скорее всего, недорого стоит, — что вы не откроете ваш капризный ротик в течение сорока восьми часов, то можете взять нашу шлюпку и грести на берег.

— А что в противном случае?

— В противном случае вам придется идти с нами в море на корабле.

С легким вздохом облегчения оттого, что первое напряжение исчезло, молодой человек занял недавно освобожденное Ардитой канапе и медленно потянулся. Его губы понимающе ухмыльнулись, когда он огляделся вокруг и заметил дорогой полосатый навес, полированную латунь и роскошную оснастку палубы. Его взгляд упал на книгу, а затем и на выжатый лимон.

— Хм, — сказал он, — оппозиционер Джексон заявлял, что лимонный сок проясняет голову. Ваша голова достаточно ясна?

Ардита не снизошла до ответа.

— Спрашиваю потому, что в течение ближайших пяти минут вам предстоит принять ясное решение: либо остаться, либо покинуть судно.

Он поднял книгу и с любопытством ее раскрыл.

— «Восстание Ангелов». Звучит заманчиво. Французская, вот как? — он с новым интересом уставился на нее. — Вы француженка?

— Нет.

— Как вас зовут?

— Фарнэм.

— А имя?

— Ардита Фарнэм.

— Что ж, Ардита, нет никакого смысла вот так вот здесь стоять и морщить лобик. Вы должны расстаться с этой нервической привычкой, пока еще молоды. Лучше идите сюда и присядьте.

Ардита достала из кармана резной нефритовый портсигар, вытянула из него сигарету и закурила, стараясь казаться спокойной, несмотря на то, что ее руки слегка дрожали. Затем она грациозно прошла по палубе, уселась на другом канапе и выпустила дым изо рта.

— Вам не удастся выгнать меня с яхты, — уверенно произнесла она, — и вы напрасно думаете, что вы здесь надолго задержитесь. Мой дядя в половине седьмого вызовет сюда по радио весь флот.

— Ну-ну…

Она бросила на него быстрый взгляд и уловила беспокойство, на мгновение ясно проступившее в опустившихся уголках его рта.

— Мне все равно, — сказала она, пожав плечами. — Это не моя яхта. Я ничего не имею против небольшого часового круиза. Я даже подарю вам эту книгу, чтобы вам было чем заняться на пограничном катере, который доставит вас в Синг-Синг.

Он презрительно рассмеялся.

— Если это — ваш единственный аргумент, то можно было даже не трудиться об этом говорить. Это всего лишь часть плана, разработанного задолго до того, как я узнал, что на свете существует эта яхта. Если бы ее не было, то была бы какая-нибудь другая, их у этого побережья предостаточно.

— Кто вы такой? — неожиданно спросила Ардита. — И что вам нужно?

— Вы решили не плыть на берег?

— Я об этом и не думала.

— Нас обычно называют, — сказал он, — всех семерых, конечно, — «Картис Карлиль и шесть черных малышей», мы недавно выступали в «Уинтер-Гарден» и «Миднайт-Фролик».

— Вы музыканты?

— Да, были, до сегодняшнего дня. В данный момент, по милости вот этих вот белых сумок, которые вы видите перед собой, мы — беглецы от закона, и если награда за нашу поимку еще не достигла двадцати тысяч долларов, то я сильно ошибаюсь.

— А что в сумках? — с любопытством спросила Ардита.

— Ну, — сказал он, — давайте назовем это песком… Пусть пока это будет обычный флоридский песок.

III

Спустя десять минут после беседы Картиса Карлиля и испуганного судового механика яхта «Нарцисс», уже на всех парах, шла на юг сквозь нежные тропические сумерки. Миниатюрный мулат Бэйб, пользовавшийся, по-видимому, полным доверием Карлиля, взял командование на себя. Кок, а также камердинер мистера Фарнэма, единственные оказавшие сопротивление из всего экипажа (если не считать механика), теперь получили достаточно времени для пересмотра своего решения, оказавшись крепко привязанными к собственным койкам в трюме. Тромбон Моуз, самый рослый негр, с помощью банки краски занялся удалением надписи «Нарцисс» с носа судна с тем, чтобы на ее месте засияло новое имя — «Хула-Хула», а все остальные собрались на корме и были заняты жаркой игрой в кости.

Распорядившись о том, чтобы еда была приготовлена и сервирована на палубе к семи тридцати, Карлиль снова присоединился к Ардите и, разлегшись на канапе, полузакрыл глаза и впал в состояние глубокой задумчивости.

Ардита критически осмотрела его и немедленно причислила к романтическим личностям. Его возвышенная самоуверенность покоилась на хрупком фундаменте: за всеми его действиями она разглядела нерешительность, которая противоречила высокомерному изгибу его рта.

«Он не похож на меня, — подумала она. — Есть какие-то отличия».

Будучи убежденной эгоисткой, Ардита всегда думала только о себе; она никогда не думала о своем эгоизме и вела себя совершенно естественно, так, что ее бесспорный шарм находился в полном согласии с этой чертой характера. Хотя ей было уже девятнадцать, она выглядела взрослым, не по годам развитым ребенком, и в отблесках ее юности и красоты все люди, которых она знала, были всего лишь щепками, колеблемыми рябью ее темперамента. Она встречала и других эгоистов — и выяснила на практике, что самоуверенные люди надоедают ей гораздо меньше, чем неуверенные в себе, — но до сих пор она не встречала человека, над которым рано или поздно не взяла бы верх и не бросила бы к своим ногам.

Несмотря на то, что она узнала эгоиста в сидевшем на соседнем канапе, она не услышала обычного безмолвного «Свистать всех наверх!», означавшего полную готовность к действию; напротив, ее инстинкт подсказал ей, что сам этот человек был крайне уязвим и практически беззащитен. Когда Ардита бросала вызов условностям — а последнее время это было ее основным развлечением, она делала это из-за жгучего желания быть самой собой; этот же человек, наоборот, был озабочен своим собственным вызовом.

Он был интересен ей гораздо более создавшегося положения, взволновавшего ее так, как только может взволновать десятилетнего ребенка перспектива побывать в театре. Она была безоговорочно уверена в своей способности позаботиться о себе в любых обстоятельствах.

Темнело. Линия берега становилась все более тусклой, темные тучи, как листья, кружили на далеком горизонте, и бледная, неполная луна сквозь туман улыбалась морю. Лунная мгла неожиданно окутала яхту, а в кильватере появилась лунная дорожка. Время от времени, когда кто-нибудь закуривал, вспыхивала спичка, но — если не считать низкого рокочущего звука работающего двигателя и плеска волн — яхта шла безмолвно, как корабль сновидений, рассекающий небесные просторы. Вокруг царил запах ночного моря, неся с собой безграничное спокойствие.

Наконец Карлиль решил нарушить тишину.

— Вы — счастливая девушка, — вздохнул он. — Мне всегда хотелось быть богатым, чтобы купить всю эту красоту.

Ардита зевнула.

— А я бы с удовольствием стала вами, — откровенно сказала она.

— Конечно — на день, не больше. Но для эмансипе вы, кажется, обладаете завидной смелостью.

— Прошу вас так меня не называть.

— Прошу прощения.

— Что касается смелости, — медленно продолжила она, — то это моя единственная положительная черта. Я не боюсь ничего ни на земле, ни на небе.

— Хм-м, да…

— Чтобы чего-то бояться, — сказала Ардита, — человек должен быть либо очень большим и сильным, либо просто трусом. Я — ни то, ни другое, — она замолчала на мгновение, затем в ее голосе послышалось напряжение. — Но я хочу поговорить о вас. Что такого, черт возьми, вы сделали — и как вам это удалось?

— Зачем вам знать? — хладнокровно ответил он. — Вы что, собираетесь писать обо мне книгу?

— Говорите, — настаивала она. — Лгите мне прямо здесь, под луной. Расскажите мне какую-нибудь потрясающую сказку!

Появился негр, включил гирлянду маленьких лампочек под навесом и начал сервировать для ужина плетеный столик. Они ели холодную курятину, салат, артишоки, клубничный джем из богатых судовых кладовых, и Карлиль начал говорить, поначалу смущенно, но по мере нарастания ее интереса его речь становилась все увереннее. Ардита едва притронулась к пище и все время смотрела на его смуглое юное лицо — красивое, ироничное, немного детское.

Он начал жизнь бедным ребенком в Теннесси, рассказывал он, по-настоящему бедным, так как его семья была единственной белой семьей на всей улице. Он никогда не видел белых детей — но за ним всегда ходила дюжина негритят, страстных его обожателей, которых он привлекал живостью своего воображения и ворохом неприятностей, в которые он их затаскивал и из которых вытаскивал. И, кажется, именно эти детские впечатления направили выдающийся музыкальный талант в странное русло.

Жила там чернокожая женщина, которую звали Белль Поп Калун, игравшая на пианино на вечеринках у белых ребят — милых белых ребятишек, которые всегда проходили мимо Картиса Карлиля, презрительно фыркая. Но маленький «оборвыш» неизменно сидел в назначенный час около пианино и пытался ему подыгрывать на дудочке, какие обычно бывают у мальчишек. Ему еще не исполнилось и тринадцати, а он уже извлекал живые и дразнящие звуки регтайма из потрепанной виолончели в небольших кафе пригородов Нэшвилла. Через восемь лет вся страна от регтайма с ума сходила, и с собой в турне «Сиротки» он взял шестерых негров. С пятерыми из них он вместе вырос; шестой был маленький мулат, Бэйб Дивайн, который работал в Нью-Йоркском порту, а до этого работал на бермудской плантации, до тех пор, пока не вонзил восьмидюймовое лезвие в спину хозяина. Не успел еще Карлиль осознать, что поймал удачу за хвост, как уже оказался на Бродвее, и предложения подписать контракт сыпались со всех сторон, и денег было столько, сколько ему и не снилось.

Как раз в это время в его характере наметилась перемена, довольно любопытная и, скорее, горькая. Он понял, что тратит свои лучшие годы на сидение на сцене с целой кучей черных парней. Их номер был хорош в своем роде — три тромбона, три саксофона и флейта Карлиля, а также его особое чувство ритма, которое и отличало их от сотен других; но неожиданно он стал слишком чувствителен к своему успеху, начал ненавидеть саму мысль о выступлениях: с каждым днем они ужасали его все больше и больше.

Они делали деньги — каждый подписанный контракт приносил все больше и больше, но когда он пошел к менеджерам и заявил о своем желании оставить секстет и продолжить выступления уже в качестве обычного пианиста, те просто подняли его на смех и сказали, что он сошел с ума — ведь это стало бы «профессиональным самоубийством»! Впоследствии выражение «профессиональное самоубийство» всегда вызывало у него смех. Они все так говорили.

Несколько раз они играли на частных балах, получая по три тысячи долларов за ночь, и, кажется, здесь и выкристаллизовалось все его отвращение к добыванию хлеба насущного таким образом. Они играли в домах и клубах, в которые его бы никогда не пустили при свете дня. Вдобавок он всего лишь играл роль вечного кривляки, что-то вроде возвышенной хористки. Его уже тошнило от одного только запаха театра, от пудры и помады, от болтовни в фойе, от покровительственных аплодисментов из лож. Он больше не мог вкладывать в это свое сердце. Мысль о медленном приближении к роскоши досуга сводила его с ума. Он, конечно, делал кое-какие шаги в этом направлении, — но, как ребенок, он лизал свое мороженое так медленно, что не чувствовал никакого вкуса.

Ему хотелось иметь много денег и свободного времени, иметь возможность читать и играть, и чтобы вокруг него были такие люди, которых рядом с ним никогда не было — из тех, которые, если бы им вообще пришло в голову задуматься о нем, сочли бы его жалким ничтожеством; в общем, ему хотелось всего того, что он уже начал презирать под общим термином «аристократичность», та аристократичность, которую, как кажется, можно было купить за деньги — но только за деньги, сделанные не так, как делал их он. Тогда ему было двадцать пять, у него не было ни семьи, ни образования, ни каких-либо задатков для деловой карьеры. Он начал беспорядочно играть на бирже, и через три недели потерял все, до последнего цента.

Затем началась война. Он поехал в Платтсбург, но его преследовало его ремесло. Бригадный генерал вызвал его в штаб и объявил, что он сможет гораздо лучше послужить Родине, если возглавит ансамбль — так он и провел всю войну, развлекая знаменитостей вдали от линии фронта вместе со штабным оркестром. Это было не так уж и плохо — если не считать того, что при виде пехоты, ковыляющей домой из окопов, он страстно желал быть одним из них. Их пот и грязь казались ему теми единственными священными знаками аристократичности, которые вечно от него ускользали.

— Все случилось на частном балу. Когда я вернулся с войны, все пошло по-прежнему. Мы получили приглашение от синдиката отелей во Флориде. И тогда осталось лишь выбрать время.

Он неожиданно умолк, Ардита выжидательно посмотрела на него, но он покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я не собираюсь вам об этом рассказывать. Я получил громадное удовольствие, и теперь боюсь, что оно будет испорчено, если я им с кем-нибудь поделюсь. Я хочу оставить себе те несколько безмолвных, героических мгновений, когда я стоял перед ними и дал им почувствовать, что я — нечто большее, чем дурацкий пляшущий и гогочущий клоун.

С носа яхты неожиданно донеслось тихое пение. Негры собрались на палубе, и их голоса слились в гипнотизирующую мелодию, уплывавшую в резких гармониях вверх, к луне.

Мама,

Мама,

Мама хочет отвести меня на Млечный Путь.

Папа,

Папа,

Папа говорит: «Об этом позабудь!»

Но мама говорит: «Пойдем!»

Мама говорит: «Пойдем!»

Карлиль вздохнул и замолчал, глядя вверх на сонм звезд, мерцавших в ясном небе, как электрические лампочки. Негритянская песня перешла в какой-то жалобный стон и казалось, что мерцание звезд в абсолютной тишине усиливалось с каждой минутой до такой степени, что можно было расслышать, как русалки совершают свой полночный туалет, причесывая серебрящиеся мокрые локоны при свете луны и шепчась друг с другом о прекрасных затонувших кораблях, в которых они живут на переливающихся зеленых авеню на дне.

— Смотри, — тихо сказал Карлиль, — вот красота, которой я хотел бы обладать. Красота должна быть поразительной, удивительной — она должна нахлынуть на тебя, как сон, как взгляд идеальной женщины.

Он повернулся к ней, но она молчала.

— Ты видишь, Анита… Я хотел сказать, Ардита?

Но она молчала. Она уснула.

IV

На следующий день, в разгар залитого солнцем полдня, неясное пятно в море прямо по курсу постепенно приобрело очертания серо-зеленого островка суши. Огромный гранитный утес с северной стороны на протяжении мили косогором спускался к югу, и яркие заросли и трава медленно переходили в песок пляжа, медленно исчезавший прямо в прибое. Когда Ардита, сидевшая на своем излюбленном месте, дошла до последней страницы «Восстания Ангелов», захлопнула книгу и взглянула вперед, то увидела остров и негромко вскрикнула от удивления, привлекая внимание задумчиво стоявшего у борта Карлиля.

— Это он? Это то место, куда вы шли?

Карлиль вздрогнул от неожиданности.

— Вы меня напугали.

Он громко крикнул шкиперу, стоявшему за штурвалом:

— Эй, Бэйб, это и есть твой остров?

Миниатюрная голова мулата появилась в окошке на верхней палубе.

— Да, сэр. Это точно он!

Карлиль подошел к Ардите.

— Выглядит неплохо, не правда ли?

— Да, — согласилась она, — но он не выглядит достаточно большим для того, чтобы на нем можно было искать убежища.

— Вы все еще надеетесь на те телеграммы, которыми ваш отец якобы собирался заполнить эфир?

— Нет, — откровенно сказала Ардита. — Я за вас! Мне бы доставило большое удовольствие помочь вам скрыться.

Он рассмеялся.

— Вы — наша Леди Удача. Думаю, что нам придется хранить вас, как талисман — по крайней мере, в ближайшее время.

— Вы вряд ли уговорите меня плыть обратно, — холодно заметила она. — Но если у вас получится, то мне ничего больше не останется делать, кроме как начать писать бестселлеры на основе той бесконечной истории вашей жизни, которой вы так любезно поделились со мной вчера.

Он залился краской и слегка отстранился от нее.

— Сожалею, что нагнал на вас скуку.

— О, нет — ну, если не считать того момента, когда вы начали рассказывать о том, как вам было плохо от того, что вы не могли танцевать с дамами, для которых играли.

Он возмущенно поднялся.

— А у вас довольно злой язык!

— Простите меня, — сказала она, рассмеявшись, — но я не привыкла к мужчинам, потчующим меня историями своих жизненных амбиций — особенно живущим такой сверхидеальной жизнью.

— Почему же? Чем обычно услаждают ваш слух мужчины?

— Ну, они говорят обо мне, — она зевнула. — Они говорят мне, что я — воплощение молодости и красоты.

— А что говорите им вы?

— А я молча соглашаюсь.

— И каждый мужчина говорит вам, что любит вас?

Ардита кивнула.

— А почему бы и нет? Вся жизнь вертится вокруг единственной фразы: «Я люблю тебя».

Карлиль рассмеялся и сел.

— Совершенно верно. Неплохо сказано. Вы придумали?

— Да — ну, точнее, я на это наткнулась. Это не важно. Просто это мудро.

— Это типичное выражение вашего класса, — серьезно произнес он.

— О, нет, — быстро перебила она, — не начинайте снова лекцию об аристократичности! Я не люблю людей, которые говорят о чем-то серьезном по утрам. Это — легкая форма безумия, что-то вроде «послезавтрачных» приступов. Утром нужно либо спать, либо плавать, либо вообще ничего не делать.

Через десять минут они широко развернулись, собираясь пристать к острову с севера.

— Что-то тут не так, — глубокомысленно заметила Ардита. — Вряд ли он хочет просто бросить якорь у этих скал.

Они шли прямо на скалу высотой футов сто с лишним, и только когда до камней оставалось не больше пятидесяти ярдов, Ардита увидела цель. И захлопала в ладоши от удовольствия. В скале была расщелина, совершенно скрытая нависавшим сверху каменным козырьком, и через эту щель яхта прошла в узкий канал, где мягко плескалась кристально чистая вода, окруженная высокими серыми стенами. А затем они бросили якорь в зелено-золотом мирке — залитой солнцем бухте, где вода казалась застывшим стеклом, а по берегам росли небольшие пальмы. Все вместе напоминало зеркальные озера и игрушечные деревья, которые дети ставят в песочницах.

— Чертовски неплохо! — возбужденно воскликнул Карлиль. — Видно, маленький пройдоха прекрасно знает этот угол Атлантики!

Его эмоции были заразительны, и Ардита тоже возликовала.

— Это самое что-ни-на-есть лучшее убежище!

— О, Господи! Да это же остров из книжки!

На золотую гладь воды была спущена шлюпка, и они пошли к берегу.

— Пойдемте осмотрим остров, — сказал Карлиль, когда шлюпка уткнулась носом в мокрый песок.

Бахрома прибрежных пальм была окаймлена целыми милями ровного песка. Они пошли вглубь острова, на юг, миновали кромку тропической растительности на жемчужно-сером нетронутом пляже, где Ардита сбросила свои коричневые спортивные туфли — как видно, она сознательно избегала носить чулки, — и продолжили путь по берегу. Затем, не торопясь, они вернулись на яхту, где неутомимый Бэйб уже успел приготовить для них ланч. Он выставил часового на вершине утеса, чтобы присматривать за морем со всех сторон — хотя у него и были большие сомнения по поводу того, что вход в ущелье был хорошо известен, так как он никогда не видел карты, на которой этот остров был бы обозначен.

— Как его имя, — спросила Ардита, — я имею в виду остров?

— Он никак не называется, — рассмеялся Бэйб, — это просто остров, и все.

Поздним вечером они сидели на верхушке скалы, опираясь на огромные валуны, и Карлиль рассказывал ей о своих дальнейших планах. Он был уверен, что к этому времени погоня уже началась. По его оценке, общая сумма куша, который они урвали и о котором он все еще избегал с ней говорить, составляла около миллиона долларов. Он рассчитывал отсидеться здесь несколько недель, а затем направиться на юг, избегая оживленных судоходных маршрутов, обогнуть мыс Горн и направиться в Перу, на Калао. Детали вроде топлива и провизии были полностью за Бэйбом, который, кажется, проплыл эти моря во всех ипостасях, начиная с юнги на судне с кофе и заканчивая первым помощником на бразильской пиратской посудине, шкипер которой был давным-давно повешен.

— Если бы он был белым, он бы давно уже стал латиноамериканским королем, — категорически заявил Карлиль. — Что касается ума, то на его фоне Букер Т. Вашингтон выглядел бы законченным болваном. В нем собрана хитрость всех рас и национальностей, кровь которых течет в его венах, а их не меньше полудюжины, или я — лгун! Он обожествил меня потому, что я — единственный человек на свете, который играет регтайм лучше, чем он. Мы сидели с ним на пристани в Нью-Йорке, он — с фаготом, я — с гобоем, и играли африканские блюзы, которым уже сотни лет, и крысы выползали из-под свай и рассаживались вокруг, визжа и подвывая, как собаки перед граммофоном.

Ардита оглушительно расхохоталась.

— Да уж, рассказывайте!

Карлиль широко улыбнулся.

— Клянусь вам, что они…

— И что вы собираетесь делать, когда доберетесь до Калао? — перебила она.

— Сяду на корабль и поплыву в Индию. Я хочу стать раджой. Именно так! Я хочу как-нибудь добраться до Афганистана, купить дворец и репутацию, а затем, лет через пять, объявиться в Англии, с иностранным акцентом и загадочным прошлым. Но сначала — Индия. Ведь говорят, что все золото мира постепенно стекается обратно, в Индию. В этом для меня есть что-то завораживающее. И еще мне нужен досуг для чтения — причем в неограниченных количествах.

— А затем?

— А затем, — вызывающе ответил он, — придет черед аристократичности. Смейтесь, если вам так хочется, — но по крайней мере вам следует признать, что я знаю, чего хочу, — что вам, как я понимаю, вовсе не свойственно.

— Напротив, — возразила Ардита, ища в кармане портсигар, — в момент нашей встречи я как раз находилась в эпицентре взрыва эмоций всех моих знакомых и родственников; взрыв был вызван тем, что я как раз и определила свою цель.

— И что это была за цель?

— Это был мужчина.

Он вздрогнул.

— Вы хотите сказать, что решились на помолвку?

— Что-то вроде. Если бы вы не взошли на борт, я бы совершенно точно ускользнула на берег вчера вечером — кажется, будто прошла уже целая вечность! — и встретилась бы с ним в Палм-Бич. Он ждет меня там с браслетом, который когда-то принадлежал русской царице Екатерине. Аристократичность тут ни при чем, — быстро проговорила она, — он понравился мне только потому, что у него есть фантазия и необычная смелость убеждений.

— Но ваша семья его не одобрила, да?

— Какая там семья — всего лишь глупый дядюшка да глупая тетушка. Кажется, он был замешан в каком-то скандале с рыжей дамочкой по имени Мими или что-то вроде этого — из мухи сделали слона, как он сказал, а мне мужчины никогда не лгут — и вообще, меня совершенно не касается его прошлое; будущее — вот что меня интересует. И я смотрела с этой точки зрения. Когда мужчина влюблен в меня, ему больше ничего не нужно. Я сказала ему, и он отбросил ее, как горячий пирожок.

— Завидую, — сказал Карлиль и нахмурился, а затем рассмеялся. — Думаю, что я буду держать вас до тех пор, пока мы не прибудем в Калао. А потом я дам вам сумму, достаточную для того, чтобы вы смогли вернуться в Штаты. Ну а до этого у вас будет достаточно времени, чтобы еще раз взвесить все, что вам известно об этом джентльмене.

— Не говорите со мной таким тоном! — взорвалась Ардита. — Я не терплю покровительственного тона! Понятно?

Он было засмеялся, но тут же перестал, смутившись, так как ее холодная ярость, казалось, окутала его с головы до ног и ему стало не по себе.

— Мне очень жаль, — неуверенно сказал он.

— О, не извиняйтесь! Не могу видеть мужчин, которые говорят «Мне очень жаль!» таким мужественным, спокойным голосом. Просто замолчите!

Последовала пауза, показавшаяся Карлилю весьма неловкой, но совершенно не замеченная Ардитой — она сидела и наслаждалась своей сигаретой, глядя на сияющее море. Спустя минуту она переползла на скалу и улеглась там, опустив лицо за край и глядя вниз. Карлиль, наблюдая за ней, думал о том, что ее грация не зависит от позы.

— Скорее сюда! — крикнула она. — Там, внизу, целая куча уступов. Они широкие, на разных высотах!

Он присоединился к ней, и они вместе стали смотреть вниз с головокружительной высоты.

— Мы пойдем купаться сегодня же! — возбужденно сказала она. — Под луной.

— Разве вам не хочется пойти на пляж с той стороны?

— Нет. Мне нравится нырять. Вы можете взять купальный костюм моего дядюшки, — правда, он будет сидеть на вас мешком, потому что он довольно грузный человек. А у меня есть штучка, которая шокировала всех туземцев Атлантического побережья от Бидфорд-Пул до Сент-Огастина.

— Так вы — русалка?

— Да, я неплохо плаваю. И выгляжу тоже неплохо. Один скульптор прошлым летом сказал, что мои икры стоят пять сотен долларов.

На это ответить было нечего, и Карлиль промолчал, позволив себе только неопределенную улыбку «про себя».

V

Когда спустилась ночь и вокруг заиграли серебристо-голубые тени, их шлюпка прошла мерцающей протокой и они, привязав лодку к выступавшему из воды камню, вместе стали карабкаться на скалу. Первый уступ находился на высоте десяти футов, он был широк и представлял из себя естественный трамплин для ныряния. В ярком лунном свете они сели на камень и стали смотреть на маленькие волны; вода была почти как зеркало, потому что начался отлив.

— Вам хорошо? — неожиданно спросил он.

Она кивнула в ответ.

— Всегда хорошо у моря. Вы знаете, — продолжила она, — весь день я думала о том, что мы с вами в чем-то похожи. Мы оба бунтари — правда, по разным причинам. Два года назад, когда мне было восемнадцать, а вам…

— Двадцать пять.

— Да, и вы и я были обычными людьми, добившимися успеха. Я была совершенно потрясающей дебютанткой, а вы были процветающим музыкантом, только что из армии…

— Настоящий джентльмен, со слов Конгресса, — иронично вставил он.

— В общем, как ни крути, мы оба неплохо вписались в общество. Все наши острые углы были если не сточены, то, по крайней мере, сильно сглажены. Но где-то глубоко внутри нас было что-то, требовавшее для счастья большего. Я не знала, чего я хочу. Я порхала от мужчины к мужчине, без устали, в предвкушениях, месяц за месяцем все более раздражаясь и ничего не находя. Я даже иногда сидела, кусая губы, и думала, что схожу с ума — я так сильно чувствовала всю мимолетность жизни. Все, что я хотела, мне было нужно сейчас — прямо здесь и сейчас! Вот она я — прекрасная, — не правда ли?

— Да, — нерешительно согласился Карлиль.

Ардита неожиданно встала.

— Одну минуту. Я только попробую эту восхитительно выглядящую воду.

Она подошла к краю уступа и резко прыгнула в море — сделав двойное сальто, она выпрямилась в воздухе и вошла в воду прямо, как лезвие.

Через минуту до него донесся ее голос:

— Знаете, я раньше читала целыми днями и даже по ночам. Я начала презирать общество…

— Поднимайтесь наверх, — перебил он ее, — что вы там такое делаете?

— Просто плыву на спине. Я буду наверху через минуту. Я хочу вам сказать… Единственное, что доставляло мне удовольствие, — это шок других людей; я носила самые невозможные и удивительные платья на вечеринках, появлялась в обществе всем известных нью-йоркских плейбоев и принимала участие в самых адских из возможных скандалах.

Ее слова заглушались плеском воды; затем послышалось ее учащенное дыхание, когда она начала карабкаться сбоку на скалу.

— Давайте тоже! — крикнула она.

Он послушно поднялся и нырнул. Когда он, мокрый, взобрался на скалу, то обнаружил, что ее на выступе нет, но спустя долгую секунду послышался ее негромкий смех с другого выступа, находившегося выше футов на десять. Он присоединился к ней, и мгновение они сидели тихо, обхватив руками колени, восстанавливая дыхание после подъема.

— Вся семья была вне себя, — неожиданно сказала она. — Они попробовали выдать меня замуж и таким образом сбыть с рук. И когда я начала уже думать, что, в конце концов, жизнь едва ли стоит того, чтобы жить, я нашла кое-что, — она торжествующе взглянула в небо, — я нашла!

Карлиль ждал продолжения, и ее речь стала стремительной.

— Смелость — вот что! Смелость, как норма жизни, то, за что всегда нужно держаться. Я начала воспитывать в себе великую веру в собственные силы. Я увидела, что все мои прошлые кумиры несли в себе какую-то крупицу смелости, и именно это меня бессознательно к ним влекло. Я стала отделять смелость от всех остальных вещей. Все проявления смелости: избитый, окровавленный боксер, встающий драться снова и снова, — я раньше заставляла мужчин брать меня с собой на матчи; деклассированная дама, находящаяся в гнезде сплетниц и смотрящая на них так, будто все эти богачки — грязь под ее ногами; нестеснение тем, что тебе всегда нравится; не ставить ни во что мнение других людей — просто жить так, как нравится тебе, и умереть по-своему… Вы взяли с собой сигареты?

Он протянул ей одну и молча поднес спичку.

— Тем не менее, — продолжила Ардита, — вокруг меня продолжали увиваться мужчины — старые и молодые, умственно и физически стоявшие на низшей ступени развития по сравнению со мной, — но все же страстно желавшие обладать мной, обладать той притягательной и гордой жизнью, которую я построила для себя. Понимаете?

— Вроде да. Вам не приходилось быть битой, вы никогда не извинялись.

— Никогда!

Она бросилась к краю, на мгновение картинно замерла на фоне неба, широко расставив руки; затем, описав крутую параболу, без единого всплеска ушла в воду прямо посередине между двумя барашками в двадцати фунтах внизу.

Ее голос снова донесся до него:

— И смелость для меня стала прорывом сквозь плотный серый туман, который опускается на жизнь, — и не только победой над людьми и над обстоятельствами, но и победой над бледностью существования. Чем-то вроде подтверждения ценности жизни и цены мимолетности вещей.

Она уже карабкалась наверх, и с последними словами ее голова с мокрыми светлыми волосами, закинутыми назад, появилась у края скалы.

— Ну хорошо, — возразил Карлиль, — вы можете звать это смелостью, но вся эта смелость в действительности покоится на вашем общественном положении. Вся эта непокорность была в вас воспитана. А в моей серой жизни даже смелость — всего лишь одна из многих безжизненных и серых вещей.

Она сидела у края, обняв свои колени и просто глядя на луну; он стоял поодаль, втиснутый в каменную нишу, подобный гротескному изваянию какого-то бога.

— Не хочу говорить, как Поллианна, — начала она. — Но тем не менее, вы меня не поняли. Моя смелость — это вера, вера в свою бесконечную упругость — что радость всегда возвращается, и надежда, и непосредственность тоже. И я думаю, что до тех пор, пока это так, я должна крепко сжимать свои губы и держать голову высоко, а глаза должны быть широко открыты — и нет необходимости во всяких глупых улыбочках. О, я достаточно часто проходила сквозь ад без единого звука — а женский ад будет пострашнее мужского.

— Но предположим, — сказал Карлиль, — что прежде чем радость, надежда и прочее вернулись, туман, окутавший вас, привел бы вас к чему-то большему и лучшему?

Ардита встала, подошла к стене и не без труда вскарабкалась на следующий уступ, еще на десять-пятнадцать футов.

— Ну и что, — крикнула она оттуда, — все равно я победила!

Он подошел к краю так, чтобы видеть ее.

— Лучше не ныряйте оттуда! Вы разобьетесь! — крикнул он.

Она рассмеялась.

— Только не я!

Она медленно развела руки в стороны и как лебедь застыла, излучая гордость своим юным совершенством, отдавшимся в груди Карлиля чем-то теплым.

— Мы проходим сквозь ночь, широко раскинув руки, — крикнула она, — и наши ноги выпрямлены и подобны хвостам дельфинов, и мы думаем, что никогда не коснемся серебряной глади там, внизу, — до тех пор, пока все вокруг нас мгновенно не превращается в теплые и нежные волны!

И вот она уже в воздухе, и Карлиль невольно задержал дыхание. До этого он не осознавал, что она прыгнула с сорока футов. Ему казалось, что до того мгновения, когда послышался короткий звук, означавший, что она вынырнула, прошла вечность.

Услышав ее негромкий смех где-то сбоку от утеса, он вздохнул с облегчением и осознал, что любит ее.

VI

Не преследовавшее никаких целей время сыпалось песком сквозь их пальцы на протяжении трех дней. Когда, спустя час после рассвета, солнце показывалось в иллюминаторе каюты Ардиты, она с радостью вставала, надевала купальный костюм и шла на палубу. Увидев ее, негры оставляли работу и толпились у борта, хихикая и тараторя, в то время как она плавала, подобно проворной рыбке, то исчезая, то возникая над поверхностью воды. Когда наступала вечерняя прохлада, она снова шла плавать и бездельничать вместе с Карлилем, покуривая на утесе, или же просто болтала с ним ни о чем, лежа на песке южного пляжа, а в основном занимаясь созерцанием того, как ярко и драматично день погружается в безграничную тишину тропического вечера.

Под действием долгих, заполненных солнцем часов Ардита перестала считать это происшествие нелепой случайностью, оазисом романтики в пустыне реальности. Она боялась, что скоро настанет момент, когда он отправится на юг; она стала страшиться всех непредвиденных обстоятельств, которые могли возникнуть на его пути; мысли были неожиданно беспокойными, а все решения представлялись ненавистными. Если бы среди варварских ритуалов, царивших в ее душе, нашлось место молитве, она просила бы только о том, чтобы на некоторое время все оставалось неизменным. Она и сама не заметила, что привыкла принимать как данное готовый поток наивной философии Карлиля, рожденной его мальчишеским воображением и расположением к мономании, которое, казалось, проходило главной артерией сквозь весь его характер и окрашивало каждое его действие.

Но этот рассказ вовсе не о двоих на острове; любовь, порождаемая изоляцией — не главное. Главное — это две личности, и идиллическое место действия среди пальм на пути Гольфстрима всего лишь случайное обстоятельство. Большинство из нас вполне довольны одной лишь возможностью существовать, плодиться, а также бороться за право это делать, но доминирующая идея, подспудное желание управлять чужими судьбами, достается на долю лишь счастливым — или не очень? — немногим. Для меня самое интересное в Ардите — это смелость в столкновении с ее красотой и молодостью.

— Возьми меня с собой! — сказала она в один из вечеров, когда они лениво сидели на траве под одной из даривших днем тень пальм. Негры привезли на берег свои музыкальные инструменты, и звуки диковинного регтайма медленно плыли окрест, смешиваясь с теплым дыханием ночи.

— Мне хотелось бы появиться снова, через десять лет, в образе сказочно богатой и знатной индианки, — продолжила она.

Карлиль бросил на нее быстрый взгляд.

— Ты же знаешь, что ты можешь.

Она рассмеялась.

— Это предложение руки и сердца? Экстракласс! Ардита Фарнэм становится невестой пирата! Девушка из общества похищена музыкантом — потрошителем банков!

— Это был не банк.

— А что это было? Почему ты не хочешь мне рассказать?

— Я не хочу разрушать твоих иллюзий.

— Мой дорогой, у меня насчет тебя нет никаких иллюзий.

— Я имел в виду твои иллюзии насчет себя самой.

Она удивленно посмотрела на него.

— Насчет меня? Да что я вообще могу иметь общего с бог-знает-каким криминалом, которым занимался ты?

— Поживем — увидим!

Она встала и погладила его по руке.

— Дорогой мистер Картис Карлиль, — тихо сказала она, — вы что, в меня влюбились?

— Как будто это что-то значит.

— Но это действительно значит — потому что я думаю, что я тебя люблю.

Он иронично посмотрел на нее.

— Таким образом, ваш счет в январе составит ровно полдюжины, — предположил он. — Думаете, я приму ваш блеф и попрошу поехать со мной в Индию?

— Уверена!

Он пожал плечами.

— Можно пожениться в Калао.

— Какую жизнь ты можешь мне предложить? Я не хочу тебя обидеть, я совершенно серьезно: что будет со мной, если те, кто очень хочет получить награду в двадцать тысяч, когда-нибудь достигнут своей цели?

— Я думал, что ты ничего не боишься.

— А я и не боюсь — просто я не хочу потратить свою жизнь впустую ради того, чтобы это доказать.

— Как бы я хотел, чтобы ты была из бедных. Обычной бедной девочкой, мечтающей в тени забора где-нибудь в южной глубинке.

— Так было бы лучше?

— Я бы получал удовольствие от твоего изумления — просто глядя, как твои глаза широко раскрывались бы, глядя на вещи. Если бы они были тебе нужны! Понимаешь?

— Кажется. Что-то вроде девушек, рассматривающих витрины ювелирных магазинов?

— Да. Которым хочется овальные часы из платины, и чтобы по краям — изумруды. И как только ты решила бы, что они слишком дороги, и выбрала бы что-нибудь из белого золота за сотню долларов, я бы сказал: «Слишком дорогие? Ну нет!» И мы бы зашли в магазин, и очень скоро платина бы матово засияла на твоем запястье.

— Это звучит так мило и вульгарно — и смешно, не правда ли? — промурлыкала Ардита.

— Не правда ли? Да ты только представь себе, как мы путешествуем по миру, разбрасывая деньги направо и налево, боготворимые посыльными и официантами! О, блаженны простые богачи, ибо они наследуют землю!

— Я действительно хочу, чтобы так все и было.

— Я люблю тебя, Ардита, — нежно сказал он.

На мгновение детскость пропала с ее лица — оно стало необычно серьезным.

— Мне нравится быть с тобой, — сказала она, — больше, чем с любым другим мужчиной из всех, каких я только встречала. И мне нравятся твои глаза, и твои темные волосы, и как ты перескакиваешь через борт, когда мы сходим на берег. Фактически, Картис Карлиль, мне нравится в тебе все, когда ты ведешь себя естественно. Я думаю, что у тебя сильная воля, и ты знаешь, как я это ценю. Иногда рядом с тобой меня одолевает искушение неожиданно поцеловать тебя и сказать тебе, что ты — просто мальчишка, голова которого набита идеалами и чушью о классовых различиях. Если бы я была немного старше и немного более устала от жизни, я бы, вероятно, пошла с тобой. Но сейчас я хочу вернуться домой и выйти замуж — за другого.

На той стороне посеребренного залива в лунном свете извивались и корчились фигуры негров — они не могли не повторять свои трюки от переизбытка нерастраченной энергии, как акробаты, которым пришлось провести много времени в бездействии. Они все, как один, маршировали, описывая концентрические окружности, то забросив головы назад, то нависая над своими инструментами, как пасторальные фавны. Тромбон и саксофон вторили друг другу, рождая мелодию, то буйно-веселую, то назойливо-жалостную, как пляска смерти в сердце Конго.

— Давай потанцуем! — крикнула Ардита. — Я не могу спокойно слушать такой шикарный джаз!

Взяв ее за руку, он привел ее на широкий участок твердого песчаника, который ярко сверкал под луной. Они порхали как прекрасные мотыльки в ярком сумрачном свете, и фантастическая гармония, плачущая и ликующая, дрожащая и отчаянная, заставила Ардиту потерять чувство реальности; она полностью отдалась исполненным грез ароматам тропических цветов и безграничным звездным пространствам над головой, чувствуя, что если она откроет глаза, то может оказаться, что она танцует с призраком на планете, созданной ее собственным воображением.

— Вот так я себе и представлял настоящий танец, — прошептал он.

— Я чувствую, что схожу с ума — и мне так здорово!

— Мы заколдованы. Тени бесчисленных поколений каннибалов наблюдают за нами с высоты того утеса.

— Бьюсь об заклад, каннибалки говорят, что мы танцуем слишком близко друг к другу и что я выгляжу совершенно непристойно без кольца в носу.

Они оба тихо рассмеялись — но смех утих, когда они услышали, что на той стороне озера звуки тромбонов замерли на полуноте, а саксофоны издали резкие стоны и тоже замолчали.

— Что случилось? — крикнул Карлиль.

Ответа не последовало, но через минуту они заметили человека, бежавшего по берегу серебрящегося в лунном свете озера. Когда он приблизился, они увидели, что это был необыкновенно возбужденный Бэйб. Он перешел на шаг и выпалил свои новости.

— Корабль стоит в полумиле, сэр. Моуз, он на вахте, сказал, что они бросили якорь.

— Корабль… Что за корабль? — обеспокоенно спросил Карлиль.

В его голосе было смятение, и сердце Ардиты забилось сильнее, когда она увидела, что его лицо осунулось.

— Он говорит, что не знает, сэр.

— Они спустили шлюпку?

— Нет, сэр.

— Поднимаемся наверх! — сказал Карлиль.

Они в молчании поднялись на холм — рука Ардиты после танца все еще находилась в руке Карлиля. Она чувствовала, как он нервно сжимает ее время от времени, как будто не отдавая себе отчета, и хотя ей было немного больно, она даже не пыталась освободиться. Казалось, прошел час, пока они взобрались на вершину, осторожно переползли освещенную площадку и оказались у края скалы. Бросив взгляд на море, Карлиль невольно вскрикнул. Это был пограничный катер с шестидюймовыми пушками на носу и на корме.

— Они знают! — сказал он, шумно вздохнув. — Они знают! Нас каким-то образом выследили.

— Ты уверен, что они знают про расщелину? Они могли просто бросить якорь, чтобы взглянуть на остров при солнечном свете. Оттуда, где они стоят, расщелина не видна.

— Видна, если посмотреть в бинокль, — безнадежно произнес он. Затем посмотрел на часы. — Сейчас почти два часа. Они ничего не предпримут до рассвета, в этом я уверен. Конечно, остается еще слабая надежда на то, что они просто ждут какой-то другой корабль — может, угольщик…

— Пожалуй, переночуем прямо здесь.

Спустя два часа они лежали все там же, бок о бок, уткнув подбородки в локти, как это часто делают дети во сне. Позади сидели на корточках негры, спокойные, молчаливые и покорные судьбе, время от времени извещавшие звонким храпом о том, что даже присутствие опасности не покорит непобедимую африканскую склонность ко сну.

Около пяти утра к Карлилю подошел Бэйб. Он сказал, что на борту «Нарцисса» есть полдюжины винтовок. Было ли принято решение не оказывать сопротивления? Хорошую драку можно было бы устроить, сказал он, если заранее разработать план.

Карлиль рассмеялся и покачал головой.

— Это не кучка шпиков, Бэйб. Это пограничный катер. Это как лук со стрелами выставить против пулемета. Если ты хочешь где-нибудь спрятать мешки, чтобы потом их забрать, давай, действуй. Но это вряд ли сработает — они перекопают остров вдоль и поперек. Битва проиграна, Бэйб.

Бэйб молча поклонился и развернулся, а Карлиль повернулся к Ардите и хрипло сказал:

— Это мой самый лучший друг. Он с радостью отдал бы за меня жизнь, если бы я ему позволил.

— Вы сдаетесь?

— У меня нет выбора. Конечно, выход есть всегда — самый надежный выход, — но это подождет. Я ни за что не пропущу суд над собой — это будет интересное испытание славой, пусть и дурной. «Мисс Фарнэм свидетельствует, что пират все это время относился к ней как джентльмен».

— Не надо! — сказала она. — Мне ужасно жаль…

Когда небо поблекло и матово-синий цвет сменился свинцово-серым, на палубе корабля стало наблюдаться какое-то движение, а у борта появились офицеры в белых парусиновых костюмах. В их руках были бинокли, они внимательно изучали островок.

— Вот и все, — мрачно промолвил Карлиль.

— Черт возьми! — прошептала Ардита. Она почувствовала, что слезы подступают к глазам.

— Мы возвращаемся на яхту, — сказал он. — Я предпочитаю, чтобы меня взяли там, а не гнали меня по земле, как опоссума.

Оставив площадку, они спустились к подножию холма, дошли до озера и сели в шлюпку, в которой притихшие негры доставили их на яхту. Затем, бледные и измученные, они уселись на канапе и стали ждать.

Спустя полчаса в предрассветных сумерках из устья канала показался нос пограничного катера, который сразу же остановился, явно опасаясь, что бухта может оказаться для него слишком мелка. Но, увидев яхту, мирно качавшуюся на волнах, мужчину и девушку на канапе, негров, с праздным любопытством слонявшихся по палубе, на катере решили, что сопротивления не будет, и с обоих бортов небрежно спустили две шлюпки, в одной из которых находился офицер с шестью матросами, в другой — четверо гребцов и двое седовласых мужчин в костюмах яхтсменов на корме. Ардита и Карлиль поднялись, и, сами того не сознавая, прильнули друг к другу. Затем он неожиданно сунул руку в карман, извлек оттуда круглый, блестящий предмет и подал его ей.

— Что это? — удивилась она.

— Я не уверен, но, судя по русским буквам, которые можно разглядеть на внутренней стороне, думаю, что это обещанный вам браслет.

— Откуда — откуда вы…

— Он из этих сумок. Видите ли, «Картис Карлиль и шесть черных малышей» прямо во время своего выступления в холле отеля «Палм-Бич» неожиданно сменили инструменты на автоматы и ограбили зрителей. Я взял этот браслет у симпатичной, сильно напудренной рыжеволосой леди.

Ардита нахмурилась, а затем улыбнулась.

— Так вот что вы сделали! Да, смелости вам не занимать.

Он поклонился.

— Свойственное всем буржуа качество, — сказал он.

А затем на палубу косо упал рассвет, расшвыривая дрожащие тени по серым углам. Утренняя роса превратилась в золотой туман, невесомый, как сон, окутавший их так, что они стали похожи на призрачные тени прошедшей ночи, бесконечно мимолетные и уже поблекшие. В это мгновение и море, и небо погрузились в тишину, будто рассвет своей розовой ладошкой прикрыл дыхание жизни, а затем из бухты донеслись жалобные стоны уключин и плеск весел.

На фоне золотого горнила, запылавшего с востока, их грациозные фигуры неожиданно слились в одну, и он поцеловал ее прямо в капризно изогнутые губы.

— Я как в раю, — пробормотал он через секунду.

Она улыбнулась ему.

— Счастлив, да?

И ее вздох стал благословением — экстатической уверенностью в том, что в этот момент она была как никогда юна и прекрасна. Еще мгновение жизнь была лучезарной, а время — призрачным, и их сила — бесконечной, а затем раздался глухой удар и царапающий звук шлюпки, вставшей у борта.

По трапу вскарабкались двое седовласых мужчин, офицер и пара матросов, державших в руках револьверы. Мистер Фарнэм раскрыл было руки для объятий, но остановился, глядя на племянницу.

— Н-да, — сказал он, медленно опустив голову.

Она со вздохом освободила шею Карлиля от объятий, и ее взгляд, преображенный и отсутствующий, упал на поднявшихся на борт. Дядя заметил, как ее губы высокомерно искривились — ему была знакома эта гримаса.

— Итак, — с чувством произнес он, — вот как ты, оказывается, представляешь себе романтику. Убежать ото всех и завести роман с морским разбойником.

Ардита беззаботно посмотрела на него.

— Какой же ты старый и глупый, — негромко ответила она.

— Это все, что ты намерена сказать в свою защиту?

— Нет, — сказала она, как бы задумавшись. — Нет, есть кое-что еще. То самое хорошо тебе известное выражение, которым я заканчивала большинство наших разговоров на протяжении последних нескольких лет: «Отстань!»

И с этим она, бросив быстрый презрительный взгляд на двух стариков, офицера и обоих матросов, развернулась и гордо сошла по трапу вниз, в кают-компанию.

Но если бы она задержалась еще на миг, то смогла бы услышать нечто, что было совершенно несвойственно ее дядюшке в подобных ситуациях. Он весело, от всего сердца, рассмеялся, а через секунду к нему присоединился и второй старик.

Он проворно повернулся к Карлилю, который, как ни странно, наблюдал всю эту сцену, тоже еле сдерживая смех.

— Ну что, Тоби, — сказал он добродушно, — неизлечимый ты мой романтик и неосторожный мечтатель, ты действительно нашел то, что надо?

Карлиль утвердительно улыбнулся.

— Естественно. Я был совершенно в этом уверен уже тогда, когда впервые услышал ее бурную биографию. Вот почему вчера я поручил Бэйбу запустить ракету.

— Я рад за тебя, — серьезно произнес полковник Морлэнд. — Мы все время держались поближе к тебе на случай, если бы вдруг у тебя возникли какие-нибудь проблемы с этими шестью непонятными неграми. Мы так и думали, что застанем вас в каком-нибудь… положении, вроде этого, — вздохнул он. — Н-да, рыбак рыбака видит издалека.

— Мы с твоим отцом не спали всю ночь, надеясь на лучшее — или, уж скорее, на худшее. Бог знает, почему она тебе так понравилась, мой мальчик. Я от нее чуть с ума не сошел. Ты подарил ей этот русский браслет, который детектив добыл у девицы Мими?

Карлиль кивнул.

— Тсс! — сказал он. — Она поднимается на палубу.

Ардита показалась на трапе и бросила непроизвольный взгляд на запястья Карлиля. На ее лице появилось озадаченное выражение. На корме негры затянули песню, и их низкие голоса эхом отдавались от поверхности чистой прохладной воды.

— Ардита, — неуверенно начал Карлиль.

Она сделала шаг по направлению к нему.

— Ардита, — повторил он, задержав дыхание, — я должен сказать тебе правду. Все это было неправдой. Меня зовут не Карлиль. Я — Морлэнд, Тоби Морлэнд. Ардита, вся эта история родилась… Родилась из призрачного тумана Флориды.

Она уставилась на него, ничего не понимая, не веря, и краска гнева стала волнами подниматься по ее лицу. Трое мужчин затаили дыхание. Морлэнд-старший шагнул к ней; рот мистера Фарнэма приоткрылся в паническом ожидании краха всего плана.

Но ничего не случилось. Ардита просияла, улыбнулась, быстро подошла к Морлэнду-младшему и посмотрела на него. В ее серых глазах не было и намека на гнев.

— Ты можешь поклясться, — негромко сказала она, — что все это — продукт твоего собственного воображения?

— Клянусь, — пылко ответил Морлэнд.

Она опустила глаза и нежно его поцеловала.

— Какая фантазия! — тихо, с завистью в голосе сказала она. — Хочу, чтобы ты всю жизнь так же мило мне лгал!

Донеслись негромкие голоса негров, слившиеся в воздухе в песню, которую она уже слышала.

Время, ты — вор.

Радость и боль

Подобны листве,

Что желтеет…

— А что же было в сумках? — нежно спросила она.

— Флоридский песок, — ответил он. — Два раза я все же сказал тебе правду.

— И кажется, я догадываюсь, когда был второй раз, — произнесла она; затем, встав на цыпочки, она нежно поцеловала… журнальную иллюстрацию.

«О, рыжая ведьма!»

I

Мерлин Грейнджер работал в книжном магазине «Перо Луны»: вы вполне могли там бывать, это прямо за «Ритц-Карлтон», на Сорок седьмой улице. Маленький магазинчик «Перо Луны» обладает — вернее, обладал — весьма романтической атмосферой: в нем всегда царил полумрак и аромат радикализма. Интерьер подсвечивался не то захватывавшими дух ярко-красными и оранжевыми афишами и сиянием корешков специальных изданий, не то качающейся низко висящей лампой под внушительным абажуром из красного сатина, горевшей даже днем. Это был «выдержанный», как хорошее вино, магазин. Слова «Перо Луны», как вышивка, змеились над дверью. Витрины всегда были заполнены тем, что едва-едва прошло сквозь сито литературной цензуры: тома в темно-оранжевых обложках, с красовавшимися названиями на белых прямоугольниках. Все здесь по приказу мудрого и непостижимого мистера Мунлайта Квилла было пропитано ароматом мускуса, что создавало атмосферу не то лавки древностей в Лондоне диккенсовских времен, не то кофейни на теплых берегах Босфора.

С девяти до пяти тридцати Мерлин Грейнджер вопрошал скучающих пожилых дам в черном и юношей с темными кругами под глазами о том, «нравится ли им этот модный, ну-как-его-там…» и не хотели бы они взглянуть на первое издание? А, так вы хотите купить роман с арабом на обложке или сборник новейших сонетов Шекспира, продиктованных им из небытия мисс Саттон из Южной Дакоты… — и он презрительно фыркал. Если говорить честно, то его собственные предпочтения склонялись именно в этом направлении, однако служащему «Пера Луны» в рабочее время необходимо было носить маску пресыщенного ценителя.

Закрывая ставней витрину снаружи, попрощавшись с мистером Мунлайтом Квиллом, его помощницей мисс Мак-Крекен и секретаршей мисс Мэстерс, каждый вечер в пять тридцать он отправлялся домой к девушке по имени Каролина. Нет, он не ужинал с Каролиной. Маловероятно, что Каролина согласилась бы вкушать пищу с его комода, на котором в опасной близости от деревенского сыра лежали запонки, а в стакан молока так и норовил попасть конец галстука Мерлина; он никогда не приглашал ее поужинать вместе. Ел он в одиночестве. В кулинарии Брейдждорта на Пятой авеню он покупал коробку крекеров, тюбик рыбного паштета, апельсины или сосиски в маленькой банке, картофельный салат и бутылку безалкогольного напитка, нес все это в свертке в свою комнату на Пятьдесят-какой-то улице и ужинал, глядя на Каролину.

Каролина была яркой молодой особой лет девятнадцати, проживавшей на пару с дамой постарше. Она была похожа на призрак — из-за того, что не существовала вплоть до того момента, когда наступал вечер. Она материализовывалась только тогда, когда около шести в ее квартире зажигался свет, и исчезала не позднее полуночи. Ее уютная квартирка находилась в симпатичном доме, облицованном белым камнем, прямо напротив южной окраины Центрального парка. Ее окна с другой стороны выходили на единственное окно единственной комнаты, занимаемой одним-единственным мистером Грейнджером.

Он звал ее Каролиной, потому что она была похожа на девушку, изображенную на обложке одноименной книги, стоявшей в «Пере Луны».

Так вот, Мерлину Грейнджеру было двадцать пять, он был худ, темноволос, без усов, бороды и всего такого, а Каролина была ослепительно-яркой, ее волосы выглядели как мерцающая темно-рыжая волна, а черты лица заставляли вас вспомнить о поцелуях — ну, знаете, вам вдруг кажется, что она выглядит точь-в-точь как ваша первая любовь, хотя, взглянув на старое фото, вы тут же убеждаетесь, что это вовсе не так. Обычно она носила розовое или голубое, хотя последнее время стала надевать облегающее черное платье, которым заметно гордилась — надев его, она подолгу стояла и рассматривала что-то на стене, и Мерлин думал, что там, должно быть, располагалось зеркало. Она часто сидела на венском стуле у окна, хотя иногда отдавала дань и шезлонгу под торшером, где выкуривала сигарету, откинувшись назад — положение ее рук в этот момент Мерлин находил чрезвычайно грациозным.

Иногда она подходила к окну и величественно замирала, глядя на улицу, потому что заблудшая Луна каплями разбрасывала по аллее внизу странный изменчивый блеск, превращая урны и бельевые веревки в живые импрессионистские образы посеребренных бочек и гигантских паучьих сетей. Мерлин, не таясь, сидел у окна, поедая деревенский сыр с сахаром и молоком, и от неожиданности так спешил схватиться за шнур жалюзи, что ронял деревенский сыр на колени, а молоко проливалось, оставляя на брюках сахарные пятна — и все-таки у него не было сомнений, что она его заметила.

Иногда в окне показывались и гости: мужчины в смокингах, с перекинутыми через руку пальто и со шляпами в руках, кланявшиеся и говорившие с Каролиной стоя; затем они опять кланялись и исчезали вслед за ней, по всей видимости, сопровождая ее на вечеринку или на бал. Иногда приходили юноши, усаживались, курили сигареты и, кажется, пытались что-то Каролине рассказать, — а она либо сидела на венском стуле и внимательно за ними наблюдала, либо возлежала в шезлонге под торшером и выглядела очень загадочной — и, само собой, юной.

Мерлину нравилось, когда приходили гости. Некоторых мужчин он вполне одобрял. Иных он лишь вынужденно терпел, а одного или двух даже презирал, особенно наиболее назойливого посетителя, брюнета с черной козлиной бородкой и черной, как смоль, душой, которого он, как ему смутно казалось, где-то видел, но никак не мог вспомнить где.

Жизнь Мерлина не «ограничивалась придуманной им грезой», и это не был «счастливейший час в его жизни». Он никогда не торопился, чтобы успеть спасти Каролину «из их когтей», и даже не взял ее в жены. Случилось нечто более удивительное и странное — об этом и пойдет наш рассказ. Все началось в один из октябрьских вечеров, когда она неожиданно вошла в выдержанный интерьер «Пера Луны».

Уже темнело, собирался дождь, все было окрашено в те самые серые тона, которые наблюдаются только вечером в Нью-Йорке перед концом света. Завывал ветер, гоняя старые газеты и другой мусор, во всех окнах зажигались огни, на улицах было пустынно, а на душе тоскливо, и становилось жаль верхушки небоскребов, терявшиеся там, в темно-зеленых и серых облаках; возникало ощущение, что весь этот фарс скоро кончится, и тогда все эти здания разлетятся, как карточные домики, а кирпичи, несомненно, свалятся в пыльные кучи, погребя под собой все те миллионы, которым предназначено было ветром заноситься внутрь и выноситься наружу.

По крайней мере, именно такие мысли носились в голове Мерлина Грейнджера, стоявшего у окна, выстраивая дюжину книг на витрине после ураганного визита дамы в горностаевом манто. Он смотрел сквозь стекло, думая о печальном: о ранних романах Г. Уэллса, о книге «Бытие», о том, как Томас Эдисон заявил, что через тридцать лет на острове не останется ни одного жилого здания, все превратится в один огромный и шумный базар; он выставил последнюю книгу, развернулся — и тут в магазин бесшумно вошла Каролина.

На ней был не строгий, но вполне традиционный, прогулочный костюм — так он вспоминал позже. Клетчатая юбка, плиссированная «в гармошку»; мягкий, туго облегающий фигуру жакет; коричневые туфли и гетры. Ансамбль завершала шляпка, небольшая и аккуратная, похожая на верхушку чудесной коробки дорогих конфет.

Мерлин, у которого от удивления перехватило дыхание, в волнении направился к ней.

— Добрый вечер… — произнес он и замолчал. Ведь он не знал и даже не мог предполагать, что в его жизни вот-вот должно было произойти нечто удивительное и зловещее; что сейчас не требуется ничего, кроме тишины и подобающей случаю толики внимательного ожидания. За минуту до того, как это начало происходить, у него возникло ощущение мгновения тишины, невероятным образом растянувшегося во времени: он увидел сквозь стеклянную перегородку, отделявшую небольшую контору, зловещую коническую голову своего начальника, мистера Мунлайта Квилла, склонившегося над бумагами. Он узрел мисс Мак-Крекен и мисс Мастерс в образе двух пятен волос, нависших над бумагами; над собой он увидал малиновую лампу и с радостью отметил, что она действительно привносит в интерьер книжного магазина приятный романтический колорит.

После этого все и случилось — вернее, начало происходить. Каролина взяла свободно лежавший наверху стопки книг том со стихами, ее изящные белые пальчики быстро перебрали страницы и вдруг одним ловким движением она подбросила книгу к потолку, и та, застряв, исчезла в малиновом абажуре; сквозь освещенный изнутри сатин книга выпячивалась темным прямоугольником. Это рассмешило Каролину, и она рассмеялась молодым заразительным смехом, к которому немедленно присоединился Мерлин.

— Она осталась там! — весело воскликнула она. — Она застряла, здорово? — Им обоим это показалось вершиной блестящего абсурда. Они снова рассмеялись на весь магазин, и Мерлину стало хорошо оттого, что ее голос оказался глубоким и чарующим.

— Возьмите другую, — неожиданно для себя предложил он, — возьмите ту, красную.

После этого ее смех усилился; ей даже пришлось ухватиться руками за стопку книг, чтобы не упасть.

— «Возьмите другую!» — еле смогла она повторить между приступами веселья. — Черт побери, «возьмите другую»!

— Берите две сразу!

— Да, «берите две сразу»! Господи, сейчас умру от смеха! Ну, поехали…

За словом последовало и дело, она взяла книгу с красной обложкой и отправила ее пологой гиперболой к потолку, где книга погрузилась в абажур рядышком с первой. В течение нескольких минут они только и могли, что раскачиваться взад и вперед в беззвучном смехе; успокоившись, они, ни слова друг другу не говоря, синхронно возобновили спортивные упражнения. Мерлин схватил тяжелый, в дорогом переплете том французской классики и швырнул его по спирали вверх. Аплодируя собственной меткости, в одну руку он взял бестселлер, а в другую издание об очках и, затаив дыхание, следил, как она совершает бросок. После этого дело пошло, как по маслу — еще быстрее и неистовей; иногда они бросали по очереди и, наблюдая за ней, он поражался, как грациозно было каждое ее движение; иногда кто-нибудь из них делал целую серию бросков, хватая ближайшую книгу и швыряя ее, даже не следя за полетом и сразу хватая следующую. В течение трех минут стол опустел, а малиновый абажур так разбух от находившихся в нем книг, что едва не лопался.

— Глупая игра баскетбол, — с презрением воскликнула она, швырнув книгу. — Годится только для старшеклассниц в отвратительных шароварах!

— Да, идиотизм, — согласился он.

Она остановилась, раздумав бросать книгу, и резко положила ее обратно на стол.

— Ну вот, теперь места достаточно; давайте присядем, — серьезно произнесла она.

Они сели; места хватило обоим. Почувствовав некоторое волнение, Мерлин взглянул через стеклянную перегородку на контору мистера Мунлайта Квилла, но все три головы по-прежнему были склонены над бумагами; они явно не замечали, что происходит в магазине. Поэтому, когда Каролина, опираясь на руки, уселась на стол, Мерлин сделал то же самое и, сидя рядом, они посмотрели друг другу в глаза.

— Мне очень нужно было с вами увидеться! — начала она, и в ее темных глазах показалась трогательная жалость.

— Понимаю.

— Все потому, что в последний раз, — продолжала она, и ее голос слегка дрожал, хотя она старалась говорить уверенно, — я за вас испугалась. Мне не нравится, что вы обедаете за комодом. Я так боюсь, что вы… Что вы проглотите запонку!

— Да, как-то раз чуть не проглотил, — неохотно признался он, — но это оказалось не так просто, знаете ли. Я хочу сказать, что проглотить плоскую половину нетрудно, и вторую половину тоже — если по отдельности — но вот чтобы проглотить запонку целиком, нужно иметь совершенно особое горло.

Ему самому было странно, что он так галантно и остроумно отвечает. Впервые в жизни слова прямо-таки слетали с его языка, без всякого усилия собираясь вместе в тщательно организованные взводы и батальоны, будто предоставляемые в его распоряжение педантичными адъютантами в виде готовых параграфов.

— Вот это меня и испугало, — сказала она. — Я знаю, что для этого нужно иметь особое горло, и я знаю — по крайней мере, чувствую — что у вас такого как раз нет.

Он согласно кивнул.

— У меня действительно нет. Оно стоит больших денег — к сожалению, больше, чем есть у меня.

Он не почувствовал никакого стыда, сказав это, — скорее удовлетворение оттого, что признался; он знал, что ничто из того, что он может сказать или сделать, не покажется ей недостойным, и уж точно не его бедность и объективная невозможность когда-либо с ней расстаться.

Каролина взглянула на свои часики и с тихим возгласом соскочила со стола.

— Уже пять! — воскликнула она. — А я и не заметила! Мне нужно в «Ритц» к пяти тридцати. Надо скорее заканчивать, я заключила пари.

В едином порыве они принялись за работу. Каролина приступила к делу так: ухватила книгу за страницы и, закрутив, отправила ее прямо в стеклянную перегородку, за которой размещалась контора и мистер Мунлайт Квилл. Хозяин бросил быстрый затравленный взгляд, смахнул осколки со стола и как ни в чем не бывало продолжил работать с бумагами. Мисс Мак-Крекен не подала виду, что слышала хоть что-то, а мисс Мастерс вздрогнула и приглушенно вскрикнула, прежде чем снова склониться над бумагами.

Но Мерлин и Каролина не обращали внимания ни на что. В упоительном всплеске энергии они швыряли книгу за книгой; иногда в воздухе одновременно оказывалось три или четыре тома одновременно, они бились о полки, расшибали стекла картин на стене, опадали в виде мятых комков и обрывков страниц на пол. К счастью, ни один покупатель в этот момент не заглянул, поскольку можно сказать с уверенностью, что больше он в этот магазин не зашел бы никогда — шум был просто ужасным: удары, падения и рвущаяся бумага, изредка еще звон бьющегося стекла, учащенное дыхание пары метателей и периодические взрывы смеха, одолевавшие их обоих время от времени.

В половине шестого Каролина забросила на лампу последнюю книгу — и эта книга стала последней соломинкой для выросшего в абажуре верблюжьего горба. Ослабевший сатин разорвался и выпустил все свое содержимое в виде одного большого облака белой и цветной бумаги на уже заваленный обрывками пол. После этого со вздохом облегчения Каролина повернулась к Мерлину и протянула ему руку.

— Прощайте, — просто сказала она.

— Вы уходите?

Он уже знал ответ. Его вопрос был просто попыткой отсрочить неизбежный момент расставания, чтобы еще хоть на миг задержать тот ослепительный свет, который он мог видеть лишь в ее присутствии, чтобы хоть чуть-чуть продлить радость, которую он испытывал, глядя на ее лицо, которое он мечтал поцеловать, потому что оно напоминало ему лицо одной девушки, которую он любил в 1910 году. Еще минуту он ощущал мягкость ее руки, а затем она улыбнулась, убрала руку и, прежде чем он сделал движение, чтобы открыть дверь, открыла ее сама и исчезла в непроницаемых зловещих сумерках, нависших над всей Сорок седьмой улицей.

Хотелось бы мне рассказать о том, как Мерлин прошел в маленькую контору мистера Мунлайта Квилла и немедленно уволился бы с этой работы, познав, как красота относится к накопленному годами опыту, и вышел бы на улицу гораздо более прекрасным, благородным и ироничным человеком. Но правда жизни оказалась гораздо прозаичнее. Мерлин Грейнджер встал и оглядел учиненный в книжном магазине разгром: разорванные книги, сатиновые остатки некогда красивого малинового абажура, кристальный блеск стекла, радужные осколки которого были разбросаны по всему помещению, — а затем пошел в угол, где хранилась метла, и стал подметать, собирая мусор и в меру сил приводя магазин в его прежнее состояние. Он обнаружил, что, несмотря на то, что небольшое количество книг осталось не повреждено, основная часть получила повреждения различной степени тяжести. У некоторых были оторваны обложки, из некоторых были вырваны страницы, иные были слегка надорваны, что, как известно любому, даже не слишком аккуратному читателю, автоматически переводит книги в разряд «распродажа».

Тем не менее к шести часам ему удалось ликвидировать большинство разрушений. Он расставил книги по местам, подмел пол и вкрутил новые лампы в патроны. Красный абажур восстановлению не подлежал, и Мерлин с тревогой подумал о том, что деньги на его замену, вероятно, будут удержаны из его жалованья. В шесть вечера, сделав все, что мог, он закрыл ставней витрину. Вернувшись в магазин, он увидел, что мистер Мунлайт Квилл поднялся из-за своего стола, надел пальто, шляпу и вышел из конторы. Он с загадочным видом поклонился Мерлину и направился к двери. Взявшись за ручку, он остановился, повернулся и тоном, в котором ярость мешалась с неуверенностью, сказал:

— Если эта девушка появится здесь снова, скажите ей, чтобы она вела себя прилично.

Ответ Мерлина «Слушаю, сэр» потонул в скрипе открытой им с этими словами двери, и он вышел.

Мерлин на мгновение замер, приказав себе не беспокоиться о том, что в настоящий момент было всего лишь смутно различимым грядущим, а затем прошел в контору и пригласил мисс Мастерс поужинать вместе во французском ресторане Пульпата — в котором, несмотря на все усилия правительства, все еще можно было заказать красное вино. Мисс Мастерс согласилась.

— От вина у меня всегда начинает звенеть в ушах, — сказала она.

Мерлин внутренне расхохотался, сравнив ее с Каролиной — точнее, не сравнив. Не могло быть никакого сравнения!

II

Мистер Мунлайт Квилл, несмотря на всю таинственность, экзотичность и воистину восточный темперамент, был, тем не менее, решительным человеком, и к проблеме разгромленного магазина он подошел решительно. Ведь без расходов, равных по сумме первоначальной стоимости всего магазина — шаг, на который он, по определенным, одному ему известным, причинам, идти не хотел, — ему бы не удалось вести книжный бизнес прежним порядком. У него оставалась единственная возможность. Профиль магазина был переориентирован с торговли новинками на букинистику. Поврежденные книги прошли уценку от двадцати пяти до пятидесяти процентов, вывеске над дверью, змеившиеся вязью буквы которой когда-то выглядели такими яркими и блестящими, было дозволено беспрепятственно тускнеть; в целях создания соответствующего антуража владелец даже приобрел две псевдотурецкие тюбетейки из красного войлока, одну для себя, а другую для помощника Мерлина Грейнджера. Более того, своей бородке он позволил отрасти так, что теперь она напоминала оперение антикварной стрелы, и сменил щеголеватый, всегда с иголочки, деловой костюм на нечто, больше напоминавшее плащ волшебника из тускло сиявшей ткани «альпака».

Фактически через год после катастрофического визита Каролины единственным, что имело в этом магазине хоть какое-то отношение к современности, осталась мисс Мастерс. Мисс Мак-Кракен пошла по стопам мистера Мунлайта Квилла и превратилась в невыносимую неряху.

Мерлин также, то ли из лояльности, то ли из покорности, позволил своему внешнему облику постепенно приобрести черты запущенного сада. Он принял красную фетровую тюбетейку как символ собственного увядания. Он всегда имел репутацию «модника» — с тех пор, как после школы окончил ремесленное училище в Нью-Йорке, где прослыл неисправимым совершенствователем костюмов, причесок, заботящимся не только о зубах, но даже и о бровях, ценителем важности искусства складывать чистые носки пятка к пятке, мысок к мыску в отдельном ящике комода, который приобретал имя «носочного» ящика.

Он знал, что все это и помогло ему завоевать его место среди блеска и великолепия «Пера Луны». Именно благодаря этим качествам он не занимался тем, чему он, затаив дыхание, обучался в ремесленном училище: производством «ящиков для хранения вещей» и продажей их всем, кому бы они ни понадобились, а проще говоря, не стал гробовщиком. Тем не менее, когда прогрессивное «Перо Луны» превратилось в антикварное «Перо Луны», он предпочел погружаться вместе с ним, и потому позволил своим костюмам пылиться нетронутыми на открытом воздухе, а носки стал класть, не разбирая, то в «рубашечный», то в «бельевой» ящик, то вообще куда попало. В этом новом беззаботном состоянии ему часто случалось отправлять обратно в стирку совершенно чистые, ни разу не ношенные вещи — обычная эксцентричность обедневших холостяков. И все это свершалось прямо перед обложками его любимых модных журналов, которые в то время были буквально переполнены статьями популярных авторов, направленными против пугающих бесстыдств осуждаемых бедняков, как то: покупка приличных сорочек и съедобного мяса, а также того факта, что они предпочитали надежные инвестиции в ювелирные украшения солидным вложениям в четырехпроцентные облигации!

Безусловно, время было странное и, более того, все это вызывало сожаление всех достойных богобоязненных людей. Ведь именно тогда впервые в истории Республики любому негру, находившемуся к северу от Джорджии, стали давать сдачу с долларовой банкноты! Но, поскольку в то время цент по покупательной способности быстро приближался к китайскому убо и превращался в призрак, который лишь изредка материализовывался после покупки коробки спичек и мог быть потрачен лишь на одно-единственное взвешивание у врача, когда вам необходимо было выяснить свой точный вес — это, возможно, и не являлось таким уж необъяснимым феноменом, как казалось на первый взгляд. Тем не менее, времена наступили странные, поскольку Мерлин Грейнджер совершил то, что он совершил, — а именно рискованный и необдуманный шаг, заключавшийся в предложении «руки и сердца» мисс Мастерс. А что еще более странно — она его приняла!

Предложение прозвучало в один из субботних вечеров у Пульпата, за бутылкой слегка разбавленной vin ordinaire воды стоимостью доллар семьдесят пять.

— От вина у меня всегда начинает звенеть в ушах, а у вас? — весело щебетала мисс Мастерс.

— Да, — не слыша, ответил Мерлин; затем, после долгой взвешенной паузы, сказал: — Мисс Мастерс… Оливия… Послушай, я хочу тебе сказать…

Звон в ушах мисс Мастерс, которая знала, что сейчас последует, усилился настолько, что она чуть не упала в обморок от чрезмерного нервного напряжения. Но ее «Да, Мартин!» прозвучало безо всякого выдоха или дрожи, вызванных внутренним беспокойством. И Мерлин тоже смог вдохнуть снова появившийся вокруг неведомо откуда воздух.

— Я не обладаю состоянием, — сказал он, как бы делая заявление. — Я не обладаю никаким состоянием.

Их взгляды встретились, задержались, в глазах появилось томление, мечта и предвкушение счастья.

— Оливия, — сказал он, — я люблю тебя.

— И я тебя, Мерлин, — произнесла она. — Закажем еще бутылочку вина?

— Да, — воскликнул он, и его сердце учащенно забилось. — Ты хочешь…

— Выпить за нашу помолвку! — продолжила она. — Пусть она будет краткой!

— Нет! — почти что крикнул он, яростно стукнув кулаком по столу. — Пусть она длится вечно!

— Что?

— Я хочу… Ах да, я понял… Ты права. Пусть она будет краткой. — Он рассмеялся и добавил: — Прости.

Принесли вино, и они стали обсуждать детали.

— Сначала наймем небольшую квартирку, — сказал он. — Да, точно, черт побери! Кажется, я знаю подходящую — в доме, в котором я сейчас живу, есть такая: одна большая комната, небольшая кухня и можно пользоваться ванной на этом же этаже.

Она захлопала в ладоши от радости, а он подумал, как она все-таки мила — точнее, ее лоб, потому что начиная с переносицы и ниже она выглядела как-то неестественно. Она с энтузиазмом подхватила:

— А как только появится возможность, мы наймем настоящие апартаменты — с лифтом и консьержкой.

— А потом купим домик за городом и машину.

— Ну разве можно желать чего-нибудь еще?!

На мгновение Мерлин замолчал. Он думал о том, что теперь ему придется переехать из его комнаты в торце четвертого этажа. Однако это уже не имело никакого значения. Он ни разу не видел Каролину за прошедшие полтора года — фактически с того самого дня, когда она нанесла визит в «Перо Луны». Спустя неделю после того памятного дня свет в ее окнах перестал зажигаться по вечерам, на аллею выглядывала лишь темнота, которая, казалось, сгущалась перед его замершим в ожидании незанавешенным окном. И вот, наконец, свет снова зажегся, но вместо Каролины и ее гостей там показалась банальная семья — мужчина небольшого роста, с жесткими усами, а также дородная дама, проводившие вечера за меланхоличными пасьянсами. После первых двух вечеров Мерлин безо всякого сожаления закрыл жалюзи.

Нет-нет, Мерлин ни о чем другом и не мечтал, кроме как завоевывать свое место в этом мире на пару с Оливией. У них когда-нибудь будет собственный голубой коттедж в пригороде, лишь чуть-чуть пониже классом, чем белые оштукатуренные коттеджи под зелеными крышами. В траве у домика будут разбросаны ржавые лопаты, там будет стоять старая скамейка и старая покосившаяся плетеная детская коляска. А всю эту траву, и коляску, и сам домик, и весь его мир будут обнимать руки Оливии, чуть располневшие руки «неооливийского» периода, который наступит, когда при ходьбе ее щеки начнут чуть подрагивать от чересчур усердного массажа лица. Послышался ее голос, совсем рядом:

— Я знаю, что ты собирался сказать об этом вчера, Мерлин. Я видела…

Она видела. Ох — ему стало вдруг интересно, многое ли она была способна заметить? Заметила ли она, что девушка, вошедшая в компании троих мужчин и севшая за соседний столик, была… Каролиной? Да — заметила ли она? Заметила ли она, что у мужчин был с собой ликер — гораздо более сильное средство, чем красные чернила Пульпата, пусть даже и разбавленные в пропорции один к трем?

Мерлин, затаив дыхание, смотрел во все глаза, едва слыша сквозь внезапно окутавшую его стену эфира негромкий успокаивающий монолог Оливии, которая, подобно пчеле, старалась поглотить всю сладость этого незабываемого момента. Мерлин слушал звон кусочков льда и веселый смех, которым четверка отозвалась на какую-то шутку — и смех Каролины, который он так хорошо помнил, взволновал его, заставил его воспарить и приказал его сердцу приземлиться за ее столиком, чему оно послушно и подчинилось. Он мог отлично ее рассмотреть, и ему показалось, что за последние полтора года она слегка изменилась. Возможно, причиной тому был падавший свет — или все же ее щеки слегка впали, а взгляд был уже не так свеж, как раньше, а слегка водянистый? Но рыжие волосы все так же отсвечивали темным золотом; губы все так же взывали о поцелуе, так же, как и профиль, который иногда возникал прямо перед его глазами, когда он смотрел на ряды книг в сумерках магазина, не освещаемого более лампой в малиновом абажуре.

И она пила! Тройной румянец на ее щеках был порожден молодостью, вином и косметикой — это он мог сказать совершенно точно. Она старалась рассмешить молодого человека, сидевшего слева от нее, и дородного мужчину, сидевшего справа, и даже пожилого господина напротив — последний время от время издавал резкие сконфуженные смешки старшего поколения. Мерлин расслышал слова песни, которую она с перерывами напевала:

Коль любишь, пальцами схвати,

На мост бездумно не лети…

Дородный мужчина наполнил ее стакан прохладной амброзией. Официант, совершив несколько кругов вокруг стола и бросив множество растерянных взглядов на Каролину, развлекавшуюся бессмысленым допросом, касающимся сочности того или иного блюда, наконец, смог получить некое подобие заказа и поторопился удалиться.

Оливия разговаривала с Мерлином.

— Так когда? — спросила она, и в ее голосе послышалось легкое разочарование. До него наконец дошло, что он только что ответил «нет» на какой-то вопрос.

— Ну… со временем…

— Тебе что — все равно?

Патетическая резкость вопроса заставила его перевести взгляд на нее.

— Как можно скорее, дорогая, — ответил он неожиданно нежно. — Через два месяца — в июне.

— Так скоро? — От радостного волнения у нее схватило дыхание.

— Ну да. Думаю, нам подойдет июнь. Зачем ждать?

Оливия начала притворяться, что два месяца для нее — слишком короткий срок, она не успеет как следует приготовиться. Какой невоспитанный мальчишка! Не слишком ли ты торопишься, а? Ну что ж, она докажет, что никогда не стоит торопиться, если дело касается ее. Все произошло так неожиданно, что она даже засомневалась, стоит ли ей вообще выходить за него замуж.

— В июне, — с нажимом повторил он.

Оливия вздохнула, улыбнулась и, оттопырив мизинчик, как это полагалось по новой моде, взяла чашку с кофе. У Мерлина тут же возникло желание приобрести пяток колец и устроить игру в серсо.

— Черт побери! — сказал он вслух. Ведь совсем скоро он действительно наденет кольцо на один из этих пальцев.

Он бросил взгляд вправо. Компания из четырех человек буянила так, что метрдотелю пришлось подойти и сделать замечание. Каролина разговаривала с метрдотелем на повышенных тонах, ее юный голос был так красив, что, казалось, к разговору прислушивается весь ресторан — весь ресторан, за исключением Оливии Мастерс, полностью поглощенной своим новым секретом.

— Привет, как дела? — говорила Каролина. — Надо же, какой симпатичный метрдотель в неволе. Слишком шумно? Какая жалость. Необходимо что-то предпринять. Жеральд, — она обратилась к мужчине по правую руку, — метрдотель говорит, что здесь слишком шумно. Обращается к нам с просьбой это прекратить. Что ему ответить?

— Тсс! — со смехом ответил Жеральд. — Тсс! — и Мерлин услышал, как он добавил потише: — Сейчас проснется вся буржуазия. Сюда же продавцы ходят «подучить французский»!

Каролина выпрямилась, будто ее ударило током.

— Продавцы? — воскликнула она. — Покажите мне продавца! — Это, по всей видимости, развеселило всю компанию, потому что все, включая Каролину, снова разразились хохотом. Метрдотель, безо всякого успеха честно попытавшись их урезонить еще раз, лишь пожал плечами и удалился, как настоящий галл.

Общеизвестно, что главным достоинством «Пульпата» является табльдот. И это место нельзя назвать «веселым» в общепринятом смысле этого слова. Вы приходите, усаживаетесь в зале с низким темным потолком, выпиваете немного красного вина, разговариваете чуть больше и громче обычного, а после этого направляетесь домой. Заведение закрывается в девять тридцать, ни минутой позже; полицейский получает заработанное, ему выдается бутылка вина «для миссис», гардеробщица передает вырученные чаевые в общую кассу, и тьма окутывает небольшие круглые столики. Но в этот вечер в «Пульпате» происходило что-то необычайное, радикально отличавшееся от привычного распорядка. Девушка с отсвечивавшими темным золотом рыжими волосами вскочила на стол и начала танцевать прямо на нем.

— Sacre nom de Dieu! Слезайте немедленно! — крикнул метрдотель. — Остановите музыку!

Но музыканты играли так громко, что имели полное право притвориться, будто не услышали его; вспомнив молодость, они стали играть еще громче и еще веселее, а Каролина продолжила свой грациозный быстрый танец на столе; ее тонкое розовое платье обвивалось вокруг тела, а проворные руки энергично двигались в сигарном дыму.

Французы за соседним столиком разразились криками одобрения, к которым присоединились и остальные присутствовавшие — через мгновение весь зал наполнился хлопаньем и криками; половина ужинавших вскочила и образовала толпу, оттеснившую вызванного в спешном порядке владельца ресторана, неясными выкриками выражавшего свое желание положить всему этому конец как можно скорее.

— …Мерлин! — кричала Оливия, опомнившаяся от грез. — Только посмотри — что за порочное создание! Пойдем отсюда — сейчас же!

Зачарованный Мерлин возразил, что они еще не заплатили по счету.

— Ничего страшного. Оставь пять долларов на столе. Я презираю эту девицу! Я не могу ее видеть! — Она уже встала и тянула его за руку.

Покорно, безропотно, но явно против своей воли, Мерлин встал и последовал за Оливией, прокладывавшей себе дорогу сквозь обезумевшую толпу, шум в которой достиг своего апогея и грозил перерасти в настоящие беспорядки. Он покорно принял свое пальто и, спотыкаясь, сделал дюжину шагов, выйдя под апрельский дождь. В ушах все еще слышался топот легких ножек, танцевавших на столе, и звуки смеха, полностью заполнившего весь маленький мирок кафе. Молча они направились к автобусной остановке на Пятой авеню.

Лишь через день она снова заговорила о свадьбе — она решила поменять дату: лучше всего обвенчаться пораньше — первого мая.

III

И они поженились, и это произошло довольно прозаически, под канделябром в той самой квартире, где Оливия жила со своей мамой. Сразу после свадьбы они витали в облаках, но постепенно все прошло и наступила скука. На Мерлина свалилась ответственность: теперь он был обязан приносить домой свои тридцать долларов в неделю, которых вместе с ее двадцатью едва хватало, чтобы накапливать на их телах почтенный жирок и скрывать его с помощью приличной одежды.

После нескольких недель не увенчавшихся успехом экспериментов с близлежащими ресторанами было решено, что они присоединятся к великой армии «потребителей полуфабрикатов», поэтому для него все вернулось на круги своя, и каждый вечер он снова заходил в кулинарию Брейдждорта и покупал картофельный салат, нарезанную ветчину, а иногда, в приступе экстравагантности, даже фаршированные томаты.

Затем он шагал домой, входил в темный холл и поднимался на третий этаж по скрипящей лестнице, покрытой старым, давно утратившим рисунок, ковром. В холле пахло чем-то древним: то ли овощами урожая 1880 года, то ли мебельной политурой, бывшей в моде тогда, когда Брайан по прозвищу «Адам-с-Евой» выступал против Уильяма Мак-Кинли; портьеры здесь весили на унцию больше за счет пыли, собранной ими со стоптанных ботинок и оборок платьев, давным-давно превратившихся в материал для стеганых одеял. Запах преследовал его по всей лестнице, становясь еще более заметным на каждом пролете, где его подчеркивал неистребимый аромат приготовляемой пищи, сменявшийся на следующем пролете давно знакомым духом ушедших поколений.

В конце концов перед ним оказывалась дверь его комнаты, бесшумно распахивавшаяся с почти неприличной готовностью и закрывавшаяся с презрительным фырканьем после его «Дорогая, это я! Приготовься к пиру!».

Оливия, всегда возвращавшаяся домой на верхней площадке автобуса — чтобы «подышать воздухом», — стелила постель и развешивала одежду. Услышав приветствие, она выходила, небрежно целовала его, даже не закрывая глаз, а он неуклюже, как лестницу, обнимал ее, схватив за руки, будто она должна была вот-вот потерять равновесие, и, как только он чуть ослабит схватку, свалится прямо на пол. Так целуются лишь на втором году брака, когда пару уже не назовешь «молодоженами», которые — как говорят те, кто понимает толк в этих вещах, — целуются, словно актеры на сцене.

Они ужинали, а после выходили прогуляться в Центральный парк, располагавшийся в двух кварталах от их дома. Иногда ходили в кино, которое терпеливо растолковывало им, что все в жизни существует именно для них, что впереди у них обязательно что-то великое, выдающееся и прекрасное, нужно лишь быть послушными и покорными своей судьбе и не желать лишнего.

Так они прожили три года. После этого в их жизни наступила перемена: Оливия родила ребенка, ставшего для Мерлина новым потребителем материальных ресурсов. На третьей неделе после родов, прорепетировав целый час, нервничая, он вошел в контору к мистеру Мунлайту Квиллу и потребовал огромную прибавку жалованья.

— Я здесь работаю вот уже десять лет! — заявил он. — С девятнадцати лет! Я всегда прилагал все усилия для процветания бизнеса.

Мистер Мунлайт Квилл ответил, что ему нужно все обдумать. На следующее утро, к великой радости Мерлина, он заявил, что готов предпринять давно обдуманный шаг — он собирался полностью удалиться от дел, лишь изредка нанося визиты в магазин, а ведение дел он поручит Мерлину, назначив его управляющим с жалованьем пятьдесят долларов в неделю и одной десятой долей от прибыли. Когда старик закончил говорить, щеки Мерлина окрасились румянцем, а на глазах выступили слезы. Он схватил руку хозяина и, крепко ее сжимая, забормотал:

— Вы так добры, сэр. Вы чрезвычайно бобры… Не знаю, как вас благодарить…

Вот так после десяти лет преданной службы ему, наконец, повезло. При взгляде назад это восхождение к вершине карьеры стало казаться ему вовсе не серым, жалким и суетным десятилетием остывающего энтузиазма и расставания с грезами; это уже не были годы, заставившие потускнеть лунный свет на улице и навсегда унесшие юность из облика Оливии — нет, теперь ему представлялось, что это было торжественное и славное восхождение, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, которые он сознательно преодолевал благодаря несокрушимой силе воли. Самообман оптимизма, хранивший его от страданий, нарядился теперь в позолоченные одежды самодовольства. Несколько раз он хотел оставить мистера Мунлайта Квилла и продолжить свой полет, но из чистого сострадания так никуда и не ушел. Как ни странно, теперь он считал, что лишь благодаря собственному упорству он тогда «решил остаться — и победил»!

Тем не менее, давайте сейчас не будем пенять Мерлину — пусть он рассматривает себя в новом привлекательном свете. Он ведь все же добился успеха: к тридцати годам он получил хорошую должность. В тот вечер он, сияя, покинул магазин и потратил все свои деньги на лучшие деликатесы из имевшихся у Брейдждорта, и шагал домой с великой вестью и четырьмя огромными бумажными пакетами. Не имело никакого значения и то, что Оливия плохо себя чувствовала и не могла есть, и то, что неравная борьба с четырьмя фаршированными томатами увенчалась легкой тошнотой, и даже то, что большинство яств испортилось на следующий день в разморозившемся леднике. Впервые — не считая единственной недели сразу после свадьбы — Мерлин Грейнджер считал, что «у природы нет плохой погоды».

Новорожденного мальчика нарекли Артуром, и их жизнь обрела степенную значимость, а по прошествии некоторого времени, и центр притяжения. Мерлин и Оливия в своей собственной вселенной отошли на второй план; но то, что они утратили как личности, было возвращено им в форме некоей первобытной гордости. Загородный коттедж так и не материализовался, его место заняло месячное пребывание в пансионе в Эшбери-парк; каждый год на две недели, когда Мерлин получал отпуск, они отбывали в веселый вояж — особенно хорошо становилось в те часы, когда дитя засыпало в большой комнате с окнами на море, и Мерлин мог прогуляться в толпе по тротуару под ручку с Оливией, попыхивая сигарой и пытаясь выглядеть «на миллион долларов».

Почти не замечая, как медленнее стали течь дни и быстрее бежать годы, Мерлин проскочил тридцать один, тридцать два — а затем неожиданно наступил тот возраст, когда река времени смывает почти все остатки прекрасной юности: ему исполнилось тридцать пять. И однажды на Пятой авеню он вновь увидел Каролину.

В солнечное, цветущее пасхальное воскресенье вся улица представляла собой роскошное зрелище: казалось, весь мир состоял сплошь из апрельских лилий, фраков и шикарных шляпок. Пробило полдень: из соборов высыпал народ — двери открывались широко, и люди, выходившие наружу, встречавшие знакомых, заводившие беседы, махавшие белыми букетами ожидавшим шоферам, сливались в один сплошной смех, который, казалось, исторгался из громадных уст Св. Симона, Св. Хильды и Св. Апостолов.

Перед собором Св. Апостолов выстроились все двенадцать членов приходского управления, исполнявших освященный временем обряд вручения доверху наполненных пудрой пасхальных яиц пришедшим к службе дебютанткам этого года. Вокруг с удовольствием резвились чудесно выглядевшие дети из самых богатых семей, прекрасно одетые и причесанные, похожие на сияющие бриллианты на пальцах своих матерей. Кажется, сентиментальность требует говорить о бедных детях? Да, но ах… дети богачей! Умытые, опрятные, приятно пахнущие, будущее лицо нации — и, кроме того, разговаривающие так негромко и властно!

Маленькому Артуру исполнилось пять, он был ребенком из «среднего класса». Непримечательный, незаметный, с носом, который так навсегда и остался единственной греческой чертой его лица, он крепко держался за теплую и липкую руку матери. С другой стороны шел Мерлин, и они вместе двигались в расходившейся по домам толпе. На 53-й улице, где было сразу две церкви, образовался самый обширный и плотный людской затор. Скорость движения снизилась до такой степени, что маленькому Артуру без всякого труда удавалось успевать идти со всеми в ногу. Именно здесь Мерлин заметил медленно скользнувшее к обочине и там остановившееся открытое ландо темно-красного цвета с блестящими никелированными деталями. В нем сидела Каролина!

На ней было черное облегающее платье, на руках бледно-розовые, пахнувшие лавандой перчатки, а на талии красовался пояс из орхидей. Мерлин вздрогнул и в ужасе уставился на нее. Впервые за восемь лет, прошедших с его свадьбы, он вновь встретил эту девушку. Но она более не выглядела девушкой! Она была все так же стройна — хотя не совсем так же, поскольку присущая ей раньше мальчишеская развязность и дерзость юности исчезли, как и детский румянец щек. Но красота осталась: в ее фигуре появилось достоинство и очаровательные признаки двадцатидевятилетнего благополучия; она восседала в ландо так непринужденно и уверенно, что все смотрели на нее, затаив дыхание.

Неожиданно она улыбнулась — той самой улыбкой из прошлого, яркой, как этот пасхальный день и окружавшие ее цветы, чуть более мягкой и оттого немного потерявшей блеск и бесконечность обещания, которое она излучала в книжном магазине девять лет назад. Улыбка стала суровой, разбивающей иллюзии и оттого печальной.

Но и мягкости, и радости в ней было достаточно, чтобы сразу двое молодых людей в нарядных костюмах поспешили приветственно снять шляпы и продемонстрировать всем свои чуть взмокшие набриолиненные головы; волнуясь и кланяясь, они поспешили к ее ландо, чтобы мягко коснуться своими серыми перчатками ее лавандовых. А за этими двумя сейчас же последовал еще один, а затем еще двое — и вокруг ландо стала быстро расти толпа. Мерлин услышал, как какой-то молодой человек рядом с ним поспешно извинился перед своим, видимо, менее «светским», спутником:

— Прошу меня простить, но мне крайне необходимо засвидетельствовать свое почтение перед одним человеком. Не ждите меня, я вас догоню.

Прошло три минуты, и на каждом дюйме пространства около ландо — и впереди, и сзади, и сбоку — уже находился мужчина, пытавшийся сказать что-то настолько умное, чтобы фраза достигла ушей Каролины, невзирая на бурный поток общего разговора. К счастью для Мерлина, швы пиджака маленького Артура решили окончательно разъехаться именно в этот момент, и Оливия торопливо остановилась прямо напротив какого-то здания, чтобы заняться импровизированной починкой костюма, — поэтому Мерлин получил возможность без помех наблюдать неожиданный уличный салон.

Толпа росла. Сформировался второй ряд, а за ним еще два. В центре, похожая на орхидею в черном обрамлении, восседала Каролина на троне своего уже невидимого ландо, кланяясь и приветствуя знакомых, радостно улыбаясь направо и налево — так, что неожиданно даже солидные джентльмены, оставив своих жен и супруг, поспешили к ней.

Толпа, уже напоминавшая кортеж, стала прирастать любопытствующими; мужчины всех возрастов, которые вряд ли были знакомы с Каролиной, начинали проталкиваться поближе, образуя круг, увеличивающийся в диаметре — и леди в лавандовых перчатках оказалась в центре огромной импровизированной аудитории.

Ее окружали лица — чисто выбритые, усатые, старые, молодые, неопределенного возраста; то там, то тут виднелись и женщины. Толпа быстро заняла всю улицу до противоположного тротуара, а когда находившийся за углом Св. Антоний выпустил своих прихожан, люди запрудили и тротуар; самые крайние прижимались к забору располагавшегося на другой стороне улицы поместья какого-то миллионера. Автомобили, двигавшиеся вдоль по авеню, были вынуждены остановиться; за считаные мгновения толпа окружила три, пять, шесть машин; автобусы, эти черепахи автомобильного движения, застревали в пробке, а их пассажиры высыпали на крыши, возбужденно обсуждая и пытаясь разглядеть центр людской массы, который было уже невозможно увидеть с края толпы.

Столпотворение выглядело ужасным. Ни светская аудитория на матче Йель — Принстон, ни даже взмокшая публика на чемпионате мира по бейсболу не могут идти ни в какое сравнение с этой образовавшейся «свитой», гомонившей, глядевшей вокруг, смеявшейся и сигналившей клаксонами в честь леди в черном платье и лавандовых перчатках. Это было одновременно и изумительно — и ужасно. Находившийся за четверть мили разъяренный полисмен вызывал участок; рядом до смерти испуганный гражданин разбил стекло пожарного извещателя, вызывая сразу все пожарные команды; в квартире на верхнем этаже близлежащего небоскреба истеричная старая дева по телефону требовала прислать агента государственной безопасности, уверяя, что произошло массовое нарушение введенного запрета на употребление крепких напитков, большевистская революция и побег пациентов из лечебницы «Бельвью».

Шум нарастал. Прибыл первый пожарный расчет, наполнив воскресное утро дымом, клацаньем и отражавшимся от высоких стен эхом металлического призыва «всем сохранять спокойствие». Решив, что город постигло бедствие, два перепуганных дьякона тут же приступили к чтению мессы о спасении и послали звонить в колокола Св. Хильды и Св. Антония; звон был немедленно подхвачен у Св. Симона и Св. Послания. Шум был слышен даже вдали, на Хадсон-ривер и Ист-ривер; паромы, буксиры и океанские лайнеры включили сирены и свистки, и звуки поплыли меланхолическими волнами, то изменяясь, то повторяясь, по всему городу, от Риверсайд-драйв до серых туманных низин Ист-Сайда.

А в центре стояло ландо, в нем сидела леди в черном платье и лавандовых перчатках, мило болтая то с одним, то с другим счастливчиком в парадном костюме, первым сумевшем пробиться к ней на расстояние, достаточное для разговора. Спустя некоторое время беседа ей наскучила и она огляделась.

Зевнув, она попросила стоявшего ближе всех мужчину принести ей стакан воды. Мужчина несколько смятенно принес свои извинения. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он даже не смог бы дотронуться до собственного уха.

Когда послышался рев первых пароходных сирен, Оливия пристегнула английской булавкой последнюю деталь пиджачка Артура и огляделась. Мерлин увидел, что она вздрогнула, медленно выпрямилась, как бы окаменев, а затем издала презрительно-удивленное восклицание:

— Это она! О, Господи!

Бросив на Мерлина быстрый взгляд, в котором смешались боль и укор, она без лишних слов одной рукой схватила в охапку маленького Артура, а другой — мужа, и почти галопом начала стремительное движение сквозь толпу. По какой-то причине все перед ней расступались; по какой-то причине ей удалось не потерять ни мужа, ни сына; каким-то образом ей удалось миновать два квартала и в слегка растрепанном виде выйти на свободное пространство, где, не замедляя шага, она свернула на боковую улицу. Только тут, когда гомон толпы превратился в неясный и далекий шум, она сбавила шаг и поставила Артура на ноги.

— Даже Пасха не помеха! Ни стыда, ни совести!

Вот и все, что она сказала. Ничего больше. Она сказала это Артуру и до конца дня разговаривала только с Артуром. Во время бегства по какой-то непонятной эзотерической причине она так ни разу и не взглянула на мужа.

IV

Годы, проходящие между тридцатью пятью и шестьюдесятью пятью, напоминают пассивному разуму поездку на какой-то бессмысленной карусели. А лошадки на этой карусели спотыкающиеся и обветренные, яркие краски со временем посерели и почернели, и поездка лишь туманит разум, кружит голову и совсем не похожа на карусели детства или отрочества, и уж точно не походит на стремительные и головокружительные «американские горки» юности. Для большинства людей эти тридцать лет означают постепенный уход от жизни, отступление сначала с линии фронта со множеством укреплений — мириад развлечений и увлечений юности — на рубежи с их уменьшающимся количеством, по мере того, как мы сводим свои амбиции к знаменателю одной-единственной амбиции, свои развлечения — к единственному развлечению, своих друзей — к узкому кругу тех, кого мы еще можем терпеть; все заканчивается в уединенном пустынном укреплении, которое и вовсе даже не крепкое: там отвратительно свистят снаряды, но мы их уже едва слышим — потому что, испуганные и усталые, просто сидим и ждем смерти.

Итак, к сорока годам Мерлин почти не отличался от себя тридцатипятилетнего: чуть больший живот, седина на висках, походка чуть менее живая, чем прежде. В сорок пять он изменился еще меньше по сравнению с сорока: лишь слегка оглох на левое ухо. Но к пятидесяти пяти процесс пошел как необратимая химическая реакция с нарастающей скоростью. С каждым годом в глазах членов своей семьи он все более превращался в «старика», почти что дряхлого, если сравнивать с женой. К этому времени он стал единственным владельцем книжного магазина. Непостижимый мистер Мунлайт Квилл умер лет пять назад, жена пережила его ненадолго, и магазин вместе со складом был завещан ему — здесь и проводил он свои дни, выучив названия практически всего, что было написано человеком за три тысячи лет. Он стал живым каталогом и авторитетом по части тиснения и переплетов, фолио и первых изданий, точным перечнем тысяч авторов, которых он никогда не читал и уж точно никогда не смог бы понять.

В шестьдесят пять у него появилась старческая дрожь. Он приобрел меланхолические привычки пожилого человека, так часто изображаемого в стандартном амплуа «второго старика» викторианской комедии. Он тратил огромное количество времени в поисках положенных не на место очков. Он «пилил» жену, и его пилили в ответ. Он по три или четыре раза в год повторял одни и те же шутки за семейным столом, а также высказывал дикие и нелепые поучения, пытаясь наставить сына на путь истинный. Умственно и физически он настолько отличался от двадцатипятилетнего Мерлина Грейнджера, что казалось совершенно непонятным, как же это он до сих пор еще носит это имя?

Он по-прежнему работал в книжном магазине, взяв молодого помощника, который, конечно же, казался ему сущим бездельником, и новую молоденькую секретаршу, мисс Гэффни. Бухгалтерию все так же вела столь же древняя, как и он сам, мисс Мак-Крекен. Молодой Артур, как и все молодые люди тех лет, торговал облигациями на Уолл-стрит. Все было так, как и должно было быть. Пусть старый Мерлин в меру своих возможностей извлекает из своих книг магию — а молодого короля Артура в книгах интересовали только цифры.

Однажды в четыре часа вечера, когда он в шлепанцах на мягкой подошве бесшумно проскользнул на верхний этаж магазина, собираясь предаться своей новой привычке — которой, честно говоря, немного стыдился — а именно пошпионить за юным клерком, он случайно выглянул в окно и стал близоруко рассматривать улицу. У обочины остановился большой, солидный и впечатляющий лимузин, шофер которого, выйдя и получив какие-то указания от сидевших на заднем сиденье пассажиров, развернулся и с недоумением на лице направился ко входу в «Перо Луны». Отворив дверь, он вошел внутрь, окинул неуверенным взглядом старика в войлочной тюбетейке и обратился к нему низким, пасмурным голосом — слова будто доносились из тумана.

— А вы… вы торгуете заданиями?

Мерлин утвердительно кивнул.

— Учебники стоят вон там.

Шофер снял кепку и почесал коротко стриженную макушку.

— Да не. Мне надо дитектиф. — Он махнул рукой по направлению к лимузину. — Она видала в газете. Первое задание.

Мерлин заинтересовался. Кажется, намечалась выгодная сделка.

— Издание? Да, мы давали объявление о первых изданиях, но… детективы… что-то не припомню… А как называлась книга?

— Да не помню. Про уголовников.

— Про преступников? У нас есть… вот, «Преступления семьи Борджиа», сафьяновый переплет, Лондон, 1769, отличная сохра…

— Не, — перебил шофер, — там был один преступник. Она видала в газете, что у вас есть в продаже.

С видом знатока он отверг еще несколько предложенных названий.

— Сиплый Баварец, — неожиданно объявил он после недолгой паузы.

— Что? — переспросил Мерлин, подумав, что последовал комментарий по поводу его голоса.

— Сиплый Баварец. Тот парень, который преступник!

— Сиплый Баварец?

— Сиплый Баварец. Немец, наверно.

Мерлин задумчиво погладил седую растительность на подбородке.

— Черт возьми, мистер, — продолжил потенциальный покупатель, — если вы не желаете, чтобы на меня наорали лишний раз, подумайте хорошенько. Старуха звереет, если что-то не получается сразу.

Но у Мерлина не возникло ни одной ассоциации по поводу Сиплого Баварца; не увенчался успехом и тщательный осмотр полок, так что через пять минут удрученный возница был вынужден вернуться к своей госпоже. Сквозь витрину Мерлин мог наблюдать зримые признаки ужасного шума, поднявшегося внутри лимузина. Шофер напрасно умолял, разводил руками и пожимал плечами в знак своей невиновности, поскольку, когда он развернулся и снова занял место у руля, выражение его лица было ничуть не менее удрученным.

После этого открылась задняя дверца лимузина и появился тощий бледный молодой человек лет двадцати, одетый по последней моде, с невесомой тросточкой в руке. Он вошел в магазин, прошествовал мимо Мерлина, вытащил сигарету и закурил. Мерлин подошел поближе.

— Чем могу служить, сэр?

— Почтенный, — холодно ответил юнец, — вот что мне нужно от вас: во-первых, не мешайте мне здесь курить, пока меня не видит та престарелая леди в лимузине, приходящаяся мне бабушкой. Поступление к ней сведений о том, что я курю до моего совершеннолетия, обойдется мне в пять тысяч долларов. Во-вторых, принесите первое издание «Преступления Сильвестра Бонара», о котором вы давали объявление в субботней «Таймс». Моей бабушке взбрело в голову избавить вас от этой макулатуры.

Детектив! Про преступников! «Сиплый Баварец»! Все стало ясно. С легким извиняющимся смешком, как бы говоря, что он мог бы получить удовольствие от этой истории, жаль только, что по ходу жизни он не приобрел привычку получать удовольствие хоть от чего-то, Мерлин проковылял в заднюю комнату, где хранились его сокровища, включая и последнее капиталовложение, доставшееся ему сравнительно дешево на распродаже крупной коллекции.

Когда он принес книгу, молодой человек с явным удовольствием затягивался сигаретой и выпускал дым изо рта.

— Боже мой! — произнес он. — Она не спускает с меня глаз целыми днями, заваливая всякими идиотскими поручениями! Я не курил уже шесть часов! Куда катится этот мир, спрашиваю я вас, если слабая старушонка, которой уже опять пора питаться молочком, может диктовать мужчине условия, касающиеся его личных вредных привычек?! Не чувствую в себе ни малейшего желания повиноваться. Покажите книгу.

Мерлин аккуратно передал ему книгу, и молодой человек, открыв ее так небрежно, что сердце книгопродавца подпрыгнуло, стал мусолить страницы большим пальцем.

— Совсем без картинок, да? — прокомментировал он. — Ну что ж, почтенный, какова ваша цена? Называйте! Мы готовы хорошо заплатить, хотя я и не знаю почему.

— Сто долларов, — нахмурившись, произнес Мерлин.

Молодой человек изумленно присвистнул.

— Чего?! Имейте в виду, я не с ранчо и у меня нет мешка с золотом. Я всю жизнь прожил в городе, да и моя бабушка тоже из городских, хотя, признаю, для того, чтобы она была в исправности, требуются особые ассигнования. Даю двадцать пять долларов, и позволю себе подчеркнуть, что это щедро. У нас на чердаке куча книг — лежат рядом с моими игрушками, — которые были написаны тогда, когда старикана, написавшего эту, еще на свете не было!

Суровый и педантичный Мерлин в ужасе замер.

— Ваша бабушка выдала вам двадцать пять долларов на эту покупку?

— Нет. Она выдала мне пятьдесят, но ждет сдачу. Уж я-то ее знаю!

— Передайте ей, — с достоинством сказал Мерлин, — что она упустила выгодное предложение.

— Даю сорок, — настаивал молодой человек. — Ну же, соглашайтесь! Будьте благоразумны и не грабьте нас…

Мерлин развернулся с драгоценным томом под мышкой и собрался было вернуть его в специальный шкаф в конторе, но тут случилось нечто неожиданное. Входная дверь не то чтобы бесшумно открылась, а, лучше сказать, растворилась, впустив в темное помещение облаченное в черный шелк и меха царственное видение, быстро направившееся к продавцу. Сигарета выпала из пальцев юного горожанина, он издал невольный возглас «Черт побери!» — но явление, как ни странно, произвело куда больший неожиданный эффект на Мерлина, который выпустил из рук свое сокровище, присоединившееся к сигарете на полу. Перед ним стояла Каролина.

Она была старухой — замечательно сохранившейся, необычайно красивой, с прямой спиной, но все же старухой. Волосы были седыми, потерявшими былую густоту. Они были тщательно уложены и украшены драгоценностями; на ее лице, лишь слегка припудренном, как и положено «la grande dame», виднелась сетка морщин, особенно у глаз — две глубокие складки пролегли от носа к уголкам губ. Взгляд был тусклым, болезненным и брюзгливым.

Но это, без сомнений, была Каролина: это были ее черты, хоть и разрушенные временем; это была ее фигура, пусть ставшая хрупкой и малоподвижной; это была ее манера держаться, безошибочно узнаваемая в смеси восхитительной дерзости и завидной самоуверенности; и, кроме всего прочего, это был ее голос, пусть надтреснутый и дрожащий, но все еще сохранивший ту нотку, которая могла заставить любого шофера пожалеть, что он не сидит за рулем мусоровоза, и стать причиной падения сигарет из рук взращенных в черте города внуков.

Она остановилась и принюхалась. Ее взгляд упал на валявшуюся на полу сигарету.

— Что это? — воскликнула она. Это был не вопрос — это была литания подозрения, обвинения, доказательства и приговора. Все заняло одно лишь мгновение. — Немедленно выпрямись, — сказала она внуку, — выпрямись и выпусти весь этот никотин из своих легких!

Молодой человек испуганно посмотрел на нее.

— Выдыхай! — скомандовала она.

Он чуть сжал слабые губы и выдохнул.

— Выдыхай! — повторила она тоном, не терпящим возражений.

Он снова выдохнул, беспомощный и нелепый.

— Ты отдаешь себе отчет в том, — резко продолжила она, — что за пять минут потерял пять тысяч долларов?

Мерлин на мгновение подумал, что сейчас молодой человек упадет на колени и станет молить пощадить его, но такова уж человеческая гордость — он так и остался стоять, даже еще раз выдохнул, отчасти от нервов, отчасти — без сомнений — в тщетной надежде вновь снискать расположение родственницы.

— Что за осел! — воскликнула Каролина. — Еще раз, один только раз — и ты покинешь университет и отправишься работать!

Угроза настолько потрясла молодого человека, что он стал еще более бледным, еще бледнее, чем от природы. Но Каролина еще не закончила:

— Думаете, я не знаю, что ты, твои братья, да и твой глупый папаша, думаете обо мне? А я прекрасно знаю. Вы думаете, что я дряхлая развалина! Вы думаете, что меня от ветра шатает? Не дождетесь! — Она стукнула себя в грудь кулаком, как бы демонстрируя крепость мускулатуры. — А что касается мозгов, так у меня их будет больше, даже когда вы меня в гроб положите, чем у вас у всех, вместе взятых!

— Бабушка…

— А ну тихо, ты, тощий юнец! Да если бы не мои деньги, лучшее, что из тебя могло бы выйти, — это цирюльник в Бронксе! Посмотри на свои руки! Тьфу! Руки цирюльника! И ты еще осмелился считать, что умнее меня — меня, за которой когда-то ухаживало три графа, один герцог и еще полдюжины папских наместников, примчавшихся за мной из Рима в Нью-Йорк. — Она замолчала и, переведя дыхание: — Выпрямиться! Выдыхай!

Молодой человек послушно выдохнул. В этот момент открылась дверь и в магазин ворвался взволнованный джентльмен среднего возраста. Его пальто и шляпа были отделаны мехом; более того, казалось, что тем же мехом были отделаны его верхняя губа и подбородок. Он бросился к Каролине.

— Вот вы где! — воскликнул он. — Обыскал весь город. Звонил вам домой, секретарь сказал, что вы, кажется, направились в книжный магазин «Перо»…

Каролина раздраженно посмотрела на него.

— Я наняла вас, чтобы слушать ваши умозаключения? — оборвала его она. — Вы сыщик или брокер?

— Брокер, — признался меховой человек, слегка опешив. — Прошу прощения. Те акции фонографической компании. Могу продать за сто пять.

— Так продавайте.

— Очень хорошо. Я думал, я лучше…

— Продавайте! Я разговариваю со своим внуком.

— Очень хорошо. Я…

— Всего доброго.

— Всего доброго, мадам, — меховой человек поклонился и в некотором смятении покинул магазин.

— Что касается тебя, — сказала Каролина, снова посмотрев на внука, — стой где стоишь и веди себя тихо.

Она повернулась к Мерлину и окинула его уже не таким суровым взглядом. Затем она улыбнулась — и он понял, что тоже улыбнулся. Сейчас же они оба разразились надтреснутым, но от этого не менее неожиданным, смехом. Она схватила его за руку и увлекла за собой в дальний конец магазина. Там они остановились, посмотрели друг на друга — и случился еще один приступ старческого веселья.

— Только так, — еле смогла со злобным торжеством произнести она. — Единственное, что доставляет удовольствие таким старухам, как я, — это чувство, что я могу заставить всех плясать под свою дудку. Быть старой, богатой и иметь бедных наследников так же здорово, как быть юной, красивой и иметь сестер-дурнушек.

— Да уж, — хихикнул Мерлин. — Знаю. Завидую вам.

Она кивнула, прищурившись.

— Я была здесь последний раз сорок лет назад, — сказала она. — Вы были молодым человеком, и вы были готовы служить по первому знаку!

— Вы правы, — признал он.

— Мой визит, должно быть, вам запомнился.

— На всю жизнь! — воскликнул он. — Я думал… Я думал поначалу, что вы были настоящей — человеком из плоти и крови, я хотел сказать.

Она рассмеялась.

— Многие думали, что во мне нет ничего человеческого.

— А теперь, — с волнением продолжил Мерлин, — я понимаю. Нам, старикам, позволено все понимать — ведь ничего уже не имеет особого смысла. Теперь мне ясно, что тогда, когда я смотрел, как вы танцевали на столе, вы были всего лишь моей романтической грезой о порочной и прекрасной даме.

Казалось, она была где-то далеко, и ее голос прозвучал, как эхо забытого сна.

— О, как я танцевала в тот вечер! Я помню…

— Вы были для меня искушением. Я был уже почти в объятиях Оливии — а вы шептали о том, что я должен быть свободен и сполна насладиться своей юностью и легкомыслием. Но, кажется, чары в последний момент не подействовали. Все произошло слишком поздно.

— Вы очень стары, — с непроницаемым выражением произнесла она. — Я и не думала…

— Я помню, что вы сделали для меня, когда мне было тридцать пять. Вы потрясли меня, перекрыв тогда движение на улице. Это выглядело так величественно. Красота и сила, которые вы излучали! Даже моя жена смогла вас увидеть — и она вас испугалась! Несколько недель после этого мне хотелось ускользнуть из дома в темноту и утопить скуку существования в джазе, коктейлях и женщине, которая вернула бы мне молодость. Но потом… я уже больше не знал, как это сделать…

— А теперь вы так стары…

С благоговейным страхом она отшатнулась от него.

— Да, оставьте меня! — воскликнул он. — Вы тоже постарели! Дух пропадает вместе с упругостью кожи. Вы пришли сюда только затем, чтобы напомнить мне о том, о чем мне лучше было бы забыть: что быть старым и бедным хуже, чем старым и богатым, что мой сын имеет право швырнуть мне в лицо, что я старый неудачник?

— Давайте мне мою книгу, — хрипло приказала она. — Поспеши, старик!

Мерлин еще раз взглянул на нее и покорно подчинился. Он поднял книгу и подал ей, покачав головой, когда она протянула ему деньги.

— К чему притворяться, что вы готовы мне заплатить? Когда-то, именно здесь, вы разрушили всю мою жизнь.

— Да, — гневно промолвила она, — и я рада. Очень может быть, что именно здесь было сделано все, чтобы разрушить мою жизнь!

Она бросила на него взгляд, в котором читалось презрение, но в то же время и плохо скрытая неловкость, — и, бросив внуку короткое приказание следовать за собой, пошла к двери.

И она удалилась из его магазина и из его жизни. Скрипнула дверь. Вздохнув, он развернулся и мелкими шажками направился к стеклянной перегородке, за которой хранились пожелтевшие документы и умудренная годами, морщинистая мисс Мак-Крекен.

Мерлин взглянул в ее высохшее, усыпанное морщинами лицо с какой-то непонятной жалостью. Она-то, в любом случае, получила от жизни гораздо меньше, чем он. Никакой бунтарский романтический дух, являющийся лишь избранным, не приносил ей незабываемых впечатлений, не вносил в ее жизнь «изюминку» и восторг.

Мисс Мак-Крекен подняла голову от бумаг и спросила:

— Ну как старушка? Все такая же скандальная?

Мерлин вздрогнул.

— Кто?

— Старая добрая Алисия Дэйр… Ах да, она ведь уже давно миссис Томас Аллердайс — вышла за него лет тридцать назад.

— Что? Я вас не понимаю, — Мерлин с широко раскрытыми от неожиданности глазами рухнул на вращающийся стул.

— Ну как же, мистер Грейнджер, не говорите мне только, что вы ничего о ней не слышали — десять лет она была главной достопримечательностью Нью-Йорка. Ну как же… А когда шел бракоразводный процесс с Трокмортоном, ее появление на Пятой авеню привлекло столько зевак, что там даже остановилось движение. Разве вы не читали об этом в газетах?

— Я никогда не читал газеты, — его дряхлая голова начала кружиться.

— Хорошо, но как вы могли забыть тот случай, когда она появилась прямо здесь и разнесла магазин? Позвольте заметить, что после этого я почти была готова попросить у мистера Мунлайта Квилла расчет и уволиться!

— Вы хотите сказать… вы ее видели?

— Видела?! Тут стоял такой шум, что ее сложно было не заметить. Видит Бог, мистер Мунлайт Квилл был не в восторге, но, конечно же, он не сказал ни слова. Он просто свихнулся на ней, а она крутила им, как хотела. Как только он отказывался выполнить какой-нибудь ее каприз, она сразу же грозила рассказать обо всем его жене. Поделом же ему было. Только подумать, такой человек упал к ногам смазливой авантюристки! Ну, конечно, у него никогда не было столько денег, сколько было нужно ей, хотя магазин тогда приносил вполне прилично.

— Но, когда я видел ее, — запинаясь, произнес Мерлин, — то есть, когда я думал, что видел ее, она жила со своей матерью.

— Матерью… Какая чушь! — с негодованием ответила мисс Мак-Крекен. — С ней была женщина, которую она звала «тетушкой» и которая была ей такая же родня, как и я. Да, она была порочной — но умной. Сразу же после развода с Трокмортоном она вышла за Томаса Аллердайса и обеспечила себя на всю жизнь.

— Да кто она такая? — воскликнул Мерлин. — Ради Бога, скажите мне — она что, ведьма?!

— Ну как сказать… Ее звали Алисия Дэйр; само собой, она была танцовщицей. В те времена ее портрет красовался в каждой газете.

Мерлин затих. Умственное напряжение неожиданно прошло, шум утих. Без сомнения, теперь он был стар, так стар, что было невозможно даже представить, что и он когда-то был молодым; так стар, что мир уже потерял романтический ореол, который ушел навсегда даже с лиц детей и ощущения простых радостей жизни — например, тепла и комфорта. Ему больше уже не хотелось улыбаться или сидеть у окна весенним вечером, прислушиваясь к крикам ребятишек, постепенно засыпая и во сне слыша, как приятели из детства зовут его на улицу играть, пока совсем не стемнело. Он был слишком стар даже для воспоминаний.

Вечером он ужинал вместе с женой и сыном, пользовавшимися им для каких-то своих неясных целей. Оливия сказала:

— Не сиди как мумия. Скажи хоть что-нибудь.

— Пусть лучше молчит, — взмолился Артур. — Только дай волю, он расскажет нам историю, которую мы слышали уже раз сто.

В девять Мерлин очень тихо поднялся наверх. Оказавшись в своей комнате и плотно закрыв дверь, он замер на мгновение. Его немощное тело задрожало. Он понял, каким дураком был всю свою жизнь.

— О, рыжая ведьма!

Но было слишком поздно. Отвергнув слишком много искушений, он разгневал Провидение. И не осталось больше ничего, кроме небес, где он встретит только себе подобных, впустую потративших жизнь.

Лекарь

I

Каждый день около пяти вечера унылая овальная зала отеля «Ритц» преображается от звуков необычной мелодии: сначала раздаются едва слышные звуки погружения в чашку одного кусочка сахара, а за ним и второго, затем слышится слабый звон восседающих на серебряных подносах и грациозно покачивающихся в движении сияющих чайников и молочников. Многим этот янтарный час кажется прекраснее всех остальных. В этот час исчезает слабый и приятный аромат лилий, населяющий «Ритц», и перед вашими глазами начинает разворачиваться поющий и праздничный остаток дня.

Если бы однажды весенним вечером вы обвели взглядом слегка приподнятую подкову балкона, то наверняка заметили бы сидящих за столиком для двоих юную миссис Карр и юную миссис Хэмпл. Та, что в платье, это миссис Хэмпл, и когда я говорю «платье», то имею в виду безупречного покроя одеяние с большими пуговицами и маленьким, почти незаметным, красным шарфиком на плечах — одеяние, которое едва уловимо, но в полном соответствии с замыслом, рожденным в модном ателье на рю де ла Пэ, копировало облачение французских кардиналов. Миссис Карр и миссис Хэмпл было по двадцать три года, и даже враги сходились во мнении, что они обе неплохо устроились. Каждую из них у дверей отеля мог бы ожидать собственный лимузин, но в эти апрельские сумерки они единодушно предпочитали ходить до дома пешком — разумеется, если путь лежал по Парк-авеню.

Луэлла Хэмпл была высока ростом, ее волосы были того самого соломенного цвета, который, по общему — жаль, что неверному — мнению, присущ всем английским девушкам из глубинки. Лицо излучало свет молодости и не требовало никаких дополнительных украшений, однако допотопная мода — шел 1920 год — заставила ее напудрить румяные щеки, раскрасить губы и нарисовать новые брови, что, как и любое ненужное вмешательство, вряд ли можно было счесть успешным. Конечно, это если оценивать с точки зрения 1925 года — в ту пору такая внешность производила совершенно правильный эффект.

— Я уже три года замужем, — говорила она, расплющивая окурок о выжатую половинку лимона. — Завтра ребенку исполнится два года. Надо не забыть купить…

Она вытащила из сумочки маленький золотой карандашик и записала в миниатюрный розовый блокнот: «свечки, погремушки и бумажные колпачки». Закончив писать, она взглянула на миссис Карр и замялась.

— Хочу тебе рассказать кое-что эпатажное!

— Ладно, — с улыбкой ответила миссис Карр.

— Меня раздражает даже мой ребенок! Это звучит ненормально, но знаешь, Ида, — это действительно так! Он вовсе не заполняет всю мою жизнь. Я люблю его всем сердцем, но когда мне приходится проводить с ним весь вечер, я так злюсь, что готова просто вопить от ярости. Уже через пару часов я начинаю молиться, чтобы нянька пришла ну хоть на минутку раньше!

Сделав такое признание, Луэлла вздохнула и внимательно посмотрела на подругу. Она чувствовала себя совершенно нормально. Это была правда. А в правде не может быть ничего плохого.

— Может, это потому, что ты уже не любишь Чарльза? — равнодушно предположила миссис Карр.

— Но я ведь люблю! Не думала, что у тебя создастся такое впечатление после всей моей болтовни, — про себя она решила, что Ида Карр умом не блещет. — Именно то, что я люблю Чарльза, все и усложняет! Вчера я проплакала весь вечер, потому что поняла, что мы медленно, но верно движемся к разводу. Мы все еще вместе только из-за ребенка.

Ида Карр, которая была замужем уже пять лет, посмотрела на нее критически, пытаясь определить, не поза ли все это, — но взгляд Луэллы был серьезен и печален.

— А в чем причина? — осведомилась Ида.

— Их несколько, — нахмурившись, ответила Луэлла. — Первая — это готовка. Я плохая хозяйка, и не имею никакого желания превращаться в хорошую. Я ненавижу покупать продукты, я ненавижу ходить на кухню и проверять, вычищен ли ледник, и я ненавижу притворяться перед слугами, что мне интересно, чем они занимаются, потому что на самом деле я даже слышать не хочу о еде до тех пор, пока она не появится на столе. Понимаешь, я никогда не училась готовить, и поэтому на кухне мне так же интересно, как … ну, я не знаю, в бойлерной! Это просто машина, и я не понимаю, как она работает. Легко сказать: «Запишись на курсы домохозяек», как в журналах пишут — но, Ида, а кто в реальной жизни смог превратиться в «мать семейства», если обстоятельства не заставляли?

— Продолжай, — уклонилась от ответа Ида. — Рассказывай дальше.

— Ну так вот, и в результате в доме царит бардак! Слуги меняются каждую неделю. Если они молодые и неопытные, я не могу их ничему научить, поэтому приходится их увольнять. Если опыт у них есть, то они начинают ненавидеть дом, в котором хозяйка не проявляет повышенного интереса к цене спаржи. Они увольняются — а нам постоянно приходится питаться в ресторанах и кафе.

— Не думаю, что Чарльз в восторге.

— Да просто в бешенстве! И вообще, он ненавидит все, что мне нравится. Он равнодушен к театру, ненавидит оперу, ненавидит танцы, ненавидит вечеринки — иногда мне кажется, что он ненавидит все лучшее в мире. Я больше года просидела дома. Пока вынашивала Чака и пока его кормила. Ну, тут ничего не поделаешь. А в этом году я открыто заявила Чарльзу, что еще молода и хочу повеселиться. И теперь мы станем появляться в обществе, хочется ему этого или нет. — Она на мгновение задумалась. — Мне так его жалко, Ида, я не знаю, что делать, — но если мы будем сидеть дома, тогда мне будет жалко себя. Скажу тебе правду — по мне, пусть лучше ему будет плохо, чем мне!

Луэлла больше думала вслух, чем рассказывала историю. Она всегда гордилась своей прямотой. До свадьбы кавалеры часто говорили ей, что она «всегда играет честно», и она постаралась сохранить эту прямоту и в браке. Поэтому точку зрения Чарльза она видела так же ясно, как и свою собственную.

Будь она женой пионера фронтира, она наверняка стала бы бороться за существование бок о бок с мужем. Но здесь, в Нью-Йорке, никаких войн не предвиделось. Им не нужно было вместе бороться за грядущий мир и досуг — и того, и другого у них было в избытке. Луэлла, как и несколько тысяч подобных ей юных жен из Нью-Йорка, желала занять себя хоть чем-нибудь. Будь у нее чуточку больше денег и чуточку меньше любви, она бы наверняка увлеклась скачками или интрижками на стороне. А если бы денег у них было чуть меньше, ее лишняя энергия поглощалась бы надеждой, а возможно, и каким-нибудь предприятием. Но семья Чарльза Хэмпла находилась где-то посередине. Они принадлежали к тому огромному классу американского общества, который каждое лето проводит в Европе, с легкой завистью и жалостью к себе посмеиваясь над обычаями, традициями и укладом других стран, потому что своих традиций, обычаев и уклада у них нет. Этот класс появился буквально вчера, от отцов и матерей, которые с таким же успехом могли бы жить и двести лет назад.

Час вечернего чая неожиданно превратился в час перед ужином. Большинство столиков освободилось, в помещении слышались лишь резкие одиночные голоса и далекий внезапный смех, а в одном углу официанты даже начали застилать столы скатертями, готовясь к ужину.

— Чарльз и я действуем друг другу на нервы. — В наступившей тишине голос Луэллы прозвенел изумительно чисто, и она стала говорить потише. — Мелочи! Он постоянно потирает лицо рукой — все время, за столом, в театре и даже в постели! Не могу на это смотреть, а когда такие вещи тебя раздражают, это означает, что конец уже близок. — Она резко замолчала, откинулась на спинку стула и накинула на шею легкое меховое боа. — Надеюсь, что не надоела тебе, Ида. Сегодня только об этом и могу разговаривать, сегодня вечером все и решится. Меня пригласили на ужин — очень интересная компания, ужин после спектакля, будут какие-то русские, певцы или танцоры, не знаю, а Чарльз сказал, что не пойдет. Если не пойдет — тогда пойду одна. И это будет конец!

Неожиданно она оперлась локтями о стол и, закрыв глаза руками в гладких перчатках, принялась рыдать, тихо и настырно. Рядом не было никого, кто мог бы их видеть, но Ида Карр подумала, что лучше бы она все-таки сняла перчатки. Тогда она смогла бы протянуть к ней руку и дотронуться до ее руки в качестве утешения. Но перчатки символизировали, как трудно сочувствовать женщине, которой жизнь дала столь много. Ида могла бы сказать, что «все образуется», что «все не так уж плохо», но не сказала ничего. Единственной реакцией стали раздражение и неприязнь.

Рядом появился официант и положил на столик книжечку со счетом. Миссис Карр протянула руку.

— Ни в коем случае, — отрывисто пробормотала Луэлла. — Нет, я же тебя пригласила! Сейчас, вот деньги.

II

Собственная квартира Хэмплов располагалась в одном из тех белых дворцов, что выглядят все на одно лицо и различаются лишь по номерам, а не по именам. Они обставляли ее во время медового месяца, съездив за шкафами в Англию, за всякими безделушками — во Флоренцию, за легкими кружевными и прозрачными тканевыми занавесками, а также за разноцветной стеклянной посудой, выставлявшейся на стол для гостей, — в Венецию. Луэлле очень понравилось выбирать обстановку в медовый месяц. Поездка обрела цель и поэтому не напоминала унылое блуждание из отеля в отель с перерывом на осмотр очередной пустынной руины, чем обычно грешат все медовые месяцы в Европе.

Они вернулись домой, и жизнь пошла на широкую ногу. Луэлла обнаружила, что она — богатая дама. Иногда она сама поражалась, что и обставленная по ее вкусу квартира, и специально собранный на заказ лимузин — прямо как на картинке в «Лэдиз Хоум Джоурнал» — все это принадлежит ей так же бесспорно, как и заложенный загородный домик с прошлогодним авто, которые могла бы преподнести ей вместо всего этого судьба. Но еще больше она была поражена, заметив, что все это ей стало надоедать. Но ведь это было действительно так!

В семь вечера она появилась на пороге в последних лучах апрельского солнца, прошла в холл и увидела мужа, сидевшего в гостиной у камина. Она молча вошла, беззвучно закрыла за собой дверь и остановилась, глядя на него сквозь дверной проем небольшого салона на пути в гостиную, любуясь открывавшейся эффектной перспективой дома. Чарльзу Хэмплу было тридцать с лишним, он не выглядел старым, но взгляд его был серьезным, а роскошная отливавшая сталью шевелюра грозилась стать белоснежной лет через десять. Все это, да еще глубоко посаженные темно-серые глаза были наиболее примечательными чертами его внешности — женщины всегда находили его волосы жутко романтическими, и Луэлла чаще всего тоже так думала.

Но в данный момент она его немножко ненавидела, потому что прямо у нее на глазах он поднес руку к лицу и стал нервно тереть подбородок и губы. В такие моменты он выглядел абсолютно отстраненным, а периодически она не могла даже расслышать, что он говорит, и потому была вынуждена постоянно переспрашивать: «Что-что?» Она несколько раз говорила ему об этом, а он недоуменно извинялся. Но он явно не понимал, как сильно эта манера бросалась в глаза и как сильно ее раздражала, раз продолжал это делать. Это противостояние постепенно приобретало такой рискованный оборот, что Луэлла уже боялась о нем разговаривать — любое неосторожное слово могло вызвать неминуемую ссору.

Луэлла бросила перчатки и кошелек на стол. Услышав этот звук, муж обернулся и посмотрел в холл.

— Это ты, дорогая?

— Да, дорогой.

Она вошла в гостиную, обняла его и, как обычно, поцеловала. Чарльз Хэмпл ответил с непривычной церемонностью, а затем медленно развернул жену так, чтобы она увидела противоположный угол комнаты.

— Сегодня у нас гость.

Она, наконец, заметила, что они не одни, и сразу почувствовала сильное облегчение; суровое выражение ее лица смягчилось и сменилось смущенной обаятельной улыбкой. Она протянула руку для знакомства.

— Познакомься, это доктор Мун. Доктор, это моя жена.

К ним подошел мужчина чуть старше ее мужа, с круглым, бледным, чуть морщинистым лицом.

— Добрый вечер, миссис Хэмпл, — произнес он. — Надеюсь, что не помешал вашим планам на вечер.

— О нет! — воскликнула Луэлла. — Я очень рада, что вы зашли к нам поужинать. Мы живем довольно замкнуто.

Одновременно она думала о сегодняшнем приглашении и о том, не устроил ли Чарльз эту топорную ловушку лишь ради того, чтобы удержать ее дома? Если так, то он неудачно выбрал наживку. Этот человек — его лицо, его низкий, спокойный голос, даже его слегка заношенный трехлетний костюм — он весь излучал усталое спокойствие.

Тем не менее, она извинилась и прошла на кухню посмотреть, что готовится на ужин. Как обычно, слуги были новыми, еда была плохо приготовлена и плохо сервирована — завтра надо будет их рассчитать. Она надеялась, что беседу проведет Чарльз — она ненавидела избавляться от слуг. Они то плакали, то грубили, но Чарльз всегда умел найти подход. И, кроме того, мужчин они всегда боялись.

Однако аромат готовящейся на плите пищи подействовал на нее успокаивающе. Луэлла проинструктировала, в какой посуде что подавать, и открыла бутылку драгоценного кьянти, хранившегося в буфете. Затем она пошла к маленькому Чаку, чтобы поцеловать его на ночь.

— Мы себя хорошо вели? — осведомилась она, когда он радостно вскарабкался ей на колени.

— Очень хорошо, — ответила гувернантка. — Мы сегодня долго гуляли в Центральном парке.

— Ну надо же, какой ты у мамочки молодец! — Она упоенно расцеловала его.

— А еще он залез в фонтан, так что пришлось быстро ехать домой, на такси, чтобы переодеть ботиночки и колготки.

— Все правильно. Эй, Чак, подожди, подожди… — Луэлла расстегнула и сняла с шеи крупные желтые бусы и дала их ребенку. — Только смотри, не порви мамочкины бусы! — Она повернулась к няне. — Когда он уснет, положите их на трюмо.

Уходя, она почувствовала жалость к своему сыну — его мир пока был маленьким и замкнутым, как и у всех детей, если не считать детей в больших семьях. «Ты мой маленький цветочек», — думала она… но не в те дни, когда приходилось с ним нянчиться. Он был очень похож на нее, прямо дух захватывало, и жизнь казалась совсем иной, когда она чувствовала, как его сердечко бьется в унисон с ее сердцем.

В своей прелестной спальне с розовыми обоями она занялась лицом, умывшись и заново накрасившись. Доктор Мун не заслуживал вечернего платья, и Луэлла почувствовала, что отчего-то устала, несмотря на то, что целый день практически ничего не делала. Она вернулась в гостиную и пригласила всех к ужину.

— У вас прекрасный дом, миссис Хэмпл, — размеренно произнес доктор Мун, — и такой прекрасный мальчик!

— Благодарю вас. Слышать такой комплимент от доктора приятно вдвойне! — Она замялась. — Вы педиатр?

— Нет, я не специалист, — ответил он. — Я, наверное, один из последних врачей общей практики.

— И уж точно последний в Нью-Йорке, — заметил Чарльз. Он начал нервно тереть лицо, и Луэлла старалась не смотреть на него, не отрывая взгляда от доктора Муна. Но, услышав, что сказал Чарльз, она резко на него взглянула.

— Честно говоря, — неожиданно заявил он, — я пригласил доктора Муна к нам потому, что хочу, чтобы он с тобой поговорил.

Луэлла выпрямилась на стуле.

— Поговорил со мной?

— Мы с доктором Муном старые друзья, и я думаю, что он сможет рассказать тебе, Луэлла, кое-что, что тебе необходимо знать.

— Ну… — она было решила засмеяться, но была слишком удивлена и раздосадована. — Честно говоря, не могу понять, о чем ты. Со мной все в порядке. Никогда не чувствовала себя лучше.

Доктор Мун взглянул на Чарльза, спрашивая, можно ли ему вмешаться в разговор. Чарльз в ответ кивнул, а его рука по привычке направилась к подбородку.

— Ваш муж много рассказывал мне о вашей неудовлетворительной совместной жизни, — снова размеренно произнес доктор Мун. — Ему кажется, что я смогу помочь и как-нибудь все поправить.

Лицо Луэллы пылало.

— Я не верю в психоанализ, — холодно ответила она, — и едва ли соглашусь стать объектом исследования.

— И я тоже, — ответил доктор Мун, явно пропустив неприязненный тон мимо ушей. — Я не верю ни во что, кроме себя. Я уже говорил вам, что не специализируюсь ни на чем, и в том числе, с вашего позволения, на каких-то чудных теориях. Я ничего не обещаю.

На мгновение Луэлла задумалась, а не покинуть ли ей комнату? Но безапелляционность рекомендации всколыхнула ее любопытство.

— Понятия не имею, что вам наговорил Чарльз, — едва сдерживаясь, сказала она, — а еще меньше понимаю, почему он это сделал. Но уверяю вас, что наши дела касаются только меня и моего мужа. Если вы не возражаете, доктор Мун, я бы предпочла поговорить о чем-нибудь менее личном.

Доктор Мун вежливо и серьезно кивнул. Он больше не предпринимал попыток вернуться к этой теме, и за обедом воцарилась почти никем не нарушаемая натянутая тишина. Луэлла твердо решила, что, что бы ни случилось, этот гость не нарушит ее планов на вечер. Час назад этого требовала ее независимость, но теперь было просто необходимо бросить какой-нибудь вызов в защиту самоуважения. Она собиралась ненадолго задержаться в гостиной после ужина; затем, когда подадут кофе, она извинится и уйдет одеваться для предстоящей вылазки в свет. Но, когда они вышли из столовой, первым — быстро и неожиданно — улизнул Чарльз.

— Мне нужно написать письмо, — сказал он. — Я скоро к вам присоединюсь.

Не дожидаясь, пока Луэлла сможет дипломатично возразить, он быстро пошел по коридору в свою комнату, и она услышала, как он захлопнул за собой дверь.

Рассерженная и сбитая с толку, Луэлла разлила кофе по чашкам и уселась на диване, не отрывая взгляда от камина.

— Не бойтесь меня, миссис Хэмпл, — неожиданно произнес доктор Мун. — Меня заставили против моей воли. Я не свободен в своих действиях…

— Я не боюсь вас, — перебила она. Но она понимала, что лжет. Она немного боялась его, хотя бы потому, что он отнесся к ее неприязни совершенно равнодушно.

— Расскажите мне о вашей проблеме, — спокойно предложил он, как будто и она тоже не была свободна в своих действиях. Он даже не взглянул на нее, и если бы они не находились в комнате один на один, могло бы показаться, что он обращается вовсе не к ней.

Ответ, который вертелся у Луэллы в голове и должен был вот-вот сорваться с губ, был: «Не буду я ничего рассказывать». Но то, что она сказала вслух, поразило ее. Это вылетело спонтанно и, как ей показалось, даже без ее участия.

— Вы что, не видели, как он тер лицо за столом? — с горечью сказала она. — Вы что, ослепли? Он так меня бесит, что я скоро сойду с ума!

— Понимаю, — доктор Мун кивнул головой.

— Неужели вы не заметили, как мне надоел этот дом? — ее грудь вздымалась под платьем, она почти задыхалась. — Неужели не заметно, как мне надоело вести хозяйство, нянчить ребенка — ведь все это будет продолжаться вечно и бесконечно? Я хочу волнения, хочу ажиотажа, и мне все равно, по какому поводу, и все равно, сколько за это придется платить, лишь бы мое сердце билось чаще!

— Понимаю.

Луэлла пришла в ярость оттого, что он заявил, будто понимает. Ее вызов достиг той крайней точки, когда предпочтительнее, чтобы вас никто не понимал. Ей хотелось, чтобы теперь ее судили только по мерке пылкой искренности ее желаний.

— Я пыталась быть хорошей, но больше я пытаться не буду! Если я — одна из тех женщин, которые рушат свою жизнь ни за грош, пусть будет так. Можете звать меня эгоисткой, дурой, и будете правы! Но через пять минут я покину этот дом и стану, наконец, живой!

На этот раз доктор Мун ничего не сказал, но поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то происходящему невдалеке.

— Вы никуда не уйдете, — сказал он через некоторое время. — Я уверен, что вы никуда не уйдете.

Луэлла рассмеялась.

— Я ухожу.

Казалось, он не слышал.

— Видите ли, миссис Хэмпл, ваш муж нездоров. Он пытался вести такую жизнь, какая нравится вам, но связанное с таким образом жизни напряжение оказалось для него чрезмерным. Когда он трет губы…

В коридоре послышались тихие шаги, и в комнату на цыпочках вошла испуганная горничная.

— Миссис Хэмпл…

Вздрогнув от неожиданности, Луэлла быстро обернулась.

— Да, слушаю.

— Позвольте вас… — страх стремительно пересилил ее хрупкую выучку. — Миссис Хэмпл, он заболел! Он прибежал в кухню и стал выбрасывать из ледника на пол продукты, а теперь он убежал к себе в комнату, плачет там и поет…

Внезапно и Луэлле стало слышно его голос.

III

У Чарльза Хэмпла случился нервный кризис. За его плечами было двадцать лет практически непрерывного труда, а домашние неприятности стали последней каплей, которая его сломила. Любовь к жене стала ахиллесовой пятой этого, во всех остальных отношениях твердого, умного и организованного человека — он полностью отдавал себе отчет в том, что его жена чересчур эгоистичная особа, однако одной из главных загадок человеческих отношений является тот факт, что на многих мужчин женский эгоизм почему-то действует как зов, от которого не уклониться. Эгоизм Луэллы мирно сосуществовал с ее по-детски наивной красотой, и в результате Чарльз Хэмпл стал считать, что сам виноват в любых ситуациях, даже если они были целиком спровоцированы ею. Такая привязанность была нездоровой, и его разум постепенно помутился в тщетном старании поставить себя на несвойственное ему место. Оправившись от первого шока, почувствовав на мгновение укол жалости, Луэлла отнеслась к создавшемуся положению с раздражением. Она «всегда играла честно» и поэтому не могла воспользоваться преимуществом, которое предоставил ей Чарльз своей болезнью.

Решение вопроса о свободе пришлось отложить до тех пор, пока Чарльз не встанет на ноги. Едва она решила освободиться от обязанностей жены, как тут же ей пришлось возложить на себя еще и обязанности сиделки. Она сидела у его постели, а он в бреду говорил только о ней — об их помолвке, о том, как кто-то из его друзей сказал ему, что он делает ошибку, о том, как он был счастлив сразу же после свадьбы, и о том, как он начал нервничать, когда в отношениях стал намечаться разрыв. Как видно, он чувствовал гораздо больше, чем думала она, и уж точно — больше, чем демонстрировал ей.

— Луэлла! — очнувшись, привставал он на постели. — Луэлла! Где ты?

— Я здесь, Чарльз, рядом с тобой. — Она пыталась говорить спокойно и весело.

— Если ты хочешь уйти, Луэлла, — уходи! Кажется, меня тебе уже стало мало.

Успокаивая его, она отвечала отрицательно.

— Я все обдумал, Луэлла, и понял, что не хочу из-за тебя терять здоровье… — А затем быстро и со страстью: — Не уходи, Луэлла, ради Бога, прошу тебя, не уходи, не бросай меня! Обещай мне, что ты не уйдешь! Я сделаю все, что ты мне скажешь, только не уходи!

Больше всего ее раздражало, как он унижался; он всегда выглядел таким спокойным, и она никогда не догадывалась, до какой степени он ее любит.

— Я выйду только на минутку. Пришел доктор Мун, твой друг, Чарльз. Он обещал сегодня прийти тебя навестить, помнишь? А перед тем, как уйти, он хочет со мной поговорить.

— Ты вернешься? — не отпускал он ее.

— Я совсем ненадолго. Ну вот… лежи спокойно.

Она приподняла его голову и взбила подушку. Завтра пришлют новую опытную сиделку.

В гостиной ждал доктор Мун — его костюм в вечернем свете казался еще более изношенным и потрепанным. Она очень плохо к нему относилась, потому что убедила себя, пусть это и было абсолютно нелогично, что это он каким-то образом стал причиной ее несчастья. Но доктор Мун демонстрировал столь глубокий интерес, что она попросту не могла его не принимать. Однако она даже не попросила его порекомендовать каких-нибудь специалистов — его, доктора, который был буквально под рукой…

— Миссис Хэмпл! — он подался навстречу, протянул руку и Луэлла в знак приветствия неловко, лишь слегка, прикоснулась к ней.

— Вы хорошо выглядите, — сказал он.

— Спасибо, я в порядке.

— Вас можно поздравить — вы прекрасно справляетесь с ситуацией.

— Но я вовсе ни с чем не справляюсь, — холодно ответила она. — Делаю, что должна…

— Вот именно!

В ней сразу же проснулось раздражение.

— Я делаю, что должна, не более того, — продолжала она, — и без всякого желания.

И вдруг она снова стала откровенной, как в тот вечер, когда произошла катастрофа, сознавая, что разговаривает с ним, как со старым другом, сама не понимая почему.

— С хозяйством просто беда, — вырвалось у нее, и она не могла остановиться. — Пришлось рассчитать слуг, а новую служанку пришлют только послезавтра. У ребенка простуда, а я только что обнаружила, что его няня совершенно не справляется со своими обязанностями… Это такой кошмар! Все настолько ужасно, насколько только можно себе представить!

— А не могли бы вы рассказать подробнее, почему вы решили, что няня не справляется со своими обязанностями?

— Много неприятных вещей узнаешь, когда приходится сидеть дома.

Он кивнул, его усталый взгляд скользил по комнате.

— Кажется, есть надежда, — медленно произнес он. — Как я уже говорил, я ничего не обещаю. Я лишь делаю, что могу.

Луэлла с изумлением посмотрела на него.

— О чем вы? — возразила она. — Вы же для меня ничего не сделали — абсолютно ничего!

— Да, пока ничего особенного, — тихо сказал он. — Нужно время, миссис Хэмпл.

Он произнес это сухо и монотонно, обижаться было не на что, однако Луэлла сочла, что он зашел слишком далеко. Она встала.

— Таких, как вы, я уже встречала, — холодно сказала она. — По неизвестной причине такие, как вы, всегда уверены, что являются «старыми друзьями семьи». Но я не завожу друзей на скорую руку, и у вас нет никакого права вмешиваться в мои личные дела, — она хотела добавить «так беспардонно», но не стала.

Когда за ним закрылась дверь, Луэлла прошла на кухню убедиться, что новая кухарка все правильно поняла и готовит три разных обеда — для Чарльза, для ребенка и для нее. Трудно обходиться одной служанкой в такой тяжелой ситуации. Надо бы позвонить в другое агентство по найму — в этом, кажется, к ней уже относятся нехорошо.

К своему удивлению, она обнаружила кухарку в шляпе и пальто, читающей газету за кухонным столом.

— Эй, — Луэлла забыла имя, — послушайте, в чем дело, миссис…?

— Миссис Даньски меня зовут.

— Так в чем дело?

— Боюсь, что не смогу у вас работать, — ответила миссис Даньски. — Видите ли, я обычная кухарка и не умею готовить для больных.

— Но я на вас рассчитывала!

— Мне очень жаль. — Она упрямо покачала головой. — Надо и о своем здоровье думать! Меня даже не предупредили, что это не обычная работа. А когда вы попросили меня убраться в комнате вашего мужа, я сразу поняла, что это мне не по силам.

— Я больше не буду просить вас убираться, — в отчаянии предложила Луэлла. — Пожалуйста, только останьтесь, ну хотя бы до завтра… Я же не смогу подыскать вам замену за один вечер!

Миссис Даньски вежливо улыбнулась.

— Как и у вас, у меня тоже есть дети, о которых тоже надо думать.

Луэлла хотела было предложить повысить плату, но тут она вышла из себя.

— Никогда даже не слышала о подобном эгоизме! — воскликнула она. — Бросить меня одну в такой момент! Старая дура!

— Заплатите мне за полдня, и я ухожу, — спокойно сказала миссис Даньски.

— Не заплачу ни цента, если не останетесь!

Ей сразу же стало стыдно, однако гордость не позволила взять угрозу назад.

— Никуда не денетесь, заплатите!

— Дверь там!

— Уйду, когда заплатите, — не отступала возмущенная миссис Даньски. — Мне тоже надо думать о своих детях!

Луэлла резко вдохнула и сделала шаг вперед. Испугавшись ее решимости, миссис Даньски развернулась и бросилась, бормоча угрозы, на улицу.

Луэлла подошла к телефону, набрала номер агентства и объяснила, что служанка ее покинула.

— Можете кого-нибудь прислать прямо сейчас? Муж болен, и еще ребенок заболел…

— Простите, миссис Хэмпл. Уже никого нет. Четыре часа, конец дня.

Луэлла стала спорить. В результате ей пообещали, что попробуют позвонить одной женщине, и, может быть, перезвонят позже. Это было все, что они могли для нее сделать до завтрашнего утра.

Она обзвонила еще несколько агентств, но сегодня в индустрии обслуживания явно произошел сбой. Дав Чарльзу лекарство, она на цыпочках вошла в детскую.

— Как малыш? — отрешенно спросила она.

— Девяносто девять и один, — прошептала няня, держа термометр на свету. — Только что померила.

— Это много? — нахмурившись, спросила Луэлла.

— На три пятых выше нормы. Для вечера не так уж много. Но при простуде температура может резко подняться.

Луэлла подошла к кроватке и потрогала рукой пылающую щечку сына, подумав, несмотря на всю свою тревогу, о том, как же он похож на ангелочка в рекламе мыла «Люкс» на автобусах!

Она повернулась к няне.

— Умеете готовить?

— Да, но плохо.

— А сможете приготовить еду ребенку? Эта старая дура ушла, я никого не могу найти, и даже не знаю, что теперь делать.

— Ну конечно, ребенку я приготовить смогу.

— Тогда все в порядке. А я попробую что-нибудь сотворить для мистера Хэмпла. Пожалуйста, оставьте дверь открытой, а то не услышите звонок, когда придет доктор. Откройте ему и позовите меня.

Сколько же докторов… За целый день не было и часа, чтобы в доме не находился хотя бы один врач! Специалист и семейный терапевт приходили каждое утро, затем появлялся педиатр, а сегодня вечером в малой гостиной был и доктор Мун, спокойный, настойчивый, незваный. Луэлла пошла на кухню. Себе она могла пожарить яичницу — раньше она часто так ужинала, придя из театра. Но овощи для Чарльза были совсем другое дело — их надо было варить или тушить или что-то там еще, а в плите, оказывается, было так много каких-то дверок, ручек и конфорок, что она никак не могла выбрать подходящую. Она взяла голубую кастрюлю, которая выглядела поновее, нарезала в нее морковь и налила немного воды. Поставив все на плиту, она попыталась вспомнить, что же делать дальше? И тут зазвонил телефон. Звонили из агентства.

— Да, миссис Хэмпл слушает.

— Вы знаете, женщина, которую мы к вам сегодня посылали, вернулась и предъявила претензию, что вы отказались оплачивать ее работу.

— Я же вам объясняла, что она отказалась остаться! — разгорячилась Луэлла. — Она не выполнила своих обязательств, поэтому я сочла, что также свободна от…

— Мы обязаны следить за тем, чтобы нашим людям платили, — проинформировало ее агентство, — иначе как мы вообще сможем работать, вы согласны? Мне очень жаль, миссис Хэмпл, но мы не сможем прислать к вам никого до тех пор, пока вы не уладите это недоразумение.

— Я заплачу, заплачу! — взмолилась она.

— Безусловно, мы всегда стараемся поддерживать хорошие отношения с нашими клиентами…

— Да, да!

— Отлично. Тогда завтра просто пришлите сюда ее деньги, договорились? Ее ставка — семьдесят пять центов в час.

— Но как насчет сегодня? — воскликнула она. — Мне нужен кто-нибудь прямо сегодня!

— Знаете, уже довольно поздно. Я сама уже шла домой…

— Мое имя миссис Хэмпл! Это вам что, ни о чем не говорит? Если я обещала, то так и сделаю. Я жена Чарльза Хэмпла, мы живем на Бродвее, 14…

Она неожиданно осознала, что Чарльз Хэмпл, живущий на Бродвее, 14, был просто беспомощным инвалидом — это имя больше не могло служить ни рекомендацией, ни угрозой. Придя в отчаяние от неожиданного бессердечия мира, она бросила трубку.

Спустя десять минут после тщетной неистовой возни на кухне, она пошла к няне, которую недолюбливала, и призналась, что не способна приготовить пищу своему мужу. Няня поначалу объявила, что у нее сегодня просто раскалывается голова и вообще ей достаточно хлопот с больным ребенком, однако нехотя уступила и согласилась показать Луэлле, что нужно делать.

Проглотив унижение, Луэлла выполняла указания, а няня, ворча, экспериментировала с незнакомой плитой. С грехом пополам ужин все-таки поставили. Затем пришло время купать Чака, няня ушла, а Луэлла осталась сидеть в одиночестве за кухонным столом и слушать бульканье и запахи кастрюль.

«А ведь женщины занимаются этим каждый день, — думала она. — Тысячи женщин! Готовят, ухаживают за больными — и еще ходят на работу».

Но она не рассматривала этих женщин как себе подобных — если, конечно, не принимать во внимание, что у всех людей есть пара ног и пара рук. Она сказала это так же, как сказала бы: «Дикари Южных морей носят кольца в носу». Сегодня она была вынуждена заниматься собственным домом, но она не получала от этого никакого удовольствия. Для нее эта ситуация была всего лишь забавным исключением.

Неожиданно она услышала приближающиеся медленные шаги, сначала в столовой, а затем и в буфетной. Слегка испугавшись, что это пришел доктор Мун с очередным визитом, она посмотрела — и увидела в дверях буфетной няню. В голове Луэллы пронеслось, что, наверное, и няня тоже скоро заболеет. Она оказалась права — няня едва дошла до двери кухни, пошатнулась и схватилась за ручку двери, как раненая птица цепляется за ветку. Затем она безмолвно осела на пол. Одновременно зазвонил дверной звонок; Луэлла, поднявшись, с облегчением вздохнула, подумав, как кстати пришел детский врач.

— Обычный обморок, — сказал он, уложив голову девушки себе на колени. Ее ресницы дрогнули. — Да, просто упала в обморок, вот и все.

— Не дом, а больница! — воскликнула Луэлла в отчаянии. — Доктор, здесь больны все, кроме меня!

— Она не больна, — чуть погодя, ответил он. — Вот, сердце у нее уже бьется нормально… Она просто потеряла сознание.

Луэлла помогла доктору усадить возвращавшееся к жизни тело на стул, поспешила в детскую и наклонилась над детской кроваткой. Она тихо опустила одну боковину. Кажется, жар кончился — болезненный румянец исчез. Она наклонилась и потрогала щечки.

И вдруг Луэлла стала кричать.

IV

Даже после похорон Луэлла не могла заставить себя поверить, что потеряла ребенка. Она вернулась в квартиру и кругами ходила по детской, зовя его по имени. Затем, пораженная горем, она села и уставилась на белую кроватку с красным цыпленком, нарисованным на боку.

— Что теперь будет со мной? — прошептала она. — Произойдет что-то ужасное, когда я осознаю окончательно и бесповоротно, что никогда больше не увижу Чака!

Она еще ничего не поняла. Как только наступят сумерки, няня, наверное, приведет его с прогулки. Она помнила какое-то чудовищное недоразумение, кто-то сказал ей, что Чак умер, — но если это была правда, тогда почему же в его комнате все как всегда, на столе лежат его зубная щетка и расчесочка, и зачем она тогда вообще здесь сидит?

— Миссис Хэмпл!

Она подняла глаза. В дверях стоял усталый и потрепанный доктор Мун.

— Уходите, — тупо произнесла Луэлла.

— Вы нужны вашему мужу.

— Мне все равно.

Доктор Мун сделал шаг в комнату.

— Кажется, вы меня не понимаете, миссис Хэмпл. Он зовет вас. У вас теперь нет никого, кроме него.

— Я вас ненавижу, — резко сказала она.

— Как вам будет угодно. Я ничего не обещаю, вы же знаете. Я лишь делаю, что могу. Вам станет лучше, когда вы осознаете, что ваш ребенок ушел навсегда и вы больше никогда его не увидите.

Луэлла вскочила.

— Мой ребенок не умер! — воскликнула она. — Вы лжете! Вы всегда лжете! — Ее горящие глаза встретили его взгляд, и она увидела в нем что-то, одновременно и жестокое, и доброе, что внушило ей страх и сделало беспомощной и покорной. Отчаявшись, она устало опустила глаза.

— Ладно, — утомленно произнесла она. — Моего ребенка больше нет. Что мне теперь делать?

— Вашему мужу гораздо лучше. Все, что ему теперь требуется, это покой и доброта. Но вы должны пойти к нему и рассказать, что случилось.

— А вы, наверное, считаете, что помогли ему, — едко заметила Луэлла.

— Возможно. Он почти здоров.

Почти здоров — значит, последнее звено цепи, приковывавшей ее к дому, разбито. Эта часть ее жизни окончилась — можно отрезать прямо здесь, вместе со всем этим горем и подавленностью, и лететь дальше свободно, как ветер.

— Я сейчас к нему зайду, — отстраненно сказала Луэлла. — Пожалуйста, оставьте меня.

Незваная тень доктора Муна растворилась во тьме холла.

— Я могу уйти, — прошептала Луэлла. — Жизнь снова дарит мне свободу взамен всего, что отняла у меня.

Но нельзя медлить ни минуты, а то Жизнь схватит ее опять и снова заставит страдать. Она вызвала консьержа и приказала принести в квартиру чемодан из общей кладовой. Затем стала вытаскивать вещи из комода и шкафа, пытаясь по возможности отобрать примерно то, с чем началась ее замужняя жизнь. Ей даже попалось два старых платья из приданого — уже вышедшие из моды и ставшие ей узковаты в талии — она все равно бросила их в общую кучу. Новая жизнь. Чарльз снова был здоров; а ее ребенок, которого она боготворила, который слегка ее утомлял, был мертв.

Сложив чемодан, она автоматически направилась на кухню распорядиться по поводу ужина. Она сказала кухарке, что надо приготовить Чарльзу, и сказала, что сама будет ужинать не дома. Ее внимание на мгновение привлекла маленькая кастрюлька, в которой готовили Чаку, — но посмотрела она на нее совершенно равнодушно. Заглянула в ледник; он был вычищен и заполнен свежим льдом. Затем она пошла в комнату Чарльза. Он сидел в кровати, а сиделка читала ему вслух. Его волосы практически полностью поседели и отливали серебром, а темные глаза на исхудавшем юном лице казались огромными.

— Ребенок болен? — спросил он своим обычным голосом.

Она кивнула.

Он замялся, прикрыл на мгновение глаза. Затем задал вопрос:

— Ребенок умер?

— Да.

Он надолго замолчал. Сиделка подошла ближе и положила ладонь ему на лоб. Две большие, неуклюжие слезы показались у него на глазах.

— Я почувствовал, что ребенок умер.

Долгое молчание первой нарушила сиделка:

— Доктор разрешил отвезти мистера Чарльза сегодня на прогулку, но только днем. Ему нужна перемена обстановки.

— Хорошо.

— Я подумала… — сиделка не сразу решилась продолжить, — так вот, я подумала, что прогуляться вам бы обоим неплохо, миссис Хэмпл, — может, выйдете вместо меня?

Луэлла тут же отрицательно покачала головой.

— О, нет, — ответила она, — сегодня мне не очень хорошо.

Сиделка как-то странно на нее посмотрела. Неожиданно почувствовав жалость к Чарльзу, Луэлла медленно наклонилась и поцеловала его в щеку. Затем, не говоря ни слова, она пошла в свою комнату, надела шляпу, пальто и с чемоданом в руках пошла к входной двери.

Она сразу же увидела тень в холле. Только бы миновать эту тень — и она свободна! Если бы только она могла обогнуть ее справа или слева, или приказать ей убраться с дороги! Но тень упрямо не желала двигаться, и, издав слабый крик, Луэлла села на стул в холле.

— Я думала, что вы ушли, — взмолилась она. — Я же просила вас уйти.

— Скоро уйду, — ответил доктор Мун, — но я не хочу, чтобы вы совершили древнюю как мир ошибку.

— Я не совершаю никакой ошибки — все ошибки я оставляю позади.

— Вы пытаетесь оставить позади саму себя, но это невозможно. Чем дальше вы от себя убегаете, тем ближе приближаетесь к самой себе.

— Но мне нужно бежать, — отчаянно возразила она. — Бежать из этого дома смерти и неудач!

— У вас еще не было неудач. Они только начинаются.

Она встала.

— Дайте пройти.

— Нет.

Она опять сдалась, как и всегда, когда разговаривала с ним. Закрыла лицо руками и расплакалась.

— Возвращайтесь в комнату и скажите сиделке, что идете на прогулку с мужем, — предложил он.

— Я не могу.

— Можете.

Луэлла вновь взглянула на него и поняла, что повинуется. Решив, что ее воля теперь окончательно сломлена, она бросила чемодан и пошла обратно через холл.

V

Природу странного влияния, которое оказывал на нее доктор Мун, Луэлла понять не могла. Но шли дни, и она обнаруживала, что делает многие вещи, которые раньше вызывали у нее отвращение. Она оставалась дома с Чарльзом; когда он совсем поправился, она иногда выходила с ним поужинать, или в театр, но только если этого хотел он сам. Она стала ежедневно появляться на кухне и нехотя присматривать за хозяйством, поначалу из страха, что все опять пойдет прахом, а затем уже по привычке. И она чувствовала, что все это было каким-то образом связано с доктором Муном — что-то такое, что он все время рассказывал ей о жизни, или почти рассказывал, и в то же время скрывал, словно боялся, что она об этом узнает.

Когда жизнь снова вошла в обычную колею, она обнаружила, что Чарльз стал меньше нервничать. Его привычка тереть лицо исчезла, и, хотя ей казалось, что в мире поубавилось веселья и счастья, теперь иногда ей удавалось испытать настоящее умиротворение, о котором она раньше даже не подозревала.

И вот однажды вечером доктор Мун неожиданно сказал, что уезжает.

— Хотите сказать, навсегда? — спросила она, запаниковав.

— Навсегда.

Лишь мгновение она не была уверена, что сожалеет об этом.

— Я больше вам не нужен, — тихо произнес он. — Вы вряд ли это поймете, но вы повзрослели.

Он подошел поближе и, сев на диван рядом с ней, взял ее за руку. Луэлла сидела молча, напряженно прислушиваясь.

— Мы всегда договариваемся с детьми, что они сидят в зале и не мешают разыгрывать пьесу, — сказал он, — но если они так и остаются в зале после того, как выросли, кому-то приходится работать вдвойне — еще и за них — чтобы они получили удовольствие от света и блеска нашего мира.

— Но я хочу света и блеска, — возразила она. — Это все, что может предложить жизнь. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть, чтобы все вокруг было живым и теплым.

— А все и будет живым и теплым.

— Как?

— Когда тепло будет исходить от вас.

Луэлла изумленно взглянула на него.

— Сейчас ваша очередь встать в центре и начать давать другим то, что так долго давали вам. Теперь вы должны давать защиту тем, кто моложе, хранить мир в душе мужа, а также давать и ничего не просить взамен у тех, кто старше. Вы должны стать опорой людям, которые работают для вас. Вам придется скорее прятать в себе проблемы, нежели ими делиться, придется запастись терпением выше среднего, и совершать поступки самостоятельно, а не в паре с кем-то. Весь свет и блеск мира в ваших руках.

Он неожиданно умолк.

— Встаньте, — сказал он, — подойдите к зеркалу и скажите мне, что вы там увидите.

Луэлла послушно встала и подошла к висевшему на стене сувениру — привезенному из Венеции в медовый месяц зеркалу.

— Здесь у меня появилась складка, — сказала она, подняв руку и указав на переносицу, — а еще в тени сбоку — наверное, это морщинки.

— Вы огорчены?

Она быстро обернулась.

— Нет, — сказала она.

— Вы поняли, что Чака больше нет? Что вы его больше никогда не увидите?

— Да. — Она медленно провела руками перед глазами. — Но все это было так бесконечно давно…

— Бесконечно давно… — повторил он; затем: — Вы все еще боитесь меня?

— Уже не боюсь, — ответила она и честно добавила: — Раз уж вы уезжаете.

Он пошел к двери. Сегодня он выглядел особенно усталым — казалось, что он едва может двигаться.

— За ваш дом и семью теперь отвечаете вы, — раздался усталый шепот. — И если здесь будет свет и блеск, то это будет ваш свет и блеск; если здесь будет радость, то лишь потому, что так захотите вы. Удовольствия могут появляться в вашей жизни, но вы больше никогда не должны их специально искать. Теперь ваш черед поддерживать огонь в очаге.

— Останьтесь еще ненадолго? — предложила Луэлла.

— Время вышло, — его голос стал таким тихим, что она едва различала слова. — Но запомните, что бы ни случилось — я всегда смогу вам помочь, если только здесь можно помочь. Я ничего не обещаю.

Он открыл дверь. Теперь она должна была узнать то, что хотела узнать больше всего на свете, пока еще не поздно.

— Что вы со мной сделали? — воскликнула она. — Почему я не печалюсь о Чаке — и вообще ни о чем не жалею? Скажите же мне, я ведь уже почти вижу, но не могу разглядеть… Пока вы не ушли — скажите мне, кто вы такой?

— Кто я такой?!

Его поношенный костюм замер в дверях. Его круглое, бледное лицо вдруг разделилось на два, на дюжину, на двадцать лиц — все разные, но в то же время похожие, печальные, счастливые, трагические, равнодушные, покорные — пока шесть десятков докторов Мунов не выстроились в ряд, как цепочка отражений, как месяцы жизни, уходящие в прошлое.

— Кто я такой? — повторил он. — Я — пять лет!

Дверь закрылась.

* * *

В шесть вечера Чарльз Хэмпл пришел домой, и, как обычно, Луэлла встретила его в холле. Если не считать мертвенно-бледных волос, внешне за два года болезни он не изменился. Сама же Луэлла изменилась более заметно — ее фигура стала плотнее, а глаза окружили морщинки, которые так и остались с того самого вечера в 1921 году, когда умер Чак. Но в свои двадцать восемь она была все еще красива, и на ее лице читалась сердечность повидавшего жизнь человека, как будто несчастье лишь едва коснулось его, а затем поспешило прочь.

— Сегодня к нам заедут Ида с мужем, — сказала она. — У меня есть билеты в театр, но если ты устал, можно не ходить.

— Давай сходим.

Она посмотрела на него.

— Ты ведь не хочешь!

— Я хочу!

— Ладно, посмотрим, как ты себя будешь чувствовать после ужина.

Он обнял ее. Они вместе вошли в детскую, где их поджидало двое детей, чтобы пожелать им спокойной ночи.

На танцах

I

Всю жизнь я испытывала какой-то странный ужас перед маленькими городками — нет-нет, не пригородами, это совсем другое дело! — а перед затерянными в глуши Нью-Гэмпшира, Джорджии, Канзаса и севера штата Нью-Йорк городками… Я родилась в Нью-Йорке, и даже в детстве меня никогда не пугали улицы и незнакомцы, но всегда — стоило только попасть в те места, о которых я говорю, — у меня возникало такое гнетущее чувство, что здесь течет какая-то огромная подспудная жизнь, хранящая прямо под своей поверхностью множество тайн, смыслов и страхов, о которых я не знаю ничего. В больших городах все хорошее или плохое со временем проявляется — я имею в виду, проступает на поверхности человеческого сердца. Жизнь идет, все проходит и исчезает в небытии. А в маленьких городках — в тех, где живет от пяти до двадцати пяти тысяч человек, — застарелая вражда, закончившиеся, но незабытые романы, призрачные скандалы и трагедии никак не могут умереть и, по всей видимости, живут вечно, вплетаясь в волны внешней обыденной жизни.

Нигде это ощущение не охватывало меня так сильно, как на Юге. Стоило мне только оказаться за пределами Атланты, Бирмингема и Нового Орлеана, как сразу появлялось такое чувство, что люди меня не понимают, а я не понимаю их. Молодежь тут выражается на языке, в котором любезность легко соседствует с жестокостью, фанатичная мораль — с пьяным безрассудством, и все это мне чуждо. Марк Твен описывал в «Гекльберри Финне» подобные местечки, гнездящиеся вдоль берегов Миссисипи, с их буйными ссорами и не менее буйными примирениями — и кое-где с тех пор ничего, по сути, не изменилось, несмотря на новые фасоны и всякие там автомобили и радиоприемники… Цивилизация сюда так и не пришла.

Я говорю о Юге, потому что именно в таком южном городке однажды прямо у меня на глазах гладкая на вид поверхность треснула и из расщелины высунуло свою голову нечто дикое, жуткое и опасное. А затем все вновь сомкнулось, и когда позже мне доводилось тут бывать, меня всегда удивляло, что я вновь, как и прежде, очарована цветущими магнолиями, поющими на улицах чернокожими и чувственными жаркими ночами. Меня снова очаровывают и щедрое местное гостеприимство, и томная беспечная жизнь на природе, и хорошие манеры, которые тут практически у всех. Но слишком уж часто я просыпаюсь от яркого ночного кошмара, который напоминает мне о том, что я пережила в этом городке пять лет тому назад.

В Дэвисе — это не настоящее название — проживало около двадцати тысяч жителей, треть из них — чернокожие. В городе находилась хлопкопрядильная фабрика, и ее рабочие — несколько тысяч тощих и невежественных белых бедняков — проживали все вместе в пользующемся дурной славой районе, который прозвали «Ватной дырой». За семидесятипятилетнюю историю население Дэвиса часто менялось. Когда-то город даже рассматривался как кандидат на столицу штата, так что старинные семьи и их потомки сформировали круг гордой местной аристократии, пусть отдельные его представители со временем и скатились в самую настоящую нищету.

В ту зиму почти до самого апреля меня, как обычно, кружило по Нью-Йорку, и о приглашениях я уже не желала и слышать. Я устала, мне хотелось съездить в Европу отдохнуть; но непродолжительная депрессия 1921 года[1] нанесла удар по папиному бизнесу, поэтому было сказано, что вместо Европы меня ждет поездка на Юг, в гости к тете Мусидоре Хейл.

Мне представлялось, что я еду в деревню, но в день моего прибытия «Курьер Дэвиса» опубликовал на своей светской полосе мое смешное детское фото, и я обнаружила, что впереди у меня — еще один сезон. В уменьшенном масштабе, конечно: субботними вечерами в загородном клубе, где была даже лужайка для гольфа на девять лунок[2], проводились танцы, устраивались обеды и вечеринки «без церемоний», имелось несколько симпатичных и галантных парней. Я не скучала, и когда спустя три недели мне захотелось домой, то вовсе не оттого, что мне здесь стало неинтересно. Напротив — домой мне захотелось потому, что я позволила себе чересчур сильно увлечься одним симпатичным молодым человеком по имени Чарли Кинкейд, даже не подозревая, что он помолвлен с другой.

Нас сразу же потянуло друг к другу, потому что он был практически единственным парнем из местных, кто учился в университете на Севере, а я была еще так молода, что считала, будто вся Америка крутится вокруг Гарварда, Принстона и Йеля. Я ему тоже понравилась, это было очевидно; но когда я узнала, что шесть месяцев назад было объявлено о его помолвке с одной девушкой, по имени Мэри Бэннерман, мне не оставалось ничего, кроме как уехать. Городок был слишком мал, чтобы двое могли избегать встреч, но хотя до сих пор ни о каких слухах не шло и речи, я была уверена, что чувства, начинавшие зарождаться, при дальнейших встречах обязательно облекутся в слова. А я не настолько малодушна, чтобы уводить жениха у другой!

Мэри Бэннерман была почти красавицей. Возможно, она и была бы красавицей, если бы у нее имелась хоть какая-то приличная одежда и не имелось бы привычки подчеркивать скулы яркими пятнами розовых румян, запудривая до похоронно-бледного оттенка нос и подбородок. Волосы у нее были черные и блестящие, лицо приятное, один глаз из-за болезни всегда был полуприкрыт, что придавало лицу забавное лукавое выражение.

Я уезжала в понедельник, а в субботу вечером вся наша компания перед танцами, как обычно, ужинала в загородном клубе. Там был Джо Кейбл, сын губернатора в отставке — красивый, любитель покутить, но при этом все-таки очаровательный молодой человек; Кэтрин Джонс, симпатичная девушка с проницательным взглядом, изящной фигурой и с таким слоем румян, что под ним ей могло оказаться и всего восемнадцать, и целых двадцать пять; была Мэри Бэннерман, Чарли Кинкейд, я и еще двое-трое.

На таких вечеринках мне нравилось прислушиваться к добродушному журчанию причудливых местных историй. Например, в тот день одну из девушек вместе со всей родней выселили из дома за просрочку арендной платы. Она рассказывала об этом без всякой неловкости, как о чем-то неприятном, но забавном. И мне нравился общий добродушно-насмешливый тон беседы, подразумевавший, что каждая присутствовавшая здесь девушка бесконечно прекрасна и очаровательна, а каждый мужчина тайно и безнадежно влюблен в каждую из девушек, причем с самого рождения.

«…мы чуть не умерли от смеха…», «…сказал, что готов был его пристрелить, если он только приблизится…». Девушки «взывали к небесам», юноши «готовы были поклясться» по самому ничтожному поводу. «Как так вышло, что ты едва не забыл за мной заехать…», и бесконечные «милый мой», «сладкий мой», «радость моя», «душа моя» — пока все эти слова не превращались в одну сплошную густую волну, перекатывавшуюся, казалось, прямо от сердца к сердцу.

На улице стояла жаркая майская ночь — безмолвная, мягкая, словно крадущаяся, густо усеянная звездами… Она уверенно и нежно вплывала снаружи в большой зал, где мы сейчас сидели, а позже будем танцевать; тишину нарушал лишь доносившийся время от времени хруст гравия под колесами подъезжавших по дороге машин. В тот момент мне как никогда и нигде была ненавистна мысль о том, что я должна покинуть Дэвис — мне казалось, что я хотела бы прожить в этом городке всю свою жизнь, вечно плывя по течению и танцуя напролет все эти долгие, жаркие, романтические ночи.

Но ужас уже витал над этой маленькой компанией; он напряженно поджидал своего часа где-то между нами, как незваный гость, и считал часы, оставшиеся до момента, когда сможет показать всем свой проклятый обескровленный лик. Среди болтовни и смеха что-то такое подспудно назревало, нечто потаенное и мрачное, что-то неизвестное…

Вскоре прибыл оркестр чернокожих, за которым в зал пробилась первая струйка пришедших потанцевать. Прежде чем подняться на второй этаж, в раздевалку тяжелой походкой вошел и остановился на мгновение у нашего стола огромный краснолицый человек в грязных, до колен сапогах и с револьвером на поясе. Это был шериф Билл Аберкромби, сын конгрессмена Аберкромби. Кто-то из ребят полушепотом его о чем-то спросил, и он ответил, стараясь говорить потише:

— Да… Точно на болоте… Его видел один фермер, у лавки на перекрестке… Хочу сам его пристрелить!

Я спросила у сидевшего рядом парня, о чем речь.

— Негритянские проделки, — ответил он. — В Киско, за пару миль отсюда. Спрятался на болоте, но они его завтра выследят.

— И что с ним будет?

— Скорее всего, повесят.

Мысль о жалком чернокожем, уныло сжавшемся на земле среди безлюдной трясины в ожидании рассвета и смерти, расстроила меня на мгновение. Затем подавленное настроение улетучилось и забылось.

После ужина мы с Чарли Кинкейдом вышли на веранду — он только что узнал, что я уезжаю. Я держалась как можно ближе ко всем остальным, отвечая лишь на его слова, но не взгляды — что-то внутри меня было категорически против того, чтобы так просто с ним расстаться. У меня возникло сильное искушение оставить между нами напоследок некую искру. Я хотела, чтобы он поцеловал меня, а сердце обещало, что, если он поцелует меня лишь раз, то оно хладнокровно смирится с мыслью о том, что я больше никогда его не увижу — но разум понимал, что это неправда.

Остальные девушки стали неторопливо уходить внутрь, поднимаясь наверх, в гардеробную, чтобы привести себя в порядок, и я — Чарли был все еще рядом — тоже пошла. В тот миг мне хотелось разрыдаться — возможно, у меня в глазах уже стояли слезы, или я так торопилась, чтобы их никто не заметил, но по ошибке я влетела в маленький салон для игры в карты, и из-за этой ошибки машина трагедии данной ночи пришла в действие. В салоне, не далее пяти футов от нас с Чарли, стояла Мэри Бэннерман, его невеста, а рядом с ней — Джо Кейбл. Поглощенные друг другом, они обнялись в страстном поцелуе, забыв обо всем на свете.

Я быстро прикрыла дверь и, даже не взглянув на Чарли, открыла нужную мне дверь и убежала наверх.

II

Через несколько минут в битком набитую гардеробную вошла Мэри Бэннерман. Увидела меня, улыбнулась и подошла, словно бы в насмешливом отчаянии — но дыхание у нее при этом участилось, а улыбка на губах слегка подрагивала.

— Милая моя, ты ведь никому ни слова, верно? — шепнула она.

— Конечно, нет!

Я подумала о том, какая разница, раз уж Чарли Кинкейд сам все видел?

— А кто еще нас заметил?

— Только Чарли Кинкейд и я.

— Ох. — Она была слегка озадачена, а затем добавила: — И даже не подождал, чтобы что-нибудь мне сказать, милая моя! Когда мы вышли, он как раз отправился на улицу… Я думаю, он выждет и потом попробует проучить Джо.

— А как насчет того, что он попробует проучить тебя? — не смогла сдержаться я.

— Ну конечно, он так и сделает. — Она рассмеялась, скривив губы. — Но, милая моя, я с ним умею обращаться. Боюсь его лишь в первый миг, когда он теряет голову, он ведь ужасно раздражительный. — И она присвистнула, словно вспомнив что-то из прошлого. — Это я уже знаю, такое уже бывало.

Мне захотелось дать ей пощечину. Отвернувшись, я отошла от нее — под предлогом, что нужно взять булавку у Кэти, горничной-негритянки. Внимания последней требовала и Кэтрин Джонс, чей короткий полосатый наряд из плотной материи нуждался в починке.

— Что это? — спросила я.

— Платье, — кратко ответила она, удерживая во рту кучу булавок.

Вытащив их изо рта, она добавила:

— Разошлось по швам — слишком часто его ношу.

— Будешь сегодня здесь танцевать?

— Да, попробую.

Мне кто-то говорил, что она хотела стать танцовщицей и брала уроки в Нью-Йорке.

— Давай я тебе чем-нибудь помогу?

— Нет, благодарю. Хотя… Ты шить умеешь? Кэти по субботам такая возбужденная, что ни на что не годится, только булавки и может приносить. Я у тебя буду в вечном долгу, милая моя!

У меня были причины для нежелания спускаться вниз прямо сейчас, и я села и полчаса корпела над ее платьем. Я думала о том, уехал ли Чарли домой, увижу ли я его когда-нибудь снова — я даже осмелилась допустить мысль о том, что виденная им сцена с точки зрения этики могла бы сделать его свободным. Когда я, наконец, спустилась вниз, его нигде не было.

Зал наполнился людьми; столики унесли, все танцевали. В то время — только-только после войны — у всех парней с Юга была манера передвигать пятки вразвалочку, словно балансируя во время танца на мяче; я потратила много часов, приноравливаясь к этому модному достижению. Было много одиноких кавалеров, почти все веселые от кукурузной водки; не менее двух раз за один танец мне приходилось отказываться от угощения. Даже в смеси с фруктовой водой, как это обычно пьют — и не говоря уже о том, чтобы сделать глоток прямо из горлышка нагретой бутылки, — предложение это довольно страшное. Лишь некоторые из девушек вроде Кэтрин Джонс иногда угощались из чьей-нибудь фляжки в темном углу веранды.

Кэтрин Джонс мне нравилась — казалось, у нее гораздо больше энергии, чем у всех остальных девушек, хотя тетя Мусидора довольно презрительно фыркала всякий раз, когда Кэтрин заезжала за мной в своем автомобиле по дороге в кино, приговаривая, что «нижнюю ступеньку нынче стали звать верхней, не иначе». Кэтрин была из «новой и простой» семьи, но мне казалось, что именно ее типичность и являлась достоинством. Практически каждая девушка в Дэвисе рано или поздно сообщала мне по секрету, что стремится «вырваться отсюда в Нью-Йорк», но лишь Кэтрин Джонс предприняла какой-то реальный шаг в этом направлении и стала учиться танцам.

Ее часто просили потанцевать на субботних вечерах: что-нибудь классическое или, может, как танцуют в деревянных башмаках, или что-то с элементами акробатики; в один запомнившийся всем вечер она рассердила старших, продемонстрировав модный шимми (в то время это считалось столь же неприличным, как джаз), — и беспрецедентным, хотя и слегка эпатажным, оправданием для нее стало общее мнение, будто она «была так пьяна, что даже не понимала, что вытворяет, ничего тут не попишешь». Она казалась мне весьма любопытной личностью, и я с интересом ждала, что она выдаст сегодня.

В полночь музыка всегда прекращалась, поскольку танцы в воскресное утро были под запретом. Поэтому в половине двенадцатого грандиозная фанфара барабанов и корнетов созвала в зал танцоров, парочки с веранды, а также тех, кто сидел в автомобилях на улице, и отстающих из бара. Были внесены стулья, их с грохотом составили кучей на невысокую сцену. С нее сошел оркестр, музыканты уселись внизу. Затем, когда притушили задний свет, они начали играть мелодию под аккомпанемент незнакомого барабанного ритма, который я никогда не слышала, и одновременно на сцене появилась Кэтрин Джонс. На ней оказалось короткое деревенское платьице, над которым я недавно трудилась, и широкополая дамская шляпа, из-под которой выглядывало желтое от пудры лицо с вытаращенными глазами и безучастной усмешкой, свойственной чернокожим. Она принялась танцевать.

Я раньше не видела ничего подобного, и прошло пять лет, прежде чем я снова увидела что-то аналогичное. Это был чарльстон — да, это был самый настоящий чарльстон! Я помню двойные удары барабанов, словно выкрикивающие «Хей-хей!», знакомое покачивание рук и непривычные движения словно вывернутых внутрь коленей. Бог его знает, где она его подцепила?

Публика, знакомая с подобными ритмами, с интересом подалась вперед — даже для них это было нечто новое, но в моей памяти тот момент отпечатался столь неизгладимо, словно это было вчера. Покачивающаяся и притоптывающая фигурка на сцене, воодушевленный оркестр, ухмыляющиеся официанты в ведущем к бару коридоре, а вокруг, за множеством окон — мягкая и томная южная ночь, просачивающаяся внутрь с окружающих болот, хлопковых полей, буйной листвы и темных, теплых ручьев. В какой момент меня стало охватывать чувство напряженного беспокойства, я не знаю. Танец длился едва ли больше десяти минут; возможно, тревогу в меня вселили уже первые удары варварской музыки — но задолго до того, как закончился номер, я неподвижно замерла на стуле, а мой взгляд метался по залу туда-сюда, гуляя по рядам смутно очерченных лиц, словно ища защиты, которой здесь не было.

Я отнюдь не слабонервная, в панику обычно не впадаю, но на мгновение я испугалась, что если музыка и танец сейчас не закончатся, то со мной случится истерика. Вокруг что-то происходило. Я это так ясно чувствовала, как будто могла заглянуть во все эти неведомые души. Что-то происходило, и нечто нависло особенно близко, едва не касаясь или уже касаясь нас… Я чуть не вскрикнула, когда до моей спины случайно дотронулась чья-то рука.

Музыка смолкла. Раздались аплодисменты и долгие крики «Еще! Бис!», но Кэтрин Джонс отрицательно покачала головой руководителю оркестра и развернулась, словно собравшись уйти со сцены. Просьбы станцевать на бис продолжались, но она вновь отрицательно покачала, и мне показалось, что Кэтрин даже слегка рассердилась. Затем произошло нечто странное. Кто-то в первом ряду настаивал на продолжении, и чернокожий руководитель оркестра принялся импровизировать какую-то мелодию, словно приглашая Кэтрин Джонс передумать. Но вместо этого она развернулась к нему лицом, резко произнесла: «Ты разве не слышал, что я отказалась?» и неожиданно дала ему пощечину. Музыка остановилась, тут же умолк гул изумления, и в тишине раздался приглушенный, но отчетливый звук выстрела.

Все сразу вскочили со стульев, поскольку по звуку было понятно, что стреляли где-то в здании или совсем рядом. Кто-то из старшего поколения издал приглушенный вопль, но, когда какой-то остряк выкрикнул: «Цезарь сегодня опять в курятнике!», непродолжительная тревога развеялась, сменившись смехом. Управляющий клуба, за которым увязалось несколько любопытных парочек, пошел на улицу осмотреться, но все остальные поплыли по залу под звуки «Доброй ночи, леди»[3], которой традиционно завершались танцы.

Я была рада, что все закончилось. Парень, с которым я приехала, пошел за автомобилем, а я позвала официанта и отправила его наверх за клюшками для гольфа, которые оставила там в сумке. Я вышла ждать на крыльцо, снова задумавшись о том, уехал ли Чарли Кинкейд домой.

Вдруг я обратила внимание — такое странное чувство, когда вдруг обнаруживаешь нечто, что продолжается вот уже несколько минут, — что внутри поднялась как-то суматоха. Женщины вскрикивали; раздался вопль «О, боже мой!», затем с лестницы внутри послышались панические шаги, и кто-то принялся бегать взад и вперед по залу. Откуда-то возникла девушка и бросилась вперед, тут же потеряв сознание — почти сразу то же самое произошло с еще одной, и я услышала лихорадочный мужской голос, кричавший что-то в телефон. Затем на крыльцо в спешке, без шляпы и с бледным лицом, выскочил какой-то молодой человек и ледяной рукой схватил меня за руку.

— Что такое? — воскликнула я. — Пожар? Что случилось?

— Мэри Бэннерман наверху, в женской гардеробной! Мертвая! Застрелена прямо в горло!

III

Остаток той ночи представляется мне как серия не связанных между собой видений, следующих одно за другим с резкими и внезапными переходами, словно сцены в кинофильме. Какая-то группа людей на крыльце — голоса то громкие, то приглушенные, — спорящих, что надо сделать всем официантам клуба, «даже старому Моисею», что надо сейчас же устроить допрос, вплоть до пыток… То, что «это какой-то ниггер» стрелял и убил Мэри Бэннерман, в один миг стало всеобщим и не подлежавшим сомнению убеждением — безумие первого момента было таким, что всякий, кто высказал бы сомнение, сам оказался бы под подозрением. Говорили, что виновная — Кэти Гольштейн, которая обнаружила тело и упала в обморок. Говорили, что это «тот ниггер, которого искали у Киско». В общем, любой чернокожий.

В течение получаса стали выходить люди, и у каждого имелась своя небольшая порция новостей. Преступление было совершено с помощью револьвера шерифа Аберкромби — перед тем, как спуститься на танцы, он повесил его, с ремнем и всем прочим, на стену на самом видном месте. Револьвер исчез, его сейчас искали. Убита наповал, сказал врач, — пуля была выпущена с расстояния в несколько футов.

А через пару минут вышел еще один молодой человек и громко, замогильным голосом, объявил:

— Арестовали Чарли Кинкейда!

У меня голова закружилась. Всех собравшихся на веранде охватила ошеломленная, ужасающая тишина.

— …арестовали Чарли Кинкейда!

— Как? Чарли Кинкейда?

Как же так? Он ведь один из лучших, он — один из нас?

— Что за неслыханное безумие!

Молодой человек кивнул — он был шокирован, как и все остальные, — но его информация придала ему уверенности в собственной важности.

— Его не было внизу, когда танцевала Кэтрин Джонс; утверждает, что был в мужской раздевалке! И Мэри Бэннерман многим девушкам рассказала, что они поссорились и она боится, что он что-нибудь натворит.

И снова испуганная тишина.

— Что за неслыханное безумие! — повторил кто-то опять.

— Чарли Кинкейд?

Рассказчик выдержал паузу. Затем добавил:

— Он застал ее целовавшейся с Джо Кейблом…

Я не могла больше молчать ни минуты.

— И что с того? — воскликнула я. — В тот момент я была с ним рядом! Он совсем… Он совсем не разозлился!

Все посмотрели на меня — на лицах отразились испуг, смущение, досада. Из зала вдруг донеслись громкие шаги нескольких человек, а через мгновение из дверей вышел с мертвенно-бледным лицом Чарли Кинкейд, рядом с которым шагал шериф и еще один мужчина. Быстро пройдя по крыльцу, они спустились по лестнице и исчезли во тьме. Мгновение спустя донесся шум двигателя автомобиля.

Когда минуту спустя издалека, с дороги, послышался жуткий вопль сирены скорой помощи, я лихорадочно вскочила и позвала своего кавалера, присоединившегося к шептавшейся группе.

— Мне пора, — сказала ему я. — Я больше не выдержу. Отвезите меня домой, или я поищу себе место в другой машине!

Он с неохотой поднял на плечо мою сумку с клюшками — увидев их, я поняла, что в понедельник мне теперь уже не уехать, — и пошел вслед за мной вниз по лестнице, а в ворота в это время въезжал темный фургон скорой помощи, как призрачная тень среди прозрачной, звездной ночи.

IV

Когда после первых сумасбродных подозрений и всплеска безрассудной веры в Чарли Кинкейда всеобщий интерес подостыл, «Курьер Дэвиса» и большинство южных газет дали такое описание ситуации: Мэри Бэннерман скончалась в женской гардеробной «Загородного клуба» Дэвиса вследствие выстрела из револьвера, произведенного с близкого расстояния около одиннадцати часов сорока пяти минут вечером в субботу. Многие слышали этот выстрел; кроме того, не оставалось никаких сомнений, что он был произведен из револьвера шерифа Аберкромби, который висел у всех на виду на стене в соседнем помещении. Сам Аберкромби в момент убийства находился внизу, в танцевальном зале, и это могли подтвердить многие свидетели. Револьвер обнаружить не удалось.

Насколько стало известно, единственным человеком, находившимся на втором этаже в момент выстрела, был Чарльз Кинкейд. Он был помолвлен с мисс Бэннерман, но, по свидетельству нескольких человек, в тот вечер они серьезно поссорились. О ссоре упоминала сама мисс Бэннерман, добавляя, что она боится и хочет держаться от жениха подальше, пока он не остынет.

Чарльз Кинкейд утверждал, что во время выстрела находился в помещении мужской раздевалки — где и был обнаружен сразу после известия о смерти мисс Бэннерман. Он полностью отрицал какую-либо ссору с невестой. Слышал выстрел, но никакого значения ему не придал — просто подумал, что «кто-то на улице палит по кошкам».

Почему он предпочел остаться в раздевалке во время танцев?

Никакой особенной причины не было. Он устал. И ждал, пока мисс Бэннерман пожелает ехать домой.

Тело обнаружила чернокожая горничная Кэти Гольштейн, которую саму обнаружили без сознания в тот момент, когда несколько девушек поднялись на второй этаж за своей верхней одеждой. Вернувшись с кухни, где она перекусывала, Кэти увидела мисс Бэннерман на полу, уже мертвой, в мокром от крови платье.

И полиция, и газеты обратили особое внимание на планировку второго этажа загородного клуба. Он состоял из трех комнат, выстроенных в ряд: по краям располагались женская гардеробная и мужская раздевалка, а в центре было помещение, использовавшееся в качестве общей гардеробной для верхней одежды и места хранения клюшек для гольфа. Из женской и мужской гардеробных других выходов, кроме как в общую гардеробную, не было, а в саму общую гардеробную вела лестница из бального зала внизу, и вторая лестница — на кухню. По показаниям трех чернокожих кухарок и белого тренера по гольфу, в тот вечер по кухонной лестнице не поднимался никто, кроме Кэти Гольштейн.

Как мне помнится пять лет спустя, вышеизложенное — довольно точное описание ситуации, в которой Чарли Кинкейд был обвинен в убийстве первой степени и арестован в ожидании суда. Подозревались и другие люди — в основном, чернокожие (по благонамеренным наводкам друзей Чарли Кинкейда) — было еще несколько арестов, но из этого так ничего и не вышло, и я давно забыла, какие там заявлялись основания. Выступила целая группа людей, настойчиво утверждавших — несмотря на исчезновение пистолета, — что это было самоубийство, и выдвигавших самые замысловатые причины пропажи оружия.

Теперь, когда стало известно, как именно столь жестоко и страшно погибла Мэри Бэннерман, мне было бы, наверное, легче остальных утверждать, что я всегда верила в Чарли Кинкейда. Но я не верила. Я думала, что это он ее убил, и в то же время понимала, что люблю его всем своим сердцем. То, что именно я наткнулась на улику, благодаря которой он обрел свободу, вышло совсем не по причине моей веры в его невиновность, а из-за необъяснимой точности, с которой в минуты крайнего возбуждения в моей памяти запечатлеваются отдельные сцены — так, что я могу припомнить каждую деталь, и одна из них меня тогда поразила.

Однажды днем в начале июля, когда процесс по делу Чарли Кинкейда, казалось, достиг наивысшей силы, у меня из памяти на некоторое время стерся ужас самого убийства, и я стала думать об остальных событиях той все еще преследовавшей меня ночи. Что-то сказанное мне Мэри Бэннерман в гардеробной настойчиво от меня ускользало и не давало покоя — не потому, что казалось важным, а просто потому, что я никак не могла вспомнить. Оно ушло от меня, словно став частью того причудливого подспудного течения потока жизни маленького городка, которое я так остро ощущала в тот вечер, чувствуя то, что витало в воздухе: былые секреты, привязанности и ссоры, нерешенные вопросы, которые я, как чужак, никогда не смогла бы понять. На какой-то момент мне показалось, что Мэри Бэннерман приоткрыла занавес, но он тут же опять сомкнулся — сцена, которую я вот-вот могла увидеть, навеки скрылась во тьме.

И еще одно происшествие — возможно, не столь важное — тоже преследовало меня. Случившиеся спустя несколько минут трагические события заместили его в памяти, но у меня было стойкое ощущение, что в тот краткий миг этому удивилась не только я. Когда публика требовала от Кэтрин Джонс выйти на бис, она так сильно не хотела больше танцевать, что утратила контроль и дала пощечину руководителю оркестра. Меня вновь и вновь беспокоило несоответствие проступка и столь суровое наказание. Это было неестественно — или, что важнее, это выглядело неестественно. В свете того, что Кэтрин Джонс пила алкоголь, это можно было бы объяснить, но беспокойство по-прежнему не покидало меня. Скорее, чтобы избавиться от этого призрака, чем с мыслью что-либо расследовать, я потребовала от одного угождавшего мне молодого человека помощи, и он отвез меня к руководителю оркестра.

Его звали Томас — чернокожий, весьма бесхитростный ударник-виртуоз — и мне хватило десяти минут, чтобы выяснить, что поступок Кэтрин Джонс удивил его так же сильно, как и меня. Он знал ее очень давно, видел ее на танцах еще маленькой девочкой; да что там говорить — танец, который она показала в тот вечер, был отрепетирован с его оркестром еще неделю назад. А спустя несколько дней она даже явилась к нему и принесла свои извинения!

— Я знал, что она придет, — закончил он. — Она хорошая девушка, сердце у нее доброе! Моя сестра Кэти была у нее няней, с рождения и до того, как она пошла в школу.

— Ваша сестра?

— Да, Кэти. Она служит горничной в загородном клубе. Кэти Гольштейн! Вы о ней читали в газетах, где писали про дело Чарли Кинкейда. Она — та самая горничная. Кэти Гольштейн! Та самая горничная в загородном клубе, которая обнаружила тело мисс Бэннерман.

— Так, значит, Кэти была няней мисс Кэтрин Джонс?

— Да, мэм.

По дороге домой, чувствуя некий подъем и неудовлетворенность, я задала своему спутнику короткий вопрос:

— Кэтрин и Мэри дружили?

— Ну да, — без колебаний ответил он. — Тут у нас все девушки дружат, хотя бывает и так, что влюбляются в одного и того же парня. Ну, тогда они могут слегка горячиться друг на друга…

— А как думаете, почему Кэтрин Джонс еще не замужем? У нее ведь много ухажеров?

— Да когда как… Ее можно заинтересовать, но только на день, не больше. И так абсолютно со всеми, кроме Джо Кейбла.

И тут, словно волна, на меня нахлынула та сцена. Мой разум дрогнул, будто от толчка, и я внезапно вспомнила, что именно у меня спросила Мэри Бэннерман в гардеробной: «А кто еще нас видел?» Она заметила еще кого-то, там промелькнула чья-то фигура — так быстро, что она ее не узнала, но все же выхватила краем глаза…

И вдруг я мысленно увидела ту фигуру — словно я тоже подсознательно видела ее все это время; будто на улице — еще задолго до того, как в голове вспыхнет имя, вдруг узнаешь знакомую походку или силуэт. Боковым зрением я заметила спешащую фигуру — и это практически наверняка была Кэтрин Джонс!

Но когда раздался выстрел, Кэтрин Джонс находилась на виду у пятидесяти человек. Возможно ли, что Кэти Гольштейн, дама пятидесяти лет, которую знали и которой доверяли целых три поколения жителей Дэвиса, по приказу Кэтрин Джонс хладнокровно застрелила юную девушку?

«Когда раздался выстрел, Кэтрин Джонс находилась на виду у пятидесяти человек».

Эта фраза пульсировала у меня в голове всю ночь напролет, принимая самые причудливые формы, делясь на отдельные предложения, отрывки, слова…

«Когда раздался выстрел… Кэтрин Джонс находилась на виду… у пятидесяти человек…»

Когда раздался выстрел! Какой выстрел? Тот выстрел, который мы все слышали. Когда раздался выстрел… Когда раздался выстрел…

На следующий день в девять часов, скрыв бледность бессонницы под таким толстым слоем румян, какого у меня никогда не было ни до, ни после, я поднялась по расшатанной лестнице в кабинет шерифа.

Я вошла, и Аберкромби, погруженный в чтение утренней корреспонденции, с любопытством на меня посмотрел.

— Это сделала Кэтрин Джонс! — воскликнула я, пытаясь скрыть истерику в голосе. — Она убила Мэри Бэннерман, выстрелив, когда мы не слышали, потому что играл оркестр и все двигали стулья. А выстрел, который мы слышали, сделала Кэти, но она стреляла в окно — после того, как умолкла музыка. Чтобы у Кэтрин появилось алиби!

V

Я оказалась права, и сегодня все это знают; но неделю, пока Кэти Гольштейн не сдавалась под безжалостным напором жестких допросов, никто мне не верил. Даже Чарли Кинкейд впоследствии признавался, что он не смел даже думать, что это может оказаться правдой.

Никто не знал, какие отношения связывали Кэтрин и Джо Кейбла, но она явно сочла, что его тайная интрижка с Мэри Бэннерман зашла слишком далеко.

А потом Мэри случайно зашла в женскую гардеробную, где Кэтрин одевалась для своего номера, — и тут вновь наступает неизвестность, потому что Кэтрин всегда твердила, что револьвер принесла Мэри и стала им ей угрожать, а курок был спущен случайно в последовавшей затем борьбе. Несмотря ни на что, Кэтрин Джонс мне всегда, скорее, нравилась, но справедливости ради надо сказать, что только такой наивный и редкий состав присяжных мог дать ей всего лишь пять лет. Так что ровно через пять лет после приговора мы с мужем собираемся обойти все музыкальные шоу Нью-Йорка, чтобы внимательно осмотреть каждую артистку кордебалета с самого первого ряда.

После выстрела ей требовалось быстро что-то придумать. Кэти было приказано дождаться, пока стихнет музыка, потом — выстрелить из револьвера в окно и спрятать оружие; Кэтрин Джонс только забыла уточнить, где именно. На грани обморока Кэти повиновалась ее приказам, но так никогда и не вспомнила, куда подевала револьвер. И никто этого не узнал, пока спустя год мы с Чарли не поехали в свадебное путешествие — вот тогда отвратительное оружие шерифа Аберкромби и выпало прямо на траву в Хот-Спрингс из моей сумки с клюшками для гольфа. Сумка, должно быть, стояла прямо у двери в гардеробную; дрожащей рукой Кэти бросила револьвер в первое же укрытие, попавшееся ей на глаза.

Мы живем в Нью-Йорке. В маленьких городках нам обоим неуютно. Мы ежедневно читаем о волнах преступности в больших городах, но ведь волна — это, по крайней мере, нечто осязаемое, против чего можно принять меры. А больше всего на свете я боюсь неведомых глубин, не поддающихся прогнозам приливов и отливов, таинственных очертаний, проплывающих в непроницаемой тьме под морской гладью.

«Сиротка» Мартин-Джонс и Пр-нц У-льский

I

Апрельским утром по волнам нью-йоркской гавани заскользил пароход «Маджестик». Он фыркнул в сторону буксиров и паромов-черепах, подмигнул яркой новенькой яхте и сердитым паровым свистком приказал убраться с дороги барже со скотом. Затем с шумом, как и всякая дородная леди, занимающая стул, он пришвартовался к собственной пристани и самодовольно объявил, что только что прибыл из Чербурга с заходом в Саутгемптон и доставил партию лучших образцов рода человеческого.

Эти «лучшие образцы» стояли на палубе и по-идиотски махали своим бедным родственникам, стоявшим на пристани и предвкушавшим новые перчатки и другие парижские сувениры. Очень скоро огромный трап соединил «Маджестик» и североамериканский континент, и с корабля стали сгружаться эти самые «лучшие образцы», среди которых обнаружились Глория Свансон, пара агентов по закупкам торгового дома «Лорд и Тейлор», министр финансов Граустарка с предложением погашения долга и один измученный ужасной морской болезнью африканский царек, всю зиму пытавшийся приземлиться на какой-нибудь твердый берег.

Фотографы неистово щелкали затворами, пассажиры потоком спускались на пристань. При появлении носилок с двумя уроженцами Среднего Запада, упившимися вусмерть накануне, послышались приветственные крики.

Пристань постепенно опустела, но даже когда последняя бутылка «бенедиктина» очутилась на берегу, фотографы не оставили свои позиции. Да и ответственный за высадку шкипер все еще оставался у подножия трапа, поглядывая на часы и на палубу, словно на борту все еще оставалась какая-то важная часть груза. Наконец, зеваки на пирсе издали протяжное «А-а-а-а-х!», увидев, как с палубы «Б» стал спускаться последний кортеж. Впереди шли две французские горничные, неся на руках маленьких рыжих собачек, за ними следовал караван носильщиков, двигавшихся на ощупь и почти невидимых за бесчисленными свертками и букетами живых цветов. За ними шла бонна, держа за руку осиротевшее в войну французское дитя с грустными глазами, на пятки им наступал второй капитан, тянувший за собой на поводках трех неврастеничных лаек, явно не желавших никуда перемещаться — как, впрочем, и он.

Пауза. У леера появляется капитан, сэр Говард Джордж Уитчкрафт, а рядом с ним… похоже на ком роскошного черно-бурого лисьего меха!

Ликуйте! После пяти лет странствий по столицам Европы «Сиротка» Мартин-Джонс ступает на родную землю!

Нет, «Сиротка» Мартин-Джонс — это не собачка. Это девушка, прекрасная, как роза, — пожав руку капитану сэру Говарду Джорджу Уитчкрафту, она улыбнулась так, словно только что услышала самую свежую на свете остроту. Всякий, кто еще не покинул пристань, почувствовал, как эта улыбка всколыхнула апрельский воздух, и обернулся, чтобы увидеть это воочию.

Она неторопливо спускалась по трапу. В руках она комкала шляпку — безумно дорогой и невообразимый эксперимент художника, а ветер гавани безуспешно пытался разбросать и взъерошить ее короткие, «а-ля арестант», волосы. Выражение ее лица заставляло вспомнить о блаженстве свадебного утра, однако вставленный в голубой, как у младенца, глаз экстравагантный монокль несколько смазывал впечатление. Через каждые несколько шагов монокль выпадал от взмаха ее длинных ресниц, она весело смеялась, всем своим видом показывая, как ей все это надоело, и вставляла надменное стекло в другой глаз.

Хоп! Сто пять фунтов ее веса оказались на причале, и тот, казалось, дрогнул и прогнулся, сраженный ее красотой. Несколько носильщиков грохнулись в обморок. Большая сентиментальная акула, всю дорогу не отстававшая от корабля, в отчаянии выпрыгнула из воды, чтобы увидеть ее в последний раз, и с разбитым сердцем скрылась в морской пучине. «Сиротка» Мартин-Джонс вернулась домой.

Ее не встречали члены семьи — по той простой причине, что она была единственным живым ее членом. В 1913 году ее родители одновременно покинули этот мир, уйдя на дно вместе с «Титаником», так что все семейное состояние Мартин-Джонсов в размере семидесяти пяти миллионов долларов перешло к маленькой наследнице в тот день, когда ей исполнилось десять лет. Сущее безобразие, скажет обыватель.

«Сиротку» Мартин-Джонс (ее настоящее имя было давно забыто) фотографировали со всех сторон. Монокль продолжал выпадать, она продолжала одновременно смеяться, зевать и вставлять его на место, поэтому все изображения получились нерезкими — если не считать киносъемки. Зато на все фото попал встречавший ее на пирсе взволнованный молодой красавец, в глазах которого горел отчаянный огонь любви. Его звали Джон М. Честнут, он уже успел написать историю своего успеха для журнала «Америкэн мэгэзин» и был безнадежно влюблен в Сиротку с тех самых пор, когда она, словно морская волна, стала слушаться лишь зова летних лун.

Сиротка соизволила его заметить лишь в тот момент, когда они уже почти покинули причал, но смотрела она на него так, будто видела впервые в жизни.

— Сиротка, — начал он, — Сиротка…

— Джон М. Честнут? — осведомилась она, окинув его заинтересованным взглядом.

— Ну конечно! — сердито воскликнул он. — Делаешь вид, что не узнала? И, наверное, это не ты мне писала, чтобы я тебя здесь встретил?

Она рассмеялась. За ее спиной возник предупредительный шофер, она сбросила манто и осталась в ярком пестром клетчатом платье с голубыми и серыми квадратами. Она встряхнулась, как промокшая птичка.

— Мне еще такую кучу барахла надо декларировать… — рассеянно заметила она.

— Да-да, — с беспокойством сказал Честнут, — но сначала я должен тебе сказать, Сиротка, что я ни на минуту не переставал тебя любить!

Она издала стон.

— Прошу тебя! На корабле было несколько молодых американцев. Этот предмет разговора мне слегка приелся.

— Боже мой! — воскликнул Честнут. — Ты считаешь, что моя любовь — то же самое, что и те признания, которые ты выслушивала на корабле?

Он повысил голос, и стоявшие ближе повернули головы, прислушиваясь.

— Тсс! — одернула она его. — Мы не на сцене. Если хочешь, чтобы я хотя бы обращала на тебя внимание, умерь свой пыл.

Но голос уже не слушался Джона М. Честнута.

— Ты хочешь сказать, — задрожал он на высокой ноте, — что забыла, что сказала на этом же самом причале ровно пять лет назад — во вторник?

За разыгрывавшейся на причале сценой теперь наблюдала добрая половина пассажиров корабля; некоторые даже покинули здание таможни, чтобы лучше видеть.

— Джон, — ее недовольство нарастало, — если ты еще раз повысишь голос, я сделаю так, что у тебя появится отличная возможность остыть. Я остановлюсь в «Ритце». Приходи сегодня вечером.

— Но послушай, Сиротка! — упрямо продолжал он охрипшим голосом. — Послушай! Пять лет назад…

И тут зрителям на причале довелось увидеть любопытное зрелище. Юная леди в клетчатом платье с голубыми и серыми квадратами проворно шагнула вперед и коснулась руками взволнованного молодого человека, стоявшего рядом с ней. Молодой человек, не глядя, попятился назад, его нога попала в пустоту и он плавно грохнулся вниз с тридцатифутового причала, не без грации перевернулся в воздухе и шлепнулся прямо в воды Гудзона.

Раздались испуганные крики, все бросились к краю причала, но юноша тотчас же вынырнул из воды. Затем он поплыл — увидев это, юная леди, ставшая, по всей видимости, виновницей происшествия, перегнулась через ограждение и крикнула в сложенные рупором руки:

— Я буду у себя в половине пятого!

Весело взмахнув на прощание рукой и не дожидаясь ответного жеста от водоплавающего джентльмена, она поправила свой монокль, бросила надменный взгляд на собравшуюся толпу и, не торопясь, удалилась со сцены.

II

Пять собачек, три горничные и французское дитя были размещены в самом большом номере отеля «Ритц», и Сиротка лениво погрузилась в горячую ванну, благоухавшую травами, где и провела почти час. После этого она приняла важных посетителей — массажиста, маникюршу и, наконец, парикмахера из Парижа, подровнявшего ее волосы до длины, подобающей парижскому арестанту. В четыре часа прибыл Джон Честнут и обнаружил, что в холле уже толпится полдюжины адвокатов и банкиров, ответственных за управление финансовыми активами Мартин-Джонсов. Они толпились там с половины второго и к этому времени уже находились в состоянии заметного беспокойства.

После того, как одна из горничных подвергла его тщательному осмотру — возможно, чтобы убедиться, что он уже полностью высох, — Джона немедленно провели туда, где находилась мадемуазель. Мадемуазель находилась в спальне и полулежала на шезлонге среди двух дюжин шелковых подушек, прибывших вместе с ней из-за океана. Джон вошел в комнату, держась слегка натянуто, и поприветствовал ее церемонным поклоном.

— Выглядишь получше, — сказала она, поднявшись с подушек и внимательно его оглядев. — У тебя даже румянец появился!

Он холодно поблагодарил ее за комплимент.

— Тебе надо плавать каждое утро, — а затем, как бы между делом, добавила: — Пожалуй, завтра уеду обратно в Париж!

У Джона Честнута отвисла челюсть.

— Я же тебе писала, что в любом случае собираюсь провести тут не больше недели, — добавила она.

— Но, Сиротка…

— А что мне здесь делать? В Нью-Йорке ведь нет ни одного по-настоящему интересного человека.

— Но послушай, Сиротка, дай мне шанс! Останься хотя бы дней на десять, узнаешь меня получше, а?

— Узнаю тебя? — Ее тон подразумевал, что он был для нее давно прочитанной книгой. — Мне нужен человек, способный на красивый жест!

— Ты что, желаешь, чтобы я выражал себя исключительно пантомимой?

Сиротка испустила недовольный вздох.

— Я хочу сказать, что у тебя нет никакой фантазии, — терпеливо объяснила она. — У американцев полностью отсутствует воображение! Париж — вот единственный крупный город, где цивилизованная женщина может дышать свободно.

— Ты больше ничего ко мне не чувствуешь?

— Если бы это было так, я вряд ли стала бы пересекать океан, чтобы увидеться с тобой. Но едва я увидела американца на корабле, как тут же поняла, что не смогла бы за такого выйти замуж. Я просто возненавижу тебя, Джон, и единственным результатом этой истории станет твое разбитое сердце — но удовольствие от всего этого получу только я.

Она стала зарываться в подушки и, в конце концов, практически в них утонула.

— Потеряла монокль, — пояснила она.

После тщетных поисков в шелковых глубинах обнаружилось, что прозрачное стеклышко свесилось за спину на шнурке.

— Как бы я хотела влюбиться! — продолжила она, опять украсив моноклем свое детское личико. — В прошлом году, весной, я чуть не сбежала из Сорренто с одним индийским раджей, но он был слегка неотесан, и к тому же я не нашла общий язык с одной из других его жен…

— Перестань нести чушь! — воскликнул Джон, пряча лицо в ладони.

— Ну, я же не вышла за него, — возразила она. — Но, как бы это объяснить — у него было, что предложить! Он был третьим богатейшим подданным британской короны. И, кстати, — ты богат?

— Нет, если сравнивать с тобой.

— Ну, вот… И что можешь предложить мне ты?

— Любовь.

— Любовь? — она снова скрылась в подушках. — Послушай, Джон. Жизнь для меня — череда сверкающих базаров, и перед каждой лавкой стоит купец, потирает ручки и приговаривает: «Милости просим! Лучший товар в мире!» И я захожу, и в моем кошельке звенят красота, деньги и молодость — все, что нужно для покупки. «Что у вас тут хорошего?» — спрашиваю я, а он потирает ручки и говорит: «Мадемуазель, как раз сегодня у нас есть для вас прекра-а-а-снейшая любовь!» Иногда у него даже нет ее на складе, но он за ней посылает, когда видит, сколько я готова за нее выложить. Да, я никогда не ухожу от него без любви — а он не получает взамен ничего. Вот так я беру свое!

Джон Честнут в отчаянии встал и сделал шаг к окну.

— Не выбрасывайся! — сразу же воскликнула Сиротка.

— Ладно, — вниз, на Мэдисон-авеню, полетел окурок.

— Дело не в тебе, — сказала она, уже помягче. — Пусть ты скучный и неинтересный, ты нравишься мне больше, чем я в состоянии выразить. Но жизнь здесь так монотонна. Никогда ничего не происходит!

— Много чего происходит, — возразил он. — Да пожалуйста: только за сегодня произошло головоломное убийство в Хобокене и самоубийство сенатора в Мэйне; в Конгрессе рассматривали законопроект о поголовной стерилизации агностиков…

— Юмор меня не интересует, — возразила она, — но у меня имеется древняя, как мир, тяга к романтике. Представляешь, Джон, месяц назад я обедала за одним столом с людьми, которые, подбросив монету, разыграли княжество Шварцберг-Райнминстер! В Париже я познакомилась с одним человеком, по имени Блутчдак, который устроил настоящую войну и планирует через год устроить еще одну!

— Ну что ж, тогда для разнообразия давай сегодня куда-нибудь сходим, — упрямо продолжал он.

— Куда же? — презрительно осведомилась Сиротка. — Думаешь, у меня все еще дух захватывает от похода в ночной клуб с бутылкой приторной шипучки? Я давно уже предпочитаю свои собственные воздушные замки!

— Я отведу тебя в самое захватывающее место в городе.

— А что там будет? Ты должен сказать мне, что там будет!

Джон Честнут внезапно глубоко вздохнул и осторожно огляделся, словно опасаясь, что их могут услышать.

— Ну, говоря начистоту, — тихо сказал он, и в голосе его послышалась тревога, — если все откроется, со мной может случиться нечто ужасное.

Она тут же выпрямилась, и подушки попадали с нее, как листья.

— Ты намекаешь, что с тобой произошла какая-то темная история? — воскликнула она, рассмеявшись. — Ни за что не поверю! Нет, Джон, все твои радости жизни проистекают от медленного движения в одном направлении по проторенной дороге — лишь вперед и вперед.

Слова, срывавшиеся с ее губ, похожих на миниатюрную надменную розу, вонзались в него, словно шипы. Джон взял со стула шляпу, пальто и трость.

— Последний раз спрашиваю: пойдешь ты сегодня со мной смотреть то, что покажут?

— Что смотреть? На кого смотреть? Неужели в этой стране есть на что посмотреть?

— Можно посмотреть на принца Уэльского, — произнес он будничным тоном.

— Что? — Она выпрыгнула из шезлонга. — Он в Нью-Йорке?

— Будет сегодня вечером. Хочешь на него посмотреть?

— Хочу ли я? Я ведь никогда его не видела! Всюду, где он бывал, я появлялась позже. Я готова отдать год жизни, чтобы провести рядом с ним хотя бы час! — ее голос дрожал от волнения.

— Он ездил в Канаду. Сюда он приедет инкогнито, посмотреть боксерский матч. Так получилось, что я знаю, куда он собирается сегодня вечером.

Сиротка издала короткий экстатический вопль:

— Доминик! Луиза! Жермен!

Прибежали три девушки. Комната неожиданно заиграла лучами беспорядочного ослепительного света.

— Доминик, машину! — по-французски крикнула Сиротка. — Луиза, мое золотистое платье и туфли с золотыми каблуками! Крупный жемчуг тоже — весь жемчуг, и большой алмаз, и чулки с сапфировыми стрелками. Жермен! Сейчас же пошли в парикмахерскую, пусть срочно высылают мастера. Приготовить ванну — как можно холоднее, с миндальным маслом! Доминик — молнией к Тиффани, пока они не закрылись. Купишь там брошь, кулон, тиару — что угодно, не важно, лишь бы с гербом дома Виндзоров.

Сама она уже расстегивала пуговицы платья — и когда Джон быстро развернулся, чтобы выйти, ткань начала сползать вниз с ее плеч.

— Орхидеи! — крикнула она ему вслед. — Найди мне орхидеи, ради всего святого! Четыре дюжины, мне нужно выбрать!

Горничные, как испуганные птички, уже порхали туда и сюда по комнате.

— Духи, Луиза, открой чемоданчик, где духи — и мои розовые соболя, и мои алмазные подвязки, и прованское масло для рук! Скорее все неси сюда! И это тоже — и это — ах да, и это!

Дальше оставаться было бы уже нескромно, и Джон Честнут вышел из номера. Шестеро управляющих, пребывавших в состояниях утомления, апатии, выхода в отставку и отчаяния разной степени, все еще захламляли холл.

— Джентльмены, — объявил Джон Честнут, — боюсь, что мисс Мартин-Джонс слишком устала в дороге и не сможет принять вас сегодня.

III

— Это место почему-то решили назвать «Дырка в небесах».

Сиротка осмотрелась. Они находились в ресторане на крыше здания, ничем не отделенные от апрельской ночи. Над головой холодно подмигивали настоящие звезды, а на погруженном во мрак западе виднелся кусочек ледяной луны. Но там, где стояли они, было тепло, как июньской ночью, и пары, сидевшие за столиками или танцевавшие на матовом стеклянном полу, не обращали внимания на неприветливое небо.

— Отчего здесь так тепло? — шепотом спросила она по пути к столику.

— Какое-то новое изобретение. Теплый воздух задерживается и не поднимается в небо. Не знаю, как эта штука устроена, но слышал, что здесь открыто всегда, даже среди зимы…

— Где же Принц Уэльский? — взволнованно спросила она.

Джон осмотрелся.

— Еще не прибыл. Должен быть примерно через полчаса.

Она глубоко вздохнула.

— Волнуюсь в первый раз за последние четыре года!

Четыре года — на год меньше, чем он любил ее. Ему хотелось знать, была ли она столь же очаровательна, как и сейчас, под этим янтарным светом и этим темным небом, когда ей было шестнадцать и она была очаровательной сумасбродной девчонкой, просиживающей ночи напролет в ресторанах с офицерами, которым назавтра надлежало отправляться под Брест — слишком рано утратила она романтические иллюзии в давно прошедшие, невеселые и горькие, дни войны. Она вся — начиная с горящих глаз и заканчивая миниатюрными каблучками туфель, украшенных полосками из настоящего золота и серебра, — была похожа на один из тех чудесных кораблей, которые каким-то образом попадают внутрь бутылки. Она была исполнена так тщательно и тонко, словно искусный мастер потратил на ее создание половину жизни. Джону Честнуту хотелось взять ее в руки, покрутить так и сяк, изучить кончик туфли, или мочку уха, или веко, приглядеться поближе к волшебной материи, из которой были созданы ее ресницы.

— Кто это? — она внезапно указала на красивого латиноамериканца, сидевшего за столиком напротив.

— Это Родриго Минерлино, звезда кино и рекламы кремов для лица. Он, возможно, даже будет танцевать — но позже.

Сиротка неожиданно осознала, что слышит звуки скрипок и барабанов, хотя музыка, казалось, доносилась откуда-то издалека — казалось, ее приносил свежий ночной воздух и бросал прямо на пол с дремотной отрешенностью.

— Оркестр на соседней крыше, — объяснил Джон. — Новинка сезона… Смотри, представление начинается!

Из скрытого входа в круге резкого варварского света неожиданно появилась тонкая, как тростинка, юная негритянка, музыка перешла в надрывный минор, и она начала петь ритмичную печальную песню. Стебель ее тела неожиданно переломился, а девушка начала медленный нескончаемый танец, без всякого развития и без надежды, словно крах жестокой несбыточной мечты. Папы Джека больше нет, выкрикивала она снова и снова с истерической монотонностью, отчаянно и непримиримо. Одна за другой громкие трубы пытались вырвать ее из мерного ритма безумия, но она слушала лишь глухой грохот барабанов, который удерживал ее в каком-то затерянном месте вне времени, посреди тысяч забытых лет. Когда замолкла даже флейта-пикколо, она снова вытянулась в одну тонкую коричневую линию, издала еще один резкий, ужасающе-громкий стон и растворилась во внезапно опустившейся темноте.

— Она очень известна в Нью-Йорке, — пояснил Джон, когда снова зажегся янтарный свет. — Следующим выступает Шейк Б. Смит, этот парень комик — в основном, глупая болтовня…

Он умолк. Как только потушили свет для второго номера, Сиротка громко вдохнула и взволнованно подалась вперед на стуле. Джон увидел, что ее взгляд, как у гончей, неподвижно остановился на группе людей, появившихся из бокового входа и рассаживавшихся за столиком в полутьме.

Столик скрывался за пальмами, и Сиротка поначалу видела лишь три плохо освещенные фигуры. Затем она разглядела четвертого, который уселся, скрывшись за тремя остальными — бледный овал лица, обрамленный сверху мерцающими темно-русыми волосами.

— Смотри скорей! — воскликнул Джон. — Вот и его величество!

Ее дыхания было совсем не слышно. Она едва ли сознавала, что комик теперь стоит в отблесках белого света в танцевальном зале, что он уже некоторое время что-то говорит, а в воздухе слышатся раскаты смеха. Она была заворожена, ее взгляд оставался неподвижным. Она увидела, как один из компании наклонился и что-то прошептал другому, и как сверкнуло пламя спички, и засиял на заднем плане яркий огонек сигареты. Сколько времени она провела неподвижно, она и сама не знала. Затем ей показалось, что с ее глазами что-то произошло — все стало белым, нестерпимо ярким, она резко развернулась и обнаружила, что находится прямо в круге падавшего сверху света яркого софита. Она осознала, что это к ней обращены чьи-то слова и что вокруг начинают плескаться волны смеха — свет ослеплял ее, и она инстинктивно попыталась встать со стула.

— Сиди! — прошептал Джон, сидевший напротив. — Для этого номера он всегда выбирает кого-нибудь из публики.

И тут она поняла — это был комик Шейк Б. Смит. Он разговаривал с ней, он спорил с ней — о чем-то, что казалось чрезвычайно смешным всем остальным, а ей самой казалось чередой отрывистых неразборчивых звуков. Ощутив шок от внезапно направленного на нее света, она сначала чисто рефлекторно постаралась сохранить на лице спокойствие, а теперь вот улыбнулась. Такая реакция была вызвана ее редкостным самообладанием. Эта улыбка была абсолютно бесстрастной, как будто она не заметила ни света, ни попытки подшутить над ее очарованием — всего лишь веселое изумление оттого, что какой-то бесконечно далекий персонаж пытался острить, хотя его остроты могли бы с таким же успехом попытаться достичь луны. Она больше не была «леди» — маска леди в такой ситуации показалась бы грубой, жалкой или смешной; Сиротка всем своим видом демонстрировала, что полностью отдает себе отчет в своей недоступной красоте, и спокойно сидела во всем своем великолепии, пока комик не почувствовал свое абсолютное одиночество на сцене. По его сигналу софит внезапно потух. Момент был упущен.

Момент был упущен, комик покинул танцевальный зал и снова послышалась далекая музыка. Джон склонился к ней.

— Прости, я и не предполагал… Но тут ничего нельзя было поделать! Ты держалась просто великолепно.

Вежливо рассмеявшись, она показала, что инцидент исчерпан — затем вздрогнула, потому что за столиком на другой стороне теперь сидели только двое.

— Он ушел! — тут же расстроилась она.

— Не волнуйся, он вернется! Он должен вести себя как можно осторожней, сама понимаешь — так что, скорее всего, он с одним из своих спутников ждет снаружи, пока опять погасят свет.

— А зачем ему прятаться?

— Никто даже не предполагает, что он в Нью-Йорке. Он здесь находится под чужим именем.

Свет снова погас, и практически тут же из темноты возник высокий мужчина и приблизился к их столику.

— Позвольте представиться, — скороговоркой произнес он, обращаясь к Джону надменным британским тоном. — Лорд Чарльз Эсте, из свиты барона Марчбанкса, — он пристально посмотрел в глаза Джону, чтобы убедиться, что тот оценил значительность имени.

Джон кивнул.

— Это должно остаться между нами — надеюсь, вы меня понимаете?

— Конечно.

Сиротка на ощупь нашла на столе свое нетронутое шампанское и одним залпом выпила весь бокал.

— Барон Марчбанкс имеет честь пригласить вашу спутницу присоединиться к его компании хотя бы ненадолго, до окончания номера.

Мужчины взглянули на Сиротку. Повисла недолгая пауза.

— Хорошо, — сказала она и бросила вопросительный взгляд на Джона. Он снова кивнул. Она встала и с сильно бьющимся сердцем пошла, огибая столики, вперед, на другой конец зала; затем ее стройная фигура в мерцающем золотом платье растворилась в полутьме за столиком.

IV

Номер подходил к концу, а Джон Честнут сидел в одиночестве за своим столиком, помешивая случайные пузырьки в бокале шампанского. За секунду до того, как вновь зажегся свет, послышалось резкое шуршание золотой ткани и Сиротка, раскрасневшаяся и учащенно дышащая, опустилась на свой стул. Ее глаза блестели от слез.

Джон задумчиво посмотрел на нее.

— Ну, как пообщались?

— Он не очень разговорчив.

— Он хоть что-нибудь сказал?

Ее рука дрожала, когда она взялась за бокал с шампанским.

— Он просто смотрел на меня, пока было темно. Произнес несколько вежливых банальностей. Он совсем как на картинках, только выглядит пресыщенным и усталым. Он даже не спросил, как меня зовут.

— Он уезжает из Нью-Йорка сегодня?

— Через полчаса. На улице его и его спутников ждет автомобиль — они собираются пересечь границу еще до рассвета.

— Он и тебе показался… обворожительным?

Она задумалась и медленно кивнула головой.

— Да, все так говорят, — хмуро согласился Джон. — Они ждут, что ты вернешься?

— Я не знаю, — она неуверенно посмотрела на другой конец зала, но знаменитость опять куда-то удалилась из-за столика. Она отвела взгляд, а к их столику уже спешил совершенно незнакомый молодой человек, который мгновение назад чуть замешкался в дверях. Он был смертельно бледен, в неопрятном и неподобающем месту деловом костюме; приблизившись, он положил дрожащую руку на плечо Джону Честнуту.

— Монти! — воскликнул Джон, вздрогнув от неожиданности и разлив шампанское. — В чем дело? Что случилось?

— Они вышли на след! — произнес молодой человек дрожащим шепотом. Он огляделся. — Надо переговорить с вами наедине.

Джон Честнут вскочил на ноги, и Сиротка заметила, что его лицо стало белым, как салфетка, которую он держал в руке. Он извинился, и они отошли к стоявшему невдалеке свободному столику. Сиротка с любопытством посмотрела им вслед, а затем возобновила пристальное наблюдение за столиком на другом конце зала. Попросят ли ее вернуться? Принц встал, поклонился и ушел. Возможно, она должна была дождаться его возвращения, но, несмотря на не совсем еще унявшуюся дрожь, она вновь ощущала себя «Сироткой» Мартин-Джонс. Ее любопытство было удовлетворено — следующий шаг должен был сделать он. Ей хотелось знать наверняка, на самом ли деле она ощутила присущий ему шарм — а особенно ей было интересно, произвела ли она на него впечатление?

Бледная личность по имени Монти куда-то скрылась, а Джон вернулся за столик. Сиротка изумилась, обнаружив, что с ним произошла ужасная перемена. Он, словно пьяный, рухнул на стул.

— Джон! Что случилось?

Вместо ответа он потянулся к бутылке шампанского, но пальцы его так дрожали, что часть вина мокрым желтым пятном растеклась на столе у ножки бокала.

— Тебе плохо?

— Сиротка, — медленно произнес он, — я — конченый человек!

— О чем ты?

— Я — конченый человек, говорю же тебе, — он выдавил из себя улыбку. — Час назад выписан ордер на мой арест.

— Что ты сделал? — испуганно спросила она. — За что тебя хотят арестовать?

Свет снова погас, начался следующий номер, и Джон неожиданно рухнул на стол.

— Что ты сделал? — повторила она с нехорошим предчувствием. Она нагнулась вперед — его было еле слышно.

— Убийство? — она почувствовала, как у нее по телу пробежала ледяная судорога.

Он кивнул. Она схватила его за руки и встряхнула, как встряхивают надеваемое пальто. Его глаза чуть не вылетели из орбит.

— Это правда? У них есть доказательства?

Он, шатаясь, кивнул.

— Тогда тебе нужно немедленно бежать из страны! Ты понял, Джон? Ты должен бежать немедленно, пока они не нашли тебя прямо здесь!

В диком испуге он стрельнул глазами по направлению к выходу.

— О Господи! — воскликнула Сиротка. — Да что же ты стоишь столбом? — ее отчаянно метавшийся по залу взгляд неожиданно замер. Она глубоко вздохнула, чуть помедлила, а затем яростно зашептала ему в ухо.

— Если я все устрою, ты готов сейчас же уехать в Канаду?

— Каким образом?

— Я все устрою — только хоть чуть-чуть соберись! Это я, Сиротка, ты меня слышишь, Джон? Я хочу, чтобы ты сидел тут и не двигался, пока я не вернусь!

Через минуту под покровом темноты она пересекла зал.

— Барон Марчбанкс! — тихо прошептала она, остановившись прямо за его стулом.

Он жестом пригласил ее сесть.

— В вашей машине найдется место для двух пассажиров?

Один из спутников принца резко обернулся.

— В машине его сиятельства мест нет, — коротко ответил он.

— Это очень важно, — ее голос дрожал.

— Ну, — принц заколебался, — даже не знаю…

Лорд Чарльз Эсте поймал взгляд принца и покачал головой.

— Не думаю, что это разумно. Мы и так сильно рискуем, нарушив приказания. Не забывайте, нам не нужны осложнения.

Принц нахмурился.

— Но разве это осложнение? — возразил он.

Эсте развернулся и посмотрел на Сиротку.

— Почему вы просите?

Сиротка замялась.

— Ну, — она вдруг покраснела, — нам надо бежать; мы хотим пожениться!

Принц рассмеялся.

— Отлично! — воскликнул он. — Это все объясняет. Эсте чересчур подозрителен! Считайте, вы его переубедили. Мы вот-вот уезжаем, сколько у нас времени?

Эсте посмотрел на часы.

— Уже пора!

Сиротка бросилась обратно. Она хотела, чтобы все покинули ресторан, пока не включили свет.

— Скорей! — крикнула она в ухо Джону. — Мы едем за границу — с Принцем Уэльским. Утром ты будешь в безопасности.

Он изумленно посмотрел на нее снизу вверх. Она торопливо уплатила по счету, схватила Джона за руку и, стараясь не привлекать внимания, повела к другому столику, где кратко представила его присутствовавшим. Принц поприветствовал его, пожав ему руку, спутники принца ограничились легкими поклонами, почти не скрывая своего неудовольствия.

— Нам пора, — сказал Эсте, с нетерпением поглядывая на часы.

Все встали, и неожиданно у всех одновременно вырвалось восклицание — в дверях показались двое полицейских и рыжий в штатском.

— Выходим, — выдохнул Эсте, толкая всех к боковому выходу. — Кажется, тут намечается какая-то заварушка, — он выругался, потому что еще два синих мундира перекрыли второй выход. Не зная, что делать дальше, все остановились. Человек в штатском стал внимательно оглядывать сидящих за столами.

Эсте бросил резкий взгляд на Сиротку, затем на Джона, которые спрятались за пальмами.

— Это что, ваши таможенники? — спросил Эсте.

— Нет, — прошептала Сиротка. — Хуже. Сейчас начнутся неприятности. Мы можем выйти через тот выход?

Принц, явно разгневавшись, опять сел на стул.

— Ребята, сообщите, когда будете готовы выходить, — он улыбнулся Сиротке. — Подумать только, мы все сейчас попадем в переделку из-за ваших прекрасных глаз!

Внезапно зажегся свет. Человек в штатском проворно выскочил на середину танцевального зала.

— Не пытайтесь покинуть помещение! — крикнул он. — Эй, вы, за пальмой, сядьте на места! Джон М. Честнут здесь?

Сиротка не смогла сдержаться и вскрикнула.

— Внимание! — крикнул детектив полицейским, стоявшим за ним. — Не спускать глаз с той веселой компании, вон там. Руки вверх, господа!

— Боже мой! — прошептал Эсте. — Надо быстро отсюда выбираться! — Он повернулся к принцу. — Нельзя этого допустить, Тед. Тебя ни в коем случае не должны здесь увидеть. Я отвлеку их внимание, а ты спускайся вниз к машине.

Он сделал шаг по направлению к боковому выходу.

— Эй, там, руки вверх! — крикнул человек в штатском. — Я не шучу! Кто из вас Честнут?

— Вы сумасшедший! — крикнул Эсте. — Мы британские подданные. Мы не позволим втянуть нас в грязные провокации!

Послышался женский крик, началось общее движение по направлению к лифту, резко прекратившееся под дулами двух автоматических пистолетов. Девушка рядом с Сироткой упала в обморок и свалилась на пол, и в тот же момент послышалась музыка с соседней крыши.

— Прекратите музыку! — взревел человек в штатском. — И надеть «браслеты» на всю компанию — живо!

Двое полицейских стали приближаться к их группе; в тот же миг Эсте и остальные спутники принца вытащили револьверы и, как можно плотнее закрывая принца, стали двигаться к стене зала. Прозвучал выстрел, затем еще один, послышались звуки падающего серебра и бьющегося фарфора — посетители стали быстро прятаться, опрокидывая столики.

Началась общая паника. Последовало один за другим три выстрела, затем началась беспорядочная пальба. Сиротка видела, как Эсте хладнокровно выстрелил по восьми горящим светильникам, и воздух наполнился густым серым дымом. Как нелепый аккомпанемент к звукам выстрелов и криков, не прекращаясь, шумел далекий джаз.

И вдруг все неожиданно кончилось. Над крышей прозвучал резкий свисток, и сквозь дым Сиротка увидела, как Джон Честнут с поднятыми руками направляется к человеку в штатском. Послышался последний истерический крик, холодный треск фарфора, когда кто-то случайно наступил на кучу тарелок, и над крышей повисла тяжелая тишина — даже оркестр, кажется, умолк.

— Все кончено! — громкий голос Джона Честнута прозвенел в ночном воздухе. — Вечеринка окончена. Желающие могут расходиться по домам!

Тишина продолжалась — Сиротка знала, что это была благоговейная тишина — груз вины свел Джона Честнута с ума.

— Все отлично сыграли! — крикнул он. — Благодарю всех и каждого. Если остались еще не перевернутые столики, занимайте — шампанское будут подавать, пока все не разойдутся.

Сиротке показалось, что крыша и звезды над ней вдруг стали все быстрее и быстрее кружиться. Она увидела, как Джон и детектив сердечно пожали друг другу руки, а затем детектив широко улыбнулся и засунул пистолет в карман. Снова послышалась музыка, и упавшая было в обморок девушка вдруг обнаружилась танцующей в углу с лордом Чарльзом Эсте. Джон бегал туда и сюда, хлопая всех по плечам, смеясь и пожимая руки. Затем он направился к ней, свежий и невинный, как дитя.

— Не правда ли, получилось великолепно? — воскликнул он.

Сиротка почувствовала, как к ней подкрадывается слабость. Она протянула руку назад и нащупала стул.

— Что здесь произошло? — ничего не понимая, воскликнула она. — Ущипните меня — это сон?

— Конечно, нет! Это самая настоящая явь. Я все это придумал, Сиротка, разве ты не поняла? Я все это придумал для тебя. И все организовал. Единственная прозвучавшая за вечер правда — это мое имя!

Она неожиданно рухнула ему на грудь, хватаясь за лацканы пиджака, и упала бы на пол, если бы он вовремя ее не подхватил.

— Шампанского, быстрее! — крикнул он, а затем прикрикнул на Принца Уэльского, стоявшего поблизости: — Эй, ты! Распорядись, чтобы подали мою машину, живее! Мисс Мартин-Джонс переволновалась и упала в обморок.

V

Небоскреб разлаписто вздымался тридцатью рядами окон, затем вытягивался, напоминая ровный кусок сахара, блестящий и белый. Затем шла еще сотня футов изящного шпиля, сужавшегося в ровную продолговатую башню, упиравшуюся в небеса, словно тонкая игла. В высоком окне на самом верхнем этаже стояла Сиротка Мартин-Джонс, вдыхая свежий ветер и глядя с высоты на город.

— Мистер Честнут просит вас пройти прямо в его личный кабинет!

Ее изящные ножки послушно двинулись по ковру в просторное помещение, из которого открывался вид на гавань и открытое море.

Джон Честнут сидел за столом, поджидая ее, и Сиротка подошла к нему и обняла его за плечи.

— Это правда ты сам? — с беспокойством спросила она. — Честно?

— Ты написала мне лишь за неделю до приезда, — будто оправдываясь, сказал он, — и я просто не успел устроить для тебя революцию!

— Это все было только ради меня? — спросила она. — Все это безумное восхитительное представление — просто ради меня?

— Безумное? — он задумался. — Ну, не совсем, хотя началось действительно именно так. В последнюю минуту я пригласил владельца одного ночного клуба, и пока ты сидела за соседним столиком, я продал ему свою идею.

Он посмотрел на часы.

— Еще одно небольшое дело, и я буду свободен до обеда. Как раз успеем пожениться. — Он снял трубку телефона. — Это Джексон? … Отправьте телеграмму, в три адреса: Париж, Берлин, Будапешт. Пусть тех лже-герцогов, которые разыгрывали в монетку Шварцберг-Райнминстер, выдворят за границу, в Польшу. Если голландцы не отреагируют, снизьте обменный курс на точка три нуля два. И еще: этот идиот Блутчдак опять пытается устроить войну на Балканах. Посадите его на первый же корабль до Нью-Йорка или выдайте его Греции, пусть его там посадят.

Он положил трубку и, рассмеявшись, повернулся к изумленной космополитке.

— Следующая остановка — мэрия. Затем, если хочешь, поедем в Париж.

— Джон, — твердо спросила она, — кто был Принцем Уэльским?

Он молчал, пока они не вошли в лифт и не спикировали на двадцать этажей ниже. Затем наклонился и похлопал лифтера по плечу.

— Не так быстро, Седрик. Дама не привыкла к падениям с высоты.

Лифтер обернулся и улыбнулся. Его лицо было бледным и овальным, в обрамлении темно-русых волос. Сиротка вспыхнула, как огонь.

— Седрик родом из Уэссекса, — объяснил Джон. — Сходство — и это еще слабо сказано! — изумительное. Принцы не всегда ведут себя благоразумно… Я подозреваю, что Седрик пусть и не совсем законный, но все же «Вельф».

Сиротка сняла золотой монокль с шеи и набросила ленту на голову Седрика.

— Благодарю вас за то, — сказала она, — что во второй раз в жизни мне довелось испытать настоящий трепет!

Джон Честнут, как купец, стал потирать руки.

— Милости просим, леди! — воззвал он к ней. — Лучший товар в городе!

— А что у вас тут хорошего?

— Мадемуазель, как раз сегодня у нас есть для вас прекра-а-а-снейшая любовь!

— Заверните, мистер Купец! — воскликнула Сиротка Мартин-Джонс. — Похоже, это выгодная сделка!

Каникулы дома

I

Из этой сказки в минуту небрежной поспешности был извлечен целый параграф описания, впервые появившийся в ней и принадлежащий ей по праву; он был применен к совершенно иному герою в одном моем романе. Я — ни много, ни мало — осмелился все-таки оставить его здесь, рискуя показаться скупым хозяином, который подает на стол пережаренное блюдо. —

Примечание автора.

* * *

Я был с ней рядом, держась позади, чтобы пройти с ней хотя бы несколько шагов от гостиной до входной двери. О большем я и не мечтал, потому что она вдруг внезапно расцвела, а я — подросток всего на год младше ее — цвести пока даже не собрался и едва осмеливался приблизиться к ней всю ту неделю, которую мы провели дома на каникулах. Я не собирался ни говорить с ней, ни даже касаться ее все предстоявшие нам десять футов пути; но была у меня смутная надежда, что она сама что-нибудь сделает, может быть, немного пококетничает, и я буду думать, что это — лично для меня, раз уж мы оказались наедине.

Внезапно меня околдовало мерцание ее коротко стриженных, до шеи, волос, и спокойная неприкрытая уверенность, которая у привлекательных американок всегда становится глубже и заметней годам к восемнадцати. Свет лампы блуждал в ее светлых прядях.

Она уже почти перенеслась в другой мир — мир Джо Джелка и Джима Кэткарта, уже поджидавших нас в автомобиле. Еще год, и она навсегда оставит меня позади.

Я ждал, ощущая присутствие тех, кто находился снаружи в снежной ночи. Я чувствовал всегдашнее возбуждение рождественской недели и волнение оттого, что цветущая Элен здесь, рядом со мной, расцветшая и наполнившая комнату своей притягательностью — избитое слово, выражающее всегда новое качество, — и тут из столовой вышла горничная, что-то тихо сказала Элен и протянула ей записку. Элен прочитала, и ее взгляд внезапно потух, будто ток в проводах далеких сельских линий передачи, а затем тлеющий огонек вновь появился где-то далеко в пространстве. Она бросила на меня странный взгляд — скорее всего, она меня не заметила — и, не говоря ни слова, пошла вслед за горничной в столовую и вышла на улицу. Я присел и с четверть часа листал какой-то журнал.

Вошел Джо Джелк, румяный от холода, в белом шарфе, сиявшем под воротником его шубы. Он учился на последнем курсе университета в Нью-Хейвене, я — на младшем. Он был широко известен, состоял в братстве «Свиток и Ключ», и, на мой взгляд, был весьма изысканен и красив.

— Когда, наконец, выйдет Элен?

— Не знаю, — ответил я осторожно. — Только что была готова.

— Элен! — позвал он. — Элен!

Он не закрыл за собой входную дверь, и внутрь ворвалось большое облако морозного воздуха. Он поднялся до половины лестницы — в этом доме он был своим — и позвал снова, пока сверху у перил не показалась миссис Бейкер и не сказала, что Элен внизу. Затем в дверях столовой появилась слегка взволнованная горничная.

— Мистер Джелк! — негромко позвала она.

Джо повернулся к ней и, предчувствуя нехорошие вести, как-то сник.

— Мисс Элен просила передать, чтобы вы отправлялись на вечеринку. Она приедет позже.

— А в чем дело?

— Она не может ехать прямо сейчас. Она приедет позже.

Он замолчал, ничего не понимая. Это был последний большой бал на каникулах, и он с ума сходил по Элен. Он пытался всучить ей в подарок на Рождество кольцо, но это не удалось, и тогда он с трудом упросил ее принять хотя бы плетеную золотую сумочку, стоившую, наверное, пару сотен долларов. И он был не единственным — еще трое или четверо находились в таком же неуправляемом состоянии, и все это случилось за те десять дней, что она провела дома, — но его шансы были чрезвычайно высоки, потому что он был богатым, любезным и самым «желанным» парнем в Сент-Поле в то время. Мне казалось невероятным, что она предпочла кого-нибудь другого, однако, по слухам, она отзывалась о Джо как о «чересчур совершенном» для нее. Думаю, ей не хватало в нем тайны, а когда о тебе подобным образом думает юная девушка, еще не задумывающаяся о практической стороне брака, то…

— Она в кухне! — в сердцах сказал Джо.

— Нет, — горничная отвечала твердо и немного испуганно.

— Да, она там!

— Она вышла через другую дверь, мистер Джелк.

— Хорошо, пойду проверю.

Я пошел за ним. При нашем появлении занятые работой посудомойки, шведки по национальности, стали бросать на нас косые взгляды, любопытный перестук кастрюль отмечал наш путь. Задняя дверь, незакрытая, хлопала на ветру; выйдя на заснеженный двор, мы увидели лишь задние фары автомобиля, исчезнувшего за поворотом в конце аллеи.

— Я еду за ней, — медленно проговорил Джо. — Вообще ничего не понимаю!

Катастрофа слишком испугала меня, чтобы я мог спорить. Мы поспешили к его автомобилю и стали кататься бесполезными отчаянными зигзагами по всему жилому кварталу, пялясь на все машины, которые были на улице. Прошло полчаса прежде, чем он осознал тщетность всей затеи — в городе Сент-Поле проживает почти триста тысяч человек — и Джим Кэткарт напомнил ему, что нам надо заехать за еще одной девушкой. Как раненый зверь, меланхоличной кучей меха он погрузился в глубь сиденья, ежеминутно дергаясь, выпрямляясь и немного покачивая головой взад-вперед в знак протеста и отчаяния.

Девушка Джима была давно готова и уже злилась, однако после того, что случилось, ее раздражение не имело никакого значения. Несмотря на это, выглядела она очаровательно. Рождественские каникулы отличаются именно этим: ажиотаж оттого, что все повзрослели, изменились и только что вернулись из каких-то других краев, всегда меняет даже тех, с кем знаком всю жизнь. Джо Джелк с ней был вежлив, но находился в трансе: за все время пути до отеля он издал один-единственный короткий, громкий и резкий смешок; так мы и доехали.

Шофер подвез нас не с той стороны — со стороны, где не было цепочки машин, из которых выходили гости, — и лишь благодаря этому мы неожиданно натолкнулись на Элен и увидели, как она покидает салон небольшого авто. Мы еще даже не остановились, а Джо Джелк уже успел выскочить из машины.

Элен повернулась к нам, бросила на нас слегка отстраненный взгляд — чуть удивленный, но нисколько не встревоженный; на самом деле она нас, кажется, и не заметила. Джо приближался к ней с натянутым, гордым, оскорбленным и, как мне показалось, абсолютно подобающим случаю, укором на лице. Я пошел за ним.

В салоне сидел — он даже не вышел, чтобы помочь Элен! — какой-то неприятный тип лет тридцати пяти. На его вытянутом лице — кажется, со шрамом — играла легкая зловещая ухмылочка. Глаза казались насмешкой над родом человеческим — это были глаза животного, сонные и покойные в присутствии особей другого вида. Взгляд был беспомощным и одновременно жестоким, безнадежным и в то же время уверенным. Глаза, казалось, говорили о том, что сил для действия у него нет, — но он всегда готов воспользоваться любым проявлением чужой слабости.

Я смутно отождествил его с парнями того сорта, который с самого раннего детства проходил у меня под названием «ошивающиеся» — всегда облокачивавшиеся на прилавки табачных лавок, занимавшиеся лишь рассматриванием сквозь узкие щелочки глаз входивших и выходивших — одному богу известно, имелись ли у них хотя бы зачатки мозгов. Непременная принадлежность гаражей, где они занимались какими-то туманными «делами», о которых всегда говорили лишь вполголоса, а также парикмахерских и театральных фойе. По крайней мере, именно об этих местах вспоминалось, когда появлялся такой тип — конечно, если его можно было отнести к «типу». Иногда его лицо появлялось на карикатурах Теда — из тех, что погрубей, — и с самого раннего детства я приучился всегда бросать нервный взгляд на тусклую границу, где он стоял, и я видел, что он рассматривает и презирает меня. Однажды — во сне — он сделал несколько шагов ко мне, отдергивая голову назад и бормоча: «Эй, парнишка!» тоном, который должен был, наверное, меня успокоить, а я в ужасе бросился к двери. Это был парень как раз такого сорта.

Джо и Элен молча смотрели друг на друга; казалось, что она, как я уже говорил, находится в трансе. Было холодно, но она даже не заметила, что ее шубу распахнуло ветром; Джо протянул руки и запахнул полы, она автоматически придержала их руками.

Неожиданно молча смотревший на них человек в салоне автомобиля засмеялся. Это был почти беззвучный смех на вдохе — просто шумное дрожание головы, — но это было настоящее оскорбление, если я хоть что-то в таких вещах понимаю; самое настоящее, простить которое невозможно. Я не удивился, когда Джо, у которого был вспыльчивый характер, в гневе обернулся к нему и спросил:

— Есть проблемы?

Человек ничего не ответил, его глаза одновременно бегали и в то же время смотрели, все время смотрели. Затем он снова точно так же рассмеялся. Элен беспокойно поежилась.

— Кто это… Этот… — голос Джо дрожал от гнева.

— Поосторожнее, — медленно произнес человек.

Джо повернулся ко мне.

— Эдди, проводишь Элен и Катарину внутрь, ладно? — быстро сказал он. — Элен, иди с Эдди.

— Поосторожнее, — повторил человек.

Элен чуть слышно цокнула языком, но не стала сопротивляться, когда я взял ее за руку и повел к боковому входу отеля. Меня как громом поразило, я не мог понять, отчего она так беспомощна — ни слова не сказала, приняв неизбежные неприятности молча, как само собой разумеющееся.

— Не связывайся, Джо! — крикнул я, уходя. — Идем!

Элен, повиснув у меня на руке, потянула нас оттуда. Замешкавшись у вращающейся двери, я краем глаза увидел, как мужчина выбрался из салона авто.

Через десять минут, когда я поджидал девушек у дверей женской гардеробной, из лифта появились Джо Джелк и Джим Кэткарт. Джо был чрезвычайно бледен, взгляд его был тяжел, глаза остекленели, со лба стекала темная струйка крови, на белом шарфе появилось пятно. Его шляпу, как и свою, Джим нес в руках.

— Он стукнул Джо латунным кастетом! — тихо произнес Джим. — Джо потерял сознание на минуту или около того. Надо отправить посыльного за гамамелисом и лейкопластырем.

Было поздно, в холле никого больше не было; шум танцев доносился до нас снизу фрагментами, будто ветер то раздувал, то оставлял в покое какие-то тяжелые занавески. Когда вышла Элен, я сразу же повел ее вниз. Мы не стали приветствовать хозяев, а прошли в тускло освещенное помещение, уставленное всклокоченными гостиничными пальмами, где иногда посиживали уставшие от танцев парочки; там я и рассказал ей, что случилось.

— Джо сам виноват, — услышал я совершенно неожиданный ответ. — Я же говорила ему — не вмешивайся!

Это было неправдой. Она не говорила ничего, лишь нетерпеливо цокнула языком.

— Ты убегаешь с черного хода и исчезаешь на целый час, — возразил я. — После этого ты вдруг появляешься с неким «крутым» типом, который смеется Джо прямо в лицо.

— Крутой тип, — повторила она, как бы пробуя слова на вкус.

— А что, не так? Да где ты его вообще откопала, Элен?

— В поезде, — ответила она. И сразу же стало ясно, что она пожалела об этом признании. — Эдди, не лезь не в свои дела. Ты знаешь, что случилось с Джо.

Я буквально задохнулся. Смотреть на нее, сидящую рядом со мной, с невинным румянцем на щеках, чувствовать, как ее тело волна за волной излучает свежесть и нежность, — и слышать, что она говорит…

— Да он же просто отморозок! — воскликнул я. — Ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Он ударил Джо кастетом — кастетом, ты понимаешь?

— А что тут такого?

Она сказала это так, словно говорила со мной несколько лет назад. Она наконец-то посмотрела мне в глаза, и я понял, что она действительно ждет моего ответа; на мгновение мне показалось, что она пытается снова ухватиться за свое прежнее мироощущение, которое было практически забыто; затем она опять стала бесчувственной. Я говорю «бесчувственной», потому что как раз тогда заметил, что всегда, когда в ее сознании всплывал тот человек, ее веки опускались, не давая видеть другие вещи — то есть все остальное.

Думаю, в этот момент мне надо было что-то сказать, но, несмотря ни на что, я никак не мог на нее нападать. Я находился под властью чар — ее красоты и ее действия на окружающих. Я даже стал подыскивать для нее оправдания — ну, может, этот парень был вовсе не тем, кем казался; а может — более романтическая версия — она связалась с ним против своей воли, чтобы спасти кого-нибудь другого? Сейчас же в комнату стали заходить люди, стали подходить к нам поболтать. Мы не могли больше разговаривать друг с другом, поэтому вышли в зал и обменялись поклонами с «дуэньями». А затем я отпустил ее в яркое бурное море танцев, где она превратилась в центр водоворота, среди манящих островков выставленных на столиках разноцветных лакомств и выдуваемых медными трубами на другой стороне зала южных ветров. Через некоторое время я увидел сидевшего в углу с полоской лейкопластыря на лбу Джо Джелка, наблюдавшего за Элен так, будто это она лично его нокаутировала — но к нему я не пошел. Я и сам чувствовал себя «не в своей тарелке» — я чувствовал себя так, словно проспал весь вечер, все казалось таким странным и зловещим, будто незаметно для тебя за это время произошло что-то, полностью изменившее суть всех вещей.

Вечер шел своим чередом: картонные свистки, «живые картины», вспышки магния для светской хроники. Затем последовал «гранд-марш» и ужин. Около двух часов члены организационного комитета собрали взносы с публики, переодевшись налоговыми агентами, и в результате каждый получил по номеру шуточной газеты, высмеивавшей события сегодняшнего вечера. И все это время краем глаза я наблюдал за приколотой к плечу Элен сверкающей орхидеей, перемещавшейся по залу, как плюмаж Стюартов. Дурное предчувствие не оставляло меня — я наблюдал за ней, пока последние стайки сонных гостей не скрылись в лифте, чтобы, укутавшись с головы до ног в огромные бесформенные меховые шубы, исчезнуть в ясной сухой ночи Миннесоты.

II

Между жилым кварталом, что на холме, и деловым районом, который находится на уровне реки, лежит покатая средняя часть нашего города. Подъемы разбивают ее на треугольники и неровные участки — отсюда и названия вроде «Семи углов». Я уверен, что не найдется и дюжины людей, которые могли бы нарисовать точную карту этого неопределенного места, несмотря на то, что практически каждый пару раз в день пересекает его на трамвае, автомобиле или просто пешком. Район считался деловым, но я вряд ли смог бы ответить, какими именно делами занимаются там люди. Там стояли длинные очереди трамваев, всегда готовых куда-то отправиться; там располагался большой кинотеатр и много маленьких, обклеенных снаружи афишами с именами «Клоун Гибсон», «Ученые собачки» и «Ученые пони»; были там и небольшие лавчонки с рекламами «Кинг Брейди-старший» и «Либерти Бойз, номер 76» в витринах, торговавшие стеклянными шариками, сигаретами и конфетами; а еще там — по крайней мере, в одном месте — располагалось модное ателье, которое каждый посещал хотя бы раз в году. Став мальчишкой, я неожиданно узнал, что на одной стороне одной темной улицы располагались дома терпимости, повсюду по кварталу были разбросаны ломбарды, дешевые ювелирные лавки, небольшие атлетические клубы и гимнастические залы, а также нарочито захудалые салуны.

Наутро после вечеринки клуба «Котильон» я поздно проснулся и лежал в постели, чувствуя себя счастливым оттого, что еще день или два не надо думать ни об утренних молитвах, ни об учебе — не надо думать ни о чем, можно просто ждать сегодняшнюю вечеринку, вот и все! Было свежо и солнечно — один из тех дней, когда забываешь о холоде до тех пор, пока не отморозишь щеку, — и события вчерашнего вечера, казалось, произошли давным-давно и подернулись туманом небытия. После завтрака я пошел пешком в центр города, прямо по мягкому свежему снегу — он падал мелкими хлопьями и не собирался прекращаться. Я прошел уже половину этого квартала — насколько я знаю, у него нет названия, — когда все мои легкие мысли, блуждавшие в голове, вмиг сдуло, как шляпу ветром, и я стал напряженно думать об Элен Бейкер. Я беспокоился о ней так, как никогда еще не беспокоился ни о ком, кроме себя. Я замедлил шаг, мне захотелось бежать обратно вверх и поговорить с ней; затем я вспомнил, что она сегодня приглашена на чай, и я пошел дальше, все еще думая о ней, а мысли были все тяжелее и тяжелее. И тут история получила неожиданное продолжение.

Как я уже говорил, падал снег — в декабре в четыре часа вечера уже начинает темнеть, зажигаются уличные фонари. Я прошел мимо ресторана с бильярдной — в витрине располагался гриль с хот-догами, у двери ошивалось несколько бездельников. Внутри горел свет — неяркий, всего лишь несколько тусклых желтых лампочек под потолком, едва разгонявших морозные сумерки, не вызывая ни малейшего желания заглянуть внутрь. Так вот, проходя мимо и все время думая об Элен, я краем глаза заметил этот квартет бездельников. Я не отошел еще и на полдюжины шагов, когда один из них окликнул меня — не по имени, но так, что я понял, что обращались именно ко мне. Я подумал, что таким образом он решил отдать дань моей енотовой шубе и не стал обращать внимания, однако через мгновение этот тип вновь окликнул меня, громче и наглее. Я разозлился и обернулся. Среди парней, футах в десяти от меня, стоял и презрительно — точно как вчера в лицо Джо Джелку! — ухмылялся человек с вытянутым лицом со шрамом.

На нем было черное щегольское пальто, воротник застегнут, будто ему было очень холодно. Руки он держал глубоко в карманах, на голове у него был котелок, на ногах — высокие ботинки на пуговицах. Я испугался и на мгновение замешкался — но я ведь разозлился, и к тому же был уверен, что дерусь лучше, чем Джо Джелк, — так что я шагнул назад, к нему поближе. Остальные парни на меня не смотрели — думаю, они вообще меня не заметили, — но я был уверен, что этот тип меня узнал; я был совершенно уверен, что не ошибся.

«Ну, вот он я. И что ты теперь будешь делать?» — казалось, говорил его взгляд.

Я сделал еще один шаг к нему, а он рассмеялся — беззвучно, но с явным презрением — и скрылся за остальными. Я пошел к нему. Я хотел ему что-нибудь сказать — сам не знаю что, — но, когда я подошел вплотную, он либо передумал и решил смыться, либо же захотел заставить меня войти за ним внутрь, потому что вдруг я его потерял, а трое оставшихся парней повернулись и стали с любопытством наблюдать за моим приближением. Они были того же сорта — «крутые», но, в отличие от него, скорее спокойные, чем агрессивные; в их взглядах я не обнаружил никакой направленной лично на меня злобы.

— Он пошел внутрь? — спросил я.

Они подозрительно посмотрели друг на друга; затем перемигнулись, и после долгой паузы один из них переспросил:

— Кто пошел внутрь?

— Я не знаю, как его зовут.

Они опять перемигнулись. Злой и решительный, я прошел мимо них прямо в бильярдную. У стойки сидело несколько человек, еще несколько играли в бильярд, но его среди них не было.

Я вновь замешкался. Если он хотел заманить меня в какой-нибудь темный угол в здании — вдали виднелось несколько приоткрытых дверей — мне не помешала бы поддержка. Я подошел к бармену.

— Куда делся парень, который только что зашел?

Он тут же насторожился — или мне показалось?

— Какой еще парень?

— Вытянутое лицо, в котелке.

— Давно вошел?

— Ну, с минуту.

Он снова помотал головой.

— Не видел такого, — сказал он.

Я подождал. Трое парней с улицы вошли внутрь и уселись за стойку рядом со мной. Я чувствовал, что все они как-то странно на меня поглядывают. Я почувствовал себя беспомощным, беспокойство нарастало, и тогда я повернулся и вышел вон. Чуть отойдя от дверей, я снова обернулся и хорошенько осмотрел это место, чтобы запомнить его и при случае найти. Свернув за угол, я резко бросился бежать, затем поймал такси у дверей отеля и поехал обратно наверх.

* * *

Элен не было дома. Вниз поговорить со мной спустилась миссис Бейкер. Она была в хорошем настроении и гордилась тем, какая у нее прекрасная дочь. Вчера она не почувствовала ничего дурного и даже не догадывалась, что могло произойти нечто необычное. Все-таки хорошо, что каникулы заканчиваются — ведь это такое напряжение, а бедная девочка еще так мала! Мне стало гораздо легче, когда я услышал, что она сказала после этого. Хорошо, что я зашел — ведь Элен наверняка будет рада со мной увидеться — времени-то осталось совсем мало; она же уезжает сегодня вечером, в половине девятого.

— Сегодня вечером? — воскликнул я. — А я думал, что послезавтра.

— Она едет в гости к Брокуи, в Чикаго, — сказала миссис Бейкер. — Они пригласили ее на какую-то вечеринку. Мы только сегодня все решили. Так что она едет сегодня вечером с дочерьми Ингерсолов.

Я был так рад, что едва удержался, чтобы не пожать ей руку. Элен была в безопасности. Все это было лишь очередным маленьким приключением, не более. Я чувствовал себя набитым дураком — но теперь я понял, как много для меня значит Элен и как сильно я хочу, чтобы с ней не случилось ничего дурного.

— Она скоро вернется?

— С минуты на минуту. Она только что звонила из университетского клуба.

Я сказал, что зайду попозже — наши дома стояли почти рядом, а мне сейчас захотелось побыть одному. Выйдя, я вспомнил, что ключа у меня не было, так что я свернул на заднюю дорожку за домом Бейкеров, чтобы срезать путь через находившийся между нашими домами двор, как мы всегда делали в детстве. Снег продолжал падать, его хлопья в темноте казались больше; пытаясь найти заметенную снегом дорожку, я заметил, что задняя дверь дома Бейкеров была распахнута настежь.

Едва ли я смогу объяснить, почему мне вдруг захотелось зайти на кухню. Когда-то я знал всех слуг в доме Бейкеров по именам. С тех пор прошло много лет, но ведь они-то меня помнили, и я почувствовал, как все замерло, едва я появился. Утихли не только разговоры, но и какое-то настроение — а лучше сказать, ожидание, — которое их переполняло. Они с преувеличенным рвением принялись за работу; они стали как-то беспорядочно двигаться и галдеть — все трое. Горничная испуганно посмотрела на меня, и тогда я догадался, что она ждет момента, чтобы передать новую записку. Я кивком позвал ее за собой в буфетную.

— Я все знаю, — сказал я. — Дело очень серьезное. Выбирайте — или я прямо сейчас иду к миссис Бейкер, или вы сейчас же запираете заднюю дверь.

— Не говорите миссис Бейкер, мистер Стинсон!

— В таком случае я не хочу, чтобы кто-либо тревожил мисс Элен. Если это произойдет — а если это произойдет, то я об этом узнаю… — и я жестоко пригрозил, что обойду все агентства по найму и прослежу за тем, чтобы она никогда не смогла найти себе работу в этом городе. Она основательно перепугалась, когда я вышел; не прошло и минуты, как за мной захлопнулась и была закрыта на засов задняя дверь.

Одновременно я услышал, как перед домом остановилась большая машина, глухо звякнули зарывшиеся в мягкий снег колесные цепи; Элен приехала домой, и я пошел в дом попрощаться.

С ней вместе вошли Джо Джелк и еще двое, и никто из них не мог отвести от нее глаз — даже не поздоровались со мной. У нее была прелестная, подернутая нежным румянцем кожа — не редкость в наших краях, — правда, годам к сорока эту красоту начинают портить небольшие жилки; в данный же момент, румяная от мороза, она походила на букет нежно-розовых гвоздик. Они с Джо в каком-то смысле достигли примирения — по крайней мере, он был так в нее влюблен, что уже забыл о том, что случилось вчера. Но, несмотря на то, что она все время смеялась, я заметил, что на самом деле она ни на него, ни на остальных не обращала никакого внимания. Она хотела, чтобы они ушли, и тогда с кухни принесут записку — но я знал, что записку не принесут и что теперь она в безопасности. Некоторое время обсуждали бал «Башмак и туфелька» в Нью-Хейвене, бал в Принстоне, затем, в разном настроении, мы все вчетвером вышли на улицу и быстро разошлись. Я, расстроившись, пошел домой и целый час пролежал в горячей ванне, думая о том, что теперь, когда она уехала, каникулы для меня можно считать окончившимися. Я чувствовал гораздо глубже, чем вчера, что теперь она ушла из моей жизни.

И что-то еще все время ускользало от меня — какая-то незавершенная мысль, которую я потерял среди всех событий сегодняшнего вечера, пообещав себе вернуться и подобрать потом, а теперь вот никак не мог ухватить. Ее хвост показался примерно посреди потока разговора с миссис Бейкер — я смутно помнил, что мысль ассоциировалась именно с миссис Бейкер. Почувствовав облегчение по поводу Элен, я совершенно забыл задать ей какой-то вопрос, уточнить что-то из того, что она мне говорила.

Брокуи, к которым Элен едет в гости, — вот что это было! Я был хорошо знаком с Биллом Брокуи; он учился в моей группе в Йеле. Я вспомнил — и тут же сел в ванне, выпрямившись, как стрела, — это Рождество Брокуи проводили не в Чикаго; они уехали в Палм-Бич!

Мокрый, я выпрыгнул из ванны, набросил легкий халат на плечи и побежал к телефону в своей комнате. Меня быстро соединили, но мисс Элен уже отправилась на вокзал.

К счастью, наша машина стояла в гараже, и пока я, не успев толком вытереться, натягивал на себя одежду, шофер подал ее к двери. Ночь была морозной и сухой, по глубокому жесткому снегу мы очень быстро доехали до вокзала. В начале пути я было засомневался, так ли я все делаю — но как только в холодной темной мгле замаячило новенькое, ярко освещенное здание вокзала, уверенность вернулась ко мне. Пятьдесят лет моя семья владела участком, на котором было выстроено здание, и от этого моя безрассудная смелость стала в моих глазах вполне оправданной. Я ни на секунду не забывал, что самонадеянно лезу в очень щекотливое дело — однако чувство, что у меня есть прочная опора в прошлом, уверило меня в том, что я готов рискнуть, несмотря на риск показаться круглым дураком. Все это дело представлялось мне нехорошим — ужасно нехорошим. У меня исчезла всякая мысль о том, что происходящее не может причинить никому вреда; лишь я находился между Элен и какой-то неведомой всепоглощающей катастрофой — а если не я, оставались лишь полиция и скандал. Я вовсе не моралист, но здесь имелся какой-то иной оттенок, темный и страшный, и мне не хотелось, чтобы Элен пришлось в одиночестве противостоять всему этому.

Из Сент-Пола в Чикаго идут три поезда, и все они отходят с разницей в несколько минут, около половины девятого. Она ехала на барлингтонском, и когда я бежал по вокзалу, то увидел, что вход на перрон закрылся, а фонарь над решеткой погас. Но я был уверен, что она едет в купе с дочерьми Ингерсолов, потому что ее мать упомянула о том, что они брали билеты вместе, — так что до завтрашнего утра она, можно сказать, находилась «под колпаком».

Экспресс «Чикаго — Милуоки — Сент-Пол» отходил с перрона на другом конце вокзала. Я успел туда добежать и вскочил в вагон. Но я не учел лишь одного, и этого было достаточно, чтобы я провел полночи без сна. Этот поезд прибывал в Чикаго на десять минут позже того, которым ехала она. У Элен была масса времени, чтобы раствориться в одном из самых больших городов на свете.

В Милуоки я через проводника передал телеграмму домой, и в восемь утра на следующее утро я уже проталкивался сквозь толпу пассажиров, крича, чтобы они убрали с дороги свои сумки, разбросанные по всему проходу, — а затем я пулей выскочил из двери вагона, едва не придавив проводника. На мгновение меня оглушила суматоха огромного вокзала, громкие свистки, крики, звонки, клубы пара. Затем я бросился к выходу, чтобы не упустить единственный шанс ее найти.

Я угадал. Она стояла у окошка телеграфа, заполняя бог знает какой ложью бланк с адресом матери, и когда она увидела меня, на ее лице показались испуг и удивление. И хитрость в глазах! Она лихорадочно обдумывала ситуацию — ей явно хотелось просто уйти по своим делам, сделав вид, что она меня не заметила, но она не могла. В ее жизни я являлся тем, через что было не так-то просто переступить. Поэтому мы молча стояли, глядя друг на друга, и оба думали, что же теперь делать.

— Брокуи во Флориде, — через минуту произнес я.

— Очень любезно с твоей стороны проделать столь дальний путь, чтобы сообщить мне об этом.

— Ну, раз теперь ты об этом знаешь, не лучше ли сразу отправиться в колледж?

— Оставь меня в покое, Эдди, — ответила она.

— Я провожу тебя до Нью-Йорка. Я решил, что тоже вернусь в университет пораньше.

— Оставил бы ты меня в покое! — Ее прелестные глазки сощурились, а на лице появилась звериная строптивость. Она с видимым усилием взяла себя в руки, в глазах снова мелькнула хитрость, затем все исчезло, и на лице засияла веселая обезоруживающая улыбка, нисколько меня не успокоившая.

— Эдди, глупый ты мальчишка! Неужели ты думаешь, что я не в состоянии сама о себе позаботиться? — Я ничего не ответил. — Мне нужно встретиться с одним человеком, пойми. Я просто хочу с ним сегодня увидеться. У меня в сумочке билет на Восток, поезд уходит в пять вечера. Если не веришь, могу показать.

— Верю.

— Ты этого человека не знаешь, и — если честно — я считаю, что ты ведешь себя невообразимо нагло.

— Я знаю этого человека.

Она снова потеряла контроль. На лице опять показалось это ужасное выражение, и она почти что прорычала:

— Оставь меня в покое!

Я взял у нее бланк телеграммы и написал текст с объяснениями для ее матери. Затем повернулся к Элен и, не церемонясь, сказал:

— Поедем на Восток пятичасовым, вместе. Весь день я буду с тобой.

Звук собственного уверенного голоса вселил в меня уверенность, и мне кажется, что на нее это тоже произвело впечатление; как бы там ни было, она — пусть на время — подчинилась и без возражений пошла за мной к кассе за билетом.

Всегда, когда я пытаюсь собрать воедино фрагменты событий этого дня, у меня в голове происходит сумятица, как будто память не желает с ними расставаться, а сознание никак не хочет выстраивать кусочки в единое целое. Помню солнечное, ветреное утро, как мы ехали в такси, затем зашли в большой универмаг: Элен сказала, что ей нужно что-то купить, а затем попыталась ускользнуть от меня через черный ход. Около часа мне казалось, что за нами по Лейк-Шор-драйв неотступно следует какое-то такси — я пытался его поймать, быстро оборачиваясь или неожиданно уставясь в зеркало заднего вида, но никого так и не увидел, а когда отворачивался, то видел лишь лицо Элен, искаженное грустным принужденным смехом.

Все утро дул промозглый холодный ветер с озера, но когда мы заехали на обед в «Блэкстоун», за окнами стал падать тихий снег, и мы, как ни в чем не бывало, вдруг стали разговаривать об общих друзьях и других, совершенно обычных, вещах. Неожиданно она сменила тон; она вдруг стала серьезной и посмотрела прямо мне в глаза, честно и откровенно.

— Эдди, ты мой самый старый друг, — сказала она, — и поэтому тебе не надо объяснять, почему мне можно доверять. Если я дам тебе честное слово, что не опоздаю на пятичасовой, ты отпустишь меня на пару часов?

— Зачем?

— Ну, — она замялась, чуть опустив голову, — мне кажется, у каждого есть право… попрощаться.

— Ты хочешь попрощаться с этим…

— Да, да, — торопливо ответила она. — Всего на пару часов, Эдди, и я даю честное слово, что уеду в этом поезде.

— Ну что ж, думаю, что за пару часов особо дров не наломаешь. Если ты действительно хочешь попрощаться…

В этот момент я неожиданно посмотрел на нее и был награжден столь лицемерным взглядом, что даже вздрогнул. Она хитро поджала губы, глаза вновь превратились в щелочки; в ее лице не осталось ничего, хоть отдаленно напоминавшего о честности и откровенности.

Мы заспорили. Она спорила не очень уверенно, я — жестко, но сдерживаясь. Я не собирался дать себя снова уговорить, поддавшись слабости — ни своей, ни ее; вся атмосфера отдавала каким-то душком зла. Она пыталась настаивать — без всяких разумных аргументов, — что все будет хорошо. Но она была чересчур переполнена всем этим — что бы это ни было — и поэтому не могла придумать никакой правдоподобной истории, так что ей оставалось лишь надеяться, что в моей голове сама собой появится какая-нибудь удобная и все объясняющая логическая цепочка, на которой она и сможет выехать. Отбрасывая каждое мое возражение, она алчно поглядывала на меня, надеясь, что я вот-вот пущусь в высокоморальные рассуждения, которые завершатся обычным слащавым назидательным выводом, что в данном случае будет означать ее свободу. Но наша схватка ее вымотала. Два или три раза она была почти готова расплакаться — а этого мне, конечно, и нужно было, — но надо было еще чуть-чуть надавить, чего у меня никак не выходило. Я уже почти побеждал — почти овладел ее внутренним вниманием, — но затем она вновь ускользнула.

Около четырех я бесцеремонно заставил ее сесть в такси, и мы поехали на вокзал. Снова поднялся пронизывающий ветер, снежинки кололи лицо; на улицах стояли замерзшие, встревоженные и нерадостные люди, ждавшие автобусов и трамваев, слишком тесных, чтобы они все могли туда поместиться. Я старался думать о том, как же нам повезло, что мы сейчас удобно устроимся в вагоне, о нас будут заботиться — но весь теплый и уютный мир, частью которого я чувствовал себя до вчерашнего вечера, внезапно съежился и исчез. С нами следовало что-то, что являлось врагом и полной противоположностью всему этому благополучию; оно наполняло даже такси рядом с нами, даже улицы, которые мы проезжали. Поддавшись панике, я стал думать, не овладело ли это незаметно сознанием Элен? Пассажиры, ожидающие, пока подадут поезд, казались мне далекими, словно из иного мира, но я понимал, что это именно я сам понемногу отделяюсь от них и оставляю их позади.

У меня было место в том же вагоне, что и ее купе. Вагон был старомодным, свет немного тускловат, ковры и обивка хранили прах предшествующих поколений пассажиров. В вагоне ехало еще с полдюжины пассажиров, но никто не произвел на меня никакого особенного впечатления, не считая их общей нереальности, которую я теперь чувствовал уже повсюду. Мы вошли в купе Элен, заперли дверь и уселись рядом.

Я вдруг обнял ее и как можно нежнее притянул к себе — так, будто она была маленькой девочкой, которой она и была. Она почти не сопротивлялась, через мгновение сдалась совсем и осталась лежать, напряженная и неподвижная, в моих объятьях.

— Элен, — беспомощно произнес я, — ты просишь, чтобы я тебе доверял. Гораздо лучше, если ты сама станешь доверять мне. Может, ты мне немного расскажешь обо всем и тебе станет легче?

— Я не могу, — очень тихо ответила она, — то есть, мне не о чем рассказывать.

— Ты познакомилась с этим человеком в поезде по пути домой и влюбилась, не правда ли?

— Не знаю.

— Расскажи мне, Элен. Ты влюбилась в него?

— Я не знаю. Пожалуйста, отстань от меня.

— Что бы ты ни говорила, — продолжал я, — он каким-то образом завладел тобой. Он пытается тебя использовать; он пытается что-то от тебя получить. Он не любит тебя.

— Какая разница? — слабым голосом возразила она.

— Большая. Вместо того, чтобы бороться с этим — что бы это ни было, — ты пытаешься бороться со мной. А я люблю тебя, Элен. Слышишь меня? Я говорю это тебе только сейчас, но все началось не вчера. Я люблю тебя.

Она посмотрела на меня; на ее нежном лице появилась глумливая усмешка; такое выражение я видел только у пьяных, не желавших, чтобы их увозили домой. Но это было человеческое. Я все-таки достучался до нее — пусть слабо, пусть издалека, но она меня услышала!

— Элен, ответь мне на один вопрос. Он должен ехать этим поездом?

Она молчала; затем, на мгновение позже, чем нужно, она отрицательно помотала головой.

— Будь осторожнее, Элен. Я задам тебе еще один вопрос, и я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала, прежде чем ответишь. Мы движемся на Запад — когда этот человек должен сесть в поезд?

— Я не знаю, — сделав над собой усилие, произнесла она.

В этот момент я уже безошибочно знал — будто сам это видел, — что он находится прямо за дверью. Она тоже это знала; кровь отхлынула у нее от лица, потихоньку на нем стала проявляться самая низшая форма животного инстинкта. Я спрятал лицо в ладони и попытался привести свои мысли в порядок.

Должно быть, мы просидели так около часа, не проронив ни слова. Мой мозг машинально фиксировал, как мимо проносились огни Чикаго, затем Инглвуда, затем бесконечных пригородов, а затем огни кончились, и мы двигались сквозь тьму по равнинам Иллинойса. Казалось, поезд сам собой втягивается во мрак; казалось, что мы были одни в пространстве. В дверь постучал проводник и предложил постелить постель, но я сказал, что нам ничего не надо, и он ушел.

Через некоторое время я убедил себя в том, что приближающаяся схватка, которой было не избежать, будет мне вполне по силам, ведь я не окончательно потерял разум и веру в неизбежное торжество справедливости, являющейся неотъемлемым свойством мира людей и вещей. То, что намерения этого типа были «криминальными», я считал само собой разумеющимся, однако не было никакой нужды приписывать ему какие-то выдающиеся умственные способности, необходимо присущие области человеческой, или нечеловеческой, деятельности высшего порядка. Я все еще думал, что это человек, и я пытался понять саму сущность его стремлений, что им двигало — что именно билось в нем вместо простого и понятного человеческого сердца? — но думаю, что уже тогда я почти догадался, с чем столкнусь, едва открою дверь.

Элен, кажется, даже не заметила, что я встал. Она сгорбилась в углу, глядя прямо перед собой, словно сквозь прозрачную пленку, сковывавшую движения ее тела и мысли. Я приподнял ее, подложил ей под голову пару подушек и накрыл ее ноги своей шубой. Затем встал на колени, поцеловал ее руки, открыл дверь и вышел в коридор вагона.

Я закрыл за собой дверь и около минуты простоял, опираясь на нее спиной. В вагоне было темно, если не считать ночников, горевших в тамбурах с обоих концов. Не было слышно ни звука — только скрип вагонных сцепок, ровный стук колес и чей-то громкий храп в другом конце вагонного коридора. Через некоторое время я увидел фигуру, стоявшую у бачка с питьевой водой, как раз у курительной комнаты — на голове котелок, воротник пальто поднят, как будто ему было очень холодно, руки в карманах. Как только я его заметил, он повернулся и вошел в курительную, а я пошел за ним. Он уселся на дальнем конце длинной обитой кожей скамейки; я занял единственное кресло у двери.

Войдя, я кивнул ему, а он издал в ответ один из этих своих ужасных беззвучных смешков. На этот раз смешок продолжался дольше — казалось, он никогда не закончится, и, чтобы хоть как-то его оборвать, я спросил его: «Откуда вы?», стараясь говорить как можно непринужденнее.

Он прекратил смеяться и пристально на меня посмотрел, пытаясь понять, что у меня на уме. Наконец он решил ответить, и его голос зазвучал, будто он говорил сквозь шелковое кашне, а сам он находился очень далеко от меня.

— Из Сент-Пола, друг.

— Ездили домой?

Он кивнул. Затем он глубоко вдохнул и произнес резким, угрожающим тоном:

— Сошел бы ты лучше в Форт-Уэйне, друг.

Он был мертв! Он был мертв, как черт в аду — и он все время был мертв, а та сила, которая текла сквозь него, как кровь по венам, благодаря которой он смог добраться до Сент-Пола и обратно, теперь покидала его. Новые черты — черты мертвеца — проступали сквозь осязаемую фигуру того, кто сбил с ног Джо Джелка.

Он снова заговорил, голос его прерывался:

— Сойдешь в Форт-Уэйне, друг, не то придется тебя прикончить, — он пошевелил рукой в кармане, продемонстрировав контур револьвера.

Я покачал головой:

— Тебе меня не достать, — ответил я. — Видишь ли, я все знаю. — Его ужасные глаза быстро пробежали по мне, пытаясь оценить, действительно ли мне все известно. Затем он зарычал и притворился, что сейчас вскочит на ноги.

— Слезаешь тут или я доберусь до тебя, друг! — хрипло крикнул он. Поезд замедлил ход, приближаясь к Форт-Уэйну, и в относительной тишине его крик показался громким, но он не двинулся с места — думаю, он был уже слишком слаб. Так мы и сидели, глядя друг на друга, пока за окном взад и вперед ходили обходчики, простукивая тормозные колодки и колеса, до тех пор, пока паровоз впереди не запыхтел громко и жалобно. В наш вагон никто не вошел. Через некоторое время проводник запер дверь в тамбур, прошел по коридору на свое место, и мы плавно переместились опять во тьму, покинув мутный желтый свет перронных фонарей.

То, что, как я вспоминаю, произошло затем, должно быть, тянулось пять или шесть часов, хотя мне всегда кажется, что это было вне времени — это могло продолжаться и пять минут, и целый год. Он начал медленную, хорошо обдуманную атаку на меня, безмолвную и ужасную — я чувствовал, как нечто неведомое и холодное пытается мной овладеть, нечто подобное тому, что я чувствовал весь вечер, только еще более пронизывающее и сильное. Это было ни на что не похоже; я лишь чувствовал, как меня куда-то уносит, и я механически вцепился в подлокотники кресла, пытаясь удержаться хоть за что-то в реальном мире. Иногда я чувствовал, что от напряжения сейчас потеряю сознание. Я чувствовал, что сейчас вдруг станет легче, что теперь уже все равно; но затем, диким усилием воли, я возвращался обратно в реальный мир.

Вдруг я осознал, что некоторое время назад я перестал его ненавидеть, перестал чувствовать пропасть, отделявшую его от меня, и при этой мысли меня охватил озноб; с меня ручьями полился пот. Ему удалось прорваться сквозь мою ненависть — так же, как раньше ему удалось приблизиться к Элен, возвращавшейся домой с Запада. Именно так он и вытягивал из своих жертв ту силу, которая позволила ему воплотиться до степени, когда он смог совершить настоящее насилие в Сент-Поле, и которая, постепенно уменьшаясь и угасая, все еще позволяла ему бороться.

Наверное, он заметил трепет в моем сердце, потому что сразу же заговорил, тихо, спокойно и почти что нежно:

— Лучше уходи.

— Никуда я не пойду, — заставил я себя ответить.

— Ну, как знаешь, друг.

Он был моим другом, давал он понять. Он знал, каково мне было, и хотел помочь. Он жалел меня. Пока еще не поздно, мне лучше было уйти. Ритм его атаки стал успокаивающим, словно колыбельная: мне лучше уйти — и тогда он займется Элен. Издав слабый крик, все еще сидя, я выпрямился.

— Чего тебе надо от девушки? — дрожащим голосом произнес я. — Хочешь превратить ее в зомби?

Его взгляд выражал лишь тупое недоумение, как у животного, которое наказывают за то, чего оно не понимает. На мгновение я заколебался, а затем наугад продолжил:

— Ты потерял ее! Она мне поверила!

Он почернел от злости, закричал: «Ты лжешь!», и от его голоса мне показалось, что у меня побежали мурашки по коже.

— Она доверяет мне, — сказал я. — Тебе ее не достать. Она в безопасности!

Он взял себя в руки. Его лицо вновь стало вкрадчивым, и я почувствовал, как у меня внутри опять появились ощущения неестественной слабости и безразличия. Что толку во всем этом? Что толку?

— У тебя осталось мало времени, — заставил я себя сказать, а затем у меня в голове вспыхнула догадка, и я выпалил правду: — Ты сдох, или тебя убили, где-то здесь, недалеко от этого места! — И тогда я заметил то, чего не видел раньше: в его лбу зияло небольшое отверстие, похожее на то, которое остается в гипсовой стенке от толстого гвоздя. — А теперь ты гибнешь. У тебя осталась лишь пара часов. Каникулы кончились!

Его лицо искривилось и перестало быть похожим на человеческое, даже на мертвое. Одновременно с этим воздух в помещении стал холодным, и с шумом, напоминавшим нечто среднее между приступом кашля и взрывом ужасного смеха, он встал на ноги, смердя грехом и кощунством.

— Еще посмотрим! — закричал он. — Я тебе покажу…

Он сделал шаг ко мне, затем другой, и тут позади него будто внезапно растворилась какая-то дверь — дверь, за которой зияла немыслимая бездна тьмы и тления. Послышался вопль смертельной агонии — от него или откуда-то позади него, и внезапно сила покинула его одним долгим хриплым выдохом, и он поник на пол…

Сколько я там просидел, полумертвый от испуга и изнеможения, я не знаю. Сразу вслед за этим в памяти сохранились начищенные ботинки сонного проводника в противоположном углу курительной, а за окном — стальные отблески Питтсбурга, нарушившие плоскость ночной панорамы. А еще на скамейке лежало нечто — слишком незаметное, чтобы быть человеком, и чересчур плотное, чтобы быть тенью. Прямо на моих глазах оно поблекло и окончательно исчезло.

Через несколько минут я открыл дверь купе Элен. Она спала там же, где я ее вчера и оставил. Ее прелестные щечки утратили румянец и стали бледными, но она лежала совершенно естественно — руки ее были расслаблены, дыхание ровное и чистое. Передо мной снова была сама Элен, пусть и похожая на выжатый лимон; то, что владело ею, покинуло ее.

Я устроил ее поудобнее, подоткнул одеяло, выключил свет и ушел.

III

Приехав домой на пасхальные каникулы, первым делом я пошел в бильярдную у «Семи углов». Кассир за стойкой, само собой, ничего не помнил о моем кратковременном визите тремя месяцами раньше.

— Хочу вот найти одного типа, который здесь, кажется, когда-то часто бывал.

Я достаточно точно описал человека, а когда закончил, кассир окликнул какого-то замухрышку, сидевшего невдалеке с таким видом, будто у него какое-то важное дело — жаль только, что он забыл какое.

— Эй, Коротышка, поговори с этим парнем, ладно? Кажется, он ищет Джо Варланда.

Замухрышка бросил на меня подозрительный взгляд, как и положено всей этой братии. Я подошел к нему и сел рядом.

— Джо Варланд помер, приятель, — нехотя произнес он. — Помер прошлой зимой.

Я снова описал его: пальто, смех, обычное выражение глаз.

— Точно, это Джо Варланд, но он помер.

— Я хочу про него кое-что узнать.

— Что узнать?

— Чем он, скажем, занимался?

— Откуда я знаю?

— Слушайте! Я не из полиции. Мне просто нужны некоторые сведения о нем. Он мертв, и это уже не может ему повредить. И еще обещаю держать язык за зубами.

— Ну… — он задумался, оглядывая меня, — очень он любил путешествовать. Ввязался в драку на вокзале в Питтсбурге, и какой-то хрен укокошил его.

Я кивнул. В моей голове стали собираться разрозненные части головоломки.

— А почему он все время ездил поездами?

— А откуда я знаю, приятель?

— Ну, если десятка будет вам кстати, то я бы хотел узнать все, что вы слышали по данному поводу.

— Ну, слыхал кое-что… — неохотно признался коротышка. — Поговаривали, что он работает в поездах.

— Работает в поездах?

— Была у него какая-то своя афера, про которую он никогда особо язык не распускал. Он работал с девчонками, которые одни катались на поездах. Никто ничего об этом особо не говорил — парень он был ловкий, — но иногда он появлялся тут с кучей бабла и давал всем понять, что это ему от бабенок перепало.

Я поблагодарил его, дал ему десять долларов и ушел в глубокой задумчивости, ни слова не сказав о последней поездке Джона Варланда.

Эту Пасху Элен проводила не на Западе, но даже если бы она и приехала, я вряд ли пошел бы к ней делиться информацией — по крайней мере, летом мы виделись с ней почти каждый день и подолгу болтали о чем угодно, но только не об этом. Но иногда она вдруг ни с того, ни с сего умолкает и хочет быть поближе ко мне — и я знаю, о чем она думает.

Конечно, этой осенью она выйдет в свет, а мне еще осталось два года в Нью-Хейвене; но все уже не выглядит столь невероятным, как казалось несколько месяцев назад. Она принадлежит мне — даже если я ее потеряю, она все равно будет моей. Как знать? Как бы там ни было, а я всегда буду рядом.

У столярной мастерской

Автомобиль остановился на углу Шестнадцатой и какой-то темной улицы. Дама вышла, а мужчина с маленькой девочкой остались в машине.

— Скажу ему, что двадцать долларов хватит за глаза, — сказала дама.

— Ладно. Ты план взяла?

— Ах да! — она взяла сумку с заднего сиденья. — Вот теперь взяла.

— Дьите ку иль не фа па авуар ле форт плакард, — сказал мужчина. — Нь ль бон-буа.

— Хорошо.

— Не говорите по-французски! — сказала девочка.

— Э иль фа авуар ун бон хей. Ль ун де Мерфи этуа ком са.

Он показал рукой пять футов от земли. Дама вошла в дверь с надписью «Столярная мастерская» и исчезла, поднявшись по низким ступеням.

Мужчина и девочка без всякого интереса глядели из окна машины. Вокруг был сплошь красный кирпич, глухие стены и тишина. Чуть подальше на улице слонялось несколько негритят, изредка проезжали автомобили. Стоял прекрасный ноябрьский день.

— Слушай, — сказал мужчина девочке, — а ведь я тебя люблю!

— И я тебя, — сказала девочка, вежливо улыбнувшись.

— Смотри! — продолжал мужчина. — Видишь вон тот дом, через дорогу?

Девочка посмотрела. Отец показал на окна квартиры позади лавки. Внутрь заглянуть было невозможно — окна были занавешены шторами, которые слегка колыхались от ветра. На одном из окон каждые несколько минут хлопала незакрепленная ставня. Ни мужчина, ни девочка никогда здесь раньше не бывали.

— За этими занавесками находится сказочная принцесса, — сказал мужчина. — Ее не видно, но она там; ее там прячет Людоед. Ты знаешь, кто такой Людоед?

— Да.

— Отлично. Принцесса очень красивая, у нее длинные золотистые волосы.

Они оба посмотрели на дом. В окне на мгновение мелькнуло желтое платье.

— Это она! — сказал мужчина. — Ее сторожат по приказу Людоеда. Он заточил Короля и Королеву в подземную темницу, на глубине десять тысяч миль. Она не сможет выйти, пока Принц не найдет три… — он умолк.

— Чего, папа? Три чего?

— Три… Смотри! Вот она!

— Три чего?

— Три… Три волшебных камня, которые освободят Короля и Королеву!

Он зевнул.

— И что тогда?

— Тогда он придет и постучит три раза в каждое окно, и она будет свободна.

Из окна верхнего этажа столярной мастерской показалась голова дамы.

— Он пока занят! — крикнула она. — Ах, как сегодня на улице хорошо!

— А что дальше, папа? — спросила девочка. — Зачем Людоед ее тут держит?

— Потому что его не позвали на крестины. Принц уже нашел один камень в шкатулке президента Кулиджа. Второй он ищет в Исландии. Как только он находит еще один камень, комната, в которой держат Принцессу, озаряется синим светом. Ох!

— Что такое, папа?

— Как только ты отвернулась, комната озарилась синим. Значит, он нашел второй камень!

— Ах! — воскликнула девочка. — Смотри! Там опять синий свет — значит, он нашел и третий камень!

Проснулся дух соперничества — мужчина осторожно огляделся и возбужденно сказал:

— Ты тоже заметила? Вон там, на улице — сам Людоед идет! Замаскированный, конечно! Прямо как старуха Момби из «Страны Оз», которая превращалась — помнишь?

— Ага.

Они стали смотреть. Невероятно маленький мальчик огромными шагами подошел к двери квартиры и постучал; никто не откликнулся — но, кажется, он и не ждал ответа и уж тем более не огорчился. Он вытащил из кармана мелок и стал рисовать у звонка.

— Он рисует волшебные знаки, — прошептал мужчина. — Хочет сделать так, чтобы Принцесса не смогла выйти из этой двери. Он, наверное, узнал, что Принц освободил Короля с Королевой и скоро примчится сюда за ней.

Мальчик еще немного постоял, затем подошел к окну и что-то крикнул. Через некоторое время окно открылось, показалась женщина, что-то ему ответила — но ответ потонул в шуме ветра.

— Она сказала, что Принцесса надежно заперта, — объяснил мужчина.

— Посмотри на Людоеда! — сказала девочка. — Он рисует волшебные знаки под окном. И на тротуаре! Зачем?

— Само собой, он не хочет, чтобы Принцесса вышла. Поэтому он приплясывает. Это тоже колдовство — волшебный танец.

Людоед ушел, широко расставляя ноги. Впереди показались двое мужчин, они перешли улицу и скрылись с глаз.

— Кто это, папа?

— Это двое солдат Короля. Наверное, на Маркет-стрит собирается армия, чтобы штурмовать дом. Ты знаешь, что такое «штурмовать»?

— Да. А эти люди тоже солдаты?

— Да, они тоже. А вон тот старик, прямо за ними — это сам Король. Он специально так горбится, чтобы люди Людоеда его не узнали.

— А кто эта дама?

— Это Колдунья, подруга Людоеда.

Ставня, хлопнув, закрылась, а затем снова открылась.

— Это добрые и злые феи, — объяснил мужчина. — Они невидимки. Злые феи хотели закрыть ставню, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, а добрые хотят ее открыть.

— Добрые побеждают!

— Да, — он посмотрел на девочку. — Ты моя маленькая фея!

— Да. Смотри, папа! Кто это такой?

— Он тоже из армии Короля, — мимо с совершенно невоинственным видом прошел клерк из ювелирной лавки мистера Миллера. — Слышишь свисток? Он означает сбор. А вот, слушай — сейчас раздастся барабанная дробь.

— А вон и Королева, папа! Ведь это Королева?

— Нет, эту девушку зовут мисс Дальновидение, — он зевнул и стал думать, как вчера все хорошо получилось. Он отключился. Затем посмотрел на девочку и понял, что ей сейчас очень хорошо. Ей было всего шесть лет, и она была такая милая! Он ее поцеловал.

— Тот человек с куском льда тоже служит Королю, — сказал он. — Он положит лед на голову Людоеду и заморозит его мозги, чтобы он больше никому не сделал зла.

Девочка проводила его взглядом. Мимо прошли еще люди. В фургончике с надписью «Драпировки из Делавэра» проехал негр в ярко-желтом пальто. Опять хлопнула и медленно открылась ставня.

— Смотри, папа, добрые феи опять побеждают!

В его возрасте уже понимаешь, что такие дни не забываются — тихая улица, хорошая погода и разыгравшаяся на глазах у ребенка сказка, которую создал он сам, хотя ее блеск и фактуру ему самому уже ни увидеть, ни ощутить. Так что в качестве замены он вновь потрепал дочь по щеке и уплатил за это тем, что включил в рассказ еще одного мальчишку и хромого калеку.

— А я тебя люблю, — сказал он.

— Я знаю, папа, — рассеянно ответила она, глядя во все глаза на дом. Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь увидеть то, что видела она, но ничего не вышло — ему никогда уже не проникнуть за те пыльные шторы. Он видел просто негров и мальчишек, а погода навевала воспоминания о давно ушедших и еще более чарующих утренних часах.

Из столярной мастерской вышла дама.

— Ну, как? — спросил он.

— Все хорошо. Иль куиль э фа ле майзон де пупи пур ле Дю-Понт. Иль ва ле фэр.

— Комбьен?

— Вин син. Что-то я долго, вы уж простите.

— Смотри, папа, еще солдаты пошли!

Машина тронулась. Проехав несколько миль, мужчина повернулся и сказал: «Пока ты там ходила, мы наблюдали крайне интересное событие». Он кратко рассказал о случившемся. «Жаль, что мы уехали и не увидели штурма».

— Мы видели! — воскликнула девочка. — Штурм был на соседней улице. И в том дворе осталось лежать тело Людоеда. Король, Королева и Принц убиты, так что теперь Принцесса стала Королевой.

Его Король и Королева ему нравились, и было жаль, что от них так бесцеремонно избавились.

— Но ведь сказок без героя не бывает? — пристально посмотрел он на нее.

— А она выйдет замуж! Тогда и появится Принц.

Они ехали дальше, и каждый стал думать о своем. Дама думала о кукольном домике — она выросла в бедности и у нее такого никогда не было; мужчина думал о том, что у него уже почти миллион долларов; а девочка думала о необычайном происшествии на темной улице, которую они только что проехали.

В чужих краях

I

Вечером воздух почернел от саранчи, и дамы визжали, в страхе падая на пол автобуса и укрывая волосы дорожными одеялами. Саранча шла на север, пожирая все на своем пути, хотя в этом уголке мира еды для нее было совсем немного; насекомые летели по прямой, в полной тишине, словно хлопья черного снега. Ни одно насекомое не ударилось о ветровое стекло, ни одно не упало внутрь автобуса — заметив это, шутники тотчас принялись высовывать руки из окон, пытаясь поймать хоть одну саранчу. Через десять минут стая поредела, туча прошла, и из-под одеял стали появляться дамы, взъерошенные и чувствующие себя довольно глупо. Начался обмен впечатлениями.

Говорили все; казалось абсурдным не вступить в общий разговор после того, как вместе со всеми ты пережил нашествие роя саранчи на самом краю пустыни Сахара. Американский турок разговорился с английской вдовушкой, следовавшей в Бискру, чтобы подарить свое разбитое сердце какому-нибудь безвестному шейху. Биржевой брокер из Сан-Франциско застенчиво заговорил с писателем. «А вы, случайно, не писатель?» — спрашивал он. Отец и дочь, семья из Уилмингтона, разговорились с авиатором из Лондона, который хотел совершить перелет в Тимбукту. Даже шофер-француз обернулся к пассажирам и громко объявил: «Шмельи!», что вызвало приступ истерического смеха у профессиональной сиделки из Нью-Йорка.

Среди всех довольно неуклюжих попыток сближения внезапная перемена настроения выглядела естественно лишь в одном случае. Мистер и миссис Лиддел Майлс, повернувшись, как один человек, улыбнулись и одновременно заговорили с сидевшей сзади молодой американской парой:

— Ну, как? Не покусали вас?

Американцы вежливо улыбнулись в ответ.

— Нет. Нам жутко повезло!

Им было никак не больше тридцати; они все еще смотрелись как жених и невеста. Красивая пара: муж был в меру сильным и нежным, жена очаровательно светла: светлые глаза, светлые волосы. Живая свежесть ее лица подчеркивалась милой и спокойной уверенностью. Мистер и миссис Майлс угадали их принадлежность к особому, избранному кругу «хороших семей»: об этом говорила их изысканно-простая манера держаться и врожденная сдержанность, вовсе не походящая на чопорность. Если они держались особняком, то лишь потому, что им было достаточно общества друг друга. А пренебрежение обществом остальных пассажиров со стороны мистера и миссис Майлс выглядело как сознательно натянутая маска. Это была общественная позиция, рассчитанная на внешний эффект, как и вездесущая пронырливость везде совавшего свой нос и потому вызывавшего у всех презрение американского турка.

Майлсы сочли эту молодую пару «вполне достойной»; наскучив обществом друг друга, они совершенно искренне попытались с ними сблизиться.

— Вы когда-нибудь бывали в Африке? Совершенно очаровательная страна! Вы едете в Тунис?

Несмотря на накопившуюся внутри за пятнадцать лет жизни в Париже скуку, у Майлсов бесспорно был стиль и даже шарм; не успел еще на маленький оазис Бу-Саада опуститься вечер, как все четверо почти подружились. Нашлись общие знакомые в Нью-Йорке, и, встретившись за коктейлем в баре отеля «Трансатлантик», все решили поужинать вместе.

Когда юные супруги Келли спустились вниз, Николь с внезапным сожалением подумала, что принятое приглашение означало, что им теперь, по всей вероятности, придется более-менее часто видеться со своими новыми знакомыми — по крайней мере, до прибытия в Константинополь, где их маршруты расходились.

Все восемь месяцев, прошедшие со дня их женитьбы, Николь была так счастлива, что это уже стало вызывать у нее опасения. Она боялась спугнуть свое счастье. На итальянском лайнере, доставившем их на Гибралтар, они не стали ни с кем знакомиться; вместо этого они довольно серьезно взялись за французский, а Нельсон, кроме того, стал заниматься недавно полученным наследством в четверть миллиона долларов. Еще он написал картину, изображавшую, по всей видимости, пароходную трубу. Когда один из членов развеселого общества исчез в Атлантике по ту сторону от Азорских островов, молодая чета Келли почти обрадовалась — это стало оправданием занятой ими независимой ни от кого и ни от чего позиции.

Но была еще одна причина, по которой Николь жалела о том, что у них возникли некие обязанности по отношению к попутчикам. Об этом она и заговорила с Нельсоном:

— Я только что встретила их в холле!

— Кого? Майлсов?

— Нет. Тех, молодых, они наши ровесники… Ну, тех, которые ехали в другом автобусе! Мы еще подумали, что они такие симпатичные, помнишь? В Бир-Рабалу, после завтрака, на верблюжьей ярмарке?

— Да, они симпатичные.

— Очаровательные! — выразительно сказала она. — И муж, и жена, оба! Я почти уверена, что девушку уже где-то встречала.

Пара, к которой все это относилось, во время обеда сидела в другом конце ресторанного зала, и Николь обнаружила, что ее взгляд подолгу задерживается именно там. Ее непреодолимо к ним тянуло. За столом они сидели не одни, и Николь, почти два месяца не разговаривавшая с ровесницами, вновь почувствовала слабое сожаление. Майлсы, нарочито-искушенные и откровенно заносчивые, побывавшие в пугающем количестве самых разных уголков мира и, кажется, лично знакомые со всеми героями газетных заголовков, были совсем не теми, с кем ей хотелось бы в данный момент общаться.

Они ужинали на веранде отеля под открытым небом — под небом, до которого, казалось, можно было достать рукой, под небом, в котором ощущалось присутствие пристально следящего за Землей таинственного божества. А за забором отеля ночь, казалось, целиком состояла из тех самых звуков, о которых они не раз читали в книгах, но которые, тем не менее, были душераздирающе незнакомыми — слышались африканские тамтамы, туземные флейты, самодовольный, изнеженный визг верблюда, болтовня обутых в некое подобие калош из старых автомобильных покрышек арабов, вопли мусульманской молитвы.

В гостиничном холле турист из их группы вновь монотонно спорил с клерком о курсе обмена валют, и неуместность этого вечного спора становилась все более очевидной, поскольку они забирались все дальше и дальше на юг.

Миссис Майлс первой нарушила затянувшееся молчание; ей надоело стоять и смотреть в ночь, и она потянула всех за собой, обратно к столу.

— Жаль, что мы не в вечерних костюмах. Ужин проходит веселее, если все одеты как на прием — потому что люди в официальной одежде чувствуют себя совершенно иначе. Англичане прекрасно это знают.

— Вечерний костюм? Здесь? — возразил ее муж. — Мы выглядели бы так же глупо, как виденный нами сегодня араб, напяливший драный фрак, чтобы пасти стадо овец!

— Я всегда чувствую себя туристкой, если одета кое-как.

— А мы и есть туристы, правда? — сказал Нельсон.

— Я не считаю себя туристкой. Турист — это тот, кто рано встает, бежит осматривать достопримечательности, а затем целый день болтает о красивых видах.

Николь и Нельсон, осмотревшие все обязательные достопримечательности от Туниса до Алжира, отснявшие километр кинопленки на память, узнавшие в пути много нового, не сговариваясь, подумали, что миссис Майлс вряд ли заинтересуют их впечатления от поездки.

— Все места одинаковы, — продолжала миссис Майлс. — Единственная разница в том, кто именно там находится. Новый пейзаж первые полчаса вызывает интерес, а потом он приедается и становится неотличим от всех остальных. Вот почему некоторые места входят в моду, там объявляется толпа туристов, а затем мода меняется, и люди устремляются куда-нибудь еще. Само по себе место не имеет никакого значения.

— Но ведь должен же быть кто-то, кто первым решает, что здесь красиво? — возразил Нельсон. — И первооткрыватели приезжают туда лишь потому, что им здесь нравится.

— Куда вы собираетесь весной? — спросила миссис Майлс.

— Хотим поехать в Сан-Ремо, а может, в Сорренто. Мы еще никогда не бывали в Европе.

— Дети мои, была я и в Сорренто, и в Сан-Ремо! Уверена, что вы там не выдержите и недели. Там кишмя кишат самые отвратительные в мире англичане, целыми днями читающие «Дейли мейл», вечно ждущие каких-то писем и постоянно болтающие о каких-то невероятных глупостях. С таким же успехом вы можете поехать в Брайтон или в Барнемауф, купить себе белого пуделя, огромный зонтик и выйти прогуляться на пирс. Надолго вы собираетесь в Европу?

— Мы еще не решили. Возможно, на несколько лет.

Николь замолчала.

— Нельсон получил небольшое наследство, и нам захотелось сменить обстановку. Когда я была маленькой, у моего отца была астма, и мне приходилось годами жить с ним во всяких унылых санаториях. А Нельсон занимался пушным бизнесом на Аляске, и просто возненавидел это место. Поэтому, как только удалось освободиться от денежных проблем, мы сразу уехали за границу. Нельсон хочет стать художником, а я буду учиться петь.

Она радостно посмотрела на своего мужа.

— И до сих пор все у нас шло великолепно!

Взглянув на платье молодой женщины, миссис Майлс решила, что наследство было не самым маленьким. Энтузиазм молодости оказался заразителен.

— Вам обязательно нужно съездить в Биарриц, — посоветовала она. — А еще лучше — в Монте-Карло.

— Я слышал, сегодня намечается нечто интересное, — сказал Майлс, заказывая шампанское. — В «Улед-нейлс». Консьерж рассказал, что есть такое племя, в котором девушки по традиции спускаются с гор танцевать. И танцуют до тех пор, пока не наберут достаточно золота, чтобы вернуться обратно в горы и выйти замуж. И сегодня они будут давать представление!

По дороге к кафе «Улед-нейлс» Николь пожалела, что не только она и Нельсон сейчас идут сквозь эту еще более глухую, еще более нежную, еще более яркую ночь. Нельсон воздал должное бутылке шампанского за обедом, и для него это было в новинку. Когда они приблизились к низкому шатру, ей совсем туда не хотелось — ей захотелось взобраться на вершину видневшегося впереди невысокого холма, где в матовом лунном свете, как новая планета, сияла белая мечеть. Жизнь была прекрасней любого спектакля; прижавшись к Нельсону, она крепко ухватила его за руку.

Небольшой зальчик кафе был до отказа забит туристами из обоих автобусов. Девушки — смуглые, плосконосые берберки с прекрасными, глубокими глазами — уже танцевали на сцене. Они были одеты в хлопчатобумажные платья и слегка напоминали негритянских матрон с Юга; под платьями их тела извивались в медленных движениях, достигавших апогея — «танца живота», во время которого ремни с многочисленными серебряными пряжками принимались яростно болтаться, а украшавшие шеи и руки цепочки из настоящих золотых монет начинали беспорядочно звенеть. Музыкант, аккомпанировавший им на флейте, был еще и комедиантом; он пританцовывал, пародируя движения девушек. А бивший в тамтам барабанщик, облаченный, словно знахарь, в козьи шкуры, был черным, как смоль, негром из Судана.

Сквозь сигарный дым все увидели, как девушки внезапно замерли и их пальцы разом пришли в движение — словно они играли на невидимом пианино, что лишь на первый взгляд казалось легким. Через нескольких мгновений стало заметно, в каком жутком напряжении находились танцовщицы. Последовала серия очень медленных, томных и напряженных маленьких шажков — и все это было лишь приготовлением к дикой чувственности финального танца.

Последовал перерыв. Хотя представление, казалось, еще не закончилось, большая часть зрителей поднялась с мест с явным намерением уйти, а в воздухе повис приглушенный говор.

— Что такое? — спросила Николь у мужа.

— Ну, как бы тебе объяснить… Кажется, эти танцы более или менее… Гм… В восточном стиле… То есть из всей одежды в конце концов на них остаются только украшения.

— Ах!

— Мы все остаемся, — весело заверил ее Майлс. — Мы ведь приехали сюда, чтобы узнать подлинные нравы и обычаи этой страны; не надо стесняться правды, как жеманные тетушки!

Осталось большинство мужчин и несколько женщин. Николь вдруг встала со своего места.

— Я подожду тебя на улице, — сказала она.

— Почему бы не посмотреть, Николь? В конце концов, ведь миссис Майлс остается!

Флейтист заиграл вступление. На эстраде две смуглые девушки, почти дети, принялись снимать свои легкие платьица. Николь на мгновение засомневалась — зрелище вызвало у нее отвращение, но ей вовсе не хотелось выглядеть ханжой. Затем она заметила, как какая-то американка быстро поднялась и направилась к выходу. Николь ее узнала: это была та самая девушка из другого автобуса, и Николь тут же приняла решение и последовала за ней.

Нельсон догнал ее у выхода.

— Если ты уходишь, я тоже ухожу, — явно через силу произнес он.

— Пожалуйста, не трудись! Я подожду на улице, с гидом.

— Ну…

Послышались звуки тамтама. Он пошел на компромисс:

— Я останусь только на минутку. Посмотрю, вдруг это и правда интересно?

На улице было прохладно. Николь стояла и смотрела на ночное небо, думая о том, что размолвка ее ранила — ведь Нельсон не ушел вместе с ней, оправдавшись тем, что миссис Майлс, видите ли, решила остаться до конца! Это ее задело. Она рассердилась на Нельсона и знаками объяснила гиду, что хочет сейчас же вернуться в отель.

Через двадцать минут вернулся Нельсон, сердитый потому, что она ушла, не дождавшись его, и оттого, что он почувствовал себя виноватым за то, что остался на представлении. В это было невозможно поверить, но это случилось — они, нежданно-негаданно, поссорились.

Глубокой ночью, когда в Бу-Саада воцарилась абсолютная тишина, а кочевники на базаре закутались в бурнусы и превратились в неподвижные мумии, Николь заснула у него на плече. Время идет, не считаясь с нашими желаниями — впервые у них возникла размолвка и остался горький осадок. Но они любили друг друга, и любовь их выдержала бы и не такое испытание. В юности и Николь, и Нельсон были одиноки, и сейчас им хотелось попробовать на вкус настоящей жизни; до сих пор они искали и находили весь мир друг в друге.

Через месяц они приехали в Сорренто. Николь брала уроки вокала, а Нельсон пытался найти новый ракурс для пейзажа с видом Неаполитанского залива. Это была именно та жизнь, о которой они столько читали и о которой так долго мечтали. Но на деле они, как и многие, обнаружили, что очарование идиллии зиждется на чьем-нибудь желании ее обеспечить — то есть кто-то опытный и здравомыслящий должен был позаботиться обо всех «прозаических» вопросах существования, и лишь при таком условии всем остальным можно было наслаждаться чарами пасторальной, детской беззаботности и спокойствия. Николь и Нельсон были одновременно и слишком старые, и слишком юные, и слишком американцы, чтобы сразу приспособиться и принять обычаи чужих краев. Лишь жажда жизни делала их неугомонными, потому что его занятия живописью не имели никакой определенной цели, а ее занятия вокалом также не обещали в ближайшее время перерасти в нечто серьезное. Они говорили, что «никуда не торопятся»; вечера были долгими, и за ужином они начали в больших количествах пить вино с Капри.

Отель целиком принадлежал англичанам. Все они были пожилые и приезжали на юг в поисках хорошей погоды и тихого отдыха. Нельсона и Николь злил тихий смысл их существования. Неужели люди могут быть довольны жизнью, бесконечно беседуя о погоде, день за днем прогуливаясь по одним и тем же улицам, месяц за месяцем поедая одни и те же спагетти на обед? Потихоньку они и сами начали скучать, а скучающие американцы — это нечто вроде натянутой тетивы. Обстоятельства сложились так, что однажды вечером напряжение стало нестерпимым.

После бутылки вина за ужином они решили перебраться в Париж, снять там небольшую квартирку и серьезно взяться за работу. Париж обещал все преимущества мегаполиса, друзей их собственного возраста — в общем, все те удовольствия, которых им так не хватало в Италии. Преисполнившись надежд, они пошли после обеда в гостиничный салон, где Нельсон уже в десятый раз заметил огромное антикварное механическое пианино. Ему вдруг пришло в голову попробовать его завести.

В салоне как раз находились единственные англичане, с которыми у них возникли хоть какие-то отношения: это был генерал сэр Эвелин Фрэйджел с супругой, леди Фрэйджел. Отношения между парами были весьма кратки и не слишком приятны: увидев, как американцы выходят из отеля на пляж в одних лишь купальных халатах, леди Фрэйджел, находясь в нескольких ярдах от них, вслух заметила, что это отвратительно и должно быть запрещено правилами отеля.

Но это было ничто по сравнению с ее реакцией на первые ужасающие звуки, раздавшиеся из недр механического пианино. Когда клавиши перестали вибрировать и пыль веков осела на полу, леди Фрэйджел неестественно быстро вскочила со стула, вздрогнув так, словно ее ударило током. Слегка оглохнув от внезапного грохота первых аккордов песенки «В ожидании Роберта Э. Ли», Нельсон присел на стул, а леди Фрэйджел пересекла комнату — даже шлейф ее платья дрожал от возмущения — и, не глядя на чету Келли, выключила инструмент.

Это был один из тех поступков, которые можно либо просто не заметить, либо счесть невероятным оскорблением. Нельсон на мгновение задумался; затем, припомнив надменное замечание леди Фрэйджел, вернулся к инструменту по ее горячим следам и вновь его включил.

Инцидент приобрел международный характер. Все взгляды были прикованы к борющимся сторонам, ожидая дальнейших шагов и гадая, чем все закончится. Николь поспешила к Нельсону, чтобы уговорить его прекратить и замять дело, но было слишком поздно. Из-за столика англичан поднялся оскорбленный до глубины души генерал сэр Эвелин Фрэйджел, чтобы встретить врага лицом к лицу и с честью выйти из критической ситуации, в которой он оказался впервые после освобождения Лэдисмита.

— Какая наглость! Это оскорбительно!

— Простите, что вы сказали? — сказал Нельсон.

— Здесь уже пятнадцать лет! — воскликнул сэр Эвелин. — Никогда даже не слышал, чтобы кто-нибудь позволял себе такое!

— А разве пианино стоит здесь не для развлечения гостей отеля?

Не удостоив его ответом, сэр Эвелин наклонился, протянул руку к регулятору громкости и повернул его не в ту сторону; инструмент зазвучал втрое громче, и в комнате воцарился неистовый шум. Сэр Эвелин побагровел от воинственных эмоций, а Нельсон с трудом удержался от хохота.

Через мгновение уверенная рука гостиничного портье исправила ошибку генерала: инструмент захлебнулся и умолк, слегка подрагивая от необычной для него мощности звука. Наступила тишина, и сэр Эвелин повернулся к портье.

— Меня еще никогда так не оскорбляли! Моя супруга выключила это, но он, — сэр Эвелин впервые дал понять, что воспринимает Нельсона как человека, а не часть интерьера, — он включил это снова!

— Но помещение предназначено для всех гостей отеля! — возразил Нельсон. — И если здесь стоит инструмент, значит, на нем можно играть!

— Не спорь с ним, — прошептала Николь. — Он гораздо старше тебя!

Но Нельсон продолжал:

— Если кто-то и должен принести извинения, то уж, наверное, не я!

Грозный взгляд сэра Эвелина был направлен на портье — в ожидании, что тот исполнит, наконец, свои прямые обязанности. Портье подумал о том, что сэр Эвелин останавливался у них вот уже пятнадцать лет подряд и хозяин вряд ли обрадуется, узнав о потере такого хорошего клиента.

— У нас не принято играть на пианино по вечерам. Гости отдыхают, не мешая друг другу, каждый за своим столиком.

— Американский наглец! — сварливо заявил сэр Эвелин.

— Очень хорошо, — сказал Нельсон. — Завтра же утром мы освободим ваш отель от нашего присутствия!

Это столкновение стало причиной того, что как бы в пику сэру Эвелину Фрэйджелу они поехали не в Париж, а в Монте-Карло. Им больше не хотелось быть в одиночестве.

II

После приезда семейства Келли в Монте-Карло прошло чуть больше двух лет. Место, где однажды утром проснулась Николь, носило то же имя — но для нее оно теперь было совершенно иным.

В отличие от быстро проносившихся в Париже или Биаррице месяцев, время здесь текло медленно — ведь здесь был их дом. Они жили на собственной вилле, знали всех, кто приезжал сюда весной и летом, не считая тех, кто останавливался проездом на несколько дней. Эти последние были для них просто «туристы».

Больше всего им нравилась Ривьера в разгар лета, когда туда приезжало множество друзей, а двери всех домов по ночам бывали открыты настежь и везде звучала музыка. Сегодня утром — перед тем, как горничная опустила занавески, чтобы яркий солнечный свет не проник в комнату, — Николь заметила за окном яхту Т. Е. Голдинга, одиноко стоявшую посреди покрытой зыбью бухты Монако, словно наготове к романтическому путешествию.

Яхта поддалась медленному темпу жизни побережья; все лето она ходила в Канны и обратно, несмотря на то, что могла ходить хоть вокруг света. Сегодня вечером Келли были приглашены отужинать у нее на борту.

Николь великолепно говорила по-французски; у нее было пять новых вечерних платьев и еще четыре почти новых; у нее был муж; двое мужчин были в нее безумно влюблены, одному она даже симпатизировала. Она прекрасно выглядела. В половине одиннадцатого утра у нее была назначена встреча с третьим мужчиной, который только начинал в нее влюбляться — пока что не «безумно». По первому же зову к ней на обед собиралась дюжина очаровательных знакомых. Вот так!

«Я счастлива, — думала она, глядя на ярко освещенные солнцем шторы. — Я молода и красива, мое имя часто мелькает в светской хронике, но мне на это наплевать! По-моему, все это ужасно глупо. Если хочешь встречаться с интересными людьми, приходится встречаться и с теми, кто в моде; а если все думают, что ты сноб, — то это просто зависть. Они сами это знают, и все остальные тоже знают».

Через два часа в гольф-клубе «Мон-Ажель» она повторила все это Оскару Дэну, и тот мысленно выругался.

— Вовсе не так! — сказал он вслух. — Вы просто слишком привыкли. Вы называете «интересными людьми» эту толпу алкоголиков? Но они ведь даже не забавные! Они настолько тупы, что могут лишь шляться туда-сюда по Европе, как иголки в мешке с зерном — пока их сквозь ткань не выбросит куда-нибудь на берег Средиземного моря.

Рассердившись, Николь быстро назвала ему одно известное имя, но он ответил:

— Третий сорт. Хороший, солидный товар — для начинающих.

— Колби? По крайней мере, жена?

— Вторая свежесть!

— Маркиз и маркиза Де-Кальб?

— Если бы только она не была наркоманкой, а у него не было… странностей.

— Ну и где же тогда все интересные люди? — с раздражением спросила она.

— Где-нибудь наедине с самими собою. Они не любят толпу и появляются в обществе лишь изредка.

— А что же вы тогда скажете про себя? Вы ведь сами ухватитесь за первое же приглашение от любого из тех, кого я только что назвала! Мне не раз рассказывали о ваших диких выходках. Скажу больше — здесь не найдется человека, который, зная вас хотя бы полгода, отважится принять ваш чек хотя бы на десять долларов. Вы трутень, паразит и вообще…

— Помолчите минуту! — перебил он ее. — Я не хочу промахнуться на этот раз… Мне просто больно смотреть на то, как вы себя обманываете, — продолжил он. — В то, что вы называете «обществом», войти сегодня не труднее, чем в зал любого захудалого казино. Если я и обеспечиваю свое существование, паразитируя, все равно я отдаю в двадцать раз больше, чем получаю. Такие, как я, зачастую единственные, кого можно назвать людьми среди всей этой швали, и мы вынуждены вращаться в этом кругу — у нас нет выхода.

Она рассмеялась — он все больше и больше ей нравился. Ей хотелось знать, как сильно рассердится Нельсон, когда узнает, что Оскар ушел, захватив с собой его маникюрные ножницы и утреннюю газету.

«Все равно, — думала она по дороге домой, — скоро мы заживем по-другому, станем солидными и заведем ребенка. Пусть только кончится это лето».

Остановившись у цветочного магазина, она увидела, как из дверей выходит молодая женщина с большим букетом цветов. Женщина посмотрела на нее сквозь огромный букет, и Николь заметила, что она очень красива, — а затем подумала, что где-то она ее уже видела. Один или два раза — не больше; имя совершенно вылетело у нее из головы, она даже ей не кивнула и забыла об этой встрече до вечера.

За обедом собралось двенадцать человек: друзья Голдинга, Лиддел и Карлин Майлс, мистер Дэн — она насчитала за столом представителей семи национальностей. Среди прочих пришла и изысканная молодая француженка, мадам Деланю, к которой с легкой руки Николь прилепилось прозвище «девушка Нельсона». Ноэль Деланю была ее близкой подругой; когда они вчетвером играли в гольф, или куда-нибудь ездили, Ноэль всегда получала статус напарницы Нельсона; но сегодня, когда Николь представила ее кому-то как «девушку Нельсона», шутливое прозвище вдруг показалось ей отвратительным.

За столом Николь громко объявила:

— Мы с Нельсоном начинаем новую жизнь!

И все поддержали — они тоже, мол, давно подумывают об этом.

— Для англичан это в порядке вещей, — сказал кто-то из гостей, — потому что их жизнь — словно пляска со смертью — ну, знаете, пир во время чумы, праздник в осажденной крепости и все такое. Это заметно, когда они танцуют — у них на лицах всегда какое-то напряжение. Они об этом знают, и им это нравится. Они никогда не задумываются о том, что ждет их завтра. Но вы — американцы, и вы зря теряете время. Если вам вдруг захочется надеть пресловутую «зеленую шляпу» или цилиндр, это будет означать только одно — вы слишком много выпили!

— Мы хотим начать новую жизнь! — вслух заявила Николь, но внутри засомневалась: «А все-таки мне будет так не хватать этого моря, этой очаровательной беззаботности». Что будет потом? Привыкнут ли они к спокойной, размеренной, лишенной напряжения жизни? Ответ каким-то образом зависел от Нельсона. Его недовольство тем, что он никуда не двигается в плане карьеры, росло и должно было, наконец, вылиться в новую жизнь или, вернее, в новую надежду на жизненную гармонию для них обоих. Этот ответ целиком и полностью зависел от него, от мужчины.

— Ну, ребята, пока!

— Мы отлично провели время!

— Не забудьте начать новую жизнь!

— До встречи вечером!

Гости шли по дорожке к своим автомобилям. Лишь Оскар, слегка раскрасневшийся от ликеров, остался на веранде с Николь, рассказывая ей снова и снова о том, как он пригласил к себе одну девушку «посмотреть его коллекцию марок». Устав от людей, желая поскорее остаться в одиночестве, Николь еще немного послушала, а затем взяла с обеденного стола стеклянную вазу с цветами и ушла через стеклянную дверь веранды в темную комнату — а его голос следовал за ней, так как он все еще продолжал рассказывать, стоя на веранде. Пройдя комнату и выйдя в салон, она все еще слышала бормотание с веранды — и в этот момент из соседней комнаты послышался еще один голос, заглушивший голос Оскара.

— Поцелуй меня еще, — услышала она.

Николь остановилась и замерла в тишине, которую теперь нарушал лишь голос с веранды.

— Осторожнее! — Николь узнала слабый французский акцент Ноэль Деланю.

— Я устал быть осторожным! Кроме того, они все равно на веранде.

— Нет, лучше встретимся как всегда.

— Милая, милая моя…

Оскар Дэн на веранде устал и умолк. Стряхнув оцепенение, Николь сделала шаг — вперед или назад, она не знала. Она услышала, как люди в соседней комнате торопливо разошлись, услышав стук ее каблуков.

Она вошла в комнату. Нельсон закуривал; Ноэль стояла к ней спиной и, по-видимому, искала на стуле шляпку или кошелек. С ужасом, а не с яростью, Николь бросила — нет, швырнула в нее стеклянную вазу, которую все еще держала в руках. Она не хотела попасть в Ноэль — уж если кто и заслуживал подобного обращения, это был, без сомнений, Нельсон — но волна ее чувств перехлестнула границы разума и Николь уже не отдавала отчета в своих действиях. Ноэль Деланю, полуобернувшись, получила сильный удар в голову.

— Боже! — воскликнул Нельсон.

Ноэль медленно осела на стоявший рядом стул и подняла руки, словно защищаясь от новых ударов. Ваза упала, не разбившись, и покатилась по толстому ковру, разбрасывая по полу цветы.

— Что ты наделала!

Нельсон был уже рядом с Ноэль, пытаясь развести ее крепко прижатые к голове руки и посмотреть, сильно ли она ранена.

— Се ликвид, — прошептала Ноэль. — Э-се ку се ле санг?

Он силой отвел ее руку и тихо сказал: «Слава Богу, это всего лишь вода», а затем крикнул показавшемуся в дверях Оскару:

— Скорее принесите коньяк! — и Николь: — Ты с ума сошла?

Николь тяжело дышала и молчала. Когда принесли коньяк, повисла абссолютная тишина, какая бывает в операционной перед сложной операцией, и Нельсон влил стакан коньяка в рот Ноэль. Николь знаками показала Оскару, что тоже хочет выпить — и, словно боясь нарушить тишину, выпили все. Затем Нельсон и Ноэль одновременно заговорили.

— Найди мою шляпку…

— Я ничего глупее…

— …и я тотчас же уйду.

— …в жизни не видел.

Все посмотрели на Николь, которая сказала:

— Пусть ее машину подадут прямо к двери!

Оскар быстро удалился из комнаты.

— Ты уверена, что не хочешь вызвать врача? — обеспокоенно спросил Нельсон.

— Я хочу уехать!

Через минуту, когда машина отъехала от крыльца, Нельсон вошел в дом и налил себе еще стакан коньяка. По его лицу прошла волна убывающего напряжения. Николь это заметила, и еще заметила его сильное желание выжать из этого инцидента все, что только можно.

— Просто объясни, зачем ты это сделала, — резко сказал он. — Нет, не уходи, Оскар!

Он понял, что эта история уже не останется только между ними.

— Какая причина…

— Замолчи! — грубо оборвала его Николь.

— Если я поцеловал Ноэль, то в этом нет ничего ужасного! Этот поцелуй не имел для нас обоих никакого значения.

Она презрительно улыбнулась.

— Я слышала, что ты ей говорил.

— Ты с ума сошла!

Он сказал это так, будто она и впрямь была сумасшедшей — в ней поднялась волна дикой ярости.

— Ты лжец! Все это время ты притворялся таким исключительно честным, а я тебе верила — и все это время ты за моей спиной крутил роман с этой маленькой…

Она употребила сильное слово, и его звучание окончательно вывело ее из себя; она бросилась на него. Чтобы защититься от внезапной атаки, он быстро взмахнул рукой, и костяшки пальцев больно ударили ее в глаз. Так же, как и Ноэль десять минут тому назад, она закрыла лицо руками и, всхлипывая, осела на пол.

— Не слишком ли далеко все зашло? — крикнул Оскар.

— Да, — признал Нельсон. — Пожалуй, слишком.

— Иди на веранду и остынь!

Он уложил Николь на кушетку и сел рядом с ней, держа ее за руку.

— Соберись, соберись, детка! — повторял Оскар снова и снова. — Ты что, Джек Дэмпси? Нельзя просто так избивать француженок — они могут подать на тебя в суд!

— Он сказал ей, что любит ее, — истерически всхлипывала она. — А она сказала, что они встретятся там же… Сейчас он пошел туда?

— Он на крыльце, ходит туда-сюда, не может успокоиться, потому что ударил тебя случайно и жалеет, что вообще увидел эту Ноэль Деланю.

— Да?

— Тебе могло просто послышаться! Ты ведь ничего не можешь знать наверняка!

Через двадцать минут Нельсон внезапно вошел в комнату и опустился на колени перед своей женой. Оскар Дэн, еще раз убедившись в состоятельности своей теории о том, что он отдает много больше, чем получает, осторожно — и не скрывая радости — удалился.

Час спустя Николь и Нельсон, взявшись за руки, вышли из ворот своей виллы и медленно направились в сторону кафе «Париж». Вместо того, чтобы поехать на машине, они пошли пешком, словно пытаясь вернуться к той простоте, которой им когда-то хватало, словно пытаясь распутать нечто, что было когда-то простым и ясным, а ныне безнадежно запуталось. Николь слушала его объяснения не потому, что верила им, а потому, что страстно хотела им поверить.

В кафе «Париж» в этот час было очень хорошо: лучи заката просачивались сквозь желтые тенты и красные зонты, как сквозь цветное стекло. Оглянувшись вокруг, Николь увидела ту самую молодую женщину, которую встретила этим утром. Сейчас рядом с ней был мужчина, и Николь вспомнила, где она их видела — это была та самая пара, вместе с которой они путешествовали по Алжиру три года тому назад.

— А они изменились, — заметила она. — Думаю, что и мы тоже, но не так сильно. Кажется, будто они что-то потеряли… Саморазрушение всегда заметнее в светлых глазах, а не в темных. Девушка «туа се ку-иль уа де шик», как тут говорят, — но взгляд у нее стал какой-то тяжелый.

— Она мне нравится.

— Хочешь, подойду и спрошу у них, они это или не они?

— Нет! Они подумают, что мы одинокие туристы. У них есть свои друзья.

И правда, к ним за столик в этот момент подсели какие-то люди.

— Нельсон, а какие у нас планы на вечер? — чуть позже спросила Николь. — Как ты думаешь, можно нам появиться у Голдингов после того, что случилось?

— Не только можно, но и нужно. Если эта история уже обсуждается и мы не появимся в обществе, появится весьма сочная тема для разговоров. Эй, что там такое…

В другом углу кафе разыгралась безобразная жестокая сцена. Женщина вскрикнула, а люди, сидевшие за столиком, вскочили на ноги и все, как один, отшатнулись. Затем и остальные повскакивали из-за столов, чтобы устремиться к месту происшествия; в толпе на мгновение мелькнуло лицо девушки, о которой они только что говорили — она была бледна, а на лице была ярость. Николь в панике ухватилась за рукав Нельсона.

— Пойдем отсюда, с меня на сегодня хватит. Скорее поехали домой — неужели сегодня все сошли с ума?

По дороге Нельсон взглянул на Николь и тут же понял, что они не смогут поужинать с Голдингом, несмотря на все желание; было ясно, что к одиннадцати вечера на лице у Николь будет такой синяк, что его не скрыть никакими косметическими ухищрениями. Он вздрогнул и решил ничего ей не говорить, пока они не окажутся дома.

III

Катехизис мудро советует нам избегать ситуаций, в которых мы можем согрешить. И когда два месяца спустя супруги Келли прибыли в Париж, то составили подробный список мест, в которые не следовало заглядывать, и людей, с которыми не следовало встречаться. В списке мест значилось несколько широко известных баров, практически все ночные клубы — за исключением одного-двух, обладавших исключительно приличной репутацией, — а также все без исключения кабаре и все летние кафе, в которых пьянящее и необузданное спиртное изготавливали прямо на месте — это был главный аттракцион сезона.

Люди, с которыми им не хотелось встречаться, составляли практически три четверти от общего числа тех, с кем они познакомились за последние два года. Причиной был не снобизм, а всего лишь чувство самосохранения — и вовсе не без страха в сердце они навсегда запрещали себе вступать в контакты со всем остальным человечеством.

Но люди неисправимо любопытны — им интересно лишь то, что недоступно. Николь и Нельсон обнаружили, что в Париже были люди, интересовавшиеся лишь теми, кто добровольно отделился от общества. Те, с кем они общались раньше, были, в основном, американцы; теперь они общались, в основном, с европейцами и немногими американцами. Они вращались в «высшем свете», и то тут, то там он пересекался с «обществом» — с людьми, занимавшими высокие должности, обладавшими солидными состояниями, редко талантливыми, но всегда при власти. Не стараясь сблизиться с «большими людьми», они нашли себе новых друзей в более привычном вкусе. Нельсон, кроме того, вновь взялся за кисть; у него была собственная мастерская, они посещали студии Бранкузи, Леже и Дюшама. Им казалось, что они, наконец, стали неотъемлемой частью чего-то. Получая приглашение на очередной пышный раут, они с презрением вспоминали о том, как провели первые два года в Европе, и называли своих прежних знакомых не иначе, как «те люди» или «те, что даром тратят время».

Итак, несмотря на то, что они в точности соблюдали все свои правила, они теперь часто принимали гостей и принимали приглашения. Они были молоды, красивы и умны; они знали, что в моде, а что стало «вчерашним днем». Кроме того, они были щедрыми и им нравилось принимать гостей — конечно, в разумных пределах.

В любом обществе по традиции принято выпивать. Это никак не отражалось на Николь, в которой жил страх потерять свою свежесть, свой отпечаток цветущей молодости, привлекавший к ней обожателей. Но Нельсон, сам того не желая, демонстрировал известную склонность к выпивке не только в самом вульгарном обществе, но и на этих приемах. Он не был пьяницей — его не тянуло на подвиги, не тянуло драться — но без алкогольной стимуляции общение с людьми его не занимало. После года пребывания в Париже Николь решила заставить его стать серьезным и ответственным, потому что пришло время завести ребенка.

В это же время они познакомились с графом Чики Саролаи. Он был привлекательным реликтом австрийской аристократии, бедным, словно церковная мышь, но с солидными связями во французском обществе. Сестра его была замужем за маркизом Клу-де-Гиронделли, который был не только родовитым аристократом, но и весьма удачливым парижским банкиром. Граф Чики ошивался то тут, то там, откровенно живя за чужой счет, подобно Оскару Дэну, но в совсем ином обществе.

Его слабостью были американцы; он цеплялся за их словечки с таким жаром, словно надеялся, что рано или поздно ему откроется с их помощью некая таинственная формула и он научится делать деньги. Познакомились они случайно, но со временем его интерес к семейству Келли возрос. Все время, пока Николь ждала ребенка, он неотлучно находился в доме, не уставая расспрашивать обо всем, что касалось американской преступности, американского сленга, американских финансистов и американских манер. Он заходил позавтракать или пообедать всегда, когда ему некуда было идти, и с молчаливой признательностью даже убедил сестру однажды побеседовать по телефону с Николь, которая была польщена вниманием столь высокопоставленной особы.

Они договорились, что когда Николь уедет в больницу, он останется в квартире и составит Нельсону компанию — договоренность, которую Николь не одобрила, так как и Нельсон, и граф Чики были неравнодушны к выпивке. Но в день, когда все было решено, граф Чики принес прекрасную новость о том, что его кузен устраивает одну из своих знаменитых вечеринок на реке Сене, и что супруги Келли туда приглашены и — самое приятное! — вечеринка состоится не завтра, а через три недели после того, как Николь должна была родить! Поэтому, как только Николь уехала в больницу, граф Чики въехал в квартиру.

Родился мальчик. На некоторое время Николь забыла обо всех остальных людях; они ее больше не интересовали. Она и сама удивилась тому, что у нее проявился подобный снобизм — все казалось ей скучным и пошлым по сравнению с новой личностью, которую по восемь раз на дню подносили к ее груди.

Через две недели она вернулась на квартиру с ребенком, но граф Чики и его паж все равно остались. Как бы само собой разумелось — здесь скрывалась некая тонкость европейского воспитания, решили Келли, — что он будет жить у них на иждивении вплоть до вечеринки. В квартире было тесновато, и Николь хотела, чтобы граф съехал — но ей не хотелось рисковать лестным приглашением. «Если уж бываешь в обществе, то это должно быть самое лучшее общество», — думала она.

До вечеринки оставался день. Николь лежала в шезлонге, а граф Чики рассказывал о планах на завтрашний вечер — видно было, что он занимал не последнюю роль в их составлении.

— Каждый гость в качестве пропуска на борт судна должен будет первым делом выпить два коктейля в американском стиле.

— Но я думала, что самые модные французы — Фабург, Сен-Жермен и прочие — не пьют коктейлей?

— Моя семья старается идти в ногу со временем. Мы переняли некоторые американские традиции!

— Кто будет на вечеринке?

— О, весь Париж!

Перед ее глазами проплывали образы светской хроники. На следующий день она не смогла устоять перед искушением упомянуть о приближающемся событии в разговоре с доктором. Но его реакция показалась ей даже оскорбительной — во взгляде врача читались недоверие и изумление.

— Простите, правильно ли я вас понял? — переспросил он. — Правильно ли я понял, что вы собираетесь на вечерний бал?

— Да! — недоуменно ответила она. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Милая моя, вам нужно как можно меньше двигаться — по крайней мере, еще две недели. Нужно избегать любых нагрузок — в частности, я не рекомендую вам танцевать.

— Но это смешно! — воскликнула она. — Прошло уже три недели! Эстер Шерман поехала в Америку через…

— Это не имеет значения, — перебил он. — Каждый случай — особый. У вас возникли некоторые обстоятельства, в силу которых вам нужно следовать моим предписаниям.

— Но я собиралась пробыть там всего пару часов — разумеется, я должна быть дома с Санни…

— Вам не следует выходить из дома даже на пару минут!

Он говорил совершенно серьезно, и она поняла, что он был прав; тем не менее, она не стала рассказывать Нельсону о разговоре. Вместо этого она сказала, что очень устала и поэтому, возможно, никуда не пойдет, и провела беспокойную ночь, взвешивая свое разочарование и свой страх. Проснувшись утром, чтобы покормить Санни, она подумала: «Всего-то надо сделать десяток шагов от лимузина к креслу и посидеть там полчасика…»

В последнюю минуту она взглянула на светло-зеленое вечернее платье от Коллет, висевшее на спинке стула в спальне, — и не смогла устоять. Она поехала.

Николь поняла, что совершила ошибку, завидев суету и суматоху уже при входе, где гостям предлагались «входные» коктейли, выпиваемые со всем подобающим случаю весельем. На судне вообще не было предусмотрено «сидячих» мест, и, поприветствовав хозяев, Нельсон с трудом отыскал для нее стул на палубе. Она села, и легкая слабость сейчас же прошла.

Она была рада, что все-таки пошла. Судно было увешано хрупкими фонариками, свет которых смешивался с пастельной темнотой под многочисленными мостами и светом отражавшихся в темной Сене звезд, — все напоминало сон ребенка из «Тысячи и одной ночи». Толпы зевак собрались по обоим берегам, голодными взорами провожая удаляющееся судно. Целые армии бутылок шампанского торопливо маневрировали стройными взводами туда и сюда, а музыка вместо того, чтобы быть навязчиво-громкой, наплывала на гостей с верхней палубы, подобно оплывающему воску. Она вдруг заметила, что они были не единственными американцами среди гостей; на палубе были мистер и миссис Майлс, которых они не видели уже несколько лет.

Там были и другие старые знакомые. Она почувствовала легкое разочарование. А что, если эта вечеринка была не самой шикарной вечеринкой маркиза? Она припомнила, что ей обещали. Она спросила у графа Чики, который был рядом с ней, какие здесь есть знаменитости? Но, указав на нескольких человек, о которых она подумала, что это весьма известные люди, она получила весьма уклончивый ответ, что эти уже уехали, те прибудут позже, а остальные не смогут прийти. Ей показалось, что на другом конце салона она узнала ту самую девушку, устроившую сцену в кафе «Париж», в Монте-Карло, но она не была уверена; судно совершило слабое, практически незаметное движение, и она почувствовала, как ее вновь одолевает слабость. Она послала за Нельсоном, чтобы тот отвез ее домой.

— Конечно, поезжай прямо сейчас! И не жди меня, сразу ложись спать — я тоже сразу лягу, как только приду!

Он передал ее с рук на руки сиделке, которая помогла ей подняться на второй этаж и быстро ее раздела.

— Я нечеловечески устала, — сказала Николь. — Не могли бы вы убрать мое ожерелье?

— Куда?

— В шкатулку с драгоценностями, она на трюмо.

— Но там нет никакой шкатулки, — миг спустя произнесла сиделка.

— Ну, тогда посмотрите в ящике!

Трюмо было полностью обшарено, но все усилия были тщетны.

— Не может быть, чтобы ее здесь не было, — Николь попыталась подняться, но у нее не хватило сил, и она вновь легла на кровать. — Пожалуйста, посмотрите получше. Ведь там все наши драгоценности — и мамины, и мои.

— Простите, миссис Келли! Но здесь нет ничего даже отдаленно напоминающего то, что вы ищете!

— Разбудите горничную!

Горничная ничего не знала; затем, после настойчивых расспросов, она кое-что вспомнила. Через полчаса после ухода мадам паж графа Саролаи ушел из дома вместе со своим чемоданом.

Ее скрутило от резкой и неожиданной боли — спешно вызвали доктора, но он не смог ничем помочь. Ей показалось, что прошли часы до того, как домой приехал смертельно-бледный, с диким взором, Нельсон и прошел прямо в спальню.

— Как ты думаешь… — начал он; затем он заметил в комнате доктора. — Что случилось?

— О, Нельсон, мне так плохо, и мои драгоценности пропали, и паж Чики тоже пропал. Я позвонила в полицию… Может, Чики знает, куда он скрылся?

— Чики никогда не переступит порог этого дома! — медленно проговорил Нельсон. — Как ты думаешь, чья это была вечеринка? Не угадаешь! — он дико захохотал. — Это была наша вечеринка — наша, понимаешь ты, наша! Мы пригласили всех этих людей — мы об этом не знали, но тем не менее, это мы всех угощали!

— Майнтенан, монсеньор, иль не фа па экситьер мадам… — начал было доктор.

— Мне показалось странным, что маркиз уехал так рано, но я до самого конца ничего не подозревал. Он был всего лишь гостем — его пригласил Чики. Когда все разъехались, официанты и музыканты стали подходить ко мне и спрашивать, когда они могут прислать мне счета. А этот проклятый Чики имел наглость заявить, что думал, будто я обо всем давно уже знаю! Он сказал, что обещал мне лишь устроить такую же, как и у его кузена, вечеринку, и пригласить туда свою сестру и маркиза! Сказал, что, возможно, я был пьян, когда он мне это говорил, или что я плохо понимаю по-французски — будто мы хоть раз разговаривали с ним не по-английски!

— Не плати! — сказала она. — Забудь об этом!

— Я сказал им то же самое, но они заявили, что подадут на меня в суд — все эти люди с судна и прочие. Они хотят получить двенадцать тысяч долларов.

Ей вдруг стало легче.

— Ах, уйди! — крикнула она. — Мне все равно! Украли все мои драгоценности, и мне плохо, плохо, плохо!

IV

Я рассказываю вам о путешествии, и географическим элементом повествования никак нельзя пренебречь. Герои уже посетили Северную Африку, Италию, Ривьеру, Париж и те места, что находятся между ними; неудивительно, что в конце концов Келли отправились в Швейцарию. Ведь Швейцария — это страна, где мало что начинается, зато многое заканчивается.

Хотя до этого момента выбор следующей точки маршрута был почти произвольным, в Швейцарию Келли отправились потому, что это было необходимо. Когда в один весенний день они прибыли к озеру, являющемуся центром Европы, они были женаты чуть больше четырех лет. Дышащее спокойствием место, идиллические пейзажи, горы на заднем плане и голубая, как на открытке, вода, — вода, собравшая под своей поверхностью все беды и несчастья, принесенные к озеру людьми со всех уголков Европы. Болезни, усталость — все, все в воду… На берегах озера располагались школы, и молодежь плескалась в воде и загорала на солнечных пляжах; там же находилась и темница Боннивара, и родной город Кальвина, а духи Байрона и Шелли по ночам до сих пор витали где-то неподалеку от этих сумрачных берегов. Но Женевское озеро, к которому прибыли Николь и Нельсон, было самым безотрадным — это был край лечебниц и санаториев.

Мало того что удача повернулась к ним спиной — по глубокомысленной прихоти судьбы в тот же миг их подвело и здоровье. Николь лежала на балконе отеля, медленно возвращаясь к жизни после двух удачных операций, а Нельсон боролся с желтухой в больнице, находящейся в двух милях от отеля. Благодаря оставшимся у него к двадцати девяти годам силам кризис миновал, но впереди его ждали месяцы тихого существования выздоравливающего. Они часто задумывались о том, почему из всех, кто в поисках удовольствий кочевал по Европе, несчастье выбрало именно их?

— В нашей жизни было слишком много людей, — сказал Нельсон. — Мы никогда не умели от них защищаться. Мы были так счастливы в тот первый год, когда не видели никого, кроме друг друга.

Николь согласилась.

— Если бы только мы могли оказаться в одиночестве… Совсем одни… Тогда бы мы жили только для себя. Мы попробуем — правда, Нельсон?

Но были и другие дни, когда им отчаянно не хватало общества, и они скрывали это желание друг от друга. Дни, когда они смотрели в глаза наполнявшим отель толстым, истощенным, искалеченным и покореженным судьбой людям всех национальностей, ища хотя бы одно интересное лицо. Для них началась новая жизнь, заключавшаяся в ежедневных визитах врачей, в прибытии почты и газет из Парижа, в коротких прогулках к деревеньке на холме. Иногда на фуникулере они поднимались к границе территории санатория, где на берегу озера располагался «курзал», пляж с зеленой травкой, теннисные корты и остановка экскурсионных автобусов. Они читали книжки издательства «Таухниц», издания Эдгара Уоллеса в желтых обложках; каждый день в один и тот же час они наблюдали за купанием ребенка; три раза в неделю усталый и медленный оркестр играл в фойе после обеда, и больше ничего не происходило.

Иногда они слышали гулкий шум, доносившийся с покрытого виноградниками противоположного берега озера, и это означало, что из пушек разгоняли тучи, чтобы надвигающаяся гроза не побила виноград. Дождь начинался быстро — сначала с небес падали первые капли, затем почти мгновенно начинался ливень и потоки воды с окрестных холмов громко стекали по дорогам, смывая пыль и таща за собой камешки. С темного, пугающего неба приходил дождь, затем следовали дикие, яростные молнии и гром, который, казалось, разрывал мир на части, — а затем рваные, бессильные тучи уносились ветром дальше и исчезали где-то за отелем. В пелене дождя полностью исчезали и горы, и озеро; в темноте, среди шума и хаоса, отель сиротливо припадал к земле.

Во время одной из таких гроз, когда простое открытие двери на улицу впускало в холл настоящий торнадо из дождя и ветра, Келли впервые за несколько месяцев увидели в отеле знакомые лица. Они сидели внизу вместе с другими жертвами перегоревших нервов, и им стало известно о прибытии двух новых пациентов — мужчины и женщины, в которых они узнали ту самую пару, чьи пути с тех пор уже несколько раз пересекались с их собственными после первой встречи в Алжире. И у Николь, и у Нельсона одновременно возникла одна и та же мысль. Казалось, судьба распорядилась так, что именно здесь, в этом Богом забытом месте, они наконец должны познакомиться. Келли испытующе посмотрели на новичков и заметили, что остальные пациенты смотрят на них точно так же. Но что-то удержало Келли от немедленного знакомства. Кто, как не они, только что жаловались друг другу, что в их жизни было слишком много людей?

Позже, когда гроза утихла и превратилась в моросящий дождик, Николь вдруг обнаружила, что сидит на веранде, совсем рядом с девушкой. Закрывшись книгой и притворяясь, что читает, она тщательно рассмотрела лицо девушки. Оно сразу же показалось ей интересным: лицо было приятным, но неспокойным, взгляд девушки торопливо скользил по людям, как бы прикидывая, представляют ли они собой хоть какую-нибудь ценность? «Ужасная эгоистка», — с невольным омерзением решила про себя Николь. Щеки девушки были бледны, а под глазами были нездоровые темные мешки; все это, вкупе с заметной дряблостью рук и ног, создавало неприятное впечатление глубокого нездоровья. Ее одежда была не из дешевых, но носила она ее несколько неряшливо, словно подчеркивая, что то, что думают о ней окружающие, не имеет для нее никакого значения.

В общем, Николь решила, что девушка ей не нравится; она была рада, что не заговорила с ней. Но ее удивило, что она не заметила все это раньше.

За обедом она поделилась впечатлениями с Нельсоном, и тот согласился.

— Я случайно наткнулся на ее мужа в баре и заметил, что он тоже не пьет ничего, кроме минеральной воды; я решил с ним заговорить. Но, рассмотрев его в зеркале, я решил, что не стоит. Он выглядит таким слабым и самовлюбленным, что это просто отталкивает — это человек из тех, которым надо выпить полдюжины коктейлей, чтобы продрать глаза и освободить язык.

Дождь прекратился сразу же после ужина, и снаружи воцарилась чудесная ночь. Им очень захотелось на воздух, и они вышли в темный сад. Идя по аллее, они заметили, что объекты их недавних наблюдений, увидев их, быстро удалились с аллеи на одну из боковых тропинок.

— Не думаю, что им хочется с нами познакомиться — как, впрочем, и нам с ними, — рассмеялась Николь.

Келли бродили среди кустов диких роз и невидимых в темноте мокрых, сладко пахнущих, цветов. Там внизу, у озера, сияло ожерелье огней Монтре и Виве, а чуть подальше, в туманной дымке, светилась Лозанна. Неясное мерцание на противоположном берегу было Эвианом, а за ним уже была Франция. Откуда-то снизу — наверное, из «курзала» — доносились звуки громкой танцевальной музыки; они узнали мелодию, хотя новинки попадали сюда лишь через несколько месяцев после появления, и для них это было единственное эхо происходящего за океаном.

Над горами, над арьергардом темных грозовых туч, поднялась луна, и озеро засверкало; музыка и далекие огни были как надежда, как волшебная далекая планета, с которой дети видят мир. В своих сердцах Нельсон и Николь оглянулись назад, в то время, когда жизнь казалась им надеждой. Она тихо взяла его за руку и притянула поближе.

— Мы снова станем такими же, — прошептала она. — Мы попробуем, правда?

Она умолкла, заметив, как неподалеку остановились две темные тени и тоже стали молча смотреть на лежавшее внизу озеро.

Нельсон обнял Николь и прижал ее к себе.

— Все вышло так потому, что мы не понимали, что мы делаем, — сказала она. — Мы сами уничтожили мир, любовь и здоровье, одно за другим. Если бы мы понимали, если бы нашелся хоть кто-то, кто сказал бы нам об этом — я верю, мы бы его услышали. Я бы старалась изо всех сил.

Последние тучи уносились вдаль, за Бернские Альпы. И внезапно запад окрасился последними бледными лучами заходящего солнца. Нельсон и Николь обернулись, и одновременно с ними, как раз в тот миг, когда ночь стала светлой, как день, обернулась и та, другая, пара. Затем наступила темнота, раздался последний гулкий раскат грома, а из уст испуганной Николь раздался резкий крик. Она бросилась к Нельсону — и даже в темноте она увидела, что его лицо тоже было бледным и напряженным.

— Ты видел? — крикнула она. — Ты их видел?

— Да!

— Они — это мы! Они — это мы!! Ты видел?!

Дрожа, они уцепились друг за друга. Темная масса гор поглотила тучи; оглянувшись вокруг, Николь и Нельсон под мирным светом луны увидели, что рядом с ними никого уже нет.

Изверг

3 июня 1895 года на проселочной дороге, невдалеке от города Стиллуотер, штат Миннесота, Изверг выследил и убил миссис Криншоу и ее семилетнего сына Марка. Обстоятельства дела были настолько гнусны и отвратительны, что… К счастью, нам нет нужды их здесь описывать.

Криншоу Инджелс, муж и отец несчастных, держал фотостудию в Стиллуотере. Он очень любил читать и имел репутацию «слегка неблагонадежного человека», потому что совершенно откровенно высказывал свое мнение о железнодорожно-аграрных «баталиях» тех времен, приведших к экономическому кризису 1895 года. Но никто и никогда не отрицал, что он был примерным семьянином, и постигшая его катастрофа на много недель повисла мрачной тучей над городом. Слышались призывы линчевать преступника, посеявшего ужас в городе, так как законы штата Миннесота не позволяли применить к злодею высшую меру наказания, которой он, бесспорно, заслуживал; подстрекателей остановили лишь каменные стены городской тюрьмы.

Туча, висевшая над домом Инджелса, побуждала его гостей к невеселым мыслям о покаянии, страхе Господнем, преступлении и наказании — гости находили, что ответный визит Инджелса, если бы таковой последовал, послужил бы лишь тому, чтобы навсегда оставить и их самих под черным небом неудач. Фотостудия также пострадала: необходимость сидеть неподвижно, неизбежная тишина и паузы в процессе съемки вынуждали клиентов к чрезмерно длительному созерцанию постаревшего лица Криншоу Инджелса; школьники, молодожены и новоиспеченные матери всегда так радовались моменту, когда из этого затемненного помещения можно было снова выйти на свежий воздух, что иногда даже забывали забрать фотографии. Поэтому бизнес Криншоу развалился, в студию к нему никто не шел — и ему пришлось продать лицензию и аппаратуру; он лишился воли к жизни и продолжал существовать на вырученные от ликвидации дела деньги. Он продал свой дом за сумму лишь немногим большую той, что он сам за него когда-то отдал, и поселился в пансионе для стариков, устроившись работать клерком в универмаг Радамакера.

С точки зрения своих соседей он выглядел человеком, которого сломило свалившееся на него несчастье: он был неудачником, он был совершенно опустошен изнутри. Но в последней части утверждения они ошибались — он действительно был опустошен, однако внутри у него все же кое-что осталось. Его память была так же тверда, как память библейских «Сынов Израилевых», и хотя сердце его находилось в могиле, сам он оставался в здравом уме, как и в то самое утро, когда его жена и сын отправились на свою последнюю прогулку. На первом судебном разбирательстве он потерял контроль над собой и схватил Изверга за галстук — но его вовремя успели оттащить, хотя он и затянул галстук так, что злодей почти задохнулся.

На втором судебном разбирательстве Криншоу лишь раз разразился слезами. По окончании суда он подошел к судейской коллегии и подал судьям законопроект о введении в штате смертной казни; он написал его самостоятельно, и этот законопроект предусматривал «обратное действие» по отношению к ранее осужденным на пожизненное заключение преступникам. Законопроект не был принят в сенате; едва узнав об этом, Криншоу с помощью какой-то уловки проник в тюрьму и был захвачен как раз вовремя — при попытке пристрелить Изверга прямо в камере.

Под страхом ареста Криншоу дал подписку о том, что в будущем не предпримет никаких действий подобного рода, и через несколько месяцев притворился, что мысли о мести постепенно исчезли из его разума. Это ему удалось; и тогда он предстал перед директором тюрьмы в иной роли (это случилось, когда после преступления минул целый год), и чиновник с сочувствием отнесся к заявлению Криншоу, сказавшему, что сердце его смягчилось и он почувствовал, что выйти из долины теней он сможет лишь простив злодея — и он хочет помочь Извергу и указать преступнику Путь Истинный с помощью хороших книг и неустанных обращений к похороненной под спудом злодейства лучшей части души преступника. Таким образом, после тщательного обыска, Криншоу было позволено раз в две недели проводить по полчаса в коридоре у камеры Изверга.

Но если бы директор догадывался об истинных причинах такого относительно быстрого обращения Криншоу, то вряд ли он разрешил бы эти визиты: потому что, далекий от всякой мысли о прощении, Криншоу решил отомстить Извергу нравственными муками взамен физических истязаний, которые отнял у него закон.

Оказавшись лицом к лицу с Извергом, Криншоу почувствовал, как зазвенело у него в голове. Из-за засовов на него неуверенно смотрел упитанный человечек, на котором даже халат заключенного неуловимо напоминал костюм бухгалтера; человечек в очках с толстой роговой оправой, опрятный, как страховой агент. Почувствовав внезапную слабость, Криншоу присел на принесенный ему стул.

— Воздух вокруг тебя смердит! — неожиданно закричал он. — Весь коридор, вся тюрьма — все смердит!

— Думаю, что вы правы, — признал Изверг. — Я тоже это заметил.

— У тебя было достаточно времени, чтобы это заметить, — пробормотал Криншоу. — Всю свою оставшуюся жизнь ты будешь мерить шагами эту вонючую маленькую камеру, и все вокруг будет становиться чернее и чернее. И даже после этого тебя будет ждать ад. Навеки ты будешь заперт в маленькой камере, но в аду она будет так мала, что ты не сможешь там встать во весь рост или лечь, чтобы выспаться.

— Так и будет? — озабоченно спросил Изверг.

— Да! — сказал Криншоу. — Ты останешься один на один со своими гнусными мыслями в этой маленькой камере — навеки! Ты будешь чесаться, ты будешь истекать гноем, и ты никогда не сможешь заснуть; ты будешь умирать от жажды, но никто не подаст тебе и капли воды.

— Так и будет? — повторил Изверг, еще более озабоченный. — Я помню, как однажды…

— Все время ты будешь дрожать от ужаса, — перебил его Криншоу. — Ты будешь сходить с ума, но никогда не станешь сумасшедшим! И все время ты будешь думать о том, что это будет продолжаться вечно.

— Какой ужас! — сказал Изверг, печально покачав головой. — Это настоящий кошмар.

— А сейчас я расскажу тебе кое-что еще, — продолжил Криншоу. — Я принес несколько книг, чтобы тебе не было скучно. Я устроил так, что ты не будешь получать никаких книг, журналов или газет — кроме тех, что буду приносить тебе я!

Для начала Криншоу принес полдюжины книг, которые его прихотливое любопытство собирало долгие годы. Одна из них, написанная каким-то немецким доктором, называлась «Тысяча историй болезней на почве сексуальных извращений» — все случаи были неизлечимы, без всяких надежд, без всяких прогнозов, просто бесстрастно изложенные истории болезней; другая была сборником проповедей Джонатана Эдвардса, пуританского проповедника, описывавшего пытки проклятых душ в аду. Принес он и сборник рассказов о привидениях, и том эротических рассказов, причем из каждого рассказа были вырваны последние страницы с развязками; и том детективных рассказов, изуродованных таким же образом. Том «Ежегодника Ньюгейтской тюрьмы» с описаниями историй заключенных служил достойным завершением этой коллекции. Всю кипу Криншоу просунул через решетку — Изверг взял книги и положил их на железную тюремную койку.

Так прошел первый из визитов, которые Криншоу стал наносить регулярно, каждые две недели. Он всегда приносил с собой что-нибудь мрачное и грозное на словах и что-нибудь гнусное и ужасное на бумаге — исключая продолжительный период, когда у Изверга не появилось ни одной новой книги, зато потом он получил сразу четыре огромных тома с вдохновляющими названиями, в которых под обложками не было ничего, кроме чистой бумаги. В другой раз Криншоу притворился, что уступил просьбам Изверга принести ему хоть одну газету — и принес ему десяток «желтых» журналов, повествовавших о преступлениях и арестах. Иногда он добывал медицинские атласы, которые в цвете показывали опустошения, производимые на человеческой плоти проказой; поражения от кожных болезней; злокачественные опухоли, пораженные червями ткани и коричневую гнилую кровь.

И не было таких клоак в мире печати, из которых Криншоу не добывал бы записей о том, что считалось грязным и гнусным в мире людей.

Он не мог бесконечно долго продолжать эту пытку из-за дороговизны и относительной редкости подобных изданий. Через пять лет он изобрел новую форму истязаний. Он заронил в душу Изверга надежду об освобождении, подкрепляя ее собственными протестами и маневрами в различных инстанциях, — а затем вдребезги эту надежду разбил. Иногда он делал вид, что принес с собой пистолет, или емкость с бензином, который за пару минут мог прикончить Изверга, превратив его камеру в пылающий ад — однажды он даже вбросил внутрь камеры бутылку-обманку и с наслаждением слушал вопли Изверга, носившегося по камере взад и вперед в ожидании взрыва. А иногда он с суровым видом объявлял, что законодательное собрание штата приняло новый закон, в соответствии с которым Изверга должны были казнить через несколько часов.

Прошло десять лет. Первая седина пробилась у Криншоу к сорока — а в пятьдесят он уже был бел, как лунь. Привычка к посещениям раз в две недели могил своих любимых и тюрьмы их убийцы стала единственной страстью его жизни. Долго тянувшиеся дни, проходившие на работе у Радамакера казались ему лишь повторяющимся сном. Иногда он приходил и просто просиживал у камеры Изверга положенные полчаса, не говоря ни слова. Изверг также постарел за эти двадцать лет. Весь седой, в очках с роговой оправой, он выглядел очень респектабельно. Кажется, он глубоко уважал Криншоу, и когда тот в припадке внезапно в нем проснувшейся воли к жизни — которая, казалось бы, исчезла у него навсегда — однажды пообещал ему, что в следующий раз принесет с собой револьвер и закончит это затянувшееся дело, он с печальной серьезностью кивнул в ответ, соглашаясь, и сказал: «Да, я думаю, что вы совершенно правы» — и даже не заикнулся об этом охранникам. Когда пришло время следующего визита, он ждал Криншоу, положив руки на засовы камеры и глядя на него с надеждой и отчаянием. В определенных ситуациях смерть приобретает качества захватывающего приключения — это может вам подтвердить любой старый солдат.

Шли годы. Криншоу получил повышение по службе и стал управлять целым этажом в универмаге. Появилось уже целое поколение служащих, не имевшее представления о постигшей его трагедии и рассматривавшее его как обыкновенное ничтожество. Он получил небольшое наследство и обновил памятники на могилах жены и сына. Он знал, что скоро ему придется уйти на пенсию, и по истечении тридцатой белой зимы, тридцатого короткого, теплого лета ему стало ясно, что наконец-то пришло время прикончить Изверга — чтобы предупредить какое-нибудь препятствие, которое могло бы возникнуть на пути Мести и оставить Изверга доживать свой век уже без Мстителя.

Время, выбранное им для осуществления плана, пришлось как раз на тридцатилетний «юбилей». Криншоу уже давно приобрел револьвер, с помощью которого надеялся привести свой приговор в исполнение; он с любовью перебирал патроны и прикидывал, какие дыры должны остаться в теле Изверга от каждого из них, чтобы смерть наступила неизбежно, но все же не сразу — он внимательно изучал фронтовые репортажи в газетах о ранах в брюшную полость. Он заранее наслаждался агонией, которая заставила бы жертву молить о немедленной смерти без мучений.

После того, как это случится, то, что произойдет с ним самим, уже не будет иметь для него никакого значения.

В решающий день он безо всяких проблем пронес пистолет в тюрьму. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что Изверг, вместо того, чтобы алчно ждать его прихода за дверью камеры, лежал, съежившись в комок, на железной тюремной койке.

— Я болен, — сказал Изверг. — У меня с самого утра жуткие боли в животе. Они дали мне лекарство, но сейчас мне еще хуже, и никто ко мне не идет.

Криншоу вообразил, что это было предчувствием тех ран, которые он собирался нанести злодею.

— Подойди к двери, — резко сказал он.

— Я не могу двигаться.

— Нет, ты сможешь.

— Я даже лежать могу, только согнувшись.

— Тогда иди, согнувшись.

С усилием Изверг заставил себя подняться, но сразу же охнул и упал боком на цементный пол. Он застонал и с минуту лежал тихо; затем, все еще согнутый в три погибели, он начал ползти фут за футом по направлению к двери.

Неожиданно Криншоу пустился бежать в конец коридора.

— Мне нужен врач! — крикнул он охраннику. — Там человек болен — болен, говорю я вам!

— Доктор уже приходил…

— Найдите его, найдите его немедленно!

Охранник колебался, но Криншоу был в тюрьме особым, привилегированным, посетителем, и через мгновение охранник снял трубку и позвонил в тюремную больницу.

Весь этот вечер Криншоу провел в ожидании, расхаживая взад и вперед у тюремных ворот. Время от времени он подходил к окошку в воротах и спрашивал у охранника:

— Новостей еще нет?

— Еще нет. Мне позвонят, как только что-нибудь станет известно.

Поздно ночью директор тюрьмы появился у ворот, выглянул на улицу и заметил Криншоу. Тот проворно подбежал к нему.

— Он умер, — сказал директор. — У него произошел разрыв аппендикса. Врач сделал все, что мог.

— Умер… — повторил Криншоу.

— Мне очень жаль, что я принес вам плохие вести. Я знаю, как…

— Все в порядке, — сказал Криншоу и облизал свои губы. — Итак, он мертв…

Директор закурил.

— Раз уж вы здесь, мистер Инджелс, мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне обратно пропуск, который я вам выписал — чтобы вам не пришлось лишний раз ходить в контору. Я думаю, он вам больше не понадобится.

Криншоу достал синюю карточку из кармана и передал ее директору. Они пожали друг другу руки.

— Одну минуту, — попросил Криншоу, когда директор повернулся, чтобы уйти. — Отсюда видно окно больницы?

— Оно выходит во внутренний двор, вы не сможете его увидеть.

— Жаль.

Когда директор ушел, Криншоу еще долго стоял у двери, и по лицу его текли слезы. Он никак не мог собраться с мыслями и начал с того, что постарался вспомнить, какой сегодня был день; было воскресенье, тот день, в который он каждые две недели тридцать лет подряд приходил в тюрьму навестить Изверга.

Он не увиделся бы с Извергом еще целых две недели.

В отчаянии от внезапно обрушившегося на него одиночества он вслух пробормотал: «Итак, он умер. Он оставил меня». И затем, с глубоким вздохом, в котором слышались и печаль, и страх: «Итак, я потерял его — своего единственного друга, я остался один».

Он продолжал разговаривать с самим собой, когда проходил через внешние ворота и его пальто зацепилось за огромную, расшатанную дверь, которую охранник открыл, чтобы выпустить его, — и услышал повторенные эхом слова: «Я — один. Наконец, наконец я — один!»

Он зашел к Извергу через несколько недель.

— Но он умер! — дружелюбно ответил ему директор.

— Да-да… Кажется, я просто запамятовал, — сказал Криншоу.

И он отправился обратно домой, и ботинки его утопали в белой и сверкающей, словно грани бриллианта, поверхности зимних равнин.

Утро Косматика

Мне приснился отвратительный сон, и как только мой нос тоже проснулся, я побежал во двор — вдруг унюхаю там что-нибудь интересное? Но ветер был слишком сильный.

В миске лежали только вчерашние сухари. Нет на свете ничего мрачнее вчерашнего сухаря в миске ветреным утром!

«Голова» уже внизу — с тех пор, как целыми днями стала где-то пропадать, она всегда встает рано. Я, шутя, на нее набросился. Вообще-то я не из тех щенят, что считают хозяина богом, пусть даже это старая негритянка, от которой пахнет всеми, кто подарил ей ее одежду, — но моя «Голова» любого за пояс заткнет!

С тех пор, как я вырос и понял, что люди не любят никакие запахи, кроме собственного, у меня с ней никогда проблем не было — не считая того раза, когда я принес ей среди ночи косточку, а она эту косточку швырнула в меня и попала мне прямо в глаз.

* * *

Я надеялся, что сегодня мы поедем за город, поплаваем в озере — но не тут-то было! Она, как всегда, залезла в свою передвижную будку и куда-то отправилась, а я мог делать все, что угодно. Да, уже не впервые мне захотелось, чтобы у меня было какое-нибудь постоянное занятие…

Мой лучший друг живет на другой стороне улицы, и по утрам его не выпускают, пока не покормят, — так что мне светила только разминка с соседским шпицем. Он выбежал, громко лая, ругаясь и угрожая, отлично зная, что я никогда его не укушу по-настоящему.

— Ах ты, неуклюжий ком шерсти! Да я могу тебя сто раз обежать, пока ты продерешь глаза — попробуй-ка меня поймать!

— Да что ты говоришь? — весело ответил я, потому что он всегда ругается, будто не шутя. Мы начали играть как обычно — обманные повороты, клинчи, захваты за лапу и за горло, перекатывания и пробежки. Было здорово, хотя потом, когда нам обоим надо было отдышаться, я подумал, что никогда не могу с ним как следует размяться — он все время уворачивается и бегает кругами. Мне нравится, когда пес идет в атаку напролом, пусть даже такая малявка, как он. Он меня однажды по неосторожности тяпнул, и тут я ему устроил!

— Только попробуй еще раз так сделать — шкуру спущу!

— Не обижайся, я же случайно!

— Тогда в другой раз следи за зубами!

* * *

Мы отдыхали, и он спросил: «Какие планы на утро?»

— А что предлагаешь? Учти, больше я с тобой за кошками гоняться не собираюсь! Некоторые псы никогда не взрослеют!

— Там не кошки.

— Тогда что? Мясо? Или сучки?

— Пошли, сам все увидишь.

— С чего это вдруг такая щедрость? Небось там большая собака, да?

Чтобы скоротать время, пока не выйдет мой друг, мы полаяли — точнее, лаял в основном шпиц. Эти малявки могут брехать сутки напролет и никогда не хрипнут. Он обежал несколько раз вокруг группы ребят, идущих в школу, и я не смог удержаться от смеха, когда один из них заехал ему ногой под ребро, а он дико взвизгнул. Я совсем немного полаял, только чтобы прочистить горло, — я не из тех, кто брешет по любому поводу.

* * *

Когда моего друга выпустили гулять на улицу, мы вместе побежали за шпицем посмотреть, что же он там нашел. Как я и думал, там не было ничего особенного — просто мусорный бак, с которого можно было носом снять крышку. Мне на минуту показалось, что там какой-то интересный запах, — но запах был вчерашний, и мы с другом задали шпицу трепку за то, что он даром потратил наше время, и побежали дальше уже одни.

Мы совсем чуть-чуть пробежались за высокой леди — просто так, потому что она несла сверток с мясом. Мы, конечно, ни на что не рассчитывали, но ведь всякое бывает! Иногда у меня появляется желание забыть про свой нос и просто бежать за кем-нибудь, притворяясь, что это хозяин или что тебя куда-нибудь ведут. Мы пробежали еще пару улиц, и я поймал новый запах.

— Пахнет романтикой, — сказал я.

— Ну и нос у тебя! — он тоже попробовал поймать запах, но у него ничего не вышло. — Старею… Что хочешь могу разглядеть, а вот запахи уже не узнаю!

— Ерунда! Это просто ветер, — ответил я, чтобы его не обижать — но у него и правда слабый нос! Что касается меня, то у меня нос отличный — а вот вижу я так себе. Через минуту он все-таки учуял запах, мы бросили ту леди и торопливо побежали обратно по улице.

* * *

Мы бежали за ним с милю — и чем дальше, тем больше оба злились.

— Что толку? — сказал мой друг. — Или я сошел с ума, или мы бежим не за одним запахом, а за целым десятком.

— Я чувствую пару десятков.

— Может, хватит уже?

— Ладно тебе, мы уже почти рядом.

Мы в этот момент оказались на холме и, наконец, смогли увидеть, что там, внизу — да, столько дворняг я видел лишь однажды, на собачьей выставке!

— Опоздали, — сказал я, и мы побежали домой.

«Головы» еще не было, зато дома появился «Борода». Он схватил свою чертову палку и опять попытался меня надуть, выставив ее вперед и что-то тараторя — я уже давно понял, что он хочет выяснить, настолько ли я глуп, чтобы через нее прыгать? Но я не стал кусаться, а просто обошел палку. Затем он попробовал еще один трюк — все его пробуют, — схватил меня за лапы и заставил балансировать на хвосте. Я так до сих пор и не понял, зачем ему это?

Потом он включил музыкальный аппарат с песней, от которой у меня в ушах гудит и хочется выть, — и я смылся от него и побежал на улицу. Мимо пробежал пес с газетой в зубах, крайне довольный собой — я как-то раз попробовал эту работенку, но позабыл, что у меня в зубах, и по привычке решил это закопать. Что было с «Бородой», когда он это заметил!

* * *

Вскоре я увидел, что мой друг бежит по улице. Он такой большой и породистый! Подбежал на минутку к одному знакомому мальчишке, а затем увидел меня и побежал ко мне. Что случилось потом, я уже не видел. В полдень на перекрестке очень много передвижных будок, так что я только и увидел, как остановилась одна, потом другая, и из них вышло несколько человек. Я побежал туда, и еще несколько человек тоже.

Мой друг лежал на боку, а из пасти у него текла кровь. Глаза были открыты, но дыхание было неровным. Все волновались, его перетащили на газон. Из дома выбежали хозяева, мальчик и девочка, подбежали к нему и стали плакать. Я и еще один пес, который его хорошо знал, тоже подошли, и я хотел его лизнуть, но когда подошел поближе, он зарычал: «Убирайся!» и попытался вскочить на лапы. Он решил, что я хочу его сожрать, раз уж он валяется на земле.

Мальчик крикнул: «Пошел отсюда!», и я обиделся, потому что я никогда не ел собак и не собираюсь — ну, разве что буду совсем голодный. Но я, конечно, отошел, чтобы он не волновался, и стоял и смотрел, как его унесли на одеяле. Потом мы обнюхали кровавое пятно на земле, а один пес его лизнул.

* * *

На лужайке перед домом я завыл. Не знаю почему. А потом пошел посмотреть, не пришла ли «Голова». Ее не было, и я стал думать — а вдруг с ней тоже что-нибудь случилось и она больше никогда не придет домой? Я пошел на крыльцо и стал ждать, но она все не шла, и я поскребся в дверь, и меня пустили внутрь; я немного повыл на «Бороду», а он погладил меня по голове.

Я подошел к двери, и там была «Голова»! Она вылезала из своей передвижной будки, и я бросился к ней, уткнулся носом ей в руку и почти погнал ее на второй этаж. Как хорошо, что она дома! Она дала мне обед — обрезки говядины, сухари, молоко и большую кость. Сначала я съел мясо, затем выпил молоко и полизал сухари, но есть их не стал. Потом я поточил зубы о косточку и закопал ее, но неглубоко — у меня их штук сто закопано; я и сам не знаю, зачем я их закапываю? Я их никогда не могу найти, разве только случайно — но и просто бросить их я не в силах.

Потом я побежал на улицу поиграть со своим другом, но там никого не было, только девочка сидела на качелях и плакала.

Популярная девушка

I

Каждую субботу около половины одиннадцатого Янси Боуман ускользала от своего кавалера с помощью какой-нибудь милой отговорки, уходила из танцевального зала и направлялась туда, откуда можно было видеть всех в баре загородного клуба. Найдя взглядом отца, она или кивала ему — если видела, что он ее заметил, или посылала официанта, чтобы тот привлек внимание родителя. Если на часах было не больше половины одиннадцатого — то есть, если отец провел в силках самодельного джина не больше часа, — он вставал со стула и позволял убедить себя пойти в зал.

«Танцевальным залом» называлось помещение, в котором днем стояла плетеная мебель — та самая комната, которая всегда имелась в виду, когда кто-нибудь произносил: «Пойдем, потанцуем!» К ней же всегда относились указания «внутри» или «вниз по лестнице». Это была та самая безымянная комната, в которой происходит все самое важное, что только может произойти в загородном клубе любого городка Америки.

Янси знала: если только ей удастся удержать отца хотя бы час, он будет болтать со знакомыми или смотреть, как она танцует, или же — что случалось редко — потанцует и сам. И тогда по окончании вечера безо всяких проблем ей удастся вывести папу из клуба. За время до полуночи, когда заканчивались танцы, он не успел бы найти повод, чтобы серьезно с кем-нибудь поссориться.

Все это подразумевало значительные усилия со стороны Янси; шла она на это не из-за отца, а, скорее, из-за самой себя. Прошлым летом случилось несколько довольно неприятных происшествий. В один из вечеров ее задержал страстный, лившийся непрерывным потоком, монолог одного юноши из Чикаго — и в результате, слегка покачиваясь, в дверях зала возник отец; его румяное лицо сильно покраснело, а мутно-голубые глаза были практически полузакрыты, так как он пытался сфокусировать свой взгляд на танцующих, очевидно приготовившись предложить себя в качестве кавалера первой же вдовушке, которая попалась бы ему на глаза. На настойчивое предложение Янси уйти из клуба немедленно он самым забавным образом обиделся.

После этого случая Янси тщательно следила за временем своего фабианского маневра.

Янси и ее отец считались самыми красивыми обитателями маленького городка на Среднем Западе. Том Боуман, несмотря на двадцатилетнее увлечение виски и редкий гольф, все еще отличался крепким сложением. У него была контора в центре города, в которой он думал о каких-то смутно представлявшихся ему делах с недвижимостью, фактически же основной его заботой была демонстрация в загородном клубе прекрасного профиля и хороших, непринужденных манер. За этим он и провел большую часть тех десяти лет, что минули с момента смерти его жены.

Янси было двадцать лет, она всегда держала себя в неопределенно-томной манере, частично обусловленной ее ленивым нравом, а частично усвоенной во время одной поездки к родственникам в один из восточных штатов, в нежном и впечатлительном возрасте. Она была смышленой, ветреной, романтичной при Луне и никак не могла решить, выходить ли замуж по любви или по расчету — последняя из этих двух абстракций казалась ей более реальной, так как воплощалась в одном из самых пылких ее обожателей. Кроме того, ей приходилось выступать в роли хозяйки дома — и это ей вполне удавалось; домашнюю жизнь она старалась устроить в гладком и спокойном ритме, чтобы как-то регулировать постоянную тягу отца к алкоголю.

Отца она обожала. Она обожала его из-за его прекрасной внешности и очаровательных манер. Он так никогда и не потерял шарма одного из самых популярнейших людей в йельском братстве «Череп и кости». И этот его шарм и стал тем стандартом, по которому впечатлительная Янси, сама того не сознавая, судила всех знакомых ей мужчин. Тем не менее, отец и дочь были далеки от тех сентиментальных семейных отношений, которые являются стержнем любого придуманного сюжета, а в жизни существуют лишь в воображении старшего поколения. Янси Боуман уже решила, что выйдет замуж и оставит свой дом до конца года. Она смертельно скучала.

Скотт Кимберли, который впервые увидел ее в загородном клубе в тот ноябрьский вечер, согласился с леди, у которой гостил, в том, что Янси была изысканной юной красавицей. Из-за чрезмерной чувствительности, которая была весьма неожиданной чертой у такого молодого человека — а Скотту было всего лишь двадцать пять, — он отказался ей представиться, с тем чтобы инкогнито понаблюдать за ней в течение одного сказочного часа и тем самым растянуть удовольствие — или оттянуть разочарование? — в предвкушении беседы, которой он и намеревался завершить этот вечер.

— Она так и не смогла оправиться от огорчения, когда не смогла познакомиться с проезжавшим мимо нашего города принцем Уэльским, — заметила миссис Оррин Роджерс, проследив за его взглядом. — По крайней мере, она сама так говорит; не знаю, серьезно или в шутку. Но я слышала, что стены ее комнаты обклеены его фотографиями!

— Чьими фотографиями? — неожиданно спросил Скотт.

— Ну, его — принца Уэльского.

— А кто обклеил ими ее комнату?

— Ну, Янси Боуман — та девушка, которая тебе так понравилась.

— В каком-то плане все красавицы одинаковы, — рассудительно заявил Скотт.

— Да, я с тобой согласна.

Но в голосе миссис Роджерс прозвучало полнейшее равнодушие. Никогда в жизни она не понимала, что и у других людей бывают какие-то мысли — до тех пор, пока сама эта мысль вследствие постоянного повторения не стала привычным фоном для ее уха.

— Поговорим о ней? — предложил Скотт.

С насмешливо-укоризненной улыбкой миссис Роджерс позволила вовлечь себя в злословие. Но до конца вечера было еще далеко. Заиграл оркестр и по комнате с зелеными стенами разлились негромкие звуки музыки, а две пары, представлявшие здесь в этот вечер местную молодежь, закружились в танце, повинуясь струящемуся ритму. Несколько апатичных юношей один за другим собрались у дверей, и невооруженным взглядом было видно, что музыка не принесла в комнату ожидавшегося веселья. Эти девушки и юноши знали друг друга с детства; хотя на площадке иногда и зарождались новые семьи, это были браки по привычке, от излишней покорности судьбе, а иногда и просто от скуки.

Здешним нарядам не хватало того блеска, который необходим для романов, вспыхивающих короткими летними ночами, когда тебе всего семнадцать лет. В таких местах, как это, думал Скотт, ища глазами Янси, происходит группирование остатков — самых некрасивых, самых глупых, самых бедных членов общества; по всей вероятности, они тоже стремятся к более привлекательной судьбе, пусть не такой красивой и не такой уж и юной. Тут Скотт почувствовал себя глубоким стариком.

Но среди присутствовавших было одно лицо, к которому эти его обобщения не относились. Когда взгляд Скотта, наконец, обнаружил среди танцующих Янси Боуман, Скотт сразу почувствовал себя помолодевшим. Она была реинкарнацией всего того, что так и не проявилось в танце: грациозной юности, надменной, томной свежести и красоты, которая была печальной и бренной, подобно воспоминаниям о прекрасном сне. Ее партнер — молодой человек с одним из этих, еще не оформившихся румяных лиц, на которых всегда почему-то проступают белые пятна, словно кто-то в холодный день дал ему пощечину, — казалось, вовсе не вызывал у нее интереса; ее отсутствующий печальный взор блуждал по группам людей, стоявшим у стен, ненадолго задерживаясь то на чьем-нибудь лице, то на чьем-нибудь платье.

— Голубые глаза! — сказал Скотт миссис Роджерс. — Они ни о чем не говорят, но они прекрасны; а этот нос, и губы, и подбородок определенно аристократичны — по крайней мере, мне так кажется, — извиняющимся тоном добавил он.

— О да, она — настоящая аристократка! — согласилась миссис Роджерс. — Ее дедушка был сенатором, или политиком, в общем, кем-то в одном из южных штатов. А ее отец выглядит, как настоящий аристократ! Да, они настоящие аристократы; это, действительно, аристократическая семья!

— Но энергии ей, кажется, не хватает.

Скотт смотрел, как желтое платье то исчезало, то появлялось из-за спин танцующих.

— Она не очень-то любит двигаться. Странно, что она так хорошо танцует. Она помолвлена? Кто тот мужчина, который так упорно перехватывает ее в танце — вон тот, который так грубо засовывает свой галстук под воротник и щеголяет в пиджаке с дивными косыми карманами?

Его сердила настойчивость этого молодого человека, и его сарказму явно не хватало объективности.

— А, это… — миссис Роджерс подалась вперед, и кончик ее языка явственно показался между губ. — Это же О’Рурки-младший! Кажется, он в нее влюблен.

— А мне кажется, — неожиданно заявил Скотт, — что я все-таки попрошу вас представить меня, если она окажется рядом, когда кончится музыка.

Миссис Роджерс, маленькая, нервная, уже начинающая полнеть, и Скотт Кимберли, кузен ее мужа, черноволосый молодой человек чуть ниже среднего, поднялись со стульев и взглядами поискали в толпе танцующих Янси. Скотт был сиротой — сиротой с полумиллионом собственных денег, и в этом городе он оказался по одной простой причине: он опоздал на поезд. Они искали ее еще несколько минут — но тщетно. Янси и ее желтое платье больше не мелькали среди танцоров.

Стрелки часов показывали половину одиннадцатого.

II

— Добрый вечер, — говорил ей в этот момент отец, проглатывая слоги. — Кажется, это уже вошло в привычку?

Они стояли у боковой лестницы, и за его плечом через стеклянную дверь Янси могла видеть с полдюжины мужчин, сидевших вокруг столика в баре со знакомым ей веселым блеском в глазах.

— Может, пойдешь, посмотришь на танцы? — предложила она, улыбаясь и подчеркивая светское равнодушие, которого она совсем не чувствовала.

— Благодарю, но только не сейчас!

Достоинство, с которым он это произнес, было немного преувеличенным, чтобы вызвать доверие.

— Просто выйди и осмотрись, — настаивала она. — Все сегодня здесь, и я хотела кое о ком с тобой поговорить.

Это было не слишком хорошо придумано, но ничего лучше ей в голову не пришло.

— Я очень сомневаюсь, что там найдется что-нибудь интересное для меня, — выразительно произнес Том Боуман. — Я заметил, что по каким-то надуманым причинам меня все время вытаскивают отсюда, отрывая от жизни не менее чем на полчаса, словно я — ребенок, который не может сам за собой уследить.

— Я просто прошу тебя немного там побыть!

— Ты очень заботлива, спасибо! Но как раз сегодня мне крайне интересна происходящая именно здесь беседа!

— Пойдем, папа!

Янси со всем возможным очарованием взяла его под руку, но он тут же освободился, подняв руку — и рука Янси свободно упала.

— Боюсь, я вынужден отказаться.

— Прошу тебя, — чуть более настойчиво сказала она, стараясь не показывать, как ее раздражает необычно долгий спор, — ты пойдешь, осмотришься, и если тебе там не понравится, ты просто уйдешь.

Он покачал головой:

— Нет, спасибо.

Затем, не говоря ни слова, он резко развернулся и вернулся в бар. Янси пошла обратно на танцплощадку. Как ни в чем не бывало, она окинула взглядом толпу стоявших молодых людей и после недолгого размышления проворковала оказавшемуся рядом с ней юноше:

— Потанцуем, Карти? Я не знаю, где мой партнер…

— Буду рад, — искренне ответил Карти.

— Ужасно любезно с твоей стороны!

— С моей? Напротив — с твоей!

Она бросила на него равнодушный взгляд. Она очень рассердилась на отца. На следующее утро за завтраком она, конечно же, сможет сколько угодно распространять вокруг себя пламенный холод и недовольство; ну а сегодня вечером ей оставалось лишь ждать и надеяться, что, случись самое худшее, отец, по крайней мере, останется в баре до окончания танцев.

Откуда-то из-под ее локтя неожиданно возникла миссис Роджерс, которая жила по соседству с Боуманами. Рядом с ней был какой-то незнакомый молодой человек.

— Янси, — сказала миссис Боуман с вежливой улыбкой, — позволь представить тебе мистера Кимберли. Мистер Кимберли находится у нас в гостях, и мне бы очень хотелось вас познакомить!

— Я так рада! — вежливо и протяжно произнесла Янси.

Мистер Кимберли предложил мисс Боуман потанцевать, на что мисс Боуман равнодушно согласилась. Как и подобало, они взялись за руки и начали танец как раз вовремя, вступив в толпу танцующих вместе со вступлением в музыкальную тему барабанного ритма. И сразу же Скотту показалось, что комната, и кружащиеся по ней пары обратились в какой-то серый фон, на котором осталась лишь она. Яркие лампы танцевального зала, ритмы музыки, повторявшиеся парафразы, лица множества девушек, красивые, непримечательные или смешные, слились в некий статичный монолит, словно все они собрались сюда в качестве свиты для томных глаз и движущихся в танце ножек Янси.

— Я все время на вас смотрел, — просто сказал Скотт. — Кажется, вам здесь скучно?

— Неужели? — ее голубые глаза вдруг с радостным интересом приоткрылись и стали похожи на нежные ирисы. — Какой кошмар! — добавила она.

Скотт рассмеялся. Она воспользовалась такой выразительной фразой и даже не улыбнулась — конечно, она вовсе не хотела придать ей оттенок правдоподобия. Из многих уст он уже слышал самые модные словечки этого сезона: «горячо», «шикарно» и «здорово», примененные кстати и некстати, но еще никогда ему не доводилось слышать слово, полностью лишившееся своего буквального значения. В устах этой чопорной юной красавицы все звучало очаровательно.

Танец окончился. Янси и Скотт направились к стоявшему у стены дивану, но сесть на него им не удалось — раздался визгливый смех, и жилистая девица, тащившая за собой смущенного кавалера, затормозила прямо перед ними и плюхнулась как раз туда, куда они только что собирались сесть.

— Как грубо! — заметила Янси.

— Думаю, что ей можно найти оправдание.

— Для девушки с такими коленками оправданий быть не может!

И они уселись на двух неудобных жестких стульях.

— Откуда вы приехали? — спросила она у Скотта с вежливым безразличием.

— Из Нью-Йорка.

Услышав это, Янси соблаговолила остановить свой взгляд на молодом человеке, по крайней мере, на десять секунд — впервые за все время их знакомства.

— А кто был тот джентльмен с невидимым галстуком, — довольно бесцеремонно спросил Скотт, чтобы заставить ее взглянуть на него еще раз, — который буквально вас осаждал? Я никак не мог отвести от него взгляд. Он так же занимателен, как и его одежда?

— Не знаю, — протянула она. — Мы с ним всего неделю помолвлены…

— О, господи! — воскликнул Скотт; на лбу у него показались капельки пота. — Прошу прощения! Я не…

— Я просто пошутила, — перебила она его, рассмеявшись и вздохнув. — Мне было интересно, что вы на это скажете?

Затем они рассмеялись вместе, и Янси продолжила:

— Я ни с кем не помолвлена. Я ужасно непопулярна! — Ее голос оставался все таким же томным, и это противоречило значению ее слов. — Никто никогда не захочет взять меня в жены!

— Какая жалость!

— Но это правда! — проворковала она. — Ведь мне постоянно нужны комплименты, потому что я не могу без них жить, но никто уже не считает меня даже симпатичной, и как мне теперь жить — я не знаю!

Давно уже Скотту не было так весело.

— Прекрасное дитя, — воскликнул он, — бьюсь об заклад, что с утра и до вечера вы не слышите ничего, кроме комплиментов!

— Нет-нет! — ей явно нравился этот разговор. — Я никогда не слышу комплиментов, если только сама на них не напрашиваюсь.

«Все так же, как и всегда, — размышляла она, оглядывая зал в одном из свойственных ей припадков пессимизма. — Все те же ребята трезвые, и те же пьяные; все те же старухи сидят у стен — только рядом с ними теперь сидят еще две-три девушки, танцевавшие в прошлом году».

Янси достигла той стадии, когда все эти танцы в клубе казались ей почти что абсолютной глупостью. Раньше все было похоже на волшебный карнавал, на котором изысканные и беспорочные девы, напудренные до последней степени розовости, демонстрировали себя очаровательным незнакомцам; теперь же картина поблекла и превратилась в средних размеров зал, в котором с редким бесстыдством демонстрировались ничем не прикрытые порывы явных неудачниц. Как много изменилось за эти несколько лет! Но ведь сами танцы вовсе не изменились, если не считать перемены фасона манжет или новых сальто в оборотах речи.

Янси была готова выйти замуж.

Между тем целая дюжина замечаний и вопросов так и не сорвались с губ Скотта Кимберли, потому что им помешало появление извиняющейся миссис Роджерс.

— Янси, — сказала она, — наш шофер только что позвонил и сказал, что машина сломалась. Не могли бы вы с отцом нас подвезти? Если это не очень удобно, пожалуйста, не стесняйся и скажи…

— Я уверена, что папа будет ужасно рад вам помочь! В машине всем хватит места, потому что я поеду с друзьями.

«Будет ли отец в полночь в состоянии хотя бы выйти отсюда самостоятельно?» — подумала она.

Но ведь он водит машину в любом состоянии — кроме того, людям, просящим подвезти, не очень-то приходится выбирать, с кем ехать.

— Замечательно! Большое вам спасибо, — сказала миссис Роджерс.

Затем миссис Роджерс удалилась со сцены — ведь она только что миновала тот игривый возраст, когда замужние дамы считают, что они все еще молоды и являются persona grata для молодежи; она вступила в самое начало возраста, когда собственные дети уже тактично дают понять, что такое убеждение не соответствует действительности. В этот момент заиграла музыка, и неудачливый молодой человек с белыми пятнами на красной физиономии вновь возник перед Янси.

Прямо перед окончанием последнего перед перерывом танца Скотт Кимберли перехватил ее в очередной раз.

— Я вернулся, — начал он, — чтобы сказать вам, что вы прекрасны!

— Не верю, — ответила она. — И кроме того, вы всем это говорите!

Мелодия стремительными порывами неслась к финалу; затем они, наконец-то, уселись на удобном диване.

— Я уже три года никому этого не говорил, — сказал Скотт.

На самом деле не было никаких причин говорить о трех годах, но каким-то образом это прозвучало убедительно для них обоих. Ее любопытство зашевелилось. Ей стало интересно знать, что представляет из себя Скотт? Она стала лениво, как бы нехотя, расспрашивать его: начала с его родства с Роджерсами, а закончила — он даже и не заметил, как они до этого дошли, — выслушав от него подробное описание его квартиры в Нью-Йорке.

— Мне хочется жить в Нью-Йорке, — сказала она ему, — на Парк-авеню, в одном из этих красивых белых домов, в которых квартиры по двенадцать комнат и стоят целое состояние!

— Да, и я бы тоже этого захотел, если бы был женат. Я думаю, Парк-авеню — одна из самых красивых улиц на свете, потому что на ней нет никаких чахлых парков, которые всегда стараются насадить в городе, чтобы создать искусственное ощущение природы.

— Да, согласна, — сказала Янси. — Мы с отцом ездим в Нью-Йорк раза три в год. И всегда останавливаемся в «Ритце».

Это было не совсем так. Обыкновенно она раз в год вымаливала у отца — которому вовсе не хотелось что-то менять в своем спокойном существовании — поездку в Нью-Йорк, уверяя его, что просто обязана провести неделю, глазея на витрины магазинов, расположенных по Пятой авеню, распивая чаи с прежними школьными подругами из «Фармовер» и иногда принимая приглашения в театры и на обеды от студентов Йеля или Принстона, случайно оказавшихся в городе. Это было очень приятное время — каждый час приобретал свой цвет, и жизнь была наполнена ими до самых краев: танцы в «Монмартре», обеды в «Ритце», где кинозвезды или знаменитые дамы из высшего света сидели буквально за соседними столиками, или же просто мечты о том, что бы она купила у Хемпеля, у Уокса или у Трамбла, если бы в доходах ее отца присутствовало еще несколько дополнительных ноликов с правильной стороны. Она восхищалась Нью-Йорком с неутихающей пылкой страстью — восхищалась им так, как могут восхищаться лишь девушки с Юга или со Среднего Запада. На его веселых базарах она чувствовала, что душа ее взмывает ввысь от бурного наслаждения, потому что для нее в этом городе не было ничего безобразного, ничего низкого, ничего безвкусного.

Она жила в «Ритце» лишь однажды. Гостиница «Манхэттен», где они обычно останавливались, закрылась на ремонт. Она знала, что ей больше никогда не удастся уговорить отца остановиться в «Ритце».

Через мгновение она попросила принести бумагу, карандаш и нацарапала записку мистеру Боуману; она написала, что ему придется отвезти миссис Роджерс и ее гостя домой «по их просьбе» — и это она подчеркнула. Она надеялась, что ему удастся «не упасть в грязь лицом». Записку она передала с официантом. И перед началом следующего танца записка была ей возвращена с краткой надписью «О.К.» и инициалами отца.

Остаток вечера пролетел быстро. Скотт Кимберли перехватывал ее во время танцев так часто, как только позволяли приличия, и непрерывно уверял ее в ее вечной и неземной красоте — чего, не без капризного пафоса, она от него и требовала. Кроме того, он еще и слегка подшучивал над ней — но, кажется, ей это не нравилось. Как и все нерешительные и неуверенные люди, она и не подозревала, что была нерешительной и неуверенной. Она не совсем поняла, когда Скотт сказал, что личность ее пребудет на Земле даже тогда, когда она станет так стара, что уже перестанет думать об этом.

Больше всего ей нравилось говорить о Нью-Йорке, и каждый из их кратких разговоров рождал в ее памяти картину метрополиса, о котором она и думала, глядя через плечо Джерри О’Рурка, Карти Врэйдена, или еще какого-нибудь щеголя, — к которому, как и ко всем остальным, она была совершенно равнодушна. В полночь она послала отцу еще одну записку, в которой написала, что миссис Роджерс и ее гость уже ждут его на крыльце у дороги. Затем, надеясь на лучшее, она вышла из дверей в звездную ночь и уселась в родстер Джерри О’Рурка.

III

— Спокойной ночи, Янси!

Вместе со своим провожатым она стояла у бордюра перед небольшим оштукатуренным домом, в котором жила. Мистер О’Рурк пытался придать романтическое значение своим словам, растягивая гласные ее имени. Вот уже несколько недель он пытался развить их отношения, пытаясь почти насильно вложить в них чувство; но равнодушие Янси, служившее ей защитой практически ото всего, неизменно сводило все его попытки к нулю. Джерри О’Рурк был пройденным этапом. В его семье, конечно, водились деньги; но сам он работал в брокерской конторе, как и все остальные представители нынешнего молодого поколения. Он продавал акции — акции тогда были чем-то новым; в дни бума недвижимость тоже была новинкой; затем новостью стали автомобили. А теперь в моде были акции. Их продавали молодые люди, которые не нашли своим силам никакой другой области применения.

— Пожалуйста, не беспокойся, дальше я дойду сама. — Затем, когда он уже нажал на сцепление: — Увидимся!

Через минуту с залитой лунным светом улицы он свернул в боковой переулок и исчез, но грохот мотора еще долго раздавался в ночи, как бы заявляя, что пара дюжин усталых обитателей этого квартала не занимала в его радужных мечтах абсолютно никакого места.

Задумавшись, Янси присела на ступеньки крыльца. У нее не было ключа, так что надо было ждать отца. Через пять минут на улице показался родстер и с преувеличенной осторожностью остановился у большого соседнего дома Роджерсов. Успокоившись, Янси встала и медленно пошла по тротуару. Дверца автомобиля открылась, и Скотт Кимберли помог выйти миссис Роджерс; но, проводив ее до крыльца, Скотт Кимберли, к удивлению Янси, вернулся к машине. Янси была достаточно близко, чтобы заметить, что Скотт сел за руль. Когда автомобиль подъехал к дому Боуманов, Янси заметила, что отец занимает все заднее сиденье и смешно качает головой, борясь с наваливавшейся на него дремотой. Она застонала. Роковой последний час не прошел для него даром — Том Боуман опять проиграл битву с алкоголем.

— Привет! — воскликнула Янси, подойдя ближе.

— Янси! — пробормотал родитель, неудачно симулируя оживленную приветливость; его губы сложились в обворожительную ухмылку.

— Ваш отец не очень хорошо себя чувствует и позволил мне вести машину, — весело объяснил Скотт, выйдя из авто и подойдя к Янси. — Отличная машина. Давно уже у вас?

Янси рассмеялась, но не слишком весело.

— Он может двигаться?

— Кто не может двигаться? — оскорбленно осведомился голос из машины.

Скотт уже стоял у дверцы.

— Позвольте помочь вам выйти, сэр?

— Я м’гу выйти. Я с’м м’гу выйти, — ответствовал мистер Боуман. — Пр’сто пожал’ста, под’иньтесь немн’жко, и я см’гу выйти. Кто-то, должно быть, налил мне несвежий виски.

— Видимо, их было несколько, — холодно и резко парировала Янси.

Мистер Боуман на удивление легко добрался до бордюра; но это был мнимый успех, потому что он тотчас же решил опереться на нечто, видимое лишь ему одному, и от падения его спасла лишь быстро подставленная рука Скотта. Мужчины пошли за Янси; она шла к дому в состоянии исступленной ярости и смущения. А вдруг молодой человек решит, что подобные сцены повторяются здесь каждую ночь? Янси чувствовала себя униженной из-за того, что сама присутствовала при этом. Если бы ее отца каждый вечер доставляла до постели пара дворецких, она бы, вероятно, даже гордилась тем, что он может себе позволить подобные кутежи; но только подумайте: ей самой приходится помогать ему добираться до постели, на ней лежат все заботы и тревоги! И, наконец, она была рассержена тем, что здесь оказался Скотт Кимберли; ее раздражала его готовность помочь.

Дойдя до облицованного кирпичом крыльца, Янси поискала в карманах жилета Тома Боумана ключи и отворила дверь. Через минуту хозяина дома усадили в кресло.

— Благодарю вас, — сказал он, на мгновение протрезвев. — Садитесь. Не хотите выпить? Янси, дорогая, принеси нам немного печенья и сыра, если они у нас есть!

И Янси, и Скотт рассмеялись над бессознательной холодностью этой фразы.

— Тебе пора спать, папа, — сказала она; раздражение боролось в ней с вежливостью.

— Принесите мне гитару, — предложил он, — я вам что-нибудь сыграю!

Если не считать подобных вечеров, гитары он не касался уже лет двадцать. Янси повернулась к Скотту.

— С ним все будет в порядке. Большое спасибо. Через минуту он будет дремать, а когда я поведу его спать, он будет кроток, как ягненок.

— Ну, что ж…

Вместе они подошли к двери.

— Устали? — спросил он.

— Нет, нисколько.

— Тогда, пожалуй, я бы попросил у вас позволения остаться еще на пару минут, пока вы не убедитесь, что с ним все в полном порядке и он действительно уснул. Миссис Роджерс дала мне ключ от дома, так что я не потревожу ее, если вернусь чуть попозже.

— Да нет, все прекрасно! — возразила Янси. — Ничего страшного, он не причинит никаких неудобств. Просто он выпил лишний стаканчик — да и виски здесь, ну, сами понимаете! Нечто подобное уже случалось в прошлом году, — добавила она.

Ее объяснения показались ей вполне убедительными.

— Но, тем не менее, нельзя ли мне остаться еще хоть на минутку?

Они сели рядом на плетеном канапе.

— Я подумываю задержаться в городе еще на пару дней, — сказал Скотт.

— Чудесно! — в ее голосе вновь послышались томные нотки.

— Кузен Пит Роджерс сегодня плохо себя чувствовал, но завтра он собрался на утиную охоту и пригласил меня с собой.

— Как здорово! Мне всегда до смерти хотелось побывать на охоте, отец все время обещает взять меня с собой, но до сих пор так и не взял.

— Мы собираемся охотиться три дня, а затем я, наверное, вернусь сюда и проведу здесь следующие выходные…

Он внезапно умолк, подался вперед и прислушался.

— Что там происходит?

Из комнаты, откуда они только что вышли, донеслись отрывистые звуки музыки — то резкие, то еле слышные, аккорды гитары.

— Это отец! — воскликнула Янси.

Наконец до них донесся пьяный и неразборчивый голос, печально тянувший низкие ноты:

Песню городу пою

И сижу на рельсах.

Счастье — это быть свободным,

Выйдя из тюрьмы.

— Какой кошмар! — воскликнула Янси. — Он разбудит весь квартал!

Припев закончился, вновь зазвенела гитара, затем раздался последний предсмертный хрип струн — и все стихло. Через мгновение раздался негромкий, но явственный храп. Мистер Боуман, удовлетворив свои музыкальные потребности, наконец-то уснул.

— Давайте поедем куда-нибудь кататься! — попросила Янси. — Что-то я перенервничала…

Скотт с готовностью встал и они спустились к машине.

— Куда поедем? — спросила она.

— Мне все равно.

— Можно проехать полквартала вперед к Крест-авеню — это наша центральная улица, — а затем к реке.

IV

Когда они свернули на Крест-авеню, перед ними возник низко посаженный новый собор, похожий на белого бульдога, застывшего на откормленных ляжках, громадный и недостроенный в подражание собору, который случайно остался недостроенным в одном маленьком фламандском городке. Все еще слегка присыпанные белеющим строительным мусором призраки четырех залитых лунным светом апостолов пустыми глазницами взглянули на них из ниш. Собор венчал Крест-авеню. Вторым по величине объектом на улице являлось массивное кирпичное здание, принадлежавшее Р. Р. Камфорду, «мучному королю», за которым на полмили тянулись претенциозные приземистые каменные дома, построенные в мрачных девяностых. Они были украшены чудовищными балюстрадами, по которым когда-то цокали копыта великолепных лошадей; вторые этажи были сплошь усеяны громадными круглыми окнами.

Непрерывный ряд этих мавзолеев разбивал лишь небольшой парк, где в треугольнике травы с руками, связанными за спиной каменной веревкой, стоял десятифутовый Натан Хэйл и спокойно смотрел на высокий обрывистый берег медленной Миссисипи. Крест-авеню бежала мимо этого берега, даже не подозревая о его существовании, потому что фасады всех домов были обращены внутрь города, к улице. После первой полумили улица менялась; появлялись террасы с лужайками, изыски в виде штукатурки и гранита, до некоторой степени имитировавшие мраморные очертания Малого Трианона. Дома этой части улицы промелькнули за несколько минут; затем дорога сворачивала, и машина направилась прямо на лунный свет, который, казалось, исходил от фары гигантского мотоцикла, несшегося по дороге прямо на них.

Они проехали коринфские очертания «Храма Христианской Науки», проехали квартал мрачных каркасных ужасов — пустынный ряд строений из грубого красного кирпича, неудачный эксперимент поздних девяностых; затем опять пошли новые дома из ярко-красного кирпича с отделкой из белого камня, с черными железными заборами и живыми изгородями по краям цветущих лужаек. Они быстро исчезли из вида, оставшись позади наслаждаться своим мимолетным великолепием; затем в лунном свете показались обреченные скоро выйти из моды, как и каркасные дома, пригородные особняки, увенчанные куполами, и самые старые дома Крест-авеню, построенные из темного камня.

Внезапно крыши стали ниже, лужайки у домов уменьшились, сами дома съежились и стали походить на бунгало. Они занимали всю последнюю милю улицы, оканчивавшуюся у поворота реки, где пышную авеню завершала статуя Челси Арбутнота. Арбутнот был первым губернатором — и практически последним жителем города, в чьих жилах текла англосаксонская кровь.

Хотя Янси молчала всю дорогу, полностью отдавшись своему плохому настроению, свежий северный ноябрьский воздух все же подействовал на нее успокоительно. Завтра нужно будет вытащить из чулана меховое пальто, подумала она.

— Куда мы приехали?

Машина замедлила ход, и Скотт с любопытством оглядел помпезную каменную фигуру, ясно вырисовывавшуюся в лунном свете; одна рука покоилась на книге, а указательный палец другой с символической укоризной показывал прямо на остов недостроенного нового дома.

— Здесь кончается Крест-авеню, — сказала Янси, повернувшись к нему. — Это наша главная улица.

— Музей архитектурных неудач!

— Что-что?

— Да нет, ничего! — пробормотал он.

— Я должна была рассказать вам о городе, но я забыла… Если хотите, можно немного пройтись по бульвару вдоль реки — но, может, вы устали?

Скотт уверил ее, что не устал — совсем не устал.

Цементная дорога сужалась под темнеющими деревьями, переходя в бульвар.

— Миссисипи — как мало она значит для вас сегодня! — вдруг сказал Скотт.

— Что? — Янси огляделась вокруг. — Ах, река…

— Думаю, что для ваших предков она представлялась самым важным жизненным фактором.

— Но мои предки жили не здесь, — с плохо скрытой гордостью ответила Янси. — Мои предки были из Мэриленда. Отец переехал сюда после того, как окончил Йель.

— Ого! — Скотт из вежливости сделал вид, что прямо-таки поражен.

— Мама была родом отсюда. А отец переехал из Балтимора, потому что здешний климат полезен для его здоровья.

— Ясно.

— Разумеется, я считаю, что теперь наш дом — здесь, — и, чуть более снисходительно, — впрочем, место для меня не имеет никакого значения.

— Да, конечно…

— Если не считать того, что мне хочется жить на востоке страны и я никак не могу убедить отца туда переехать, — закончила она.

На часах было уже глубоко за полночь, и на бульваре практически никого не было. Иногда впереди, на верхушке холма, появлялась пара желтых дисков, и при приближении вырисовывались очертания припозднившегося автомобиля. Не считая этого, они были одни во тьме. Луна скрылась за облаками.

— Когда дорога подойдет к реке, давайте остановимся и посмотрим на воду? — предложил он.

Янси внутренне улыбнулась, почти рассмеялась. Предложение было явно из тех, какие один ее знакомый называл «понятными на всех языках». Смысл его сводился, конечно же, к созданию естественной ситуации, благоприятствующей поцелую. Она задумалась. Мужчина до сих пор не произвел на нее никакого определенного впечатления. Он хорошо выглядел; скорее всего, у него были деньги; он жил в Нью-Йорке. Во время танцев он начал ей нравиться, симпатия росла по мере того, как вечер подходил к концу; но ужасное прибытие отца домой вылило ушат холодной воды на только что родившееся тепло в отношениях. Стоял ноябрь. Ночь была холодной. Но…

— Хорошо, — кротко согласилась она.

Дорога раздваивалась; они немного покружили и остановили машину на открытом месте, высоко над рекой.

— Ну, и? — сказала она в тишине, воцарившейся после того, как двигатель перестал работать.

— Спасибо.

— Тебе здесь нравится?

— Почти. Но не совсем.

— Почему?

— Сейчас скажу, — ответил он. — Почему тебя назвали Янси?

— Это семейная традиция.

— Очень красивое имя.

Он ласково повторил «Янси» несколько раз.

— Янси — в нем слышится вся грация Нэнси, но в нем нет чрезмерной важности.

— А как тебя зовут? — спросила она.

— Скотт.

— Скотт, а дальше?

— Кимберли. А ты не знала?

— Я плохо расслышала. Миссис Роджерс представила тебя чуть невнятно.

Последовала недолгая пауза.

— Янси, — повторил он. — Прекрасная Янси, голубоглазая и томная! Ты знаешь, почему я не совсем доволен поездкой, Янси?

— Почему?

Она незаметно приблизила свое лицо и ждала ответа, слегка раскрыв губы; он знал, что просящей — воздастся.

Не спеша, он наклонился к ней и дотронулся губами до ее губ.

Он вздохнул — и оба они почувствовали какое-то облегчение, им больше не нужно было играть в то, чего требовали древние обычаи для дел подобного рода.

— Спасибо, — сказал он так же, как и тогда, когда остановил машину.

— Сейчас ты доволен?

В темноте она, не улыбаясь, смотрела на него своими голубыми глазами.

— Почти; но разве я могу быть уверен?

Он вновь наклонился к ней, но она отвернулась и включила зажигание. Наступила глубокая ночь, и Янси начала уставать. Какой бы ни была цель сегодняшнего эксперимента, она была достигнута. Он получил то, о чем просил. Если ему понравилось, ему захочется еще, и это давало ей определенные преимущества в игре, которая, как она чувствовала, только что началась.

— Я хочу есть, — капризно сказала она. — Давай поедем куда-нибудь и поедим.

— Отлично, — с печалью в голосе согласился он. — Как раз тогда, когда мне стало так хорошо на Миссисипи.

— Как ты думаешь, я красива? — почти что жалобно спросила она, когда они откинулись на спинки сидений.

— Что за нелепый вопрос!

— Но я люблю, когда люди мне об этом говорят!

— Я как раз и собирался этим заняться, но тут ты включила мотор…

Они приехали в центр и заказали яичницу в пустынном ночном ресторане. Янси была бледна. Ночь стряхнула энергичную лень и томный колер с ее лица. Она завела разговор о Нью-Йорке и слушала его рассказы до тех пор, пока он не стал начинать каждое предложение с «Ну, ладно, смотри, вот ты…».

После ужина они поехали домой. Скотт помог ей поставить машину в небольшой гараж, и прямо перед входной дверью она позволила ему поцеловать себя еще раз. А затем ушла в дом.

Большая гостиная, занимавшая практически всю ширину маленького дома, освещалась лишь красными отблесками умирающего в камине огня — уходя из дома, Янси растопила камин, и дрова прогорели. Она взяла полено из ящика и бросила его на тлеющие угли, а затем вздрогнула, услышав голос из полумрака, в который была погружена дальняя часть комнаты:

— Уже дома?

Это был голос отца, не вполне еще трезвый, но уже вполне сознательный и вежливый.

— Да. Ездила кататься, — коротко ответила она, сев на плетеный стул у огня. — И еще поужинали в городе.

— Понятно…

Отец пересел на стул, поближе к огню, уселся поудобнее и вздохнул. Наблюдая за ним краешком глаза — потому что она решила вести себя с подобающей случаю холодностью, — Янси заметила, что за прошедшие два часа к отцу полностью вернулось его обычное достоинство. Его седеющие волосы были лишь слегка примяты; на красивом лице вновь появился легкий румянец. И лишь по его все еще красным глазам можно было догадаться о недавнем загуле.

— Хорошо провела время?

— А почему это тебя вдруг стало интересовать? — грубо ответила она.

— А почему это не должно меня интересовать?

— Мне показалось, что в начале вечера тебя это не слишком заботило! Я попросила тебя подвезти людей до дома, а ты не смог повести свою собственную машину!

— Черт возьми, это я-то не смог?! — запротестовал он. — Да я вполне смог бы участвовать хоть в гонках на… аране, нет — на арене! Это миссис Роджерс настояла на том, чтобы машину вел ее юный обожатель, и что я мог поделать?

— Это вовсе не ее юный обожатель! — резко ответила Янси. Из ее голоса исчезли все признаки томности. — Ей столько же лет, сколько и тебе. Это ее племянница! Я хотела сказать, племянник, конечно!

— Прошу прощения!

— Думаю, тебе еще надо бы извиниться передо мной!

Неожиданно она обнаружила, что больше не держит на него зла. Больше того — ей стало его жаль; ей пришло в голову, что просьба подвезти миссис Роджерс была явным покушением на его личную свободу. Тем не менее, дисциплина — прежде всего; впереди было еще много субботних вечеров.

— Я слушаю! — продолжила она.

— Прости меня, Янси.

— Очень хорошо. Прощаю, — чопорно ответила она.

— Ну что еще мне сделать, чтобы ты меня простила? Скажи же!

Ее голубые глаза сузились. У нее появилась надежда — но она едва осмеливалась себе в этом признаться! — надежда на то, что он поедет с ней в Нью-Йорк.

— Давай подумаем, — сказал он. — Сейчас ноябрь, не так ли? Какое сегодня число?

— Двадцать третье.

— Ну, тогда вот что…

Он задумчиво соединил кончики пальцев.

— Я сделаю тебе подарок! Всю осень я говорил, что ты поедешь в Нью-Йорк, но дела у меня шли плохо.

Она с трудом сдержала улыбку — как будто дела имели для него в жизни хоть какое-нибудь значение!

— Но, раз тебе так хочется в Нью-Йорк, я сделаю тебе подарок: ты поедешь! — Он поднялся со стула, пересек комнату и сел за стол. — У меня есть немного денег в одном из нью-йоркских банков, они лежат там уже довольно давно, — говорил он, ища в ящике стола чековую книжку. — Я как раз собрался закрыть этот счет. Так, посмотрим. Здесь как раз…

Его ручка скребла бумагу.

— Где, черт возьми, промокашка?

Он подошел к камину, и розовая продолговатая бумажка приземлилась к ней на колени.

— Папа!

Это был чек на триста долларов.

— Но ты действительно можешь отдать эти деньги мне? — спросила она.

— Не волнуйся, — уверил он ее и кивнул головой. — Это будет еще и рождественским подарком — тебе ведь наверняка будет нужно новое платье, или шляпка, или что-нибудь еще?

— Ну… — неуверенно начала она. — Я даже не знаю, могу ли я принять этот подарок! У меня, вообще-то, тоже есть две сотни, ты же знаешь. А ты уверен…

— Ну конечно! — он помахал рукой с великолепной беззаботностью. — Тебе нужно сменить обстановку. Ты говорила о Нью-Йорке, и я хочу, чтобы ты туда съездила. Напиши своим приятелям из Йеля, или еще каких-нибудь университетов, и они наверняка пригласят тебя на бал, или куда-нибудь еще.

Он резко сел на стул и издал долгий вздох. Янси сложила чек и спрятала его на груди.

— Ну-у-у, — протянула она, вернувшись к своей обычной манере, — ты ужасно любезный и заботливый, папочка. Постараюсь не вести себя чересчур экстравагантно!

Отец ничего не ответил. Он издал еще один короткий вздох и откинулся на стуле.

— Конечно, мне очень хочется поехать, — продолжила Янси.

Отец продолжал молчать. Она подумала, что он задремал.

— Ты спишь? — спросила она, на этот раз уже весело. Она наклонилась к нему; затем выпрямилась и посмотрела на него.

— Папа, — неуверенно произнесла она.

Отец продолжал оставаться все в той же позе; румянец неожиданно исчез с его лица.

— Папа!!!

Она поняла — и от этой мысли у нее пошли мурашки, а железные тиски сдавили грудь, — что в комнате, кроме нее, больше никого нет. Прошло безумное, страшно долгое мгновение, и она сказала себе, что ее отец мертв.

V

Янси всегда относилась к себе с мягкостью — примерно так, как относится мать к своему невоспитанному избалованному ребенку. Она не была глупой, но и звезд с неба тоже не хватала, и не имела какой-то осмысленной и обдуманной жизненной философии. Катастрофа, которой являлась для нее смерть отца, могла вызвать у нее лишь одну реакцию: истерическую жалость к самой себе. Первые три дня прошли как кошмар; но присущая цивилизации сентиментальность, вовсе не похожая на жестокость природы по отношению к раненым особям, всегда вдохновляла некую миссис Орал, обществом которой Янси до этого момента гнушалась, на проявление страстного интереса к подобным катастрофам. Миссис Орал и взяла на себя все неизбежные хлопоты и заботы, возникшие в связи с похоронами Тома Боумана. На следующее утро после смерти отца Янси послала телеграмму единственной оставшейся у нее родственнице, жившей в Чикаго, но дама, которая до сих пор вела себя сдержанно и дружелюбно, ответить не соизволила.

Четыре дня Янси безвыходно сидела в своей комнате наверху, слушая стук в дверь и звуки бесконечных шагов, доносившиеся с крыльца — ее нервозность лишь усиливалась оттого, что с двери был снят звонок. По распоряжению миссис Орал! Дверные звонки в таких случаях всегда снимают! После похорон напряжение спало. Янси, одевшись в новое черное платье, рассмотрела свое отражение в зеркале трюмо и расплакалась — ей показалось, что она выглядит очень печальной, но в то же время прекрасной. Она спустилась вниз и села читать какой-то киножурнал, надеясь, что не останется в доме одна, когда в четыре часа на землю опустится зимняя тьма.

В тот вечер миссис Орал предложила горничной воспользоваться моментом и взять выходной. Янси пошла на кухню посмотреть, ушла она уже или нет, и тут неожиданно зазвонил вновь повешенный дверной звонок. Янси вздрогнула. Миг спустя она успокоилась и подошла к двери. Пришел Скотт Кимберли.

— Ну, как ты? — спросил он.

— Благодарю, уже лучше, — ответила она с тихим достоинством, которое, как ей показалось, более всего приличествовало ее сегодняшнему положению.

Они так и стояли в холле, чувствуя неловкость, припоминая полусмешные, полупечальные обстоятельства их последней встречи. Нельзя и представить более неподобающей прелюдии к разразившейся впоследствии катастрофе! Теперь их беседа не могла протекать спокойно и плавно; неизбежные паузы невозможно было заполнить легкими намеками на прошедшее и, кроме того, у него не было никаких оснований, чтобы искренне притворяться, что он разделяет ее горе.

— Зайдешь? — сказала она, нервно покусывая губы. Он последовал за ней в гостиную и сел на кресло рядом с ней. Через минуту, просто потому, что он был здесь, живой и дружелюбный, она уже плакала у него на плече.

— Ну, ну! — приговаривал он, приобняв ее и по-идиотски похлопывая по плечу. — Ну же, ну! Ну!

Он был достаточно умен для того, чтобы впоследствии не придавать всему этому никакого особенного значения. Просто сказалось нечеловеческое напряжение последних дней; она была переполнена чувствами, горем и одиночеством; с таким же успехом она могла бы расплакаться на любом другом первом попавшемся плече. Хотя между ними и проскользнуло чисто животное напряжение, это произошло бы, даже если бы он был столетним старичком. Через минуту она выпрямилась и села ровно.

— Прости меня, — отрывисто проговорила она. — Просто этот дом кажется мне сегодня таким мра-ачным!

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Янси.

— Я не… Я не… Очень… Замочила твой пиджак?

После того, как напряжение спало, они оба истерически расхохотались, и смех на мгновение опять вернул ей подобающее чувство достоинства.

— Даже не знаю, почему я выбрала именно тебя, чтобы разреветься, — вновь всхлипнула она. — Я вовсе не бросаюсь на всех, кто приходит в дом!

— Я приму это в качестве… В качестве комплимента! — трезво оценив ее слова, ответил он. — Могу себе представить, каково тебе сейчас!

Затем, после паузы, он спросил:

— Какие у тебя теперь планы?

Она покачала головой.

— По-почти никаких, — пробормотала она между всхлипами. — Я хо-хотела уехать и немного пожить у своей тетки, в Чикаго.

— Должно быть, это будет самое лучшее — да, так будет лучше всего!

Затем, так как он не мог придумать, что еще можно сказать в такой ситуации, он повторил:

— Да, так будет лучше всего.

— А что ты делаешь здесь… Здесь, в городе? — спросила она, судорожно вздыхая и вытирая глаза платком.

— О, я же в гостях — в гостях у Роджерсов. Решил немного задержаться.

— Ездил на охоту?

— Нет, просто жил.

Он не стал говорить ей, что остался в городе из-за нее. Она могла счесть это навязчивостью.

— Понятно, — сказала она, ничего не поняв.

— Я хотел бы знать, Янси, не могу ли я что-нибудь для тебя сделать? Может быть, надо что-нибудь купить в городе, или что-нибудь кому-нибудь передать — пожалуйста, скажи мне! Может, ты хочешь прямо сейчас бросить все и поехать куда-нибудь покататься? Или же я мог бы покатать тебя вечером, и тогда никто не увидит тебя на улице.

Он резко оборвал последнее слово, словно его неожиданно поразила неделикатность его предложения. Они с ужасом посмотрели друг на друга.

— О, нет, благодарю тебя! — воскликнула она. — Я вовсе не хочу кататься!

К его облегчению, открылась входная дверь и в дом вошла пожилая дама — миссис Орал. Скотт немедленно поднялся и засобирался.

— Ну, если я действительно не могу тебе ничем помочь…

Янси представила его миссис Орал; затем оставила даму у камина и прошла с ним к двери. Неожиданно ей в голову пришла мысль.

— Подожди-ка минутку!

Она взбежала по лестнице и тут же спустилась вниз, держа в руке полоску розовой бумаги.

— Вот о чем я тебя попрошу, — сказала она. — Не мог бы ты взять в «Первом национальном банке» деньги по этому чеку? В любое время, когда тебе будет удобно.

Скотт достал свой бумажник и открыл его.

— Думаю, что деньги ты можешь получить прямо сейчас.

— Но это не срочно!

— Тем не менее.

Он вытащил три стодолларовых банкноты и дал их ей.

— Ты ужасно любезен! — сказала Янси.

— Пустяки. Могу ли я зайти навестить тебя в следующий раз, когда приеду на Запад?

— Ну конечно!

— Спасибо, так и сделаю. А сегодня я уезжаю домой.

Дверь выпустила его в снежный закат, и Янси вернулась к миссис Орал. Миссис Орал зашла, чтобы поговорить о ее дальнейших планах.

— Итак, дитя мое, что вы планируете делать дальше? Нам нужно выработать план. Если вы уже надумали что-либо определенное, давайте обсудим это прямо сейчас!

Янси думала. Выходило так, что в этом мире она была совершенно одна.

— Я до сих пор не получила ответа от тетушки. Сегодня утром я послала ей еще одну телеграмму. Она может быть во Флориде.

— И вы собираетесь туда?

— Думаю, да.

— Дом вам не понадобится?

— Думаю, да.

Миссис Орал, спокойная и практичная, огляделась вокруг. Ей пришло в голову: раз Янси отсюда съедет, может, нанять дом для себя?

— А теперь, — продолжала она, — позвольте вас спросить, знаете ли вы о своем финансовом положении?

— Думаю, что все в порядке, — равнодушно ответила Янси; а затем внезапно чуть не расплакалась: — Хватало на д-двоих; должно х-хватить и на одну!

— Я не это имела в виду, — сказала миссис Орал. — Я хотела спросить, знаете ли вы детали?

— Нет.

— Ну что ж, я так и подумала. И еще я подумала, что вы должны знать все — то есть иметь подробный отчет о том, где ваши деньги и сколько их всего. Поэтому я позвонила мистеру Хэджу, который знал вашего отца, и попросила его зайти сегодня сюда и просмотреть бумаги. Он должен был еще заглянуть в банк и взять там финансовые отчеты по счетам. Думаю, что ваш отец не оставил завещания.

Детали! Детали! Детали!

— Благодарю вас, — сказала Янси. — Я очень вам благодарна.

Миссис Орал энергично кивнула головой раза три-четыре и встала.

— Поскольку Хельму я сегодня отпустила, я, пожалуй, сама приготовлю вам чай. Вы хотите чаю?

— Кажется, да.

— Отлично. Я приготовлю вам прекрасный чай.

Чай! Чай! Чай!

Мистер Хэдж, представитель одного из самых старых шведских семейств города, прибыл в дом Янси к пяти часам. Он, как и подобало, печально, почти похоронно, поприветствовал ее, сказал, что слышал о ее несчастье и сочувствует ей; что он помогал организовывать похороны и сейчас расскажет ей все о ее финансовом положении. Не знает ли она, не оставил ли отец завещание? Нет? Скорее всего, не оставил?

Но завещание было. Он почти сразу же нашел его в столе мистера Боумана — но ему пришлось разбираться с остальными бумагами до одиннадцати вечера, прежде чем он смог сообщить кое-что еще. На следующее утро он прибыл к восьми утра, к десяти съездил в банк, посетил одну брокерскую фирму и вернулся к Янси в полдень. Несмотря на то, что с Томом Боуманом он был знаком несколько лет, он был порядочно удивлен, узнав о состоянии, в котором этот красавец-волокита оставил свои дела.

Он посоветовался с миссис Орал, и вечером со всеми подобающими предосторожностями проинформировал Янси о том, что она осталась практически без гроша. В середине разговора принесли телеграмму из Чикаго, из которой Янси узнала, что тетя на прошлой неделе уплыла в круиз по Индийскому океану и не ожидалась домой ранее следующей весны.

Прекрасная Янси, такая щедрая, такая остроумная, всегда на короткой ноге со всеми прилагательными, не смогла найти в своем словаре слов для описания постигшего ее несчастья. Содрогаясь, как обиженный ребенок, она поднялась наверх и присела у зеркала, причесывая свои роскошные волосы и пытаясь таким образом хоть немного отвлечься. Сто пятьдесят раз провела она по волосам, как будто таков был ее приговор, и затем еще сто пятьдесят раз — она была слишком потрясена, чтобы прекратить эти нервные движения. Она водила гребнем по волосам до тех пор, пока у нее не заболела рука; затем она взяла гребень в другую руку и продолжила причесываться.

На следующее утро горничная обнаружила ее спящей прямо на полу среди вытащенного из комода и разбросанного по полу белья. Воздух в комнате был удушливо-сладок от запаха пролитого парфюма.

VI

Если быть точным и не придавать большого значения профессионально унылому мистеру Хэджу, то можно сказать, что Том Боуман оставил денег более, чем достаточно — конечно, более чем достаточно для обеспечения всех своих посмертных потребностей. Кроме того, он оставил мебель, накопленную за двадцать лет, темпераментный родстер с астматическими цилиндрами и две тысячедолларовые акции одного из ювелирных магазинов, которые давали около 7,5 процента дохода. К сожалению, эти акции на бирже не котировались.

Когда машина и мебель были проданы, а оштукатуренное бунгало передано владельцу, Янси — не без страха — решилась провести оценку своих ресурсов. У нее оказалось около тысячи долларов. Если их куда-нибудь вложить, то они могли бы дать доход — целых пятнадцать долларов в месяц! И этого, как с улыбкой заметила миссис Орал, как раз хватило бы на комнату в пансионе, которую она для нее подыскала. Янси так обрадовалась этим новостям, что не смогла удержаться и истерично разрыдалась.

И она решила действовать так, как поступила бы в подобной ситуации любая красивая девушка. Она решительно заявила мистеру Хэджу, что желает положить свою тысячу долларов на расходный счет, вышла из его конторы и зашла в парикмахерскую на другой стороне улицы, чтобы сделать прическу. Это изумительно подняло ей настроение. В тот же день она покинула пансион и поселилась в небольшой комнате лучшего в городе отеля. Если уж придется погрузиться в пучину бедности, то сделать это нужно как можно более шикарно.

В подкладку ее любимой шляпки были зашиты три новеньких сотенных банкноты — последний подарок отца. Чего она ожидала от них, зачем она их спрятала, она и сама не знала. Может быть, она это сделала потому, что они попали к ней при таких обнадеживающих обстоятельствах, и благодаря радостной ауре этого покровительства, запечатленной в новеньких хрустящих бумажных лицах, они могли бы купить для нее более веселые вещи, чем одинокие трапезы и узкие пансионные койки? Они олицетворяли надежду и юность, удачу и красоту; они, каким-то непостижимым образом, понемногу стали всем тем, что она потеряла в ту ноябрьскую ночь, когда Том Боуман, беспечно возглавлявший семейное шествие в пустоту, вдруг нырнул туда сам, оставив ее в одиночестве искать свой путь среди звезд.

В отеле «Гайавата» Янси прожила три месяца; а затем она обнаружила, что друзья, наносившие ей первое время визиты соболезнования, стали находить для себя более веселые способы времяпрепровождения, уже не в ее компании. Однажды ее навестил Джерри О’Рурк и с отчаянным, исконно кельтским выражением лица потребовал, чтобы она немедленно вышла за него замуж. Она попросила времени все обдумать — он развернулся и удалился в ярости. Потом до нее дошла молва, что он получил место в Чикаго и уехал в ту же ночь.

Она задумалась и почувствовала себя испуганной и неуверенной. Ей доводилось слышать истории о людях, погружавшихся на самое дно жизни и исчезавших из нее навсегда. Однажды ее отец рассказывал о своем однокашнике, который стал рабочим в одном из баров и натирал там до блеска латунные поручни за кружку пива; она и сама знала, что в городе были девушки, с чьими матерями играла в детстве ее собственная мать, а сейчас их семьи так обеднели, что они превратились в обыкновенных девушек, работавших в магазинах и породнившихся с пролетариатом. И такая участь должна была постичь и ее — какой абсурд! Ведь она знала всех и вся в этом городе! Ее приглашали в лучшие дома; ее дед был губернатором южного штата!

Она написала своей тетке в Индию, а затем и в Китай, но не получила ответа. Видимо, маршрут путешествия изменился; это подтвердилось — пришла открытка из Гонолулу, в которой не было ни слова соболезнования по поводу смерти отца, но зато объявлялось, что тетя вместе с гостями отбывает на восточное побережье Африки. Это и стало последней каплей. Томная и чувствительная Янси поняла, что осталась одна.

— Почему бы вам не поискать работу? — с некоторым раздражением предложил мистер Хэдж. — Ведь множество симпатичных девушек в наши дни работают, хотя бы потому, что им нужно себя чем-нибудь занять. Например, Эльза Прендергаст ведет колонку светских новостей в «Бюллетин», а дочь Сэмпла…

— Я не могу, — сказала Янси, и в глазах у нее блеснули слезы. — В феврале я уезжаю на Восток.

— На Восток? Наверное, к кому-нибудь в гости?

Она кивнула.

— Да, в гости, — солгала она, — поэтому вряд ли стоит устраиваться работать перед отъездом.

Ей очень хотелось расплакаться, но она справилась и приняла надменный вид.

— Пожалуй, я буду посылать кое-какие заметки, просто для развлечения.

— Да, это чрезвычайно весело, — не без иронии согласился мистер Хэдж. — И вообще: наверное, вам пока еще можно никуда не спешить. Ведь у вас наверняка осталось еще много денег?

— Да, достаточно.

Она знала, что у нее осталось всего несколько сотен.

— Ну что ж, тогда хороший отдых и перемена обстановки — именно то, что вам сейчас нужно.

— Да, — ответила Янси. Ее губы дрогнули; она встала, едва удерживая себя в руках; мистер Хэдж показался ей таким равнодушным и холодным. — Именно поэтому я и еду. Мне сейчас необходим хороший отдых.

— Думаю, это мудрое решение.

Что подумал бы мистер Хэдж, увидев целую дюжину написанных в тот вечер вариантов письма, сказать затруднительно. Вот два самых первых черновика. Слова в скобках — возможные варианты текста:

Дорогой Скотт! Мы не виделись с тобой с того дня, когда я была такой дурой и расплакалась у тебя на плече, и я подумала, что тебе будет приятно получить мое письмо и узнать, что я совсем скоро приезжаю на Восток и мне хотелось бы пообедать [поужинать] с тобой. Я живу в комнате [апартаментах] отеля «Гайавата», ожидая приезда тети, у которой я и собираюсь жить [остановиться], и которая приезжает домой из Китая через месяц [этой весной]. Кроме того, я получила множество приглашений с Востока, и теперь думаю ими воспользоваться. И мне хотелось бы увидеться с тобой…

Вариант на этом оборвался и отправился в мусорную корзину. Еще через час получилось следующее:

Дорогой мистер Кимберли! Я часто [иногда] думала о вас после нашей последней встречи. Через месяц я заеду на Восток, по пути к моей тете в Чикаго, поэтому у нас будет возможность повидаться. В последнее время я очень редко появлялась на людях, но мой терапевт посоветовал мне сменить обстановку, и я собираюсь нарушить свое уединение, совершив несколько визитов…

В конце концов, с непринужденностью отчаяния она написала совсем простую записку без всяких объяснений или уверток, порвала ее и пошла спать. На следующее утро, решив, что последний вариант был самым лучшим, она разыскала обрывки в мусорной корзине и переписала его набело. Вот что получилось:

Дорогой Скотт! Хочу тебе сообщить, что я приеду седьмого февраля и остановлюсь дней на десять в отеле «Ритц-Карлтон». Позвони мне как-нибудь дождливым вечером, и я приглашу тебя на чай.

Искренне твоя,

Янси Боуман.

VII

Янси решила остановиться в «Ритце» только потому, что говорила Скотту о том, что всегда останавливается именно там. Когда она приехала В Нью-Йорк — в холодный Нью-Йорк, в незнакомый и грозный Нью-Йорк, совсем не похожий на тот веселый город театров и свиданий в гостиничных коридорах, который она знала раньше, — в ее кошельке было ровно двести долларов.

Большую часть своих денег она уже прожила, и ей пришлось начать тратить священные три сотни, чтобы купить новое, красивое и нежное полутраурное платье взамен сурового траурного черного, которое она решила больше не носить.

Войдя в отель как раз в тот момент, когда его изысканно одетые постояльцы собирались на обед, она сочла за благо показаться спокойной и уставшей. Клерки за стойкой наверняка знали о содержимом ее бумажника. Она даже вообразила, что мальчишки-посыльные тайком хихикали над наклейками иностранных отелей, которыми она украсила свой чемодан, отпарив их от старого отцовского чемодана. Эта последняя мысль ужаснула ее. Ведь могло быть и так, что эти отели и пароходы уже давным-давно вышли из моды или попросту не существовали!

Выстукивая пальцами по стойке какой-то ритм, она раздумывала о том, сможет ли она в случае, если наличности не хватит на номер, заставить себя улыбнуться и удалиться с таким хладнокровным видом, чтобы те две богато одетые дамы, что стояли рядом с ней, ничего не заподозрили? Как немного нужно девушке в двадцать лет, чтобы полностью расстаться с самоуверенностью! Три месяца без надежной опоры в жизни оставили неизгладимый след в душе Янси.

— Двадцать четыре шестьдесят два, — равнодушно сказал клерк.

Ее сердце вновь заняло свое место, и она последовала к лифту в сопровождении мальчишки-посыльного, бросив мимоходом равнодушный взгляд на двух модно одетых дам. Какие на них были юбки — длинные или короткие? Длинные, заметила она.

Она задумалась о том, насколько можно было удлинить юбку ее нового костюма.

За обедом ее настроение улучшилось. Ей поклонился метрдотель. Легкое журчание разговора, приглушенный гул музыки успокоили ее. Она заказала нечто ужасно дорогое из дыни, яйца всмятку и артишоки. Едва взглянув на появившийся у ее тарелки счет, она подписала на нем номер своей комнаты. Поднявшись в номер, она легла на кровать и раскрыла перед собой телефонный справочник, пытаясь вспомнить всех своих прежних городских знакомых. Но когда со страниц книги на нее уставились телефонные номера с гордыми префиксами «Плаза», «Сиркл» и «Райндлэндер», на нее вдруг словно подул холодный ветер, поколебавший ее и без того нестойкую уверенность. Все эти девушки, с которыми она была знакома в школе, или познакомилась где-нибудь летом на вечеринке, или даже во время какого-нибудь университетского бала — какой интерес могла она вызвать у них теперь, бедная и одинокая? У них были свои подруги, свои свидания, свое расписание веселых вечеринок на неделю вперед. Ее нескромное напоминание о давнем знакомстве они могли счесть просто невежливым!

Тем не менее, она позвонила по четырем номерам. Одной из девушек не было дома, одна уехала в Палм-Бич, одна была в Калифорнии. Та единственная, с которой она смогла поговорить, бодрым голосом заявила Янси, что в данный момент находится в постели и болеет гриппом, но позвонит ей сразу же, как только поправится и сможет выходить из дома. После этого Янси решила девушкам больше не звонить. Иллюзию благополучия она должна была создать другим способом. И эта иллюзия должна была быть создана — она была частью ее плана.

Она посмотрела на часы и увидела, что было три часа дня. Скотт Кимберли должен был уже позвонить, или, по крайней мере, оставить ей записку. Но он, конечно, мог быть занят — мог быть в клубе, неуверенно подумала она, или мог покупать новый галстук… Он наверняка позвонит в четыре!

Янси прекрасно знала, что ей нужно действовать быстро. Она подсчитала, что сто пятьдесят долларов при условии их разумной траты могут обеспечить ее существование в течение двух недель, но не более того. Призрак неудачи, страх, что по окончании этого срока она окажется без друзей и без гроша в кармане, еще не начал беспокоить ее.

Уже не в первый раз она для развлечения, или чтобы получить желанное приглашение, или просто из любопытства, обдуманно пленяла мужчину; но впервые вся ее жизнь полностью зависела от исхода этого дела, и впервые на нее давили нужда и отчаяние.

Ее самыми сильными козырями всегда были ее происхождение и воспитание; всем своим поклонникам она казалась популярной, желанной и счастливой. И именно такое впечатление она и должна была создать теперь — и практически из ничего. Скотту нужно было каким-то образом дать понять, что добрая половина Нью-Йорка находится у ее ног.

В четыре часа она пошла к Парк-авеню, где светило солнце; февральский день был свеж и пах весной, а улицу наполняли высокие дома ее мечты, излучая белизну. Здесь она должна жить, имея расписание удовольствий на каждый день. В этих нарядных, «без-приглашения-не-входить», магазинах она должна бывать каждое утро, приобретая и приобретая, беззаботно и без всяких мыслей о дороговизне; в этих ресторанах она должна завтракать в полдень, в компании других модно одетых дам, излучая аромат орхидей — или же с миниатюрным померанцем в своих ухоженных руках.

Летом — ну, что ж, она будет уезжать в свой безупречный домик в Такседо, стоящий на недосягаемой высоте, откуда она и будет спускаться, чтобы посещать мир приемов и балов, скачек и поло. В перерывах между таймами игроки будут собираться вокруг нее, все в белых шлемах и костюмах, у всех — обожание во взорах, и когда она в вихре удовольствий будет мчаться к какому-нибудь новому наслаждению, за ней будут следить множество бессильно-ревнивых женских глаз.

Каждые два года они будут, разумеется, ездить за границу. Она начала строить планы типичного года: несколько месяцев провести здесь, несколько — там, до тех пор, пока она — и Скотт Кимберли, скорее всего, — не станут слишком хорошо знать все эти места, перемещаясь вместе с малейшими колебаниями барометра моды из деревни в город, от пальм к соснам.

У нее было две недели, не более, чтобы занять место в обществе. В экстазе решительности она высоко подняла голову и посмотрела на самый большой белый небоскреб.

«Это будет восхитительно!» — подумала она.

Практически впервые в жизни слова, выражавшие блеснувшую в ее глазах веру в чудо, не прозвучали преувеличением.

VIII

Около пяти она торопливо вернулась в отель и лихорадочно осведомилась у стойки, не звонил ли ей кто-нибудь по телефону. К ее глубокому разочарованию, для нее ничего не было… А через минуту в номере зазвонил телефон.

— Это Скотт Кимберли!

В ее сердце громко прозвучал призыв к битве.

— О, привет!

Ее тон подразумевал, что она уже почти забыла, кто это такой. Она говорила не холодно, но преувеличенно вежливо.

Ответив на неизбежный вопрос о том, как она доехала, она внезапно покраснела. Ведь прямо сейчас, из олицетворения всех богачей и вожделенных удовольствий, перед ней, пусть и по телефону, материализовался мужской голос, и ее уверенность в своих силах удвоилась. Голоса мужчин всегда оставались голосами мужчин. Ими можно было управлять; из них можно было извлекать поющие слоги, которые потом, по здравом рассуждении, не получали никакого логического объяснения у тех, кто эти слоги произносил. Голоса мужчин могли по ее желанию наполняться печалью, нежностью или отчаянием. Она почувствовала надежду. Мягкая глина была готова и ждала лишь прикосновения ее рук.

— Давай поужинаем сегодня вечером? — предложил Скотт.

«Ну-у-у, — только не сегодня», — подумала она; сегодня пусть он лучше о ней помечтает.

— Сегодня я, кажется, не смогу, — ответила она. — Я приглашена на ужин и в театр. Очень жаль.

Но в ее голосе не было сожаления; голос звучал всего лишь вежливо. Затем, как будто ей в голову только что пришла удачная мысль, как она может выкроить из своего плотного графика свиданий немного времени и для него:

— Послушай… А не мог бы ты зайти ко мне на чай прямо сейчас?

Да, он сейчас же приедет! Он играет в сквош и приедет сразу же, как только закончит игру. Янси положила трубку и с молчаливой готовностью к бою повернулась к зеркалу — от напряжения она даже не смогла улыбнуться.

Она критично рассмотрела свои блестящие глаза и матовые волосы. Затем достала сиреневое платье из чемодана и начала одеваться.

Прежде, чем она соизволила спуститься, она заставила его прождать в холле отеля целых семь минут; затем подошла к нему с дружеской, ленивой улыбкой.

— Здравствуй! — промурлыкала она. — Очень рада тебя видеть. Как дела? — И затем, с долгим вздохом: — Я ужасно устала! Ни минуты не провела спокойно с тех пор, как сегодня утром приехала: ходила по магазинам, а затем пришлось почти разорваться между обедом и дневным спектаклем. Купила все, что увидела! Даже не знаю, как я теперь за все это расплачусь?

Она живо припомнила их первую встречу, как она тогда сказала ему, вовсе не рассчитывая на веру, что она не пользуется популярностью. Сейчас она уже не могла позволить себе такую рискованную ремарку; недопустим был даже намек. Он должен думать, что в одиночестве она не проводит ни минуты.

Они сели за столик, им принесли сэндвичи с оливками и чай. Он был такой красивый, и просто чудесно одет! Из-под невинных, пепельно-белых волос на нее с интересом глядели его серые глаза. Ей стало интересно, как он проводит дни, понравилось ли ему ее платье, о чем он думает в данный момент?

— Надолго ты приехала? — спросил он.

— На пару недель. Я собираюсь в Принстон, на февральский бал, а затем на несколько дней в гости, в Вестчестере. Тебя не очень шокирует, что я уже сняла траур по отцу? Знаешь, он бы не возражал. Он всегда шел в ногу со временем.

Это замечание она придумала еще в поезде. Ни в какие гости она не собиралась. На бал в Принстон ее никто не приглашал. Тем не менее, все это было необходимо для создания иллюзии. У нее ведь не было ничего, кроме иллюзий!

— А еще, — продолжила она, улыбнувшись, — два моих давних поклонника сейчас в городе, так что думаю, что скучать не придется!

Она увидела, как Скотт моргнул, и поняла, что последняя фраза попала в точку.

— А что ты будешь делать этой зимой? — спросил он. — Собираешься обратно, на Запад?

— Нет. Видишь ли, моя тетя возвращается из Индии на этой неделе. Она собирается поселиться в своем доме во Флориде, и я хочу пожить у нее до середины марта. Затем мы поедем в Хот-Спрингс, а потом, скорее всего, в Европу.

Это была самая настоящая выдумка. Ее первое письмо к тете, в котором она без прикрас описала детали смерти Тома Боумана, наконец-то настигло своего адресата. Тетя ответила запиской с приличествовавшими случаю соболезнованиями и приписала, что вернется в Америку где-то года через два, если только не решит остаться жить в Италии.

— Но ты ведь позволишь мне увидеть тебя еще хоть раз, пока ты здесь, да? — взмолился Скотт, выслушав всю эту впечатляющую программу. — Если ты не сможешь поужинать со мной сегодня, то как насчет вечера в среду — послезавтра?

— В среду? Сейчас подумаю, — Янси нахмурилась, имитируя глубокую задумчивость. — Кажется, у меня свидание в среду, но я точно не могу сказать. Не мог бы ты позвонить мне завтра, и я тебе скажу наверняка, ладно? Мне бы очень хотелось с тобой поужинать, но я, кажется, уже обещала встретиться с кем-то еще!

— Хорошо, я тебе позвоню.

— Часов в десять.

— Постарайся освободиться — в среду или в любое другое время.

— Я скажу тебе завтра — даже если я не смогу поужинать с тобой в среду, я совершенно точно смогу с тобой позавтракать!

— Отлично! — сказал он. — И сходим в театр!

Они немного потанцевали. Ни словом, ни вздохом Янси не показала своего глубокого интереса — вплоть до того момента, когда она протянула ему руку для прощания.

— До свидания, Скотт.

Долю секунды она смотрела ему в глаза — так, что он не мог быть абсолютно уверен, что это произошло, но и этого было достаточно для того, чтобы напомнить ему о той ночи на бульваре у Миссисипи. Затем она быстро отвернулась и ушла.

Обед в маленьком ресторанчике за углом был очень экономным и обошелся ей всего в полтора доллара. Никто сегодня не назначил ей свидание, никакой мужчина не составил ей компанию — если не считать пожилого господина в гетрах, попытавшегося с ней заговорить, когда она выходила из дверей.

IX

Сидя в одиночестве в одном из шикарных кинотеатров — роскошь, которую, как она считала, она могла себе позволить, — Янси наблюдала, как Мо Мюррэй проносится вихрем сквозь потрясающие воображение жизненные перспективы, и одновременно обдумывала результаты первого дня. Кажется, она достигла определенного успеха. Ей удалось создать у него правильное впечатление как о ее материальном благополучии, так и о ее отношении к самому Скотту. Она решила, что лучше всего теперь будет уклоняться от предложений провести вечер вместе. Пусть вечера он проводит один, подумала она, пусть представляет ее с кем-нибудь другим, пусть даже проведет несколько одиноких вечеров у себя дома, думая о том, как весело бы было, если бы… Пусть время и ее недостижимость поработают на нее!

Заинтересовавшись кинокартиной, она попробовала подсчитать стоимость обстановки, в которой героиня страдала от своих киноошибок. Ее восхитил изящный итальянский столик, занимавший совсем немного места в большой столовой и уравновешенный длинной скамьей, придававшей комнате атмосферу средневековой роскоши. Ей доставляло удовольствие смотреть на прекрасную одежду и меха Мо Мюррэй, на ее великолепные шляпки, на ее шикарные туфли-лодочки. Через мгновение ее мысли вновь вернулись к ее собственной драме; она задумалась о том, что будет делать, если Скотт уже помолвлен? — и ее сердце на миг перестало биться от этой мысли. Однако вряд ли это было так… Он слишком быстро позвонил ей, был чересчур щедр, распоряжаясь своим временем, и был слишком внимателен к ней в тот вечер.

После окончания сеанса она вернулась в «Ритц» и впервые за три месяца заснула сразу же, как только легла в постель. Окружающая атмосфера больше не казалась ей пронизывающе-холодной. Даже дежурный по этажу восхищенно улыбнулся ей, подавая ключ от номера.

На следующее утро, в десять, позвонил Скотт. Янси, которая проснулась уже несколько часов назад, притворилась сонной после веселья прошедшей ночи.

Нет, у нее не получится поужинать с ним в среду. Ей ужасно жаль, она действительно была уже приглашена, как она и предполагала. Но они могут вместе позавтракать и сходить на дневной спектакль, если только он обещает привезти ее обратно в отель к чаю.

Целый день она прошаталась по улицам. Поднявшись на второй, открытый этаж автобуса и сев подальше от края — ведь ее мог случайно заметить Скотт! — она проплыла по Риверсайд драйв и обратно по Пятой авеню, а на землю спускались зимние сумерки, и она вдвое сильнее почувствовала великолепие и блеск Нью-Йорка. Здесь она должна жить и быть богатой, ей должны кланяться все полисмены-регулировщики, когда она будет проезжать по улицам в своем лимузине — с маленькой собачкой на коленях — по этим улицам она должна ходить каждое воскресенье в модную церковь, вместе с одетым в безупречный цилиндр Скоттом, преданно шагающим рядом с ней.

За завтраком в среду Скотту был дан полный отчет о том, как в воображении она провела бы прошедшие два дня. Она рассказала об автопоездке в Хадсон и высказала свое мнение о двух пьесах, которые она посмотрела — само собой разумеется! — в обществе некоего восхищенного джентльмена. Она тщательно изучила утренние газеты на предмет театральных новостей и выбрала две постановки, о которых ей удалось извлечь максимум информации.

— Ах, — смущенно сказал он, — так ты уже видела «Далси»? Я купил билеты — но ты, наверное, не захочешь смотреть то же самое второй раз…

— Нет, нет, ничего страшного, — вполне искренне возразила она. — Видишь ли, мы ведь опоздали к началу, и кроме того, мне очень понравилось!

Но он и слышать не желал о том, чтобы из-за него ей пришлось пересматривать виденную вчера пьесу — а, кроме того, он сам уже был на премьере. Янси до смерти хотелось сходить, ведь она уже давно об этом мечтала, но вместо этого ей пришлось смотреть, как он меняет в кассе билеты, причем меняет на самые плохие места, которые только и остаются за пять минут до начала. Иногда игра давалась нелегко!

— Кстати, — сказал он в такси по дороге в отель, — завтра ты едешь на бал в Принстон, правда?

Она вздрогнула. Она и не думала, что этот день наступит так быстро и что он запомнит ее браваду.

— Да, — холодно ответила она. — Я уезжаю завтра днем.

— Наверное, в 2:20? — спросил Скотт; затем: — А где ты встречаешься с тем парнем, который тебя пригласил — наверное, в Принстоне?

На мгновение она растерялась.

— Да, он будет встречать меня у поезда.

— Ну, тогда я подвезу тебя до станции, — предложил Скотт. — Ведь там будет огромная толпа, тебе трудно будет найти носильщика.

Ей не пришло в голову ни одного подходящего ответа, ни одной хорошей отговорки. Она очень жалела, что сразу же не сказала, что поедет на автомобиле, — и теперь этот ход уже нельзя было вполне достоверно отыграть.

— Это очень любезно с твоей стороны.

— Когда ты вернешься, ты снова будешь в «Ритце»?

— О да, — ответила она. — Я сохраню за собой свои комнаты.

Она занимала самый маленький и дешевый номер в отеле.

Придется позволить ему посадить ее на поезд в Принстон; выбора у нее не было. На следующий день, когда после завтрака она собирала чемодан, ее воображение так разыгралось, что она наполнила чемодан именно теми вещами, которые взяла бы с собой, если бы ее действительно пригласили. Но она намеревалась выйти на первой же остановке и вернуться обратно в Нью-Йорк.

Скотт позвонил ей из холла отеля в половине второго, они сели в такси и поехали на Пенсильванский вокзал. Там было очень много народа, как он и ожидал, но ему все же удалось найти для нее место в вагоне. Затем он положил ее чемодан на верхнюю багажную полку.

— Я позвоню тебе в пятницу — расскажешь, хорошо ли ты себя вела, — сказал он.

— Хорошо, буду стараться!

Их взгляды встретились, и на мгновение необъяснимый, полубессознательный поток эмоций соединил их в одно целое. Когда Янси вновь овладела собой, ее взгляд, казалось, говорил…

Неожиданно прямо над ухом раздалось:

— Да ведь это Янси!

Янси оглянулась. К своему ужасу, она узнала девушку — это была Элен Харли, одна из тех, кому она звонила, приехав в город.

— Ах, Янси Боуман! Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть. Привет!

Янси представила Скотта. Сердце ее учащенно застучало.

— Ты тоже едешь? Как здорово! — восклицала Элен. — Можно, я сяду рядом с тобой? Давно уже хотелось с тобой поболтать. Кто тебя пригласил?

— Ты его не знаешь.

— Может, знаю?

Поток ее слов, острыми когтями царапавший нежную душу Янси, был прерван невнятными выкриками кондуктора. Скотт поклонился Элен, бросил взгляд на Янси и вышел из вагона.

Поезд тронулся. Пока Элен разбиралась со своим багажом и снимала меховое манто, Янси смогла осмотреться. В вагоне было весело; возбужденная болтовня девушек, словно смог, висела в сухом, отдававшем резиной воздухе. То тут, то там сидели гувернантки — как выветренные скалы среди цветов, безмолвно и мрачно напоминая о том, чем, в конце концов, оканчиваются веселье и юность. Как много раз и сама Янси была частью такой толпы, беззаботной и счастливой, мечтающей о мужчинах, которых она еще встретит, об экипажах, ждущих на станции, о покрытом снегом университетском городке, о больших горящих каминах в студенческих клубах и об оркестрах, бодрой музыкой боровшихся с неизбежно приближавшимся утром.

А сейчас она была здесь чужой, незваной и нежеланной. Как и в день своего прибытия в «Ритц», она чувствовала, что в любое мгновение ее маска может быть сорвана и она окажется выставленной на обозрение всего вагона в качестве фальшивки.

— Расскажи мне обо всем! — говорила тем временем Элен. — Расскажи, что ты делала все это время? Что-то я не видела тебя ни на одном футбольном матче этой осенью!

Это замечание, кроме всего прочего, предназначалось для того, чтобы Янси поняла, что уж она-то сама не пропустила ни одного.

На другом конце вагона кондуктор прокричал: «Следующая остановка — «Манхэттен Трансфер»!»

Янси покраснела от стыда. Она задумалась о том, что же теперь делать — подумала, не стоит ли признаться, но сразу же отбросила этот вариант, продолжая отвечать на болтовню Элен испуганными междометиями — а затем, услышав зловещий скрип тормозов и заметив, как поезд постепенно уменьшает скорость, подходя к станции, она, повинуясь импульсу отчаяния, вскочила на ноги.

— О господи! — воскликнула она. — Я забыла свои туфли! Как же я без них! Надо за ними вернуться!!!

Элен отреагировала на это с раздражающей предупредительностью.

— Я позабочусь о твоем чемодане, — быстро сказала она, — а ты его потом заберешь у меня. Найдешь меня через «Чартер-клаб».

— Нет! — голос Янси сорвался и перешел в визг. — Там же мое платье!

Не обращая внимания на недостаток логики в своем объяснении, она нечеловеческим усилием стащила чемодан с полки и, пошатываясь, пошла к тамбуру, сопровождаемая заинтригованными взглядами попутчиц. Как только поезд остановился, она спрыгнула на платформу и тут же почувствовала слабость и потрясение. Она стояла на жестком цементе нарядной деревенской платформы «Манхэттен Трансфер», и по ее щекам стекали слезы — она смотрела, как бесчувственные вагоны вместе со своим грузом счастливой молодежи спокойно продолжали свой путь в Принстон.

Через полчаса Янси села на обратный поезд в Нью-Йорк. За тридцать минут ожидания она растеряла всю самоуверенность, которую ей подарила предыдущая неделя. Она вернулась в свою маленькую комнатку и в тишине легла на кровать.

X

К пятнице Янси почти совсем оправилась от холодной тоски. Утром она услышала голос Скотта по телефону, и это подействовало на нее ободряюще. Она с большим энтузиазмом принялась рассказывать ему о наслаждениях Принстона, немилосердно приплетая к выдумкам подробности другого бала, на котором она была два года назад. Ему очень хотелось увидеться с ней, сказал он. Не могла бы она поужинать и, может быть, сходить с ним в театр сегодня вечером? Янси задумалась, оценивая искушение. Ей приходилось экономить на еде, и великолепный ужин в каком-нибудь модном месте с последующим походом в театр, конечно же, подействовал на ее изголодавшееся воображение; но она инстинктивно почувствовала, что время еще не пришло. Пусть подождет. Пусть помечтает еще немного, еще чуть-чуть.

— Я очень устала, Скотт, — сказала она, стараясь говорить как можно более откровенным тоном, — вот в чем все дело. Я встречаюсь с кем-нибудь каждый вечер с тех пор, как приехала сюда, и я уже полумертвая. Постараюсь отдохнуть в гостях завтра-послезавтра, а после этого пойду с тобой ужинать в любой день, когда захочешь!

Он молчал, а она держала трубку в ожидании ответа. Наконец он сказал:

— Да уж, гости — это лучшее место для отдыха! И, кроме всего прочего, до следующей недели надо еще дожить. Я очень хочу видеть тебя прямо сейчас, Янси!

— И я тебя, Скотт!

Она позволила себе произнести его имя со всей возможной нежностью. Повесив трубку, она вновь почувствовала себя счастливой. Если забыть об испытанном в поезде унижении, то можно было сказать, что все ее планы успешно воплощались в жизнь. Созданная ею иллюзия смотрелась все так же убедительно; дело шло к финалу. С помощью трех встреч и дюжины телефонных звонков она умудрилась создать между ними такие отношения, каких можно было добиться лишь с помощью безудержного флирта с открытыми признаниями, неприкрытыми искушениями и непрестанной сменой настроений.

Пришел понедельник, и ей пришлось оплатить первый счет за отель. Его величина вовсе ее не встревожила — она была к этому готова, — но шок от осознания того, как много денег разом уходит у нее из рук, и от подарка отца у нее осталось всего сто двадцать долларов, заставил ее сердце неожиданно ухнуть куда-то вниз, в область пяток. Она решила немедленно призвать на помощь все свое коварство, чтобы помучить Скотта с помощью тщательно продуманной «случайности», а затем, к концу недели, просто и ясно показать ему, что любит его.

В качестве ловушки для Скотта она, не без помощи телефонной книги, избрала некоего Джимми Лонга: красивого мальчика, с которым она часто играла в детстве и который недавно приехал работать в Нью-Йорк. В разговоре Джимми Лонг был ловко принужден пригласить ее в среду на дневной спектакль. Они должны были встретиться в холле отеля в два часа дня.

В среду она завтракала со Скоттом. Его глаза следили за каждым ее движением, и, поняв это, она почувствовала прилив нежности. Возжелав сначала лишь то, что он собою олицетворял, непроизвольно она начала желать и его самого. Тем не менее, она не позволила себе расслабиться по этому поводу. У нее было слишком мало времени, а ставки в игре были чересчур высоки. То, что она начинала в него влюбляться, лишь укрепило ее решимость добиться желаемого.

— Что ты делаешь сегодня днем? — спросил он.

— Иду в театр с одним человеком, который меня раздражает.

— Почему он тебя раздражает?

— Потому что он хочет, чтобы я вышла за него, а я думаю, что мне не хочется!

На слове «думаю» она сделала слабое ударение, намекая, что не очень уверена в своих чувствах — да, вот так, не очень уверена.

— Не выходи за него!

— Скорее всего, не выйду.

— Янси, — неожиданно тихо произнес он, — ты помнишь ту ночь, когда мы были там, на бульваре…

Она сменила тему. Был полдень, и вся комната была залита солнечным светом. Место и время были вовсе не подходящими. В таком разговоре она должна была полностью контролировать ситуацию. Он должен был говорить лишь то, что она хотела от него услышать; ничего выходящего за эти рамки она ему позволить не могла.

— Уже без пяти два, — сказала она, взглянув на часы. — Мне нужно идти. Я не хочу опаздывать.

— А тебе хочется идти?

— Нет, — просто ответила она.

Кажется, ответ его вполне удовлетворил; они вышли в холл. Взгляд Янси натолкнулся на мужчину, который уже ее ждал. На вид он был слегка нездоров и одет весьма необычно для отеля «Ритц». Это был, без сомнений, Джимми Лонг, когда-то первый франт в своем заштатном городке на Западе. На нем была зеленая шляпа — да-да, действительно зеленая! Вышедшее из моды несколько сезонов назад пальто было, без сомнений, куплено в широкоизвестном магазине готовой одежды. Носки его длинных узких ботинок слегка загибались вверх. С ног до головы он представлял собой одну большую ошибку — все, что только могло быть неправильным в человеке, было в нем неправильным. Лишь в силу природной скромности он немного смущался, но он нисколько не сознавал, насколько нелепо он выглядит и какое зловещее зрелище представляет из себя — саму Немезиду, воплощенный ужас!

— Привет, Янси! — воскликнул он и устремился к ней, явно обрадовавшись встрече.

Героическим усилием воли Янси заставила себя обернуться к Скотту, пытаясь отвлечь его взгляд от приближавшегося к ним человека. И тут же отметила безупречный покрой пальто Скотта и как идеально подходил галстук к его рубашке!

— Была очень рада с тобой увидеться, — сказала она, лучезарно улыбнувшись. — До завтра!

Затем она не побежала — а, скорее, нырнула, как ныряют в холодную воду — к Джимми Лонгу, схватила протянутую руку и прямо-таки потащила его к вертящейся двери отеля, бросив на ходу лишь: «Скорее, а то опоздаем!», чтобы предупредить готовившиеся вырваться у него недоуменные возгласы.

Инцидент вызвал у нее легкое беспокойство. Она утешала себя, припоминая, что Скотт не мог хорошенько рассмотреть ее кавалера, так как, скорее всего, смотрел только на нее. Тем не менее, дальнейшее было ужасно. Большие сомнения вызывает утверждение, будто Джимми Лонг был доволен свиданием настолько, чтобы забыть о стоимости приобретенных им в лавке Блэка билетов в двадцатый ряд партера.

Но если Джимми в качестве ловушки оказался плачевной неудачей, то случившееся в четверг наполнило ее вполне заслуженной гордостью. Она выдумала приглашение на завтрак и должна была в два часа встретиться со Скоттом, чтобы поехать с ним на ипподром. В качестве места своего одинокого завтрака она весьма неосторожно выбрала бар в «Ритце» и вышла оттуда практически одновременно с хорошо одетым молодым человеком, который завтракал за соседним столиком. Со Скоттом она договорилась встретиться у выхода из отеля, но Скотт почему-то ждал ее внутри.

Повинуясь мгновенному импульсу, она повернулась к шедшему рядом молодому человеку, поклонилась ему и громко сказала:

— Благодарю вас, скоро увидимся!

И прежде, чем он успел что-либо сообразить, она отвернулась и направилась к Скотту.

— Кто это такой? — нахмурившись, спросил он.

— Не правда ли, он неплохо выглядит?

— Ну, только если тебе нравятся такие мужчины…

По тону Скотта можно было понять, что джентльмен в его глазах выглядел слабаком с напрочь отсутствовавшим вкусом в одежде. Янси рассмеялась, втайне радуясь искусству, с которым она сыграла эту маленькую сценку.

Готовясь к решающему субботнему вечеру, в четверг она отправилась в магазин на 42-й улице, чтобы купить длинные перчатки. Она выбрала пару и протянула клерку пятидесятидолларовую банкноту, ожидая, что сейчас ее ставший совсем невесомым кошелек значительно утяжелится, приняв в себя массу сдачи. Но клерк, к ее удивлению, протянул ей сверток с перчатками и одну монетку в четверть доллара.

— Что-нибудь еще?

— А где моя сдача?

— Но я ее вам только что отдал! Вы дали мне пять долларов. Четыре семьдесят пять за перчатки, и сдача двадцать пять центов.

— Я дала вам пятьдесят долларов!

— Простите, вы ошибаетесь.

Янси заглянула в кошелек.

— Нет, я дала вам пятьдесят! — уверенно повторила она.

— Нет, мэм, я же сам принимал у вас деньги!

Они со злостью посмотрели друг на друга. В качестве свидетеля призвали кассиршу; затем позвали управляющего секцией; собралась небольшая толпа.

— Но я абсолютно уверена! — воскликнула Янси, и две слезинки показались у нее в глазах. — Абсолютно!

Управляющему секцией было очень жаль, но юная дама, должно быть, забыла ту купюру дома. В кассе не было ни одной пятидесятидолларовой банкноты. И без того шаткий мир Янси вдруг затрещал и начал рваться по швам.

— Оставьте нам ваш адрес, — сказал заведующий секцией, — и мы сообщим, если что-то выяснится.

— Проклятые мошенники! — крикнула Янси, потеряв контроль над собой. — Я заявлю в полицию!

Всхлипывая, как ребенок, она вышла из магазина. На улице она почувствовала, что помощи ей ждать неоткуда. Разве могла она хоть что-нибудь доказать? Было уже шесть вечера; все магазины закрывались как раз в это время. Кто бы ни взял эту банкноту, он наверняка уже будет дома, пока приедет полиция — и вообще, с чего это нью-йоркские полицейские должны ей верить?

В отчаянии она вернулась в «Ритц» и безо всякой надежды, чисто механически, обыскала весь номер. Конечно, она не нашла никаких купюр. Она знала, что там и не могло ничего найтись. Она посчитала все оставшиеся у нее деньги и выяснила, что теперь у нее всего пятьдесят один доллар и тридцать центов. Позвонив управляющему отеля, она попросила принести счет немедленно, но рассчитать ее завтра, в полдень — ей было страшно даже подумать о том, чтобы сию же минуту оставить отель.

Она ждала в своей комнате, не осмеливаясь заказать даже стакан воды. Затем зазвонил телефон, и она услышала бодрый, отдававший металлом, голос клерка:

— Мисс Боуман?

— Да.

— Вы должны нам, включая и сегодняшнюю ночь, ровно пятьдесят один доллар и двадцать центов.

— Пятьдесят один двадцать? — ее голос дрогнул.

— Да, мэм.

— Благодарю вас.

Не дыша, она в ужасе застыла у телефона, не в силах даже заплакать. У нее осталось всего десять центов!

XI

Пятница. Она почти не спала. Под глазами у нее появились черные круги, и даже горячая ванна вместе с последовавшей за ней холодной не смогли пробудить ее от навалившегося на нее состояния, похожего на летаргический сон. До сих пор она никогда не думала, что такое оказаться без единого цента в Нью-Йорке; вся ее решительность и воля к борьбе исчезли вместе с последней банкнотой. Теперь уже никто не мог ей помочь — она должна была достичь своей цели сегодня или никогда.

Со Скоттом она встречалась за чаем в «Плазе». Она задумалась — а не была ли его вчерашняя дневная холодность лишь плодом ее воображения? Или это и правда была холодность? В первый раз за несколько дней ей не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы удерживать разговор в чисто светских рамках. А вдруг он решил, что все его попытки не приведут ни к чему — что она слишком взбалмошна, слишком легкомысленна? Сотни следовавших из этого выводов терзали ее все то утро — ужасное утро. Единственным проблеском в окутавших ее тучах стало приобретение десятицентовой булочки в кондитерской.

Это была ее первая трапеза за двадцать часов, но она почти бессознательно притворилась, что просто развлекается тем, что покупает всего одну маленькую булочку. Она даже попросила продавца показать ей поближе виноград, но, бросив на него оценивающий — и голодный — взгляд, заявила, что, пожалуй, не станет его покупать. Он недостаточно спелый, сказала она. В лавке было полно хорошо одетых, благополучного вида женщин, которые, соединив большой и указательный пальцы и протянув руки, щупали хлеб, проверяя его на свежесть. Янси очень хотелось попросить кого-нибудь из них купить ей кисточку винограда. Но вместо этого она вернулась в отель и съела булочку.

В четыре часа она обнаружила, что думает исключительно о сэндвичах, которые будут подавать к чаю, а вовсе не о том, что во время этого чая должно было случиться. Медленно двинувшись по Пятой авеню к «Плазе», она внезапно почувствовала слабость — и тотчас же заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть в обморок. В голове у нее завертелась смутная мысль о пунктах раздачи бесплатной еды для бездомных. Именно туда надо идти в таких ситуациях — но где они находятся? Как их отыскать? Она подумала, что в телефонной книге это, наверное, на букву «П», — а может, на «Н»: «Нью-йоркский пункт раздачи еды бездомным».

Она вышла к «Плазе». Фигура Скотта, уже ждавшего ее в переполненном холле, была олицетворением солидности и надежды.

— Пойдем скорее! — воскликнула она, вымученно улыбнувшись. — Я ужасно себя чувствую и хочу чаю!

Она съела сэндвич, немного шоколадного мороженого и шесть бисквитов. Она могла бы съесть много больше, но не осмелилась. Печальные последствия ее голода были кое-как ликвидированы, и сейчас она должна была повернуться лицом к тихой гавани и вступить в решительную схватку за жизнь, олицетворением которой для нее являлся красивый молодой человек, сидевший напротив нее и наблюдавший за ней с выражением, значения которого ей никак не удавалось понять.

У нее никак не выходило придать своему голосу то звучание, тот тон — утонченно-коварный, нежный и всепроникающий, — который она обычно использовала в таких случаях.

— Ах, Скотт! — негромко сказала она. — Я так устала!

— Устала от чего? — холодно спросил он.

— От всего…

Повисла тишина.

— Боюсь, — неуверенно сказала она, — боюсь, что не смогу встретиться с тобой завтра. — Сейчас в ее голосе не было никакого притворства. Каждое слово она произносила именно так, как это и было нужно, без всяких усилий и безо всякого напряжения. — Я уезжаю.

— Да? Куда же?

Судя по тону, ему было действительно интересно, но она поежилась, так как не почувствовала ничего, кроме интереса.

— Моя тетя возвращается. И хочет, чтобы я прямо сейчас ехала к ней во Флориду.

— Довольно неожиданно, не правда ли?

— Да.

— Но ты скоро вернешься? — через мгновение спросил он.

— Вряд ли. Думаю, что мы поедем в Европу — прямо из Нового Орлеана.

— Вот как?

Вновь повисла пауза. Она начала затягиваться. В такой момент это было ужасным знаком; она это понимала. Она проиграла… Проиграла? Но она решила держаться до последнего.

— Ты будешь скучать по мне?

— Да.

Одно слово. Она поймала его взгляд, и на мгновение ей показалось, что в нем было нечто большее, чем просто добродушный интерес; затем она опять отвела глаза.

— Мне нравится здесь, в «Плазе».

И тому подобное. Они стали разговаривать о чем-то несущественном. Впоследствии она даже не смогла вспомнить, о чем. Они просто разговаривали — о чае, о том, что оттепель заканчивается и скоро наступят холода. Ей было плохо, она чувствовала себя постаревшей.

— Мне нужно бежать, — сказала она, поднявшись из-за стола. — А то я опоздаю на ужин.

Напоследок ей нужно было поддержать иллюзию — это было важно для нее самой. Сохранить свою гордую ложь неразоблаченной — теперь уже осталось совсем недолго… Они пошли к дверям.

— Поймай мне такси, — тихо сказала она. — Я сейчас не могу идти пешком.

Он помог ей сесть в машину. Они пожали друг другу руки.

— До свидания, Скотт, — сказала она.

— До свидания, Янси, — медленно ответил он.

— Ты был ужасно добр ко мне. Я всегда буду помнить, как хорошо мне было с тобой.

— Я тоже. Сказать шоферу, чтобы ехал в «Ритц»?

— Нет. Скажи ему, чтобы просто ехал по Пятой авеню. Скажи, когда постучу в стекло, пусть остановит.

По Пятой авеню! Он будет думать, что она обедает где-то на Пятой авеню. Какое прекрасное окончание всей этой истории! Она думала, произвело ли это на него впечатление? Она не могла хорошо разглядеть выражение его лица, потому что на улице темнело, падал густой снег, а в глазах у нее стояли слезы.

— Прощай, — просто сказал он.

Кажется, он понял, что любое притворное выражение печали по поводу их расставания все равно будет выглядеть фальшиво. Она знала, что ему она была не нужна.

Хлопнула дверца, машина медленно покатила по заснеженной улице.

Янси жалобно забилась в самый дальний угол сиденья. Она старалась изо всех сил, и она не могла понять, где она совершила промах и что именно так фатально на него повлияло. Впервые в жизни она так явно предлагала себя мужчине — и оказалось, что ему она не нужна! Даже шаткость ее теперешнего положения поблекла по сравнению с постигшей ее неудачей.

Она ехала в машине все дальше и дальше — холодный воздух, вот что ей сейчас было нужно. Прошло десять ужасных минут, прежде чем она осознала, что у нее нет ни гроша, чтобы заплатить таксисту.

«Не важно, — подумала она. — Он просто сдаст меня в участок; там, по крайней мере, можно будет переночевать».

Она начала думать о таксисте.

«Бедняга! Он, наверное, будет в ярости, когда все откроется. Может, он очень беден, а ему самому придется платить за меня штраф». Она так расчувствовалась, что заплакала.

— Бедный таксист, — вполголоса сказала она. — Иногда жить так трудно — так тяжело!

Она постучала по стеклу, и когда машина подъехала к тротуару, вышла. Они остановились в самом конце Пятой авеню; на улице было темно и холодно.

— Зовите полицию! — воскликнула она тихо и печально. — У меня нет денег.

Нахмурившись, таксист посмотрел на нее.

— Зачем же вы тогда садились в машину?

Она не заметила, как метрах в двадцати позади остановилась другая машина. Она услышала только скрип шагов по снегу, а затем рядом с ней раздался голос.

— Все в порядке, — обратился голос к таксисту. — Вот, возьмите!

Банкнота перешла из рук в руки. Янси покачнулась и почти упала, но кто-то ее поддержал — и она узнала пальто Скотта.

Скотт все знал — знал, потому что поехал в Принстон, чтобы сделать ей сюрприз; потому что незнакомец, к которому она обратилась, выходя из ресторана в «Ритце», оказался его лучшим другом; потому что чек ее отца — тот самый, на три сотни долларов, — ему из банка вернули с пометкой «баланс счета отрицательный». Скотт знал — он знал обо всем уже несколько дней.

Но он ничего не говорил; он просто стоял рядом, поддерживая ее за руку и глядя, как уезжает прочь такси.

— Ах, это ты, — слабым голосом произнесла Янси. — Какая удача, что ты как раз ехал мимо! Я, как последняя дура, забыла в «Ритце» кошелек! Я делаю так много глупостей…

Скотту вдруг стало весело, и он рассмеялся. Сверху падали снежинки, и, чтобы Янси не упала в слякоть, он взял ее на руки и понес к своему такси.

— Так много глупостей… — повторила она.

— Сначала в «Ритц», — сказал он шоферу. — Нужно забрать чемодан!

Ночная любовь

I

От этих слов Вэл затрепетал. Они пришли ему в голову в свежий, залитый солнцем апрельский день, и он принялся повторять их про себя, снова и снова: «Ночная любовь, ночная любовь…» Он произносил их на трех языках — по-русски, по-французски и по-английски — и решил, что лучше всего они звучат по-английски. В каждом языке они означали любовь и ночи по-своему: по-английски ночь была самой теплой и мягкой, с тончайшими прозрачными брызгами звезд… И любовь по-английски казалась самой хрупкой и романтической: белое платье и неясные очертания лица выше, а глаза — будто светящиеся омуты… А если добавить, что думал он все-таки о французской ночи, то станет ясно, что придется мне вернуться и рассказать все сначала.

Вэл был наполовину русский, наполовину — американец. Его мать — дочь того самого Морриса Хэзилтона, который помогал финансировать Всемирную выставку в Чикаго, в 1892 году[4], а отец его — см. «Готский альманах»[5], издание 1910 года — князь Поль-Серж-Борис Ростов, сын князя Владимира Ростова, внук великого князя — «Серж Грозный» — и двоюродный брат в третьем ряду родословной самого царя. Очевидно, что все с этой стороны производило глубокое впечатление: и дворец в Санкт-Петербурге, и охотничий замок вблизи Риги, и надменно возвышавшаяся на берегу Средиземного моря вилла, больше похожая на дворец. Именно на этой вилле в Каннах Ростовы проводили зиму, но никто и никогда не осмелился бы напомнить княгине Ростовой, что оплачивалась вся эта роскошь на Ривьере — начиная с мраморного фонтана (по Бернини[6]) и вплоть до отделанных золотом «кордиалов»[7] (после обеда) — американскими долларами.

В праздничную эпоху накануне войны русские на континенте жили, конечно, весело. Из трех наций, избравших для своих увеселений декорации Южной Франции, лишь они умели легко и непринужденно жить на широкую ногу. Англичане были чересчур практичны, а у американцев — хотя они тоже не считались с расходами — отсутствовали традиции по части романтики. Зато русские… Это были люди преисполненные величия, словно римские патриции, да еще и богатые! К прибытию Ростовых в Канны в конце января все рестораторы телеграфировали на север, чтобы узнать, какие марки шампанского в этом сезоне жалует князь, а ювелиры снимали с витрин самые роскошные вещи, чтобы показать их ему — но не княгине! — приватно; в местной русской церкви устраивали генеральную уборку, после чего весь сезон она стояла по-праздничному украшенной — вдруг князю вздумается зайти за православным прощением своих грехов? Даже Средиземное море весенними вечерами послушно окрашивалось в насыщенный винный цвет, а по акватории неторопливо и изящно курсировали рыбачьи лодки с алыми, словно грудки снегирей, парусами.

Юный Вэл смутно понимал, что все это было для него и его родных. Этот белый городок у моря был привилегированным раем, в котором он мог делать все, что ему заблагорассудится, потому что он был богат и молод, а в его венах текла голубая кровь Петра Великого. В 1914 году, когда начинается эта история, ему исполнилось семнадцать, но он уже успел вызвать на дуэль молодого человека старше себя на четыре года, и чуть выше лба прямо над красивым лицом у него на память остался небольшой, не зарастающий волосами, шрам.

Но ближе всего его сердцу была ночная любовь. Смутная и манящая греза — нечто, что произойдет с ним в один прекрасный день, нечто необыкновенное и несравненное. Ничего больше он рассказать бы не смог — только то, что там присутствовала прекрасная незнакомка и что все должно было случиться на Ривьере, под Луной.

Самое странное во всем этом было не то, что в нем поселилась такая волнующая и при этом практически духовная жажда романтики — ведь у всех юношей, обладающих хоть каплей воображения, имеются такие мечты; странно то, что все это произошло на самом деле. Произошло столь неожиданно, что возникла такая путаница впечатлений и эмоций, обрывков загадочных фраз, сорвавшихся с его губ, видений, звуков, мгновений, являющихся, пропадающих, уходящих в прошлое, — что он едва смог понять хоть самую малость. Возможно, именно эта неясность и сохранила все в его сердце и не позволила ему ничего позабыть.

Всю ту весну его окружала атмосфера любви — например, опрометчивые и многочисленные романы отца, о которых Вэл узнавал то случайно, подслушав сплетни прислуги, то совершенно явно — неожиданно наткнувшись на свою американскую матушку, истерически ругавшую висевший на стене гостиной портрет отца. Облаченный в белые форменные рейтузы и отороченный мехом гусарский доломан[8], отец безмятежно смотрел с портрета на свою жену, будто говоря: «Дорогая, неужели ты думала, что вышла замуж за духовное лицо?»

Вэл тогда удалился на цыпочках — удивленный, смущенный и взволнованный. Нет, сцена не поразила его, как могла бы поразить обычного американского юношу его возраста. Он давно уже знал, как живут богачи на континенте, и осуждал своего отца лишь за то, что тот заставил мать плакать.

Вокруг была только любовь — любовь непорочная и любовь недозволенная… Прогуливаясь в девять вечера по набережной — звезды светили ярко, словно соревнуясь с уличными фонарями, — он ощущал любовь на каждом углу. С открытых террас кафе, оживленных яркими красками последней парижской моды, доносились сладкие и пикантные ароматы цветов, шартреза[9], черного кофе, табака, и в этой гуще он улавливал еще один запах — таинственный и волнующий аромат любви. Руки за белыми столиками дотрагивались до сиявших бриллиантами пальцев. Яркие платья касались белых сорочек, зажигались, слегка подрагивая, спички, медленно прикуривались сигареты… На другой стороне бульвара под темными деревьями фланировали со своими невестами не столь изысканные молодые французы, работавшие в лавках Канн, но юные глаза Вэла редко обращались в ту сторону. Роскошь музыки, буйство красок и приглушенные голоса — все это было частью его грезы. Все это — непременные атрибуты ночной любви.

Но, напуская на себя слегка суровое выражение, которого окружающие обычно ждут от молодого русского джентльмена, гуляющего в одиночестве по улицам, Вэл ощущал грусть. Апрельские сумерки сменили мартовские, сезон почти закончился, а он так и не нашел того, что должно было следовать из тепла весенних вечеров. От заката и вплоть до отхода ко сну за всеми девушками шестнадцати и семнадцати лет, с которыми он был знаком, тщательно присматривали — не забывайте, дело было в довоенные времена — а все остальные, что с радостью пошли бы с ним на прогулку, лишь оскорбляли его романтические устремления. Так и проходил апрель — сначала неделя, потом вторая, а затем и третья…

Он играл в теннис до семи, затем еще с час слонялся у корта, так что была уже половина девятого, когда усталая лошадка втащила наемный экипаж на холм, где сиял фасад виллы Ростовых. На дорожке перед домом горели желтые фары лимузина матери; в освещенном дверном проеме появилась княгиня, на ходу застегивая перчатки. Вэл сунул два франка извозчику и пошел к матери, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Не трогай меня! — затараторила она. — У тебя в руках только что были деньги!

— Но не во рту же, мама! — с юмором парировал Вэл.

Княгиня недовольно посмотрела на сына.

— Я рассержена, — произнесла она. — Почему ты сегодня так поздно? Мы едем ужинать на яхту, и ты тоже должен был ехать с нами.

— На какую яхту?

— На американскую.

Всегда, когда речь заходила о ее родной стране, в голосе княгини слышалась легкая ирония. Ее Америкой был Чикаго девяностых годов, который она представляла чем-то вроде обширного верхнего этажа с мясной лавкой над бойней. И даже распущенность князя Поля казалась не столь уж высокой ценой за то, чтобы оттуда сбежать.

— Яхт там две, — продолжила она, — и мы пока не знаем, на какую нам надо попасть. Из приглашения непонятно. Вопиющая небрежность!

Американцы… Мать приучила Вэла смотреть на американцев свысока, но ей так и не удалось вселить в него неприязнь. Американцы уделяли внимание человеку, даже если ему было всего семнадцать лет! Ему американцы нравились. И хотя он считал себя русским, примесь в крови все же была — в идеальной пропорции, как у знаменитого мыла[10], те самые девяносто девять и три четверти процента чистоты.

— Я поеду, — сказал он. — Я быстро, мама. Я…

— Мы уже почти опоздали. — Княгиня отвернулась, а в дверях появился ее муж. — Теперь Вэл говорит, что тоже поедет!

— Не получится, — отрезал князь Поль. — Он безбожно опоздал!

Вэл кивнул. Как бы снисходительны русские аристократы ни были к самим себе, к своим детям они всегда относились исключительно по-спартански. Споры не допускались.

— Очень жаль, — ответил он.

Князь Поль хмыкнул. Лакей в красной с серебром ливрее открыл дверцу лимузина. Но это хмыканье решило вопрос в пользу Вэла, поскольку княгиня Ростова в тот день и час чувствовала обиду на мужа, что обычно выражалось в ее господстве в домашних делах.

— Но все же лучше, если ты поедешь, Вэл, — невозмутимо объявила она. — На ужин ты не успеешь, но приезжай после. Яхта либо «Миннегага», либо «Капер». — Она уселась в лимузин. — Приезжай на ту, где веселее; думаю, это яхта Джексонов…

— Найди смысл, — пробормотал загадочно князь, видимо, пытаясь донести до Вэла, что тот все сможет понять, если хорошо подумает. — Попроси, чтобы тебя перед выходом оглядел мой секретарь. И надень мой галстук вместо того шнурка, который ты так полюбил в Вене! Пора взрослеть. Ну, нам пора.

Лицо Вэла пылало, когда лимузин медленно тронулся, похрустывая гравием.

II

В гавани Канн было темно, и казалось еще темнее после ярко освещенного променада, с которого только что сошел Вэл. Три слабых фонаря в доках тускло отсвечивали на бесчисленных рыбацких лодках, скученных на берегу, словно раковины на пляже. Подальше, в воде, виднелись другие фонари — там, где на волнах медленно и с достоинством покачивался целый флот стройных яхт, а еще дальше, в море, свет полной луны лелеял отполированную, будто пол бального зала, водную гладь. Изредка слышались шелест, скрип и звон капель — это на мелководье перемещались гребные лодки, и их размытые очертания лавировали по лабиринту рыбацких яликов и баркасов. Спустившись по мягкому песчаному склону, Вэл споткнулся о спящего лодочника; донесся густой аромат чеснока и дешевого вина. Схватив мужчину за плечи, Вэл его встряхнул, и тот изумленно раскрыл глаза.

— Знаешь, где стоит «Миннегага»? И где стоит «Капер»?

Они выскользнули в бухту, Вэл лег на спину на корме и с легкой досадой посмотрел на висящую в небе Ривьеры луну. Луна была что надо, это точно. Часто — где-то пять ночей из семи — луна была что надо. А еще был теплый воздух, словно налившийся волшебством, и была музыка, множество напевов множества оркестров, доносящихся с берега. К востоку лежал темный мыс Антиб, за ним — Ницца, а дальше — Монте-Карло, где ночами слышится звон золота. Когда-нибудь он тоже всем этим насладится, познает сполна все эти радости и удачи — но он будет уже слишком стар, мудр и безразличен.

Но сегодня, сегодня… Этот серебристый поток, стремящийся к луне, словно широкая полоса вьющихся волос; эти рассеянные и полные романтики огни Канн позади, неудержимая и невысказанная любовь в воздухе… Все это пропадает зря, и пропадет навсегда.

— Куда? — вдруг спросил лодочник.

— Что куда? — переспросил Вэл, сев прямо.

— Куда держать?

Он указал рукой. Вэл повернулся; сверху нависал серый мечевидный нос яхты. В своем долгом страстном стремлении он даже не заметил, что они проплыли целых полмили.

Вэл прочитал составленное из латунных букв название у себя над головой. Это был «Капер», но на яхте горели только тусклые сигнальные огни, не было слышно ни музыки, ни голосов — лишь журчащий плеск небольших волн, периодически разбивающихся о борта.

— На другую, — сказал Вэл. — На «Миннегагу».

— Не уходите!

Вэл вздрогнул. Голос, негромкий и мягкий, донесся сверху из темноты.

— Куда вам спешить? — произнес этот мягкий голос. — Я решила, что кто-то приплыл меня навестить, но тут же ужасно разочаровалась…

Лодочник поднял весла и нерешительно посмотрел на своего пассажира. Но Вэл промолчал, и мужчина опустил весла — лодка величаво пошла по лунной дорожке.

— Погоди! — резко воскликнул Вэл.

— Прощайте! — произнес голос. — Приплывайте еще, когда у вас будет время.

— Но я никуда не уплываю, — затаив дыхание, ответил он; отдал команду, и лодка неторопливо поплыла обратно к подножию невысокого сходного трапа. Кто-то юный, кто-то в туманно-белом платье, кто-то с красивым тихим голосом взывал к нему наяву, прямо из бархатной тьмы. «А какие у нее глаза!», — пробормотал про себя Вэл. Ему понравилось; это прозвучало очень романтично, и он повторил шепотом: «А какие у нее глаза…»

— Кто вы такой? — теперь она стояла прямо над ним; она смотрела вниз, а он смотрел вверх, карабкаясь по трапу, и как только их взгляды встретились, они оба рассмеялись.

Девушка была очень молодая, изящная, почти хрупкая; ее платье подчеркивало молодость своей бесцветной простотой. Место на щеках, где днем был румянец, сейчас занимали два бледных темных пятна.

— Кто вы такой? — повторила она, отойдя назад и опять рассмеявшись, когда над палубой показалась его голова. — Теперь мне страшно, отвечайте же!

— Я джентльмен, — поклонившись, произнес Вэл.

— Какого рода джентльмен? Они бывают разные. Вот, например, за соседним столиком в Париже я как-то видела чернокожего джентльмена, так что… — Она умолкла. — Вы ведь не американец, верно?

— Я русский, — сказал Вэл так, словно объявил, что он ангел Божий; и, подумав, сразу добавил: — И я самый счастливый из русских. Весь этот день, всю эту весну я мечтал, что в такую вот ночь ко мне придет любовь, и вот небеса привели вас ко мне!

— Минуточку! — она слегка задохнулась от изумления. — Теперь мне ясно, что этот визит был ошибкой. Я такими вещами не увлекаюсь. Попрошу вас!

— Простите, — он смотрел на нее в смущении, еще не отдавая себе отчета в том, что позволил себе чересчур многое; затем Вэл взял себя в руки и церемонно произнес:

— Я совершил ошибку. Если позволите, желаю вам доброй ночи, и откланиваюсь.

Он развернулся и взялся за перила.

— Не уходите, — сказала она, смахнув невидимую прядь волос с лица. — Пожалуй, я позволю вам болтать любую чепуху, если вы не уйдете. Мне тоскливо, и я не хочу оставаться одна.

Вэл помедлил; ситуация была ему неясна. Он счел само собой разумеющимся, что девушка, пригласившая незнакомого мужчину в ночи, пусть даже и с яхтенной палубы, была, очевидно, настроена романтически. И ему очень захотелось остаться. Затем он вспомнил, что это была одна из тех двух яхт, которые он искал.

— Полагаю, что вечерний прием сегодня на другой яхте? — сказал он.

— Вечерний прием? Ах да, на «Миннегаге». Вы туда собирались?

— Да, я собирался туда — целую вечность назад.

— Как вас зовут?

Он едва не назвал свое имя, но что-то заставило его вместо этого задать ей вопрос:

— А вас? Почему вы не на приеме?

— Потому что предпочла остаться здесь. Миссис Джексон говорила, что там будут какие-то русские — предполагаю, что речь шла о вас. — Она с интересом посмотрела на него. — Вы ведь еще совсем юноша, не так ли?

— Я гораздо старше, чем кажется, — сухо ответил Вэл. — Мне всегда так говорят. Считается, что это нечто примечательное.

— Сколько вам лет?

— Двадцать один, — солгал он.

Она рассмеялась.

— Что за выдумки? Вам никак не больше девятнадцати.

Он заметно рассердился, и она поспешила его успокоить:

— Ну же, не злитесь! Мне самой только семнадцать. Я бы пошла на этот прием, если бы знала, что там будет хоть кто-то моложе пятидесяти.

Он обрадовался новой теме беседы.

— Но вы предпочли сидеть здесь и мечтать под луной?

— Я размышляла об ошибках. — Они уселись рядышком на палубе в двух парусиновых шезлонгах. — Ошибки — весьма увлекательный предмет. Женщины об ошибках размышляют редко, в отличие от мужчин, они куда охотнее все забывают. Но зато когда они принимаются размышлять…

— Вы совершили ошибку? — спросил Вэл.

Она кивнула.

— И ничего нельзя поправить?

— Думаю, что так, — ответила она. — Но я не знаю. Об этом я и думала, когда приплыли вы.

— Возможно, я могу как-нибудь помочь? — сказал он. — Вдруг ваша ошибка все-таки поправима?

— Нет, вы не сможете, — грустно сказала она. — Так что давайте не будем больше об этом. Я очень устала от своей ошибки, и с радостью послушала бы о чем-нибудь радостном и веселом, что происходит в Каннах сегодня.

Они смотрели на береговую линию таинственных и заманчивых огней, на большие игрушечные коробки с горящими внутри свечами — на самом деле это были высокие здания модных отелей, и на подсвеченные башенные часы в старом городе[11], на расплывчатые огоньки в кафе «Париж» и будто обозначенные пунктиром окна вилл, вздымающихся к темному небу с пологих холмов.

— Чем там заняты люди? — прошептала она. — Мне кажется, там происходит нечто яркое и прекрасное, но что именно, я не знаю.

— Все там заняты любовью, — тихо ответил Вэл.

— Правда? — она надолго задумалась, со странным выражением во взгляде. — Тогда я хочу домой, в Америку, — сказала она. — Здесь слишком много любви… Хочу завтра же уехать домой!

— Значит, вы боитесь влюбиться?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, дело в другом. Это потому, что здесь… Здесь для меня никакой любви нет!

— И для меня тоже, — тихо добавил Вэл. — Грустно, что мы оба оказались в этом прекрасном месте, в столь прекрасную ночь, и ничего между нами нет…

Он в напряжении подался к ней; его взгляд был исполнен вдохновенного и целомудренного чувства; она отпрянула назад.

— Расскажите о себе, — торопливо попросила девушка. — Вы ведь русский, но где вы научились так хорошо говорить по-английски?

— Моя мать из Америки, — признался он. — Дед тоже был американцем, так что выбирать не пришлось.

— Так вы, получается, еще и американец!

— Я русский, — с достоинством произнес Вэл.

Она пристально на него посмотрела, улыбнулась и решила не спорить.

— Ну, хорошо, — дипломатично сказала она. — Уверена, и у русских тоже обязательно есть имена?

Но теперь уже он не хотел называть ей свое имя. Произнесенное имя — даже княжеское имя Ростовых — осквернило бы эту ночь. Сейчас они были лишь своими собственными тихими голосами, двумя бледными лицами, и этого оказалось достаточно. Он был уверен — без какой-либо определенной причины, а лишь в силу инстинкта, торжествующего у него в голове, что еще чуть-чуть, через какой-нибудь миг, или через час, ему предстоит испытать посвящение в романтику этой жизни. Его имя утратило подлинную сущность рядом с тем, что сейчас волновало его сердце.

— Вы прекрасны, — вдруг сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Потому что лунный свет для женщины — самое тяжелое испытание.

— И я красива в лунном свете?

— Вы самое прекрасное создание на земле!

— Ах. — Она задумалась. — Конечно, я не должна была позволять вам подниматься сюда, на борт. Могла бы догадаться, о чем пойдет у нас разговор под этой луной… Но не могу же я вечно тут сидеть и глядеть на берег! Я для этого слишком молода. Вы согласны, что я для этого еще слишком молода?

— Конечно, вы слишком молоды, — серьезно подтвердил он.

И вдруг они оба услышали новую музыку, совсем рядом — казалось, эта музыка доносилась прямо из воды, всего в какой-то сотне ярдов от них.

— Послушайте! — воскликнула она. — Это с «Миннегаги». Прием закончился!

Мгновение они молча прислушивались.

— Благодарю вас, — вдруг произнес Вэл.

— За что?

Он даже не заметил, что сказал это вслух. Он благодарил негромкие низкие звуки валторн за то, что они пели на ветру, благодарил море за его ворчливое журчание у кормы яхты, благодарил молочную белизну звезд за то, что она омывала их сверху, и от этого он словно парил в каком-то эфире — в чем-то более плотном, чем обычный воздух.

— Как хорошо… — прошептала она.

— И что мы будем делать?

— А разве мы должны что-то делать? Я думала, мы можем просто сидеть и наслаждаться…

— Ты так не думала, — тихо перебил он. — Ты прекрасно знаешь, что мы должны что-то сделать. Я хочу заняться с тобой любовью, и ты согласишься!

— Я не могу, — очень тихо сказала она. Ей хотелось рассмеяться, произнести что-то непринужденное и холодное, чтобы вернуть ситуацию в безопасные воды легкого флирта. Но было слишком поздно. Вэл знал, что музыка завершила то, что начала Луна.

— Я скажу тебе правду, — произнес он. — Ты — моя первая любовь. Мне семнадцать лет — столько же, сколько и тебе, не больше!

Было нечто совершенно обезоруживающее в том, что они оказались ровесниками. Она ощутила беспомощность перед судьбой, которая их свела. Скрипнули шезлонги, он почувствовал слабый иллюзорный аромат, и они оба вдруг ребячливо потянулись навстречу друг другу.

III

Впоследствии он не мог вспомнить, поцеловал ли он ее только раз, или несколько раз — хотя, должно быть, целый час они просидели друг с другом рядом, и он держал ее за руку. Что больше всего удивило его в занятии любовью — так это то, что тут полностью отсутствовал элемент животной страсти, не было ни сожаления, ни желания, ни отчаяния, а было лишь кружащее голову обещание такого огромного счастья, прямо тут, на земле, которого он еще никогда не испытывал. Первая любовь — это была только первая любовь! Что же тогда такое любовь во всей своей полноте, в высшей степени? Он еще не знал, что те чувства — та ирреальная, ничего не желающая смесь экстаза и покоя — не повторятся больше никогда.

Музыка не звучала уже некоторое время, и шелестящую тишину нарушил звук приближающейся по тихим волнам шлюпки. Девушка внезапно вскочила на ноги и с напряжением уставилась в глубь залива.

— Послушай! — быстро проговорила она. — Я хочу, чтобы ты назвал мне свое имя.

— Нет!

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Я завтра уезжаю.

Он ничего не ответил.

— Я не хочу, чтобы ты меня забыл, — сказала она. — Меня зовут…

— Я никогда тебя не забуду. Обещаю, что буду помнить тебя всегда. Кого бы я ни полюбил, я буду сравнивать ее с тобой, с моей первой любовью. И пока я жив, ты всегда будешь в моем сердце — такой же свежей и яркой, какой я вижу тебя сейчас.

— Хочу, чтобы ты всегда помнил, — судорожно пробормотала она. — Ах, для меня это значило гораздо больше, чем для тебя, — много, много больше…

Она встала так близко к нему, что он почувствовал у себя на лице ее теплое юное дыхание. Они опять потянулись друг к другу. Он крепко сжал ее руки — ему показалось, что сейчас нужно именно это, — и поцеловал ее в губы. Это был правильный поцелуй, подумал он, романтический поцелуй — и не мало, и не слишком много. Но в нем таилось нечто вроде обещания других поцелуев, которые могли бы быть, и с легким замиранием сердца он услышал подплывшую к яхте шлюпку — ему стало ясно, что вернулись ее родные. Вечер окончился.

«Это лишь начало, — сказал он себе. — Вся моя жизнь будет, как сегодняшняя ночь».

Она что-то резко произнесла тихим голосом, и он с напряжением прислушался.

— Ты должен запомнить одно: я замужем! Уже три месяца. Об этой ошибке я и думала, когда Луна принесла тебя сюда. Сейчас ты все поймешь.

Она замолчала, когда шлюпка ударилась о трап и из темноты донесся мужской голос:

— Это ты, дорогая?

— Да.

— А что это тут за шлюпка пришвартована?

— Один из гостей миссис Джексон приплыл сюда по ошибке, и я попросила его остаться на часок и составить мне компанию.

Через мгновение над палубой появились седые тонкие волосы и усталое лицо мужчины лет шестидесяти. И только тогда Вэл с опозданием понял и осознал, как сильно влюбился.

IV

Когда в мае окончился сезон на Ривьере, Ростовы и все остальные русские закрыли свои виллы и уехали на лето к северу. До их возвращения заперли на замок русскую православную церковь, а также винные погреба с самыми редкими винами; убрали даже изысканный свет весенней Луны — чтобы не тратить его, так сказать, зря.

«Вернемся на следующий год», — повторяли они как само собой разумеющееся. Но это было преждевременно — потому что больше они никогда не вернулись. Те немногие, пробившиеся на юг спустя пять трагических лет, считали за счастье, если получалось устроиться на работу горничными или камердинерами в те самые лучшие отели, где они когда-то сами снимали номера. Многие из них были, конечно, убиты на войне или во время революции; многие кончили тем, что превратились в нахлебников или мелких мошенников в европейских столицах, и немало их покончило с жизнью, просто оцепенев от отчаяния.

Когда в 1917 году рухнуло правительство Керенского, Вэл служил в чине лейтенанта на Восточном фронте, отчаянно пытаясь добиться повиновения от своих солдат даже тогда, когда от власти уже и следа не осталось. Он все еще пытался воевать, когда в одно дождливое утро князь Поль Ростов вместе с женой расстались со своими жизнями во искупление ошибок династии Романовых; вызывавший зависть жизненный путь дочери Морриса Хэзилтона окончился в городе, напоминавшем бойню даже больше, чем Чикаго в 1892 году.

После этого Вэл воевал за «белых» в армии Деникина, пока не понял, что участвует в пустой комедии и что славные времена Российской империи ушли навсегда. Он уехал во Францию, и тут столкнулся лицом к лицу с одной изумительной проблемой — оказалось, что для сохранения единства души и тела нужно что-то делать.

Естественно, он стал думать о том, чтобы уехать в Америку. Две полузабытые тетки, с которыми мама поссорилась много лет назад, по-прежнему проживали там в относительном изобилии. Но эта идея вызвала у него отторжение из-за внушенных матерью предрассудков, да и денег на проезд у него не было. Пока в России не случится контрреволюция и к нему не вернется былая собственность Ростовых, ему придется как-то выживать во Франции.

И он поехал в маленький город, который так хорошо знал. Вэл поехал в Канны. Последние двести франков были потрачены на билет «третьего класса», а по прибытии он передал свой фрак некоему любезному господину, занимавшемуся подобными вещами, и получил взамен деньги на еду и проживание. Потом он пожалел, что продал фрак, потому что с ним ему было бы легче устроиться официантом. Но вместо этого Вэл устроился таксистом, что было ничуть не хуже — точнее, так же плохо.

Иногда он возил американцев, подыскивавших виллы для отдыха, и когда переднее стекло автомобиля поднималось, из салона до него доносились любопытные обрывки разговоров:

«…говорили, этот парень — русский князь… Тс-с-с! …Нет, вот этот, перед нами! …Тише, Эстер!» — далее следовало приглушенное хихиканье.

Когда машина останавливалась, пассажиры медленно обходили ее, чтобы взглянуть на водителя поближе. Поначалу ему было отчаянно грустно, когда это были девушки, но через некоторое время ему стало все равно. Однажды веселый пьяненький американец спросил у него, правда ли он князь, и пригласил его пообедать, а в другой раз пожилая дама, вылезая из такси, схватила его за руку, сильно ее пожала и сунула в ладонь стофранковую банкноту.

— Вот, Флоренс, теперь буду рассказывать дома, как пожала руку настоящему русскому князю!

Пьяненький американец, пригласивший его пообедать, сначала решил, что Вэл был сыном самого царя, и пришлось ему объяснять, что в России титул князя — просто что-то вроде британского «титула учтивости». Но он очень удивился, что такая личность, как князь Ростов, даже не пытается заработать и «сделать настоящие деньги».

— Это Европа, — угрюмо сказал Вэл. — Тут деньги не делают. Тут они наследуются, или медленно копятся долгие годы, и поколения через три семья сможет даже перейти в класс повыше.

— А вы придумайте, что нужно людям, как это принято у нас!

— Ну, в Америке больше и денег, и желаний. А тут все, что нужно людям, давным-давно придумано.

Но через год, с помощью одного молодого англичанина, с которым он играл в теннис до войны, Вэлу удалось устроиться в каннское отделение Английского банка. Он пересылал почту, покупал билеты на поезда и организовывал поездки для вечно спешащих любителей достопримечательностей. Иногда в его окошко заглядывало знакомое лицо; если Вэла узнавали, он обменивался рукопожатием, а если нет — просто молчал. Через два года уже никто не обращал внимания на бывшего князя, потому что русские стали историей — блеск и великолепие Ростовых и их друзей были забыты.

Он мало общался с людьми. Вечерами гулял по набережной, медленно выпивал бокал пива в кафе и ложился спать пораньше. Его редко куда-нибудь приглашали, потому что все считали, что его грустное и сосредоточенное лицо нагоняет тоску, — да он и сам никаких приглашений не принимал. Теперь он носил дешевые французские костюмы, а не дорогие твидовые или шерстяные, которые отец заказывал в Англии. Что касается женщин — он вообще ни с кем не был знаком. Из множества вещей, в которых Вэл был уверен в семнадцать лет, больше всего он был убежден в том, что вся его жизнь будет преисполнена романтики. Теперь, спустя восемь лет, он знал, что этому сбыться не суждено. По тем или иным причинам у него никогда не хватало времени на любовь — война, революция и бедность всегда мешали его замершему в ожидании сердцу. Родники чувств, впервые забившие в тот апрельский вечер, иссякли почти сразу, превратившись в слабый ручеек.

Его счастливая юность кончилась, толком даже не начавшись. Он заметил, что стал старше и слабее, и все больше и больше живет воспоминаниями о своем прекрасном детстве. Со временем он превратился в посмешище — например, когда вытаскивал из кармана старинные фамильные часы и демонстрировал их веселым юным коллегам, рассказывая истории из жизни семейства Ростовых, а те его выслушивали и весело между собой перемигивались.

Эти унылые мысли крутились у него в голове одним апрельским вечером в 1922 году; он гулял у моря и смотрел на неизменное волшебство просыпающихся ночных фонарей. Волшебство это было уже не для него, но оно все же было, и почему-то Вэл этому радовался. Завтра он уезжает в отпуск, в дешевый отель дальше по побережью, где можно будет купаться, отдыхать и читать; затем он вернется обратно и снова начнет работать. Каждую весну, вот уже три года подряд, он брал отпуск в последние две недели апреля — может быть, потому, что именно в эти дни ему больше всего хотелось предаться воспоминаниям. Именно в апреле под романтической Луной случилась кульминация того, чему было суждено стать лучшей частью его жизни. И это священно — ведь вышло так, что то, что мыслилось как посвящение и начало, на самом деле оказалось концом.

Он остановился у кафе «Иностранец» и миг спустя, повинуясь какому-то импульсу, перешел на другую сторону улицы и медленно пошел к морю. В бухте стояло на якоре с дюжину яхт, уже окрасившихся вечерним серебром. Он видел их днем, прочитал все буквы названий на их кормах — так, по привычке. Он уже три года так делал, и взгляд блуждал почти автоматически.

— Ан бо суар[12], — донеслось из-за спины по-французски; это был лодочник, который часто видел здесь Вэла. — Монсеньору нравится море?

— Да, оно прекрасно.

— Мне тоже нравится. Но зарабатывать тут тяжело. Жить можно только в сезон! Хотя вот на следующей неделе у меня кое-что выгорит. Дают хорошие деньги просто за то, чтобы ждать тут с восьми и до полуночи, просто ждать и ничего не делать.

— Рад за вас, — вежливо ответил Вэл.

— Одна леди, вдова, очень красивая, из Америки… Ее яхта всегда бросает якорь в гавани и стоит тут две последние недели апреля. И если «Капер» завтра приплывет, то так будет уже третий год подряд.

V

Вэл не спал всю ночь — не потому, что у него были какие-то сомнения по поводу того, что ему делать, а просто потому, что все его давно оцепеневшие чувства вдруг проснулись и ожили. Разумеется, ему не стоит с ней видеться — только не он, бедный неудачник с именем, которое превратилось в тень, — но он станет чуточку счастливее оттого, что теперь знает: она его не забыла. В его памяти словно появилось еще одно измерение — словно линзы стереоптикона[13] выстроили в пространстве картинку с плоской бумаги. В нем зародилась уверенность, что он себя не обманывал — когда-то давно он очаровал прекрасную женщину, и она его не забыла.

На следующий день он стоял на железнодорожной станции за час до отхода поезда с саквояжем в руке, словно стремясь избежать любых случайных встреч на улице. Подали поезд; он нашел себе место в вагоне третьего класса.

Сидя в вагоне, он почувствовал, что его отношение к жизни как-то поменялось — он ощутил нечто вроде надежды, слабой и обманчивой; еще вчера ничего такого не было. Возможно, у него как-нибудь получится сделать так, чтобы через несколько лет он смог бы встретиться с ней вновь — если много работать и жадно хвататься за все, что только подвернется под руку? Он знал, по меньшей мере, двух русских в Каннах, которые начали жизнь заново, не обладая ничем, кроме хороших манер и изобретательности, и дела у них пошли на удивление хорошо. Кровь Морриса Хэзилтона слегка запульсировала в висках Вэла, заставив вспомнить нечто, о чем он раньше никогда не трудился задумываться — ведь выстроивший для своей дочери дворец в Санкт-Петербурге Моррис Хэзилтон тоже начинал, не имея за душой ничего.

И одновременно его охватило другое чувство, не столь незнакомое, не столь динамичное, но по сути такое же американское — его охватило любопытство. Если он справится — точнее, если жизнь когда-нибудь предоставит ему возможность с ней встретиться, то нужно хотя бы узнать ее имя!

Он вскочил, возбужденно схватился за вагонный поручень и спрыгнул с поезда. Забросив саквояж в камеру хранения, он почти бегом отправился в американское консульство.

— Сегодня утром прибыла яхта, — торопливо обратился он к какому-то клерку, — яхта из Америки. «Капер»! Я хочу знать, чья это яхта.

— Минуточку, — странно на него посмотрев, ответил клерк. — Постараюсь сейчас узнать.

Вэлу показалось, что прошла целая вечность, прежде чем вернулся клерк.

— Прошу вас, подождите еще немного, — неуверенно попросил он. — Мы как раз… Кажется, нам надо навести кое-какие справки…

— Эта яхта прибыла?

— Да-да. Она здесь. По крайней мере, должна быть здесь. Прошу вас, присядьте сюда, подождите!

Еще через десять минут Вэл стал в нетерпении поглядывать на часы. Если они не поторопятся, он наверняка опоздает на поезд. Он нервно дернулся, словно собираясь встать со стула.

— Пожалуйста, подождите! — произнес клерк, бросив на него быстрый взгляд из-за стола. — Прошу вас! Просто посидите здесь.

Вэл посмотрел ему прямо в глаза. Да какая ему разница, будет он тут сидеть, ждать или нет?

— Я на поезд опаздываю, — с досадой ответил он. — Мне очень жаль, что я доставил вам столько беспокойства…

— Пожалуйста, не уходите! Мы с радостью закончим, наконец, это дело. Видите ли, мы ждем вашего визита вот уже целых три года.

Вэл вскочил на ноги и нахлобучил на голову шляпу.

— Почему же вы мне сразу не сказали? — сердито спросил он.

— Потому что мы должны были проинформировать нашего… нашу клиентку. Пожалуйста, не уходите! Это… ну, теперь уже не успеете.

Вэл обернулся. У него за спиной, в освещенном солнечным светом дверном проеме, изящным силуэтом стояла стройная и лучезарная фигура с темными испуганными глазами.

— Вы…

Губы Вэла приоткрылись, но с них не сорвалось ни единого звука. Она шагнула к нему.

— Я… — она смотрела на него беспомощно, в глазах стояли слезы. — Я просто хотела сказать тебе «здравствуй», — пробормотала она. — Возвращалась сюда три года подряд просто потому, что хотела сказать тебе «здравствуй»!

Вэл по-прежнему молчал.

— Мог бы и ответить что-нибудь, — с досадой сказала она. — Мог бы и ответить, ведь я уже… Я уже начала думать, что тебя убили на войне! — Она повернулась к клерку. — Прошу вас, представьте нас друг другу! — воскликнула она. — Видите, я никак не могу сказать ему «здравствуй», потому что ни я не знаю, как его зовут, ни он не знает, как зовут меня!

* * *

Разумеется, к интернациональным бракам принято относиться с сомнением. По американской традиции они всегда заканчиваются неудачно, и мы давно привыкли к газетным заголовкам вроде: «“Готова обменять корону пэра на настоящую американскую любовь”, — заявляет герцогиня», «Граф Нищеброд пытал свою жену, уроженку Толедо — идет расследование». Других заголовков никогда не печатают, потому что кому охота читать: «“Наш замок — настоящее любовное гнездышко”, — утверждает бывшая краса Джорджии» или «Герцог и дочка Пэкера отпраздновали золотую свадьбу».

До сих пор в газетах не появилось ни единой строчки о молодой чете Ростовых. Князь Вэл очень занят собственной сетью выкрашенных в лунно-голубой цвет такси, которой он управляет со столь неординарной эффективностью, и ему некогда давать интервью. Они с женой выезжают из Нью-Йорка только раз в год — но до сих пор, когда в апрельский вечер в гавань Канн снова входит «Капер», душу местного лодочника переполняет радость.

Пенни на ветер

I

Бар парижского отеля «Ритц» — одно из тех мест, где происходят важные события, вроде первой скамейки у входа в Центральный парк, или южных штатов, или офиса Морриса Геста[14], или города Херрин[15], штат Иллинойс. Я сам видел, как здесь рушились браки из-за необдуманного слова, как лупили друг друга кулаками профессиональный танцор и британский барон, и знаю лично о, по меньшей мере, двух убийствах, которые бы там точно свершились, если бы дело было не в июле и если бы хватило места. Да-да, даже для убийства требуется пространство, а в июле в баре парижского отеля «Ритц» мест нет.

Зайдите туда летним вечером, часов в шесть — только ступайте осторожно, чтобы не порвать ненароком «мешки»[16] какого-нибудь студента — и наверняка встретите там актера, задолжавшего вам сотню долларов, или увидите того самого незнакомца, который однажды дал вам прикурить в городке Ред-Винг, штат Миннесота, или того сладкоречивого парня, который десять лет назад увел у вас девушку… Одно можно сказать точно: ровно за миг до того, как вы растворитесь в кремово-зеленых парижских сумерках, вас охватит чувство, что вы находитесь в одном из тех мест, которое судьбой предназначено быть центром мира.

Пройдите в центр зала в половине восьмого и постойте полчаса с закрытыми глазами — это только мысленный эксперимент, — а затем откройте глаза. Серый, синий, коричневый и графитовый цвета исчезнут, а превалирующими, как говорят галантерейщики, оттенками станут черный и белый. Еще полчаса, и оттенки исчезнут совсем — зал почти опустеет. Обладатели приглашений ушли ужинать туда, куда их пригласили; те, кто остался без приглашений, притворятся, что и у них они тоже имеются. И даже пару американцев, открывших в баре сегодняшний день, уже увели оттуда их добрые друзья. Стрелка часов совершает свой обычный электрический прыжок к цифре девять, и мы вслед за ней перескакиваем прямо туда…

Девять вечера по времени «Ритца» — которое точно такое же, как и во всем остальном мире. Мистер Юлиус Бушмилл — фабрикант; род. Кантон, штат Огайо, 1 июня 1876; в браке с 1899, Джесси Пеппер; масон; республиканец; конгрегационалист; делегат Мат. Асс. Америки, 1908; президент 1909—12; директор фирмы «Граймс, Хансен и Ко» с 1911; директор «Мидленд Р. Р. штата Индиана», и проч. — входит в зал, проводя шелковым платком по разгоряченному багровому лбу. Лоб — его собственный. На нем красивый смокинг, но нет жилета, поскольку гостиничный лакей по ошибке отправил оба его жилета в химчистку — многословные объяснения по данному факту продолжались в течение получаса. Не стоит и говорить, что преуспевающий фабрикант чувствует себя жертвой естественного смущения по причине своего неподобающего внешнего вида. Он оставил свою любящую жену и красавицу-дочь в общей гостиной отеля, а сам отправился на поиски укрепляющего средства, дабы набраться сил для посещения элитарного и роскошного обеденного зала.

В баре был только один человек: высокий, темноволосый и зловеще-красивый юный американец, сгорбившийся в углу на кожаном диване и уставившийся на ботинки мистера Бушмилла из патентованной кожи. Мистер Бушмилл смущенно посмотрел себе на ноги, подумав о том, не лишился ли он, благодаря стараниям лакея, еще и обуви? И столь сильным было его облегчение, когда ботинки оказались на месте, что он широко улыбнулся молодому человеку, а рука автоматически потянулась в карман смокинга за визитной карточкой.

— Ни одного жилета! — приветливо произнес он. — Проклятый лакей забрал оба! Видите?

Он продемонстрировал скандальную неприкрытость своей накрахмаленной сорочки.

— Прошу прощения? — вздрогнув, посмотрел на него молодой человек.

— Жилет, — уже не с таким жаром повторил мистер Бушмилл. — Потерял жилет!

Молодой человек задумался.

— Я его не видел, — ответил он.

— Да не здесь, — воскликнул Бушмилл. — Наверху, в номере!

— Так вы у Джека спросите, — подсказал молодой человек и махнул рукой в направлении бара.

Среди недостатков американского характера числится и полное отсутствие уважения к моментам человеческой задумчивости. Бушмилл сел, предложил молодому человеку что-нибудь выпить, получил в итоге неохотное согласие принять угощение в виде молочного коктейля и после подробного объяснения всего этого дела с жилетами бросил на стол свою визитную карточку. Он не принадлежал к «импозантному» и «сюртучному» типу миллионеров, столь часто встречающемуся в нынешние послевоенные времена. Он был, скорее, образца 1910 года: нечто среднее между Генрихом VIII и «наш мистер Джонс в пятницу будет в Миннеаполисе». Он был громогласнее, провинциальнее и душевнее представителей новой формации.

Молодой человек ему понравился — его собственный молодой человек был бы примерно в том же возрасте, если бы не непреклонное упорство немецких пулеметчиков в последние дни войны.

— Я тут с женой и дочкой, — заговорил он. — А как вас зовут?

— Коркоран, — любезно, но без особого энтузиазма ответил молодой человек.

— Вы американец или англичанин?

— Американец.

— Работаете?

— Нет.

— Давно здесь? — упрямо продолжал расспрашивать Бушмилл.

Молодой человек помедлил с ответом.

— Я тут родился, — произнес он.

Взгляд Бушмилла невольно скользнул в направлении бара.

— Родились здесь?! — повторил он.

Коркоран улыбнулся.

— Наверху, на пятом этаже.

Официант поставил на стол напитки и тарелку картофельных чипсов «Саратога»[17]. И перед глазами Бушмилла тут же возник интереснейший феномен: рука Коркорана принялась мелькать вверх-вниз, от тарелки ко рту, каждым движением перемещая толстый слой картошки в жадно разверстую ротовую полость, пока тарелка совсем не опустела.

— Прошу прощения, — произнес Коркоран, с некоторым сожалением оглядев пустую тарелку. Затем вытащил платок и вытер пальцы. — Я как-то не подумал… Уверен, можно заказать еще.

И вдруг Бушмиллу бросилась в глаза целая серия деталей: например, впалые щеки молодого человека, которых никак не должно было быть, исходя из его телосложения — это были провалы от недоедания или нездоровья; и прекрасная мягкая ткань его костюма, совершенно точно сшитого на Бонд-стрит, лоснилась от множества глажек, а локти так просто блестели; и весь он вдруг как-то сразу ослаб, словно его организм принялся за переваривание картошки и молочного коктейля сразу, не выжидая обычного получаса.

— Так, значит, тут и родились? — задумчиво проговорил Бушмилл. — Видно, долго жили за границей?

— Да.

— Давно последний раз нормально ели?

Молодой человек вздрогнул.

— Да я обедал! — сказал он. — В час дня обедал.

— В час дня… в прошлую пятницу, — скептически заметил Бушмилл.

Последовало долгое молчание.

— Ну, да, — признался Коркоран, — примерно в час дня, в прошлую пятницу.

— Что, на мели? Или деньги с родины ждете?

— Здесь моя родина. — Коркоран бросил рассеянный взгляд вокруг. — Всю свою жизнь я провел в разных отелях сети «Ритц» — то тут, то там. Не думаю, что здесь, наверху, поверят, что у меня нет денег. Но сейчас у меня их хватит, только чтобы заплатить завтра по счету и выехать.

Бушмилл нахмурился.

— На то, во сколько вам обходится один день здесь, вы могли бы жить неделю в какой-нибудь небольшой гостинице, — заметил он.

— А разве есть приличные отели, кроме этого?

Коркоран, словно извиняясь, улыбнулся. Это была необыкновенно очаровательная и совершенно уверенная улыбка, и Юлиус Бушмилл почувствовал прилив почтительной жалости. В нем, как и во всех тех, кто самостоятельно добился успеха, тоже присутствовала толика снобизма, и он понимал, что молодой человек сейчас произнес чистейшую правду.

— И какие планы?

— Никаких.

— Что-нибудь умеете делать? Какие-нибудь способности имеются?

Коркоран задумался.

— Говорю почти на всех европейских языках, — сказал он. — А вот способность у меня, боюсь, только одна: я умею тратить деньги!

— И как вы это в себе открыли?

— Ну, тут от меня ничего не зависело. — Он опять помолчал. — Только что прикончил сумму в полмиллиона долларов.

Восклицание Бушмилла замерло на первом же звуке, поскольку уединение барного зала нарушил новый голос — раздраженный, укоризненный и исполненный веселого беспокойства.

— Никто тут не видел человека без жилета, по имени Бушмилл? Древний старичок, лет пятидесяти? Мы его ждем вот уже второй или третий час!

— Хэлли! — позвал Бушмилл, издав покаянный стон. — Я здесь! Совсем про вас забыл.

— Только не льсти себе, мы не по тебе соскучились, — подойдя поближе, произнесла Хэлли. — Нам нужны только твои деньги! Мы с мамой оголодали, нам требуется еда; пока мы ждали тебя в холле, нас даже чуть не накормили два приятных французских джентльмена.

— Мистер Коркоран! — произнес Бушмилл. — Моя дочь!

Хэлли Бушмилл была молодой и яркой блондинкой, со стрижкой «под мальчика» и слегка выступающим вперед, как у ребенка, лбом, под которым располагались аккуратные и совершенные черты лица, будто пускавшиеся в пляс, когда она улыбалась. Она постоянно сдерживала их склонность к такому несерьезному веселью, словно опасаясь, что, едва ослабнет контроль, их уже никогда не удастся вернуть в этот детский сад под милым лобиком.

— Мистер Коркоран родился прямо здесь, в «Ритце», — объявил отец. — Сожалею, что заставил тебя и твою маму ждать, но мы, честно говоря, готовили тут небольшой сюрприз, — он посмотрел на Коркорана и, не таясь, подмигнул. — Как помнишь, послезавтра мне придется ехать по делу в Англию, в один из этих ужасных промышленных городов. Я планировал, что вы с матерью поедете на месяц в путешествие по Бельгии и Голландии, которое завершится в Амстердаме, где твой… Где вас встретит мистер Носби.

— Да, все это я уже знаю, — сказала Хэлли. — Продолжай! Где сюрприз?

— Я планировал нанять туристического агента, — продолжал мистер Бушмилл, — но, к счастью, наткнулся сегодня на моего друга Коркорана, и он согласился ехать вместо агента.

— Да я ни слова не произнес… — изумленно перебил Коркоран, но Бушмилл продолжал, решительно отмахнувшись от него рукой:

— Он родился в Европе и знает ее, как свои пять пальцев; место рождения — отель «Ритц» — говорит о том, что он разбирается в гостиницах; а благодаря его богатому опыту… — тут он со значением посмотрел на Коркорана, — вы с матерью не будете выглядеть нелепо и увидите, что значит «золотая середина»!

— Отлично! — Хэлли с интересом посмотрела на Коркорана. — Мы поедем по обычному маршруту, мистер…

Тут она замолчала. Последние несколько минут на лице Коркорана было странное выражение. И вдруг оно превратилось в нечто вроде испуганной бледности.

— Мистер Бушмилл, — с трудом произнес он, — мне надо поговорить с вами с глазу на глаз, прямо сейчас. Это очень важно. Я…

Хэлли вскочила.

— Я пойду, побуду с мамой, — сказала она, бросив любопытный взгляд. — И поторопитесь, оба!

Когда она вышла из бара, Бушмилл с беспокойством посмотрел на Коркорана.

— Что случилось? — спросил он. — Что вы хотите мне сказать?

— Хочу сказать, что сейчас я упаду в обморок! — ответил молодой человек.

И так и сделал — и что примечательно, без всяких проволочек.

II

Несмотря на симпатию, которой Бушмилл сразу проникся к Коркорану, само собой разумеется, пришлось навести определенные справки. В парижском отделении нью-йоркского банка, где находились остатки полумиллиона, Бушмиллу рассказали все, что нужно. Коркоран не выпивал, не являлся игроком и не предавался порокам; он просто тратил деньги, только и всего. Разные люди, включая и служащих банка, водивших знакомство с его родственниками, не раз пытались с ним беседовать, но он, очевидно, был неизлечимым транжирой. Детство и юность, проведенные в Европе с безумно потакавшей ему во всем матерью, полностью атрофировали у него всякое понимание ценности и соразмерности.

Удовлетворенный Бушмилл больше ни о чем не спрашивал: никто не знал, что стало с деньгами, а если кто-то что-то и знал, то он просто из деликатности решил не копаться в недавнем прошлом. Но перед отбытием путешественников на поезде Бушмилл воспользовался случаем и произнес напутственное наставление.

— Я доверяю вам контроль всех расходов, поскольку считаю, что вы получили хороший урок, — произнес он. — Но помните: на этот раз деньги не ваши! Все, что вам причитается, — это семьдесят пять долларов в неделю, которые я буду платить вам в виде жалованья. Любые прочие траты должны записывать в этот блокнот, а в конце вы предоставите мне отчет.

— Я понял.

— Первое: следите, на что расходуются деньги, и докажите, что у вас достаточно здравого смысла и вы усвоили урок. А второе и самое важное: следите, чтобы мои жена и дочь не скучали, и хорошо проводите время.

На первое же полученное жалованье Коркоран закупил путеводители и книги по истории Голландии и Бельгии, и просидел с ними допоздна всю ночь перед отъездом, а также первую ночь по прибытии в Брюссель, впитывая массу информации, о которой он и не подозревал, несмотря на все свои путешествия в компании матери. Достопримечательности они никогда не осматривали. Мать считала, что этим подобает заниматься лишь школьным учителям да вульгарным туристам, но мистер Бушмилл особо отметил, что Хэлли должна извлечь всю возможную пользу от путешествия, и он должен был позаботиться о досуге, заблаговременно готовясь к программе грядущего дня.

В Брюсселе им предстояло провести пять дней. В первое же утро Коркоран купил три билета на туристический автобус, и они осматривали ратуши, дворцы, монументы и парки, а он громким шепотом поправлял исторические ошибки гида и поздравлял себя с тем, что неплохо справляется.

Но днем, пока они ездили по улицам, заморосил дождь, и он устал от звука собственного голоса и от вежливого «Ах, как интересно!» Хэлли, повторяемого эхом ее матерью, и стал задумываться о том, не слишком ли это много — провести тут целых пять дней? И все же он, без сомнения, сумел произвести на них впечатление; это был хороший старт — предстать перед ними серьезным и эрудированным молодым человеком. И с деньгами он тоже справился. Устояв перед возникшим у него искушением нанять на весь день частный лимузин, что наверняка обошлось бы в двенадцать долларов, он купил три билета на обычный автобус, по доллару за каждый — вот и все, что надо было записать в блокнот. Перед тем, как начать вечернее чтение, он внес эту запись в блокнот для мистера Бушмилла. Но перво-наперво принял горячую очистительную ванну — никогда еще не ездил он в туристическом вагоне с обычными туристами, и это соседство показалось ему мучительным.

На следующий день продолжились не только экскурсии, но и моросящий дождь, а вечером, к его ужасу, миссис Бушмилл слегла с простудой. Ничего серьезного, но это повлекло за собой два визита докторов, которым было уплачено по американским ценам, и еще пришлось оплатить дюжину лекарств, которые европейские врачи выписывают в любых обстоятельствах, и в тот вечер пришлось внести в блокнот такую приводящую в уныние запись:

Одна испорченная шляпка (сказала, что шляпка все равно старая, но мне так не показалось) — 10,00

3 билета на автобус, понедельник — 3,00

3 билета на автобус, вторник — 2,00

Чаевые гиду-невеже — 1,50

2 визита докторов — 8,00

Лекарства — 2,25

Итого за два дня осмотра достопримечательностей — 26,75

А чтобы подвести баланс, подумал Коркоран, еще можно было бы записать — если бы только он послушался своего первого побуждения:

Один комфортабельный лимузин на два дня, включая чаевые шоферу, — 26,00

На следующее утро миссис Бушмилл осталась в постели, а он и Хэлли отправились на экскурсионном поезде в Ватерлоо. Он усердно изучил стратегию битвы, и, прежде чем приступить к объяснениям маневров Наполеона, в качестве предисловия привел краткую характеристику политической ситуации, но равнодушие Хэлли его обескуражило. Тревогу усилил обед. Он пожалел, что не взял с собой из ресторана отеля предлагавшегося там холодного лобстера, сочтя это чересчур расточительным. Еда в местном ресторанчике была отвратительной, и Хэлли с тоской смотрела на недоваренную картошку и пережаренный стейк, а затем перевела взгляд за окно, где капал грустный дождик. У Коркорана тоже не было аппетита, но он заставил себя есть, притворяясь, что ему все нравится. Еще два дня в Брюсселе! А потом в Антверпене! И Роттердам! И Гаага! Двадцать пять дней ночных исторических изысканий, и все это ради безразличной юной особы, которая, по всей вероятности, не желала никакой пользы от путешествий.

На выходе из ресторана его размышления прервал голос Хэлли, в котором прозвучали новые нотки:

— Поймайте такси. Я хочу домой!

Он с ужасом на нее посмотрел.

— Что? Вы хотите уехать, не осмотрев знаменитую диораму, в которой представлены все основные события с фигурами убитых солдат в натуральную величину на переднем плане?

— Вон такси! — перебила она. — Поторопитесь!

— Такси! — простонал он, отправившись за машиной бегом прямо по грязи. — Да ведь эти таксисты просто разбойники — за те же деньги можно было нанять лимузин туда и обратно!

Всю дорогу до отеля они промолчали. Войдя в лифт, Хэлли вдруг решительно на него посмотрела.

— Пожалуйста, вечером будьте в смокинге. Хочу куда-нибудь сходить, потанцевать — и, прошу вас, пришлите мне цветы!

Коркоран задумался, соответствовали ли развлечения подобного рода намерениям мистера Бушмилла — особенно с учетом того, что Хэлли, как он полагал, была практически помолвлена с мистером Носби, который должен был встретить их в Амстердаме.

В смятении от сомнений, он пошел в цветочный магазин и приценился к орхидеям. Букетик из трех штук обошелся бы в двадцать четыре доллара, а ему вовсе не хотелось вносить такой расход в блокнот. С сожалением пошел он на компромисс в виде букета из душистого горошка, и в семь вечера, когда она вышла из лифта, он с облегчением увидел, что Хэлли прикрепила этот букетик себе на платье цвета розовых лепестков.

Коркорана изумила и немало смутила ее красота — ему еще не доводилось видеть ее в вечернем платье. Прекрасные черты лица подпрыгивали вверх-вниз в радостном предвкушении, и он подумал, что мистер Бушмилл все же мог бы позволить себе купить орхидеи.

— Спасибо за чудесные цветы! — нетерпеливо воскликнула она. — Куда отправимся?

— Тут внизу, в отеле, хороший оркестр.

Она слегка нахмурилась.

— Что ж, начать можно и отсюда…

Они спустились в почти пустой бар, где в летней томности замерло несколько ужинавших компаний, разбросанных по залу; когда зазвучала музыка, лишь несколько американцев встали из-за столиков и принялись демонстративно вышагивать по паркету. Хэлли и Коркоран пошли танцевать. Она была удивлена, когда выяснилось, что танцует он хорошо — именно так, как и должен танцевать любой высокий и стройный мужчина, так изысканно ведя ее в танце, что она почувствовала себя ярким букетом или отрезом драгоценной ткани, демонстрируемым со всех возможных сторон перед пятью сотнями глаз.

Но когда танец закончился, она поняла, что глаз здесь было всего ничего, да и те после ужина стали равнодушно и стремительно исчезать.

— Давайте переместимся туда, где повеселее? — предложила она.

Он нахмурился.

— Разве тут недостаточно весело? — встревоженно спросил Коркоран. — Я вот больше за «золотую середину»!

— Неплохое название. Поехали туда!

— Да нет, это не кафе, это такой принцип, которому я стараюсь следовать. Не уверен, что ваш отец хотел бы…

Она сердито вспыхнула.

— Да где же ваша человечность? — спросила она. — Когда отец сказал, что вы родились в «Ритце», я решила, что вы хоть что-то понимаете в том, как весело проводить время!

Он не нашелся, что ответить. В конце концов, чего ради девушка с такой бросающейся в глаза красотой должна быть обречена на прозябание в гостинице с безлюдными танцевальными залами и на экскурсии в туристическом автобусе под дождем?

— Неужели вы так представляете себе необузданное веселье? — продолжала она. — Вы о чем-нибудь вообще думаете, кроме истории и монументов? Да вы вообще знаете, что такое веселиться?

— Когда-то очень хорошо знал.

— Что?

— На самом деле, когда-то я был настоящим экспертом по части траты денег.

— Траты денег? — выпалила она. — Вот на это?!

Она отстегнула букетик от платья и швырнула цветы на столик.

— Попросите счет. Я отправляюсь наверх, спать.

— Ну, хорошо, — вдруг произнес Коркоран. — Я принял решение, будет вам веселье!

— И какое же? — с ледяным презрением спросила она. — В кино меня отведете?

— Мисс Бушмилл! — решительно произнес Коркоран. — Когда-то я веселился так, как вам, с вашим провинциальным среднезападным воображением, и не снилось в самых диких фантазиях! Я принимал гостей везде, от Нью-Йорка и до Константинополя, и вытворял такие вещи, от которых даже индийские раджи лишь горько ревели от зависти! Оперные дивы нарушали свои десятитысячные контракты, чтобы попасть на мои самые скромные приемы. Когда вы еще играли там, у себя, в Огайо в «отгадай, у кого пуговица», я однажды устроил во время круиза такой веселый прием, что пришлось утопить свою яхту, чтобы заставить гостей разъехаться по домам!

— Не верю! Я… — Хэлли с трудом дышала.

— Вам скучно, — перебил ее он. — Очень хорошо; я займусь своим делом. Буду делать то, что умею! Отныне и вплоть до Амстердама вам будет весело, как никогда!

III

Коркоран действовал быстро. В тот же вечер, проводив Хэлли в ее номер, он нанес несколько визитов: фактически он был в высшей степени занят вплоть до одиннадцати утра следующего дня. Именно в этот час он энергично постучал в дверь номера Бушмиллов.

— Сегодня вы обедаете в брюссельском загородном клубе, — обратился он непосредственно к Хэлли, — с принцем Абризини, графиней Перимонт и британским атташе майором сэром Рейнольдсом Фитц-Хью. Ландо марки «Боллс-Феррари» будет подано к дверям через полчаса.

— Но мы ведь собирались на кулинарную выставку, — удивленно возразила миссис Бушмилл. — Мы планировали…

— Туда вы и отправитесь, — вежливо сказал Коркоран, — в компании двух славных леди из Висконсина. А потом поедете в американское кафе, где вам будет подан американский ланч, по американскому меню. В двенадцать часов внизу для вас будет подан консервативный лимузин темного цвета.

Он обернулся к Хэлли.

— Сейчас прибудет ваша новая горничная, поможет вам одеться. Она также проконтролирует переноску ваших вещей, чтобы в ваше отсутствие ничего не потерялось. Сегодня днем вы будете принимать гостей — небольшой вечерний прием.

— Как я могу принимать гостей? — воскликнула Хэлли. — Я ведь тут никого не знаю!

— Приглашения уже разосланы, — произнес Коркоран.

Не дожидаясь дальнейших возражений, он откланялся и удалился за дверь.

Следующие три часа пролетели, как вихрь. Был и роскошный автомобиль-ландо с сидевшим рядом с шофером лакеем в цилиндре, атласных бриджах и сливового цвета ливрее; салон лимузина был украшен целой уймой орхидей в маленьких вазочках. Были и впечатляющие титулы, которые она слушала, впадая в транс за усыпанным лепестками роз столом в загородном клубе; словно из ниоткуда во время обеда материализовалось еще с дюжину кавалеров, и все останавливались у ее столика, чтобы представиться. Даже в те два года, когда Хэлли считалась юной дебютанткой в маленьком городке в штате Огайо, ей не оказывали столько внимания, и не было такого количества комплиментов; ее прекрасные черты лица так и скакали вверх-вниз от удовольствия. Вернувшись в отель, она обнаружила, что все вещи были ловко перемещены в королевский люкс с огромным салоном и двумя солнечными спальнями с окнами в сад. Ее горничная в чепце — прямо настоящая французская горничная, которую она сама однажды изображала в школьной пьесе! — ждала приказаний, а в манере абсолютно всего персонала отеля чувствовался совершенно иной уровень почтения. Она поднималась по лестнице, и все ей кланялись; с поклонами ее проводили в лифт, мягко оттеснив других гостей, и двери лифта с щелчком захлопнулись прямо перед носом у пары сердитых англичанок, тут же вознеся ее на нужный этаж.

Дневной прием имел большой успех. Мать Хэлли, заметно воодушевленная приятно проведенным временем в подходящей компании, беседовала с местным пастором американской церкви, а восхищенную Хэлли окружила толпа очаровательных и предупредительных кавалеров. Она с удивлением узнала, что сегодня она еще устраивает вечерний бал в модном кафе «Ройял», и даже этот дневной прием померк перед великолепием вечера. Хэлли и не подозревала, что полуденным поездом из Парижа в Брюссель выехали двое специально нанятых профессиональных танцоров — пока те с присущей им веселостью не выскочили прямо на сияющий паркет. Но она знала, что на каждый танец у нее есть сразу дюжина кавалеров, и их разговоры не касались ни монументов, ни полей сражений. Не будь она столь невероятно и приятно усталой, она бы, конечно, никогда не согласилась, когда в полночь к ней подошел Коркоран и сказал, что ей пора домой.

И лишь в полусне, в роскошном салоне лимузина, у нее нашлось время на удивление:

— Но как?! Как вам это удалось?

— Да ничего особенного, у меня просто не было времени, — пренебрежительно ответил Коркоран. — Я знаком с несколькими молодыми людьми из посольств. Брюссель, видите ли, не очень веселый город, так что они всегда готовы слегка его расшевелить. А все остальное — еще проще. Хорошо провели время?

Ответа не последовало.

— Вы хорошо провели время? — повторил он, слегка встревоженно. — Видите ли, не стоит и продолжать, если вам вдруг было…

— Битву при Веллингтоне выиграл майор сэр Коркоран Фитц-Хью Абризини, — пробормотала она уверенно, но не очень внятно.

Хэлли уснула.

IV

Через три дня Хэлли, наконец, согласилась оторваться от Брюсселя, и путешествие продолжилось — через Антверпен, Роттердам и Гаагу. Но это было уже совсем не то путешествие, которое началось в Париже какую-то неделю назад. Ехали в двух лимузинах, поскольку путешественников теперь сопровождало не менее двух обходительных кавалеров, не говоря о четверке наемных слуг, которые совершали броски по маршруту на поездах. Путеводители и книги по истории Коркоран больше не доставал. В Антверпене остановились не просто в отеле, а в знаменитом старинном охотничьем замке в пригороде, который Коркоран арендовал на шесть дней, вместе со слугами и всем причитающимся.

Перед отъездом в антверпенских газетах появилась фотография Хэлли в сопровождении небольшой заметки, гласившей, что прекрасная юная американка из богатой семьи остановилась в брабантском охотничьем замке и дала столь восхитительные приемы, что на них несколько раз был замечен даже некий представитель королевской фамилии.

В Роттердаме Хэлли не видела ни Бумпьес[18], ни Гроте-Керк[19] — их затмил поток симпатичных молодых голландцев, смотревших на нее нежно-голубыми глазами. Но когда они приехали в Гаагу и путешествие стало подходить к концу, она начала понемногу грустить: ей было так весело, но скоро все закончится, и больше уже не будет… К ней неумолимо приближался Амстердам и некий господин из Огайо, который не понимал ничего в развлечениях «на широкую ногу»; хотя она старалась казаться веселой, весело ей вовсе не было. Ее также огорчало, что Коркоран, по всей видимости, старался ее избегать: он с ней практически не разговаривал и не танцевал с тех самых пор, когда они уехали из Антверпена. Вот об этом она, в основном, и думала в последний день, когда в сумерках они ехали в Амстердам, а мать дремала в углу салона лимузина.

— Вы были ко мне так добры, — сказала она. — Если все еще сердитесь за тот вечер в Брюсселе, прошу вас, простите меня!

— Я вас давно уже простил.

В город они въехали в тишине, и Хэлли с некоторой паникой выглянула в окно. Что же она станет делать, когда некому будет о ней заботиться — заботиться о той части нее, которая желала быть вечно юной и веселой? Они подъехали к отелю, и она вновь повернулась к Коркорану, и их взгляды встретились — его взгляд был странным и беспокойным. Она потянулась к руке Коркорана и нежно ее пожала, словно это было прощание.

Мистер Клод Носби был солидным, темноволосым и лощеным мужчиной, стремительно приближавшимся к сорока; помогая Хэлли выйти из машины, он мельком бросил враждебный взгляд на ее спутника.

— Ваш отец прибывает завтра, — зловеще произнес он. — Его внимание привлекла ваша фотография в антверпенской газете, и он спешит сюда из Лондона.

— А почему бы моей фотографии не появиться в антверпенской газете, а, Клод? — с невинным видом спросила Хэлли.

— Ну, это несколько необычно.

У мистера Носби было письмо от мистера Бушмилла, где тот рассказывал ему о том, как организовал поездку. Носби смотрел на все это с глубокой неприязнью. За обедом без всякого энтузиазма он выслушал рассказ Хэлли о путешествии, горячо поддержанный ее матерью; затем, когда дамы из семейства Бушмилл ушли спать, он проинформировал Коркорана, что желал бы побеседовать с ним наедине.

— Хм, мистер Коркоран, — начал он, — не будете ли вы так любезны показать мне, пожалуйста, те записи о расходах, которые вы ведете для мистера Бушмилла?

— Этого я, к сожалению, сделать не могу, — любезно ответил Коркоран. — Думаю, что данное дело касается только меня и мистера Бушмилла.

— Ну, это для вас одно и то же, — с раздражением сказал мистер Носби. — Возможно, вы не знаете, но мы с миссис Бушмилл помолвлены.

— Да, я уже догадался.

— И, возможно, вы также догадались, что я не совсем доволен тем сортом приятного времяпрепровождения, который вы для нее избрали?

— Это было самое обычное приятное времяпрепровождение.

— Ну, тут как посмотреть. Дайте мне, пожалуйста, блокнот!

— Завтра, — произнес Коркоран, все еще любезно. — И только лично в руки мистеру Бушмиллу. Спокойной ночи!

Коркоран проснулся поздно. В одиннадцать утра его разбудил звонок телефона, из трубки которого холодный голос Носби проинформировал его о прибытии мистера Бушмилла, пожелавшего видеть его немедленно. Когда через десять минут Коркоран постучал в дверь своего нанимателя, то обнаружил в номере также и Хэлли, и ее мать, угрюмо сидевших на диване. Мистер Бушмилл прохладно поклонился, но руки не подал.

— Давайте посмотрим ваш блокнот с расходами, — сразу перешел он к делу.

Коркоран передал ему блокнот вместе с пухлым конвертом расписок и чеков.

— Слышал, вы там все пошли вразнос? — сказал Бушмилл.

— Нет, — ответила Хэлли, — только мы с мамой.

— Коркоран, подождите за дверью. Я вас вызову, когда понадобитесь.

Коркоран спустился в вестибюль и узнал от портье, что поезд на Париж отходит в полдень. Затем купил «Нью-Йорк геральд» и полчаса просматривал заголовки. По окончании этого времени его вызвали наверх.

Было очевидно, что в его отсутствие тут шел горячий спор. Мистер Носби с видом терпеливого смирения смотрел в окно. Миссис Бушмилл плакала, а Хэлли, победоносно насупив свой детский лобик, уселась отцу на колено, словно на табурет.

— Садитесь! — твердо произнесла она.

Коркоран сел.

— С какой целью вы устроили нам все это веселье?

— Ах, да перестань ты, Хэлли! — с раздражением произнес отец. И повернулся к Коркорану: — Я давал вам разрешение выложить двенадцать тысяч долларов за шесть недель? А, давал?!

— Вы едете с нами в Италию! — ободряющим тоном перебила Хэлли. — Мы…

— Не могла бы ты помолчать? — взорвался Бушмилл. — Возможно, тебе это кажется смешным, но я не люблю терять деньги, и сейчас очень зол!

— Что за глупости? — весело заметила Хэлли. — Ты сам еще минуту назад смеялся!

— Смеялся! Над этим идиотским отчетом? Да кто бы не засмеялся? Четыре титула по пятьсот долларов за нос! Крестильная купель для американской церкви, в обмен на присутствие духовных лиц. Это просто журнал приемного покоя сумасшедшего дома!

— И что такого? — сказала Хэлли. — На крестильную купель можно оформить вычет в твоей налоговой декларации!

— Да уж, утешила! — сурово произнес отец. — Как бы там ни было, а этот молодой человек больше не потратит от моего имени ни единого пенни!

— Но ведь он чудесный гид! Он знает все, правда? Все про всякие монументы, катакомбы и битвы при Ватерлоо.

— Пожалуйста, дай мне поговорить с мистером Коркораном! — Хэлли умолкла. — Миссис Бушмилл, моя дочь и мистер Носби отправляются в путешествие по Италии, до Сицилии, где у мистера Носби есть кое-какие дела, и они желают… Точнее, Хэлли и ее мать считают, что от путешествия будет больше пользы, если с ними поедете и вы. Только поймите правильно: на этот раз не будет никаких королевских балов! Будете получать ваше жалованье, все ваши личные расходы — за мой счет, и это все! Желаете ехать?

— Нет, благодарю вас, мистер Бушмилл, — тихо сказал Коркоран. — В полдень я возвращаюсь в Париж.

— Не возвращаетесь! — с негодованием воскликнула Хэлли. — Как же я… Как я, по-вашему, узнаю, где там Форум, где Акрополь, и все такое? — Она слезла с отцовского колена. — Так, папочка, сейчас я его уговорю! — И, прежде чем они угадали, что сейчас последует, она схватила Коркорана за руку и утащила его в коридор, закрыв за собой дверь.

— Вы должны поехать! — с нажимом сказала она. — Разве вы не понимаете? Я увидела Клода в новом свете, и я не могу выйти за него замуж, а отцу сказать не осмеливаюсь — я ведь с ума сойду, если придется ехать в его компании!

Дверь открылась, и в коридор выглянул исполненный подозрений мистер Носби.

— Все в порядке! — воскликнула Хэлли. — Он поедет! Вопрос был только в жалованье, а он постеснялся об этом сказать.

Они вернулись в номер, и Бушмилл перевел взгляд с дочери на Коркорана.

— С чего вы решили, что я должен платить вам больше?

— Чтобы он мог больше тратить, конечно же! — победоносно заявила Хэлли. — Должен же он поддерживать форму?

Этим неоспоримым аргументом и завершилась дискуссия. Коркоран отправлялся с ними в Италию в качестве курьера и гида, с жалованьем триста пятьдесят долларов в месяц — примерно на пятьдесят долларов больше, чем он до этого получал. С Сицилии они поплывут на пароходе в Марсель, где их встретит мистер Бушмилл. После услуги Коркорана более не понадобятся, поскольку оттуда Бушмиллы и Носби отправляются прямо на родину.

На следующее утро они двинулись в путь. Еще до того, как они добрались до Италии, стало очевидно, что мистер Носби вознамерился взять руководство экспедицией в свои руки. Он заметил, что Хэлли уже не такая покорная и управляемая, какой была до поездки за границу, и когда он заговорил о свадьбе, на нее вдруг напала какая-то странная нерешительность — но мистер Носби отлично знал, что она обожает отца и в конце концов всегда поступает так, как он ей велит. Нужно было просто вернуть ее обратно в Америку, пока глупые юнцы вроде этого неуравновешенного транжиры не успели забить девушке голову всякой чепухой. Как только она окажется в своем маленьком фабричном городке, в том узком кругу, где она выросла, ее прежнее мироощущение вернется без всяких усилий.

Поэтому первые четыре недели поездки он не отходил от нее ни на шаг, и в то же время умудрялся занимать практически все время Коркорана чередой ненужных поручений. Вставал с утра пораньше и отправлял гида сопровождать миссис Бушмилл на экскурсию, длившуюся весь день, ничего не говоря об этом Хэлли, пока они не оказывались на безопасном удалении. Билеты в миланскую оперу и на римские концерты покупались строго на троих, а во всех автомобильных поездках он ясно давал понять Коркорану, что тот будет сидеть рядом с шофером, в передней части лимузина.

На один день они остановились в Неаполе, чтобы доплыть на пароходе до острова Капри и посетить знаменитый Голубой грот. Затем, вернувшись в Неаполь, отправлялись на автомобиле на юг, до самой Сицилии. В Неаполе мистер Носби получил телеграмму из Парижа от мистера Бушмилла, и никому ее не показал, а просто сложил пополам и сунул себе в карман. Только намекнул, что по дороге на пароход до Капри нужно будет сделать остановку, чтобы зайти в какой-нибудь итальянский банк.

В то утро миссис Бушмилл с ними не поехала, и Хэлли с Коркораном остались одни в машине. Впервые за четыре недели они оказались рядом без давящего присутствия лощеного мистера Носби.

— Мне надо с вами поговорить, — тихо сказала Хэлли. — Я много раз пыталась, но это практически невозможно! Он заставил отца мне передать, что если вы станете мне досаждать или оказывать знаки внимания, то у него есть право немедленно отправить вас домой!

— Мне не стоило ехать, — безнадежно ответил Коркоран. — Это была ужасная ошибка. Но я хочу увидеться с вами наедине еще хоть раз, пусть даже и последний.

Как только Носби вышел из банка, Коркоран тут же умолк и стал непринужденно изучать улицу, притворяясь полностью поглощенным каким-то происходящим там интересным явлением. И вдруг, словно сама жизнь решила ему подыграть, на перекрестке перед банком действительно произошло кое-что интересное. С примыкающей улицы выбежал какой-то мужчина без пиджака, схватил за плечо стоявшего там маленького смуглого горбуна и, торопливо его развернув, указал на их такси. Этот мужчина без пиджака даже не пытался их рассмотреть, словно был уверен, что они находятся в этой машине.

Горбун кивнул, и оба тут же исчезли: первый скрылся на примыкающей улице, откуда явился, а горбун будто исчез в никуда. Все произошло так быстро, что у Коркорана осталась в памяти лишь смутная картинка, и не было времени обо всем этом вспоминать, пока через восемь часов они не вернулись с Капри.

В то утро с самого их отплытия в бухте Неаполя штормило, и маленький пароход болтался на волнах, словно пьяный. Почти сразу цвет лица мистера Носби стал менять свой оттенок, последовательно пройдя стадии желтизны, бледности и мертвенной бледности, но Носби настаивал на том, что качку почти не ощущает, и заставил Хэлли сопровождать его в бесконечных прогулках по палубе.

Когда пароход достиг скалистого и яркого островка, от берега тут же отчалило множество лодок, головокружительно роившихся в прибрежных волнах, поджидая пассажиров, желавших осмотреть Голубой грот. Исполняемый лодками на волнах нескончаемый танец святого Витта привела к тому, что мистер Носби вместо почтенной бледности обрел экстравагантный и неподобающий синий оттенок, что и заставило его принять неожиданное решение.

— Слишком штормит, — объявил он. — Мы не поедем!

Хэлли, облокотившаяся о перила и зачарованно смотревшая на море, даже не обратила внимания. Снизу раздавались заманчивые крики:

— Эта отличный лодка, леди и джентльмен!

— А я говорить на американский, Америка был два года!

— Приятный солнечный денек, как раз для Голубого грота!

Уже отплыли первые пассажиры, по двое в лодке, и Хэлли стала спускаться по трапу вместе со следующими.

— Хэлли, ты куда? — прокричал мистер Носби. — Сегодня слишком опасно! Мы остаемся на борту!

Девушка, спустившись до половины трапа, оглянулась через плечо.

— Разумеется, я поеду! — крикнула она. — Разве можно проделать весь этот путь до Капри и не увидеть Голубой грот?

Носби еще раз посмотрел на море и торопливо убежал. А Хэлли, за которой следовал Коркоран, сошла в одну из маленьких лодок и весело помахала ему на прощание.

Они приблизились к берегу, направляясь к маленькой темной расщелине в скалах. Подплыли ближе, и лодочник попросил опуститься на дно лодки, чтобы не удариться головой о низкий вход в грот. Короткий путь во тьме, и вот перед ними открылось обширное пространство, и они попали в великолепный ультрамариновый рай, в напоминающую кафедральный собор пещеру, где все — и вода, и воздух, и высокий свод — сверкало и переливалось всеми оттенками голубого цвета.

— Как красиво! — нараспев произнес лодочник. Он провел веслом по воде, и они увидели, как весло, словно по волшебству, стало серебряным.

— Сейчас окуну руку в воду! — в восторге крикнула Хэлли. Они оба встали на колени, и когда Хэлли потянулась вперед, чтобы погрузить ладонь под поверхность воды, обоих окутал зачарованный свет, и их губы соприкоснулись, а затем весь мир стал голубым и серебряным — или это уже был не мир, а упоительная магия, в которой они теперь будут жить вечно?

— Как красиво! — нараспев произнес лодочник. — Возвращайтесь в Голубой грот завтра, и в следующий день! Спросите Федерико, нет лучше гида для Голубого грота! Ах, как прекрасно!

И снова их губы искали друг друга, и серебристая голубизна, казалось, взмывала над ними фейерверками, взрываясь и опадая вниз на плечи завесой цветных атомов, отгородившей их от времени и от чужих взглядов. Они снова поцеловались. То тут, то там в пещере раздавались голоса туристов, отражавшиеся эхом от сводов. Загорелый голый мальчишка нырнул с высокой скалы, рассекая воду, словно серебряная рыба, и тысячи платиновых пузырьков поднялись со дна к голубому свету.

— Я люблю тебя всем своим сердцем, — прошептала она. — Что же нам делать? Ах, милый, если бы у тебя была хоть капелька здравого смысла относительно денег!

Пещера пустела, маленькие лодки одна за другой уплывали наружу, в сверкающее беспокойное море.

— Прощай, Голубой грот! — пропел лодочник. — Возвращайтесь еще, поскорей!

Ослепнув от солнечного света, они сели порознь и смотрели друг на друга. И хотя серебристая голубизна осталась в пещере, ее лицо продолжало излучать сияние.

— Я тебя люблю! — прозвучало как непреложная истина здесь, под голубым небом.

Мистер Носби ждал на палубе, но не проронил ни слова — он лишь внимательно на них посмотрел, и всю обратную дорогу до Неаполя сидел между ними. Но, несмотря на его физически ощутимое присутствие, их больше уже ничего не разделяло. Побыстрее бы ему вклинить между ними давно задуманные четыре тысячи миль…

И только когда они пристали к берегу и пошли по пирсу, у Коркорана резко улетучилось его экстатическое и отчаянное настроение; кое-что неожиданно напомнило об утреннем происшествии. Прямо на пути, словно поджидая, стоял смуглый горбун, которому человек без пиджака указал на их такси. Едва увидев их, он тут же шагнул вбок и растворился в толпе. Пройдя мимо этого места, Коркоран обернулся, будто бросая последний взгляд на пароход, и заметил краешком глаза, что горбун, в свою очередь, указывал на них еще какому-то человеку.

Когда все сели в такси, заговорил мистер Носби.

— Сейчас же собирайте вещи, — сказал он. — Берем машину и отъезжаем в Палермо сразу после ужина.

— Но мы не успеем доехать за вечер! — возразила Хэлли.

— Сделаем остановку в Козенце[20], это на полпути.

Было ясно, что он хочет завершить путешествие при первой же возможности. После ужина он попросил Коркорана сходить с ним вместе в гараж отеля нанять машину для поездки, и Коркоран понял, что это было сделано лишь ради того, чтобы не оставлять его с Хэлли наедине. Настроение у Носби было дурное — он заявил, что в гараже чересчур высокие цены, и в итоге они вышли на улицу, где стояло какое-то ветхое такси.

Таксист согласился отвезти их за двадцать пять долларов.

— Не думаю, что эта развалюха способна нас довезти, — отважился заметить Коркоран. — Не кажется ли вам, что будет разумнее заплатить чуть побольше и нанять другую машину?

Носби посмотрел на него с плохо скрываемой злобой.

— Мы на вас совсем не похожи, — сухо произнес он. — Мы не можем позволить себе швыряться деньгами!

Молодой человек холодно кивнул в ответ на этот упрек.

— Вот еще что, — продолжил Коркоран. — Скажите, сегодня утром в банке вы брали деньги? Или что-нибудь такое, из-за чего за вами могли бы следить?

— Что вы имеете в виду? — торопливо спросил Носби.

— Кто-то весь день следит за каждым нашим шагом.

Носби проницательно на него посмотрел.

— Вам бы очень хотелось, чтобы мы задержались в Неаполе еще на день-другой, правда? — сказал он. — Но, к сожалению, не вы начальник данной экспедиции. Так что если хотите остаться, оставайтесь, но без нас.

— И вы не станете нанимать другую машину?

— Я слегка утомился от ваших советов!

В отеле, пока портье грузили чемоданы в высокий салон старомодного автомобиля, Коркорана вновь посетило чувство, что за ними следят. Он с трудом удержался, чтобы не поддаться инстинктивному побуждению обернуться и внимательно оглядеться. Если это лишь игра воображения, лучше немедленно выкинуть фантазии из головы.

Они выехали почти в восемь вечера, в ветреные сумерки. Солнце скрылось за Неаполем, оставив после себя рубиново-золотое небо, и когда они объехали бухту и стали медленно взбираться к Торре-Аннунциата[21], Средиземное море на миг отсалютовало уходящему великолепию дня цветом розового вина. Сверху неясно вырисовывался Везувий, и из кратера поднимался непрерывный фонтан дыма, добавляя мрака надвигающейся ночи.

— Около двенадцати будем в Козенце, — сказал Носби.

Все промолчали. Город скрылся за холмом, и вот они уже сами по себе пересекают жаркое и таинственное голенище итальянского сапога, где из буйных зарослей человеческих сорняков взошла знаменитая «мафия» и откуда поднялась не менее знаменитая «черная рука», отбрасывая зловещую тень на два континента. Слышалось что-то жуткое в свисте ветра, гулявшего над этими серыми горами, увенчанными руинами замков. Хэлли вдруг задрожала.

— Какое счастье, что я американка! — сказала она. — Тут, в Италии, мне кажется, что все на свете уже умерли. Так много мертвецов, и все смотрят на нас с этих холмов — карфагеняне, древние римляне, мавританские пираты и средневековые принцы с их отравленными перстнями…

Печальная тьма ландшафта действовала на всех. Ветер усилился, со стонами шевеля черные кроны деревьев вдоль дороги. Автомобиль надрывался, старательно карабкаясь вверх по бесконечным склонам, скатываясь по извилистому дорожному серпантину, и от сдерживавших инерцию тормозов уже исходил жженый запах. Они остановились в маленькой темной деревеньке Эболи, чтобы заправиться бензином, и пока ждали сдачу, из темноты появилась еще одна машина и, подъехав, остановилась неподалеку.

Коркоран пристально на нее посмотрел, но в глаза светили фары, и он смог различить только четыре бледных пятна чьих-то лиц, которые тоже на него смотрели. Когда такси тронулось и с милю против стремительного ветра проехало в гору, он заметил, как из деревни показались фары той, другой, машины, следовавшей за ними. Коркоран тихо позвал Носби, обращая его внимание на этот факт, и Носби нервно наклонился вперед и постучал по стеклянной перегородке в салоне, отделявшей их от шофера.

— Пиу престо! — скомандовал он. — Иль сьера соно тропо тарде![22]

Коркоран перевел шоферу исковерканную итальянскую речь и вступил с ним в диалог. Хэлли задремала, положив голову матери на плечо. Проснулась она минут через двадцать — оттого, что машина резко остановилась. Шофер при свете спички что-то разглядывал под капотом, а Коркоран и мистер Носби о чем-то торопливо разговаривали, стоя на дороге.

— Что случилось? — воскликнула она.

— Машина сломалась, — ответил Коркоран, — а у него нет инструментов, чтобы ее починить. Лучше всего всем вам сейчас отправиться пешком в Агрополи[23]. Это недалеко, ближайший город, примерно две мили.

— Смотрите! — с тревогой воскликнул Носби. На холме, примерно в миле от них, показались огни фар другой машины.

— Может, они нас подбросят? — спросила Хэлли.

— Не стоит рисковать, — ответил Коркоран. — В этом районе орудует одна из самых опасных в Северной Италии банд налетчиков. Да что там говорить, нас ведь выслеживают! Когда я спросил шофера, не знает ли он, что за машина едет за нами от Эболи, он тут же прикусил язык. Боится говорить!

Рассказывая, он помог Хэлли и ее матери выйти из автомобиля. А затем с решительным видом повернулся к Носби.

— Лучше скажите, что вы забрали в банке Неаполя?

— Десять тысяч долларов в банкнотах банка Англии, — испуганным голосом сознался Носби.

— Так я и думал. И кто-то из банка вас им сдал. Давайте сюда деньги!

— Это еще зачем? — спросил Носби. — Что вы собираетесь с ними сделать?

— Выкинуть, — ответил Коркоран. И настороженно вскинул голову. В ночи до них ясно донесся жалобный звук мотора автомобиля, преодолевающего подъем на второй передаче. — Хэлли! Вы с матерью идете с шофером. Первую сотню ярдов бегите как можно быстрее, а затем продолжайте идти. Если я не появлюсь, в Агрополи обратитесь к карабинерам. — Его голос ослаб и стал тише. — Не беспокойся, я все улажу. До свидания!

Когда они ушли, он опять повернулся к Носби.

— Давайте деньги! — сказал он.

— Вы собрались…

— Я собираюсь задержать их здесь, пока вы будете уводить отсюда Хэлли. Разве не понятно, что если они схватят ее тут, среди этих холмов, то смогут потребовать любую сумму, какую им только вздумается?

Носби нерешительно замер. Затем достал толстый пакет пятидесятифунтовых банкнот и стал вытаскивать с полдюжины верхних.

— Давайте сюда все! — выпалил Коркоран. Быстрым сильным движением он вырвал пакет из рук Носби. — А теперь уходите!

Меньше чем в полумиле показались фары автомобиля. Носби с бессвязным воплем развернулся и, спотыкаясь, отправился по дороге.

Коркоран достал из кармана карандаш, какой-то конверт и за пару минут при свете фар быстро сделал все необходимое. Затем послюнявил палец и поднял его в воздух, словно проводя некий эксперимент. Результат его, видимо, удовлетворил. Он ждал, перебирая пальцами большие бумажные банкноты — их было сорок штук.

Фары второй машины приблизились, автомобиль замедлил ход и остановился футах в двадцати.

Не заглушая мотор, из машины вышло четверо мужчин и направились к нему.

— Буона сьера! — крикнул Коркоран, а затем продолжил по-итальянски: — У нас машина сломалась.

— Где все остальные? — быстро спросил один из мужчин.

— Их подобрала другая машина. Развернулась, чтобы довезти их до Агриполи, — вежливо ответил Коркоран. Он видел, что на него направлено сразу два револьвера, но выждал еще мгновение, напряженно прислушиваясь к ветру в кронах деревьев, предвещавшему очередной порыв. Мужчины подошли ближе.

— Но у меня тут есть кое-что — вам может быть интересно. — Сердце его тяжело билось, он медленно поднял руку и в слепящий свет фар выхватил пачку банкнот. Из долины вдруг налетел порыв ветра, сильный и яростный; Коркоран выждал еще мгновение, пока не почувствовал у себя на лице прохладную свежесть. — Двести тысяч лир в английских банкнотах! — Он поднял пачку повыше, словно собираясь отдать ее тому, кто стоял ближе всех. А затем легким резким движением отпустил банкноты, которые тут же подхватил ветер, закружив и разнеся сразу в сорока направлениях.

Стоявший ближе всех человек выругался и бросился за ближайшей пролетающей купюрой. А затем все принялись суетливо скакать по дороге, над которой ветер понес хрупкие трепещущие бумажки — словно безумные эльфы, они пикировали в траву, подскакивая из стороны в сторону и упрямо ускользая от рук.

Вместе с Коркораном мужчины носились туда-сюда, распихивая пойманные деньги по карманам, разбегаясь все дальше и дальше в исступленном преследовании ускользающих и манящих атрибутов богатства.

И вдруг Коркоран увидел свой шанс. Будто заметив залетевшую под автомобиль случайную банкноту, низко пригнувшись, он подбежал к машине, перескочил через боковую дверцу и рывком уселся на водительское сиденье. Вдавив рычаг до отказа на первую передачу, услышал громкое ругательство и затем — резкий звук выстрела, но автомобиль с незаглушенным мотором без проблем рванул вперед, и пуля пролетела мимо.

В одно мгновение — при звуках пальбы зубы его сжались, а мускулы напряглись — он оставил позади заглохшее такси и погнал в темноту. Совсем близко прогремел еще один выстрел, и его сильно тряхнуло; он на мгновение испугался, что пуля попала куда-то в двигатель, но затем стало ясно, что она лишь пробила шину.

Проехав три четверти мили, Коркоран остановился, заглушил мотор и прислушался. Царила абсолютная тишина; только что-то капало из радиатора на дорогу.

— Хэлли! — позвал он. — Хэлли!

Из тени футах в десяти от него появилась фигура, затем еще, и еще одна.

— Хэлли! — снова позвал он.

Она вскарабкалась на переднее сиденье и обвила его руками.

— Ты цел! — всхлипнула она. — Мы слышали выстрелы и хотели вернуться.

Мистер Носби, теперь очень спокойный, стоял на дороге.

— Полагаю, что при вас уже не осталось ничего из тех денег? — сказал он.

Коркоран вытащил из кармана три смятые банкноты.

— Только это, — ответил он. — А об остальном вы уж, пожалуйста, узнайте у тех, кто может добежать сюда в любую минуту.

Мистер Носби, за которым последовали миссис Бушмилл и шофер, тут же уселся в автомобиль.

— И все же, — визгливо подчеркнул он, когда машина тронулась, — это дело обошлось нам довольно дорого! Вы потеряли десять тысяч долларов, которые предназначались для закупки товара на Сицилии!

— Это были английские банкноты, — сказал Коркоран. — Очень крупные. В любом банке Англии и Италии их легко опознают по номерам.

— Но у нас нет этих номеров!

— Я записал все номера! — ответил Коркоран.

* * *

Слухи о том, что мистер Юлиус Бушмилл из-за своего отдела закупок не может иногда спать по ночам, абсолютно ни на чем не основаны. Кое-кто утверждает, что расширение некогда вполне консервативного бизнеса ведется с расчетом, скорее, на сенсацию, чем на разум — но наверняка это просто мелкие злобные конкуренты, с врожденным отвращением к истинным масштабам. На все непрошеные советы мистер Бушмилл неизменно отвечает, что даже если поначалу кажется, будто зять разбрасывает деньги на ветер, в итоге они всегда возвращаются! И объясняет это тем, что у юнца — настоящий талант тратить деньги!

Лестница Иакова

I

Дело об убийстве оказалось на редкость мерзким и отвратительным; сидевший в зале суда среди публики Джейкоб Бут мучился молча — даже что-то сгрыз, словно ребенок, совсем не чувствуя голода, просто потому, что еда попалась ему под руку. Газеты дело облагородили, превратив дикое зверство в низкопробную и ладную мелодраму, и пропусков в зал суда было не достать. А ему этот пропуск вчера вечером достался случайно.

Джейкоб оглянулся и посмотрел на двери, где сотня с трудом вдыхавших и выдыхавших людей создавала своим напряжением возбужденную атмосферу, с замиранием сердец вырвавшись ненадолго из своей обычной жизни. День был жарким, толпа обливалась потом — этот пот был, словно роса, и если бы Джейкоб решил сейчас протиснуться к дверям, он весь бы вымок. Кто-то сзади сказал, что присяжные, наверное, выйдут только через полчаса.

С неизбежностью стрелки компаса его голова повернулась к скамье подсудимых, и он опять увидел крупное невыразительное лицо убийцы, украшенное покрасневшими глазами-пуговками. Это была миссис Чойнски, урожденная Делеанти, и судьбой ей было предначертано схватить однажды топорик и разрубить им своего неверного любовника. Пухлые руки, державшие оружие, сейчас безостановочно крутили чернильницу; несколько раз женщина бросала взгляды на публику и нервно улыбалась.

Джейкоб нахмурился и быстро оглядел зал; ему попалось симпатичное лицо, но теперь он потерял его из виду. Пока он мысленно представлял себе миссис Чойнски в момент преступления, лицо понемногу проникало в его сознание, а теперь снова растворилось в безликой толпе. Это было лицо темноволосой мадонны с нежными, светящимися глазами; кожа была безупречной и бледной. Он еще раз внимательно осмотрел зал суда, затем выбросил все из головы и стал сидеть в ожидании, выпрямившись и ощущая неудобство.

Присяжные вынесли вердикт о виновности в убийстве первой степени; миссис Чойнски взвизгнула: «Боже мой!». Оглашение приговора отложили до завтра. Толпа, медленно и ритмично покачиваясь, повалила на улицу под августовское солнце.

Джейкоб вновь заметил лицо и понял, почему не видел его раньше. Лицо принадлежало юной девушке, сидевшей рядом со скамьей подсудимых; его затмевала луноликая голова миссис Чойнски. Ясные, светящиеся глаза блестели от слез, а нервничавший молодой человек со сплюснутым носом пытался привлечь внимание девушки, касаясь ее плеча.

— Ах, да отстаньте вы! — сказала девушка, раздраженно стряхнув руку с плеча. — Оставьте меня в покое, ладно? Оставьте меня в покое! Черт вас возьми!

Мужчина глубоко вздохнул и отступил. Девушка обняла ошеломленную миссис Чойнски, и еще один задержавшийся в зале суда сказал Джейкобу, что это — сестры. Затем из зала увели миссис Чойнски — глядя на нее, можно было подумать, что она опаздывает на важную встречу — а девушка села за стол и принялась пудрить щеки. Джейкоб ждал; то же самое сделал и молодой человек со сплюснутым носом. Подошел бесцеремонный сержант; Джейкоб сунул ему пять долларов.

— Черт вас возьми! — крикнула девушка молодому человеку. — Оставьте меня в покое! — Она встала. Ее харизма, неясные волны ее раздражения заполнили зал суда. — Каждый божий день одно и то же!

Джейкоб подошел поближе. Второй мужчина стал быстро говорить:

— Мисс Делеанти, мы были более чем снисходительны к вам и вашей сестре, и я прошу вас всего лишь исполнить вашу часть договора. Наша газета уходит в печать в…

Мисс Делеанти в отчаянии повернулась к Джейкобу.

— Вы только на него посмотрите! — воскликнула она. — Теперь ему нужно фото моей сестры в детстве, а ведь на карточке еще и мама!

— Вашу маму мы уберем!

— Но мне-то моя мама нужна! У меня нет другой ее карточки!

— Обещаю, что завтра я вам это фото верну!

— Ах, да меня уже тошнит от всего этого! — Она вновь обращалась к Джейкобу, хотя и не замечала его — сейчас он был для нее просто частью безликой, вездесущей публики. — У меня уже глаз дергается! — Она цокнула зубами, выражая крайнюю степень доступного человеку презрения.

— Мисс Делеанти, на улице меня ждет машина, — вдруг произнес Джейкоб. — Хотите, я подвезу вас до дома?

— Ладно, — равнодушно ответила она.

Репортер подумал, что они знакомы; он принялся было негромко возражать, когда все трое двинулись к дверям.

— Каждый день одно и то же, — с горечью сказала мисс Делеанти. — Ох уж эти газетчики!

На улице Джейкоб махнул, чтобы подавали машину; подкатил большой открытый и блестящий лимузин, выскочил шофер, открыл дверцу. Репортер, чуть не плача, понял, что фотография вот-вот уплывет у него из рук, и ударился в многословные мольбы.

— Иди и утопись! — сказала мисс Делеанти, усевшись в машину Джейкоба. — Иди! И утопись!

Сила, с которой она произнесла этот совет, была столь выдающейся, что Джейкоб даже пожалел, что ее словарный запас был столь невелик. Слова не только вызвали в его воображении картину: несчастный журналист с горя бросается прямо в Гудзон, но и убедили Джейкоба, что это был единственный достойный способ избавиться от этого человека. Оставив его наедине с его мокрой судьбой, машина тронулась и поехала по улице.

— Вам все же удалось с ним справиться! — сказал Джейкоб.

— Конечно, — согласилась она. — Я не выдерживаю, злюсь — и тогда с кем хочешь могу справиться! Как думаете, сколько мне лет?

— И сколько же?

— Шестнадцать!

Она бросила на него серьезный взгляд, ожидая удивления. Ее лицо — лик святой, оживший лик юной мадонны, рисовался хрупким образом на фоне земного праха уходящего дня. Чистую линию ее губ не колыхало дыхание; еще никогда не доводилось ему видеть столь бледной и безукоризненной текстуры кожи, глянцевитой и блестящей, как и ее глаза. Впервые в жизни его упорядоченная личность показалась ему грубой и поношенной, потому что ему внезапно довелось преклонить колени пред алтарем самой свежести.

— Где вы живете? — спросил он. Бронкс, быть может, Йонкерс, или Олбани… Баффинов залив… Да можно хоть весь мир объехать, лишь бы ехать и ехать…

Затем она заговорила, и ее губы зашевелились, выталкивая квакающие звуки гарлемского акцента, и мгновение прошло:

— Сто тридцать третья восточная! Зиву там с подружкой.

Они ждали, пока загорится зеленый светофор, и она бросила надменный взгляд на выглянувшего из соседнего такси побагровевшего мужчину. Тот весело снял шляпу.

— Небось секретаршей трудитесь? — воскликнул он. — Ах, что за секретарша!

В окошке такси показалась чья-то рука и утянула мужчину обратно в темноту салона.

Мисс Делеанти повернулась к Джейкобу; она нахмурилась, и между глаз показалась маленькая, толщиной не больше волоса, морщинка.

— Меня многие знают, — сказала она. — О нас много пишут, и в газетах есть фотографии!

— Жаль, что все так плохо кончилось…

Она вспомнила, что произошло днем — впервые за последние полчаса.

— Да она сама виновата, мистер! Ей некуда было деваться. Но ведь женщин в Нью-Йорке еще никогда не вешали?

— Нет. Это точно!

— Ей дадут пожизненное. — Было очевидно: говорила не она. Как только слова слетали с ее губ, они тут же отделялись от нее — так спокойно было при этом ее лицо — и начинали свое собственное, связанное лишь друг с другом, существование.

— А вы с ней вместе жили?

— Я? Да вы газеты почитайте! Я даже не знала, что она моя сестра, пока ко мне не пришли и не рассказали. Я ее не видела с самого детства. — Она вдруг указала на один из самых больших в мире универмагов. — А вот тут я работаю. Послезавтра обратно, за старый добрый прилавок…

— Вечер, кажется, будет жарким, — сказал Джейкоб. — Не хотите ли съездить за город поужинать?

Она посмотрела на него. В его взгляде читалась лишь вежливая доброта.

— Ладно, — сказала она.

Джейкобу было тридцать три. Когда-то он обладал тенором, которому прочили большое будущее, но десять лет назад за одну лихорадочную неделю ларингит лишил его голоса. От отчаяния, за которым не пряталось ни капли облегчения, он приобрел плантацию во Флориде и за пять лет превратил ее в поле для гольфа. Когда в 1924 году начался бум на землю, он продал свою собственность за восемьсот тысяч долларов.

Как и большинство американцев, он был больше склонен ценить, а не любить. Его апатия не была ни страхом перед жизнью, ни притворством; это была теряющая силу неистовость, свойственная его расе. Это была веселая апатия. Не нуждаясь в деньгах, он полтора года пытался — изо всех сил пытался — жениться на одной из самых богатых женщин Америки. И он получил бы ее, если бы он ее любил, или притворился бы, что любит; но он так и не смог выжать из себя ничего, кроме вежливой лжи.

Внешне он был небольшого роста, аккуратный и симпатичный. Не считая моментов, когда его одолевали приступы апатии, он был необычайно обаятелен; он водился с людьми, считавшими себя лучшим нью-йоркским обществом, и уж точно проводившими время лучше всех. Во время приступов тяжелой апатии он походил на неприветливого старца, сердитого и раздражительного, всем своим сердцем ненавидящего человечество.

В тот вечер при свете летней луны в «Боргезе гарденс» человечество ему нравилось. Луна была похожа на круглое яйцо, гладкое и сияющее, как лицо сидевшей напротив него Дженни Делеанти; дул соленый ветер, собирая с окрестных садов запахи цветов и принося их на лужайку ресторана. То тут, то там в жаркой ночи, словно эльфы, появлялись официанты — их черные спины исчезали во мраке, белые манишки сорочек ярко сияли на фоне непривычных пятен тьмы.

Они выпили бутылку шампанского, и он рассказал Дженни Делеанти о себе.

— Вы — прекрасны, я еще никогда не видел такой, как вы! — сказал он. — Но так уж вышло, что вы не в моем вкусе, и ухаживать за вами я не собираюсь. Тем не менее, я не хочу, чтобы вы вернулись в тот магазин. Завтра я познакомлю вас с Билли Фарелли, который снимает фильмы на «Фэймоуз Плейерс», это на Лонг-Айленде. Я даже не знаю, поймет ли он, насколько вы прекрасны, потому что я никогда еще никого ему не представлял.

По ее лицу не пробежало ни малейшей тени, выражение ни капли не изменилось, но в глазах показалась ирония. Ей и раньше говорили подобные вещи, но только кинорежиссер на следующий день всегда был занят. Или же она сама вела себя тактично и не напоминала мужчинам о том, что они пообещали ей накануне вечером.

— Вы не только красивы, — продолжал Джейкоб, — но и обладаете неким величием. Что бы вы ни делали — даже когда вы тянетесь за бокалом, или притворяетесь робкой, или притворяетесь, что вы мне не верите, — все выглядит убедительно! Если только суметь это увидеть, то из вас получится актриса.

— Мне очень нравится Норма Ширер. А вам?

Вокруг была теплая ночь; по пути домой она молча смотрела на него, ожидая поцелуя. Приобняв ее одной рукой, Джейкоб коснулся щекой ее мягкой щеки, и долго не отводил от нее взгляда.

— Прекрасное дитя! — серьезным тоном произнес он.

Она в ответ улыбнулась; ее пальцы заученно играли с лацканами его пиджака.

— Мне было очень хорошо, — прошептала она. — Эх, только бы никогда больше мне не пришлось идти в этот суд!

— Надеюсь, что не придется.

— Разве ты не поцелуешь меня на прощание?

— Мы сейчас проезжаем через Грейт-Нек, — сказал он в ответ. — Здесь живет много кинозвезд.

— Ну, ты и чудак, красавчик!

— Почему?

Она улыбнулась и покачала головой.

— Ты — чудак!

Она поняла, что никогда еще не встречала подобных мужчин. Он удивился, но ничуть не обрадовался тому, что она сочла его забавным. А она поняла: что бы он там ни думал поначалу, сейчас он от нее ничего не хотел. Дженни Делеанти все быстро схватывала; она стала серьезной, милой и тихой, как эта ночь, и когда они въехали в город по мосту Квинсборо, она почти спала у него на плече.

II

На следующий день он позвонил Билли Фарелли.

— Мне нужно с тобой повидаться, — сказал он. — Я познакомился с девушкой и хочу, чтобы ты на нее взглянул.

— О боже! — ответил Фарелли. — За сегодня это уже третья!

— Не третья, потому что ты таких еще не видел!

— Ладно. Если она белая, тогда будет играть главную роль — съемки начинаются в пятницу.

— Кроме шуток, устроишь ей пробу?

— А я и не шучу. Будет играть главную роль, я тебе говорю! Надоели мне эти чертовы актриски! Через месяц уеду на Побережье! Лучше уж буду подавать водичку Констанции Тальмадж, чем возиться со всеми этими юными… — Его голос отдавал горечью и ирландской брезгливостью. — Давай, привози ее, Джейк! Я ее посмотрю.

Через четыре дня, когда миссис Чойнски в сопровождении пары помощников шерифа отбыла в Оберн, чтобы провести там остаток дней, Джейкоб перевез Дженни через мост, который вел в квартал «Астория» на Лонг-Айленде.

— Тебе придется выбрать новое имя, — сказал он, — и забыть, что у тебя есть сестра.

— Я так и подумала, — ответила она. — И имя придумала: Тутси Дефо.

— Никуда не годится, — рассмеялся он. — Просто ужас!

— Ну, придумай сам, раз такой умный!

— Может, Дженни… Дженни… ну, допустим… Дженни Принс?

— Пойдет, красавчик!

Дженни Принс поднялась по лестнице в здание «Фэймоуз Плейерс», и Билли Фарелли, по-ирландски язвительный, испытывая презрение и к себе, и к своей профессии, нанял ее играть одну из трех главных ролей в своей новой картине.

— Да все они одинаковые! — сказал он Джейкобу. — Черт! Сегодня ты их вытаскиваешь на свет божий из канавы, а завтра им уже подавай обед на золотых тарелках! Лучше уж буду Констанции Тальмадж водичку подавать, чем возиться с целым гаремом этих…

— Тебе девушка понравилась?

— Нормальная. Профиль хороший. Да все они одинаковые!

Джейкоб купил для Дженни Принс вечернее платье за сто восемьдесят долларов и повез ее вечером в «Лидо». Он был доволен собой и даже волновался. Они оба много смеялись и чувствовали себя счастливыми.

— Даже не верится! Ты будешь сниматься! — сказал он.

— Да они меня, наверное, завтра же выгонят. Слишком уж все просто получилось…

— Нет, не просто. Все удачно сложилось — в плане психологии. Так вышло, что Билли Фарелли был в настроении…

— Он мне понравился!

— Да, он хороший, — согласился Джейкоб. Но ему пришло в голову, что двери к успеху ей уже помогает открывать кто-то другой. — Он — простой необузданный ирландец, так что ты с ним поосторожней!

— Я заметила. Всегда видно, когда парень хочет тебя захомутать.

— Что?

— Да нет, я не хотела сказать, что он ко мне клеился, красавчик! Просто у него такой взгляд… Ты понимаешь, о чем я? — Ее красивое лицо искривилось в глубокомысленной улыбке. — Он это любит; сегодня днем это было очень хорошо видно.

Они выпили бутылку улучшенного и весьма пьянящего грейпфрутового сока.

В этот момент к их столику подошел официант.

— Это — мисс Дженни Принс! — сказал Джейкоб. — Ты еще не раз ее увидишь, Лоренцо, потому что она только что подписала контракт с киностудией. Всегда относись к ней со всем возможным вниманием!

Когда Лоренцо удалился, Дженни заговорила.

— У тебя самые красивые на свете глаза! — попробовала она; она старалась, как могла, но лицо при этом оставалось серьезным и печальным. — Честно! — повторила она. — Самые красивые на свете. Любая девушка была бы счастлива, будь у нее такие глаза!

Он рассмеялся, но ее попытка его тронула. Он погладил ее по руке.

— Веди себя хорошо, — сказал он. — Работай изо всех сил, чтобы я мог тобой гордиться, — и тогда нам с тобой будет хорошо.

— Мне всегда с тобой хорошо. — Она смотрела на него, не отрывая глаз; она касалась его взглядом, словно руками. Ее голос звучал ясно и бесстрастно. — Честно: я не шутила по поводу твоих глаз! Ты всегда думаешь, что я шучу. Я хочу сказать тебе «спасибо» за все, что ты для меня сделал!

— Ты с ума сошла? Я ведь ничего не сделал. Увидев тебя, я почувствовал, что просто обязан… Да любой бы почувствовал, что обязан…

Появились какие-то артисты, и ее взгляд тут же от него оторвался.

Она была так молода — Джейкоб еще никогда так остро не чувствовал молодость. До сегодняшнего вечера он всегда считал себя молодым.

А потом, в темной пещере такси, благоухавшей духами, которые он сегодня ей купил, Дженни придвинулась к нему, прильнула к нему. Он поцеловал ее, но не получил от этого никакого удовольствия. В ее взгляде и в губах не было и тени страсти; ее дыхание отдавало шампанским. Она с отчаянием придвинулась к нему еще ближе. Он взял ее за руки и положил их ей на колени. Ее ребячливое желание отдаться ему его шокировало.

— Ты мне в дочери годишься! — сказал он.

— Ты не настолько стар!

Она обиженно от него отодвинулась.

— В чем дело? Я тебе не нравлюсь?

— Надо было смотреть, чтобы ты не пила столько шампанского!

— Это почему? Я не в первый раз пью. Однажды даже напилась!

— Что ж, тебе должно быть стыдно! А если я когда-нибудь услышу, что ты пьешь, ты у меня попляшешь!

— Ну, ты и нахал…

— А ты что творишь? Что, любой щеголь с ближайшей лавки может тискать тебя, сколько вздумается?

— Ах, замолчи!

Какое-то время они ехали молча. Затем ее рука незаметно придвинулась к его руке.

— Ты нравишься мне больше всех парней, которых я знаю, разве я могу с этим что-нибудь поделать?

— Милая маленькая Дженни… — он опять обнял ее.

Неуверенно замешкавшись, он поцеловал ее — и вновь его обдало холодом невинности ее поцелуя и взгляда, который в момент прикосновения был направлен за него, куда-то в ночную тьму, во тьму окружающего пространства. Она еще не подозревала, что величественность — это нечто в самом сердце; если бы она это в тот момент поняла и растворилась бы в разлитой во Вселенной страсти, то он взял бы ее, без всяких сомнений и колебаний.

— Ты очень мне нравишься, — сказал он. — Наверное, больше всех. И все же я серьезно насчет выпивки — тебе нельзя пить!

— Я сделаю все, что ты мне скажешь, — сказала она; и повторила, взглянув ему прямо в глаза: — Все!

Это была ее последняя попытка; машина подъехала к ее дому. Он поцеловал ее в щеку и пожелал ей спокойной ночи.

Отъезжая, он ликовал и чувствовал, что живет сейчас ее молодостью и будущим, и чувствует жизнь гораздо сильнее, чем наедине с собой в последние годы. Вот так, чуть склонившись вперед и опираясь на свою трость, богатый, молодой и счастливый, он несся в машине по темным улицам, на которых горели фонари, прямо в будущее, о котором он еще ничего не знал.

III

Прошел месяц. Однажды вечером он сел в такси вместе с Фарелли и назвал водителю адрес последнего.

— Итак, ты влюблен в эту девушку! — весело произнес Фарелли. — Очень хорошо; я тебе мешать не буду.

Джейкоб ощутил огромную досаду.

— Я в нее не влюблен, — медленно произнес он. — Билли, я лишь хочу, чтобы ты оставил ее в покое!

— Разумеется! Я оставлю ее в покое, — тут же согласился Фарелли. — Я же не знал, что тебя это волнует — она мне сказала, что ей не удалось тебя захомутать!

— Главное здесь то, что это не волнует и тебя! — сказал Джейкоб. — Если бы я видел, что вы влюблены друг в друга, разве стал бы я изображать из себя идиота и пытаться этому помешать? Но тебе на нее плевать, а она просто под впечатлением и слегка очарована.

— Точно, — согласился заскучавший Фарелли. — Да я бы ни за что на свете и пальцем к ней не притронулся!

Джейкоб рассмеялся.

— Ну да, как же! Просто, чтобы развлечься. Вот именно это мне и не нравится — и я не хочу, чтобы с ней случилось что-то… Что-то нехорошее!

— Я тебя понял. Я оставлю ее в покое!

Пришлось Джейкобу этим и удовлетвориться. Обещаниям Билли Фарелли он не верил, но знал, что Фарелли относится к нему хорошо и не станет действовать ему наперекор — разве что в дело будут замешаны более сильные чувства… Сегодня вечером они держались за руки под столиком, и это его разозлило. Когда он стал ее упрекать, Дженни солгала, сказав, что ему показалось; она сказала, что готова немедленно ехать домой, и сказала, что сегодня даже разговаривать с Фарелли не станет. После чего он почувствовал, что ведет себя глупо и смешно. Было бы легче, если бы после того, как Фарелли сказал: «Итак, ты влюблен в эту девушку», он бы просто сказал: «Да, это так».

Но это было не так. Он теперь ценил ее гораздо сильнее, чем раньше. Он наблюдал, как в ней пробуждается ярко выраженная личность. Ей нравились простые и тихие вещи. У нее проявилась способность определять и отбрасывать от себя все банальное и несущественное. Он попробовал было советовать ей, какие книги читать; затем, подумав, он перестал это делать и стал знакомить ее с разными людьми. Он создавал ситуации и затем их ей объяснял, и ему доставляло удовольствие видеть, как у него на глазах расцветало понимание и рождалось чувство такта. Он ценил ее безусловное к нему доверие и тот факт, что при оценке других людей она использовала его как эталон.

Еще до того, как фильм Фарелли вышел на экраны, ее работа на съемочной площадке была оценена по достоинству: ей предложили двухлетний контракт, четыре сотни в неделю на первые полгода, а затем — плавное повышение. Но для дальнейшей работы нужно было переехать на Побережье.

— Может, лучше не торопиться? — сказала она однажды, возвращаясь вместе с ним в город. — Может, будет лучше, если я останусь здесь, в Нью-Йорке — рядом с тобой?

— Надо ехать туда, куда зовет работа. Ты уже вполне самостоятельная. Тебе семнадцать!

Семнадцать? Ей было ровно столько же, сколько и ему; она находилась вне времени. Судьба все так же сияла в ее черных глазах под желтой соломенной шляпкой, словно она только что не предлагала ему отказаться от этой судьбы ради него.

— Я иногда думаю, что если бы не ты, то нашелся бы кто-нибудь другой и заставил бы меня чего-нибудь добиться, — сказала она.

— Ты всего добилась сама. Выброси это из головы — ты от меня не зависишь!

— Завишу. Все — благодаря тебе.

— Но это не так! — с чувством произнес он, хотя и не стал дальше спорить; ему нравилось, что она так думает.

— Я не знаю, что бы я без тебя делала? Ты — единственный друг… — и она добавила: — Которого я люблю. Понимаешь? Ты меня понимаешь?

Он рассмеялся в ответ, увидев, как рождается ее эгоизм, что подразумевалось из ее права быть понятой. В тот день она выглядела прекраснее, чем когда бы то ни было — она была изысканной, отзывчивой, но и нежеланной — для него. Иногда он задумывался, а не была ее холодность заметна лишь ему одному, не была ли она только одной из ее сторон, которую она — может быть, вполне сознательно — демонстрировала только ему? Лучше всего она себя чувствовала в компании молодых мужчин, хотя и притворялась, что всех их презирает. К ее легкой досаде, Билли Фарелли послушно оставил ее в покое.

— Когда ты приедешь в Голливуд?

— Скоро, — пообещал он. — А ты будешь иногда приезжать в Нью-Йорк!

Она расплакалась.

— Ах, я буду так по тебе скучать! Я буду очень по тебе скучать! — Крупные и горькие слезы скатывались по ее белоснежным щекам. — Черт возьми! — негромко воскликнула она. — Ты такой добрый! Дай мне руку! Дай же мне руку! Ты самый лучший друг на свете! Разве мне когда-нибудь удастся найти такого друга?

Сейчас она играла, но у него в горле застрял комок, и на мгновение возникла безумная мысль, которая принялась метаться в голове туда-сюда, словно слепой, спотыкаясь о тяжелую мебель: жениться? Он знал, что достаточно было лишь намека, и она будет принадлежать лишь ему, и никогда не посмотрит ни на кого другого, потому что он всегда будет ее понимать.

На следующий день на вокзале она радовалась всему: и подаренным цветам, и своему купе, и предстоящей поездке — она еще никогда не ездила так далеко. Когда она целовала его на прощание, ее бездонные глаза вновь оказались рядом, и она прижалась к нему так, словно была не в силах от него оторваться. Она опять расплакалась, но он знал, что за слезами прячется радость — ведь впереди ее ждали новые, неизведанные, приключения. Когда он вышел из здания вокзала, Нью-Йорк показался ему до странности пустым. Благодаря ее взгляду все вокруг, как и прежде, выглядело красочным; а теперь все вновь покрыла серая завеса прошлого. На следующий день он пришел к одному знаменитому врачу в кабинет на верхнем этаже небоскреба на Парк-авеню — он не был здесь уже десять лет.

— Осмотрите, пожалуйста, мою гортань, — сказал он. — Я ни на что не надеюсь, но вдруг что-то изменилось?

Ему пришлось проглотить сложную систему зеркал. Он вдыхал и выдыхал, пытался брать высокие и низкие ноты, кашлял по команде. Врач все тщательно осмотрел и ощупал. Затем сел и снял очки.

— Никаких изменений! — сказал он. — Связки совершенно нормальные, они просто износились. Медицина здесь бессильна.

— Так я и думал, — покорно, словно он был в чем-то виноват, сказал Джейкоб. — Практически то же самое вы говорили мне и раньше. Я просто подумал — а вдруг это не навсегда?

Он что-то потерял, когда вышел из небоскреба на Парк-авеню: пропала маленькая надежда, возлюбленное дитя желания, что в один прекрасный день…

Он отправил ей телеграмму: «НЬЮ-ЙОРК ОПУСТЕЛ. ВСЕ НОЧНЫЕ КЛУБЫ ПОЗАКРЫВАЛИСЬ. НА СТАТУЕ ГРАЖДАНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ ВЫВЕСИЛИ ЧЕРНЫЕ ВЕНКИ. РАБОТАЙ НЕ ЖАЛЕЙ СЕБЯ БУДЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО СЧАСТЛИВА».

Она ответила ему: «ДОРОГОЙ ДЖЕЙКОБ! ОЧЕНЬ ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ. ТЫ САМЫЙ ЛУЧШИЙ НА ВСЕМ СВЕТЕ, ЭТО ПРАВДА, МИЛЫЙ. НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ. ЛЮБЛЮ. ДЖЕННИ».

Наступила зима. Картина, в которой сыграла Дженни, вышла на экраны, в сопровождении множества интервью и статей в журналах о кино. Джейкоб сидел у себя в квартире, вновь и вновь проигрывая «Крейцерову сонату» на новом фонографе, читал ее суховатые, высокопарные, но все же страстные, письма, и статьи, в которых рассказывалось, как ее «открыл» Билли Фарелли. В феврале он обручился с одной старой подругой, которая недавно овдовела.

Они поехали во Флориду, и вдруг принялись ссориться — то в коридоре гостиницы, то прямо во время бриджа; и решили до свадьбы дело не доводить. Весной он заказал отдельную каюту на лайнере «Париж», но за три дня до отплытия сдал билет и поехал в Калифорнию.

IV

Дженни встретила его на вокзале, поцеловала и, сидя в машине, всю дорогу к отелю «Эмбассадор» так и не отпускала его руку.

— Ты приехал! — всхлипывала она. — Мне даже не верится, что ты приехал! Вот уж не думала, что у меня получится!

Она с трудом удерживала себя в руках, об этом говорил ее вновь появившийся акцент. Выразительное «Черт возьми!», со всем вкладывавшимся ею в него удивлением, испугом, отвращением или восхищением, исчезло, но никакой более сдержанной замены — вроде «Шикарно!» или «Чудесно!» — не появилось. Если настроение требовало добавить в речь экспрессии вне ее обычного репертуара, она предпочитала хранить молчание.

Но в семнадцать лет каждый месяц — словно целый год, и Джейкоб заметил, что она изменилась; в ней не осталось ни капли детскости. В голове у нее теперь появились какие-то непреложные вещи, и это были не пустяки — она ведь обладала врожденной изысканностью, — а нечто настоящее. Студия больше не представлялась ей сказочным карнавалом и чудесной случайностью; не было и «за копейки я и пальцем не пошевелю». Работа стала частью ее жизни. Обстоятельства стали складываться в карьеру, которая теперь двигалась своим чередом, ничуть не завися от приступов ее легкомыслия.

— Если этот фильм получится таким же хорошим, как и предыдущий — то есть, если у меня вновь получится хит, — Хекшер пересмотрит контракт. Все, кто видел «потоки», говорят, что у меня в кадре впервые появилась сексуальность.

— А что такое «потоки»?

— Вчерашний съемочный материал. Говорят, я там впервые стала выглядеть сексуально!

— Что-то я не заметил, — поддразнил ее он.

— Да куда тебе. Но это так!

— Да, я знаю, что это так, — сказал он и, повинуясь необдуманному порыву, взял ее за руку.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он улыбнулся — опоздав с улыбкой на долю секунды. Затем улыбнулась и она, и ее горячая сердечность загладила его промах.

— Джейк! — воскликнула она. — Я готова орать от восторга — я так рада тебя видеть! Я забронировала тебе бунгало в «Эмбассадоре». Там вообще-то не было свободных, но они кого-то выселили, когда я им сказала, что это нужно лично мне! Я вышлю за тобой свой лимузин через полчаса. Хорошо, что ты приехал в воскресенье — у меня сегодня весь день свободный.

Они позавтракали в меблированных апартаментах, которые она наняла на зиму. Обстановка была в «мавританском» стиле 1920 года, ее перевезли сюда целиком из дома какого-то героя вчерашних дней. Ей явно кто-то сказал, что все это ужасно выглядит — это было понятно, потому что она шутила на эту тему, но когда он попробовал расспросить ее поподробней, то выяснилось, что она не понимает, в чем именно кроется изъян.

— Как было бы хорошо, если бы здесь было побольше изысканных мужчин! — сказала она за завтраком. — Разумеется, изысканных людей здесь достаточно, но… Я имею в виду, как в Нью-Йорке, ты меня понимаешь… Такие мужчины, которые знают больше, чем девушки, — такие, как ты…

После завтрака его поставили перед фактом, что вечером им предстоит посетить один небольшой прием.

— Только не сегодня! — возразил он. — Я бы хотел побыть с тобой наедине…

— Ладно, — нерешительно согласилась она. — Думаю, что можно позвонить и отменить. Просто… Звала одна дама, она много пишет для газет, и до сих пор еще ни разу меня не приглашала… Но, раз ты не хочешь…

Она слегка сникла, и Джейкоб поспешно уверил ее, что он совсем, совсем не против куда-то ехать, раз так надо. Через некоторое время выяснилось, что надо посетить не один прием, а целых три.

— В моем положении приходится этим заниматься, — объяснила она. — Иначе ни с кем не познакомишься, кроме тех, кто с тобой работает, а это довольно узкий круг. — Он улыбнулся. — Ну и, что ни говори, — закончила она, — а воскресные вечера, мистер умник, для того и созданы, чтобы ходить по гостям!

На первом приеме Джейкоб обратил внимание, что среди гостей преобладали — причем существенно преобладали — женщины; там были сплошь журналистки, дочери операторов, супруги монтажеров, и совсем немного важных персон. Ненадолго заглянул юный латиноамериканец по имени Раффино, поговорил с Дженни и удалился; промелькнуло несколько «звезд», осведомлявшихся о здоровье детей так по-домашнему, что это вызывало некоторое недоумение. Еще одна группа знаменитостей, словно статуи, без движения застыла в углу. Был там и какой-то возбужденный сценарист в подпитии, безуспешно приглашавший на свидание одну девушку за другой. К концу дня как-то внезапно увеличилось количество пьяных; Джейкоб и Дженни вышли на улицу под становившийся уже пронзительным и громким шум общего разговора.

На втором приеме юный Раффино — он был актером, одним из бесчисленных исполненных надежд новых Валентино — опять заглянул на минутку, поговорил с Дженни чуть подольше и чуть более внимательно, чем в прошлый раз, и вновь удалился. Джейкоб отметил, что эта вечеринка была не столь шикарна, как предыдущая. Вокруг фуршетного стола было больше народу; многие сидели, общаясь только в своем кругу.

Дженни, как он заметил, пила лишь лимонад. Он был приятно удивлен ее изысканностью и хорошими манерами. Она обращалась всегда к кому-то конкретному, и никогда — ко всем окружающим; еще она слушала, что ей говорят в ответ, не считая при этом необходимым стрелять глазами вокруг. Он также заметил, что на обоих приемах она — неважно, сознательно или нет — рано или поздно всегда оказывалась вовлеченной в беседу с наиболее влиятельным гостем. Ее серьезность, ее поведение — словно бы говорили: «Я не упущу представившейся возможности узнать нечто новое» — и неумолимо привлекали к ней даже самых отъявленных эгоистов.

Когда они вышли, чтобы ехать на последнюю вечеринку — это был ужин «а-ля фуршет», — уже стемнело, и на Беверли-Хиллз непонятно зачем зажгли светящиеся электрические рекламы оптимистичных торговцев недвижимостью. На улице рядом с кинотеатром Граумана, несмотря на мелкий теплый дождик, собралась толпа.

— Смотри! Смотри! — воскликнула она; в кино шла картина, в которой она снималась месяц назад.

Они плавно свернули с бульвара Голливуд — слабого подобия Риальто — в глубокую тьму бокового переулка; он обнял ее и поцеловал.

— Милый Джейк! — улыбнулась она.

— Дженни, ты такая красивая! Я и не знал, что ты такая красивая!

Она посмотрела прямо перед собой; ее лицо было кротким и спокойным. Его охватила досада, и он настойчиво притянул ее к себе; и в этот момент машина остановилась у освещенной двери.

Они вошли в одноэтажный летний дом, где было полно народу и плавали клубы табачного дыма. Весь привкус формальности, с которым начался сегодняшний день, давно прошел; все вдруг приобрело оттенок какой-то неопределенности и резкости.

— Это ведь Голливуд! — пояснила резвая и разговорчивая дама, которая весь день находилась рядом с ними. — В воскресный вечер здесь никто не важничает. — Она указала на хозяйку дома. — Обычная, простая и милая девушка! — И добавила погромче: — Не правда ли, дорогая, вы — обычная, простая и милая девушка?

Хозяйка ответила:

— Да. А про кого это вы?

И собеседница Джейкоба вновь заговорила тихо:

— Но ваша девочка — самая мудрая из всех здешних!

Общее количество поглощенных Джейкобом коктейлей стало сказываться самым приятным образом, но, как он ни старался, дух вечеринки — тот самый ключ, который позволил бы ему чувствовать себя здесь непринужденно и спокойно, — от него ускользал. В воздухе витало какое-то напряжение — какая-то агрессия и неуверенность. Все разговоры между мужчинами казались пустыми, легкомысленными и обрывались на какой-то мнительной ноте. Женщины были любезнее. В одиннадцать часов в буфетной он вдруг понял, что последний раз видел Дженни час назад. Вернувшись в гостиную, он заметил, как она вошла — явно только что с улицы, потому что на ходу она сбросила с себя плащик. И с ней был Раффино! Когда она вошла, Джейкоб заметил, что она запыхалась, а глаза ее ярко сверкали. Раффино вежливо и небрежно улыбнулся Джейкобу; через несколько мгновений, собираясь уйти, он наклонился и что-то шепнул Дженни на ухо; она посмотрела на него, не улыбаясь, и сказала ему «до свидания».

— В восемь мне нужно быть на съемочной площадке, — тут же сказала она Джейкобу. — Если сейчас же не отправлюсь домой, то завтра я буду выглядеть, как поношенный зонтик! Милый, ты не против?

— Разумеется, нет!

Их лимузин отправился в бесконечное путешествие по приземистому, распластанному городу.

— Дженни, — сказал он, — я еще никогда не видел тебя такой, как сегодня! Клади голову мне на плечо!

— Спасибо. Я устала.

— Я даже представить себе не могу, какой блестящей ты скоро станешь!

— Да я ведь нисколько не изменилась!

— Это не так! — его голос внезапно превратился в дрожащий от чувств шепот. — Дженни, я в тебя влюблен!

— Джейкоб, не говори глупости!

— Я влюблен в тебя! Как странно, Дженни… Вот как оно вышло…

— Ты в меня не влюблен!

— Ты просто хочешь сказать, что это тебя совершенно не интересует! — и он почувствовал легкий укол страха.

Она села прямо, ослабив охватившее ее кольцо объятий.

— Разумеется, интересует! Ты ведь знаешь, что больше всего на свете меня интересуешь ты!

— Больше, чем мистер Раффино?

— Да, черт возьми! — с презрением произнесла она. — Раффино — всего лишь большой ребенок!

— Я люблю тебя, Дженни!

— Нет, не любишь!

Он сжал руки. Ему только показалось — или ее тело и впрямь инстинктивно оказало ему легкое сопротивление? Но она прижалась к нему, и он ее поцеловал.

— Сам знаешь, что Раффино — это все глупости…

— Наверное, я ревную…

Чувствуя себя слишком настойчивым и оттого непривлекательным, он ее отпустил. Но легкий укол страха превратился в боль. Хотя он и понимал, что она устала и чувствовала себя неуверенно, столкнувшись с этим новым его к ней отношением, он никак не мог успокоиться.

— Я и не подозревал, как много ты для меня значишь! Я не знал, чего мне все это время не хватало! Теперь я знаю: мне нужно было, чтобы ты была рядом со мной!

— Что ж, вот я и рядом.

Он решил, что это было приглашением, но она устало обмякла прямо у него в объятиях. Весь остаток пути он так и держал ее на руках — она закрыла глаза, а ее короткие волосы свешивались назад, словно у утопленницы.

— Шофер довезет тебя до отеля, — сказала она, когда машина подъехала к ее апартаментам. — И не забудь: завтра ты завтракаешь со мной на студии!

Внезапно, когда он сказал, что хотел бы зайти, а она ответила, что уже поздно, они чуть не поссорились. Никто из них не успел еще почувствовать перемену, которую произвело в них обоих его признание. Они вдруг превратились в чужих людей: Джейкоб отчаянно пытался повернуть время вспять на полгода назад и вновь пережить ту ночь в Нью-Йорке, а Дженни видела, как это чувство — больше, чем ревность, и меньше, чем любовь, — постепенно овладевает им и выползает наружу, вытесняя прежнюю заботу и понимание, с которыми ей было так комфортно.

— Но ведь я не люблю тебя так! — воскликнула она. — Как ты можешь взять и ни с того, ни с сего свалиться мне на голову и потребовать, чтобы я полюбила тебя так?

— А что, так ты любишь Раффино?

— Клянусь, что нет! Я с ним даже не целовалась никогда!

— Хм… — Он превратился в неприветливого старца; он вряд ли смог бы сам себе объяснить, откуда вдруг в нем явилось это безобразие, но нечто неподвластное законам логики, как сама любовь, заставило его не отступать. — Ты играешь!

— Ах, Джейк! — воскликнула она. — Прошу тебя, отпусти меня! Еще никогда в жизни я не чувствовала себя так ужасно, я ничего не понимаю!

— Ну, я пошел, — внезапно произнес он. — Не знаю, что со мной случилось, но я просто голову потерял и не соображаю, что говорю! Я тебя люблю, а ты меня не любишь. Когда-то любила, или думала, что любишь, но теперь это, видимо, прошло.

— Но я ведь тебя люблю! — она на мгновение смолкла; происходившая у нее в душе борьба отразилась у нее на лице, подсвечиваемая красными и зелеными отблесками рекламы с заправки на углу. — И если ты меня действительно любишь, я выйду за тебя хоть завтра!

— Выходи за меня! — воскликнул он; но она была так сильно поглощена собой, что ничего не слышала.

— Я выйду за тебя хоть завтра! — повторила она. — Ты нравишься мне больше всех на свете, и я думаю, что со временем я полюблю тебя так, как ты хочешь. — Она всхлипнула. — Но… Разве я могла подумать, что это когда-нибудь случится… А сейчас, пожалуйста, оставь меня в покое!

Уснуть Джейкоб не смог. Допоздна из бара «Эмбассадор» доносилась музыка, а у въездных ворот толпилась стайка проституток, поджидавших выхода кавалеров. За дверью в коридоре мужчина с женщиной затеяли бесконечную ссору, переместившуюся в соседний номер, и оттуда через смежную дверь еще долго раздавалось приглушенное бормотание двух голосов. В районе трех утра он подошел к окну и стал смотреть прямо в ясное великолепие калифорнийской ночи. Ее красота была всюду: она покоилась на газоне, на влажных, поблескивающих крышах одноэтажных домов, и ночь разносила ее вокруг, словно мелодию. Она присутствовала и в гостиничном номере, и на белой подушке; это она шелестела, словно призрак, в занавесках. Его желание вновь и вновь рисовало ее образ, пока он не утратил все черты — и прежней Дженни, и даже той девушки, что встретила его сегодня утром на вокзале. В молчании, пока не кончилась ночь, он заполнял ею, словно глиной, свою форму любви — ту самую форму, что сохраняется вовеки, пока не исчезнет сама любовь, а может, и дольше — и не сгинет, пока он сам себе не скажет: «Я никогда ее на самом деле не любил». Он медленно создавал образ, прибавляя к нему иллюзии своей юности, несбывшиеся томления из прошлого, пока перед ним не встала она — и с ней, настоящей, ее связывало одно лишь только имя.

А когда позже ему все же удалось на пару часов задремать, созданный им образ так и остался стоять рядом с ним, не в силах покинуть комнату, связанный таинственной нитью с его сердцем.

V

— Если ты меня не любишь, я на тебе не женюсь, — сказал он, когда они возвращались со студии; она молчала, спокойно сложив руки на коленях. — Дженни, ты же не думаешь, что я могу быть счастлив, если будешь несчастлива ты, или если тебе будет все равно — я ведь всегда буду помнить, что ты меня не любишь?

— Я тебя люблю! Но не так!

— Как «так»?

Она задумалась; ее глаза, казалось, смотрели куда-то вдаль.

— Ты… ты не заставляешь замирать мое сердце, Джейк! Я не знаю… Мне встречались мужчины, от которых у меня замирало сердце, когда они ко мне прикасались, танцуя, или так… Я знаю, что это звучит глупо, но…

— А Раффино заставляет замирать твое сердце?

— Почти, но не сильно.

— А я — совсем нет?

— С тобой мне уютно и хорошо.

Он должен был сказать ей, что это и есть самое лучшее, но он не мог заставить себя это произнести — была ли то вечная правда, или вечная ложь…

— Неважно; я ведь сказала, что выйду за тебя. Возможно, позже мое сердце и научится замирать.

Он рассмеялся, но тут же умолк.

— Ты говоришь, что я не заставляю твое сердце замирать; но ведь прошлым летом я был тебе небезразличен — я ведь видел?

— Я не знаю. Наверное, я была еще маленькая. Разве можно объяснить, почему ты когда-то что-то почувствовал, а?

Она теперь вела себя уклончиво, а такая уклончивость всегда придает некий тайный смысл даже ничего не значащим фразам. А он пытался создать волшебство, воздушное и нежное, словно пыльца на крыльях бабочки, используя при этом очень грубые инструменты — ревность и желание.

— Слушай, Джейк, — вдруг сказала она. — Сегодня днем на студию заходил адвокат моей сестры, Шарнхорст.

— С твоей сестрой все в порядке, — рассеянно произнес он и добавил: — Значит, многие мужчины заставляют замирать твое сердце?

— Если бы многие, при чем бы здесь была настоящая любовь, а? — с оптимизмом ответила она.

— Но ведь ты убеждена, что без этого не бывает любви?

— Я ни в чем не убеждена! Я просто сказала тебе, что я чувствую. Ты знаешь больше меня.

— Да я вообще ничего не знаю!

В холле на первом этаже дома, где были ее апартаменты, ждал какой-то мужчина. Войдя, Дженни с ним заговорила; затем, обернувшись к Джейку, тихо сказала:

— Это Шарнхорст! Мне нужно с ним поговорить; подожди, пожалуйста, внизу! Он говорит, что это на полчасика, не больше.

Он остался ждать; выкурил несколько сигарет. Прошло десять минут. Затем его кивком подозвала к себе телефонистка.

— Быстрее! — сказала она. — Вас вызывает мисс Принс!

Голос Дженни звучал напряженно и испуганно.

— Не дай Шарнхорсту уйти! — сказала она. — Он идет вниз по лестнице или едет на лифте. Приведи его обратно ко мне!

Джейкоб положил трубку как раз в тот момент, когда щелкнул прибывший лифт. Он встал перед лифтом, загородив мужчине в кабине выход.

— Вы — мистер Шарнхорст?

— Да, — на лице было написано напряжение и подозрительность.

— Пожалуйста, вернитесь в апартаменты мисс Принс! Она забыла вам что-то сказать.

— Я выслушаю ее в другой раз.

Он попытался оттолкнуть Джейкоба. Схватив его за плечи, Джейкоб затолкал его обратно в кабину лифта, захлопнул дверь и нажал кнопку восьмого этажа.

— Вас за это арестуют! — сказал Шарнхорст. — Вас посадят за нападение!

Джейкоб крепко держал его за руки. Наверху у открытой двери стояла Дженни, и во взгляде у нее читалась паника. Несмотря на сопротивление, адвоката удалось втолкнуть в квартиру.

— И в чем же дело? — спросил Джейкоб.

— Ну, давай, расскажи ему! — сказала она. — Ах, Джейк, он хочет двадцать тысяч долларов!

— За что?

— Чтобы пересмотреть дело моей сестры!

— Но у нее нет ни малейшего шанса! — воскликнул Джейкоб; он повернулся к Шарнхорсту. — Вы же знаете, что у нее нет никаких шансов!

— Есть кое-какие процессуальные моменты, — чуть смущенно сказал адвокат. — Разобраться в них может только юрист. Ей там очень туго, а ее сестра — богата и успешна. Мисс Чойнски считает, что надо бы попробовать пересмотреть дело.

— А вы там, стало быть, ее в этом убеждаете, а?

— Она сама меня пригласила!

— Но шантаж — явно ваша идея! Видимо, если мисс Принс не сочтет нужным потратить двадцать тысяч долларов на услуги вашей фирмы, то на свет выплывет тот факт, что она — сестра знаменитой убийцы?

Дженни кивнула.

— Именно так он и говорил!

— Одну минуточку! — Джейкоб пошел к телефону. — «Вестерн Юнион», пожалуйста! «Вестерн Юнион»? Примите, пожалуйста, телеграмму. — Он назвал имя и адрес одного высокопоставленного лица из политических кругов Нью-Йорка. — Записывайте текст:

ОСУЖДЕННАЯ ЧОЙНСКИ УГРОЖАЕТ СВОЕЙ СЕСТРЕ АКТРИСЕ ОБЪЯВИТЬ О РОДСТВЕ ТЧК ПРОШУ ДОГОВОРИТЬСЯ НАЧАЛЬНИКОМ ТЮРЬМЫ НЕДОПУЩЕНИИ НЕЙ ПОСЕТИТЕЛЕЙ ПОКА НЕ ПРИЕДУ НА ВОСТОК И НЕ ОБЪЯСНЮ ТЧК ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ХВАТИТ ЛИ ДВУХ СВИДЕТЕЛЕЙ ПОПЫТКИ ШАНТАЖА ЛИШИТЬ АДВОКАТСКОЙ ЛИЦЕНЗИИ НЬЮ-ЙОРКЕ ЕСЛИ ОБВИНЕНИЯ ВЫДВИНЕТ КОНТОРА РИД, ВАН-ТАЙН, БИГГС И КОМПАНИЯ ЛИБО МОЙ ДЯДЯ ЗАМЕСТИТЕЛЬ СУДЬИ ТЧК ЖДУ ОТВЕТ АДРЕСУ ОТЕЛЬ ЭМБАССАДОР ЛОС-АНДЖЕЛЕС ДЖЕЙКОБ СИ КЕЙ БУТ

Он дождался, пока служащий повторит текст.

— Ну а теперь, мистер Шарнхорст, — сказал он, — хочу вам сказать, что служенье муз не терпит таких тревог и требует концентрации. Мисс Принс, как вы заметили, сильно расстроена. Завтра это может сказаться на ее работе, что может принести легкое разочарование миллионам зрителей. Поэтому мы не станем просить ее сейчас принимать какие-либо решения. Более того — сегодня вечером мы с вами вместе покинем Лос-Анджелес, и даже поедем в одном и том же поезде!

VI

Лето прошло. Джейкоб все так же продолжал вести свою лишившуюся смысла жизнь, думая о том, что осенью Дженни приедет на восточное побережье. К осени перед ней пройдет множество Раффино, думал он, и она обнаружит, что от их рук, их взглядов — и губ — ее сердце, в сущности, замирает совершенно одинаково. Все это, с поправкой на место, было то же самое, что и влюбленности в гостях у университетских однокурсников, все эти студенческие интрижки беззаботных летних дней… И если ее чувства к нему все-таки не дотянут до романтических, то он все равно сделает ее своей, и пусть романтика придет после свадьбы — он слышал, что так бывает, и у множества жен все происходило именно так.

Ее письма его и очаровывали, и озадачивали. За неумением выразить себя попадались проблески чувств — всегдашняя признательность, желание поговорить, и даже мимолетная, почти испуганная реакция по отношению к нему со стороны какого-то мужчины — но об этом он мог только догадываться. В августе она уехала сниматься на «натуру»; стали приходить открытки из какого-то пустынного захолустья в Аризоне, затем некоторое время вообще ничего не было. Перерыв его обрадовал. Он проанализировал все, что могло вызвать ее неприязнь: свою напыщенность, свою ревность, свою неприкрытую печаль. На этот раз он будет вести себя по-другому. Он будет себя контролировать. По крайней мере, она опять сможет им восхищаться, и она тогда увидит в нем ни с чем не сравнимую по возвышенности и упорядоченности жизнь.

За два дня до ее приезда Джейкоб пошел смотреть ее новую ленту в ночной кинотеатр на Бродвее. Фильм был про студентов. Она появилась на экране с волосами, собранными в пучок на макушке — хорошо известный символ безвкусицы — и вдохновила героя на спортивный подвиг, и сразу исчезла, оставшись на заднем плане, во мраке ликующих трибун. Но в ее игре появилось нечто новое; ее завораживающий голос, который он отметил еще год назад, впервые воплотился с немого экрана. Каждое ее движение, каждый жест обладали точностью и значением. Все остальные зрители тоже это заметили. Ему показалось, что это именно так — это было ясно по их участившемуся дыханию, по отражению ее ясной и точной мимики в их легкомысленных и равнодушных глазах. И в рецензиях это тоже отметили, хотя большинство рецензентов было неспособно дать точного определения ее индивидуальности.

Но первым явным признаком популярности стало поведение пассажиров поезда, в котором она приехала. Несмотря на обычную суету с встречающими и с багажом, у всех нашлось время, чтобы на нее поглазеть, чтобы обратить на нее внимание друзей и произнести вслух ее имя.

Она блистала. Щебечущая радость изливалась из нее и царила вокруг, словно парфюмер сумел запечатать в пузырек чистый восторг. И вновь произошел таинственный обмен, и в подсохших было венах Нью-Йорка опять заиграла свежая кровь — она обрадовалась, узнав шофера Джейкоба, посыльные в «Плаза» почтительно засуетились, метрдотель ресторана, куда они пошли перекусить, едва не упал в обморок от волнения. Что касается Джейкоба, то он полностью себя контролировал. Он был кроток, внимателен и вежлив, и это было для него вполне естественно — пусть в данном случае он и счел необходимым все тщательно спланировать. Его поведение показывало его способность взять на себя все заботы о ней, демонстрируя волю, на которую она могла бы опереться.

После ужина тот уголок ресторана «Колония», где они сидели, постепенно очистился от тех, кто зашел перекусить после театра, и они почувствовали себя наедине друг с другом. Лица их стали серьезными, голоса зазвучали тише.

— Я не видел тебя целых пять месяцев. — Он задумчиво посмотрел на свои руки. — Во мне ничего не поменялось, Дженни. Я по-прежнему люблю тебя всем своим сердцем. Я люблю в тебе буквально все: и твои глаза, и твои недостатки, и твой образ мыслей. Единственное, чего я хочу, — это чтобы ты была счастлива!

— Знаю, — прошептала она. — Черт возьми, знаю!

— Я не знаю, чувствуешь ли ты по отношению ко мне, как и раньше, всего лишь восхищение? Если ты выйдешь за меня, то мне кажется, что со временем появятся и другие чувства; ты и глазом не успеешь моргнуть, как они появятся! И тогда то, что ты назвала «замиранием сердца», вызовет у тебя лишь улыбку, потому что настоящей жизнью, Дженни, живут не мальчишки и девчонки; настоящая жизнь — для мужчин и женщин.

— Джейкоб, — прошептала она, — можешь мне больше ничего не объяснять. Я это все уже знаю.

Он впервые посмотрел ей прямо в глаза.

— Что ты хочешь этим сказать? Что ты знаешь?

— Я знаю все, о чем ты говоришь! Ах, это ужасно! Джейкоб, послушай меня! Я хочу тебе обо всем рассказать. Слушай меня, милый, и не перебивай. Только не смотри на меня. Слушай же, Джейкоб: я влюбилась!

— Что? — с непонимающим видом переспросил он.

— Я влюбилась! Вот что я хотела тебе сказать, когда сказала, что знаю… Что все эти замирания сердца — это глупость!

— Ты хочешь сказать, что влюбилась в меня?

— Нет.

Ужасающее слово зависло в пространстве между ними, танцуя и вибрируя над столом: «Нет… Нет… Нет!»

— Ах, это просто ужасно! — воскликнула она. — Я влюбилась в мужчину, с которым познакомилась на съемках этим летом. Я не хотела… Я пыталась не влюбляться… Но как только мы приехали на место, я сразу же поняла, что влюблена, и ничего от моего желания не зависит! Я написала тебе письмо, чтобы ты приехал, но я его не отправила, и так я там и сходила по нему с ума, не осмеливаясь с ним даже заговорить, и каждый вечер я засыпала в слезах.

— Он актер? — спросил Джейкоб чужим глухим голосом. — Тот самый, Раффино?

— Ах, нет, нет, нет! Подожди, я сейчас тебе все расскажу. Это длилось три недели, и мне хотелось себя убить, Джейк! Жизнь без него казалась мне лишенной смысла. А однажды вечером мы случайно оказались с ним в машине наедине, и он застал меня врасплох, и мне пришлось признаться, что я его люблю. А он знал… Разве мог он этого не знать?

— И это чувство… Просто нахлынуло на тебя… — размеренно произнес Джейкоб. — Понимаю.

— Ах, я так и знала, что ты поймешь, Джейк! Ты все понимаешь. Ты — самый лучший на свете, Джейк, мне ли этого не знать?

— Ты выйдешь за него замуж?

Она медленно кивнула головой.

— Я сказала, что мне сначала нужно съездить на восток и поговорить с тобой. — По мере того, как проходил ее страх, его горе становилось для нее все более очевидным, и на глазах у нее показались слезы. — Джейк, такое случается лишь раз в жизни! Вот что крутилось у меня в голове все то время, пока я старалась с ним даже не разговаривать — и, если ты упустишь этот шанс, он ведь больше никогда тебе не выпадет, и зачем тогда вообще жить? Он — режиссер, и он чувствовал то же, что и я!

— Я понимаю.

И как когда-то, она вновь коснулась его взглядом, словно руками.

— Ах, Джейк!

Она вдруг произнесла его имя нараспев, с сочувствием и пониманием, и тем самым смягчила постигший его только что удар. Джейкоб смог стиснуть зубы и постарался скрыть свое горе за маской иронии. Он попросил счет. Казалось, что прошел целый час, прежде чем они оказались в такси, которое повезло их в отель «Плаза».

Она прильнула к нему.

— Ах, Джейк, скажи мне, что все хорошо! Скажи мне, что ты меня понимаешь! Милый Джейк, мой лучший, мой единственный друг, скажи мне, что ты меня понимаешь!

— Конечно, понимаю, Дженни, — его рука механически погладила ее по спине.

— Ах, Джейк, тебе, должно быть, сейчас очень плохо, да?

— Переживу.

— Ах, Джейк!

Они подъехали к отелю. Перед тем, как выйти из машины, Дженни посмотрелась в зеркальце из косметички и подняла воротник мехового манто. В вестибюле гостиницы Джейкоб то и дело на кого-то натыкался, всякий раз произнося напряженным и неуверенным голосом: «Прошу прощения». Двери лифта были открыты. Дженни, выглядевшая смущенной и печальной, вошла в кабину и, беспомощно сжав кулачки, протянула руки к Джейкобу.

— Джейк! — повторила она.

— Спокойной ночи, Дженни!

Она повернулась к задней стенке кабины. Дверцы щелкнули.

«Постой! — чуть не закричал он. — Ты не поняла, что ты сделала, когда нажала кнопку?»

Он развернулся и, ничего не замечая вокруг, вышел на улицу.

— Я ее потерял! — прошептал он со страхом и испугом. — Я ее потерял!

Он пошел пешком по 59-й улице до площади Колумба, а затем свернул на Бродвей. Сигарет у него не было, он забыл их в ресторане; он зашел в табачную лавку. Вышла какая-то заминка со сдачей, и кто-то в лавке громко рассмеялся.

Выйдя на улицу, он замер в недоумении. Затем на него нахлынула тяжелая волна понимания, тут же отступив и оставив его оглушенным, без сил. А затем вернулась вновь, снова захватив его с головой. Словно перечитывая историю с трагическим концом и теша себя дерзкой надеждой, что на этот раз все кончится иначе, он вернулся в то самое утро, к началу, на год назад. Но волна, грохоча, вернулась назад, вселив в него уверенность в том, что для него Дженни теперь навсегда останется там, в номере на верхнем этаже отеля «Плаза», одна, без него.

Он пошел по Бродвею. На козырьке зала «Капитолий» в ночи светилась надпись из пяти слов заглавными буквами: «КАРЛ БАРБУР И ДЖЕННИ ПРИНС».

Он вздрогнул, прочитав ее имя, словно эти слова произнес какой-то прохожий у него за спиной. Остановился и стал смотреть. Надпись привлекала не только его; люди шли мимо, обходили его и заходили в здание.

Дженни Принс.

Теперь, когда она больше не принадлежала ему, ее имя обрело совершенно самостоятельное значение.

Оно висело в ночном небе, холодное и недоступное, вызывающее, ничему не подвластное.

Дженни Принс.

Оно как бы звало: «Заходи и полюбуйся на мою красоту! Воплоти свои тайные мечты, целый час я буду лишь твоей».

ДЖЕННИ ПРИНС.

Это было неправдой: сейчас она была в отеле «Плаза», в кого-то влюблена… Но ее имя, со всей своей яркой настойчивостью, все так же одерживало верх над ночным мраком.

«Я очень люблю своих дорогих зрителей. Я всех их очень люблю!».

Вдали опять показалась волна с белыми барашками; она катилась на него, волна сильной боли, и вот она на него накатила. «Больше никогда. Больше никогда». Прекрасное дитя, которое однажды изо всех сил пыталось ему отдаться. Больше никогда. Больше никогда. Волна ударила его, накрыла его с головой, забилась у него в ушах тяжелыми ударами агонии. Гордое и недоступное имя над головой дерзко бросало вызов ночи.

ДЖЕННИ ПРИНС.

Она была там! Вся она, целиком, все самое лучшее, что было в ней, — ее старание, ее сила, ее триумф, ее красота.

Джейкоб пошел вперед с толпой и купил себе в кассе билет.

Смущенно оглядел фойе кинотеатра. Затем увидел вход в зал, вошел и занял место в безбрежной пульсирующей тьме.

Пловцы

I

В июньском солнце над площадью Бенуа медленно курилась взвешенная масса паров бензина. И хотя ласковое тепло июньского солнца должно было пробудить в памяти картины идиллических сельских пейзажей, эта картина рождала видение пыльных дорог, на которых задыхались шоферы. В конторе «Кредитного банка», фасад которого выходил на улицу Пари-Бранс, американец лет тридцати пяти вдохнул испарения, и ему показалось, что их аромат полностью соответствовал тому, чем он должен был сейчас заняться. Откуда-то с небес на него неожиданно сошла пелена черного ужаса. Он пошел наверх, в уборную. Замер за дверью, чуть дрожа.

Посмотрел в окно — его взгляд задержался на вывеске: «1000 сорочек». Упомянутые сорочки заполняли всю витрину магазина: к иным был приложен галстук, и все вместе было аккуратно сложено и упаковано, а иные с дешевой претензией на богемный беспорядок были разбросаны внизу витрины. Тысяча сорочек — попробуй, сосчитай! Бросив взгляд налево, он прочитал: «Писчебумажные принадлежности», «Кондитерская», «Распродажа», «Рекламное агентство», «Констанция Тальмадж в “Dejeuner de Solil”»; посмотрев вправо, он встретился с еще более мрачными объявлениями: «Облачения для священников», «Прием заявлений о смерти» и «Похоронные принадлежности». Жизнь и Смерть…

Дрожь Генри Марстона усилилась; его стало попросту трясти. «Было бы неплохо, если бы это и был конец, и ничего больше не нужно было делать», — подумал он. С такой надеждой он и присел на стульчак. Но очень редко конец всему приходит именно так; немного погодя, когда он уже слишком утомился, чтобы хоть о чем-то думать, дрожь стихла и ему стало лучше. Спускаясь по ступенькам, он выглядел таким же проворным и уверенным в себе, как и любой другой служащий банка; он поздоровался с парой знакомых клиентов. Затем у него на лице появилась суровая, натянутая гримаса.

— Ба, Генри Клэй Марстон! — красивый старик пожал ему руку и уселся на стул. — Генри, мне бы хотелось продолжить наш вчерашний разговор. Как насчет ланча? Может, сходим в кафе?

— Только не сегодня, судья Уотерберри; простите, но я занят.

— Ну, тогда давай поговорим сейчас, потому что сегодня вечером я уезжаю. Сколько же эти богатеи платят тебе за то, что ты с таким важным видом здесь восседаешь?

Генри Марстон знал, что последует дальше.

— Десять тысяч плюс возмещение расходов в разумных пределах, — ответил он.

— А что бы ты сказал об удвоенной сумме, — тебе ведь надо всего лишь вернуться обратно, в Ричмонд? Ты тут уже восемь лет и даже не подозреваешь о тех возможностях, что откроются перед тобой там! И почему оба моих мальчика…

Генри почтительно слушал, но в это утро он никак не мог сосредоточиться. Он неопределенно высказался о том, что в Париже живется гораздо удобнее, и удержал себя от откровенных высказываний по поводу жизни в родительском доме.

Судья Уотерберри кивком подозвал высокого человека с бледным лицом, ждавшего у столика со свежей почтой.

— Это — мистер Визе! — сказал он. — Мистер Визе родом из нашего штата; он скоро станет совладельцем моей фирмы.

— Рад познакомиться с вами, сэр!

Мистер Визе говорил с нарочито южным акцентом.

— Вы понимаете, какое предложение делает вам судья?

— Да, — кратко ответил Генри. Он сразу признал этот тип: благоденствующий метис, полученный, по всей вероятности, от скрещивания «саквояжника» и бедной белой.

Когда Визе отошел, судья сказал, как бы извиняясь:

— Он один из богатейших людей на Юге, Генри!

Затем, после паузы:

— Вернись домой, мальчик!

— Я думаю, мы уже все обсудили, судья!

Румяное лицо, обрамленное седыми волосами, на миг показалось таким добрым; затем оно как бы поблекло, стало казаться некрасивым и в нем появилось нечто от машины — нечто убийственно-сосредоточенное и не по-европейски мрачное. Генри Марстон уважал эту открытость — он научился этому на работе в банке, где ему приходилось сталкиваться с ней ежедневно, подобно тому, как смотрителю музея приходится каждый день своими собственными руками касаться прекрасных экспонатов, свершивших длинный путь во времени и пространстве. Но это не давало никаких преимуществ судье; на вопросы, которые задавала жизнь Генри Марстону, ответы можно было найти лишь во Франции. Каждый день в полдень, когда Генри шел домой на обед, он оставлял позади себя все семь поколений своих предков из Виргинии.

Домом ему служила прекрасная, просторная квартира в здании на рю Мон, которое раньше, до реконструкции, служило дворцом одному из парижских кардиналов эпохи Ренессанса — это было именно то, чего Генри не смог бы себе позволить в Америке. Шопетт, опираясь на нечто большее, чем просто строгий традиционный вкус французских буржуа, прекрасно обставила квартиру и каждое утро грациозно перемещалась по ее просторам вместе с детьми. Она была хрупкой блондинкой итальянского типа, с прекрасными, крупными чертами лица и живыми, печальными глазами настоящей француженки, которые очаровали Генри, едва он увидел их в одном из пансионов Гренобля, в 1918 году. Двое сыновей были похожи на Генри, который за несколько лет до начала войны был избран «Прекраснейшим юношей Университета штата Виргиния».

Взойдя по двум широким лестничным пролетам наверх, Генри остановился в холле, чтобы отдышаться. Несмотря на тишину и прохладу, казалось, в воздухе повисло что-то непонятное и страшное. Генри услышал, как часы внутри квартиры пробили час, и вставил ключ в замок.

Дверь открылась. Перед ним стояла горничная, служившая в семье Шопетт уже тридцать лет. Ее рот был приоткрыт, словно она собиралась что-то крикнуть, но позабыла слова.

— Бон жур, Луиза!

— Монсеньор?

Он бросил свою шляпу на стул.

— Но, монсеньор… Я думала, что монсеньор, как и сказал по телефону, заедет в Тур за детьми?

— Я передумал, Луиза.

Он сделал шаг вперед — и его последнее сомнение рассеялось, когда он увидел плохо скрытый ужас на лице женщины.

— Мадам дома?

Одновременно он заметил мужскую шляпу и трость на столике, и в первый раз в жизни он услышал тишину — громкую, поющую тишину, давящую, словно тяжелые удары грома. Затем, когда показавшееся бесконечно долгим мгновение закончилось, он услышал тихий, испуганный крик горничной и ворвался в комнату.

Часом позже доктор Дерокко с медицинского факультета позвонил в дверь квартиры. Ему открыла Шопетт Марстон — с лицом, выражавшим судорожное напряжение. Они поприветствовали друг друга по-французски; затем:

— Мой муж чувствовал себя нехорошо уже несколько недель, — отрывисто произнесла она. — Несмотря на это, он не жаловался, чтобы меня не беспокоить. Но сегодня вот неожиданно упал в обморок; он не может разговаривать и не может даже пошевелить рукой. Все это, должна я сказать, случилось так скоро из-за моей неосторожности — в общем, между нами произошла ужасная сцена, мы поссорились, и иногда — когда муж сильно волнуется — он… плохо понимает по-французски.

— Я его осмотрю, — сказал доктор, подумав: «Некоторые вещи понимаются одинаково на любом языке».

В течение следующих четырех недель несколько человек слушали странные монологи о тысяче сорочек и о том, как все население Парижа постепенно приобретает наркотическую зависимость от паров дешевого бензина… Этими «избранными» стали лечащий врач-психиатр, не склонный верить ни в какие заявления пациентов, сиделка из «Американского госпиталя» и, наконец, Шопетт, — напуганная, но все такая же дерзкая, хотя по-своему глубоко сожалеющая о случившемся. Месяцем позже, когда Генри проснулся в знакомой, освещенной тусклой лампочкой, комнате, он обнаружил Шопетт сидящей у его постели и потянулся, чтобы взять ее за руку.

— Я все еще люблю тебя, — сказал он. — И это странно.

— Спи, мой зайчик.

— Несмотря ни на что, — продолжил он слабым голосом, но уже с явной иронией, — я сделаю хорошую мину при плохой игре, как это принято у вас в Европе.

— Прошу тебя! Ты разрываешь мне сердце!

К тому времени, когда он уже мог сидеть в постели, они вновь явно были близки — ближе, чем во все предшествующие месяцы.

— Ну, что ж, кажется, у вас намечаются еще одни каникулы, — сказал Генри мальчикам, когда те вернулись домой из деревни. — Папа должен поехать на море, чтобы окончательно выздороветь.

— А мы будем плавать?

— Чтобы утонуть, мои дорогие? Это все детские фантазии. Никогда! — вмешалась Шопетт.

Поэтому в Сен-Жан-де-Люсье они сидели на берегу и наблюдали за англичанами, американцами и только начавшими приобщаться к «le sport» считаными французами, путешествовавшими в воде между песчаным пляжем, плотом с вышкой для ныряния и моторной лодкой. Они смотрели на проплывавшие далеко в море корабли, яркие острова, горы, вершины которых были закрыты холодными облаками, красные и желтые виллы, которые назывались «Fleur des Bois», «Mon Nid» или «Sans Souci»; а там, вдали, в глубине континента, были старинные французские деревушки с беленными известкой домами из серого камня.

Шопетт сидела сбоку от Генри, держа зонтик, чтобы уберечь от солнца свою нежную, как цветущий персик, кожу.

— Смотри, — говорила она, увидев загорелых американок. — Неужели это красиво? Кожа, которая к тридцати годам превратится в шкуру! Загар — это что-то вроде коричневой вуали, чтобы спрятать пигментные пятна, чтобы все выглядели одинаково… А эти дамы, весящие не меньше центнера, да еще в таких купальниках! Уверена, что одежду придумали для того, чтобы прятать ошибки природы!

Генри Клэй Марстон был виргинцем — из тех, что гордятся тем, что они виргинцы, гораздо больше, чем тем, что они еще и американцы. Могучее слово «Америка», печатающееся наискосок по целому континенту, значило для него гораздо меньше, чем образ деда, который освободил своих рабов в 1858 году, прошел всю Гражданскую войну от Манассаса до Аппоматтокса, считал Гексли и Спенсера за «легкое чтиво», а «породу» различал лишь у лошадей или собак.

Шопетт все это представлялось неясным. А ее беспощадная критика по отношению к соотечественникам Генри была направлена исключительно на особ женского пола.

— Как здесь понять, кто есть кто? — громко вопрошала она. — Светские дамы, мещанки, авантюристки — все на одно лицо. Послушай! Кем бы я была, если бы попыталась жить, как твоя подруга — мадам де Ришапин? Мой отец был профессором в провинциальном университете, и есть определенные вещи, которые я не могу себе позволить, потому что это не подобает тому слою общества, к которому я принадлежу. А у мадам де Ришапин должны быть другие табу, обусловленные ее семьей, ее обществом.

Неожиданно она указала пальцем на молоденькую американку, собиравшуюся войти в воду:

— Вот эта молодая дама, может быть, стенографистка — и все-таки вынуждена «коробить» себя, одеваясь и ведя себя так, словно ей принадлежат все деньги в мире!

— Возможно, когда-нибудь она и будет их иметь?

— Это сказки, которые слышали все! Это случается с одной, но не с девяноста девятью остальными. Вот почему лица всех американок старше тридцати выражают недовольство «неудавшейся» жизнью.

Хотя Генри в основном был согласен, выбранная Шопетт в этот вечер мишень была явно неудачной. Девушка — ей было не больше восемнадцати — явно не играла чужую роль. Она была из тех, кого отец Генри называл «чистокровками». Ее еще не сформировавшееся лицо пока лишь казалось красивым — из-за угадывавшихся на нем совершенных черт спокойного благородства, неукротимо стремившихся проявиться, но еще окончательно не оформившихся.

Судя по ее грации, одновременно дерзкой и изысканной, она принадлежала к тому типу американских девушек, который заставлял мужчину, не принесенного ей в жертву, задуматься: сколько же жертв принесли низшие классы Англии в прошлом веке, чтобы создать такой правящий класс!

Двое юношей, выскочивших из воды ей навстречу, выглядели совершенными пустышками — но с чрезвычайно широкими плечами. Она улыбнулась им — впрочем, довольно холодно, ведь большего они и не заслуживали. Так улыбаться она будет им всем, пока не перестанет бороться с судьбой и не выберет одного из них, который и станет отцом ее детей. Но пока это не случилось, Генри Марстону было приятно смотреть, как ее руки, подобно крылатым рыбам, резали воду, когда она плыла кролем; как выгибалось и распрямлялось ее тело, когда она прыгала с вышки; как весело она отбрасывала назад свои мокрые волосы, когда ее голова неожиданно выныривала на поверхности воды.

Юноши прошли совсем рядом.

— Они просто плещутся в воде! Затем едут куда-нибудь еще и плещутся в другой воде! Они месяцами живут во Франции и вряд ли в силах назвать даже имя нашего президента. Таких паразитов в Европе не видели уже сотню лет! — сказала Шопетт.

Но Генри резко поднялся, и в тот же миг все на пляже тоже неожиданно оказались на ногах. Что-то случилось там, в воде, между пустым плотом и берегом. На поверхности изредка показывалась голова, но девушка не плыла — она кричала слабым и испуганным голосом: «Au secours! На помощь!»

— Генри! — крикнула Шопетт. — Стой, Генри!

В полдень на пляже практически никого не было, но Генри и еще несколько человек уже бежали к морю; двое молодых американцев услышали крики, развернулись и побежали за ними. В одно неистовое мгновение полдюжины голов качались на воде. Шопетт все еще цеплялась за свой зонтик, пытаясь в то же время в отчаянии заломить руки, бегая по пляжу и крича: «Генри! Генри!»

Появлялись все новые и новые помощники, и толпа вокруг двух распростертых на берегу тел разрасталась. Юноша, вытащивший из воды девушку, быстро привел ее в чувство. Гораздо больше времени пришлось провозиться с Генри, который наглотался воды — он ведь никогда не учился плавать.

II

— Вот он! Тот, кто не знал, умеет ли он плавать, потому что никогда раньше не пробовал!

Улыбнувшись, Генри поднялся с шезлонга. Прошел день, и спасенная девушка вновь появилась на пляже вместе со своим братом. Она улыбнулась Генри, но без всякой признательности — скорее, из обычной вежливости.

— Кажется, теперь я перед вами в долгу и поэтому обязана научить вас хотя бы держаться на воде, — сказала она.

— Был бы вам очень признателен. Я как раз думал об этом вчера, перед тем, как в десятый раз погрузился под воду.

— Теперь можете мне доверять! Обещаю больше никогда не есть шоколадное мороженое перед плаванием!

Она продолжила свой путь к воде, и Шопетт спросила:

— Как ты думаешь, не пора ли нам уезжать? Между прочим, такая жизнь уже начала мне надоедать.

— Мы останемся здесь, пока я не научусь плавать. И мальчики тоже!

— Очень хорошо. Я видела в лавке чудесный синий купальный костюм за 50 франков, и я куплю его тебе сегодня вечером.

Генри — нездорово-белый, с брюшком, — держа за руки сыновей, погрузился в воду. Мелкие волны стремительно напрыгнули и зашатали его, и мальчики завизжали от восторга. А волны, торопливо возвращаясь обратно в море, грозно завивались вокруг его ног. Зайдя чуть подальше, он встал по пояс в воде вместе с другими устрашившимися купальщиками, наблюдая, как более смелые ныряли с вышки на плоту; он надеялся, что когда девушка начнет исполнять свое обещание, что-нибудь ей обязательно помешает!

— Сперва научу вашего младшего. Вы смотрите, а затем пробуйте сами!

Генри барахтался в воде. Вода залилась ему в нос, и в носу начало покалывать; затем он перестал что-либо видеть; и, наконец, когда он вышел на берег, он обнаружил, что вода залилась ему в уши и часами переливалась туда-сюда внутри, треща, как береговая галька. Солнце открыло его для себя и сдирало длинные полоски пергаментной кожи с плеч, покрыв волдырями спину так, что он пролежал несколько ночей с температурой. Через неделю он плавал — мучительно, задыхаясь и не очень далеко. Девушка научила его плавать кролем, и он увидел, что его грудь была устаревшей, изношенной машиной, которая действовала медленно, находясь под властью инерции. Шопетт однажды застала его разглядывающим свое загорелое лицо в зеркале. Он был совершенно зачарован своим новым образом. Младший сын подхватил какую-то легкую кожную инфекцию из-за того, что все время загорал на песке, и это вывело его из состязания. Но Генри в отчаянной борьбе с морем все-таки сумел однажды доплыть до плота и из последних сил смог на него вскарабкаться.

— Вот и я! — сказал он девушке, отдышавшись. — Завтра мы уезжаем из Сен-Жана.

— Жаль.

— А вы что собираетесь делать?

— Мы с братом поедем на Антиб — там можно плавать до конца октября. А затем во Флориду.

— Плавать? — улыбнувшись, спросил Генри.

— Ну, да. Будем плавать.

— А зачем вы плаваете?

— Чтобы очиститься, — неожиданно ответила она.

— Очиститься от чего?

Она нахмурилась.

— Я не знаю, почему я так сказала. Но в море я чувствую себя чище.

— Американцы слишком щепетильны на этот счет, — заметил Генри.

— Как это — слишком?

— Я хотел сказать, что мы чересчур разборчивы даже в чистке своей грязи.

— Ну, даже не знаю…

— Но скажите, почему вы…

Генри остановился на полуслове, удивившись тому, что пришло ему в голову: он хотел ее попросить объяснить множество других вещей — объяснить, что такое «чистый» и «нечистый», объяснить, что есть настоящее, а что лишь слова; иначе говоря, он хотел, чтобы она открыла ему дверь в другую жизнь. В последний раз взглянув ей в глаза, полные таинственных секретов, он понял, как сильно будет он скучать по этим утренним часам, когда он никак не мог понять, что же его интересовало: то ли сама девушка, то ли то, что она собой олицетворяла, — его вечно новую, вечно изменяющуюся Родину?

— Итак, — сказал он Шопетт вечером, — завтра уезжаем!

— В Париж?

— В Америку.

— Ты имеешь в виду, что я еду с тобой? И дети тоже?

— Да.

— Абсурд! — запротестовала она. — В последний раз это обошлось во столько же, во сколько обычно обходится шесть месяцев жизни здесь! И нас было трое! А сейчас, когда наконец-то наладились дела…

— Вот именно. Я устал налаживать дела с помощью твоей скупости и экономии на иголках! Я должен зарабатывать гораздо больше. Видишь ли, без денег американцы чувствуют себя ущербными.

— Ты имеешь в виду, что мы останемся там жить?

— Скорее всего.

Они посмотрели друг на друга, и Шопетт стало ясно, что он все уже решил. Все эти годы, непрестанно адаптируясь, он жил ее жизнью — меняя запутанную мораль своей страны на традиции, мудрость и пресыщенность старой Франции. После того происшествия в Париже — все уже, казалось, было прощено и забыто — он стал цепляться за дом как за нечто не связанное с прихотями любви. И лишь сейчас, когда он стал буквально излучать здоровье — чего с ним не было уже много лет, он понял, что он на самом деле думает. Он освободился. За все эти потерянные для него годы он впервые ощутил свою мужественность, которую восемь лет назад передал на хранение маленькой мудрой провансальской девушке.

Она сопротивлялась лишь мгновение.

— Ты получил хорошую должность, и у нас наконец-то появились настоящие деньги. Ты знаешь, что здесь жить дешевле!

— Мальчики скоро подрастут, и я не хочу, чтобы они учились во Франции.

— Я вижу, ты уже все решил, — всхлипнула она. — Но ты отдаешь себе отчет в том, что американское образование поверхностно и полно глупых и ненужных причуд? Ты хочешь, чтобы наши дети были похожи на тех двух придурков с пляжа?

— Возможно, я думал только о себе, Шопетт. Один мой знакомый, едва окончив университет восемь лет назад, положил в банк ценные бумаги и сейчас путешествует по Европе в десятитысячедолларовых машинах. Раньше мне на это было плевать! Я говорил себе, что моя жизнь гораздо интереснее потому, что я знал, что «лобстер по-американски» правильно называть «лобстер по-армерикански». Но удовольствия от этих знаний я, видимо, больше уже не получу.

Она вся сжалась.

— Если это причина…

— Решай сама. А я начинаю новую жизнь.

Шопетт на минуту задумалась.

— Ну, если моя сестра присмотрит за квартирой…

— Конечно!

У него прибавилось энтузиазма.

— Есть кое-что, что тебе там наверняка понравится: у нас будет прекрасный автомобиль, и довольно скоро; одна из этих новинок — электрический ледник, и разные забавные машинки, которые работают вместо слуг. Тебе там плохо не будет! Ты научишься играть в гольф и целыми днями болтать о детях. Кроме того, там много синематографов.

Шопетт вздохнула.

— Сначала, наверное, тебе будет немного непривычно, — признал Генри, — но там еще сохранились хорошие повара-негры, и у нас наверняка будет целых две ванных комнаты.

— Я не умею мыться сразу в двух.

— Научишься.

Месяцем позже, когда они входили в пролив Те-Нарроус и слева по борту появился прекрасный белый монумент, возведенный на острове Свободы, в горле у Генри от радости встал комок, и ему захотелось крикнуть Шопетт и всем иностранцам, вышедшим на палубу, чтобы посмотреть на статую: «Смотрите! Смотрите!! Вот она! Теперь и вы ее видите!»

III

Три года спустя Генри Марстон вышел из своего кабинета в конторе «Табачной компании Калумета» и прошел через холл в кабинет судьи Уотерберри. Генри слегка постарел, его лицо стало чуточку жестче. Костюм в белую полоску уже не мог скрыть его полноты.

— Заняты, судья?

— Заходи, Генри.

— Завтра собираюсь на море, чтобы поплавать и сбросить пару фунтов. Хотел бы поговорить с вами перед отъездом.

— Дети едут с вами?

— Да, конечно.

— А Шопетт, наверное, поедет за границу?

— Не в этом году. Думаю, поедет с нами, если только не останется здесь, в Ричмонде.

Судья подумал: «Не может быть никаких сомнений: он все знает!» Он ждал продолжения.

— Я хотел сказать вам, судья, что увольняюсь в конце сентября.

Стул скрипнул, когда судья от неожиданности с него соскочил.

— Выходишь из дела, Генри?

— Не совсем. Уолтер Росс хочет вернуться на родину; позвольте мне занять его место за границей.

— Мальчик мой! Ты знаешь, сколько мы платим Уолтеру Россу?

— Семь тысяч в год.

— А ты получаешь двадцать пять.

— Вы, вероятно, слышали, что я немного выиграл на бирже, — неохотно признался Генри, недовольный таким вниманием к его личным делам.

— До меня доходили слухи, но я не знаю, много ли у тебя. Слышал разное: от пары тысяч и до полумиллиона.

— Ну, где-то между.

— Так зачем тебе работать за какие-то семь тысяч? Шопетт тоскует по родине?

— Нет. Кажется, Шопетт здесь понравилось. Она на удивление быстро адаптировалась.

«Он знает, — подумал судья. — Он хочет бежать».

После того, как Генри ушел, судья посмотрел на портрет деда, висевший на стене. В прежние времена такие дела решались проще. Просто дуэль на рассвете, где-нибудь на Уоттонском лугу… Если бы и сегодня все было так, это было бы Генри на руку.

Шофер подвез Генри к парадному подъезду выстроенного под старину особняка в новом загородном квартале. Оставив шляпу в холле, Генри прошел прямо на боковую веранду.

Из-за качающихся портьер с вежливой улыбкой выглянула Шопетт. Благодаря постоянным заботам о своем лице и развившейся у нее привычке скрывать свои чувства под маской добродушия, она вполне могла сойти за коренную американку. Южные словечки, которые иногда проскакивали сквозь ее французский акцент, добавляли ей изысканности и шарма; до сих пор еще находились студенты принимавшие ее на балах за дебютантку.

Генри кивнул мистеру Чарльзу Визе, развалившемуся на плетеном стуле со стаканом виски с содовой в руке.

— Я хочу с вами поговорить, — сказал Генри, сев на другой стул.

Перед тем, как взглянуть на Генри, Визе и Шопетт обменялись быстрыми взглядами.

— Вы холостяк, Визе, — сказал Генри. — Почему бы вам и Шопетт не пожениться?

Шопетт выпрямилась, сидя на стуле; ее глаза сверкнули.

— Подожди!

Генри снова повернулся к Визе.

— Я почти год закрывал на это глаза — пока приводил в порядок свои финансовые дела. Но ваша последняя «великолепная» идея заставила меня почувствовать некий дискомфорт, словно ненароком наступил на дерьмо, и мне больше не хотелось бы с этим сталкиваться.

— Что вы имеете в виду? — осведомился Визе.

— Вы наняли детектива, чтобы следить за мной в Нью-Йорке! Предполагаю, что вы сделали это с намерением получить что-нибудь компрометирующее меня для бракоразводного процесса. Мне очень жаль, но вы выбросили деньги на ветер.

— Я не знаю, с чего вам это взбрело в голову, Марстон; вы…

— Не лгите!

— Сэр… — начал было Визе, но Генри с нетерпением его перебил:

— Не нужно называть меня «сэр», не нужно на скорую руку вгонять себя в ярость! Я вам не до смерти напуганный воришка в обкаканных штанишках! Я не хочу никаких сцен, я вовсе не лелею никаких чувств и знаю, чего я хочу. Мне нужен развод.

— Разве ты не мог начать разговор по-другому? — всхлипнула Шопетт, путая английские и французские слова. — Разве мы не могли поговорить об этом наедине, если уж ты вбил себе в голову, что ненавидишь меня?

— Обожди с упреками; мы все можем великолепно устроить прямо сейчас, — вмешался Визе. — Шопетт так же, как и вы, хочет развестись. Жизнь с вами ее не удовлетворяет, и единственной причиной, по которой этот брак до сих пор держится, был ее идеализм! Вы, видимо, об этом и не догадывались, но это — чистая правда. Она не может заставить себя разрушить семейный очаг!

— Очень трогательно, — Генри смотрел на Шопетт с неприкрытой иронией. — Но давайте опустимся с небес на землю и посмотрим правде в глаза. Мне хотелось бы обо всем договориться до того, как я уеду во Францию.

Визе и Шопетт обменялись взглядами.

— Все очень просто, — сказал Визе. — Шопетт не нужно ни цента из ваших денег!

— Я знаю. Ей нужны дети. И мой на это ответ: детей я вам не отдам!

— Какой же ты гадкий! — всхлипнула Шопетт. — Неужели ты мог вообразить, что я хоть на секунду откажусь от своих детей?

— Чего вы хотите, Марстон? — спросил Визе. — Забрать их во Францию и превратить в несчастных эмигрантов?

— Конечно, нет! Они поступят в школу Св. Реджиса, а затем в Йель. И я вовсе не собираюсь запрещать им видеться с матерью, если только ей этого захочется — хотя, судя по тому, сколько раз она виделась с ними в этом году, встречи не будут частыми. Но я настаиваю на том, чтобы официально лишь я имел право распоряжаться их судьбами.

— Но почему? — дружно спросили они.

— Из-за семьи.

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

— Я лучше отдам их в ученики к какому-нибудь торгашу, чем позволю им воспитываться в семейке, какой обещает стать ваша!

На мгновение воцарилась тишина. Шопетт неожиданно вскочила, схватила со стола стакан и выплеснула его содержимое Генри в лицо. После чего, нервно всхлипывая, рухнула на канапе.

Генри, стоя, стер с лица платком капли джина.

— Я боялся этой минуты, — сказал он. — Мне кажется, что моя позиция теперь вам ясна.

Он поднялся к себе в комнату и прилег на кровать. За этот год он провел десятки бессонных ночей, прокручивая в голове различные варианты решения проблемы сохранения детей без применения услуг адвокатов, — он не мог заставить себя к ним обратиться! Он знал, что дети нужны Шопетт лишь для того, чтобы не казаться «подозрительной», или даже «declassee», своей французской родне. С объективностью, свойственной родовитым семействам, Генри был согласен, что ее мотивация была обоснованной. А кроме того, мать его сыновей не должна быть замешана ни в каких громких скандалах — это обстоятельство и стало причиной того, что сегодняшний вызов на поединок оказался безрезультатным.

Когда трудности становились непреодолимыми и неизбежными, Генри успокаивал себя плаванием. Три года плавание было для него чем-то вроде убежища, и он в нем скрывался — подобно тому, как некоторые с головой окунаются в музыку или пьянство. Уезжая на недельку к морю, он достигал той точки, где можно было решительно отбросить от себя все свои мысли, чтобы выйти из воды обновленным и полностью очистившимся. Там, далеко, за прибрежными бурунами, с приятным тюленьим равнодушием можно было часами смотреть на зелено-коричневую береговую линию Старой Виргинии. Груз неудачного брака спадал, едва лишь тело попадало в жизнерадостные волны, и он вновь оказывался в своих детских снах. Иногда ему казалось, что друзья юности плывут рядом; иногда, когда рядом с ним плыли сыновья, ему казалось, что они вместе отправляются куда-то далеко, вперед по лунной дорожке. «Американцы, — любил он говорить, — должны рождаться с плавниками»; возможно, так оно и было — ведь деньги можно считать чем-то вроде плавников… В Англии понятие «собственность» жестко привязано к месту, но американцы — неугомонные и неукорененные — нуждаются в крыльях и плавниках. Даже в американском образовании история — и вообще прошлое — стоит на самом последнем месте, и такое образование напоминает подготовку к полету, который был бы невозможен с тяжелым багажом традиций и грузом прошлого.

Эти мысли, рождавшиеся у Генри следующим вечером, в воде, заставили его вновь подумать о детях; он развернулся и медленным брассом поплыл обратно к берегу. Сильно устав, задыхаясь, он вскарабкался на плот, чтобы отдохнуть и, оглядевшись, увидел знакомые глаза. Через мгновение он разговаривал с девушкой, которую пытался спасти четыре года назад.

Он был очень рад встрече. Он даже не представлял, как живо он ее запомнил. Она была родом из Виргинии — он мог догадаться об этом и за границей: ее кажущиеся лень и беспечность скрывали учтивость и внимание, диктовавшиеся хорошим и свободным от условностей воспитанием, основанным на доброте и уважении к людям. В первый раз услышав, как ее зовут, он сразу же вспомнил это имя — предки ее были одними из первых колонистов на Восточном побережье, имя было «благородное».

Лежа на солнышке, они болтали как старые друзья — не о скачках, манерах и прочем светском вздоре, который обычно занимал Шопетт в разговорах с Генри, — а, скорее, так, будто все это было давным-давно обговорено и ко всему этому они относились абсолютно одинаково. Они болтали о том, что они любят; о том, что им нравится. Она показала ему «низкий» и «высокий» прыжки с огромной вышки — и он безуспешно попытался их повторить, и это было так смешно! Болтали о том, что им нравятся устрицы, и она рассказала, что из-за своеобразной акустики над водой, лежа на плоту можно развлекаться подслушиванием разговоров, происходящих на веранде отеля. Они попробовали и услышали, о чем говорили две дамы за чаем:

— Да, в Лидо…

— Да, в Эшбери-Парк…

— О, милочка, он царапался и царапался всю ночь; он просто царапался и царапался…

— Моя дорогая, в Довиле…

— …царапался и царапался ночь напролет!

Через некоторое время море стало того самого темно-синего цвета, который бывает лишь в четыре часа пополудни; и девушка рассказала, как в девятнадцать лет развелась с испанцем, который запирал ее в отеле, когда уходил шляться на всю ночь.

— И это было лишь одной из причин, — просто сказала она. — Но давайте поговорим о чем-нибудь более веселом… Как поживает ваша милая супруга? И мальчики? Научились плавать? Может, пообедаем сегодня вместе?

— Боюсь, что сегодня не смогу, — сказал Генри, на миг заколебавшись. Он не должен допустить ни одного — даже самого невинного — промаха, который дал бы Шопетт оружие против него; с чувством отвращения он подумал о том, что — вполне возможно! — сегодня вечером за ним будут следить. И он был рад своей осмотрительности.

Когда мальчики ушли спать, Генри и Шопетт расположились за кофе на веранде отеля.

— Объясни мне, почему я не имею права хотя бы на половину забот о своих собственных детях? — начала Шопетт. — Мне кажется, такая мстительность тебе не к лицу.

Объяснить это было трудной, практически нерешаемой, задачей. Генри еще раз повторил, что она сможет видеться с детьми, когда ей будет угодно; но что полный контроль над детьми в силу определенных — возможно, старомодных — убеждений должен иметь он, и только он. Наблюдая, как ее лицо понемногу, минута за минутой, ожесточалось, он понял, что объяснять что-либо бесполезно, и остановился. Она скорбно вздохнула.

— Я хотела дать тебе шанс объясниться перед тем, как придет Чарльз.

Генри сел на стул.

— Он что, сейчас сюда придет?

— Да. И я думаю, что твой эгоизм получит хорошую встряску, Генри! Ты будешь иметь дело не со слабой женщиной!

Когда час спустя на веранде появился Визе, Генри увидел, что губы его были белы, как мел, лоб горел румянцем, а в глазах была уверенность победителя. Визе был готов к действиям и не хотел терять ни минуты времени.

— У нас есть что сказать друг другу, сэр, и поскольку здесь недалеко стоит моя моторная лодка, я думаю, что она будет самым подходящим местом для нашей беседы.

Генри холодно кивнул в знак согласия; через пять минут все трое уже сидели в лодке, направлявшейся по широкой лунной дорожке в глубь бухты Хэмптон-Роадс. Ночь выдалась тихой, и когда лодка удалилась на полмили от берега, Визе поставил двигатель на «тихий ход». Казалось, лодка просто дрейфует — без всякой цели и направления. Тишину нарушил резкий голос Визе:

— Марстон, я хочу поговорить с вами напрямик. Я люблю Шопетт и у меня нет никаких угрызений совести. Такое случалось на Земле и раньше. Думаю, вы это понимаете. Единственная сложность — вопрос о том, кому достанутся дети Шопетт? Вы, видимо, решили постараться забрать их у матери, которая их выносила и выкормила, — Визе произносил слова, подчеркивая каждое как радиодиктор, — но вы не учли одного обстоятельства, и это обстоятельство — я, собственной персоной! Вам доводилось слышать, что я — один из самых богатых людей в Виргинии?

— Да, слышал об этом.

— Что ж, деньги — это сила, Марстон. Я повторяю, сэр: деньги — это сила!

— И об этом я тоже слышал. Это, на самом деле, уже давно не новость, Визе.

Даже под слабым светом луны Генри заметил, что лоб Визе стал почти багровым.

— Что ж, вы услышите об этом еще не раз, сэр. Вчера вы застали нас врасплох, и я был не готов дать вам отпор — и вы смогли безнаказанно нагрубить Шопетт. Но сегодня утром я получил письмо из Парижа, которое проливает новый свет на все дело. Мне прислали заключение специалиста по психическим заболеваниям, в котором вы признаны душевнобольным и неспособным вести опеку над детьми. Этот врач осматривал вас четыре года назад, когда у вас случился нервный срыв.

Генри недоверчиво рассмеялся и посмотрел на Шопетт, ожидая, что сейчас рассмеется и она; но она отвернулась от него, тяжело дыша через приоткрытые губы. Он вдруг понял, что Визе говорит правду и что с помощью какой-то немыслимой взятки ему удалось добыть такой документ и сейчас безо всяких угрызений совести он собирается его использовать.

Генри на миг покачнулся, словно его ударили. Откуда-то со стороны он услышал собственный голос: «Это самое смешное из всего, что я когда-либо слышал», и голос Визе: «Больным не всегда говорят о том, что они больны».

Генри вдруг захотелось рассмеяться — на один кошмарный миг он задумался, а не было ли хоть капли правды в утверждении Визе? Он повернулся к Шопетт, но она старательно избегала его взгляда.

— Как ты могла, Шопетт?

— Мне нужны мои дети, — начала она, но Визе торопливо ее перебил:

— Если бы вы рассуждали разумно, Марстон, нам не пришлось бы прибегнуть к этому шагу.

— Пытаетесь меня убедить, что придумали этот грязный трюк вчера вечером?

— Разумный человек готов ко всему в разумных пределах. Если вы будете вести себя разумно, нам не нужно будет использовать эту бумагу.

В его голосе вдруг послышались почти отечески-добрые нотки:

— Будьте мудрее, Марстон! На вашей стороне лишь упрямство и предубеждение; на нашей — сорок миллионов долларов. Не выставляйте себя дураком! Позвольте повторить: деньги — это сила! Вы прожили за границей так долго, что склонны недооценивать этот факт. Деньги создали эту страну, построили ее величественные и прекрасные города, создали промышленность, покрыли металлической паутиной железных дорог… Деньги ставят на службу человеку силы природы, создают машины и заставляют их работать тогда, когда деньги приказывают: «Работай!», и останавливаться, когда деньги приказывают: «Стой!»

Словно подчиняясь только что прозвучавшей команде, двигатель внезапно издал громкий хрип и замолк.

— Что случилось? — заволновалась Шопетт.

— Ничего страшного.

Визе нажал на педаль.

— Повторяю, Марстон, что деньги… Аккумулятор разрядился! Минуточку, сейчас заведу мотор вручную.

Пятнадцать минут он изо всех сил пытался его завести, а лодка тем временем спокойно покачивалась на воде.

— Шопетт, открой ящик, который у тебя за спиной, и поищи там ракетницу!

Шопетт ответила, что ракетницы там нет, и в ее голосе послышалась нотка паники. Визе оценивающе посмотрел на берег.

— Кричать бесполезно; мы примерно в полумиле от берега. Придется подождать здесь, пока какое-нибудь судно не подойдет поближе.

— Вряд ли мы кого-нибудь дождемся, — заметил Генри.

— Это почему?

— Мы двигаемся прямо из бухты. Как бы это вам объяснить… Волны несут нас в океан.

— Это невозможно, — резко сказала Шопетт.

— Видишь те два огонька на берегу? Сейчас один пройдет мимо другого. Видишь?

— Сделай хоть что-то! — взвыла Шопетт, и неожиданно разразилась тирадой на французском: «Ah, c’est epouvantable! N’est-ce pas qu’il y a quelque chose qu’ou peut faire?»

Волнение между тем усиливалось, а лодка продолжала дрейфовать в океан. Мимо прошли размытые силуэты двух кораблей, но они были довольно далеко и никак не отреагировали на все их крики.

На востоке, на фоне темного неба, мигал маяк — но нельзя было угадать, как близко к нему они должны были проплыть.

— Кажется, все наши трудности скоро уладятся, — сказал Генри.

— Какие трудности? — спросила Шопетт. — Хочешь сказать, что нам ничего не удастся сделать? И мы и дальше будем тут сидеть и плыть в океан?

— По крайней мере, вопрос с детьми решится гораздо проще.

Он слегка поежился, когда Шопетт принялась горько всхлипывать, но больше ничего не сказал. У него начала вырисовываться смутная идея.

— Слушайте, Марстон, вы ведь умеете плавать? — нахмурившись, спросил Визе.

— Да, но Шопетт не умеет.

— Я имел в виду не это; я тоже не умею. Если вы умеете, то сможете доплыть до берега и вызвать спасателей — чтобы за нами прислали лодку.

Генри посмотрел на темный удаляющийся берег.

— Слишком далеко, — сказал он.

— Но можно попробовать! — сказала Шопетт.

Генри покачал головой.

— Слишком рискованно. Кроме того, слишком мало шансов, что лодку найдут в темноте.

Маяк остался далеко позади по левому борту, за пределом слышимости. Еще один маяк, уже последний, смутно вырисовывался в полумиле от них.

— Мы сможем доплыть до Франции, как знаменитый Гербальдт, — заметил Генри. — Но мы тогда, конечно, окажемся в эмиграции — и Визе это не понравится — верно, Визе?

Визе, яростно возившийся с двигателем, посмотрел на Генри.

— Попробуйте-ка вы, вдруг у вас получится? — сказал он ему.

— Я совсем не разбираюсь в механизмах, — ответил Генри. — Кроме того, хочу вам сказать, что единственный выход в данной ситуации целиком и полностью зависит от меня. Но как только я вспоминаю, что вы оба оказались такими подлыми, что собирались использовать этот документ и получить с его помощью детей, — у меня тут же пропадает желание жить дальше. Мы все потерпели неудачу в жизни: я — как глава семьи, Шопетт — как жена и мать, а вы, Визе, — как человек, в котором нет ничего человеческого. И просто замечательно, что мы все уйдем из жизни вместе!

— Не время для речей, Марстон!

— О, нет, я считаю, что время сейчас как раз подходящее! Как насчет еще одного панегирика на тему «деньги — это сила»?

Шопетт неподвижно сидела на носу лодки; Визе стоял над двигателем, нервно покусывая губы.

— Кажется, мы пройдем довольно далеко от этого маяка.

Ему в голову неожиданно пришла идея.

— А вы могли бы до него доплыть, Марстон?

— Конечно, мог бы! — воскликнула Шопетт.

Генри посмотрел, оценивая расстояние.

— Да, могу. Но я не поплыву.

— Ты должен!

И он вновь размяк, услышав плач Шопетт; и тут же понял, что время пришло.

— Все зависит от исхода одного небольшого дельца, — быстро сказал он. — Визе, у вас есть с собой «вечное перо»?

— Да. Для чего оно вам?

— Если вы собственноручно напишете и подпишете пару сотен слов под мою диктовку, я поплыву к маяку и постараюсь вам помочь. Если вы этого не сделаете — и да поможет мне Бог! — мы просто продолжим дрейф в океан. Кроме того, советую решать побыстрее!

— Да все что угодно! — резко запричитала Шопетт. — Делай, что он говорит, Чарльз; он никогда не говорит просто так! Прошу тебя, решайся скорее!

— Я сделаю то, что вы хотите, — голос Визе дрогнул. — Только, ради Бога, отправляйтесь в путь! Что вам нужно? Соглашение об опеке? Я даю вам свое слово чести…

— Сейчас не время для шуток, — резко оборвал его Генри. — Возьмите вот этот лист и пишите.

Две страницы, которые Визе написал под диктовку Генри, содержали отказ от всех прав на детей для него и Шопетт «отныне и навеки». Когда они дрожащими руками подписали бумаги, Визе воскликнул:

— А сейчас, ради Бога, плывите — пока еще не слишком поздно!

— Осталась самая малость. Отдайте мне заключение врача.

— У меня нет его с собой!

— Вы лжете.

Визе достал бумагу из кармана.

— Напишите прямо под текстом, сколько вы за это заплатили, и подпишитесь.

Через минуту, раздевшись до нижнего белья, со свешивающимся с шеи промасленным пакетом из-под табака, в котором лежали бумаги, Генри нырнул в воду с борта лодки и поплыл к маяку.

Поначалу вода показалась холодной, но потихоньку он согрелся — словно попал в объятия друга, и шелест волн казался ему ободряющим. Он никогда еще не плавал так далеко. К тому же тело его сейчас не было тренированным — он только что приехал из города; но волны счастья, захлестывавшего его изнутри, поддерживали его на плаву. Он был в безопасности, он был свободен! Каждая клеточка тела становилась сильнее, зная, что теперь двум его сыновьям, спящим сейчас в отеле, не грозит то, чего он боялся больше всего на свете. Оказавшись вдали от родины, Шопетт из американской жизни восприняла лишь то, что потакало ее врожденному эгоизму. И если бы она была защищена решением суда, под прикрытием нелепой американской смеси из континентальных законов морали и индейских табу ей было бы позволено наложить руку на его сыновей, и он потерял бы их навсегда.

Перевернувшись на спину, он заметил, что моторная лодка уже далеко, а подмигивающий маяк — почти рядом. Он очень устал. Если человек перестает себя контролировать — убаюканный мерным качанием волн, он почувствовал, что теряет контроль над собой, — то быстро и безболезненно тонет, и тогда все острые проблемы, ненависть и остальное, просто исчезают… Но он знал, что судьба сыновей зависела от содержимого висевшего у него на шее пакета; собравшись с силами, он вновь перевернулся на живот и направил всю свою энергию на достижение цели.

Через двадцать минут, мокрый и дрожащий, он стоял в комнате смотрителя маяка, который передавал береговому патрулю сообщение о дрейфующей в бухте лодке.

— Когда не штормит, опасность невелика, — сказал смотритель. — Сейчас они, скорее всего, уже попали в перекрестное течение от реки и дрейфуют в направлении Пейтонской Гавани.

— Да, знаю, — сказал Генри, который уже три года приезжал плавать на этот берег.

IV

В октябре Генри отправил детей в школу и сел на пароход «Мажестик», который направлялся в Европу. Он вернулся домой, как возвращаются от великодушной и щедрой матери, получив даже больше, чем он просил: у него были и деньги, и выход из безвыходного положения, и даже свежие силы, чтобы за себя бороться. Глядя с палубы «Мажестика», как на горизонте исчезает город, он почувствовал всепоглощающую признательность и благодарность за то, что Америка была на своем месте, что под безобразными промышленными дебрями лежала все такая же щедрая и плодородная земля, и что в сердце непокоренного народа все так же боролись великодушие и патриотизм, выливавшиеся иногда в фанатизм, пусть даже и крайний — но все такой же непобедимый и неукротимый. В данный момент в седле было то, «потерянное», поколение — но было ясно, что шедшее на смену послевоенное поколение было лучше; и все его прежние мысли о том, что Америка — лишь странная случайность, нечто вроде эксперимента Истории, поблекли и исчезли навсегда. Все самое прекрасное в Америке являлось одновременно и прекраснейшим на свете.

Спустившись вниз, в каюту помощника капитана, он подождал, пока пассажирка, оказавшаяся там первой, выяснит все, что ей хотелось узнать. Когда она обернулась, оба вздрогнули — он увидел, что перед ним та самая девушка!

— Здравствуйте! Как хорошо, что мы снова встретились. Я только что спрашивала, когда откроется бассейн? Самое лучшее на корабле — здесь всегда можно поплавать!

— А почему вам так нравится плавать? — спросил Генри.

Она улыбнулась.

— Вы всегда меня об этом спрашиваете!

— Может, вы мне наконец ответите, если я приглашу вас на ужин сегодня вечером?

Но едва отойдя от девушки, он понял, что ни она, и никто другой никогда не смогут ему этого объяснить. Франция — это земля, Англия — это народ; но что такое Америка, в которой до сих пор больше от идеи, чем от воплощения? Определить это гораздо сложнее: это и могилы в Шайло, и усталые, напряженные и нервные лица ее великих сынов, и деревенские мальчишки, умиравшие в Аргонском лесу во имя того, что забыли скорее, чем их тела забросали землею. Она — вечная готовность сердца к жертве.

Дитя отеля

I

В таком месте всегда инстинктивно хочется оправдываться в том, как вы здесь оказались: «Ах, видите ли, я тут лишь потому, что…» Если этого не сделать, то вы будете выглядеть несколько подозрительно, потому что этот уголок Европы не привлекает людей; он их, скорее, принимает, не задавая неудобных вопросов — под девизом «живи и дай жить другим». Тут скрещиваются пути тех, кто следует в частные «лечебницы», или в горные санатории для чахоточных больных, а также тех, кто не считается в Италии или Франции «персонами грата». Ах, если бы только их…

Но в праздничный вечер вновь прибывший гость в отеле «Труа-Монд» вряд ли смог бы заметить это подводное течение. Среди наблюдавших за танцами можно было видеть целую галерею англичанок определенного возраста — с бархотками на шее, крашеными волосами и напудренными до розовато-серого оттенка лицами; и галерею американок определенного возраста — в белоснежных париках, черных платьях и с подведенными вишнево-красной помадой губами. Их взгляды, время от времени обращавшиеся то влево, то вправо, всегда задерживались на вездесущей Фифи[24]. Весь отель знал, что в этот вечер Фифи исполнилось восемнадцать лет.

Фифи Шварц! Изысканно, лучезарно-прекрасная еврейка, чей великолепный высокий лоб полого поднимался туда, где начинались волосы — окружавшие его, словно геральдический щит, переходя оттуда в ниспадающие локоны, волны и орнаментальные завитки мягкого темно-рыжего цвета. Глаза у Фифи были яркие, крупные, ясные, влажные и блестящие; цвет лица и губ — естественный, вырывавшийся на поверхность благодаря сильному биению ее юного сердца. Форма тела была столь уверенно правильной, что один молодой циник как-то заметил, что она всегда выглядит так, словно под платьем у нее ничего нет; но он, скорее всего, ошибался, потому что и человеческая, и божья воля полностью экипировали Фифи всем необходимым красавице. У нее были такие платья! Светло-вишневые от Шанель, розовато-лиловые от Молине, розовые от Пату[25] — их было множество, туго обтягивающих бедра, плавно колеблющихся, закручивающихся и кончающихся ровно в одной восьмой дюйма над паркетом бального зала. Сегодня она выглядела как взрослая дама в ослепительно-черном платье, в длинных белых перчатках, словно стекавших с ее предплечий. «Ужасный вкус!», — слышался шепот. «Так можно вырядиться лишь на сцену, или для какой-нибудь витрины, или на парад манекенов! О чем, интересно, думала ее мать? Хотя… Да вы только взгляните на эту мать!»

А мать сидела отдельно с подругой и размышляла о Фифи и брате Фифи, а еще о других своих дочерях, которые теперь были замужем и которых она считала даже более красивыми, чем Фифи. Сама миссис Шварц была некрасивой; всю свою жизнь она прожила еврейкой, так что все, что говорилось в группах людей по всему залу, вызвало бы у нее лишь пассивное равнодушие. И еще одной довольно представительной группе, состоявшей из молодых мужчин, все это было безразлично — и их там немало! Целыми днями они следовали за Фифи, то усаживая ее в моторные лодки, то высаживая ее оттуда, провожая в ночные клубы, на сельские озера, катая в автомобилях и фуникулерах, угощая чаем, и все ей говорили: «Эй, посмотри-ка, Фифи!», и красовались перед нею, и говорили: «Поцелуй меня, Фифи!», или даже: «Поцелуй меня еще разок, Фифи!», и увлекались ею, и пытались сделать ей предложение.

Но большинство было чересчур молодо, потому что этот маленький городок по каким-то алогичным соображениям обычно считался образовательным центром с восхитительной атмосферой.

Фифи никогда никого не критиковала и не замечала, как критикуют ее. Сегодня вечером вся галерка в большом зале в форме подковы с хрустальными окнами отпускала замечания насчет приема по случаю ее дня рождения — даже сам выход Фифи вызвал всеобщее ворчание. Стол был накрыт в последнем зале анфилады обеденных залов, в каждый из которых можно было попасть из центрального коридора. Но Фифи в своем черном, кричащем — практически окликающем зрителя платье, начала шествие в сопровождении целого взвода молодых людей всех возможных наций и их смесей через самый первый зал; она шла быстро, и ее красивые бедра покачивались, а прекрасные волосы трепетали, и, невзирая ни на что, она прошла во главе своей свиты сквозь всю анфиладу залов; некоторые пожилые гости чуть не поперхнулись рыбными костями, а у дам постарше вдруг обнаружилась слабость лицевых мускулов, и в кильватере на всем пути процессии шелестел шум негодования.

Не стоило им так уж на нее злиться! Прием не удался, поскольку Фифи решила, что должна лично развлекать абсолютно всех и быть одновременно целой дюжиной людей, и разговаривала одновременно со всем столом и пыталась принять участие сразу во всех беседах, стоило им только завязаться, и вне зависимости от удаленности, — что сразу же эти беседы и прекращало. Так что за столом все чувствовали себя неуютно, и остальным гостям отеля не стоило так уж сильно переживать из-за того, что она была молода и ужасно счастлива.

Позже, когда перешли в салон, многие из оказавшихся без пар кавалеров отчалили на время к другим столикам. И среди них был молодой граф Станислав Боровки[26], с его красивыми и блестящими карими глазами, напоминавшими глазки оленьего чучела, и с черной копной волос, напоминавшей клавиши рояля из-за уже проступивших на ней характерных полос. Он прошел к столику занимавшего довольно высокое положение семейства Тейлор и присел, издав легкий вздох, — что заставило всех улыбнуться.

— Что, совсем ужасно? — спросили его.

Блондинка мисс Ховард, путешествовавшая вместе с Тейлорами, была почти так же красива, как и Фифи, и держала себя как важная особа. Она приложила все усилия, чтобы уклониться от знакомства с мисс Шварц, хотя у обеих имелись общие поклонники. Семейство Тейлор сделало карьеру на дипломатическом поприще и сейчас, по окончании женевской конференции Лиги Наций[27], направлялось в Лондон. В этом сезоне они собирались представить мисс Ховард ко двору. Это были очень европеизированные американцы; фактически они достигли такого положения, что было невозможно отнести их к какой-либо определенной нации: было ясно, что к «великим державам» они отношения не имеют, а вот что-то такое, балканообразное, состоявшее из подобных им людей, было бы в самый раз. Существование Фифи они считали ничем не обоснованным нарушением всех возможных законов, вроде новой полосы на государственном флаге.

Высокая англичанка с длинным мундштуком и полупарализованным пекинесом сразу встала, объявив Тейлорам, что вспомнила об одной срочной встрече в баре.

— Ужасно вам благодарна, что позвали на кофе! — процедила она. — С тех пор, как я тут оказалась, я все время так пьянею, что уже забыла, что на свете есть кофе!

И леди Каппс-Кар ушла, унося с собой своего неподвижного пекинеса и вызвав своим проходом ледяную паузу в клокотании бурлившего за столом Фифи детского лепета.

Примерно в полночь помощник управляющего, мистер Вейкер, заглянул в бар, где из фонографа Фифи прямо в облако шума и дыма вырывались мелодии новых немецких танго. Лицо у него было маленькое — казалось, что этот человек быстро все схватывает; последнее время он каждый вечер окидывал беглым взглядом бар. Но явился он вовсе не для того, чтобы с восхищением полюбоваться Фифи; его уполномочили разобраться, почему этим летом дела в отеле «Труа-Монд» шли без какого-либо успеха.

Ну, конечно, американская фондовая биржа регулярно обрушивалась. А когда такое множество отелей просто зияет пустотой, клиенты становятся излишне придирчивыми, требовательными и скорыми на жалобы, так что мистеру Вейкеру в последнее время пришлось разбирать много претензий. Одно большое семейство съехало потому, что принадлежавший леди Каппс-Кар фонограф играл ночи напролет. Кроме того, в отеле, предположительно, орудовал вор: поступали жалобы о пропажах бумажников, портсигаров, часов и колец. Иногда гости разговаривали с мистером Вейкером так, что ему казалось, будто они вот-вот попросят его вывернуть на проверку карманы! И еще оставались незанятые номера, которым этим летом совершенно ни к чему было бы пустовать.

Его взгляд мимоходом сурово остановился на графе Боровки, который играл в бильярд с Фифи. Граф Боровки вот уже три недели не платил по счету. Мистеру Вейкеру он говорил, что ждет приезда матери, которая все уладит. А тут еще эта Фифи, привлекавшая совершенно нежелательную публику: какие-то юные студенты на содержании у родителей, все время заказывают напитки, но никогда за них не платят! А вот леди Каппс-Кар, наоборот, была «гранд-клиент»: ежедневно выставлялся счет за три бутылки виски для нее и ее свиты, и папаша в Лондоне оплачивал все, до последней капли. Мистер Вейкер решил сегодня же вечером выставить ультиматум по счету Боровки, и удалился. Визит его продлился примерно десять секунд.

Граф Боровки отложил свой кий и приблизился к Фифи, что-то нашептывая. Она схватила его за руку и потянула в темный уголок у фонографа.

— О, моя американская мечта! — произнес он. — Надо заказать в Будапеште твой портрет, чтобы тебя написали такой, какая ты в этот вечер! Я повешу тебя среди портретов моих предков, в моем замке в Трансильвании.

Можно предположить, что любая нормальная американская девушка, просмотревшая какое-то количество кинокартин, в настойчивых ухаживаниях графа Боровки обязательно обнаружила бы нечто смутно знакомое. Но отель «Труа-Монд» был полон по-настоящему богатых и титулованных людей, занимавшихся за закрытыми дверями своих номеров изысканной вышивкой или нюхавших кокаин, а между делом претендовавших на какие-нибудь европейские престолы или короны аннексированных германских княжеств, так что Фифи не видела причин ставить под сомнение слова человека, отдававшего дань ее красоте. Сегодня вечером ее ничто не могло удивить — даже это поспешное предложение пожениться на этой неделе.

— Мама не желает, чтобы я выходила замуж в этом году. Я ей сказала, что у нас с вами помолвка.

— Но моя мать хочет меня женить! У нее «крутой» характер, как говорят у вас в Америке; она сильно на меня давит, чтобы я женился то на принцессе Этакой, то на графине Такой-то.

Тем временем в другом углу зала леди Каппс-Кар встретила старого друга. В дверях бара появился покрытый дорожной пылью долговязый сутулый англичанин, и леди Каппс-Кар, громко прокаркав «Боупс!», кинулась к нему: «Боупс, тебе же говорю!»

— О, старушка Каппс! Э, привет, Рейфи! — это уже относилось к ее компаньонке. — Господи, кто бы мог подумать — Каппс, собственной персоной!

— Боупс! Боупс!

Их восклицания и смех заполнили весь зал, и бармен прошептал вопросительно смотревшему на него американцу, что вновь прибывший — маркиз Кинкалоу.

Боупс распростерся на нескольких стульях и софе, достал таблетку гашиша из серебряного портсигара, предложив угоститься и обоим друзьям, и подозвал бармена. Он объявил, что ехал из Парижа без остановки и на следующее утро через Симплонский тоннель отправится в Милан, чтобы встретиться там с единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Но, судя по его виду, вряд ли он был сейчас в состоянии с кем-либо встречаться.

— Ах, Боупс, я была так слепа! — с патетикой произнесла леди Каппс-Кар. — День за днем, а потом еще, и еще! Примчалась сюда из Канн, всего на денек, встретила тут Рэйфи и других знакомых американцев, и вот прошло уже две недели, и мои билеты на Мальту пропали! Останься тут и спаси меня! Ах, Боупс! Боупс! Боупс!

Маркиз Кинкалоу окинул бар усталым взглядом.

— Ого, а это кто? — осведомился он, украдкой скормив таблетку гашиша пекинесу. — Вон та прекрасная еврейка? И что это за экземпляр рядом с ней?

— Она американка, — сказала дочь сотни пэров. — Мужчина — какой-то прохвост, но, вероятно, самого высокого пошиба, потому что они большие друзья с Шенци из Вены. Всю вчерашнюю ночь, до пяти утра, я просидела с ним в баре за «железкой»[28], и он теперь должен мне тысячу швейцарских франков!

— Надо бы перекинуться парой слов с этой девчонкой, — произнес Боупс через двадцать минут. — Рэйфи, устрой-ка, будь другом!

Ральф Берри был знаком с мисс Шварц и, поскольку возможность для знакомства выдалась сама собой, послушно встал. Лакей очень кстати передал графу Боровки, что его просят прибыть в контору управляющего; успешно оттиснув пару-тройку молодых людей, Ральф пробился поближе к девушке.

— Маркиз Кинкалоу горит желанием с вами познакомиться. Не могли бы вы к нам присоединиться?

Фифи посмотрела в другой конец зала, и ее прекрасный лобик слегка наморщился. Что-то ей подсказывало, что на сегодня с нее уже хватит. Леди Каппс-Кар никогда с ней не разговаривала; Фифи думала, что она завидует ее нарядам.

— А вы не могли бы привести его сюда?

Уже через минуту Боупс сидел рядом с Фифи, нацепив на лицо маску легкой и утонченной терпимости. Он ничего не мог с этим поделать; собственно, он постоянно пытался с этим бороться, но лицо само собой приобретало подобное выражение всегда, когда он разговаривал с американцами. «О, это выше моих сил», — казалось, говорило оно. «Только сравните мою уверенность с вашей неловкостью, мою утонченность с вашей наивностью — и совершенно непонятно, почему же весь мир падает к вашим ногам?» Со временем он заметил, что этот тон, как только он выходит из-под контроля, всегда отдает тлеющей обидой.

Фифи бросила на него живой взгляд и поведала о своем блестящем будущем.

— Скоро уеду в Париж, — сказала она, будто объявляя о падении Римской империи. — Возможно, поступлю учиться в Сорбонну. А потом, может быть, выйду замуж, кто его знает… Мне ведь всего восемнадцать. Сегодня на моем тортике восемнадцать свечей! Ах, как жаль, что вас там не было! И еще мне все время предлагают выступать на сцене, но, разумеется, о девушках на сцене всегда такое мнение…

— А что вы делаете сегодня вечером? — спросил Боупс.

— Ах, скоро придет еще много ребят! Оставайтесь с нами, будем веселиться!

— Я думаю, что мы с вами тоже могли бы что-нибудь придумать. Я завтра уезжаю в Милан…

В другом углу комнаты леди Каппс-Кар почувствовала напряжение от неудовольствия, что ее оставили одну.

— В конце концов, — возразила она, — мужчины это мужчины, а друзья остаются друзьями, но есть ведь вещи, которые человек никак не должен делать! Никогда еще не видела Боупса в столь пугающем состоянии!

И она принялась наблюдать за беседой в другом углу комнаты.

— Поедемте со мной в Милан! — говорил маркиз. — Поедем в Тибет или на Индостан. Увидим, как коронуют короля Эфиопии. Как бы там ни было, давайте прямо сейчас поедем кататься?

— У меня тут слишком много гостей. И кроме того, я никогда не езжу кататься с людьми, которых вижу впервые! Я же помолвлена. С одним венгерским графом. Он будет в ярости и наверняка вызовет вас на дуэль.

Разозлившись из-за ее сопротивления, Боупс прибег к своему обычному средству от всех затруднений: достал еще таблетку «счастья» из серебряного портсигара. И всякий раз, когда требовалось объяснение этой привычке, он печально заговаривал о войне.

Миссис Шварц, с извиняющимся видом, подошла к Фифи.

— Джон ушел, — объявила она. — Он опять за свое!

Фифи вскрикнула от досады.

— Он дал мне слово чести, что никуда не пойдет!

— Тем не менее, ушел. Я заглянула в его комнату, шляпы нет. Видимо, дело в шампанском, которое он пил за обедом. — Она повернулась к маркизу. — Джон совсем не плохой мальчик, но очень, очень слабовольный!

— Видимо, мне нужно за ним поехать? — смиренно спросила Фифи.

— Очень не хотелось бы портить тебе настроение, но я не знаю, что еще можно сделать? Возможно, этот джентльмен съездит с тобой? Видите ли, Фифи единственная, кто может с ним справиться. Отец его в могиле, а парня способен приструнить только мужчина!

— Это точно! — произнес Боупс.

— Сможете меня отвезти? — попросила Фифи. — Это недалеко, кафе в городе.

Он с готовностью согласился. Они вышли на улицу; стоял сентябрьский вечер, из-под горностаевого манто пробивался аромат ее духов, и она объяснила:

— Его прибрала к рукам какая-то русская; говорит, что графиня, а у самой всего одна чернобурка, которую надевает ко всему! Брату лишь девятнадцать, поэтому всякий раз, как он выпьет пару бокалов шампанского, то начинает кричать, что женится на ней, а мама беспокоится.

Как только машина начала взбираться по идущей вверх дороге к городу, рука Боупса нетерпеливо обняла ее за плечо.

Через пятнадцать минут автомобиль остановился, не доезжая нескольких кварталов до кафе, и Фифи вышла из машины. Лицо маркиза теперь было украшено длинной и неровной царапиной от ногтя, тянувшейся по диагонали вдоль щеки, затем несколькими неглубокими порезами, пересекавшими нос и завершавшимися чем-то вроде вокзального скопления железнодорожных путей на нижней челюсти.

— Не люблю, когда люди себя так глупо ведут! — объяснила Фифи. — Ждать не нужно. Мы уедем на такси.

— Ну, подождите! — в ярости воскликнул маркиз. — И это от столь вульгарной маленькой особы вроде вас? Да, мне рассказывали, что вы — посмешище всего отеля, и теперь я отлично вижу, что имелось в виду!

Фифи торопливо пошла по улице и вошла в кафе, задержавшись в дверях, пока не увидела брата. Он был точной копией сестры, за исключением присущего ей тепла; в тот момент он, довольно пьяный, сидел за столиком с каким-то болезненным эмигрантом с Кавказа и парой чахоточных сербов. Фифи дождалась, пока ее настрой достигнет руководящего уровня, а затем прошла по танцевальной площадке, привлекая всеобщее внимание своим великолепным черным, словно грозовая туча, платьем.

— Джон, меня прислала мама! Надевай пиджак.

— Ох, да что ее опять беспокоит! — сказал он с отсутствующим взглядом.

— Мама сказала, чтобы ты шел со мной.

Он неохотно встал. Сербы тоже встали; графиня даже не пошевелилась; ее глаза, глубоко посаженные в высокие монгольские скулы, не отрываясь, смотрели в лицо Фифи; голова низко склонилась, утопая в черно-буром меху, на который, как это хорошо знала Фифи, ушли все выданные брату за последний месяц деньги. Пока Джон Шварц стоял, неуверенно покачиваясь, оркестр заиграл «С ног до головы»[29]. Окунувшись в воцарившуюся за столиком суматоху, Фифи вынырнула, крепко сжимая брата за руку, и повела его в гардеробную, а затем вывела на улицу, к стоянке такси на площади Св. Франсуа.

Было поздно, вечер кончился, день рождения прошел, и по пути обратно в отель — Джон тяжело навалился ей на плечо — Фифи внезапно почувствовала уныние. Из-за отменного здоровья ее никогда не мучили сомнения, да и те условия, в которых так долго прожило семейство Шварц, этому способствовали — в общем, Фифи не видела никаких недостатков ни в обществе, ни в окружении отеля «Труа-Монд», и все же вечер почему-то не удался. Разве у английских лордов принято нападать на девушек вроде мисс Ховард в автомобилях? Да разве бывает, что вечера хоть иногда оканчиваются на «высокой ноте», а не плавно перетекают куда-нибудь в бар? Ведь каждый день после десяти она ощущала себя единственным живым человеком в обществе призраков, которые окружали ее в форме абсолютно неосязаемых фигур, удаляясь всякий раз, стоило ей лишь протянуть руку…

Швейцар помог Джону войти в лифт. Войдя за ним, Фифи с опозданием заметила, что в кабине уже находились две дамы. И не успела она вытащить оттуда брата, как обе дамы протиснулись мимо нее, словно опасаясь заразы. До Фифи донеслось «О боже!» миссис Тейлор и «Какая мерзость!» миссис Ховард. Лифт отправился наверх. Фифи не дышала, пока лифт не остановился на их этаже.

Возможно, именно эта последняя встреча и заставила ее неподвижно замереть в дверях погруженного в темноту гостиничного номера. Затем у нее возникло такое чувство, что впереди, в темноте, есть кто-то еще, и после того, как брат, спотыкаясь, прошел вперед и рухнул на диван, она все еще прислушивалась.

— Мама? — позвала она, но ответа не последовало; донесся лишь еле слышный, тише шелеста, звук — словно скрип ботинка по полу.

Через несколько минут, когда наверх поднялась мать, позвали лакея и вместе прошли по комнатам, но никого не обнаружили. Затем постояли бок о бок у открытой двери на балкон, глядя на французский берег озера, где светился куст огней Эвиана[30], и на белые шапки снегов на вершинах гор.

— Мне кажется, мы провели здесь достаточно времени, — вдруг сказала миссис Шварц. — Думаю, этой осенью следует увезти Джона обратно в Штаты.

Фифи была в ужасе.

— Но я думала, мы с Джоном поедем в Париж, учиться в Сорбонне?

— Да разве я смогу отпустить его одного в Париж? Тебя одну я тоже тут не оставлю.

— Но мы ведь уже привыкли жить в Европе! Зачем я тогда учила французский? Мама, у нас дома даже не осталось знакомых!

— Всегда можно познакомиться с кем-нибудь. Раньше так и делали.

— Но здесь все иначе; там все такие нетерпимые! У девушки нет ни единого шанса познакомиться с мужчиной своего круга, даже если такой и найдется. Там все только и делают, что следят за каждым твоим шагом.

— Так и здесь то же самое, — сказала мать. — Этот вот, мистер Вейкер, только что остановил меня в коридоре. Видел, как ты заходила с Джоном, и стал читать мне нотацию о том, что тебе следует держаться подальше от бара, ты ведь так молода… Я ему ответила, что ты там заказываешь только лимонад, а он мне сказал, что это не имеет никакого значения, и сцены вроде сегодняшней заставляют других гостей съезжать из отеля.

— Что за низость!

— Так что, думаю, нам лучше вернуться домой.

Пустое слово безутешно прозвенело в голове Фифи. Она обняла мать за талию, осознав, что это именно она, а не мать, столь очевидно цеплявшаяся за прошлое, чувствовала себя сейчас полностью потерянной в этой вселенной. На диване храпел брат, давно ушедший в мир слабых, в мир братства оскудевших, найдя для себя вполне удовлетворительным его зловонное и переменчивое тепло. А Фифи продолжала вглядываться в чужое небо, уверенная в том, что когда-нибудь сможет пробить этот потолок и отыскать там свой собственный путь среди зависти и морального разложения. Впервые она серьезно задумалась о том, чтобы немедленно выйти замуж за Боровки.

— Не хочешь спуститься вниз и пожелать ребятам спокойной ночи? — предложила мать. — Там еще много гостей, все спрашивают, где ты.

Но по следу Фифи уже скакали фурии, привлеченные ее детской гордыней, невинностью, и даже ее красотой, желавшие все это сломать и швырнуть в первую же попавшуюся грязь. И когда она покачала головой и печально отправилась к себе в спальню, кое-что им уже удалось отнять у нее безвозвратно.

II

На следующее утро миссис Шварц явилась в контору мистера Вейкера, чтобы заявить о пропаже двухсот долларов в американских банкнотах. Деньги она, вернувшись в номер, положила на шифоньер; когда проснулась, их там уже не было. Дверь номера была заперта на задвижку, но утром задвижка оказалась сдвинута, хотя никто из детей еще не вставал. К счастью, все драгоценности она положила к себе под подушку, упрятав в замшевый футляр.

Мистер Вейкер решил, что ситуация требует крайне осторожного подхода. В отеле было немало гостей в стесненных обстоятельствах и склонных к самым отчаянным действиям, но торопиться с выводами не стоило. В Америке у человека либо есть деньги, либо у него их нет; в Европе же наследник огромного состояния может не иметь средств, чтобы лишний раз зайти к парикмахеру, пока не скончается какой-нибудь четвероюродный кузен, что чревато несомненными рисками, и легкомысленных подозрений лучше избегать. Открыв всегда имевшийся под рукой «Готский альманах»[31], мистер Вейкер узнал, что Станислав Карл Иосиф Боровки крепко укоренился на ветвях одного из древ, корнями ушедшего в те времена, когда еще не существовала даже корона Св. Стефана. Этим утром в изящном костюме для верховой езды, напоминавшем униформу гусара, он отбыл на конную прогулку в компании совершенно безупречной мисс Ховард. С другой стороны, не было никаких сомнений в том, кого именно ограбили, и негодование мистера Вейкера понемногу сосредоточилось на Фифи и ее семействе, которые вполне могли бы избавить его от хлопот, если бы какое-то время назад решили покинуть это место. Имело право на существование даже предположение, что деньги стянул беспутный сынок Джон!

Как бы там ни было, но Шварцы собрались домой. Три года они прожили в отелях: в Париже, Флоренции, Сен-Рафаэле, Комо, Виши, Ла-Боль, Люцерне, Баден-Бадене и Биаррице. Везде были школы — всегда новые школы, — и дети отлично научились говорить по-французски и впитали жалкие фрагменты итальянского. Фифи из четырнадцатилетнего нескладного подростка превратилась в красавицу; Джон превратился в нечто довольно зловещее и потерянное. Оба ребенка хорошо играли в бридж, а Фифи где-то научилась танцевать чечетку. Миссис Шварц думала, что все это не слишком удовлетворительно, хотя и не понимала почему. Так что через два дня после дня рождения Фифи она объявила, что они пакуют вещи, потом едут в Париж за одеждой из новых осенних коллекций, а затем отправляются домой.

В тот же день Фифи зашла в бар забрать фонограф, который остался там с праздничного вечера. Она присела на высокий табурет и заговорила с барменом, потягивая имбирный эль.

— Мама хочет отвезти меня обратно в Америку, но я не поеду.

— А что будете делать?

— Ну, у меня есть немного личных денег, и я могу выйти замуж. — Она задумчиво выпила имбирного эля.

— Слышал, у вас там деньги украли? — сказал бармен. — Как же так вышло?

— Граф Боровки считает, что кто-то забрался к нам в номер еще днем и спрятался между дверями, ведущими от нас в соседний номер. А потом, когда мы уснули, забрал деньги и ушел.

— Вот как!

Фифи вздохнула.

— Что ж… Наверное, больше вы меня в баре не увидите.

— Будем по вас скучать, мисс Шварц!

Мистер Вейкер сначала просунул голову в дверь, затем исчез, а потом медленно появился в баре целиком.

— Добрый день, — холодно сказала Фифи.

— Ага, юная леди! — Он погрозил ей пальцем с преувеличенной игривостью. — Разве ваша мама вам не сказала, что мы с ней беседовали о том, что не стоит вам посещать бары? Поймите, это ради вашего же блага.

— Я заказала имбирный эль, только и всего, — с негодованием ответила она.

— Но ведь никто не знает, что у вас в стакане. Там может оказаться и виски, и все что угодно. Другие гости жалуются!

Она смотрела на него с возмущением: нарисованная им картина сильно отличалась от ее собственной, на которой в этом отеле Фифи была ярким центром всеобщего притяжения, Фифи в ее вызывающих всеобщее восхищение нарядах, великолепная и недосягаемая, стоящая в окружении толп восторженных поклонников… И подобострастная, но при этом враждебная, физиономия мистера Вейкера вдруг привела ее в ярость.

— Мы уезжаем из вашего отеля! — вспыхнула она. — В жизни не видела столько ограниченных людей с таким количеством предрассудков, как здесь! Все время всех критикуют, придумывают про всех ужасные вещи, а за собой присмотреть забывают! Думаю, было бы просто отлично, если бы этот отель сгорел вместе со всеми своими злыми людьми!

Грохнув стаканом о стойку, она схватила фонограф и удалилась из бара.

Портье в вестибюле тут же вскочил, чтобы ей помочь, но она покачала головой и быстро пошла по гостиной, где столкнулась с графом Боровки.

— Ах, я просто в ярости! — воскликнула она. — Никогда не видела столько старых сплетников! Только что высказала мистеру Вейкеру все, что я о них думаю!

— Кто-нибудь осмелился говорить с вами грубо?

— Ах, неважно! Мы уезжаем!

— Уезжаете? — Он вздрогнул. — Когда?

— Прямо сейчас. Я не хочу, но мама говорит, что нужно.

— А мне нужно с вами серьезно поговорить, — сказал он. — Я только что заходил к вам в номер. Принес небольшой подарок в честь нашей помолвки.

Как только она получила от него красивый портсигар с отделкой из золота и слоновой кости, на котором были выгравированы ее инициалы, к ней вернулось хорошее настроение.

— Ах, как красиво!

— А теперь прошу меня выслушать. То, что вы мне ответите, очень важно, поэтому я хочу поговорить с вами, не откладывая. Я только что получил еще одно письмо от матери. Она подобрала мне в Будапеште невесту — приятная девушка, богатая и красивая, из нашего круга, и будет счастлива заключить этот брак, но ведь я люблю вас! Я никогда не думал, что это возможно, но мое сердце принадлежит американке!

— Ну да, разумеется! — запальчиво ответила Фифи. — Тут ведь у вас девушек зовут красивыми, даже если у них всего одна красивая черта. Но если у них красивые глаза или волосы, так ноги обычно кривые, или зубы не в порядке.

— В вас нет ни изъянов, ни недостатков.

— Это так, — скромно ответила Фифи. — Правда, нос у меня великоват. Вы ведь понимаете, я же еврейка.

С легким нетерпением Боровки вернулся к своей основной теме:

— Они оказывают на меня давление, чтобы я женился. От этого зависят вопросы наследства.

— Кроме того, и лоб у меня тоже высоковат, — заметила с отсутствующим видом Фифи. — Такой высокий, что на нем видно что-то вроде морщинок. Я знала одного ужасно смешного мальчишку, который так и звал меня: «высоколобая»!

— Поэтому самое разумное для нас, — продолжал Боровки, — это немедленно пожениться. Скажу вам откровенно, тут совсем неподалеку есть американки, которые ни секунды бы не колебались!

Фифи с щелчком открыла и тут же закрыла портсигар.

— Мама с ума сойдет! — сказала она.

— Об этом я тоже подумал, — с жаром ответил он. — Ничего ей не говорите. В Швейцарии такие законы, что нам придется ждать до свадьбы неделю. А если сегодня вечером мы пересечем границу Лихтенштейна, то поженимся уже завтра утром. А после вернемся, и вы просто покажете маме золотые графские короны на вашем багаже. По моему личному мнению, она будет счастлива! Вы окажетесь уже не на ее попечении, и у вас будет ни с чем не сравнимое даже в Европе социальное положение. По моему мнению, ваша мама наверняка размышляла об этом, и наверняка говорила себе: «Ну почему эта молодежь не возьмет все в свои руки, чтобы сэкономить мои нервы и расходы из-за их свадьбы?» Думаю, ей понравится, что мы окажемся такими «крутыми»!

Он раздраженно замолчал, когда вдруг вышедшая из столовой вместе со своим пекинесом леди Каппс-Кар, к удивлению, остановилась рядом с их столиком. Графу Боровки пришлось их друг другу представить. И поскольку он не знал ни о позавчерашнем провале маркиза Кинкалоу, ни о том, что на следующее же утро его светлости пришлось везти свою раненую персону через Симплонский тоннель, он даже не подозревал, что сейчас будет.

— Я обратила внимание на мисс Шварц, — произнесла англичанка четким и выразительным голосом. — И, конечно же, обратила внимание на наряды мисс Шварц!

— Прошу вас, присаживайтесь! — сказала Фифи.

— Нет, благодарю вас. — Она повернулась к Боровки. — Любой наряд будет смотреться несколько монотонно рядом с нарядами мисс Шварц! А я вот в отелях никогда не одеваюсь со всем подобающим тщанием. Мне кажется, это такой дурной тон! Вам так не кажется?

— Я думаю, что люди всегда должны хорошо выглядеть, — побагровев, сказала Фифи.

— Естественно! Я просто хотела сказать, что считаю дурным тоном одеваться со всем подобающим тщанием, если только не находишься в гостях у своих друзей!

Она пожелала Боровки «всего доброго» и пошла дальше, выдохнув изо рта облако дыма и легкий аромат виски.

Оскорбление обожгло, словно щелчок хлыста; Фифи лишили права гордиться своим гардеробом, и она услышала все замечания, на которые раньше не обращала внимания, словно в полную силу воскресли все едва доносившиеся до нее шепотки. Так они, значит, говорили, что она наряжается лишь потому, что ей больше негде носить свои наряды? Вот почему эта Ховард считала ее вульгарной и не хотела с ней знаться!

На мгновение ее вспыхнувший гнев обратился на мать, которая ей ничего не сказала, но она тут же поняла, что мать находилась тоже в неведении.

— Она так безвкусно одета, — с трудом произнесла Фифи вслух, но внутри у нее все дрожало. — А кто она вообще такая? Я хочу знать, у нее высокий титул? Очень высокий?

— Она вдова баронета.

— А это высокий титул? — Фифи смотрела сурово. — Выше, чем графиня?

— Нет. Графиня много выше, бесконечно выше. — Он пододвинул стул поближе и принялся напряженно говорить.

Через полчаса Фифи встала; на лице у нее читалась неуверенность.

— В семь жду от вас окончательного ответа, — произнес Боровки, — а в десять буду ждать вас в машине!

Фифи кивнула. Он проводил ее к выходу из гостиной и смотрел, как она исчезла в темном зеркале в коридоре, который вел к лифту.

Когда он отвернулся, с ним заговорила сидевшая в одиночестве за кофе леди Каппс-Кар.

— Хочу с вами кое о чем поговорить. Не случалось ли вам обмолвиться мистеру Вейкеру в том духе, что в случае затруднений я буду готова дать ему гарантии по вашим счетам?

Боровки побагровел.

— Возможно, что-то подобное я и говорил, но…

— Что ж, я сказала ему правду — что я вас в глаза никогда не видела и мы знакомы всего пару недель.

— Естественно, я сослался на особу, равную мне по положению…

— Равную по положению? Что за наглость! Да настоящие титулы только в Англии и остались! Вынуждена вас просить впредь никогда моего имени не упоминать.

Он поклонился.

— Неудобства подобного рода скоро останутся для меня в прошлом.

— Что, сладили с этой вульгарной американкой?

— Прошу прощения? — чопорно переспросил он.

— Не сердитесь. Хотите виски с содовой? Я тут прихожу в кондицию, готовлюсь к встрече с Боупсом Кинкалоу, который только что телефонировал, что ковыляет обратно. И он, и его шофер, и его лакей остановились в Сиерре, и слегли там, погрузившись в ступор. Но поскольку «счастье» у него кончилось, вечером они прибудут сюда.

Тем временем наверху миссис Шварц говорила Фифи:

— Вот теперь, когда мы собрались ехать, я ужасно волнуюсь! Так здорово будет снова встретиться с Хирстами, и с миссис Белл, и с Эми, и с Марджори, и с Глэдис, и увидеть своими глазами новорожденную! Тебе тоже понравится — ты ведь уже, наверное, и забыла, как они выглядят? А ведь вы с Глэдис так дружили! И Марджори…

— Ах, мама, не говорите со мной об этом, — печальным голосом воскликнула Фифи. — Я не хочу возвращаться!

— Но нам незачем оставаться там надолго. Вот если бы Джон поступил в университет, как желал его отец, то мы, возможно, могли бы поехать в Калифорнию.

Но вся романтика жизни для Фифи заключалась в трех последних, исполненных ярких впечатлений, годах, проведенных в Европе. Она вспоминала высоких римских гвардейцев, и пожилого испанца с виллы д’Эст у озера Комо, который впервые заставил ее почувствовать свою красоту, и француза-авиатора в Сен-Рафаэле, который сбрасывал ей записки прямо в сад со своего аэроплана, и то чувство, которое она иногда испытывала, танцуя с Боровки — словно на нем были начищенные до блеска сапоги и отороченный белым мехом гусарский ментик…

Она видела множество американских кинокартин и знала, что девушки всегда выходят замуж за верных мальчиков из своих родных местечек, а после ничего не происходит.

— Я не поеду! — вслух сказала она.

Мать обернулась, держа в руках кучу одежды.

— Да что ты такое говоришь, Фифи? Думаешь, я тебя тут одну оставлю? — Фифи ничего не ответила, и она продолжала, словно подводя окончательный итог: — Ты не должна так разговаривать. Прекрати нервничать и говорить так со мной; вот тебе список покупок, поезжай и все купи! А позже сходим и выпьем чаю в кафе «Насснейгер».

Но Фифи уже приняла решение. Что ж, пусть будет Боровки, и у нее появится шанс зажить полной жизнью, пусть это и рискованно. Он может поступить на дипломатическую службу, и когда впоследствии они встретятся с леди Каппс-Кар и мисс Ховард на балу в какой-нибудь дипломатической миссии, она сможет произнести вслух то, что в этот момент казалось ей совершенно необходимым: «Ненавижу людей, которые выглядят так, словно только что с похорон вернулись!»

— Ну, беги! — продолжала мать. — И загляни в кафе, посмотри, там ли Джон, и привези его сюда, к чаю.

Фифи машинально взяла список покупок. Затем пошла к себе в комнату и написала записку Боровки, чтобы передать через консьержа по пути из отеля.

Вернувшись в гостиную, она увидела, как мать борется с туго набитым чемоданом, не желавшим закрываться, и ей стало ее ужасно жаль. Но ведь в Америке были и Эми, и Глэдис, так что Фифи взяла себя в руки.

Она вышла из номера и спустилась по лестнице, вспомнив на полпути, что из-за своей задумчивости забыла перед выходом взглянуть на себя в зеркало; к счастью, огромное зеркало висело на стене прямо у выхода из большого зала, и она перед ним остановилась.

Она была прекрасна — Фифи еще раз в этом убедилась, но теперь ей стало от этого грустно. Она задумалась, не в дурном ли вкусе платье, которое она сегодня надела? А надели бы такое импозантные мисс Ховард или леди Каппс-Кар? Ей-то оно казалось красивым, мягким и ладно скроенным, хотя цвет у него был кобальтовый — насыщенный, яркий и отливавший металлом.

А затем тишину мрачного холла нарушил внезапный звук, и Фифи замерла, затаив дыхание.

III

К одиннадцати часам мистер Вейкер уже устал, но в баре случилась, как это бывало иногда, вспышка буйного веселья, и он решил дождаться ее окончания. В душной конторе и пустынном вестибюле делать было нечего, и в салоне, где дни напролет он вел долгие беседы с одинокими англичанками и американками, тоже никого не оказалось; он вышел на улицу пройтись вокруг отеля. То ли дело было в самом этом всепоглощающем маршруте, то ли в часто бросаемых им взглядах на мерцающие окна номеров и простые, забранные решетками окна кухни ресторана, но эта прогулка всегда давала ему ощущение полного контроля над гостиничной жизнью, чувство посильной ему ответственности, словно это был корабль, а он обозревал его с юта.

Он миновал поток шума и музыки из бара, прошел мимо окна, за которым двое посыльных, сидя на койке, резались в карты за бутылкой испанского вина. Где-то наверху играл фонограф, в окне замер контур женской фигуры; затем шло тихое крыло, и он, свернув за угол, вернулся к исходной точке своего маршрута. Перед отелем, в тусклом свете фонаря над воротами, он заметил графа Боровки.

Что-то заставило его остановиться и присмотреться — что-то несообразное; Боровки, который не мог уплатить по счету, нанял лимузин с шофером! Он о чем-то подробно инструктировал водителя, и тут мистер Вейкер заметил, что на переднем сиденье покоится дорожная сумка, и тогда он вышел вперед, на свет.

— Вы решили нас покинуть, граф?

Услышав голос, Боровки вздрогнул.

— Только на одну ночь, — ответил он. — Должен встретить мать.

— Понятно…

Боровки с упреком на него посмотрел.

— Мой чемодан и шляпная коробка остались в номере, можете убедиться. Неужели вы подумали, что я решил сбежать, не уплатив по счету?

— Конечно же, нет! Желаю вам счастливого пути и надеюсь, что ваша матушка окажется в добром здравии.

Но, зайдя внутрь, он тут же отправил лакея посмотреть, на месте ли багаж, и даже дал указание тщательно взвесить чемоданы, чтобы убедиться, что они не пусты — в качестве меры предосторожности.

Затем примерно на часок прилег вздремнуть. А проснулся оттого, что ночной портье дергал его за руку, и из вестибюля шел сильный запах дыма. Прошло некоторое время, прежде чем Вейкер смог осознать, что одно крыло отеля в огне!

Отправив портье поднимать тревогу, он бросился по коридору в бар, и сквозь дым, который шел из дверного проема, разглядел горящий бильярдный стол, охваченный огнем пол и вспышки пламени, взметавшегося всякий раз, когда на полке от жара лопалась очередная бутылка с алкоголем. Торопливо удалившись от бара, повстречал полуодетых лакеев и посыльных, которые приступили к борьбе с огнем, таская емкости с водой из подвала. Портье прокричал, что пожарные уже едут. Он посадил двоих на телефоны, чтобы будить гостей, и побежал к очагу возгорания, чтобы организовать оттуда до подвала шеренгу водоносов из лакеев и посыльных; и тогда он впервые вспомнил о Фифи.

Его охватила слепая ярость: наверняка это она, с рановато проявившейся индейской жестокостью, воплотила в жизнь свою угрозу! Эх, с этим он еще разберется; еще есть законы в этих кантонах! А звон на улице тем временем давал понять, что прибыли пожарные машины, и он стал проталкиваться обратно через вестибюль, который был теперь заполнен мужчинами в одних пижамах с портфелями в руках, и дамами в неглиже, несущими шкатулки с драгоценностями и любимых собачек; с каждой минутой их становилось все больше, и шум голосов, поначалу мелодичный, тихий и сонный, достиг стаккато на фоне обычного гула вечернего приема.

Лакей позвал мистера Вейкера к телефону, но управляющий торопливо от него отмахнулся.

— Это полицейский комиссар! — не отступал лакей. — Говорит, что вы обязаны с ним переговорить!

Издав вопль, мистер Вейкер поспешил к себе в контору.

— Алло!

— Я из полицейского участка. Это управляющий отеля «Труа-Монд»?

— Да, но у нас тут пожар!

— Среди ваших гостей есть человек, называющий себя графом Боровки?

— Ну, да, такой…

— Мы сейчас его к вам привезем на опознание. Его задержали на дороге, мы получили информацию…

— Но, позвольте…

— С ним вместе задержана девушка. Мы сейчас привезем их обоих.

— Говорю же вам, тут…

Он услышал, как на том конце провода бросили трубку, и мистер Вейкер торопливо побежал обратно в вестибюль — дыма стало поменьше. Вселяющие надежду пожарные насосы работали уже пять минут, от бара остались мокрые и обугленные руины. Мистер Вейкер принялся сновать между гостями, успокаивая и убеждая; операторы на телефонах принялись вновь обзванивать номера, сообщая тем, кто не спускался вниз, что все в порядке и можно опять ложиться спать; затем, поскольку постояльцы требовали объяснений, он вновь вспомнил о Фифи, и — теперь уже по собственной воле — побежал к телефону.

Ответил встревоженный голос миссис Шварц; Фифи в номере не было. Именно в этом он и желал убедиться! Он тут же бросил трубку. Вот вам и история, и во всей ее омерзительной полноте: умышленный поджог и попытка сбежать в компании человека, которого разыскивает полиция! Настал час расплаты, и никакие американские капиталы тут не помогут! И пусть у него провалился этот сезон, но и у этой Фифи, это уж точно, вообще никогда больше не будет сезонов! Пусть отправляется в какое-нибудь исправительное заведение для девиц, где обязательная форма еще хуже, чем любой из ее нарядов!

Когда последние гости удалились на лифте наверх, в номера, и среди мокрых разрушений остались бродить лишь несколько самых любопытных, в дверях главного входа явилась еще одна процессия: человек в штатском и небольшой отряд полицейских, за которыми следовали двое. Полицейский комиссар что-то сказал, и отряд полиции расступился.

— Прошу назвать имена этих людей! Скажите, вот этот человек останавливался здесь под фамилией Боровки?

Мистер Вейкер посмотрел на него.

— Да, это он.

— Его уже год разыскивают в Италии, во Франции и в Испании. А кто эта девушка?

Ее наполовину скрывала фигура Боровки; девушка опустила голову, а лицо ее оказалось в тени. Мистер Вейкер вытянул шею и принялся ее рассматривать… Перед ним была мисс Ховард!

Волна ужаса охватила мистера Вейкера. Он изо всех сил снова вытянул шею, словно сила его изумления могла обратить ее в Фифи, или же Фифи могла проявиться от его взгляда под этой оболочкой. Но все было напрасно, потому что Фифи была далеко отсюда. В тот момент она стояла перед кафе, помогая спотыкавшемуся и не желавшему этого Джону Шварцу забраться в такси.

— Да говорю же тебе, никаких «я еще немножко»! Мама сказала, чтобы ты отправлялся домой немедленно!

IV

Свое заточение граф Боровки воспринял даже с некоторой благосклонностью; ему довольно долго приходилось всеми правдами и неправдами изыскивать себе средства к существованию, а тут вдруг наступило облегчение, и все его время теперь подчинялось внешнему распорядку. Негодовал он лишь из-за недостатка общения с внешним миром, и очень обрадовался, когда на четвертый день его заключения его провели на свидание с леди Каппс-Кар.

— В конце концов, — сказала она, — мужчины это мужчины, а друзья остаются друзьями, что бы там ни стряслось. К счастью, наш здешний консул — друг моего отца, а то бы мне никто не разрешил вас навестить. Я даже попробовала устроить, чтобы вас выпустили под залог, и рассказала ему, что вы год проучились в Оксфорде и в совершенстве владеете английским, но эти скоты меня не послушали!

— Боюсь, что все без толку, — печально произнес граф Боровки. — Когда они тут закончат с допросами, меня ждет бесплатный тур по Европе.

— Но это еще не самое возмутительное! — продолжила она. — Эти идиоты вышвырнули нас с Боупсом из «Труа-Монд», а их власти пытаются заставить нас покинуть город!

— За что?

— Пытаются повесить на нас всю вину за этот скучный пожарчик!

— Так это вы устроили?

— Мы подпалили немного бренди, потому что захотелось жареной картошки на спирту, а бармен пошел спать и бросил нас там одних! Но эта свинья — вы бы его только послушали! — говорит так, словно мы вообще явились сюда с единственной целью взять и сжечь всех прямо в кроватях! Вся эта история возмутительна, а Боупс просто в ярости! Он сказал, что больше никогда туда не приедет! Я сходила в консульство, и они согласились, что все это сплошной стыд, и они отбили депешу в министерство иностранных дел, а еще я позвонила по телефону в Берн сэру Георгу Манреди, с которым мы большие друзья!

Боровки на какое-то время задумался.

— Если бы я только мог родиться заново, — медленно проговорил он, — я, без всякого сомнения, выбрал бы для этого Англию!

— А я бы где угодно, кроме Америки! Кстати, Тейлоры уже не будут представлять мисс Ховард ко двору — газеты самым постыдным образом обыграли все это дело…

— Все никак не могу понять, что же вселило в Фифи подозрения? — сказал Боровки.

— Так это мисс Шварц проболталась?

— Да. Я был уверен, что уговорил ее ехать со мной, и точно знал, что если она не поедет, то, стоит мне лишь пальцами щелкнуть, и поедет другая… А Фифи в тот день сходила к ювелиру и узнала, что я заплатил за портсигар стодолларовой банкнотой, которую позаимствовал с шифоньера у ее матери. И отправилась прямиком в полицию!

— Даже не поговорив для начала с вами? Ах, в конце концов, мужчины это мужчины…

— Хотел бы я знать, что вселило в нее подозрения, почему она затеяла проверку, почему на меня ополчилась?

В тот самый момент Фифи, сидя на высоком табурете в баре парижского отеля и попивая лимонад, как раз отвечала на этот вопрос проявившему сочувственное любопытство бармену.

— Я стояла в коридоре и смотрелась в зеркало, — рассказывала она, — и услышала, что он сказал английской леди — ну, той, которая подожгла отель. Я услышала, как он сказал: «Эх, единственное, чего я боюсь, — что со временем она будет выглядеть, как ее мамаша!» — и голос Фифи зазвенел от негодования. — Ну, вы ведь мою маму видели, правда?

— Да, чудесная женщина!

— И после этого мне стало ясно, что с ним что-то не так, и тогда я подумала, а сколько же он заплатил за портсигар? И пошла выяснять. А уж там мне показали банкноту, которой он расплатился!

— Теперь собираетесь в Америку? — спросил бармен.

Фифи опустошила свой бокал; утонувшая в сахарном осадке на дне соломинка булькнула.

— Нам надо вернуться, чтобы дать показания, так что еще несколько месяцев тут пробудем. — Она встала. — Ну, до свидания! Мне пора на примерку.

Они ее не догнали — нет, на этот раз у них ничего не вышло! Фурии от нее отстали, остановившись где-то позади, громко скрежеща зубами. Но времени у них еще было сколько угодно.

И все же, пока Фифи, чуть покачиваясь, прошла по вестибюлю — и на лице у нее читалась кротость новых надежд, а под нарядом угадывалось красивое тело — и вышла на улицу, вся в предвкушении исполнения желания, думая, что просто идет к кутюрье — у самой старой и самой опытной Фурии возникло определенное сомнение в том, что им вообще когда-либо удастся ее поймать.

Чистый лист

I

Настал первый теплый день; впервые в этом году в ресторане в Булонском лесу выставили столики на улицу. С каштанов косо падали цветки, дерзко атакуя масло и вино; Джулия Росс даже съела несколько штук с хлебом, прислушиваясь к плеску крупных золотых рыбок в пруду и шуму воробьев за соседним опустевшим столиком. Все вновь оказались на виду: и официанты с деловыми лицами, и недоверчивые большеглазые француженки на высоких каблуках, и сидевший прямо перед ней Фил Хофман, поднимавший вилку так осторожно, словно на ней было наколото его сердце, — и даже исключительно красивый мужчина, только что вышедший на террасу.

… багряный полдень дышит легкой силой,

и каждый нераскрывшийся бутон

овеян влагою со всех сторон…

Джулия внутри затрепетала; но она держала себя в руках; она не вскочила и не закричала: «Ах, ах, ах! Что за чудо!», и не стала толкать метрдотеля в пруд с лилиями. Она, хорошо воспитанная женщина двадцати одного года от роду, просто сидела и трепетала.

Фил встал, держа в руках салфетку.

— Привет, Дик!

— Привет, Фил!

Это был тот самый красивый мужчина; Фил отошел от столика на несколько шагов и стал с ним беседовать.

— …встретил в Испании Картера с Китти…

— …«Бремен» был переполнен…

— …так что я хотел…

Фил сел обратно за столик, а мужчина пошел дальше за метрдотелем.

— Кто это? — спросила она.

— Мой приятель, Дик Рэгленд.

— Я в жизни еще не видела такого красавца!

— Да, он красив, — без всякого воодушевления согласился Фил.

— Красив?! Да он — архангел, он — прямо-таки пума, он — просто кексик! Почему ты меня с ним не познакомил?

— Потому что в Париже не найти американца с репутацией хуже, чем у него!

— Чушь! Должно быть, его оклеветали! Это грязная ложь, которую разносят ревнивые мужья, чьи жены бросают на него взгляды! Такой человек способен лишь поднимать на врага отряды кавалерии и спасать утопающих детишек!

— Но факт остается фактом — его нигде не принимают, и не по одной, а по целой тысяче причин!

— И что это за причины?

— Самые разные! Пьянство, женщины, судебные дела, скандалы, сбил кого-то насмерть автомобилем, лень, никчемность…

— Не верю ни одному твоему слову! — уверенным тоном заявила Джулия. — Могу поклясться — он ужасно симпатичный! И ты сам так считаешь — я видела, как ты с ним разговаривал!

— Да, — неохотно признался Фил. — Как и у большинства алкоголиков, у него есть определенный шарм. Эх, устраивал бы он свои дебоши где-нибудь подальше от людей! Но едва кто-нибудь захочет принять участие в его судьбе и начинает о нем хлопотать, как он тут же выливает суп на спину хозяйке, бросается с поцелуями к горничной и засыпает в собачьей конуре с какой-нибудь дебютанткой! Слишком уж часто он себе позволяет подобное! Он умудрился дискредитировать себя практически везде, и нет уже никого, кто не знает, что это за человек…

— Кроме меня! — сказала Джулия.

О, да — Джулия была одна такая! Она была чуть слишком хороша для любого, и иногда даже жалела о том, что ей столь много было дано. Ведь за все, что дополняет красоту, полагается платить — другими словами, те качества, которые обычно служат заменой красоте, лишь обременяют, когда всего лишь дополняют красоту. Сияющие карие глаза Джулии вполне обошлись бы и без сверкавшего в них блеска пытливого ума; неукротимое чувство юмора лишь отвлекало от созерцания нежных очертаний ее губ, а расслабленная мягкая манера держаться лишь подчеркнула бы прелесть ее фигуры — но она и сидя, и стоя, всегда держала спину идеально ровно, благодаря воспитанию строгого отца.

Ей несколько раз встречались столь же совершенные юноши, приносившие ей дары, но все они и так обладали цельностью, исключавшей дальнейшее их совершенствование. Вместе с тем она обнаружила, что мужчин высокого полета в юности всегда отличают острые углы и неровные кромки, а сама она была еще слишком юна, чтобы с этим смириться. Вот, например, перед ней сидит этот насмешливый юный эгоист Фил Хофман, который явно вскоре превратится в блестящего адвоката и который буквально погнался за ней по пятам аж до самого Парижа! Он нравился ей ничуть не меньше, чем любой другой человек, но, как и подобало сыну шефа полиции, он был о себе слишком уж высокого мнения!

— Вечером я уезжаю в Лондон, и в среду отплываю домой, — сказал он. — А ты останешься в Европе до конца лета, и каждые две недели кто-то новый станет приседать тебе на уши со своими чувствами!

— Вот когда за такие слова тебя призовут к ответу, тогда и ты начнешь вписываться в мою картину мира! — заметила Джулия. — А пока, чтобы уравнять счет, познакомь-ка меня с этим Рэглендом!

— Но ведь это — мои последние часы! — взмолился он.

— Я и так дала тебе целых три дня, чтобы ты придумал какой-нибудь свежий подход! Прояви свое воспитание! Пригласи знакомого на чашку кофе!

Когда к ним присоединился мистер Дик Рэгленд, Джулия удовлетворенно вздохнула. Дик был загорелым блондином с прекрасной фигурой, а лицо его, казалось, светилось изнутри. Голос у него был негромкий, но глубокий; он всегда как бы чуть дрожал, и в нем словно звучало беспечное отчаяние; взгляд его заставил Джулию почувствовать себя привлекательной. Полчаса среди ароматов фиалок, подснежников, незабудок и анютиных глазок они обменивались любезностями, и интерес Джулии лишь возрос. Она даже обрадовалась, когда Фил произнес:

— Мне надо еще оформить английскую визу. Так что, юные птенчики, я вынужден оставить вас наедине, пусть это и неблагоразумно. Если хочешь меня проводить, приезжай к пяти на вокзал Сен-Лазар, ладно?

Он посмотрел на Джулию, надеясь, что она сейчас скажет: «А я пойду с тобой!» Она отлично знала, что не стоило ей оставаться один на один с этим человеком, но он сумел ее рассмешить, а ей последнее время нечасто доводилось смеяться, поэтому она сказала:

— Я еще ненадолго задержусь; тут такая хорошая и бодрая атмосфера!

Когда Фил ушел, Дик Рэгленд предложил заказать «фин шампань».

— Я слышала, у вас ужасная репутация? — внезапно спросила Джулия.

— Жуткая! Меня уже никуда не приглашают. Хотите, я сейчас приклею усы для конспирации?

— Как странно… — продолжила она. — Разве вы не понимаете, что сами лишаете себя поддержки? Да будет вам известно, что Фил, прежде чем вас представить, счел необходимым предупредить меня о вашей репутации! И я вполне могла бы попросить вас мне не представляться!

— А почему же не попросили?

— Мне показалось, что вы такой красивый, и все это очень грустно…

Его лицо не изменилось; Джулия поняла, что он столь часто слышал это замечание, что оно его уже нисколько не трогало.

— Но это, конечно, не мое дело! — торопливо добавила она.

Она не сознавала, что его статус «изгоя» лишь добавлял ему привлекательности в ее глазах, и не потому, что ей импонировал беспутный образ жизни — она никогда не видела этого своими глазами, и для нее это было просто абстракцией, — а потому, что в результате этой жизни он оказался в одиночестве. Некий атавизм характера заставил ее устремиться к появившемуся в племени чужаку — существу из мира, где жили иначе, сулившему нечто непознанное, обещавшему приключения.

— Вам я, пожалуй, могу сказать: я собираюсь навсегда бросить пить пятого июня, когда мне исполнится двадцать восемь лет, — вдруг произнес он. — Пьянство мне больше не приносит радости. Очевидно, я — один из тех, кому пить противопоказано!

— Вы уверены, что сможете бросить?

— Я всегда выполняю свои обещания. Я хочу вернуться в Нью-Йорк и устроиться на работу.

— Вы даже представить себе не можете, как я рада. Сама удивляюсь! — вырвалось у нее, но она решила: ничего страшного.

— Еще «фин шампань»? — предложил Дик. — И радости прибавится!

— Вы так и будете продолжать до самого дня рождения?

— Скорее всего. А в мой день рождения я буду плыть по океану на «Олимпике».

— Я тоже на нем плыву! — воскликнула она.

— Вот тогда и увидите мгновенное превращение; я выступлю с этим номером на корабельном концерте!

Стали убирать столики. Джулия знала, что ей пора идти, но разве могла она оставить его сидеть в одиночестве, наедине с грустью, прятавшейся за его улыбкой? Она решила, что должна проявить участие и поддержать в нем решимость.

— Расскажите мне, почему вы пьете? Видимо, есть какая-то причина — может, вы и сами не знаете?

— Как же! Я отлично знаю, с чего все началось!

За рассказом миновал еще час. В семнадцать лет он отправился на войну, а когда вернулся, то жизнь принстонского студента в черной шапочке показалась ему пресной. Он перешел в «Бостонский технический», затем уехал за границу и поступил в «Школу изящных искусств»; там все и началось.

— Когда у меня появились деньги, я обнаружил: выпив, я раскрепощаюсь, как ирландец, и у меня появляется способность нравиться людям; вот это и вскружило мне голову. Я стал больше пить, чтобы поддерживать эффект, чтобы все считали меня отличным парнем. Я много раз попадал в истории, поссорился с большинством своих друзей, затем связался с одной безумной компанией, и какое-то время с ними гулял, как ирландец. Но я был склонен считать себя выше их, и стал иногда задумываться — а что я, собственно, делаю с этими людьми? Им это не очень-то нравилось. А когда такси, в котором я ехал, сбило человека, меня арестовали. Я был ни при чем, все дело было во взятке, но этот случай попал в газеты, и когда меня освободили, все продолжали думать, что того человека сбил я. Так что за последние пять лет моя репутация стала такой, что матушки с дочками стараются побыстрее съехать из гостиницы, если вдруг в ней останавливаюсь я!

Недалеко от них засуетился беспокойный официант, и она взглянула на часы.

— Боже мой, ведь Фил уезжает в пять! Мы весь день тут просидели!

Они поспешно отправились на вокзал Сен-Лазар, и он спросил:

— Вы позволите мне увидеться с вами еще раз? Или лучше не надо?

В ответ она посмотрела на него таким же долгим взглядом. Не было заметно никаких следов беспорядочной жизни: лицо было румяное, спина прямая.

— Не бойтесь. До завтрака я всегда в полном порядке! — прибавил он, словно больной.

— А я и не боюсь! — рассмеялась она. — Давайте позавтракаем послезавтра.

Они торопливо взбежали по лестнице в здание вокзала Сен-Лазар, но поезд «Золотая стрела» тронулся прямо у них на глазах и отправился к Ла-Маншу. Джулия исполнилась раскаяния: ведь Фил проделал столь долгий путь…

В качестве искупления она отправилась к себе — она жила в квартире с теткой — и села писать Филу письмо, но ей мешали мысли о Дике Рэгленде. К утру впечатление, которое он на нее произвел, несколько сгладилось, и она решила ему написать, что не сможет с ним увидеться. Но это был такой пустяк, и к тому же она сама была бы не против… Так до половины первого назначенного дня она его и прождала.

Тетке Джулия ничего не сказала, потому что та завтракала с друзьями и могла случайно упомянуть его имя за столом; ей впервые приходилось встречаться с мужчиной, чье имя нельзя было даже упоминать! Он опаздывал, и она ждала его в холле, прислушиваясь к эху беседы, доносившейся из столовой. Услышав в час дня звонок, она открыла дверь.

За дверью стоял мужчина, которого, как ей показалось, она никогда раньше не видела. У него было мертвенно-бледное, плохо выбритое лицо, на макушке торчала помятая мягкая шляпа, воротничок сорочки был несвеж, галстука видно не было — торчал только его кусок, обмотанный вокруг шеи. Но в тот момент, когда она все же признала в этой фигуре Дика Рэгленда, она заметила, что изменилось кое-что еще, полностью затмив все остальное: у него было совершенно иное выражение лица! Это было не лицо, а сплошная презрительная усмешка: остекленевшие глаза почти закрывались, из-под губ с обвисшими уголками торчали зубы, подбородок дрожал, словно бутафорский, из которого вытек парафин; это лицо одновременно и выражало, и вызывало отвращение.

— Приве-е-е-т… — пробормотал он.

На мгновение она от него отшатнулась; затем, услышав, что в столовой вдруг воцарилась тишина — все затихли, потому что из холла до них не донеслось ни звука, — она вытолкнула его за порог, шагнула вслед за ним на лестницу и закрыла дверь.

— Ах-х-х! — с ужасом выдохнула она.

— Со вчерашнего дня не был дома… Влип в историю на вечеринке у…

С отвращением она взяла его за руку, развернула и повела вниз по лестнице, мимо жены консьержа, которая с любопытством поглядела на них из-за стекла будки. Они вышли на залитую ярким солнцем улицу Гинемер.

На фоне по-весеннему свежего Люксембургского сада он выглядел еще более гротескно. Она испугалась; в отчаянии посмотрела туда-сюда, нет ли где свободного такси, — но единственная машина, свернувшая с улицы Вожирар, так и не остановилась.

— Куда пойдем есть? — спросил он.

— Вы не в том состоянии, когда можно где-то появляться! Вы что, сами не понимаете? Вам надо домой, спать!

— Я в порядке! Немного выпью — и все будет отлично!

Проезжавшее мимо такси притормозило, повинуясь ее жесту.

— Поезжайте домой и ложитесь спать. Вы сейчас не в состоянии куда-нибудь идти.

Когда он смог сфокусировать на ней свой взгляд и понять, что перед ним — нечто свежее, новое и прекрасное, не имеющее ничего общего с туманным и беспокойным миром, в котором он провел последние несколько часов, в его голове вдруг забрезжил слабый луч здравого смысла. Она увидела, как искривились в благоговейном страхе его губы, и заметила, что он пытается встать ровно, не шатаясь. Открылась дверь такси.

— Возможно, вы правы. Прошу прощения.

— Куда вам ехать?

Он назвал адрес и забился в угол сиденья, а на лице было написано, как тяжело ему сейчас вновь вернуться к реальности. Джулия закрыла дверь машины.

Когда такси отъехало, она торопливо перешла на другую сторону улицы и направилась в Люксембургский сад — так, словно кто-то ее преследовал.

II

Так получилось, что совершенно случайно она сама взяла трубку телефона, когда он позвонил в семь вечера того же дня. Его голос звучал напряженно и дрожал.

— Я понимаю, что нет никакого смысла просить у вас прощения за сегодняшнее утро. Я не соображал, что делаю, но это не может служить мне оправданием! Если вы позволите мне увидеться с вами завтра, хотя бы на минутку, я бы хотел лично принести вам свои извинения за свое ужасное…

— Завтра я занята.

— Хорошо. Тогда, может быть, в пятницу? Или в любой другой день?

— Прошу прощения, но я очень занята всю эту неделю!

— Хотите сказать, что вообще никогда больше не хотите меня видеть?

— Мистер Рэгленд, я не вижу никакого смысла продолжать наше знакомство. Честно говоря, вы несколько перестарались сегодня утром. Мне очень жаль. Надеюсь, что сейчас вам уже лучше. Всего доброго.

И она выбросила его из головы. Ей и в голову не пришло, что его репутация была как-то связана с подобными спектаклями — ведь пьяницей в ее понимании был тот, кто засиживался допоздна, попивая шампанское да еще, может быть, с песнями возвращался домой глубоко за полночь. А тут такое, да посреди дня — это было для нее что-то новенькое… С Джулии было достаточно!

Между тем были и другие мужчины, с которыми она завтракала в ресторане «У Сиро» и танцевала в Булонском лесу. Фил Хоффман прислал из Америки укоризненное письмо. И Фил стал нравиться ей еще больше, потому что он оказался совершенно прав! Прошло две недели, и она бы совсем позабыла о Дике Рэгленде, если бы несколько раз не услышала его имя в разговорах; все говорили о нем с презрением. Очевидно, он и раньше позволял себе подобные вещи.

За неделю до отплытия она случайно с ним встретилась в отделе бронирования «Уайт Стар Лайн». Он был все так же красив — она едва поверила своим глазам. Он стоял у стола, облокотившись на него локтем и держа спину идеально ровно; желтые перчатки были столь же безупречны, как и его ясные чистые глаза. Он излучал силу и доброжелательность, и произвел сильное впечатление на клерка, который обслуживал его с завороженным почтением. Сидевшие у него за спиной стенографистки оторвались от работы и обменялись взглядами. Затем он заметил Джулию; она кивнула, а он приподнял шляпу; по его лицу пробежала быстрая тень.

Они достаточно долго простояли вместе у стола, и молчание стало гнетущим.

— Как долго, не правда ли? — произнесла она.

— Да, — отрывисто сказал он и добавил: — Вы едете на «Олимпике»?

— Да, конечно!

— А я решил, что вы, наверное, передумали…

— Конечно же, нет! — холодно сказала она.

— Я и сам хотел изменить свои планы. Собственно, я тут именно по этой причине.

— Но это же смешно!

— Вы не испытываете отвращения, глядя на меня? Вас не одолеет морская болезнь, если мы случайно встретимся на палубе?

Она улыбнулась. Он поспешил воспользоваться моментом:

— А я изменился в лучшую сторону с момента нашей последней встречи!

— Я не хочу об этом разговаривать.

— Ладно; тогда скажу, что вы изменились в лучшую сторону! Я никогда еще не видел такого чудесного костюма!

Это прозвучало бесцеремонно, но она просияла от этого комплимента.

— Не примете ли вы приглашения выпить со мной чашечку кофе? Давайте сходим в кафе — тут недалеко? Чтобы просто восстановить силы после этого испытания?

Разве можно быть такой слабой? Разве можно с ним так разговаривать, позволять ему делать какие-то предложения? Она чувствовала себя словно под гипнозом змеиного взгляда.

— Боюсь, сегодня не получится. — В его лице появилось что-то робкое и ранимое, затронувшее какую-то струнку у нее внутри. — Ну да ладно, пойдемте! — И она сама была поражена тем, что только что у нее вырвалось!

Они сидели за залитым солнцем столиком на тротуаре, и ничто не напоминало о том ужасном дне две недели назад. Доктор Джекил и мистер Хайд! Он был любезен, он был очарователен и легок. В его обществе она чувствовала себя такой привлекательной! В нем не осталось ни капли былой самоуверенности.

— Вы бросили пить? — спросила она.

— До пятого — нет!

— Ах!

— Пока я не сказал себе «Стоп!» — нет. А вот после этого — брошу.

Когда Джулия собралась уходить, она отрицательно покачала головой в ответ на его предложение встретиться еще раз.

— Увидимся на корабле. После вашего двадцативосьмилетия.

— Хорошо. И вот что я вам скажу: это еще небольшая расплата за то непростительное преступление, которое я совершил по отношению к единственной женщине, которая мне нравится!

Она увидела его в первый же день плавания, и у нее сердце в пятки ушло, когда она, наконец, поняла, как сильно она его хочет. Неважно, что было у него в прошлом, неважно, что он совершил. Разумеется, это не значило, что она вообще когда-нибудь ему об этом скажет. Это значило, что он действовал на нее на каком-то химическом уровне, и гораздо сильнее, чем другие мужчины; все остальные рядом с ним смотрелись крайне бледно.

На корабле он пользовался популярностью. Ей рассказали, что он устраивает вечеринку в честь своего двадцать восьмого дня рождения. Джулию он не пригласил; когда они встречались, то вежливо беседовали — и ничего больше.

На следующее утро после пятого числа она увидела, как он без сил распластался на палубном шезлонге; лицо его было бледным. На лбу и вокруг глаз появились морщины; он потянулся за чашкой с бульоном, и она заметила, как дрожит его рука. Он пролежал там до самого вечера, ему было плохо, и выглядел он жалким. Проходя мимо него в третий раз, Джулия почувствовала неодолимое желание заговорить:

— Ну что, началась новая эра?

Он попытался привстать, но она жестом показала, что не стоит, и сама присела на стоявший рядом стул.

— Вы выглядите утомленным.

— Просто нервы пошаливают. Впервые за пять лет я целый день не пил!

— Скоро будет легче.

— Знаю, — угрюмо сказал он.

— Не падайте духом.

— Не буду.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? Хотите, снотворное принесу?

— Терпеть не могу снотворное! — очень резко сказал он. — Простите, я хотел сказать: нет, спасибо!

Джулия встала.

— Мне кажется, вам будет лучше, если я оставлю вас в покое. Завтра все будет хорошо.

— Не уходите, если я вам не надоел.

Джулия опять села.

— Спойте мне — вы умеете петь?

— А что вам спеть?

— Что-нибудь грустное… Какой-нибудь блюз.

Она стала негромко и нежно петь ему «Вот как кончается сказка» Либби Холман.

— Хорошая песня. Спойте еще что-нибудь! Или эту же…

— Хорошо. Если хотите, я буду вам петь хоть целый день!

III

На следующий день после прибытия в Нью-Йорк он позвонил ей по телефону.

— Я так по тебе соскучился! — сказал он. — А ты по мне скучала?

— Боюсь, что да! — неохотно призналась она.

— Сильно?

— Довольно сильно. Тебе лучше?

— Уже все в порядке. Я просто слегка нервничаю. Завтра выхожу на работу. Когда мы увидимся?

— Когда захочешь.

— Тогда сегодня вечером. И еще… Повтори-ка!

— Что?

— Что ты боишься, что по мне скучала!

— Боюсь, что скучала! — покорно повторила Джулия.

— Скучала по мне! — добавил он.

— Боюсь, что я скучала по тебе!

— Ладно. Когда ты это говоришь, слова звучат, как музыка!

— До свидания, Дик!

— До свидания, милая моя Джулия!

В Нью-Йорке она задержалась на два месяца вместо двух недель, которые собиралась там провести, — потому что он ее не отпускал. Теперь днем вместо пьянства у него была работа, а после этого ему было необходимо видеть Джулию.

Иногда — когда он звонил и говорил, что слишком устал, чтобы куда-нибудь идти после театра, — она ревновала его к его работе. Без выпивки ночная жизнь значила для него даже меньше, чем ничего, — это было даром потраченное и бездарно проведенное время. А на Джулию, которая никогда не пила, ночная жизнь сама по себе действовала как стимулятор — вся эта музыка, парад мод, и то, какой красивой парой они смотрелись, когда танцевали. Поначалу они иногда виделись с Филом Хофманом; Джулия обратила внимание, что сложившаяся ситуация ему не по душе; потом они перестали с ним видеться.

Произошло несколько неприятных инцидентов. К Джулии явилась старая школьная подружка, Эстер Кэри, чтобы поведать о репутации Дика Рэгленда. Вместо того, чтобы обидеться, Джулия познакомила ее с Диком и получила удовольствие от легкости, с которой Эстер изменила свое мнение. Были и другие, мелкие и досадные, эпизоды, но к счастью, все свои скверные поступки Дик совершил в Париже, и за океаном они воспринимались как нечто из иной реальности. Теперь они испытывали друг к другу глубокие чувства — из памяти Джулии понемногу изгладилось воспоминание о том ужасном утре, — но ей все же хотелось полной уверенности.

— Через полгода, если все и дальше так пойдет, мы объявим о помолвке. А еще через полгода мы поженимся.

— Но это так долго! — посетовал он.

— А что, разве не было тех пяти лет? — ответила Джулия. — Я всем своим сердцем и разумом верю тебе, но что-то мне говорит: «Не торопись!» Помни: ведь я принимаю решение от имени будущих детей!

Ах, эти пять лет — так бездарно потраченных, словно их и не было!

В августе Джулия уехала на два месяца в Калифорнию повидаться с родней. Ей хотелось знать, как Дик будет жить в одиночестве. Они писали друг другу каждый день; его письма были то веселыми, то грустными, то усталыми, то бодрыми. Работа у него ладилась. Увидев, что он приходит в себя, его дядя по-настоящему в него поверил; но ему все время не хватало его Джулии. И когда в его письмах периодически стали появляться нотки отчаяния, Джулия решила сократить свой визит и вернулась в Нью-Йорк на неделю раньше, чем планировала.

— Слава богу, ты приехала! — воскликнул он, когда они, взявшись за руки, вместе вышли из здания Центрального вокзала. — Мне было так тяжело! Последнее время я несколько раз чуть не ударился в запой — я все время думал о тебе, а ты была так далеко!

— Милый, милый… Ты такой усталый и бледный… Ты слишком много работаешь!

— Нет. Но жизнь в одиночестве такая пресная! Когда я ложусь спать, в голове у меня кружится одно и то же… Давай поскорее поженимся!

— Не знаю… Посмотрим… Теперь твоя Джулия рядом, и у тебя больше нет никаких проблем!

Прошла неделя, и депрессия Дика усилилась. Когда ему становилось грустно, Джулия его нянчила, прижимая его красивую голову к своей груди, хотя ей больше нравилось, когда он вел себя уверенно, вселял в нее бодрость, смешил ее, и она ощущала заботу и защиту. Она сняла квартиру на пару с подругой и записалась на курсы по биологии и ведению домашнего хозяйства при Колумбийском университете. Осенью они стали вместе ходить смотреть футбол и новые постановки в театрах, гуляли по первому снегу в Центральном парке, а долгие вечера среди недели проводили, сидя рядышком у камина. Время шло, и обоим уже не терпелось пожениться. Под Рождество у дверей ее квартиры появился нежданный гость — Фил Хофман. Они не виделись уже несколько месяцев. Нью-Йорк, отличающийся тем, что здесь имеется множество идущих строго параллельно дорог, не способствует случайным встречам даже близких друзей, а уж когда отношения становятся натянутыми, то нет ничего проще, чем этих встреч избегать.

Теперь они стали друг для друга чужими. Фил относился к Дику со скепсисом, поэтому автоматически превратился для нее во врага; с другой стороны, она заметила, что Фил изменился в лучшую сторону. В нем сгладились многие острые углы. Он теперь служил помощником прокурора округа и уверенно двигался вверх по карьерной лестнице.

— Итак, ты собралась замуж за Дика, — сказал он. — И когда?

— Скоро. Когда мама приедет на восток.

Он многозначительно покачал головой.

— Джулия, не выходи за Дика! Ревность здесь ни при чем — я умею проигрывать, но ведь ужасно, когда такая красавица, как ты, ныряет с закрытыми глазами в реку, где дно — сплошь из острых камней! С чего ты решила, что реки — или люди — меняются? Они просто иногда пересыхают или начинают течь по параллельному руслу, но я еще никогда не видел, чтобы хоть кто-то изменил свою сущность!

— Дик изменился.

— Может быть. Но не слишком ли многое зависит от этого «может»? Если бы он был некрасив, но нравился бы тебе, я бы сказал — ну что ж, вперед; может, я и неправ! Но мне, черт возьми, совершенно ясно, что тебя просто заворожили его красивое лицо и превосходные манеры!

— Ты его не знаешь, — ответила верная Джулия. — Со мной он совсем другой. Ты не знаешь, какой он мягкий и отзывчивый. А ты сейчас ведешь себя как злой и мелочный тип!

— Н-да. — Фил ненадолго задумался. — Я, пожалуй, загляну к тебе через несколько дней. А может, поговорю с Диком.

— Оставь Дика в покое! — воскликнула она. — Ему хватает забот и без твоих нравоучений! Если бы ты был ему другом, то попытался бы ему помочь вместо того, чтобы прийти сюда и наговаривать на него у него за спиной!

— Я, в первую очередь, твой друг!

— А мы с Диком теперь — одно целое!

Три дня спустя к ней пришел Дик; в это время он обычно бывал на работе.

— Я пришел к тебе не по своей воле, — беспечно сказал он, — а потому, что Фил Хофман угрожает мне разоблачением!

На сердце у нее словно лег тяжелый камень.

«Неужели он сдался? — подумала она. — Он снова пьет?»

— Речь пойдет об одной девушке. Ты меня с ней познакомила прошлым летом и сказала, чтобы я вел себя по отношению к ней как можно более любезно… Я про Эстер Кэри!

Ее сердце ухнуло прямо в лоно и медленно там забилось.

— Когда ты уехала в Калифорнию, мне стало очень одиноко. Мы встретились с ней случайно. Я ей в тот день очень понравился, и какое-то время мы с ней довольно часто виделись. Затем ты вернулась, и я с ней порвал. Это оказалось труднее, чем я думал; я и не подозревал, что она мной так сильно увлеклась!

— Ясно, — умирающий голос выдал, как она была ошеломлена.

— Попробуй меня понять! Эти ужасные одинокие вечера… Если бы не Эстер, я бы опять начал пить! Я ее никогда не любил — я никого никогда кроме тебя не любил, — но мне нужен был кто-нибудь, кому я нравлюсь…

Он обнял ее, но ее словно пронзило холодом — и он отшатнулся.

— В таком случае любая бы подошла, — медленно произнесла Джулия. — Неважно ведь, кто именно?

— Нет! — воскликнул он.

— Я уехала надолго лишь для того, чтобы ты смог снова встать на ноги, чтобы ты смог опять себя уважать!

— Джулия, я люблю только тебя!

— Но тебе может помочь любая женщина. Так что на самом деле тебе не нужна именно я, верно?

Он бросил на нее ранимый взгляд — Джулия уже не впервые замечала у него это выражение; она присела на подлокотник кресла и провела рукой по его щеке.

— И что ты мне предлагаешь? — спросила она. — Я думала, что ты сможешь накопить сил, потому что преодолеешь свои слабости! И что я получила?

— Все, что у меня есть!

Она покачала головой.

— То есть ничего! Одна красивая внешность — но этого в избытке и у метрдотеля из ресторана, где мы вчера ужинали!

Разговор продолжался два дня, и они так ничего и не решили. Временами она прижималась к нему, чтобы поцеловать любимые губы, но она знала — ее руки сейчас хватаются за соломинку.

— Мне нужно уехать; у тебя будет время все обдумать, — сказал он с отчаянием. — Я не знаю, как мне без тебя жить, но я понимаю, что ты не сможешь выйти замуж за того, кому не доверяешь и кому не веришь! Дядя отправляет меня по делу в Лондон …

На причале в сумерках в вечер его отъезда было грустно. Не рыдала она лишь потому, что понимала: ее сила ее не покидает; ее сила останется с ней и без него. И все же, глядя на то, как туманный свет падает на безупречный лоб и подбородок, как все вокруг поворачивают головы, глядя на него, и провожают его взглядами, ее охватывала ужасающая пустота, и хотелось сказать: «Милый, это все ерунда… Давай попробуем, вместе…».

Попробуем что? Очень по-человечески бросать жребий, чтобы выпало либо поражение, либо победа, но вступать в отчаянную игру, балансируя между нормальной жизнью и катастрофой…

— Ах, Дик, веди себя хорошо, наберись сил и возвращайся ко мне! Поменяйся, Дик… Поменяйся!

— До свидания, Джулия… До свидания!

В последний раз она увидела его стоящим на палубе; он закурил, и отброшенный спичкой свет резко очертил его профиль, словно на драгоценной камее.

IV

И в начале, и в конце рядом с ней суждено было оказаться Филу Хофману. Новость принес ей именно он, и постарался сделать это как можно деликатнее. Именно он явился к ней в половине девятого и осторожно выбросил утреннюю газету за дверь. Дик Рэгленд пропал в море.

Переждав первую бурную вспышку горя, он специально стал разговаривать с ней чуть жестче, чем требовалось:

— Он хорошо себя знал! Его воля иссякла; ему больше не хотелось жить. И чтобы доказать тебе, Джулия, что тебе не в чем себя винить, я тебе кое-что расскажу. Уже четыре месяца — с тех самых пор, как ты уехала в Калифорнию — он почти не появлялся на работе. Не уволили его лишь благодаря дяде; и в Лондон его отослали ради какой-то ерунды. Он окончательно сдался после того, как у него прошел первый порыв энтузиазма.

Она резко на него взглянула.

— Но ведь он не пил, правда? Он ведь не пил?

Фил колебался лишь долю секунды.

— Нет, он не пил; слово свое он сдержал… Он его не нарушил!

— Вот! — сказала она. — Он сдержал обещание и лишил себя жизни, выполняя его!

Фил молчал, чувствуя себя неловко.

— Он сделал то, что обещал, и сердце его при этом разбилось! — всхлипывая, продолжала она. — Ах, и почему жизнь временами так жестока? Жестока… и никогда никого не прощает! Он был таким смелым… Он умер, но слово свое он сдержал!

Фил был рад, что выбросил газету, в которой был рассказ о том, как весело Дик провел свой последний вечер в баре, и Фил знал, что за последние месяцы Дик весело провел не только этот вечер. Он почувствовал облегчение оттого, что все кончилось, потому что слабость Дика угрожала счастью девушки, которую он любил. Но все же Филу было ужасно его жаль, пусть он и понимал, что Дик не мог не причинять неприятностей в силу своей полной неспособности к нормальной жизни. Фил повел себя мудро и не стал рушить иллюзию, оставшуюся у Джулии после катастрофы.

Один неприятный момент последовал год спустя, прямо накануне их свадьбы; Джулия сказала:

— Фил, ты ведь понимаешь, что я чувствую, и всегда буду чувствовать, по отношению к Дику, правда? Он ведь был не просто красавчиком… Я в него верила, и я в нем, до некоторой степени, не ошиблась! Он сломался, но не согнулся. Он был испорченным человеком, но плохим человеком он не был! Я это сразу почувствовала сердцем, как только его увидела.

Фил содрогнулся, но ничего не сказал. Быть может, за внешностью крылось то, чего уже никто никогда не узнает? Пусть это останется скрытым навеки в глубинах ее сердца и океана.

«Какая красивая пара!»

I

В один из ноябрьских дней 1902 года, в четыре часа пополудни, Тедди Ван-Бек вышел из экипажа перед богатым особняком на Мюррей-Хилл. Это был высокий молодой человек с покатыми плечами, крючковатым носом и влюбленными карими глазами на чувствительном лице. В венах его текла смесь враждовавших между собой кровей: губернаторов первых колоний и знаменитых «баронов-разбойников», а в результате такого синтеза вышло нечто совершенно новое для тех времен и мест.

Его кузина, Элен Ван-Бек, ждала его в гостиной. Глаза ее покраснели от слез, но она была еще так молода, что это ничуть не сказалось на ее блестящей красоте — красоте, достигшей той точки, когда кажется, что секрет ее роста таится в ней самой, и вытягиваться она будет вечно. Ей исполнилось девятнадцать лет и, вопреки очевидному, она была исключительно счастлива.

Тедди взял ее за руку и поцеловал в щечку — ставшую ушком, когда она отвернулась. На некоторое время он задержал ее руку, пока не улегся восторг, а затем произнес:

— Похоже, ты не очень-то рада меня видеть?

У Элен возникло предчувствие, что эта сцена станет одной из самых запоминающихся в ее жизни, и она с бессознательной жестокостью вознамерилась извлечь из нее весь возможный драматизм. Она присела на угол кушетки, повернувшись лицом к большому удобному креслу.

— Садись, — скомандовала она тоном, который тогда вызывал всеобщее восхищение и звался «королевской манерой», а затем, когда Тедди оседлал табуретку у пианино, произнесла: — Нет, не туда! Как мне с тобой говорить, если ты вертишься?

— Ну, тогда садись ко мне на колени! — предложил он.

— Нет.

Сыграв одной рукой на пианино туш, он сказал:

— Мне тут будет лучше слышно.

Элен рассталась с надеждой начать беседу с печальной и негромкой ноты.

— Тедди, разговор у нас будет серьезный. Только не думай, что я приняла решение, не подумав! Я хочу тебя попросить… Попросить освободить меня от нашей с тобой договоренности.

— Что? — Тедди побледнел от потрясения и отчаяния.

— Придется рассказать тебе все с самого начала. Я уже давно поняла, что у нас с тобой нет ничего общего. Ты весь в своей музыке, а я даже «Собачий вальс» не могу сыграть. — Голос у нее был усталый, страдальческий; она закусила своими аккуратными зубками нижнюю губу.

— И что с того? — с облегчением спросил он. — Я буду музыкантом за нас обоих. Не надо ведь разбираться в финансах, чтобы выйти за банкира, верно?

— Дело в другом, — ответила Элен. — Что нам с тобой вместе делать? Вот, например, одно важное обстоятельство: ты не любишь ездить верхом. Сам говорил, что боишься лошадей!

— Конечно, лошадей я боюсь, — сказал он и добавил, вспоминая: — Они всегда так и норовят меня укусить!

— И поэтому получается…

— Я еще ни разу не видел лошадь — то есть не подпустил к себе близко. — которая не попыталась бы меня укусить! Они пытались это сделать, когда я надевал на них уздечку; затем, когда я перестал сам надевать уздечки, они приноровились изгибать шеи и хватать меня за ноги!

В ее глазах в этот момент промелькнул холодной тяжестью отблеск взгляда отца — он подарил ей первого шетландского пони, когда ей еще и трех лет не исполнилось.

— Да ладно лошади! Тебе ведь не нравятся даже люди, которые нравятся мне! — сказала она.

— Но я вполне могу их терпеть. Я всю жизнь всех терплю!

— Ну, в такой ситуации довольно глупо создавать семью. Я не вижу никаких причин для наших совместных… совместных…

— Конных прогулок?

— Да нет же! — Элен замялась, а потом произнесла неуверенным тоном: — Я, видимо, недостаточно для тебя умна.

— Не говори так! — И он потребовал правды: — Кто он?

Ей понадобилось некоторое время, чтобы собраться. Ее всегда раздражала манера Тедди обращаться с женщинами не столь церемонно, как это было принято в те дни. Он часто превращался в какого-то чужого, почти внушавшего ей страх, молодого человека.

— Да, есть один человек, — призналась она. — Один человек, с которым мы давно немного знакомы, но с месяц назад, когда я ездила в Саутгемптон, так получилось, что жизнь нас столкнула.

— Столкнула с лошади?

— Прошу тебя, Тедди! — рассудительно возразила она. — Я стала все больше и больше грустить, думая о нас с тобой, а когда я рядом с ним, все сразу становится на свои места. — В голосе Элен послышалась нотка восторга, который она не могла скрыть. Она встала и прошла по комнате; платье подчеркивало ее прямые и стройные ноги. — Мы вместе катались верхом, плавали и играли в теннис — занимались тем, что так нравится нам обоим!

Он уставился в пустое пространство, которое она только что для него создала.

— И это все, что привлекло тебя в этом парне?

— Нет, не только это. Он волнует меня, как еще никто и никогда! — Она рассмеялась. — Думаю, что всерьез обо всем я задумалась, когда мы однажды вернулись с конной прогулки и все стали говорить, какая мы красивая пара!

— И ты с ним целовалась?

Она замялась.

— Да, один раз.

Он встал с табуретки.

— Чувствую себя так, словно мне в живот попало пушечное ядро! — воскликнул он.

Дворецкий объявил, что прибыл мистер Стюарт Олдхорн.

— Это он? — с напряжением спросил Тедди.

Она вдруг расстроилась и смутилась.

— Он должен был прийти позже. Может, уйдешь, не станешь знакомиться с ним?

Но Стюарт Олдхорн, преисполненный уверенности от свежеобретенного чувства собственничества, вошел сразу вслед за дворецким.

Мужчины посмотрели друг на друга с забавным бессилием из-за полной невозможности себя проявить; ведь общение между мужчинами в такой ситуации невозможно, поскольку их отношения лишены прямоты и сводятся лишь к тому, насколько сильна была, или будет, власть каждого над столкнувшей их женщиной, и эмоции передаются сквозь ту, которую они делят, словно по испорченному телефонному проводу.

Стюарт Олдхорн сел рядом с Элен, не сводя учтивого взгляда с Тедди. Его физическое сложение было так же прекрасно, как и у нее. Он был одним из популярных атлетов в Йеле, служил в «мужественных всадниках»[32] на Кубе и считался одним из лучших молодых наездников на Лонг-Айленде. Но женщины любили его скорее не за его достижения, а за его по-настоящему прекрасные манеры.

— Вы так подолгу живете в Европе, что мы с вами почти не знакомы, — сказал он Тедди, но Тедди ничего не ответил, и Стюарт Олдхорн повернулся к Элен: — Я пришел пораньше; я не знал…

— Вы пришли как раз вовремя, — довольно резко сказал Тедди. — Я задержался, чтобы сыграть вам свое поздравление!

Элен встревожилась, когда он развернулся и провел пальцами по клавишам. Затем он начал играть. Ни Элен, ни Стюарт не знали, что он играет, но сам Тедди запомнил это на всю жизнь. Он настроился и выдал краткое резюме истории музыки, начав с отрывка из «Мессии»[33] и закончив «Медленным вальсом» Дебюсси[34], который всегда навевал на него грусть — он впервые услышал эту музыку в тот день, когда умер брат. Затем, выдержав паузу, он стал играть что-то задумчивое, и влюбленные на диване почувствовали, что теперь они остались одни, что он их покинул и больше ему до них нет никакого дела, и тогда беспокойство Элен прошло. Но ее пронзил полет музыки и нечто ускользающее в ней, и она почувствовала досаду. Если бы Тедди сыграл модную сентиментальную песенку из «Эрмини»[35], и сыграл бы ее с чувством, она бы все поняла и была бы тронута, но он вдруг окунул ее в мир зрелых эмоций, в котором она не могла и не желала существовать.

Она слегка встряхнулась и обратилась к Стюарту:

— Купил лошадь?

— Да, и даже выгодно… Люблю тебя!

— Я рада, — прошептала она.

Пианино внезапно умолкло. Тедди закрыл крышку и медленно повернулся на табурете:

— Понравилось вам мое поздравление?

— Очень! — сказали они в один голос.

— Да, неплохо получилось, — согласился он. — Последнюю часть я построил на контрапункте. Видите ли, идея была в том, что вы — такая красивая пара!

Он неестественно рассмеялся; Элен пошла за ним и проводила его в коридор.

— До свидания, Тедди! — сказала она. — Мы ведь останемся добрыми друзьями, правда?

— Правда, — повторил он и, не улыбаясь, подмигнул; а затем быстро вышел на улицу, в отчаянии щелкнув зубами.

Короткое время Элен тщетно пыталась оценить ситуацию, размышляя о том, почему она с ним рассталась, и с неохотой пришла к выводу, что ситуация ни на миг не была у нее под контролем. Она смутно догадывалась, что Тедди был человеком более крупного масштаба; но затем сама эта величина ее испугала и она с облегчением и волной захлестнувшего ее теплого чувства торопливо вернулась в гостиную, под защиту объятий своего любимого.

Помолвка их продолжалась все тихое и спокойное лето. Стюарт гостил в ее семье, в Такседо, а Элен побывала в гостях у его семьи, в Уитли-Хиллс. Перед завтраком подковы их лошадей степенно разбрасывали капли росы на живописных полянках, или покрывались пылью проселков. Они приобрели велосипед-тандем и объездили весь Лонг-Айленд, что, по мнению миссис Кассиус Рутвен, местного Катона, было «несколько легкомысленно» для еще не поженившейся пары. Отдыхали они редко, но когда отдыхали, то напоминали персонажей с известного рисунка Гибсона «Его ход»[36].

Любовь Элен к спорту была выдающейся для ее поколения. Она ездила верхом почти так же хорошо, как Стюарт, и не хуже его играла в теннис. Он обучил ее игре в поло, и они с ума сходили по гольфу — хотя в те времена гольф считался не более чем забавным развлечением. Им нравилось вместе ощущать себя бодрыми и свежими. Они считали себя командой, и окружающие часто отмечали, как хорошо они друг с другом сочетаются. В кильватере их не требовавшего никаких усилий очарования всегда следовал хор «белой» зависти.

Вот как они разговаривали:

— Какая жалость, что тебе обязательно нужно ходить работать в контору, — говорила она. — Вот бы хорошо, если бы ты занимался чем-нибудь таким, что мы могли бы делать вместе — например, если бы ты был укротителем львов!

— Я всегда думал, что в самом крайнем случае смогу заработать на жизнь разведением и выездкой лошадей, — говорил Стюарт.

— Конечно, сможешь, милый!

В августе он купил автомобиль марки «Томас» и доехал на нем до Чикаго в компании еще троих путешественников. Это было событие национального масштаба, и фотографии публиковались во всех газетах. Элен тоже хотела поехать, но приличия этого не позволяли, и они сошлись на компромиссе — прокатились в солнечное сентябрьское утро по Пятой авеню, слившись в одно целое с чудесным днем и модной публикой, но выделяясь при этом своим единством, в котором каждый из них становился вдвое сильнее.

— Угадай, что мне прислал Тедди? — сказала Элен. — Очень странный подарок: шкафчик для кубков!

Стюарт рассмеялся.

— Он, очевидно, считает, что мы с тобой только и будем, что завоевывать трофеи!

— А я думаю, что это довольно обидный подарок, — задумалась Элен. — Я проследила, чтобы его везде приглашали, но он ни одного приглашения не принял! Не возражаешь, если мы сейчас остановимся у его дома, и я к нему загляну? Мы уже несколько месяцев не виделись, а мне не хочется оставлять в прошлом обиду.

Он с ней не пошел.

— Посижу тут, поговорю с прохожими — всем ведь интересно поболтать про автомобиль.

Дверь открыла женщина в переднике, и до Элен из дальней комнаты донеслись звуки пианино Тедди. Женщина неохотно впустила ее в дом.

— Он попросил его не беспокоить, но думаю, что, раз уж вы кузина…

Тедди поздоровался, поначалу явно изумленный и слегка грустный, но миг спустя снова стал самим собой.

— И не мечтай, не поженимся! — уверил он ее. — Свой шанс ты уже упустила!

— Ладно, как скажешь, — рассмеялась она.

— Как поживаешь? — Он швырнул в нее подушкой. — Выглядишь прекрасно! Счастлива с этим… с этим кентавром? Он тебя небось хлыстом поколачивает? — Тедди внимательно к ней присмотрелся. — У тебя взгляд изменился, ты теперь смотришься как-то глупее, что ли. Я вот, помнится, старался держать тебя в тонусе, и в тебе от нервов мелькало нечто вроде искры разума.

— Я счастлива, Тедди. Надеюсь, ты тоже.

— Конечно, счастлив! Я работаю. Сейчас договариваюсь с Макдауэлл, а в сентябре будет еще дельце в Карнеги-холле. — Его взгляд стал ехидным. — Что думаешь о моей девчонке?

— Твоей девчонке?

— Ну, о той девушке, которая тебе дверь открыла.

— А я решила, что это горничная, — она покраснела и умолкла.

Он рассмеялся.

— Эй, Бетти! — крикнул он. — Тебя с горничной перепутали!

— И все оттого, что я решила навести чистоту в воскресенье! — ответил голос из соседней комнаты.

Тедди понизил голос.

— Она тебе понравилась? — спросил он.

— Тедди! — Элен качалась на подлокотнике дивана, задумавшись, не стоит ли уйти прямо сейчас.

— А что скажешь, если мы с ней поженимся? — доверчиво спросил он.

— Тедди! — она почувствовала себя оскорбленной; достаточно было одного-единственного взгляда, чтобы понять, что это самая обычная женщина. — Не шути так! Она ведь старше тебя… Не такой уж ты глупец, чтобы лишить себя будущего.

Он ничего не ответил.

— Она разбирается в музыке? — спросила Элен. — Помогает тебе в работе?

— Даже нот не знает. Ты, впрочем, тоже, но у меня самого музыки хватит и на двадцать жен!

Мысленно представив себя в качестве одной из них, Элен чопорно встала.

— Все, что я могу по этому поводу сказать: подумай, каково будет твоей матери и тем, кто тебя любит. До свидания, Тедди!

Он вышел из комнаты вместе с ней и спустился по лестнице.

— Честно говоря, мы женаты вот уже два месяца, — как бы между делом сообщил он. — Она работала официанткой в кафе, куда я ходил обедать.

Элен почувствовала, что сейчас должна испытывать гнев или холодное равнодушие, но подступили лишь слезы уязвленного тщеславия.

— И ты ее любишь?

— Она мне нравится; она хороший человек, и ладит со мной. Любовь — это нечто иное. Я любил тебя, Элен, но это все во мне теперь умерло. Возможно, еще выльется в моей музыке… Когда-нибудь, возможно, я влюблюсь в другую женщину, а может, никого никогда больше не полюблю. До свидания, Элен!

Это заявление ее тронуло.

— Надеюсь, ты будешь счастлив, Тедди! Приходи на свадьбу вместе с женой.

Он невнятно поклонился. Когда она ушла, он задумчиво вернулся к себе.

— Это та самая кузина, в которую я был влюблен, — сказал он.

— Правда? — простое ирландское лицо Бетти осветил интерес. — Она красивая.

— Но со мной она не смогла бы ладить, как это удается тебе, добрая крестьянская душа!

— Ты только о себе и думаешь, Тедди Ван-Бек!

Он рассмеялся.

— Это точно, но ты ведь все равно меня любишь, верно?

— Да уж, та еще морока.

— Ну и ладно. Я тебе еще припомню, когда снова станешь молить о поцелуе! Если бы дедушка узнал, что я женился на «болотнице»[37], он бы в гробу перевернулся. А теперь уходи и дай мне закончить работу.

Он сел к пианино; за ухом у него торчал карандаш. Выражение лица у него сразу стало решительным, собранным, а взгляд с каждой минутой становился все более напряженным, пока не заледенел, будто слившись вместе со слухом. И тут же с его лица исчезли все признаки беспокойства, нарушившего умиротворенную атмосферу воскресного утра.

II

На краю поля в автомобиле сидели миссис Кассиус Рутвен с подругой, их вуали от ветра развевались за шляпками.

— Молодая женщина играет в поло, в бриджах! — вздохнула миссис Рутвен. — И это дочь Эми Ван-Бек! Когда Элен организовала своих «Амазонок», я думала, что они ограничатся юбками с разрезами. Но ее муж, по всей видимости, нисколько не возражает — вон он стоит, и только радуется! Хотя, конечно, им всегда нравится одно и то же…

— У них обоих безупречные манеры, — благодушно произнесла вторая дама, подразумевая, что признает их себе ровней. — На них поглядеть — и не поверишь, что что-то пошло не так…

Она имела в виду ошибку, которую совершил Стюарт в панике 1907 года. В наследство от отца Стюарт получил рискованную ситуацию и принял неверное решение. Честь его не подвергалась сомнению, и все друзья остались на его стороне, но свое влияние на Уолл-стрит он утратил, как и свое небольшое состояние.

Сейчас он стоял в группе мужчин, с которыми собирался играть, примечая детали, о которых надо рассказать Элен после игры: ей не хватало динамики и несколько раз в важных моментах ее лошадь без всякой необходимости оказывалась чересчур далеко. Ее пони были медлительные — ну, чего еще ждать, когда играешь на арендованных лошадях — но, тем не менее, на поле она была лучшей, а в последнюю минуту так отбила мяч, что вызвала всеобщие аплодисменты.

— Умница! Вот умница!

Стюарту была поручена неприятная обязанность объявить женской команде, что игра их на сегодня окончена. Они начали на час позже, и команда мужчин из Нью-Джерси уже заждалась своего времени; он уже чуял неприятности, когда пересек поле, подъехал к Элен и пустил лошадей шагом к стойлам. Жена выглядела великолепно: щеки разрумянились, глаза ликующе блестели, дыхание быстрое, взволнованное. Он решил не спешить.

— Отлично сыграла тот последний удар! — сказал он.

— Благодарю! Чуть руку не вывихнула. А как вообще? Сегодня вроде неплохо идет?

— Ты самая лучшая!

— Знаю.

Он подождал, пока она спешилась и передала пони конюху.

— Элен! Кажется, я нашел работу.

— Какую же?

— Ну, торопиться не будем, надо еще хорошенько подумать. Гас Мейер предлагает мне стать управляющим на его конюшне. Восемь тысяч в год.

Элен задумалась.

— Жалованье хорошее; и бьюсь об заклад, ты сможешь вывести ему неплохих скакунов.

— Главное тут, конечно — мне нужны деньги; у меня тогда будет столько же, сколько и у тебя, и жить станет полегче.

— У тебя получится столько же, сколько и у меня, — повторила Элен. Она почти пожалела, что ему больше не понадобится ее помощь. — Но ведь это Гас Мейер! В чем подвох? Видно, он хочет от тебя поддержки?

— Скорее всего, — прямо ответил Стюарт, — и, если у меня получится помочь ему занять место в нашем обществе, я это сделаю. Собственно, сегодня вечером он уже позвал меня к себе на холостяцкий ужин.

— Ну, ладно, — с отсутствующим видом произнесла Элен. Все еще не объявляя ей, что их игра на сегодня окончена, Стюарт вслед за женой бросил взгляд на поле, где привязывали на место отбившуюся лошадь.

— А вон и твой старый друг Тедди, — сухо заметил он. — Точнее, твой новый друг Тедди! С чего это он вдруг стал проявлять такой интерес к поло? Видно, этим летом лошади перестали кусаться!

— Ты просто не в настроении, — возразила Элен. — Отлично ведь знаешь — стоит тебе только слово сказать, и я с ним больше никогда не увижусь! Все, чего я хочу, — это чтобы мы с тобой всегда были вместе!

— Да, знаю, — сокрушенно произнес он. — И как раз тут и заминка, потому что пришлось продать лошадей и отказаться от членства в клубах. Я ведь знаю, все женщины без ума от Тедди, он же теперь знаменитость, но если он только попробует за тобой волочиться, я ему это его пианино об его же башку разобью! Ах да, еще одно… — начал он, заметив, что мужчины уже выехали на поле. — Тут такое дело, тот ваш последний чаккер[38]…

Как можно спокойнее он объяснил ей ситуацию. Но к охватившей ее ярости Стюарт оказался не готов.

— Просто возмутительно! Я ведь сама эту игру организовала, мы ее даже включили в клубное расписание, за три дня, как положено!

— Но вы начали на час позже.

— И знаешь почему? — спросила она. — Потому что твой приятель Джо Морган настоял, чтобы Селеста ездила только боком! Три раза прятал от нее «амазонку», и, чтобы сюда добраться, ей пришлось бежать из дома через кухонное окно!

— Ну и что я могу поделать?

— Как это «что»? Ты ведь даже председателем этого клуба был! Интересно, как же женщинам учиться играть, если их гонят с поля всякий раз, когда мужчинам вздумается поиграть? Видно, все, чего нужно мужчинам, — чтобы женщины им по вечерам говорили: ах, какая хорошая была у вас сегодня игра!

Все еще в ярости и виня во всем Стюарта, она пошла через поле к автомобилю Тедди. Тот вышел из машины и с сосредоточенным напряжением ее поприветствовал:

— Я достиг той точки, когда уже не могу ни спать, ни есть — только о тебе и думаю. Что бы это значило?

В нем теперь было что-то волнующее, чего она раньше не замечала; возможно, слухи о его донжуанстве придали ему романтический ореол.

— Только не думай, какая я стала теперь, — сказала она. — Лицо с каждым днем все грубее, а под вечерним платьем даже видны мускулы, как у мужика! Все зовут меня всего лишь красивой, но уже не прелестной. Да и настроение у меня ужасное. Кажется, что все вокруг только и думают, как бы еще побольше притеснить женщин!

Стюарт в тот день играл грубо. В первые пять минут игры он заметил, что лошадь Тедди исчезла с поля, и его длинные сильные удары сыпались со всех сторон. По окончании игры он поскакал галопом домой полями, прямо по кочкам; и настроение его ничуть не улучшилось, когда служившая в доме няня подала записку:

Дорогой!

Поскольку из-за твоих друзей нам не удалось доиграть, мне вовсе не хотелось оставаться там и лить горькие слезы. Так что я попросила Тедди подвезти меня домой. Ну а раз ты будешь ужинать в гостях, то я с ним, пожалуй, съезжу в Нью-Йорк, в театр. Приеду вечерним поездом или переночую у мамы.

Элен

Стюарт пошел наверх и переоделся в смокинг. Никакой защиты от доселе неведомых ему когтей ревности, которые принялись рвать его изнутри, у него не было. Элен часто ходила в театр или на танцы в компании других мужчин, но на этот раз все казалось иначе. По отношению к Тедди он испытывал легкое презрение атлета к человеку искусства, но за последние полгода его гордость получила несколько сильных ударов. Он вдруг осознал возможность того, что Элен способна всерьез заинтересоваться другим мужчиной.

За ужином у Гаса Мейера настроение у него было плохое — его злило, как много за столом болтал хозяин об их деловых отношениях. Когда, наконец, все вышли из-за стола, он решил, что так дело не пойдет, и отозвал Мейера в сторонку.

— Послушай! Боюсь, что это все же не слишком хорошая идея…

— А что такое? — Хозяин встревоженно на него посмотрел. — Неужели ты хочешь отказаться? Дорогой мой друг…

— Думаю, что нам лучше все отменить.

— Но почему, позволь спросить? Имею же я, в конце концов, право узнать причину?

Стюарт задумался.

— Ну, хорошо, я тебе скажу. Когда ты произносил тот тост, ты упомянул обо мне так, словно ты меня вроде как купил, словно я какой-то клерк у тебя в конторе. Понимаешь, в нашем мире спорта так дела не делаются. У нас все как-то более… более демократично, что ли. Я вырос вместе со всеми здесь присутствующими, так что не только мне, но и им тоже все услышанное было неприятно.

— Понятно, — глубоко задумался мистер Мейер. — Да, понял. — И вдруг хлопнул Стюарта по спине. — Вот именно это мне и нравится! Мне обязательно надо знать такие вещи, мне пойдет только на пользу. С этой минуты я больше никогда не стану говорить о тебе так, словно ты у меня… Словно у нас с тобой деловые отношения! Правильно?

В конце концов, жалованье было восемь тысяч долларов…

— Ну, ладно, тогда договорились, — согласился Стюарт. — Но прошу на сегодня меня извинить. Мне пора, надо успеть на поезд в город.

— Автомобиль в твоем полном распоряжении!

В десять вечера он позвонил в дверь квартиры Тедди на 48-й улице.

— Я к мистеру Ван-Беку, — сказал он женщине, которая открыла дверь. — Знаю, что он в театре, но не могли бы вы подсказать… — И вдруг он догадался, кто эта дама. — Меня зовут Стюарт Олдхорн, — пояснил он. — Я муж кузины мистера Ван-Бека.

— Ах да, заходите, — любезно пригласила его Бетти. — Я все о вас знаю!

Ей было около сорока, фигура была дородная, лицо обычное, но в ней чувствовалась сильная и живая энергия. Они сели в гостиной.

— Вы хотели повидаться с Тедди?

— Он сейчас с моей женой, и я хотел присоединиться к ним после спектакля. А вы не знаете, куда они пошли?

— А, так, значит, Тедди с вашей женой… — В ее голосе слышался легкий и приятный ирландский акцент. — Ну, что же… Только он не сказал, куда именно пойдет вечером.

— Так вы не знаете?

— Нет, не знаю, хоть пытайте, — весело призналась она. — Мне очень жаль!

Он встал, и Бетти заметила едва скрытую боль, отразившуюся у него на лице. И ей вдруг стало его искренне жаль.

— Я слышала от него что-то про театр, — задумчиво произнесла она. — Так, присядьте-ка и дайте мне вспомнить, что же он говорил? Тедди сам часто ходит, а с меня и одной пьесы в неделю довольно, у меня в голове все эти вечера уже путаются. А разве ваша жена не сказала, где они с вами встретятся?

— Нет. Я решил ехать, когда они уже отбыли. Она сказала, что вернется на Лонг-Айленд вечерним поездом или останется ночевать у матери.

— Точно! — с ликованием произнесла Бетти, хлопнув в ладоши, словно в руках у нее были оркестровые тарелки. — Вот что он сказал, когда заходил домой: вечером он проводит одну даму до лонг-айлендского поезда, а потом сразу домой. У нас просто ребенок заболел, и у меня из головы все вылетело!

— Весьма сожалею, что побеспокоил вас при таких обстоятельствах!

— Да ничего страшного. Садитесь! Еще только десять часов.

Слегка успокоившись, Стюарт расслабился и принял от хозяйки сигару.

— О нет, если бы я старалась угнаться за Тедди, я бы, наверное, сейчас уже поседела, — говорила Бетти. — Я, конечно, хожу на его концерты, но я там частенько засыпаю, хотя ему об этом знать не стоит. Так что пока он не слишком много пьет и помнит, где находится его дом, я не возражаю, пусть гуляет, сколько хочется. — Лицо Стюарта вновь стало серьезным, и она сменила тон: — В целом, он у меня примерный муж, мы с ним вместе счастливы и не мешаем друг другу. Он ведь не может работать рядом с детской, там постоянный шум, а вечером нужна полная тишина. А мне тоже не очень нравится ходить с ним к миссис Рутвен и слушать разговоры про элиту общества и высокое искусство!

Стюарт вспомнил, как Элен однажды сказала: «Вместе навсегда — мне так хочется, чтобы мы с тобой все делали только вместе».

— А у вас ведь есть дети, а, мистер Олдхорн?

— Да. Сын уже большой, вполне может усидеть на лошади.

— Ах да. Вы ведь оба так увлекаетесь лошадьми!

— Жена всегда говорит, что как только их ноги дорастут до стремян, ей снова будет с ними интересно! — Стюарту не понравилось, как это прозвучало, и он добавил: — Хотел сказать, что детей она очень любит, но никогда не позволит им захватить ее полностью или встать между нами. Мы с ней считаем, что успешный брак должен основываться на чувстве товарищества, и у супругов должны быть одинаковые интересы. Вот вы наверняка любите музыку и оказываете мужу поддержку!

Бетти рассмеялась.

— Ах, слышал бы это Тедди! Я даже нот не знаю, и слуха у меня нет!

— Нет? — Он смутился. — А мне почему-то показалось, что вы любите музыку.

— Разве других причин для нашей свадьбы и быть не могло?

— Вовсе нет. Совсем напротив!

Через несколько минут он попрощался; она ему чем-то понравилась. Когда он ушел, на лице у Бетти стало медленно проявляться раздражение; она пошла к телефону и позвонила мужу в его студию:

— Вот ты где, Тедди! А теперь слушай меня внимательно. Я знаю, что у тебя там твоя кузина, и мне нужно срочно с ней поговорить… Так, не ври мне! Позови ее к телефону. Тут приходил ее муж, и, если ты сейчас не дашь ей трубку, дело может выйти нешуточным.

До нее донесся обмен неразборчивыми фразами, а затем послышался голос Элен:

— Алло!

— Добрый вечер, миссис Олдхорн. Заходил ваш муж, искал вас с Тедди. Я ему сказала, что не знаю, в какой вы отправились театр, так что лучше вам самим придумать насчет пьесы. И еще я ему сказала, что Тедди обещал проводить вас до вокзала к вечернему поезду.

— Ах, большое вам спасибо! А мы тут…

— А теперь постарайтесь встретить мужа дома, или вас ждут неприятности, уж я-то мужчин хорошо знаю. Минуточку, еще кое-что. Передайте Тедди: если придет поздно, то Жози сейчас очень чутко спит, и пусть даже не прикасается дома к пианино!

Бетти услышала, как в одиннадцать Тедди вернулся домой; она вышла в гостиную, вся пропахшая настоем ромашки. Он рассеянно с ней поздоровался; выражение лица у него было страдальческое, глаза блестели, взгляд блуждал где-то далеко.

— Тедди Ван-Бек, ты вроде как сильный музыкант, — сказала она, — но сдается мне, что еще сильнее тебя интересуют женщины!

— Оставь меня в покое, Бетти!

— Да я-то оставлю, но только когда сюда начинают являться мужья, это уж совсем другое дело!

— Бетти, дело в другом. Это очень давняя история.

— А по мне так сегодняшняя!

— Не суди строго Элен, — сказал он. — Она хорошая женщина.

— И отнюдь не по твоей воле, это уж я понимаю.

Он устало повесил голову, закрыв лицо руками.

— Я старался ее забыть. Я шесть лет ее избегал. А потом, когда мы встретились месяц назад, на меня опять накатило. Постарайся понять, Бет! Ты ведь мой лучший друг; ты единственный в мире человек, который меня любит.

— Люблю, но только когда ты хорошо себя ведешь, — сказала она.

— Не волнуйся. Все кончилось. Она любит мужа; поехала со мной в Нью-Йорк только потому, что за что-то на него разозлилась. Она, как всегда, держала меня на дистанции, и вот… Ну да ладно, я больше не хочу с ней встречаться. А теперь иди спать, Бетти! А я хочу еще поиграть.

Он встал, но жена его остановила.

— Про пианино сейчас даже не думай!

— Ох, я ведь о Жози совсем забыл! — с раскаянием ответил он. — Что ж, выпью тогда бутылочку пива и тоже пойду спать.

Он подошел поближе и обнял ее.

— Дорогая Бетти, ничто и никогда нас не разлучит!

— Ах, Тедди, какой ты плохой мальчишка! — сказала она. — Я вот никогда бы себя так плохо не повела!

— Да откуда тебе знать, Бетти? Откуда ты знаешь, что бы ты сделала на моем месте?

Он провел по ее гладким темно-русым волосам, в тысячный раз понимая, что в ней нет ни капли столь привлекавшей его темной магии, и что ему без нее и шести часов не прожить.

— Милая Бетти, — прошептал он. — Моя милая Бетти!

III

Олдхорны жили по гостям. За прошедшие четыре года — с тех пор, как Стюарт разорвал узы, связывавшие его с Гасом Мейером, они превратились в профессиональных гостей. Дети зимой гостили у бабушки Ван-Бек и ходили в школу в Нью-Йорке. Стюарт и Элен гостили у друзей в Эшвилле, Эйкене и Палм-Бич, а летом обычно проживали в каком-нибудь маленьком коттедже в чьем-нибудь имении на Лонг-Айленде. «Дорогая, но он просто стоит и пустует! И думать не могу, чтобы сдавать его за деньги. Окажите нам любезность, поживите у нас!»

И обычно они соглашались; они не жалели себя, проявляя эту вечную готовность и энтузиазм, которые так ценятся в гостях, — это сделалось их профессией. Живя в мире, богатевшем на войне в Европе, Стюарт как-то сбился со своего пути. Дважды великолепно сыграв на национальном турнире любителей гольфа, он устроился на работу профессиональным тренером в клуб, который когда-то помогал основывать его отец. Он чувствовал себя тревожно и был подавлен.

В эти выходные они гостили у одной из его учениц. После тренировки «двое на двое» в смешанных парах, Олдхорны поднялись наверх одеться к ужину, перегруженные всем накопившимся за много месяцев, не принесших им никакой радости. Днем Стюарту пришлось играть в паре с хозяйкой, а Элен — с другим мужчиной; этой ситуации Стюарт всегда боялся, потому что ему нужно было состязаться с Элен. Он даже пытался промахнуться при последнем ударе на восемнадцатой лунке — чуть-чуть, самую малость. Но мяч пошел прямо в лунку. Элен продемонстрировала всю гамму поверхностных жестов, полагавшихся для достойного проигрыша, но весь остаток дня посвятила исключительно своему партнеру по игре.

Когда они входили в комнату, на их лицах все еще сохранялось притворное веселье.

А когда закрылась дверь, выражение радости стерлось с лица Элен, и она прошла прямо к трюмо, будто единственная достойная ее компания находилась в зеркале. Стюарт посмотрел на нее, нахмурившись.

— Знаю, почему у тебя такое поганое настроение, — сказал он, — хотя не думаю, что ты сама это знаешь!

— У меня вовсе не поганое настроение, — отрывисто сказала Элен.

— Именно поганое, и настоящая причина мне известна — а ты ее не знаешь. Все потому, что я загнал тот мяч в лунку!

Она медленно, словно не веря своим ушам, отвернулась от зеркала.

— Так вот оно что! У меня, оказывается, нашелся еще один недостаток! Я вдруг, ни с того, ни с сего, перестала уметь проигрывать, так?

— Это тебе обычно несвойственно, — признал он, — но с чего тогда ты проявила такой интерес к другому мужчине, и почему это ты на меня так смотришь, словно я, как говорится, «с душком»?

— Даже и не думала!

— А я это вижу! — И он также видел, что с ними рядом теперь всегда были какие-то другие мужчины — обладавшие властью или деньгами, любезничавшие с Элен и дарившие ей чувство прочности и солидности, которое он был не в силах ей обеспечить. У него не имелось причин ревновать к кому-то конкретному, но исходившее от многих давление постоянно его раздражало. Его взбесило, что из-за такой мелочи, как проигрыш, жена своим поведением опять дала ему понять, что он больше не заполняет целиком все ее существование.

— Ну, раз Энн была так важна эта победа, то и на здоровье, — вдруг сказала Элен.

— Что за мелочность? Она ведь тебе неровня, и даже до третьей лунки в Бостоне не доберется!

Чувствуя, что неправа, Элен сменила тон.

— Ах, да не в этом дело! — вспыхнула она. — Мне просто хочется, чтобы мы с тобой, как всегда, играли бы вместе. А ты теперь должен играть с этими недотепами и исправлять все их косяки, когда они загоняют куда-то мячи! И особенно, — тут она сделала паузу, — когда без всякой на то необходимости ты проявляешь к ним такое внимание!

Слегка презрительный тон и насмешливая ревность скрывали все более растущее равнодушие, которое было ему очевидно. В былые времена пристальный взгляд Элен сопровождал каждое движение, стоило ему лишь пригласить на танец другую женщину…

— Мое внимание — всего лишь профессиональная обязанность, — ответил он. — Эти уроки все лето приносят по три сотни в месяц. И если бы я не тренировал других женщин, как бы я поехал в Бостон на следующей неделе смотреть твою игру?

— И ты увидишь мою победу! — объявила Элен. — Знаешь это?

— Естественно, ничего иного и не желаю! — машинально ответил Стюарт. Но его покоробило от совершенно ненужного вызова в ее тоне, и он вдруг подумал, а правда ли ему не все равно, выиграет она или проиграет?

В то же мгновение настроение Элен изменилось, и она на миг увидела ситуацию в ее истинном свете: она могла участвовать в турнирах любителей, а Стюарт — нет, и все новые кубки в стойке теперь были только ее, и ради насущного заработка он отказался от своей горячей любви к настоящему спорту, которая составляла всю его жизнь.

— Ах, Стюарт, мне так тебя жаль! — В глазах у нее стояли слезы. — Как ужасно, что ты не можешь делать то, что так любишь, а я могу! Может, не стоит мне играть этим летом?

— Глупости! — сказал он. — Не дома же тебе сидеть, сложа руки?!

За это она и ухватилась:

— Такого ты мне, конечно, не позволишь. Так уж вышло, что я хорошо играю, ничего тут не поделать. Это ведь ты научил меня практически всему, что я умею! Но как бы я хотела тебе хоть чем-то помочь…

— Просто никогда не забывай, что я — твой самый лучший друг. А ты иногда ведешь себя так, словно мы с тобой соперники.

Она умолкла, разозлившись, что он сказал чистую правду, и не желая отступать ни на йоту; но ее тут же захлестнула волна воспоминаний, и Элен стала думать о том, каким храбрым он всегда был — всю свою заполненную вечными поисками заработка, словно склеенную из кусочков, жизнь; она подошла к нему и обняла мужа.

— Милый, милый мой! Все еще наладится. Вот увидишь!

На следующей неделе Элен выиграла в финале турнира в Бостоне. Стюарт, находившийся в общей толпе, очень ею гордился. Он надеялся, что это реальное достижение вместо того, чтобы стать новой пищей ее самомнению, упростит отношения между ними. Он ненавидел конфликт, выросший на почве их желания достигать совершенств в одной и той же области и завоевывать трофеи в одном и том же жизненном поле.

После игры он пошел за ней к зданию клуба; он радовался и слегка ревновал к клубившейся вокруг нее, вилявшей хвостами стае. В клуб вошел одним из последних, и к нему тут же пристал один из распорядителей.

— Столы для профессионалов на первом этаже, прошу вас! — сказал ему человек.

— Все в порядке! Я Олдхорн.

Он двинулся дальше, но распорядитель преградил ему дорогу.

— Простите, сэр! Я в курсе, что миссис Олдхорн участница турнира, но у меня указания отправлять профессиональных игроков на первый этаж, а вы ведь, как я понимаю, профессиональный игрок?

— Но послушайте… — начал Стюарт, дико разозлившись, и тут же умолк; все вокруг уже прислушивались. — Ладно, ничего страшного, — угрюмо произнес он и развернулся.

И этот случай мучительно отложился у него в памяти; это и был решающий фактор, который заставил Стюарта принять важное решение несколько недель спустя. Он уже давно подумывал вступить добровольцем в канадскую военную авиацию, чтобы служить во Франции. Он был уверен, что его отсутствие практически никак не скажется на жизни Элен и детей; и вот, после встречи с друзьями, которых тоже переполняло нетерпение 1915 года, дело неожиданно решилось. Но он не думал, что произведет такое впечатление на Элен: она не то чтобы огорчилась или встревожилась, а скорее почувствовала себя так, словно ее перехитрили.

— Но ты ведь мог мне сказать! — сетовала она. — Ты меня просто дразнишь! Просто берешь и уходишь, без всякого предупреждения!

И вновь Элен узрела его в качестве блестящего и нестерпимо ослепительного героя, и ее душа перед ним содрогнулась, как при их первой встрече. Он был воином; мир для него казался лишь передышкой между войнами, и этот мир его разрушал. Его манила лучшая на свете игра… И ей нечего было сказать, не отбросив всю разумность их жизненного пути.

— Вот это как раз по мне, — уверенно произнес он, даже помолодев на вид от возбуждения. — А еще несколько лет такой жизни, и я просто загнусь, и начну пить! Как-то так получилось, что я утратил твое уважение, а мне оно необходимо, даже если я буду от тебя далеко.

Она опять им гордилась; она всем рассказала о его скором отъезде. А затем, в один сентябрьский день, она вернулась из города домой, полная старого чувства товарищества и едва не лопаясь от избытка новостей, — и обнаружила его в состоянии полнейшего уныния.

— Стюарт! — воскликнула она. — У меня такие… — И умолкла на полуслове. — Что такое, милый? Что-то случилось?

Он отрешенно на нее посмотрел.

— Меня не взяли, — сказал он.

— Что?

— Левый глаз, — он горько рассмеялся. — Помнишь, один балбес заехал мне в лицо металлической клюшкой? Я им почти ничего не вижу.

— Разве ничего нельзя сделать?

— Ничего.

— Стюарт! — Она в ужасе уставилась на него. — Стюарт, а я ведь хотела тебе сказать… Хотела сделать сюрприз! Эльза Прентис организовала бригаду Красного Креста, чтобы служить во Франции, и я туда записалась, потому что подумала, что будет великолепно, если мы отправимся вместе. С нас уже сняли мерки для формы, закупили оборудование, мы отплываем в конце следующей недели!

IV

На затемненной из-за подводных лодок корабельной палубе фигура Элен рисовалась смутным пятном среди других таких же смутных пятен. Когда корабль отчалил в туманное будущее, Стюарт отправился пешком по 47-й улице. Горе от множества разорванных только что связей навалилось грузом, который он теперь нес в себе, и он шел медленно, словно привыкая к ноше. На другой чаше весов лежало охватившее его странное чувство легкости. Впервые за двенадцать лет он остался совсем один, и он почувствовал, что это теперь навсегда; зная Элен и зная, что такое война, он мог себе представить тот опыт, через который она пройдет, и у него никак не получалось нарисовать себе картину их новой совместной жизни, когда все это кончится. Его выбросили, как ненужную вещь; она в итоге одержала победу. Казалось очень странным и печальным, что их браку суждено было кончиться именно так.

Он дошел до Карнеги-холла, погруженного во тьму после концерта, и взгляд упал на афишу, где крупными буквами было написано имя Теодора Ван-Бека. Пока он смотрел на афишу, сбоку здания открылась зеленая дверь и на улицу вышла группа людей в вечерних костюмах. Стюарт с Тедди оказались лицом к лицу, не сразу узнав друг друга.

— Эй, привет! — радостно воскликнул Тедди. — Ну как, Элен уплыла?

— Только что.

— Мы с ней вчера столкнулись на улице, и она мне рассказала. Я хотел вас обоих позвать на свой концерт. Что ж, она прямо героиня, взяла вот да и поехала… А вы с моей женой знакомы?

Стюарт и Бетти улыбнулись друг другу.

— Да, виделись как-то раз.

— А я и не знал! — возмутился Тедди. — За женщинами в определенном возрасте нужен глаз да глаз! Послушайте, Стюарт, мы сейчас идем к нам домой, будет несколько человек… Никакой серьезной музыки, ничего такого. Просто ужин и пара дебютанток, которые будут мне говорить, как я божественно сегодня играл. Будет здорово, если вы тоже к нам зайдете! Могу себе представить — вы наверняка уже дьявольски скучаете по Элен!

— Не думаю, что я…

— Пойдемте! Они и вам расскажут, что вы — само совершенство!

Понимая, что приглашение вызвано исключительно добротой, Стюарт согласился. Он редко посещал такие встречи, и его удивило, что собралось так много знакомых ему людей. Тедди, в напористой и скептической манере, исполнял роль светского льва. Стюарт слушал, как он разглагольствует перед миссис Кассиус Рутвен на одну из своих излюбленных тем:

— Все стараются наладить в браке сотрудничество, а кончается все соперничеством. Невозможная ситуация! Умные люди завоевывают скромных или чисто декоративных женщин. Жениться надо на той, кто умеет быть благодарной, вот как моя Бетти!

— Не болтай лишнего, Тедди Ван-Бек, — перебила его Бетти. — Раз уж ты такой музыкант, вот и выражай себя музыкой, а не поспешными речами!

— А я с вашим мужем не согласна! — сказала миссис Рутвен. — Англичанки, например, ездят со своими мужчинами на охоту, участвуют в политике на совершенно равных правах, и это дает им почву к сближению.

— Ничего подобного! — не согласился Тедди. — Именно поэтому английское общество — самое хаотичное в мире! Мы с Бетти счастливы оттого, что у нас нет вообще никаких общих качеств.

Все это изобилие раздражающе подействовало на Стюарта, и пышущий из Тедди успех заставил его вновь задуматься о крушении его собственной жизни. Он не мог знать, что судьба не планировала для него неудачи. Ведь он не мог прочитать историю о прекрасном подвиге, что через три года с гордостью будет запечатлен в камне на его солдатской могиле, и он не мог знать, что его неугомонному телу, не жалевшему себя ни в спорте, ни на поле битвы, было суждено в самом конце промчаться в гордом галопе прямо навстречу смерти.

— Они меня не взяли, — рассказывал он миссис Рутвен. — Придется остаться в эскадроне А, но когда еще мы вступим в войну…

— Так Элен, значит, уехала… — миссис Рутвен посмотрела на него, вспоминая. — Никогда не забуду вашу свадьбу! Вы оба были такие красивые, вы просто идеально подходили друг другу. Все так говорили!

Стюарт тоже вспомнил; на миг ему показалось, что никаких других приятных воспоминаний, кроме этого, у него нет.

— Да, — согласился он, задумчиво кивнув. — Думаю, мы были красивой парой.

Нежно любимый

О, мой юноша прекрасный, так вдохновенно читающий Платона! О, прекрасный цветной чемпион Чикаго по гольфу! По рельсам он движется в ночи, стюард в вагоне-ресторане, а после этого, при тусклом свете единственной лампы, в затхлом запахе плевательниц, он пишет письма туда — на Запад, «Братству Розенкрейцеров»[39]. Вечно ищущий.

О прекрасный юноша, вот твоя девушка — не парящая в небе, как ты, но дивная и темная змея, быстро скользящая по земле, глядя в небо, глядя на тебя.

Лилимэри[40] любила его, частенько звала к себе, и они поженились в церкви Св. Джарвиса[41], в Северном Энглвуде[42]. Годами они себя совершенствовали, занимаясь однообразным механическим трудом, свойственным их расе, становясь понемногу старше, но не лучше. Жена рекламного менеджера из «Чикаго дейли» дала ему почитать «Манифест коммунистической партии» и для разнообразия еще Платона — «Федона» и «Апологию», или другую литературу «Братства Розенкрейцеров», что в Сакраменто, штат Калифорния, — и эти слова звенели у него в ушах, под стук рельсов во тьме на участке за Олтоном, Спрингфилдом или Бирмингтоном.

Возлюбленные с бронзовой кожей — у них никогда не будет собственного дитя с такой же бронзовой кожей, или так только казалось долгие годы? Но пробил час, прозвенел гонг, и за две сотни долларов доктор Эдвин Барч с Сауф-Мичиган-авеню согласился взять дело в свои руки.

Они были так прекрасны, они были так утонченно-прекрасны! Ни один из них никогда не причинил другому боль, и каждый был мастером изящных компромиссов. Юноша прекрасный взял на себя все заботы о ней, когда она носила дитя — он платил сестре, чтобы та присматривала за ней, а сам устроился на вторую работу, и стал стюардом в вагоне-ресторане, и еще разъездным официантом на городских банкетах. И в один прекрасный день дитя с бронзовой кожей явилось на свет.

О, юноша прекрасный, произнесла Лилимэри, вот твой прекрасный сын! Она лежала в больничной палате, и было в палате всего четыре койки, и были в палате с ней жены чемпиона по борьбе, владельца похоронного бюро, а также и врача. Лицо юноши прекрасного было столь лучезарным и серьезным, зубы его так сияли, когда он улыбался, а в глазах читалась такая нежность, что казалось — с ними никогда и ничто не могло случиться.

Когда она засыпала, юноша прекрасный сидел у ее постели и в третий раз перечитывал «Уолдена»[43] Торо. Затем медсестра сказала, что ему пора уходить. В ту ночь он пошел работать на железную дорогу, и в Олтоне, торопясь отправить письмо, что написал один из пассажиров, он поскользнулся и упал под движущийся поезд, и ему отрезало ногу выше колена.

Юноша прекрасный лежал в больнице, и минул год. Лилимэри вновь пошла работать стряпухой. Тяжко складывались обстоятельства, проблемой стало даже получение компенсации за увечье, но он находил в своих книгах строки, что поддерживали их тогда, когда все человеческие существа, казалось, были далеко-далеко…

Дитя росло, но не было оно прекрасным, подобным своим родителям, и было оно вовсе не таким, каким видели они его в своих мечтах. У них было слишком мало свободного времени, чтобы оделять ребенка любовью, и поэтому все более и более забот о нем брала на себя сестра. Им же хотелось вновь возвратитья туда, где были они раньше, — где нога прекрасного юноши была цела, туда, где все было, как прежде. Чтобы вновь мог он искать наслаждений в своих книгах, чтобы вновь могла искать наслаждений в мечтах о ребенке Лилимэри.

Прошло несколько лет. Они так глубоко завязли в однообразном механическом труде, что выбраться оттуда они уже никогда не смогли бы. Юноша прекрасный теперь работал ночным сторожем, и перенес он шесть операций на своей культе, и каждый новый протез причинял ему непрестанную боль. Лилимэри все так же честно и тяжко продолжала трудиться стряпухой. И стали они простыми и обыкновенными людьми. Даже сестра давным-давно позабыла, что юноша прекрасный раньше был цветным чемпионом Чикаго по гольфу. Однажды, наводя порядок в шкафу, она выбросила все его книги — «Апологию» и «Федона» Платона, Торо и Эмерсона[44], и все брошюрки, и всю переписку с «Братством Розенкрейцеров». Он долгое время находился в неведении, что все это утрачено. А затем, уставившись туда, где все это было прежде, только и смог произнести: «Ну и ну… Ну и ну».

Потому что все меняется, все становится иным, и лишь с трудом мы их можем узнать — остаются лишь имена. А с тех пор, как радость ушла от них, было странно, что они так и продолжали звать друг друга юношей прекрасным и Лилимэри.

Миновало еще несколько лет, и они умерли от эпидемии гриппа, и вознеслись на Небеса. Они верили, что там все будет хорошо — и все там было именно так, как им рассказывали в детстве. Нога юноши прекрасного вновь стала цела, и он стал чемпионом Небес по гольфу, и среди белых, и среди цветных. Сильной рукой гонял он мяч от облака к облаку по небесно-голубому фервею[45]. Груди Лилимэри вновь стали крепкими, как в юности; среди ангелов она пользовалась уважением и вновь, как прежде, она гордилась юношей прекрасным.

По вечерам сидели они и пытались понять, чего же им здесь не хватает? Нет, не его книг — ведь здесь каждый сердцем знал все то, что в них было написано; и не сына — ведь они никогда не считали его таким же, как они. Долго ломали они головы, но так ничего и не придумали — и перестали они размышлять, и стали говорить друг с другом о том, как они прекрасны, или о том, с каким счетом победит в завтрашней игре юноша прекрасный.

Такие дела.

Notes

1

Малоизвестная и краткая экономическая депрессия (рецессия) по окончании Первой мировой войны, сменившаяся 9-летним экономическим процветанием с августа 1921 по сентябрь 1929 года. — Здесь и далее прим. пер.

2

Небольшое поле, на стандартном поле для гольфа 18 лунок.

3

Народная песня неизвестного автора со множеством вариантов текста, которой часто заканчивают выступление танцевальные оркестры.

4

Всемирная выставка проводилась в Чикаго в 1892–1893 годах по случаю 400-летия открытия Америки.

5

Самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, издавался ежегодно в Германии вплоть до 1944 года на немецком и французском языках, включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.

6

Бернини, Джованни Лоренцо (1598–1680) — итальянский архитектор и скульптор, работал в стиле барокко, автор масштабных работ, в том числе римских фонтанов «Четырех рек» и «Тритон».

7

Небольшой бокал на вытянутой ножке для подачи ликеров и других аперитивов.

8

Короткая куртка, со стоячим воротником и шнурами, также называлась «венгерка»; была частью форменной одежды русских гусар.

9

Французский ликер, обладает уникальным зеленым цветом и ароматом благодаря настою из 130 трав.

10

Речь идет о марке мыла Ivory, рекламный слоган которого: «Чистота 99 и три четверти процента».

11

Башня с часами — одна из достопримечательностей Канн.

12

Прекрасный вечер (франц.).

13

Оптический прибор конца XIX века, обычно имеет две линзы и используется для проецирования фотографических изображений.

14

Американский продюсер, организатор гастролей зарубежных театров в США.

15

Известен событиями, получившими название «Резня в Херрине» — забастовка 1922 года, в результате которой были убиты 23 человека.

16

«Мешки» — точнее, «оксфордские мешки» — культовый тренд в студенческой моде второй половины 1920-х, плотные широкие брюки, заправленные в высокие гольфы; появился после введенного в 1924 году в Оксфорде запрета носить бриджи на занятиях и быстро распространился в университетах.

17

Считается, что чипсы как блюдо были изобретены в середине XIX века в ресторане города Саратога-Спрингс.

18

Улица в Роттердаме.

19

Средневековая церковь, построенная в стиле брабантской готики.

20

Итальянская коммуна в регионе Калабрия, административный центр провинции.

21

Южный пригород Неаполя на берегу Неаполитанского залива у подножия Везувия, один из центров итальянской каморры.

22

«Еще скорее! Вечер уже поздний!» (искаж. итал., прибл.)

23

Порт на берегу Тирренского моря, в регионе Кампанья.

24

Французская уменьшительно-ласкательная форма от имени Жозефина.

25

Имена модных французских кутюрье первой половины 1920-х годов.

26

Имя персонажа типично польское, хотя впоследствии он упоминает о родовом замке в румынской Трансильвании, а Фифи называет его «венгерским» графом.

27

Международная организация, предшествовавшая ООН, существовала с 1919 по 1946 год, базировалась в Швейцарии.

28

Азартная карточная игра. В нее играют в казино, используется сразу шесть колод, карты сдаются из специальной шкатулки без крышки и передней стенки, и благодаря этому похожему на игрушечный паровоз приспособлению, которое банкометы передают друг другу, игра и получила свое название (дословно «железная дорога»).

29

Песня из кинофильма «Голубой ангел», исполненная Марлен Дитрих в роли Лолы-Лолы, после которой актриса завоевала бешеную популярность и стала «секс-символом» 1930-х годов.

30

Французский курортный город на южном берегу Женевского озера, у подножия гор Шабле в Савойских Альпах.

31

«Готский альманах» — справочник по европейской генеалогии.

32

«Мужественные всадники» — один из отрядов добровольческой кавалерии армии США, сформированный для участия в Испано-американской войне в 1898 году.

33

Оратория композитора Г. Ф. Генделя, написанная в 1741 году на текст из Библии, одно из самых известных сочинений в жанре оратории.

34

«Медленный вальс» Дебюсси — написанное в 1910 году знаменитое произведение для фортепьяно.

35

Комическая опера английского композитора Э. Якобовски, появилась в 1885 году и ставилась с неизменным успехом вплоть до конца 1930-х годов.

36

Речь идет о широко растиражированном в американской прессе начала XX века сюжете; этот рисунок вошел в альбом художника Гибсона.

37

Дословно «жительница болот», презрительное прозвище ирландцев.

38

Чаккер — один игровой период в поло, который длится около семи минут.

39

Официальное название The Ancient Mystic Order of Rosae Crucis; основание этого организованного по принципу масонских лож ордена в Европе относят к XII в.; в Америке существует с 1694 г.; его эмблема — крест с розой в центре. Написание, принятое Фицджеральдом, возможно, предполагает каламбур из слов rose — роза и crucian — карась.

40

Неупотребительное имя. Возможно, придумано по аналогии с Rosemary.

41

Вымышленное название. Jarvis — не имя святого, а название маленького острова в Тихом океане, колонизованного США в 1935 г.

42

Зд., вероятно, вымышленное место. Englewood — название небольшого города в штате Нью-Джерси, а также пригорода Детройта, штат Колорадо.

43

Книга американского писателя и поэта Генри Торо (1817–1862), названная в честь места, где ее автор провел в одиночестве два года; в ней описывается его жизнь в единении с природой.

44

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский философ и поэт.

45

Выкошенная дорожка в начале площадки для гольфа.

Content

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Под маской

Тайна закладной Рэймонда

Испытание

Тарквиний из Чипсайда

Поругание Лукреции

Прибрежный пират

«О, рыжая ведьма!»

Лекарь

На танцах

«Сиротка» Мартин-Джонс и Пр-нц У-льский

Каникулы дома

У столярной мастерской

В чужих краях

Изверг

Утро Косматика

Популярная девушка

Ночная любовь

Пенни на ветер

Лестница Иакова

Пловцы

Дитя отеля

Чистый лист

«Какая красивая пара!»

Нежно любимый

Notes