Юрий Збанацкий

Военные рассказы

Авторизованный перевод с украинского А. Тонкеля

Рассказы, вошедшие в сборник, — военные, партизанские. Некоторые из них написаны автором по свежим следам событий (Юрий Збанацкий — подпольщик, командир партизанского соединения, Герой Советского Союза). В рассказах повествуется о мужестве, верности, о любви, о той проверке, которой подвергла человеческие чувства война. В рассказах «Анка», «Мать», «Такая уж у нее доля» и других с большой силой изображен советский патриотизм в действии. Рассказы Юрия Збанацкого воспитывают ненависть к немецкому фашизму, но они учат также различать среди немцев наших друзей, боровшихся против Гитлера. Такие рассказы, как «Судьба семьи Герайсов», служат важному делу интернационального воспитания советских людей.

Художник В. В. Харчев

Внук Щорса

I

С самого утра Ганну охватила смутная тревога. Чего-то ждала она, а чего — сама не могла понять. Лицо у нее то и дело менялось. Большие серые глаза выглядели то глубоко задумчивыми, то вдруг вспыхивали, и расширившиеся зрачки, казалось, не могли вместить отчаянье и ужас. Она отворачивалась от костра, на котором закипал большущий котел, и настороженно осматривалась вокруг.

— Тебе плохо? — сочувственно, с тревогой в голосе спросила ее подруга, партизанская кухарка Марина.

— Ничего, — чуть слышно ответила Ганна, поспешно гася огоньки испуга в глазах, и снова задумчиво смотрела на костер.

— Гляди, не они ли… — предупредила Марина.

— Нет, еще не скоро… — пробормотала испуганно Ганна, и лицо ее вспыхнуло.

Ей не хотелось думать про это. Да и в самом деле, неужто пришло время рожать? Уж если оно придет, то не так скоро это будет, будет… А может, и вообще ничего не будет? Да только нет, уже так ощутимо жило в ней что-то новое, неведомое, но уже близкое, родное. Она все чаще и чаще думала про него. Так хотелось, чтобы все свершилось скорее и… а как же тогда с ним быть? Нет, это произойдет не сего дня, это будет потом! Она ведь совсем хорошо себя чувствует. Только вот эта тревога на сердце, усталость во всем теле… Да мало ли у нее было подобных тревог? Сколько она их пережила? Когда шла к мужу в партизаны, нешто не овладевала ею тогда тревога? Знала же — нелегко придется в лесу на холоде, каждый день в боевой обстановке с малым ребенком… И как-то там ее встретят? Но что было делать, когда она, полуголая и босая, по снегу еле успела удрать от полицаев? А мать и брата схватили…

Вслед за тревогой пришла жалость, и они вдвоем изрядно измучили молодую женщину. Острая боль клещами вцепилась в ее сердце, потом пробежала по телу, разбередив его, но оно упрямо воспротивилось, и боль затихла.

Марина, все время скрытно следившая за подругой, заметила, как по лицу Ганны проскользнула гримаса боли, а на побледневшем лбу выступили крохотные капельки пота. Заметив озабоченный взгляд Марины, Ганна быстро отерла рукавом лоб и пересела подальше от костра, на колоду.

— Ох, и жарко же, — вяло пожаловалась она.

Потом опять сидели молча. Ганна продолжала думать. Уж сколько она передумала с того дня, как прибыла в отряд… Все скрывала свою беременность. Боялась: узнают партизаны, станут смеяться. Да еще, чего доброго, скажут: «Иди куда хочешь, не нужны нам здесь такие вояки». И правильно сделают, ведь не о семьях им нужно думать, не о детях. Она постоянно тревожилась и терялась, когда кто-нибудь дольше, чем следовало, задерживал свой взгляд на ее полнеющей фигуре, закутанной в широкое пальто или мужской полушубок. Неужто догадываются? Ганне казалось: никто не знает того, о чем всем давно уже было известно. И если б она повнимательней приглядывалась к людям, то, конечно, прочитала бы потаенное содержание их взглядов — не пренебрежение и насмешку, а нечто совсем иное. Она робела, терялась и долго не знала, что ответить женщинам-партизанкам, когда те впервые напрямик спросили ее.

— Еще не скоро… не знаю… — краснея, отвечала она.

Теперь она старалась не смотреть людям в глаза, боясь встретить в них осуждение и теша себя надеждой, что это и в самом деле наступит не скоро.

Но оно в конце концов наступило.

Котел парил, на поверхности воды пузырилась темно-ржавая пена. Вот с одного края запрыгали прозрачные горячие пузырьки, они согнали к другому краю пенистую накипь. Кипящей воде сделалось тесно в котле, она вытесняла пену, и та потекла через край прямо на горячие угли. Под котлом зашипело, сердито, клубами повалил сизый дым с паром.

Ганна оторвалась от своих дум. Схватила большой черпак на длинной, отшлифованной ладонями ручке и бросилась успокаивать покинутый без присмотра котел. И то ли она оступилась, то ли слишком резко повернулась — ее вдруг что-то кольнуло в поясницу, и нестерпимая боль пронизала все тело. Она застонала. Руки сами выпустили черпак и засновали по бедрам, будто стараясь отыскать возбудителя боли, чтобы поймать его, сдавить и отбросить в сторону.

Потом Ганна, словно слепая, — хотя глаза широко были открыты и в них, как в зеркале, отражались и лес, и этот костер, и перепуганная, с расширенными зрачками, Марина, — дрожащими руками нащупала колоду и тяжело на нее опустилась. Прикусила посиневшую губу. Она, должно быть, не ощущала выступивших на лбу крупных капель липкого пота.

— Что с тобой? — забегала возле нее Марина, тоже позабыв про котел.

Ганна сперва будто не расслышала. Лишь спустя немного времени она, разомкнув искусанные губы, глубоко вздохнула, словно спросонья, виновато улыбнулась и, опустив глаза, проговорила:

— Ничего, уже прошло… пройдет… Пену, пену сними в котле…

Марина бросилась к котлу. А когда, наведя в нем порядок, через минуту повернулась в сторону Ганны, той уже не было на колоде.

Тяжело ступая, Ганна устремилась в густой березняк. Когда Марина увидела ее, Ганна разом остановилась, будто пред нею разверзлась бездна, всплеснула в отчаянии руками, потом обхватила ими живот и на какой-то момент повернулась лицом к Марине. Той показалось: Ганна смеется, стиснув в зубах гроздь спелой калины, а глаза кричали, звали на помощь. Потом Ганна опять тяжело зашагала, торопясь в молодой березняк, и через минуту ее белый платок с алой каймой исчез в густой чаще.

Забыв посолить партизанскую кашу, Марина понеслась напрямик в санитарную часть.

II

Лес стоял бескрайний, молчаливый. Но эта молчаливость— только для людского глаза. По лесу шагала весна, теплая, нежная. Мягко, беззвучно ступала она по полянам, и там, где отпечатывались ее шаги, землю пробивала молодая трава; легонько постучала по веткам деревьев, и они раскрыли набухшие почки. Терпко запахло живицей, сосны выбросили на концах веток бледные душистые шарики, которые позднее должны развернуться в упругие зеленые шпильки. Пробивая густой настил почерневшей за зиму прошлогодней хвои, появлялись первые голубые цветы, подставляя солнцу свои выпуклые бутоны.

В былые годы редко-редко проходил по этому лесу человек.

Бурями, ливнями и временем корчевались тут деревья, падали на вечно влажную, устланную золотисто-зелеными мхами землю, медленно тлели, распространяя в непроглядных чащах пьянящий запах гнилой древесины, обрастали густой шубой серебристого мха; летом прятались в густых зарослях папоротника, нежной рябинки, буйно разросшегося чертополоха и еще многих разноцветных трав, и на зиму, словно в берлогу, зарывались в пожухлые стебли и исчезали под снегом. Спустя годы древесные стволы пропадали, будто растворялись в земле.

Сосны стояли стройные, похожие одна на другую, точно близнецы, без единого сучка на стволах, как будто кто-нибудь вытянул их могучей рукой к небу. Далеко в вышине шумели они густыми кронами. Со свистом сильных широких крыльев проносились между деревьями тетерева; прилепившись на крепких ветвях деревьев, неуклюже переминались на них с ноги на ногу, настороженно поводя толстыми шеями, тщательно осматривали лес из-под желтых припухлых бровей. А на болоте кричали журавли. Едва наступал вечер — их голоса будили лесные чащи, задорно и призывно отзывалось в лесу их громкое «курлы», перекрывая многоголосый приглушенный весенний гомон.

Одним только им известными тропами, запутанными дорогами пришли сюда партизаны, оживили лесную природу людским говором, нарушили покой извечных обитателей — здешних зверей и птиц.

Среди густой непролазной чащи вырос партизанский поселок с узкими неровными улицами, получившими даже свои названия, со старательно возведенными зимними жилищами. Молодой березовый лес в первые дни весны привлек своей красотой всеобщее внимание и незаметно превратился в партизанский парк, а также в своего рода подсобное хозяйство. Все крупные березы были подсечены и щедро пролились сладким березовым соком, который с удовольствием попивали все партизаны, ибо главный врач отряда вовремя сумел всем внушить, что это — ценнейший витаминный продукт. В березняке переплетались колючие стебельки ежевики, кое-где попадалась меднокорая малина; уже не один из отрядных интендантов подумывал о том, что в предосеннюю пору неплохо будет порадовать партизан пирогами с лесной ягодой.

А сегодня здесь, в этом чудесном березняке, что всего десяток дней как покрылся нежными листочками, среди густых кустов ежевики, безвольно распластавшись и корчась от боли на молодой траве, так настойчиво пробивавшей своими иголками путь к солнцу, — рожала женщина. Она до крови кусала посиневшие губы, чтобы не кричать, а недалеко от нее, прислоненная к стволу молодой березки, стояла винтовка.

Точно ветер пронеслась по лагерю эта весть, и на сердце каждому пала тревога. Люди притихли, переговаривались вполголоса, опасаясь потревожить спокойствие роженицы, и все, будто сговорившись, тянулись ближе к березняку.

Стон, время от времени доносившийся из партизанского парка, разрывал каждому сердце. Лишь один баянист, белобрысый, чубатый парень, который ничего уж не слышал и не видел, когда брал в руки баян, беззаботно и задумчиво, будто он только одйн был среди этого леса, растягивал чуть не на метр красные мехи. Немилосердно истерзанный баян то пронзительно пищал, то, обиженно всхлипывая, сердито ворчал охрипшими басами. К парню подошел бородатый партизан с красной повязкой на рукаве — карнач, и осторожно положил на мехи свою большую шершавую руку.

— Оставь… Иль не понимаешь?..

Баянист молча сжал мехи, отчего баян глубоко и облегченно вздохнул, а в лагере настала такая тишина, что стало слыхать, как где-то далеко-далеко стрекочет сорока да ритмично выстукивает свою таинственную азбуку неутомимый морзист — дятел.

Разгладив бороду, карнач деловито огляделся вокруг. Он остался доволен порядком в лагере и подошел к командиру отряда. Тот сидел на поваленном бурей дереве и читал. Однако карнач сразу заметил, что внимание командира все же приковано к березняку.

— Пока муж с дозора вернется — жена, гляди, и сына родит, — заговорил карнач будто бы сам с собой. — Послал ему подмену — пусть в лагерь вертается.

Командир промолчал. Карнач еще с минуту постоял, затем достал из кармана разноцветный, уже изрядно потертый кисет, присел рядом.

— Закурим, чтобы дома не журились.

Теперь они вдвоем прислушивались к голосам леса. Он притаился, молчал, дремал и нежился под теплым весенним солнышком, тянулся к голубой бездне неба и едва различимо звенел отдаленным хором лесных птиц.

А Марина напрасно боялась отойти от кухни. Партизаны в тот день, наверное, догадались, что каша у нее вышла несоленая, и не спешили на обед.

III

Напряженную тишину партизанского лагеря сразу нарушил звонкий, здоровый крик ребенка. Ожил, запел березнячок. Все подняли головы, облегченно вздохнули, заулыбались.

— Нашего полку прибыло, — сказал командиру седобородый карнач и усмехнулся. Только глаза не смеялись у деда. В них стоял, точно живой, двухлетний внучок, заживо сожженный фашистами.

Сияющая радостью медсестра, совсем молодая девица, вынырнула, будто русалка, из прозрачной зелени берез. Волосы ее растрепались и непокорно торчали из-под косынки, а она не могла их поправить, потому что несла на руках завернутого в белую простыню ребеночка.

— Мальчик, — доложила она командиру. И глаза у нее светились таким неподдельным счастьем, будто это она сама порадовала соратников мальчиком.

Командир принял на руки ребенка и зашагал навстречу партизанам. Его вскоре окружили сияющие лица.

— Новорожденный — счастье семьи. Это нам счастье, — сказал взволнованный командир. Он передал ребенка Марине, которая бесцеремонно протолкалась вперед и теперь не знала, куда деть букет синих колокольчиков.

В это время к собравшимся подошел отец ребенка. Его заметили, только когда он кого-то спросил, что случилось. Тот недоуменно взглянул на него: «Как что? Да разве ты?..» Но, вовремя опомнившись, крикнул:

— Товарищи! Отец прибыл! Качать его!

Растерянного отца подхватили на руки. Весь красный, сконфуженный и счастливый, он покорно взлетел вверх чуть не до веток деревьев. Да, он был по-настоящему счастлив, подобно каждому, кто впервые становится такой ответственной особой.

Отец!

IV

— Толя…

— Не годится. Уж больно мягко…

— Славка…

— Тоже не годится…

— Петр…

— Уж очень обычно, да и звучит как-то… Вроде бы у апостола.

— Что значит обычно? А ты необычного хотел?

Каждый предлагал свое любимое имя, может быть ревниво хранимое для своего собственного ребенка, и упорно настаивал на том, чтобы именно это имя было дано новорожденному партизану.

Карнач схватился с дедом Макаром. Тому около ста, воевал он шестую войну и в отряде ходил не с винтовкой, а с топором: то новое жилье мастерил, то дровишки рубил. Однако дед не удержался, чтобы не принять участие в конкурсе на лучшее имя. Карнач доказывал, что мальчонку необходимо назвать Мстиславом, — дескать, оно будет означать, что он родился мстителем. Но дед Макар упорно отвергал это имя, ссылаясь на то, что нигде никогда его не слыхивал.

— Мудруешь ты, Микита, всю жизнь мудруешь. Не приведи бог, чтоб ты был попом. Горше нашего Боголюбленского стал бы. Тот, чтоб ему на том свете собаки глаза выдрали, дал было когда-то моему сынишке такое имя — Урвант. Это за то, что с меня за крестины вырвать нечего было.

— Андрей…

— Не годится.

— Да почему не годится-то?..

— Не годится — и всё. Подумаешь — имен больше нету!

Спор разгорался все сильнее, и кто знает, чем бы все это кончилось, если б не протискался к командиру дед Макар и не подал ему какую-то книжечку.

— А ну, глянь вот сюда…

Это был целый каталог имен, неведомо где и кем изданный.

Командир перелистнул первую страницу:

— Агафон, Софрон, Даниил, Лука…

— Не годится, — комментировали окружающие.

— Кирилл, Николай, Пуд, Александр…

— Николай можно.

— Александр тоже бы хорошо.

— Александр годится. Пушкин!

Штабной писарь записывал на отдельной бумажке все имена, понравившиеся бойцам, командир читал дедову книжицу, а карнач безуспешно допытывался: нет ли в сих святцах имени удалого Мстислава.

V

В длинном списке писаря уже стояло имен пятьдесят. Каждое из них приходилось по нраву какой-то части присутствовавших, но одобрения большинства не получало, ибо у каждого все еще теплилась надежда, что будет принято его любимое имя.

Командир взял в руки список. Первым в нем стояло имя Николай.

— Не годится, — загудели густые голоса.

Но командир не спешил называть другое имя. Он словно что-то припоминал, прикидывал, потом глаза его вспыхнули давно знакомыми всем партизанам огоньками, и он громко, отчетливо произнес:

— Николай! Николай, товарищи, ему имя. Отряд наш имени Щорса? Вот и ребенок вроде как у Щорса во внуках…

— Правильно!

— Вот это так!

— По дедушке и назовем…

И сразу простое имя Николай так понравилось всем, что даже упрямец карнач позабыл своего Мстислава.

— Отец ничего не имеет против?

— Нет… чего же… — заалел будто мак молодой отец.

— А мать?

Ганна лежала сейчас в санчасти, возле которой как раз и происходил конкурс на лучшее имя ее сыну. Она слышала все и была безгранично счастлива. Исчезла куда-то повседневная тревога, неотступно ее преследовавшая все дни. Ведь это же ее сыну желали самого красивого имени с такой откровенной радостью и искренностью, будто каждый его выбирает для собственного дитяти…

— Хорошее имя… спасибо вам, — произнесла женщина тихо и, будто не веря своему счастью, посмотрела на ребеночка, такого ей близкого, о котором она так много передумала в долгие бессонные ночи.

— А чтобы он не оказался беспаспортным, сейчас и документы ему напишем, — сказал командир отряда.

Писарь порылся в своей огромной сумке, где можно было спрятать не только штабные бумаги, но и самого щупленького писаря, и вынул из нее загсовские бланки.

Документ был оформлен. Против графы: адреса родителей— стояло: лес; против профессии — также всего одно слово: партизаны. Вместо заведующего и делопроизводителя загса метрику подписали командир и писарь отряда.

— Не потеряй же, смотри, документа! — советовали партизаны молодому, неопытному отцу. — Кончится война — каждый музей за него заплатит ого какую сумму!

— Заплатит не заплатит, а придет время идти сыну в школу, да не будет метрики — весь лес облазишь, копии не найдешь.

— Да уж, верно, не найдешь…

И снова раскатился по лесу смех. Смеялись партизаны, расходясь по местам, смеялись во время обеда, не замечая, что он, суп, несоленый да холодный; звучал счастливый смех и среди бойцов роты, уходившей на боевое задание. Казалось, улыбался, торжествовал весь лес, вся природа вокруг…

1944

Над Десной

I

Десна шумела, пенилась по-весеннему. Катила разбушевавшиеся волны в Днепр; по широким лугам разливалась половодьем, штурмовала крутые берега.

Там, где стоит живописный Пырнов, река, круто выгибаясь гигантской подковой, охватывает небольшой городок. Гулко бьют волны, подмывая высокие песчаные берега, и время от времени слышен глухой шум: это обрушиваются в воду тяжелые глыбы земли.

Немецкий гарнизон в Пырнове в это время спешно пополнялся. На пароходах из Киева сюда был доставлен карательный отряд под командой майора, а из Борисполя со своим гарнизоном прибыл гебитскомиссар. Немцев всего собралось около тысячи.

Рейхскомиссар Украины и гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох чувствовал себя крайне беспокойно. Караваны, отправленные по Днепру и Десне с началом навигации, не дошли до места назначения, но и назад не вернулись. А сколько уничтожено больших и малых гарнизонов вокруг Киева. И Кох приказал «укротить» строптивое междуречье Днепра и Десны.

Никогда еще маленький Пырнов не был таким шумным и многолюдным.

По ровным улочкам, радуя взоры и возбуждая восторг некоторых сотрудниц районной управы, прогуливались чванливые офицеры, а в домиках хозяйничали солдаты. Они тащили все, что попадалось под руку, никто им не препятствовал, ведь большинство населения незаметно покинуло город. Те же, кто не успел уйти, старались не попадаться захватчикам на глаза.

Черношинельники-полицаи наперебой выхвалялись перед кудлатой переводчицей райуправы, как они разобьют партизан.

Та заливалась смехом, неестественно скаля два ряда ровных зубов, — знала, что в них-то и заключается вся ее привлекательность.

Старикашка, стоявший поблизости и слышавший весь их разговор, сердито плюнул и пробурчал в сторону:

— Ишь, прыткие какие!.. Смотрите, чтобы самим не пришлось ноги протянуть…

На площади скрипела гармошка, в предвечерних сумерках висела густая пыль. То старостовы дочки отплясывали с полицаями польки и краковяк.

Вырядившись по-праздничному, обрюзгшие старосты и старостихи, бежавшие из многих окрестных сел в Пырнов, под защиту немцев, любовались молодежью и, вероятно, мечтали о том, что скоро вернутся в родные места и вновь заживут припеваючи.

Музыка, щелканье каблуков, смех, взвизги… И совсем не слыхать криков и стонов из стоявшего по соседству здания районной полиции. Там истязают арестованных— тех, кто бежал в лес и был пойман либо схвачен за связь с партизанами. Немцы хотят знать о партизанах все. Но допрашиваемые молчат.

Каждого из них гестаповец предупреждает:

— Даю срок подумать — до утра! Завтра — капут! Майор в сопровождении гебитскомиСсара, коменданта городка и головы райуправы Коваля осматривали укрепления Пырнова. Майор сам облазил все траншеи, каждый дот.

Гебитскомиссар выражал недовольство:

— Надо было строить траншеи в три ряда. Сухопарый майор подкручивает усики, улыбается:

— Мы не собираемся вести позиционную войну с ужиками. Наша задача — наступать. Мы должны найти их в лесах и уничтожить. У нас хватит и силы, и отваги, и оружия.

Против этого никто не мог ничего возразить.

II

Пан Коваль радостно приветствовал дорогих гостей. Его посетили сам гебитскомиссар и пан майор. Изгибаясь будто резиновый и низко кланяясь, Коваль пятился в комнаты, на розово-красной лысине от радости и волнения выступила испарина.

Дородная Ковалиха, причесанная «по-берлински», суетилась у печи. Увидев гостей, она перестала кричать на прислуживавших ей девчат и, бросив рыхлой рукой лепить кресты и крестики на куличах, льстивой, многообещающей улыбкой встретила гостей. Она уже успела заучить несколько немецких слов и порадовала офицеров приветствием на их родном языке.

Располневший гебитскомиссар, пухлые щеки которого у самого носа были прорезаны глубокими складками, отчего он казался все время загадочно улыбающимся, спросил, уж не немка ли пани председательша? А сухопарый майор, с бледным, как у аскета, лицом, в это время задумчиво подкручивал свои тонкие усики а-ля Фридрих и нагло разглядывал дородную хозяйку дома.

На небывалую эту встречу прибежал и первый подручный Коваля, его заместитель Устим Титаренко, шестидесятилетний старик, в синей добротного сукна чумарке, в широких казацких шароварах и серой смушковой шапке. Своей крепкой, коренастой фигурой он напоминал актера, собравшегося сыграть роль гайдамака времен запорожцев и гетманщины.

В таком наряде Титаренко щеголял лишь по большим праздникам. Всегда хмурое лицо его, с длинными обвисшими седыми усами и носом картошкой, сегодня помолодело и смиренной покорностью напоминало лик Николы-угодника. Постоянно сердитые глаза его, повидавшие много зверств, чинимых им же самим, и ставшие зеленоватыми, как у хищного зверя, теперь кротко искрились и жмурились, как у кота. Казалось: погладь его по шерсти — сразу замурлычет.

К превеликому неудовольствию старостихи, он бесцеремонно уселся в мягкое кресло и, как паровоз, задымил своей трубкой.

Коваль, сиявший точно намасленный, приглашал гостей:

— Вы уж извините за наше убожество, дорогие господа, хе-хе-хе, живем словно медведи в берлоге. Присаживайтесь к столу, пожалуйста… Ни культуры, ни обстановки, не то что у вас в великой Германии, хе-хе-хе… Далеко еще нам до вас. Сюда, сюда, пане майор, тут помягче, поудобнее будет, хе-хе-хе.

И острый взгляд в сторону жены:

— Женушка! Ты уж нам того… что успела сготовить… Что бог послал, так сказать, хе-хе-хе.

Потом снова повернувшись к гостям:

— Окно, может, открыть или форточку? Патефончик завести? Уж такая скука у нас, такое бескультурье, хоть волком вой, хе-хе-хе-хе…

Косясь краем глаза на майора, Ковалиха подавала на стол. Растроганный гебитскомиссар, любивший угодить своему чреву, жадно осматривал блюда, торжествовал:

— О, майн фрау! Прекрасно! Много будем кушат, много тринкен. Партизан — капут. Дойче зольдат — партизан пуф-пуф. Будет порядок, новый порядок… будем много, много кушат.

Титаренко, услыхав, что партизаны скоро будут уничтожены, не выдержал. Выбив об угол кресла пепел из трубки, проговорил:

— Давно пора, конешно. А то скажу вам, господа любезные, не дадут житья партизаны ни вам, ни нам. А мы без вас — не мы…

Его, кажется, никто не слушал. Ковалиха злобно шипела в кухне на девчат, Коваль угодливо сыпал свое «хе-хе-хе», гибитскомиссар старательно истреблял ветчину, а раскрасневшийся майор задумчиво тянул из бокала шнапс, не отрывая глаз от двери, мимо которой будто ненароком то и дело проплывала хозяйка.

А Титаренко продолжал изливать душу:

— Рассобачился народ. Из повиновения вышел, конешно, не признает твердой власти. А без власти нешто возможно? Вот было у меня до революции хозяйство. Не так уж большое, конешно, но подходящее. Прирезать бы земельки, заводик небольшенький построить— жить было бы можно. В восемнадцатом все растащили, конешно. До гвоздя!

Офицеры, не обращая внимания на болтовню старика, вели непринужденную беседу. Они ведь давние друзья, не одну европейскую страну прошли вместе. Разговаривали они по-немецки, и Коваль хоть ни бельмеса не понимал, но слушал, будто пасхальное пение ангелов.

— Ты по-прежнему, друг мой, любишь поесть и выпить, — беззлобно подшучивал майор, а сам не мог оторвать глаз от двери.

Гебитскомиссар умиротворенно ворковал, разрывая зубами ветчину, в свою очередь задевая майора:

— О, а мой друг майор? Я вижу, он по-прежнему гуляка и сердцеед. Чувствую, нет — уверен, сегодня еще у одного почтенного мужа прорежутся рожки!

Они долго хохочут — майор тихо, воркотливо, а гебитс — громко, захлебываясь, до слез. Им мелким смешком вторит Коваль — не иначе довольный тем, что ему подготавливалось.

Титаренко терпеливо ожидал, пока перестанут смеяться.

— Воевал я и у Петлюры, был и у гетмана Скоропадского, конешно. Но без вас все равно нам бы крышка. Пришли в восемнадцатом ваши — и добро снова вернулось ко мне во двор. Да не пришлось, конешно, тогда удержаться. Как бы оно и теперь… не прохлопать…

Гебитс продолжал лениво жевать, ему вроде бы уже и не лезло в горло, но он все ел, боясь не насытить свою утробу… Майор уже вертелся на кухне возле Ковалихи, что-то шептал ей на ухо, а та кокетливо хохотала, временами взвизгивая.

Коваль услужливо подкладывал гебитсу кусочки повкуснее, а Титаренко говорил и говорил, будто одного только его и слушали:

— В тридцатом и совсем по миру пустили. Но я не Погиб. Ждал, конешно. Как бога ждал. Знал, что придете. И дождался — опять хозяйство свое из зубов, можно сказать, у колхоза вырвал. А теперь в село свое и не показывайся — партизаны там хозяйничают. Так что, конешно, давно их пора уничтожить. Сам поведу. Я тут все пути-дорожки знаю, от меня, конешно, не спрячутся.

Гебитс наконец насытился, он какое-то время устало глазел на Титаренко, словно только что его увидел, затем расслабленным голосом произнес:

— Ихь шляфен… спать, спать.

Коваль и Титаренко подхватили под руки отяжелевшего гебитскомиссара и осторожно, стараясь ступать с ним в ногу, повели на кровать. В соседней комнате слышны были взвизгивания Ковалихи и голубиное воркование баска майора.

III

Два дня уже мы со Степаном Юхимовичем находились в небольшом селе Ровжа, в нескольких километрах от Пырнова.

Степан Юхимович Науменко — человек в том возрасте, когда можно дать и тридцать пять, и сорок пять, а то и все пять десятков. Выше среднего роста, крепкий, стройный, как юноша, энергичный и подвижной. Лицо простое, крестьянское, от трескучих морозов и суховеев темно-бронзовое, лоб изрезан глубокими морщинами. Глаза карие, живые, с огоньками и чуть заметной лукавинкой — смотрит на тебя, слушает, а в глазах: «Говори, говори, я-то тебя насквозь вижу…»

Его здесь все знали. Только заедем в село — и стар и млад окружат, за руку здороваются, по имени-отчеству величают. Сам он тоже — к любому по имени-отчеству, о чем-нибудь спросит, пошутит…

Науменко здесь вырос, работал в «Заготсено», затем в райисполкоме, так что во всех селах перебывал по многу раз. Сейчас он командовал партизанским отрядом «Перемога».

Остановились мы у колхозника Романенко. Сын Романенко, Илько, двадцатилетний красавец, числился у Науменко в адъютантах.

С нами в село прибыл и взвод разведчиков. Они день и ночь вели поиски вокруг Пырнова, а мы разрабатывали тактический план разгрома пырновского гарнизона.

На столе лежал большой лист бумаги, на нем был нанесен весь Пырнов — весь, до последнего домишки. Теперь старательно наносились все тропки, подходы и огневые точки врага.

Дверь то и дело открывалась, в хату входил кто-нибудь из разведчиков; после короткого разговора с вошедшим на карте появлялись новые обозначения.

Если разведчик отвечал нечетко или не уточнил во время разведки каких-то деталей, Степан Юхимович очень сердился:

— Ни черта ты не узнал! Тебе на кухне картошку бы чистить, а не в разведчиках ходить. «Пароходы прибыли!» Это и слепому видно, что прибыли! А ты мне скажи: сколько на них немцев, какое вооружение? Ты разведчик, а не американский наблюдател ь. Даю шесть часов, и чтобы мне доложено было все в точности!

Незадачливый разведчик вылетел вон из хаты, а Науменко позвал адъютанта:

— Ильюша! Одна нога здесь — другая там. Катай к Млынченко, скажешь: немцы прибыли на пароходах. Пусть разведает точно, что за немцы и чего им надобно. А то такие разведчики, как вот этот, ни чертовой матери не узнают.

Илья, которому очень нравилось козырять и щелкать каблуками, молодцевато повернулся перед командиром, побежал выполнять приказание.

А Степан не мог усидеть на месте.

— Знаешь, пройду-ка, пожалуй, я сам. Черт их знает, сколько их там понаехало? Может, весь план придется ломать.

Он с сожалением поглядел на план, будто его и впрямь приходилось ломать. Раздраженный, он менял решения и все же не мог усидеть в хате.

Закурив толстенную цигарку, выходил на улицу потолковать с людьми, а заодно и отдать кое-какие распоряжения.

Старик Романенко часами просиживал в хате, не мог оторвать глаз от плана, стараясь, видимо, постичь непостижимое.

Молчит-молчит и вдруг, будто как бы надумав, скажет:

— Это вот до войны землемеры в колхоз приезжали. Тоже сидели над планами. Так у тех приборы такие были — словно бы фотографии, на треногах, и рейки длинные с цифирью. Один с рейкой стоит, другой в аппарат смотрит. И все — на план. А у вас, значит, другой план, без аппарата. Скажи ты: на всякий план своя, значит, потреба есть… Ну, а вот это вот, что змеей извивается, — Десна, говорите?

— Десна, дед.

— Так, так… Десна, значит, — соглашался старик и опять сидел молча, дымя цигаркой.

Жена его нашими делами не интересовалась. Не присев ни на минуту, она все время возилась у печки, губы ее были как-то торжественно сжаты; видимо, все эти дни она переживала как большой праздник. Только глаза ее были грустны, задумчивы. То работала не поднимая головы, то мигом, чуть только кто-нибудь промелькнет за окном, прямо с горшком в руках, что мыла, бросалась к окну либо открывала дверь в сени.

Я знал — она ждала сына. Когда Илья находился в хате, лицо ее неузнаваемо молодело, расцветало румянцем, а глаза светились нежностью. Она подступала к Степану Юхимовичу, несмело спрашивала:

— Может, обед подавать, Юхимович?

— Да ведь пообедали же! — удивлялся Степан.

— Да оно не помешает. — И добавляла: — Хоть поешьте, покудова дома, а то ведь кто знает, как оно там у вас, в лесу-то…

Ее решительно поддерживал муж:

— Известно, там всяко бывает. А ты не спрашивай, а лучше подавай на стол.

Я все время замечал, что Романенчиха хочет что-то сказать Науменко, да только, видать, никак не отважится. И я не ошибся. Улучив удобную минуту, она заговорила:

— Боюсь их, проклятых. Может, не замали бы их, покудова в лес не полезут сами. Пусть сидят себе в Пырнове, а то тронешь — греха не оберешься.

Степан только усмехнулся. А Романенко тут же набросился на жену:

— Ат, языком мелешь, старая! Баба, а тож лезет в военные дела! Да ты видишь, что за планы у них? По таким планам ни одному фашисту не удержаться. Он сидит себе, думает: никто про него не знает не ведает, а он уж, голубчик, давно тут на плане обозначенный. Так что ты уж займись своими делами, старуха.

Время от времени к нам прибывали гонцы из штаба соединения. Начальник штаба сообщил: немцы в Чернигове готовятся, подтягивают силы в Остер, появился гарнизон за Днепром в Ясногородке. Мы еще раньше знали: готовится нам огневой мешок, немцы стягивают нас стальной цепью. Теперь это подтверждалось каждым новым донесением. Нужно было спешить. Нас в Пырнове, разумеется, меньше всего ждут. Они даже подумать не могут, что партизаны готовятся пойти на такую дерзость. И собираются преспокойно отпраздновать у Коваля пасху, а уж потом двинуться на нас и разгромить.

Дознавшись, что по донесению одной из девчат, помогавших Ковалихе выпекать куличи, на карту попал и Коваль, и гебитскомиссар с майором, старый Романенко был так рад, будто самолично всех их поймал в ловушку.

— Так и тот рыжий уже на плане?! Прищемило, значит, волку лапу. Знал я его, знал, собаку. Тихий такой был прежде, понуристый…

К вечеру план разгрома пырновского гарнизона был завершен. В Ровжи вступил в полном составе отряд «Перемога», две роты из отряда имени Щорса, подтягивались боевые дружины из сел. Старая Романенчиха, прижав руки к груди, провожала колонны глазами. Они у нее сияли восторгом и радостью. Своему старику она говорила:

— Святый боже, силища-то какая! Э-э, где уж тут, к черту, немцу удержаться. И без твоего плану видно — не выдержать ему, окаянному.

Илья подвел наших оседланных лошадей. На его лице играла торжествующая улыбка, глаза блестели, и вся фигура была полна нетерпенья и молодеческого азарта. Он полюбил бои и с нетерпением ждал их.

Мы простились со стариками. Мать никого не видела, кроме Илька. Она простерла к нему руки, видимо хотела обнять, прижать на прощанье к груди, а он, очутившись уже в седле, весело крикнул ей: «Бувайтэ, мамо!» — и вихрем вылетел за ворота. Под вишней в соседнем дворе я заприметил белый платок и девичьи улыбающиеся глаза. Рука девушки нежно махала Науменкову адъютанту, а он в ответ ей обнажил два ряда ровных белых зубов. Я понял, почему он первым поспешил выехать со двора.

Придержав своего коня, я обернулся. Мать стояла посредине дороги и крестила рукою нам вслед. Ее глаза выражали тоску, отчаяние и легкую обиду — не так хотела она попрощаться с сыном. Мне вдруг пришло на мысль вернуть Ильюшу, заставить более тепло проститься с матерью. Но когда я взглянул на дорогу, Илья уже затерялся в клубах пыли, помчавшись выполнять Науменково задание.

Передовые отряды уже углубились в лес. Из Ровжи выступала последняя рота.

IV

Смеркалось. От головы в конец колонны пронеслось: «Привал!»

Остановились в огромном старом лесу. Отсюда до Пырнова четыре километра. Если хорошенько вслушаться в вечернюю тишину, то можно услышать бомканье одинокого колокола маленькой церквушки. Это звонят к вечерне — завтра пасха.

Собрались командиры подразделений. Они получали боевые задания. Пырнов должен быть окружен со всех сторон. Для немцев предусматривался один выход— в весеннюю Десну. Но и на том берегу они не найдут себе спасения, ибо туда переправлялась в засаду боевая группа под командой самого начальника штаба партизанского отряда «Перемога» Никиты Корчагина.

В сторонке сидела группа партизан-проводников. Это все бывшие лесники, жители Пырнова, то есть те, кто знал все стежки-дорожки на подступах к городку и мог пройти по ним с завязанными глазами.

Командир получал задание, Степан Юхимович вызывал проводника. И хотя его предупреждение и до этого слышали, все же он каждому в отдельности повторял:

— Смотри у меня — не проморгай! Чтоб вывел точно. Ну-ка, рассказывай, как будешь вести?

Проводник наспех рассказывал о предстоящем пути.

— От балки чуть-чуть повернешь вправо, а тогда уж держи курс прямо. Как раз и выйдешь напротив жандармерии.

Когда Степан Юхимович вызвал проводника Александра Бабича, перед ним предстали двое.

Вторым был Иван Емельянов. Хотя Ваня никогда не бывал возле Пырнова и не знал тут ни единой тропки, однако появлению его никто не удивился.

Бабич и Емельянов были неразлучными друзьями. Сашко вырос на Десне, а Ваня где-то на Оке. Встретились они первый раз в партизанском отряде. И такая между ними завязалась дружба, что, как говорится, водой не разольешь.

Друг за другом как тень ходили. Чуть только от Ивана отстал где-нибудь Александр, Иван по всему лагерю бегает:

— Сашка не видали?

И у него лицо такое озабоченное. А Александр в это время в другом конце лагеря допытывается:

— Не было тут Емельянова? Куда же это он запропастился?

И когда они в конце концов находили друг друга — столько бывало радости!

Поэтому задание, полученное Александром, всегда в равной мере принимал на себя и Емельянов Иван.

Отойдя от командира, Бабич с Емельяновым сразу же начали советоваться, как им лучше провести свою роту на исходную позицию. Сашко чертил что-то на песке и тихим голосом объяснял, Ваня одобрительно кивал головой и даже пытался кое-что советовать, а то и возражать, будто бы он знал тут местность не хуже друга.

Я видел, что Степан Юхимович хотя и уверен в проводниках, но, пожалуй, здорово сожалеет, что сам не может заменить их всех. Тогда бы, наверное, у него на сердце стало спокойнее.

Науменко управлял подразделениями, наступавшими с севера, я шел с юга. Сперва проводником для меня Степан выделил кого-то из лесников, но потом, подумав, кликнул Илью:

— Ильюша! Пойдешь с командиром. Да смотри у меня…

— Есть, товарищ командир! — молодцевато козырнул Илья.

По глазам я видел — не хочется Романенко покидать своего патрона. И он, не выдержав, спросил:

— И там оставаться до конца боя?

Я поспешил ему на помощь:

— Приведешь на место — и сразу же к товарищу Науменко.

Когда совещание окончилось и командиры собирались уже расходиться, из-за кустов показалась пароконная подвода. Управлял ею партизан из головного дозора, на возу сидело еще несколько партизан, лошади же были чьи-то чужие.

Незнакомый голос возмущался:

— Дров искал. Выходит, и в лес съездить нельзя? Подвода остановилась. Партизаны стащили с воза бородатого дядьку. В поношенном ватнике и желтых огромных ботинках, он и впрямь напоминал лесоруба.

— Я ж не знал, что нельзя. А дома дров ни полена, жинка лается, вот и поехал… шукать…

— Чертову мать ты шукал, собака!

Увидев Науменко, «лесоруб» побледнел, замолчал и задрожал мелкой дрожью, будто его затрясла лихорадка.

— Староста, — пояснил мне Степан.

— Ну, ну, говори, только мне без вранья, уж я-то во как знаю, куда ехал?

Староста молча уставился в землю неподвижными глазами.

Стало так тихо, что я услышал, как за кустами между собой переговаривались Бабич и Емельянов: «Сегодня ведь пасха. Все немцы и полицаи в рай попадут». — «Жаль, жаль, весь рай запакостят». — «Черт с ними — пусть в рай идут, лишь бы не пакостили на этом свете».

Староста больше не произнес ни слова: то ли был настолько упрям, то ли с испугу у него язык отнялся.

Мы понимали: немцы в Пырнове не дремали и этот «дровосек» был, безусловно, их разведчиком.

V

Среди ночи дотоле молчаливый лес сразу ожил. Зашелестели кусты, шепотом передавались команды. Хрустнет где-нибудь ветка, звякнет случайно кто-нибудь оружием — и сейчас же по ряду несется: «Ш-ш-ш… тише!»

Ни одного резкого звука, только шорох сотен ног о землю, да еще слыхать, как живет лес, что движется по нему не легкий шелест ветра, а нечто грозное, сильное и живое. Даже соловьи приумолкли. Или, быть может, просто уснули в эту пору перед рассветом?

Ночь темная, не видать ни зги. Еще с вечера надвинулись тяжелые тучи, стал накрапывать дождь, унявшийся только ночью. Земля парила, деревья густо усеялись тяжелыми каплями, насыщенная тяжелым туманом темень давила и казалась до того густой и плотной, что люди будто не шли, а все время врезались в нее, словно в какую-то стену.

Передовые дозоры еще с вечера залегли на окраинах Пырнова. Они сообщали через каждые четверть часа, что в городе все спокойно, никаких признаков приготовления к бою не наблюдается. На площади допоздна скулила гармошка да заливались смехом дочки старост.

Однако от острого глаза разведчиков не укрылось и то, что гарнизон городка жил настороженно, придерживаясь всех правил военной обстановки. В дотах и укреплениях день и ночь начеку находились солдаты, у опушки леса были расставлены секреты с ручными и станковыми пулеметами. Возможность ворваться в городок без выстрелов отпадала.

Мы понимали: враг встретит нас шквальным огнем. В гарнизоне подымется тревога. Успех зависит от первого рывка вперед. Первый выстрел — и всеобщая атака. Партизаны должны ворваться на окраину еще до того, как все немцы вступят в бой. Если враг успеет опомниться и занять оборону, тогда можно провоевать тут весь день и уйти ни с чем. А то и вызвать на себя еще немцев из Киева. Нужно было заставить врага драться в строениях, сковать все его возможности маневрировать.

Мы знали: сумеем сделать это, не побоятся наши партизаны смело броситься под горячий град пуль, вихрем ворваться на окраину — мы победим. Дрогнут наши ребята, начнут кланяться первым пулям, залягут, не добежав до города, — считай дело проигранным. Можешь тогда выводить из боя людей, выносить убитых и раненых, отступать обратно в леса. А за тобой следом, не отрываясь, станет наседать осмелевший враг.

У нас все было предусмотрено. И все же мы волновались. Эта операция считалась и по масштабам и по серьезности самой крупной из всех, которые приходилось когда-либо нам проводить. И не случайно, хоть и душно было этой весенней ночью, я чувствовал, как под мой бушлат пробирается неприятный леденящий холодок. Мне было слышно, как дрожит голос Степана Юхимовича.

А момент атаки все приближался. Мысль работала напряженно: все ли предусмотрено? Нет ли какой ошибки?

Идем неширокой дорогой. Вправо и влево разошлись подразделения партизан. Ровно в три тридцать каждое из них должно быть в назначенном ему месте. В три сорок пять — осторожное движение вперед, настолько осторожное, чтобы ни одна веточка не хрустнула, чтобы не звякнуло оружие, не вырвался громкий вздох из груди.

В четыре ноль-ноль — атака.

К Пырнову со всех сторон двигались бойцы.

Серело. В небе развеялись тучи, потянуло холодным ветерком с Десны. На востоке порозовел туман. Уже можно было различить в полумраке деревья, заметить ползущего тенью в двух шагах товарища.

До начала атаки остались считанные минуты. И если время слишком быстро бежало, когда мы выходили на эти позиции и нам все казалось — никак не успеть, то эти последние минуты словно замерли, пришлось даже часы подносить к уху, чтобы проверить, не остановились ли они в такой ответственный момент.

Но сердце часов билось, стрелка ползла…

И сразу смолкли все соловьи, пала глухая плотная тишина. Стаей куропаток вспорхнул нам навстречу пулеметный ливень.

VI

Первая пулеметная очередь врезалась в центр нашего фронта.

Александр Бабич и Иван Емельянов, продвигаясь со своим подразделением к окраине города, неожиданно наткнулись на замаскированный вражеский пулемет. Первым упал на мокрую от росы траву смертельно раненный Сашко Бабич. Ваня успел швырнуть в пулеметное гнездо гранату, но в тот же момент и сам рухнул на друга. Они оба погибли в первую минуту боя.

Зачастили беспорядочные выстрелы патрулей, остервенело огрызались доты.

— Вперед! — катилась команда, и партизаны хлынули в Пырнов.

Время летело теперь быстро — предрассветный мрак вмиг развеялся от вспышек ракет и разноцветных снопов трассирующих пуль.

Партизанская атака была стремительной. Я видел, как партизаны шли на врага. Заметив бесстрашие, с которым они наступали, я сразу почувствовал — мы одолеем. Неподалеку от меня находилась партизанка Иванова. Всего несколько месяцев назад она взяла в руки оружие. Когда прибыла вместе с мужем в отряд, была робкой, неуверенной в себе. Со страхом смотрела на автомат, а заслышав выстрел, затыкала пальцами уши. Не могла видеть раненых. Однако вскоре попросила зачислить ее в боевое подразделение. Изучила винтовку, стала ходить на задания. Я залюбовался, увидев эту скромную колхозницу в бою за Пырнов. С винтовкой наперевес она одной из первых рвалась во вражеский гарнизон. Красная косынка сползла ей на шею, русые волосы рассыпались и развевались на ветру. И вдруг она упала, не добежав нескольких шагов до траншеи. Упала и осталась лежать с пробитым пулею сердцем, широко и безвольно раскинув руки. Другие уже ворвались на окраинную улицу.

Секретные пулеметные гнезда врага захлебнулись. Но продвигаться дальше становилось все труднее. Доты были неуязвимы, неприступны. Основным силам пришлось перед ними залечь. Но в городке уже оперировали наши группы — они все же успели прорваться сквозь огневую завесу.

В гарнизоне — паника. В одном белье, не успев натянуть сапоги, выскакивали из домов фашисты. Их везде настигали партизанские пули. Одни падали прямо на пороге домов, а те, что успели выскочить из них, в животном ужасе метались по улицам и огородам. Кое-кто бросился к берегу Десны. Но путь к дотам и укреплениям для них был закрыт.

Однако спустя какое-то время огонь врага стал организованнее и ощутимее. Группы партизан, действовавшие в городке, оказались скованными огнем с чердаков и окон зданий.

Тогда мы ввели в действие миномет.

Партизан Павло Бойправ по-пластунски пополз к ближайшему доту. Оттуда навстречу ему градом сыпались пули. Немцы не обращали внимания даже на то, что мы сосредоточили на амбразуре огонь нескольких автоматов. Пули ложились вокруг Бойправа, обдавая его пылью, осколками камня.

«Ну, врешь — доползу!» — повторял про себя Павло. Ему оставалось преодолеть всего несколько метров, чтобы оказаться в мертвой зоне. И в этот момент что-то словно ножом полоснуло его по животу. Голова бессильно склонилась к земле, во рту сразу же пересохло. «Неужто конец?»

Прошла еще минута, и раненый вдруг конвульсивно рванулся вперед. Мертвая зона. Пули как пчелы жужжат над ним, не в силах его укусить. Дот. Амбразура. Две гранаты одна за другой полетели в раскрытую пасть…

Рота приблизилась к окраинным зданиям.

Степана Юхимовича я встретил у минометчиков. Он лично указывал им, по каким целям надо вести огонь. Удивительно было, как он мог все увидеть в такой суматохе! Его охрипшего голоса почти не было слышно за беспрерывной трескотней выстрелов и гулкими разрывами мин.

— Храмов! Эй, Храмов! — кричал он. — Ну-ка, парочку мин вон по тому дому. Вон, вон, видишь, возле военкомата?.. Видишь — крышу проломили, по нашим строчат.

Окруженные в самом деле превратили чердак двухэтажного дома в боевую крепость и оттуда обстреливали партизан.

Первая мина разорвалась у крыльца здания, вторая и третья — на чердаке. Заклубились столбы черного дыма, и вскоре над крышей взметнулись красные языки пламени. Уцелевшие гитлеровцы метались по чердаку, как крысы на тонущем судне, прорывались сквозь дымовую завесу, падали вниз на мостовую…

Науменко торжествовал:

— Ага, завертелись!.. Тикают!.. Черта с два удерешь!..

А в глазах у него вроде как бы раздумье. О чем он думает? Может быть, вспоминает, как горели на разведенном гестаповцами костре его сестры, а может, видел отца и старушку мать, тоже замученных немцами?..

— Ага, ага! — оживает он снова. — А ну, перекинь огонь вон на тот дом слева. На почту. Не знаешь, где почта?

Сопротивление врага слабело. Партизаны заняли уже полгорода.

С группой бойцов я ворвался в длинное одноэтажное здание. Здесь находилось, вероятно, какое-то учреждение. В обширной комнате стояли шкафы с бумагами. Везде безлюдно, только в небольшой кладовушке обнаружили двух женщин. Одна небольшого роста, плотная, другая — высокая, тонкая, с перепуганным бледным лицом. На вопрос: есть ли здесь немцы или полицаи — обе отрицательно замотали головами.

Спустя минуту я услыхал в этой каморке какую-то возню. А когда заглянул в нее, остолбенел от удивления. Мой адъютант, скромный, застенчивый парень, коршуном налетел на высокую женщину, сорвал с нее юбку, она отбивалась в одной нижней рубашке.

— Ты с ума сошел?! — возмутился я.

Адъютант растерянно посмотрел на меня и, покраснев, пояснил:

— Полицай, гад!

Да, это и в самом деле был переодетый полицейский. Первый пленный в тот день прибыл на командный пункт в цветастом платке и женской сорочке.

Взвод Бориса Маркина приближался к дому Коваля. Гебитскомиссар и майор встретили партизан огнем. Едва только Маркин переступил порог, как из-за двери, словно укус змеи, автоматная очередь. Раненый Маркин все же успел бросить гранату. Дом закачался от взрыва. Майор с гебитсом закончили свою карьеру.

Наши девушки-санитарки вынесли из боя раненого комвзвода Маркина, а за ним привели и какого-то рыжего мужчину. Я никогда раньше не видел его, но сразу признал Коваля.

Илью Романенко Степан Юхимович послал с особым заданием: спасти арестованных. Тюрьма была захвачена, заключенные освобождены. Они вышли из нее со слезами на глазах. А вслед за ними на плащ-палатке пронесли храброго науменковского адъютанта. Увидев Степана Юхимовича, он, слабо улыбнувшись, посиневшими губами чуть слышно доложил:

— Ваше задание, товарищ командир, выполнено.

Бой перекинулся в другую часть города. Только теперь я заметил, что высоко в небе светит солнце, что день на удивление чудесный. Часы показывали уже час дня.

Науменко сидел на пне. Начинался суд над изменниками.

Первым подвели Коваля. Небольшого роста, рыжий, он, должно быть, страшно испугался, потому что сразу осунулся, даже позеленел, а помятый пиджак висел на нем, как на колу.

По старой привычке он низко поклонился. Узнав Науменко, упал перед ним на колени, потянулся губами к его сапогу.

— Товарищ Науменко, пощадите. Вы ведь меня знаете… Собака я… Виноват… Вину свою кровью… кровью искуплю… Возьмите к себе…

— Крови у тебя, собака, не хватит, чтобы вину искупить!

Коваль понял — пощады ему не будет. Встал на ноги, смотрел в землю.

— В ров его, пса! — приказал Степан.

Среди дыма пожара показался помощник Коваля — Титаренко. Его издали узнали по усам и широкой синей чумарке. Шел он в сопровождении двух партизан, но держал себя независимо. Будто идет не на суд, а на свою собачью службу, того и гляди набросится с разносом за непорядки.

Так оно и получилось. Он не скулежом и пресмыкательством встретил нас, а укором:

— Что же это вы натворили? Думаете, немцы простят вам это? Конешно, по голове не погладят.

— Ишь ты, старая собака, черт твою маму возьми, даже тут про гитлеровцев не забываешь.

— А то как же! То ж сила!

— Навозом легла твоя сила! Ты лучше скажи, сколько невинных людей загубил?

— Никого я не губил.

— Как это никого?

Науменко начал называть ему тех, кто погиб по приказу этого матерого изменника.

— Такова моя должность была, — пробормотал он.

Науменко не мог усидеть на пне. Ему, видимо, все-таки хотелось донять этого старого хрыча.

— Ты же своих, своих людей истязатель… На смерть посылал!.. Где твоя совесть?

— Свои люда меня нищим сделали.

Науменко махнул рукой:

— Скидай сапоги.

Титаренко удивленно замигал глазами:

— Ав чем я ходить буду? Да это ж грабеж! — И, видимо, только теперь понял, что ему пришел конец. Сразу же побледнел, усы задрожали, глаза остекленели. — Расстреляете?

— Нет, в зубы станем глядеть.

Он принялся стаскивать сапоги. Снял один, долго, хозяйственно разглядывал со всех сторон; потом снял другой, вздохнул и отбросил в сторону. Затем поднял глаза на Степана:

— А может, того… оставите? Больше в политику вмешиваться не стану… жить хочу.

— Другие тоже хотели жить. Ты их жалел?

— А-а…

Он не спеша разделся, расправил обеими руками усы и молча подошел к Ковалю.

Еще долго шел суд над изменниками.

VII

Было половина третьего, когда отряды покидали Пырнов. Над пожарищем уже несколько раз пролетел самолет-разведчик, а когда в пылающем городе не осталось почти никого из партизан, налетели вражеские самолеты и сбросили бомбы. Глухое эхо тяжелых разрывов прокатилось по лесу.

Отряд имени Щорса двинулся вдоль Десны на Жукин. Отряд «Перемога» — обратно, через Ровжи.

Мы с Науменко подъехали к санчасти. Обошли раненых. Их набралось около сорока. Подходя к раскидистым дубам, мы обнажили головы. На повозках покоились наши боевые друзья. Рядом друг с другом, как и в жизни, теперь вечным сном спали Сашко Бабич и Ваня Емельянов.

В тени дубов на плащ-палатке лежал Илько Романенко. Легонький ветерок играл его роскошными волосами, на груди спокойно лежали восковые руки.

Науменко шапкой вытер слезы на глазах.

— Боевой хлопец был… Комсомолец.

И, уже отходя от погибших, спросил меня:

— Поедем вместе?

Я вспомнил: наш путь лежал через Ровжи, мимо дома стариков Романенко. Перед глазами предстала живая Ильюшина мать: дрожащей рукой крестит нам вслед, а в глазах и скорбь, и жалость, и легкая обида на сына. К горлу подкатился комок. Я ответил, что поеду вдоль Десны.

Через несколько минут я уже обогнал партизанскую колонну. Конь летел вихрем, а хотелось, чтобы он мчался еще быстрее, чтобы хоть встречный ветер смог сдуть печаль с сердца. Даже радость победы не могла заглушить горя и скорби по товарищам, с которыми сегодня последний раз вместе побывали в бою.

Над Пырновом все еще клубились тяжелые тучи черного дыма.

1944

Анка

Стояла ранняя весна. Снег с полей давно сошел, деревья ожили и шумели на ветру нежной молодой листвой, зеленили долину. Пахло зеленью и приторной испариной земли, жаждущей сева.

На опушке леса стояли трое: два юноши и девушка. Они долго всматривались в даль, где с небесной синью переливался полноводный Днепр. Он мерцал, словно марево в пустыне. Синими сделались и счастливо улыбавшиеся глаза Анки. Она, позабыв про усталость, несколько минут не отрываясь глядела на родную реку, которая билась в весеннем разливе о крутые голые берега, низинками подкрадываясь к самым селениям.

Не сговариваясь, партизаны присели на зеленой траве. Теперь можно было и отдохнуть. Хотелось растянуться, распластаться на земле, слушать жаворонка. И еще — если бы кто-нибудь отогнал эту надоедливую сороку!.. Встретилась в лесу и проводила их до самой опушки. Вот и сейчас никак успокоиться не может. Что за противная птица!.. Но вот все-таки, кажется, куда-то полетела. Сорока действительно перестала стрекотать, забравшись в глубь леса; позже оттуда время от времени доносилось ее татаканье, то тревожное, то игривое.

Партизаны чувствовали себя как дома. Двое суток тревог и опасностей остались позади. Дни и ночи без отдыха они шли, боясь опоздать или наткнуться на вражескую засаду. И вот наконец вышли к Днепру, можно считать — в партизанские владения.

Солнце катилось к западу. Деревья по соседству отбрасывали длинные тени. По небу плыли легкие облачка, кудрявились, клубились, обгоняли друг друга.

Партизаны спешили в штаб с важным донесением. Их боевая группа под командованием Черномора, молодого инженера, прозванного так потому, что он отпустил роскошную черную бороду, действовала на одной очень важной железнодорожной магистрали. У Черномора кончались мины, совсем мало оставалось взрывчатки, а тут, как назло, шли и шли эшелоны. От своих агентов-разведчиков Черномору стало известно, что через неделю немцы пустят по этой магистрали несколько эшелонов с танками, горючим, войсками. Уж лучше самому под ними взорваться, чем пропустить такую силищу. До штаба было далеко, дорога небезопасна, и Черномор с донесением отправил именно этих, наиболее опытных и выносливых бойцов. Он требовал боеприпасов и подкрепления людьми.

Связные были довольны: трудный и долгий путь остался теперь позади, прошли они его очень удачно: ни единой стычки.

Где-то высоко в небе пролетал незримый клин журавлей, из синего поднебесья доносилось только тоскливое «кру-кру…».

Лежа кверху лицом, Анка крепкими зубами покусывала прошлогоднюю травинку и, прищурив глаза, всматривалась в высоту. Ей хотелось увидеть журавлей. Долго провожала она их немигающими глазами и уже после, когда те растаяли в синеве, вздохнула, произнесла раздумчиво:

— Журавли в высоте, — значит, к теплой весне…

Услышав ее слова, Дмитро, который было уже задремал уткнувшись носом в землю, лениво перевернулся на спину и обвел взглядом небо. Он искал журавлей. А Борис — он, даже отдыхая, не мог сидеть без дела и сейчас дозаряжал диск автомата — размечтался вслух:

— Хотел бы я иметь крылья. Всю жизнь хотел летчиком стать, а вышел из меня учитель…

Глядя в небо и ища в нем журавлей, Дмитро заговорил о том же:

— Интересные они, журавли эти. Всю жизнь летают. Без карты, без компаса и не ошибутся — на зиму в Египет, летом домой…

Анка не прислушивалась к их разговору, она думала о своем. Такая уж у нее привычка — сядет отдохнуть и обязательно размечтается. Воспоминания одно за другим набегают, как днепровские волны на берег.

Вспомнилось, как впервые пришла к партизанам. Стояла поздняя осень. Сосновый лес умывался мелким дождем, иголки хвои вздрагивали и будто шептали под его каплями. В вершинах деревьев монотонно тянул свою песню холодный ветер. Было темно, хоть глаз коли, и она удивлялась, как это ее проводник знает, куда им идти. Казалось, не будет конца лесу, никогда не утихнет тягучая песня ветра, не смолкнет приглушенный шепот леса.

И вот вдруг костер. Он такой красный, словно луна встала посреди леса. Вокруг него партизаны сидят, подбрасывая в огонь насквозь промокший хворост, пожелтевшую хвою, из которой словно бусинки катятся на горячие угли золотые капли. Огонь мигает, из-под хвои вырываются красно-сизые языки, в лесу прыгают сполохи, будто молнии в грозовую ночь. Неожиданно вспыхивает высохшая хвоя — и тогда черные стены ночи раздвигаются и вырисовываются мокрые стволы сосен и берез, дрожат и серебрятся росой густые кустарники, а с неба свисают золотые нити дождя…

Все это так ярко предстало в воображении, что Анка словно бы почувствовала на спине холодок мокрой одежды, неприятный шум капель о твердый как дуб, намокший платок и увидела лица тех, что сидели тогда у костра.

Под острыми взглядами партизан она чувствовала себя неловко. О, она хорошо понимала, что думают о ней люди, овеянные всеми ветрами и вымытые всеми дождями леса. Пришла, мол, девчонка, неженка, слабое существо… Расплачется, раскиснет здесь, как эта осень, — не уймешь. И ей вдруг захотелось сказать им что-нибудь едкое, даже обидное.

— У вас хата, как у плохого хозяина, — дождем крыта, ветром подбита.

Никто не поднял глаза, только вот этот самый Борис Пильщик, остроглазый, с шапкой жестких мокрых волос на голове, пренебрежительно хихикнув, бросил:

— Что и говорить — не у маменьки под крылышком на печи.

…Анка улыбнулась, покосилась прищуренным глазом на Бориса. Он говорил Дмитру:

— Всю жизнь я мечтаю, Дима, поскитаться по свету. У нас в Советском Союзе столько интересного! Читаешь— сердце радуется, а разве мы все это видели?

— Ты еще мало скитаешься, Борис, — усмехнувшись, заметила Анка.

Он обратил к ней сияющие глаза:

— Ты знаешь, как интересно! Я бы всю землю пешком обошел. Без компаса и без карты, как птица. Да это…

Но Анка уже не слушала, что он говорил. Ей вспомнилось, как она постепенно, уверенно завоевывала уважение и доверие партизан. Боялись — отставать будет девчонка в походе, а она оказалась неутомимой, шагала рядом с самыми выносливыми ходоками.

Остановятся на привал — все, как вот и сейчас, ложатся усталые, а она, медсестра, натертые ноги бойцам перевяжет; пока отдыхают, у нее уже партизанский чай готов. Однажды, когда завязался бой с фашистами, засевшими в каменном здании, и командир отряда первым ворвался в тот дом, после чего начался такой огонь с обеих сторон, что больше никто не мог туда пробраться, она не задумываясь проскользнула в полуотворенную дверь командиру на помощь. Ею стали гордиться. Наша Анка!

Это Борис дал ей такое имя.

— Только у Чапаева такая же храбрая девчонка была. Анкой звалась. Вот и ты у нас будешь Анкой.

Так все и стали ее называть: Анка да Анка.

«А Борис — неплохой хлопец», — подумала Анка и снова прислушалась к их разговору.

— …Закончится война — обязательно стану путешествовать, — рассуждал Борис. — Мне, как учителю, полагается два месяца отпуска летом. Непременно поеду в Москву, на Урал, во Владивосток.

— Поедешь, — опять язвит Анка. — Ты бы лучше побеспокоился, чтобы оккупанты на нашей земле не ездили.

Борис повернул к ней усталое лицо, глаза у него сияли.

— Это понятно. Вот вернемся к Черномору…

В чаще встревоженно застрекотала сорока. Словно бы рассердилась на непоседливого Бориса. Ее поддержала другая, а через минуту их уже кружило над лесом полдюжины. Одна из них пролетела прямо над партизанами и, точно сказав что-то, снова исчезла в лесу.

«Чего это они? — подумала Анка. — Зверя, что ли, почуяли, а может?.. Только ведь уже вечереет, гарнизоны далеко, а впрочем…»

— Двигаем, хлопцы, — предложила она.

— Надо засветло переплыть Днепр. Пошли, товарищи, — согласился с ней и Дмитро, однако сам не спешил подыматься.

Став на колени, Борис затянул ремень, приготовляясь в дорогу. Анка загляделась на его широкие брови, по-девичьи нежное озабоченное лицо, усеянное, будто маковыми зернышками, мелкими точечками.

Поле пело. Соревновались между собой жаворонки, трепеща крылышками, будто запутавшись в солнечной паутине.

И вдруг — выстрел. Анка сперва не сообразила, что произошло. Она только увидела, как Борис неестественно расширенными глазами, открыв рот, посмотрел куда-то в пространство, словно ему не хватало воздуха, затем порывисто схватился за грудь, и его длинные пальцы сделались красными, а сам он, покачнувшись с боку на бок, обессиленный, повалился на землю…

Мгновенно, привычным движением схватив рукою оружие, Анка кинулась в сторону. Из лесу раздались беспорядочные выстрелы. Анка заметила глубокую ямку и тут же скатилась в нее. Видимо, от неловкого, слишком резкого движения в животе сделалось так больно, будто в него кто-то кольнул штыком. Приготовилась к бою. Руки крепко сжимали автомат, а вот живот… И как это она так неосторожно повернулась? А теперь колет, и нехорошо так, будто камень…

Анка вздрогнула — сбоку, где-то совсем рядом, ударили автоматные очереди. Ага, это Дмитро!.. Выглянула из своего укрытия. Над нею склонились густые кусты. Осторожно, раздвинув ветки, посмотрела в ту сторону, откуда стреляли. Она увидела немцев. Они пришли сюда, наверное, следом за ними, а сейчас, воспользовавшись численным превосходством и выгодностью позиции, напали на них.

«Откуда они взялись?» — подивилась Анка. Не торопясь, она прицелилась в фашиста, который высунулся из-за куста, нажала на спуск. В сторону отскочили порожние гильзы, задымились в траве. Враг неестественно вытянулся, повернувшись к небу лицом. А Анка чуть не вскрикнула от боли — толчки автомата в плечо так странно, резко отозвались в животе…

Рука непроизвольно потянулась к боку.

«Кровь! Ранена?!»

Сомненья не было. Она тут же почувствовала ноющую боль. Во рту пересохло, разгоряченное тело кинуло в дрожь.

Однако Анка не растерялась. Отложив автомат, она раскрыла сумку, отыскала бинт. Стиснув зубы от боли, перевязала себе рану.

Автомат Дмитра бьет по врагу четко, короткими очередями. Анка спокойна: пока есть патроны — не возьмут, даже если их там целая сотня. Но вот автомат как будто захлебнулся. Время тянулось, а Дмитро не стрелял. «Что случилось? Неужели отступили, гады? А может?..» — она не хотела додумывать.

Еще не закончив как следует перевязки, она снова взяла автомат. Осторожно выглянула из укрытия. Через полянку ползли немцы — один, другой, третий… Поняла: они подползают к Дмитру. Ее автомат залился гневным стрекотом. Двоих фашистов с полянки как ветром сдуло, третий навсегда остался лежать на ней.

Тут к ней подполз Дмитро.

— Анка! Беда, — тихо пожаловался он и, не договорив, виновато показал ей свой автомат.

Анка глянула: автомат был изуродован вражеской пулей.

— Да… Больше из него не стрелять, — покачала головой Анка. — Ну, а пистолет?

Дмитро промолчал. Он заметил, что девушка ранена.

— Ты что? — холодея, спросил он. — Больно?

— Ничего. Поцарапало малость… пустяки. Гранат у тебя сколько?

Но его, очевидно, не интересовали гранаты.

— Двигаться можешь?

— Говорю — пустяки! — насупилась девушка. Взять они нас — не возьмут…

— Не возьмут… но ты забыла…

Анка вопросительно глянула на товарища: что же такое она могла забыть?

— Ты забыла, куда и зачем мы идем?

Ах, да! И верно — совсем прочь из головы вылетело. Они должны доставить командованию ценные сведения и немедля возвратиться со всем, что необходимо для наступления.

— Иди, Анка. Я буду тебя прикрывать. Ты обязательно должна донести…

Теперь Анка не могла говорить неправду.

— Прости, Дима. Но я не дойду… не смогу…

Снова зачастили из лесу выстрелы. Пули свистели где-то сбоку. Фашисты теперь боялись приблизиться. Дмитро выглянул из укрытия: нигде никого. Анка сказала:

— Иди, Дима. Я… выдержу.

— Не могу же я тебя бросить… Неужто не понимаешь?..

— Иди!

— Я тебя вынесу, Анка.

Она взяла его за руку:

— Нет, Дима. Нас осталось двое… Погибнем — что пользы?.. А немцы только и ждут, чтобы мы вышли из лесу. Если бы я смогла, пошла бы… Я понимаю тебя… но пойдешь ты.

— Я не могу тебя бросить.

У нее на переносице сурово сдвинулись брови.

— Не дури, Дима! Донесение — важнее всего!

— Но ты же погибнешь! Понимаешь ты, Анка?

— На то и война. Ну, кончен разговор — валяй!

Дмитро застыл в нерешительности. Он понимал: спорить с ней бесполезно. Пойдут оба — погибнут. Пойти одному — а как же Анка?..

— Иди!..

Анка выглянула из укрытия. Прямо из-за куста осторожно высунулся немец. Короткая очередь пришила его к земле.

— А может, ты как-нибудь… — начал было, замешкавшись, Дмитро, но Анка сердито оборвала его:

— Вот ведь дурак-то! Слюнтяй! Ты умышленно хочешь операцию провалить?

В глазах у нее блеснули слезы.

Тогда он поспешно положил перед ней две гранаты.

— Держись, Анка!..

Не глядя в глаза, протянул ей руку. Она на некоторое время задержала его дрожащую ладонь в своей.

— Будь осторожней… прости…

Он порывисто поцеловал девушку в горячий лоб и полез из укрытия.

— Держись… Мы придем!.. — шепнул ей.

Анка вздохнула свободнее. Она была уверена: Дмитро дойдет, она прикроет его огнем своего автомата. Враги молчали. Возможно, они готовились к новому натиску.

Убрав зелеными ветками, словно венком, голову, Анка притаилась в кусте и начала пристально наблюдать за лесом.

Время шло, а кругом все было спокойно, только стрекотали сороки, носясь над деревьями. Анка знала: враг здесь, совсем рядом.

Вскоре она и в самом деле заметила в лесу какое-то движение.

Спустившись в яму и приладив автомат, Анка осторожно выглянула из нее в поле. Дмитра уже не было видно. «Значит, его не заметили», — успокоенно подумала девушка.

Где-то рядом хрустнул сучок. Анка вздрогнула, потихоньку раздвинула ветки. Метрах в двадцати от нее гадюками ползли к ней трое немцев. Стрелять по ним — нужно высунуться из ямы. В лесу в это время загремели выстрелы, затявкали пули. Анка зарылась в землю, поняла — ее обнаружили. Те стреляют, чтобы отвлечь внимание, а эти ползут к ней…

Она не торопясь взяла в руку гранату.

— Сдавайся! — донеслось вдруг сбоку, шагах в пятнадцати. — Сдавайся, все равно вижу!

Враг выругался.

Опустившись на дно ямы, Анка поспешно вырвала кольцо у гранаты и, пересиливая боль, напрягшись, швырнула ее туда, откуда долетал голос.

Взрыв гранаты гулко отозвался в лесу. Затем нечеловеческим голосом завопил фашист. Анка увидела, как шарахнулись в лес нападавшие, послала им вслед несколько коротких очередей.

Потом все стихло. Только раненый звал на помощь. Вскоре его крики перешли в тяжелый стон, потом стали слышны редкие всхрапыванья, но в конце концов и они стихли.

У Анки перед глазами пошли круги: красные, синие, розовые…

Во рту пересохло, губы потрескались, на них запеклась черным струпом кровь. В висках стучали молоточки, где-то ближе к затылку ударяет тяжкий молот. Тело казалось таким тяжелым, будто в него насыпали целую груду камней.

— Воды… воды… — шепчут иссохшие губы.

До слуха доносится тихий плеск волн, а в темноте синью переливается река. Или опять марево? Хоть бы река…

Анка ползет. Каждое движение болью отдается во всем теле, она не может передвигать ногами, ползет только на руках. Кажется, невыносимо тяжкому пути не будет ни конца ни краю. Всю ночь ползет и никак не может достигнуть цели. А вдруг она заблудилась? Да нет, совсем близко впереди плещут волны, и так терпко, приятно пахнет водой…

Над головой мерцают-переливаются звезды, а восток окрашивается в багрянец. Анка на минуту подымает отяжелевшую голову, долго смотрит перед собой вперед и замечает: звезды лежат перед нею прямо на земле. Они подвижны, тягучи, словно привязаны к колышкам, — поплыли бы, но не могут никак оторваться. И снова — плеск волн…

— Неужели Днепр! Хоть бы он… воды бы… воды!..

Перед нею в самом деле Днепр. Пересохшими губами девушка долго, жадно пьет воду, отрываясь лишь для того, чтобы перевести дыхание. Не ощущает никакого вкуса, ее только освежает приятный холодок. Она чувствует, что может пить без конца и все-таки никогда не утолит жажды. Отрывается от воды. Осторожно вытягивается на песке и смежает веки. Всего лишь на одну минутку, казалось, закрыла их, а когда открыла — вокруг уже наступило седое утро. Перед нею катил свои воды Днепр, широкий, неспокойный. Хотела подняться, но все тело, словно свинцом, было налито болью. Увидела, что посредине реки, проворно работая веслом, плывет в лодчонке старик рыбак. Точь-в-точь будто в сказке.

— Деду-у! Деду-у-у! — хриплым голосом позвала Анка.

Лодка чуть заметно повернула в ее сторону, но ей кажется: она уплывает прочь.

— Деду-у! — в отчаянии еще раз позвала Анка.

— Да сейчас, погоди! — послышался голос рыбака. — Давненько ищу.

Когда они со стариком подъехали к противоположному берегу, Анку радостно приветствовали партизаны:

— Анка! Анка! Жива, сестренка!

Они уже собирались садиться в лодки, но задержались— каждому хотелось сказать Анке, которую ведь в мыслях уже похоронили, словечко привета. Анка видела— боевая партизанская рота двигалась на подмогу Черномору.

— Анка! Жива, значит! — радостно приветствовал на берегу Дима.

— Дошел? — строго спросила она.

— Дошел, Анка. Видишь? — указал он в сторону партизан.

— Молодец…

— Я что, — покраснел парень. — Вот ты…

— Ну, хватит. Спешите!

Все, будто опомнившись, кинулись к лодкам. Анку осторожно вынесли на берег. Она смотрела, как партизаны усаживались в лодки, отчаливали от берега. Потом позвала:

— Дима!

— Что тебе? — спросил Дмитро, подбежав к ней.

— Бориса похороните… Я его… ветками прикрыла.

— Не беспокойся, Анка, — он понурился со скорбью в глазах.

— Ну, поезжай! Поспешите! Счастливого вам пути!

— Спасибо, Анка. Мы… Ты поправляйся скорее.

— Да я что… живуча я…

Она легонько пожала ему руку. Дмитра уже кликнули с лодки.

Анку положили на телегу, на мягкое душистое сено.

Ездовой хотел уже трогаться, но девушка, заметив его движение, попросила:

— Обожди минутку.

Она повернула голову набок и долго смотрела на партизанские лодки, мчавшиеся по полноводной весенней реке. У нее на губах застыла чуть заметная, розовая от солнечного луча улыбка. Солнце, выплывшее из-за горизонта, разлилось алыми красками по воде.

— Теперь едем, — сказала она.

Резвые лошади будто только и ждали ее приказа, фыркнули, тронули с места.

Лодки, обгоняя одна другую, приставали к противоположному берегу.

1944

Мать

Она несмело приковыляла к воротам тюрьмы. То все спешила, забывала даже про больную ногу, а едва увидала высокие обшарпанные стены, маленькие, с ржавыми решетками окна, так сразу поникла, сердце оборвалось, а ногу жечь стало, будто поставили ее на раскаленную сковороду. Еле дотащилась к толпе женщин, тяжело опустилась на холодный камень. Целых два дня шла старушка. По горячему песку, по пыльной дороге. За плечами сума, на голове черный шерстяной платок. Еще в девках когда-то купила, смолоду все жалела носить, а теперь берегла на смерть.

В суме паляница[1] сушеная рыба, которую заняла у соседки, да десяток яблок. Не тяжело, но для матери оказалось ношею изрядной. Тонкая веревка врезалась в худые плечи, но сильнее всего донимала нога. Давно она уже болит. И не то что в путь дальний — двор тяжело перейти.

За всю дорогу крошки хлеба старушка не съела. Только водицу пила — сильно горело сердце в груди. Изнуренная, голодная была, но голода совсем не чувствовала. Ни одного яблочка не съела, корки от паляницы не отломила. Несла сыну. Схватили его, руки скрутили и, как говорят люди, бросили вот сюда, за эти ржавые решетки, будто в каменную клетку.

По дороге старушку нагнала автомашина. Ехали немцы. Смотреть на них не могла, проклятых. Свернула с дороги на тропку. Остановилась, слышит, зовут кого-то. Не сразу поняла, что ее. Хотела было сделать вид, что не замечает, да передумала. Вспомнила: путь предстоит дальний, а сил не хватает, вряд ли до места доплетешься. Еще помрешь где-нибудь на дороге, так и не повидав сынка. А почему бы не сесть, не проехать? Сядет где-нибудь с краешку и даже глаз не подымет на смердючих. Не болела б нога да не спешила бы к сыну — ее и веревкой на машину к ним не затащили бы.

Не успела в кузове в уголке позади пристроиться, подальше от ненавистных фрицев, как один из них залопотал:

— Матка, яйки? Давай яйки сюда.

А другой уже и мешок к себе тянет, руку в него запустил.

— Нет яик… Откуда им быть-то? — растерянно отвечала им мать, раскаиваясь теперь, что села в машину.

Полетела за борт на землю сума, рассыпались по дорожной пыли недоспелые яблоки. И ее самое, хохоча, столкнули немцы с машины… Крепко ушибла больную ногу, не слышала даже, как заурчала машина, обдала ее всю вонючим дымом и пылью. Тяжело подняла голову, дрожащими руками подобрала яблоки и, волоча ногу, опираясь на палку, заковыляла дальше.

Старушка сидела поодаль от толпы женщин, отдыхала. Нога у нее распухла, посинела, огнем жгли растравленные раны. Хотела отвлечься, глядя на тюрьму и сына вспоминая. Тюрьма какая-то холодная, серая, мертвая. «Так вот куда его… вона в какую ямищу… Может, уже и в живых-то нет…»

— Вы к кому, бабушка? — слышит она возле себя чей-то голос.

Подняла глаза — стоит женщина. Молодая совсем, а худа — вся даже почернела, лопатки под кофтой, как горбы, торчат. А глаза будто у ребенка — добрые такие, печальные.

— К сыну, голубонька, к сыну.

— У всех одно горе, — сказала молодица, усаживаясь рядом. — У меня здесь муж. — И смахнула с ресниц непрошеную слезу.

Старушка покачала печально головой:

— Воры да душегубцы знались с этим вот домом, а теперь…

— За что же вашего-то, бабушка, взяли?

Из ворот тюрьмы вышел полицай. Низкорослый, пузатый, на кривых ногах. Голова как котел, щеки — будто по пирогу заложил за каждую. Рожа красная, одна ноздря рваная, а глаза — как у зверя. Покачиваясь на нетвердых ногах, обутый в сапоги, видать — с чужой ноги — голенища чуть не лопаются на лодыжках, он обвел взглядом собравшихся, достал из кармана бумагу и карандаш.

К нему бросились со всех сторон женщины, думали— собирается записать, кому кто что передаст.

Глаза полицая беспричинно вспыхнули злобой. По-собачьи оскалив зубы, он ловко пнул ногой нескольких стоявших поближе к нему. Бил не жалея, с удовольствием, — видимо, он всегда таким способом наводил порядок.

Переписал всех и исчез за воротами. Затаив дыхание, собравшиеся ждали. Сколько слез лилось каждый день, когда после такой вот процедуры многим объявляли, что их родственники давно уже выбыли из тюрьмы. Куда? Известно, куда выбывают отсюда.

Старушка не знала здешних порядков. Она все ждала, что вот-вот ее позовут к сыну, а то, бог даст, и его выведут к ней. Вот уж тогда наговорится она с ним… Может, в последний раз…

Продолжала разговор с подошедшей женщиной:

— Ни за что его взяли, голубонька, ни за что. Уж он такой у меня — дите малое не обидит. А добра людям сколько делал!.. И скромный, слова дурного от него не услышишь. А началась война да явились к нам эти грабители— терпеть их не мог. Редко когда и домой-то наведывался. Все в лесу с хлопцами, кто их знает, что они там делали…

— А мой ведь — калека. Еще ребенком калекою стал. Нога у него одна короче, через это и на военную службу не брали, а уж человек был… Такой человек, такой человек… Пять лет прошло, как поженились, а будто один день… Душа в душу прожили с ним…

— А то, бывало, придет ночью, постучится в окошко напольное. «Откройте, мол, — это я, мама», — как бы сама себе рассказывает мать. — Ну и открываю, накормлю его. «Долго еще лихо такое будет, сынок?» — спрашиваю. А он только усмехнется: «Не тужите, мама, скоро и духу от них не останется…»

— Так верите, бабушка, не посчитались, и калеку забрали, сердешного. Поезд ихний взорвался, а на него вина. Да хоть все вы взорвитесь — наше какое дело! Так нет — двадцать человек из села взяли, заложниками, значит, — и как в воду канули…

— А тут захворал как-то сынок мой. Известно, по лесам, да болотам — не дома. Горел весь, будто в огне. Домой привезли — пластом слег. Уж я-то выхаживала, выхаживала; и разными травами парила, и высевками грела — пришел-таки в память…

— Два месяца вот все хожу. «На работы, — отвечают, — вывезли». Да уж известно, какие работы. И все не верится — приду, распишусь, а сама думаю: «А может, выйдут да скажут, что он объявился». Ох-ох, горюшко тяжкое…

— Выздоровел и опять было сбирался уходить в лес. Да скажи ты на милость… выискалась вражеская образина, сгубила детку мою… Сосед, чтоб его черви живым на этом свете сожрали, привел этих собак. Сынок собрался чуть свет: «Пойду, говорит, мама». А я, дура старая: «Обожди, — ему говорю, — лепешку сейчас тебе испеку на дорогу». Покудова с лепешками-то возилась, а они тут как тут… И через порог не переступил — схватили…

Из ворот вышел опять полицай и громко позвал старушку.

Забыв об усталости, вскочила мать с места и быстро заковыляла к воротам. Сердце стучало глухо, взволнованно. Ей казалось, что ворота очень далеко от нее и пройдет целая вечность, пока она до них добежит.

Наконец попала она на широкий тюремный двор. Кругом пусто, только горячий ветер, вздымая тучи желтой пыли, начисто подметал мостовую, на которой маячило несколько часовых. Они лениво шагали по двору, время от времени поглядывая на зарешеченные окна. Тихо, жутко, как в могиле, один только головастый полицай шумно сопит, будто кузнечный мех.

Не такую картину представляла себе мать, пока была за воротами. Ноги у нее подкашивались, и она вдруг почувствовала, как они сильно болят, саднят кровавые мозоли. Чуть не упала, когда полицай бесцеремонно подтолкнул ее сзади.

Старушку впихнули в пустую, прокопченную махорочным дымом комнату. Здесь ее словно поджидал другой полицай, сухой, долговязый, с набухшими, видать от перепоя, мешками под глазами. Он посмотрел на нее с безразличием, лениво пересел от окна к двери и уставился куда-то на стену своим ничего не выражающим взглядом. Он должен был охранять посетительницу, так как головастый моментально куда-то исчез, а куда — этого мать не успела заметить.

Старушка присела на скамейку, положив возле себя свой мешок. Было душно, и она сняла с головы шерстяной платок, оставшись в одной белой косынке в горошек. Время тянулось нестерпимо медленно. У двери сонно посапывал полицай, настойчиво билась в запыленное, залепленное грязью стекло большая зеленая муха, а к матери никто не выходил, сына ей, как видно, не собирались показывать.

«Хоть бы скорее», — думалось ей. Хотела было спросить полицая, долго ли еще дожидаться, но, взглянув на него, решила, что такого спрашивать — зряшное дело. Вздохнув, она отвернулась, продолжала молча и терпеливо ждать…

С самодовольной миной офицер поудобней устроился в мягком массивном кресле. Его ожиревшее, грузное тело расплылось, и зеленый объемистый китель, казалось, вот-вот не выдержит и расползется по швам. На безволосой голове сидела круглая, как колесо, фуражка с эмблемой — череп и две скрещенные кости.

Перед ним стояла растерянная старушка. Она посмотрела в колючие глазки фашиста, и тяжелое предчувствие охватило всю ее. Разве затем она сюда шла, мучилась, чтобы посмотреть на эту подлую тварь? Как же, дожидайся: разве такой душегуб покажет ей сына? Она опустила бессильно руки, съежилась и ждала с трепетом и почти без надежды.

Фашист окинул ее проницательным вопросительным взглядом, пожевал своими толстыми красными губами, спросил:

— Где твой сын, матка?

Мать не поняла, о чем он ее спрашивает.

— Здесь он, мой голубок, здесь, у вас. Два дня шла… Фашист моментально побагровел. Кресло под ним неприятно скрипнуло, а сам он весь подался вперед, словно готовясь прыгнуть на стоявшую перед ним жертву.

— Ты мне давай без хитрость! А то я буду развязать твой язык!

В его дебелой волосатой руке неизвестно откуда появилась увесистая резиновая дубинка, и он энергично взмахнул ею в воздухе.

Обиженно поджав губы, мать молчала.

Офицер некоторое время не отрывал от нее взгляда своих злых, змеиных глаз, потом, очевидно решив, что перепугал старуху насмерть, бросил палку на стол, смягчился.

— Садись, матка, садись. Садись. Пльохой у тебя сын, совсем пльохой.

Мать посмотрела офицеру в глаза: чего он от нее хочет? Зачем он говорит ей обо всем этом, вместо того чтобы разрешить свидание с сыном?

Офицер встал. Он был не так уж высок, как это казалось, только жирный, словно откормленная свинья. Подошел к старушке, одним пальцем подтолкнул ее к стулу:

— Садись. Не будь глюпой, матка. Скажи — где сын? Отпустим тебя, денег дадим, жить карошо будешь. Где сын?

— Здесь он, у вас…

И сразу заговорила горячо, умоляюще:

— Покажите мне его… только словечко скажу… взгляну на родимого… может, и домой не дойду… два дня шла…

Немец сердито нахмурил мясистый лоб, снова взял в РУКУ резиновую дубинку.

— Твой сын — бандит. Ты укрываешь бандита. Он убежал… он опять в лесу!..

Мать тяжело опустилась на стул. Убежал? Что он такое говорит? Так вот почему он допытывался!.. Неужто все это правда? Сынок, сыночек!..

Она вдруг встала, повернулась к немцу всем телом, смело спросила:

— Убежал? Правда, убежал?..

— А то ты не знаешь, старая лисица…

Теперь мать была убеждена — сын на воле, ему больше ничто не угрожает… На сердце сделалось радостно и легко.

— Слава богу, — прошептала она.

Немец заметил эту перемену в настроении партизанской матери. Его, словно пламя, охватил безудержный гнев.

— Мы тебя стрелять будем, если не скажешь, где твой бандит! — заорал он на всю комнату.

Но мать теперь будто не слышала угрозы. Можешь кричать сколько угодно, хоть лопни — ничего у тебя не выйдет. Сын на свободе. Он теперь там…

Немец занес над ее головой тяжелую руку.

— Ты будешь говорить?

— Надумали вороны сокола заклевать. Да куда вам!..

Свистнула резиновая дубинка, опустилась на худые старушечьи плечи.

— Расстреляю! — заревел немец.

Вздрогнув всем телом, мать выпрямилась. Лицо ее было бледно, не болью, а гневом и ненавистью блеснули ее выцветшие глаза.

Ее руки чего-то искали, скрюченные пальцы нервно дрожали, готовые что есть силы вцепиться в толстую шею врага и душить, душить его без жалости, мстить за обиду, какой еще никогда не испытывала эта женщина за всю свою долгую жизнь. Но сил у нее хватило лишь на то, чтобы нанести удар своему врагу словом. Она смело двинулась на растерявшегося гестаповца, твердым голосом выговорила:

— Стреляй, собака! Брешешь — и тебе головы не сносить, гад, запомни эти мои слова: не сносить. Плевать я на тебя хотела, ирод!

И разгневанная мать, гордая и величественная в своей ненависти, приблизилась к оторопевшему немцу и плюнула ему прямо в лицо, на его, с мертвым черепом и двумя крест-накрест костями, фуражку.

…Долговязый полицай, сидевший возле котомки старушки, услышав в коридоре топот кованых сапог, выглянул за дверь. Он снова вернулся на лавку и с безразличным видом взял в руки черный платок, сбереженный партизанской матерью еще с девичьих лет.

Во дворе треснули два сухих выстрела. Полицай зевнул, скомкал платок и запихал себе в карман.

1944

Петля

Белая лошаденка сделалась серой. Она по щиколотку увязала в грязи и будто не шла, а лишь семенила на одном месте, брызгами обдавая себе грудь, бока и телегу. Колеса по самые ступицы купались в желтом месиве размокшей глины пополам с талым снегом.

— И куда в такую пропасть!.. Всю зиму сидели, а теперь, вишь, приспичило, — недовольно ворчал возница Панько, искоса поглядывая на Хому Антоновича. — Да в такую погоду собаке не захочется из конуры нос показать, не то что важному пану…

— Погоняй! — сердито прикрикнул «пан», и Панько торопливо задергал вожжами.

Лошаденка, будто проснувшись, с перепугу чаще засеменила ногами, но потом, махнув на все мокрым хвостом, успокоилась и поплелась еще медленнее.

Хома Антонович сидел молча, размышляя о своем. Брови насуплены, глаза недобры. Ох-ох! Как же, поехал бы он в такую распутицу, если б не комендант… Злющий сделался, как собака. Вызвал вчера его, Хому Антоновича, районного голову, наорал, будто на мальчишку. «Так-то, значит, немецкую власть уважаешь, тварь этакая?! — кричал он. — Зерна нет, скота нет, зато партизан полон гебит — никому из блиндажа выйти невозможно. Повешу, — грозит, — если завтра десятка коров да десятка свиней у меня в комендатуре не будет!»

А уж он ли не угождал коменданту, не служил ему верой и правдой? Разве ж он повинен в том, что партизан развелось видимо-невидимо и комендант их боится, как черт ладана? Пошел бы сам да всех и переловил, уничтожил бы… Так поди ж ты — носа из комендатуры не высунет, танков все ждет, блиндажей понастроил, окопов нарыл, ходов подземных, а на него, голову районной управы, орет, грозится…

Злость разбирала Хому Антоновича. Сколько свинье ни делай хорошего — она все одно свиньей останется. А уж он ли не делал, не угождал, не старался! Пусть другого такого бургомистра найдет. Ишь, все из районного аппарата бегут, словно мыши. Только прослышали про партизан — сразу в кусты. А он все тянет лямку, потому что давно одной ниточкой с оккупантами связан. Ждал-то их как! И вот комендант на него косится ровно на чужого.

Так и сегодня. Разве пришлось бы ему тащиться по этакой грязище, если бы можно было послать кого-нибудь другого? Все как сквозь землю провалились — днем с огнем никого не найдешь. А попробуй не выполнить приказ коменданта — повесит. Эта собака и отца родного не пощадит.

Хома Антонович считал себя мучеником. Он, истый служака, в такую погоду должен на телеге трястись, рисковать жизнью… Тут хоть и недалеко, но время такое настало…

Со страхом и унынием глядел он на обширное поле, где по затененным местам еще виднелись куртины почерневшего ноздреватого снега, на раскисшую дорогу, которая словно поднималась все в гору и в гору.

Сидеть бы теперь дома, в тепле… Так нет… И все из-за кого? Из-за каких-то проходимцев, что по лесам шныряют. Против этакой силы вздумали бунтовать! Ишь, немца одолеть захотели…

Его все сильней обуревала злоба. Дали бы ему этих бандитов-партизан — сам бы, собственными руками их всех передушил. Каждого бы давил, кто нарушает спокойствие и порядок!

После вчерашней беседы с комендантом он не спал всю ночь. Пытался уснуть, да где там!.. Только зажмурит глаза — тотчас же повиснет перед ним петля. Из длинной толстой веревки, медленно раскачивается… Вспомнились повешенные зимой на базарной площади престарелая женщина и мальчонка. Он сам тогда докопался, что они помогали партизанам. Комендант ему, Хоме Антоновичу, благодарен был, так за что же теперь петлей грозится? Неужто думает, что Хома Антонович переменился, разучился работать, уже и не годится никуда? Ошибаешься, пане комендант!

Хома Антонович еще ночью решил доказать свою храбрость и преданность. Он сам выедет в ближайшее село, где старостой сидит верный ему человек, и пригонит коменданту и коров и свиней. Пусть кушает, не сердится.

Над полем играло весеннее солнце. Пригревало по-летнему, доедало остатки рыжего снега. Поблескивали холодные озерца воды, лоснилась дорога, превратившаяся в кисель. Хома Антонович с удовольствием вытянулся на мягком сене, жадно вдохнул запахи трав, отдававших плесенью и прелью, и его стало клонить ко сну. Солнышко так приятно грело, щекотало щеку.

…Неподвижное тельце мальчугана в стареньком кожушке вдруг встрепенулось, окостеневшие руки вытянулись, на посиневшем искаженном лице раскрылись большие глаза. Мальчик легко руками расширил петлю и высвободил из нее голову, а затем, раскачавшись, спрыгнул на землю. Петля, как маятник у часов, закачалась в воздухе. Затем повешенный приблизился к Хоме Антоновичу, ткнул его костлявым пальцем в живот. «Вот он, палач наш… В петлю его!» Чьи-то руки, словно клещи, схватили Хому Антоновича за локти. Он обернулся, и волосы дыбом встали у него на голове.

Его держали два здоровенных партизана, с красными полосками на шапках и лентами зловеще поблескивавших патронов через плечо. А за ними — народу, народу, целое море людских голов. И все с красными ленточками на шапках, с оружием. Хома Антонович онемел от страха. Он хотел вырваться, но тело одеревенело, хотел закричать, язык отнялся.

«В петлю его!» — требовала толпа.

Его потащили. Перед глазами болталась веревка.

«А-а-а!» — дико завопил бургомистр и проснулся. На него смотрел Панько, в глазах которого прыгали злорадные искорки.

— Никак пригрезилось что? Это бывает… — проговорил он и отвернулся.

Лошаденка остановилась. Они стояли на косогоре. В долине виднелось село. Торчали обгорелые стволы деревьев, среди пожарищ желтели развалины печей, обугленные столбы и журавли от колодцев. На горизонте, переливаясь в солнечном мареве, синел лес.

Хому Антоновича колотила лихорадка.

— Трясет что-то… Давай, Панько, поворачивай обратно. Завтра приедем… — заговорил он, не отрывая глаз от синевшей вдали полосы леса.

— Надумаете же такое! Верста до села, а они — завтра! Бились, бились в грязи, а теперь поворачивай… Приедете в теплую хату, выпьете добрую чарку — и всю болесть как рукой сымет.

Хома Антонович кисло поморщился, в глазах у него светились и страх, и злоба, и бессилие…

«И понес же меня нечистый… Расхрабрился! Пускай бы комендант поехал, коли такой умный. А что, ежели тут партизаны?» — подумал он, и его затрясло сильнее.

Панько усмехнулся в седой с рыжинкой ус, лукаво прищурил глаза и, будто угадав мысли Хомы Антоновича, проговорил:

— Трясет-то вас как… в один миг в лице изменились. В хату нужно поскорей. Тут насчет партизан тихо, не слыхать…

Хома Антонович ожил.

— Их разве тут не бывает?

— А что им здесь делать? Село, почитай, наполовину сгорело, народ обобран, да и район совсем рядом.

— А до леса здесь далеко?

— А во-он он лес-то. Гоней[2] восемь с гаком отседова будет. Да нешто в лесу усидишь в такую-то пору?

Хоме Антоновичу стало как будто теплее. В самом деле — разве осмелятся партизаны средь бела дня подойти к самому райцентру? Он нащупал в кармане холодную сталь пистолета, огляделся, вспомнил вчерашний разговор с комендантом. Вздохнул и велел ехать дальше.

Когда уже подъезжали к селу, Хому Антоновича снова начало лихорадить. Он умоляюще поглядел на Панька, хмыкнул и произнес:

— Если, в случае чего, нас тут, не дай бог, того… встретят, ты уж смотри, не болтни, кто я. Скажи, лекаря, мол, к больному везешь…

— Лекаря?! Надумаете же такое! А они нас мобилизуют, им медицина во как нужна.

Хома Антонович с этим согласился.

— Ну, скажешь, учителя везу.

— И это опять же не подходит. Спросят, на кого работаете, кто обучал, чье государство, на чей счет?.. Когда я намедни с агрономом ездил, помните, черненький такой был, таки того спрашивали. Только ведь он специально за этим и ездил. А для вас — никак не подходит.

У Хомы Антоновича при упоминании об агрономе затряслась нижняя губа, потом сразу всего начало колотить.

— Тогда, может, так… какой-нибудь торговый инспектор?..

— И опять-таки не годится. Сразу петля, — Панько красноречиво обвел пальцем вокруг шеи. — За шпиона посчитают, как пить дать. Какая такая сейчас торговля? Кто — немцы торговлю организовывают? Ты, скажут, голубчик, приехал сюда разведывать, а за это у них — у-у как строго.

Начиналось село. Вернее, не село, а выгоревшая улица: хаты виднелись только в отдалении, а здесь торчали одни обгорелые яблони, груши, почерневшие вербы да уцелевшие кое-где тыны. Нигде ни души. Хома Антонович издалека заприметил ребятишек, которые, как воробьи, спорхнули с улицы за полуразрушенный хлевок.

— Поворачивай! Слышь, Панько, поворачивай! — просяще затораторил Хома, схватив возницу за плечи. — Я совсем заболел… знобит всего, жар…

— Поворачивать? — удивился Панько. — Да вы в своем ли уме? Только поверни — сразу подумают, что удираем. А нешто на ней удерешь? Видите, еле ноги волочит. Надо бы сразу… Говорил же — так еще сердились. Но!

Хома Антонович заворочался на телеге.

— Что же делать? — расстроенно спрашивал он.

— А что делать? Ехать… Может, их тут и нет. А поворачивать…

На дорогу вышел парень. Глаза у бургомистра с перепугу округлились.

— Кто это? — спросил он Панька.

— Хлопец. В Неметчину, наверное, не отправили, вот и ходит, высматривает…

— Так что же скажем? Думайте, Панько! — умолял Хома.

— Что сказать? Разве узнаешь, что им сказать! А вы им так и скажите: я, мол, такой-то и такой-то…

— Что ты, что ты! — замахал руками Хома Антонович. — С ума спятил или, может, и ты… в партизаны?..

— Какой из меня партизан? А только ежели вы им, кто вы есть, скажете да хорошенько проберете за непорядок, так, может, они и покаются.

Хома Антонович вспылил. «Погоди ж ты, старый дурак, — подумал он, — вернемся домой, прогоню тебя к черту с работы! Всыплю батогов и прогоню. Видали? Пригрел гадину. На работу принял, карточку хлебную дал, а он вот что!..» Однако вслух не проронил ни слова.

— Ежели что, говори: больного везу, мол, к знахарке.

— Хорошо, хорошо, — с радостью согласился Панько. — А вы сделайте вид, будто помешанный. Здесь как раз и бабка такая имеется, что от помешательства ума лечит. Так прямо и заявлю: помешался, мол, человек, вот и везу. Эх, связать бы вас на всякий случай, да уж, думаю, обойдется…

— Вот, вот, мол, немного помешанный…

Посреди улицы стоял детина и с интересом рассматривал подъезжающих. Он предусмотрительно сошел с дороги, так как брызги от конских копыт разлетались далеко во все стороны.

— Здорово, молодец! — весело поздоровался с ним Панько. — Чего выглядываешь? Может, в Неметчину захотел — поучиться, как культурно хозяйствовать?

Парень сердито взглянул на приезжих и опустил глаза.

Хома Антонович дернул Панька за полу, чтобы перестал болтать, и как можно ласковее спросил:

— А скажи, уважаемый, давно сгорело ваше село?

— Почему давно? Зимою.

— Пожар был?

— Ну да. Был. Как не быть, когда нарочно подпалили. На партизан пойти побоялись, а село спалили. А разве ж оно виновато? — спросил вдруг парень и посмотрел на Хому Антоновича такими глазами, что тому стало не по себе.

— Ай-яй-яй! — протянул он, а сам подумал: «Ишь, гаденыш, ведь сопляк еще, а уже в петлю просится, вона как рассуждает… Сжечь их всех подчистую, чтоб покой и порядок был». И он спросил опять — А что, партизаны у вас бывают?

Парень в свою очередь посмотрел на него вопросительно:

— А зачем им бывать?

— Не бывают?

— Нет, — опустил глаза парень.

— И сейчас нету?

— А чего им здесь делать-то?

— Ну молодец. Иди гуляй себе. Погоняй, Панько! — обрадованно приказал Хома Антонович. В его голове молниеносно созрел план: быстрее к старосте, приказать согнать коров и свиней и немедленно уехать обратно в город. Чтоб их всех черт побрал! Выбраться бы только отсюда подобру-поздорову, а потом уж пусть едет кто угодно, только не он…

Им навстречу попалась старушонка. Остановилась, всматривается, словно силится угадать знакомых.

— Э, бабка! — крикнул ей повеселевший Хома Антонович. — Ты не видела тут партизан?

— Партизан? — переспросила старуха. — Откуда их увидеть. Знать не знаю, что за партизаны такие бывают. Может, вы сами и будете партизаны?

Хома Антонович весело расхохотался, посмелел. Ведь и вправду, какой он дурак, что так боялся сюда ехать! Вернется в райцентр — ну и потешится же над комендантом…

— Ну, ну, погоняй! Чего рот разинул? Слышишь? — напустился он на Панька.

— Да я что, абы она тащилась… — проворчал тот недовольно.

— К старостату! — крикнул Хома Антонович. Он сидел теперь молодцом, беспечно вытянув свои длинные ноги.

В старостате Хому Антоновича встретил караульный— старик со здоровенной дубиной в руках и огромной цигаркой в зубах.

— Старосту, кажете? А вы откудова будете? — деловито осведомился он.

— Это тебя не касается. Твое дело позвать старосту.

— То есть как это меня не касается? — вспыхнул дед. — Так на биса ж тогда меня тут поставили?

— Брось, старый хрен, языком болтать! Делай, что приказано! — набросился на него Хома Антонович.

Дед и не думал вставать с лавки.

— Кто приказывает, знать не знаю!

— Ты вот у меня узнаешь, когда прикажу посадить на недельку в холодную.

— Не стращай. У меня самого имеется право задерживать всех неизвестных. Бис тебя знает, кто ты такой. Так я тебя и послушал.

Хома Антонович понял, что деда не запугаешь. В душе он этим остался доволен: вон порядок в селах какой, а коменданту все снятся партизаны…

— Скажешь, голова райуправы зовет, из города.

На старика эти слова произвели надлежащее впечатление.

— Вот так сразу бы и сказали, а то я одно, а вы другое. Теперь ясно. Позовем, а то как же… Миколка! — крикнул он в окно. — Позови мне срочно… Даты слышишь? Что? Идет уже? Ну, добре.

Дед снова уселся на свое место, на лавке у двери, выпустил клуб сизого дыма и панибратски спросил:

— Так почто вы к нам, пане голова, пожаловали?

Хома Антонович искоса глянул на деда, но ничего не ответил. «Погоди, — думал он, — придет староста, прикажу ему дней пяток подержать тебя в буцигорне[3] будешь знать «почто»!»

В сенях послышался топот, дверь широко распахнулась, и в хату ввалилась толпа крестьян. Хома Антонович глазами искал среди них старосту, но его не было видно.

— А где староста? — предчувствуя недоброе, бледнея, спросил он.

— Вам какого старосту? Нашего бургомистра? — спросил Хому Антоновича чернявый мужик с проседью в волосах. — Нету его. Снят с должности партизанами.

У Хомы Антоновича перед глазами поплыли желтые круги.

— Я здесь теперь старшой. От партизан поставлен. За оружием руки в карманы не суй, собака, дело напрасное.

В хату заходили все новые люди. Хома Антонович лихорадочно шарил глазами, переводя их с одного лица на другое, отыскивая в них сочувствие и поддержку. Вот он встретился глазами с кем-то знакомым. Да ведь это Панько! Он искал в его взгляде если не спасенья, то хотя бы участия. Но глаза возницы оставались чужими, грозными, беспощадными. Не выдержав этого, он скользнул взглядом вниз и остановил его на исхудалых руках Панька. В них были зажаты знакомые бургомистру вожжи с крепкой петлей.

1944

Рассказ парторга

По лесу гуляет вьюга. Сердитый холодный ветер, играя со снегом, швыряет, кружит его и гонит куда-то в ночь, в непроглядную темень. Тяжело стонет лес, шумят вековечные сосны, с треском ломаются высохшие сучки, ударяясь о массивные промерзшие ветки.

В партизанской «хате» уютно, тепло. Сквозь толстые стены из кругляка, обложенного сеном и снегом, ветер не проникает. Посреди «хаты» — аккуратная печурка из кирпича. Ее железные трубы раскраснелись, пышут жаром. В печке весело пылает огонь. Дрожащий пучок неяркого света из открытой дверцы, словно луч волшебного фонаря, освещает дверь, завешенную ветхим одеялом. На одеяле, седом от инея, как на киноэкране, покачиваются черные силуэты людей, сгрудившихся у огня. На нарах, устланных слежавшимся сеном, лежат вповалку партизаны.

Перед дверцей на дубовой колоде, которая заменяет стул, сидит Нестерчук, парторг роты. Черный, видавший виды кожух сполз книзу, обнажив широкие плечи. Алые сполохи пламени освещают его скуластое мужественное лицо, задубевшее на ветру и морозе. Глаза сощурены, светятся теплом, на припухлых губах добродушная улыбка. Черные усы лихо закручены по-чапаевски, они придают всему его облику воинственность, подчеркивая надюжинную внутреннюю силу. Нестерчук старательно подкладывает в печурку смолистые щепки. Он только на время отрывает глаза от огня, чтобы глянуть на семерых новичков-партизан: все молодежь, только сегодня прибыли в отряд. Им тут все интересно, все для них необычно. Ребята охотно беседуют с парторгом. А тот каждый вечер обязательно должен поговорить с людьми. Без этого он и уснуть не сможет. Новичкам же он, как и полагается, уделяет особое внимание. С ними и в бой ходил, самолично учил воевать, а заодно изучал каждого, кто на что способен.

— Так ты, говоришь, его по загривку? — в который раз переспрашивал он молодого парня с живыми черными глазами. — И не испугался?

Серые, глубоко сидящие глаза Нестерчука смеются, в них играют, переливаются огоньки.

— А с чего бы я испугался? — обиделся парень. — Мы не из таковских. Ну, а что мне еще с ним было делать? Ведет нас этот дурак и ведет. Думаем, за село выведет и отпустит — ведь свой же. В школу вместе ходили, такой был тупица, да еще и задавака, все норовил верховодить. Когда немцы пришли, он в полицаи вступил. Мать говорит: не ходи, а он свое. Нас тож подговаривал, но я отбрил: собаками, мол, не станем. Так партизанами нас и звал все время. А потом, значит, схватил нас — и в Германию. Ему на станцию нас вести поручили. Он и ведет. Говорю ему: «Куда ты ведешь? Отпусти, не хотим мы ехать в Германию, черт бы ее побрал». Так он куда там! Еще зарычал на нас: «Топайте, топайте, говорит, остолопы, поменьше здесь партизан будет, когда вас спровадим». — «Ах ты, — думаю, — сам остолоп, да еще насмехаться будешь? Так мы, думаешь, и поедем? Что мы, не знаем, где они, партизаны?» «Отпустишь, — спрашиваю его, — по-хорошему?» — а сам подхожу поближе. Так еще за винтовку, дурак, схватился, затвором щелкнул. Тут меня и взяло. Прыгнул к нему, вырвал винтовку-то да ка-ак тресну его по загривку — он только, будто окунь, ртом воздух хватил, словно жаба глаза выпучил да и отдал богу душу…

Все хохочут. И Нестерчук смеется.

— Молодец! Ей-бо, молодец! — повторяет он. — Из тебя, Микола, выйдет настоящий партизан.

Затем он вопросительно смотрит на других молодых партизан.

— А вот из вас на это никто не отважился. — В голосе его слышится укор.

Те оборвали смех. Виновато опустили глаза.

— Нешто за Миколой поспеешь…

— Непривычно, впервой…

— Все одно в Германию не пошли бы…

Глаза Нестерчука снова смеются.

— Бить врага надо смело. Без страха, с отвагою в сердце.

— Научимся…

— В компании оно не страшно. Абы стрелять научиться…

Нестерчук пристально посмотрел на парня, произнесшего эти слова. Тот был высок, строен, с мелкими приятными чертами лица и черными прилизанными, но густыми и пышными волосами. Его серые с просинью глаза светились кротостью и добротой, а с тонких губ не сходила какая-то полурастерянная улыбка.

«Этот, видать, курицы не зарежет, — подумал почему-то Нестерчук. — Однако и из него может выйти настоящий вояка. Такой, как Федор Болва».

Перед взором парторга тотчас возникла знакомая фигура: такие же веселые серые глаза, нежная спокойная улыбка, тихий вкрадчивый голос и привычка стыдливо по-девичьи краснеть. Когда Федора, только что появившегося в отряде, прикомандировали к их роте, Нестерчук подумал: «Ну уж, эта красна девица навоюет…» Однако после Нестерчуку не раз приходилось краснеть, когда он вспоминал об этом. И никогда потом он уже не пытался выносить человеку оценку по первому впечатлению.

Нестерчук не спеша подложил в печку несколько сухих полешек, пламя исчезло, в землянке воцарился густой мрак. Еще злее завыл за снеговой стеной ветер, жалобнее застонали деревья.

— Учитесь воевать, хлопцы. Главная сейчас ваша задача! Уметь стрелять хорошо — этого еще мало.

Нужно, кроме того, еще воспитывать себя, вырабатывать иные качества бойца.

Огонь в печке снова весело вспыхнул и осветил молодые лица, глаза, с любопытством уставившиеся на парторга. Юноши молчали, однако видно было: они ждут от него рассказа о том, что это за «иные качества».

Но Нестерчук с рассказом не спешил. Он неторопливо скрутил цигарку, вынул из печки пылавший уголек, прикурил. На миг в партизанской хате развеялись сумерки, вырисовались скорченные фигуры спящих, от крохотного оконца, с разрисованными морозом стеклами, потянуло холодом.

Прикурив, Нестерчук начал рассказывать. И хотя не совсем того ждали от него молодые партизаны, однако слушали внимательно, стараясь не пропустить ни слова.

— Был у нас в отряде партизан. Примерно ваших же лет хлопец. Неприметный такой, совестливый, что дивчина.

Нестерчук почему-то дольше всего задержал взгляд на чубатом парне, тот даже весь зарделся.

— Звали его Федор Болва.

Потом, помолчав, как бы вспоминая, каким же был тот самый Федор, и разогнав рукой клубы сизого дыма, тянувшегося в топку, продолжал:

— Поначалу он тоже вот так… Будем, говорит, и мы как-нибудь воевать, по примеру других. Сперва присматривался, зато уж потом разошелся. Минером стал. Да еще каким! Будто он всю жизнь только и делал, что немецкие эшелоны взрывал. Дождь, снег, мороз, темень непроглядная, а он идет. И уж коли Федор пошел, то наробит врагу лиха: то эшелон, то машина, то мост в воздух летят…

А фашист, он хотя и заносчив, а трус. Ежели его верх — он что индюк надуется, бормочет, а когда видит, что непереливки[4] ему, то, как заяц, прижмет уши и понес драпать.

Сперва день и ночь по железной дороге туда и обратно катались, /думали, что и все время так будет. Но мы быстро оседлали дорогу. Они ночью ракеты пускали, охрану поставили. Только видят: ни ракеты, ни патрули, ни охрана не помогают. Пустят эшелон, а он и загремел под откос. Перестали ездить по ночам. Ездили только днем. Лес на полкилометра вширь возле железной дороги вырубили, блиндажей понастроили, мадьяр и полицию посадили. А те с заячьей храбростью палят целый день по лесу, а на ночь в гарнизон убегают. А днем эшелоны идут один за одним.

Вижу — загрустил наш Федор. Молчаливый стал, не ест ничего, похудел. Только глаза горят, как у хворого.

«Ты что, Федя, — спрошу, бывало, — неможется тебе?»

«Нет, я здоров», — всего и скажет.

«Так, может, влюбился?» — шучу.

Он рукой махнет: до того ли, мол, мне сейчас. Да так молчком и выйдет.

Каждый день с друзьями своими ходил на опушку леса к дороге. Пробовали однажды к колее подползти — обстреляли, ранили одного.

Пошел как-то я с ним к дороге. Замаскировались, наблюдаем. А по железке через каждые двадцать минут эшелон за эшелоном шпарят. На фронт танки, пушки тащат, немцы едут, даже песни горланят, гады. А с Украины добро увозят. Еле ползут: все ведь наше— уголь, пшеница, сало… Прошел эшелон с невольниками. Из вагонов девчата выглядывают, в последний раз, быть может, сердешные, посмотреть хотят на наши поля широкие, на леса шумливые, на небо наше прозрачное. Одна из окна белой косынкой махнула, словно чувствуя, что мы тут находимся.

«Не могу я, — говорит мне Федор. — Может, там из наших чья-нибудь сестра в рабство поехала. Вы видали— платочком кто-то в окно?.. Ведь они знают, что мы здесь, помощи нашей просят… Нет, не могу я!» — только и сказал. До того разволновался, даже слезы выступили.

Среди слушавших раздались сдержанные вздохи. Нестерчук поднял глаза на ребят, но ничего не увидел, ведь кругом царил мрак. Только теперь парторг заметил, что дрова в печурке прогорели, груда жара начала покрываться седым пеплом. Он подбросил сухих поленьев.

— А через день подходит ко мне Федор, веселый такой, сияющий — куда вся унылость его подевалась. Отводит меня в сторонку, сторожко огляделся вокруг, шепчет:

«Как вы думаете, товарищ парторг, надолго движение на железной дороге остановится, ежели взорвать мост через нашу речушку?»

Я задумался. Мне сразу стало понятным, что Федор надумал. Слов нет, если взорвать этот мост, то движение остановится надолго. Но вот как взорвать? Мост охраняло около батальона разного сброда, вооруженного до зубов. Зарылись в землю, пристреляли каждый метр земли — даже не пробуй подойти. Наш-то командир давно уж подумывал про это же самое.

«С месяц ходить не будут?» — торопит с ответом меня Федор и так смотрит, будто стоит мне только головой кивнуть — и мост сразу взлетит на воздух.

«Да не с месяц, — говорю, — тогда им вообще сюда можно путь закрыть».

«Правда? — обрадовался он. — Здорово! Тогда я пошел».

И Федор чуть не бегом от меня.

«Куда ты? Постой», — говорю.

«К командиру», — сказал он, не останавливаясь. И исчез.

Той же ночью отправился Федор с двумя товарищами на операцию. Он решил любой ценой взорвать этот мост.

Нестерчук начал снова прикуривать цигарку. Все выжидающе уставились на него.

— И взорвал? — не выдержав, спросил чубатый.

— Взорвал. Такие люди, как Федор, ежели за что возьмутся — непременно сделают.

Нестерчук глубоко затянулся, закашлялся. Потом, откашлявшись, несколько минут задумчиво смотрел на огонь, словно совсем позабыв, что нужно продолжать рассказ.

— И как же он потом, Федор? — несмело спросил кто-то.

— Ценой жизни взорвал он тот мост, наш Федор, — глухо проговорил Нестерчук. Затем, помолчав еще немного, рассказал про подвиг Федора Болвы — Ночь тогда была осенняя, дождливая. Охрана то и дело освещала мост ракетами, часто стреляла из автоматов и пулеметов. Выше моста, на реке, Федор построил с хлопцами небольшой плот, нагрузил на него мин, толу. А брать всего этого надо было много — мост железобетонный, крепкий, массивный. Десятком килограммов ничего не сделаешь. Тронулись по течению. Вся рота пошла прикрывать их. Сперва плот вел один Федор, остальные берегом пробирались, но, когда приблизились к мосту, двигаться таким манером стало опасно: могли заметить.

Федор еще задолго до этого придумал, как подобраться к мосту. Метров за четыреста от него все вошли в реку. Осторожно брели в холодной осенней воде, погрузившись по шею, потихоньку проталкивая вдоль берега замаскированный ветками плот. Нелегкое дело, хлопцы, несколько часов подряд пробыть в такой воде. Но наших ребят согревала надежда. Под мост проникли удачно. Даже овчарки ихние не услышали — так тонко было сработано.

Заложили мины, тол, осталось только шнур зажечь— тут-то их как раз и обнаружили. Осветили ракетами, обстреляли. Полезли под мост. Наши отстреливались из пистолетов — автоматов с собой не брали. Один из Федоровых друзей был сразу убит, другой — ранен.

«Прыгай в воду! Плыви!» — приказал ему Федор. «А ты?»

«За меня не беспокойся».

«Поплывем вместе…»

«Ты чего? Командира не слушать? Болва не уйдет, покуда приказ не выполнит. И ты выполняй. Ну!»

Партизан бросился в реку. Еще один раз его ранили, чуть было не утонул, но все же на берег выбрался, а утречком его наши подобрали.

Федор притих. Он не отстреливался — торопясь приспособить к огромной мине взрывной капсюль. Фашисты решили, вероятно, что партизаны все уничтожены, полезли к опорам, столпились наверху моста. А когда подошли к неподвижному Федору, тут-то он и взорвал мину. Мост взлетел на воздух…

Нестерчук умолк. Весело пылал в печурке огонь, а в лесу бушевал ветер. Молодые партизаны сидели словно окаменевшие.

— Нет нашего Федора… Зато та железнодорожная линия еще не действует и по сей день. Мы поклялись, что она не начнет действовать, пока здесь будут находиться фашисты, — помолчав, сказал Нестерчук.

— Да. Вот это был настоящий человек! — сказал тот, что огрел полицая по загривку.

Остальные в знак согласия лишь кивнули.

Спустя минуту так же, как и огонь в печке, вспыхнул оживленный разговор:

— Это человек был необычайной смелости, — сказал один.

— А что ему еще оставалось делать?

— Как что? — удивился чубатый. — Ведь мог же и он броситься в речку, не взорвав моста. Вот это герой!

Выслушав их спор, Нестерчук сказал:

— Он был самым обыкновенным парнем. Таким же вот, как и вы. Но в борьбе с врагом раскрылись его необыкновенная сила и чувство, которые оказались сильнее смерти.

— Какое же это чувство?

— Чувство любви к Родине, к своему народу. Эта любовь придает человеку силу принести себя в жертву во имя счастья Родины и всего народа. А разве у вас, товарищи, нет этих чувств? Есть, есть, хлопцы. Вы еще такие чудеса творить будете… Попомните мое слово! А теперь спать, спать.

Парторг выпрямился, распрямил спину, одним движением широких плеч поправил на себе полушубок, ласковым взглядом окинул зачарованных слушателей. По всему было видно, что им совсем не хотелось спать.

Когда Нестерчук укладывался на своем месте, к плечу его кто-то прикоснулся. Обернувшись, парторг по блеску глаз и черным взлохмаченным волосам узнал чубатого. Парень горячо прошептал:

— Товарищ Нестерчук! Я вас очень прошу — пошлите меня в минеры.

Нестерчук видел: в глазах парня нет уже той знакомой ему кротости, они светились решительностью и отвагой, а с губ слетела полурастерянная улыбка.

«Такой и впрямь может заменить Федора», — подумал довольный Нестерчук. Он поймал горячую руку парня и крепко ее пожал.

— Хорошо. Я верю…

— И ребята тоже… Они смелые…

Он еще что-то шептал на ухо восторженно, убедительно. А тем временем в лесу усилилась буря: глухо и жалобно стонали деревья, ломались сухие ветки, гулко бились о промерзшие стволы. И Нестерчук не мог разобрать слов той клятвы, которыми клялся счастливый молодой партизан.

1944

Земля

Отряд остановился возле Десны. Уставшие за день лошади отдыхали в молодом лесочке. В наступающую ночь они должны пройти не менее пятидесяти километров. А летняя ночь короткая. Партизаны были заняты каждый своим делом — кто чистил оружие, кто чинил обувь, но большинство отдыхало; нашлись также и энтузиасты рыбалки. Они поймали несколько килограммов рыбы, и Данила Мокроус загорелся желанием приготовить «косарский» ужин. Появились у него и помощники — главным образом молодежь, для которой он считался покровителем. Быстро раздобыли котел, а потом — кто принялся чистить рыбу, кто картошку, кто устанавливал треногу и разводил костер. Мокроусу оставалось только командовать ими. И хотя сам он, казалось, ничего и не делал, но забот у него было больше, чем у других.

Когда же огромный котел закипел, все уселись вокруг костра, то и дело поглядывая Даниле в рот — любили послушать бывалого партизана. А Данила рассказывать умел, и, главное, у него было о чем рассказать.

Я присел за кустами на берегу реки. Десна катила свои воды лениво, спокойно, в ее глубине застыло голубое вечернее небо, по которому еле заметно ползли на запад обрывки белых как вата облаков. Воздух был душный, вода манила, звала к себе, но я притих под кустом. Во-первых, отдохнуть хотелось, а во-вторых, я невольно начал подслушивать беседу Данилы.

Данила рассказывал о своей работе в колхозе. Был он когда-то садоводом. И хотя я поначалу не слышал его рассказа, все же понял его хорошо, так как и прежде не раз приходилось слышать.

— Сад, я вам скажу, был у нас чудесный, из всей области. Что за яблоки, что за груши росли! А сливы! Абрикосы уж на что прихотливы, а даже их я выращивал. Винограда несколько сот кустов было. Все, скажи ты на милость, без хозяина осталось… Идешь, бывало, по саду — так, кажется, и взялся бы за работу, каждое деревцо бы досмотрел. Да нет — руки не подымаются. Чтобы враг да мои яблоки, груши жрал?! Да пусть лучше все деревья посохнут, ежели хоть одно кислое яблоко на них вырастет для врага. Запустел сад, бурьяном зарос…

Я не видел Данилу, но отчетливо представлял его задумчивое лицо… Скорбные глаза, в которых застыли и боль и ненависть. Я знал: теперь он несколько минут помолчит — ведь сам себя задел за живое и за больное.

— А как вы в партизаны попали? — спросил Мокроуса кто-то из молодых.

Данила сперва не ответил, скрутил цигарку, прикурил, несколько раз жадно затянулся дымом, потом стал продолжать рассказ.

А надо сказать, что Данила никогда прямо не отвечал на поставленные вопросы. Начнет откуда-то издалека, будто совсем про другое. Говорит, говорит, а под конец обязательно вернется к вопросу.

На этот раз он также издалека начал:

— Был в нашем селе дед. Он и дед-то — путного слова не стоил — маленький, никудышный, а подлый да изворотливый, что лисица; но уж коль зашла речь, расскажу про него.

Скупее этого деда в районе никого не было. В соседних селах все насмехались над нами.

Помню, я еще парубком тогда был. Пошли мы как-то в соседнее село на храмовый праздник. Принарядились получше — штаны покупные надели, сапоги дегтем помазали так, что с них даже каплет, рубахи вышитые, шапки из смушек серые — ну, в полной, так сказать, форме и красе. Со всех сел собрались парубки и девчата. А в нашем селе хлопцы были крепкие, видные из себя, где ни появимся — на нас так девчата глаза и таращат… А мы возьми да еще бубликов по вязанке купи, девчат одариваем, так они вокруг нас что сороки. Вот парней из других сел и взяли завидки, они и давай смеяться над нами. «Не верьте, говорят, девоньки, в ихнюю щедрость, это они только на глазах у людей так. А выйдет какая-нибудь из вас за которого замуж — голодом заморят, вот какие они. Они, говорят, отца родного, скупердяи, не пожалеют…»

Ну, слово за слово, а там и кулаки в ход пошли, а за кулаками и колья. Потерпели мы там полный разгром. Домой возвращаемся злющие-презлющие и во всем клянем того деда.

А он таки и вправду во всем был виноват. Состарился у него отец, не в силах работать, — так он возьми да и посади его на голодный паек. «Раз, говорит, не способен работать, пускай и не ест. Помирать пора».

Старик-то и слег вовсе. Люди сына стыдить: «Не совестно ли тебе, Ничипор, отца морить голодом? Живая душа, пускай хворая, а есть хочет».

Не помогло.

«Ну и кормите, — отвечает, — ежели вам жалко. Я из рук у него куска не вырываю. Что же, я виноват, ежели он есть не желает?»

Так и извел отца. Столько сраму для всего села!

А сам-то Ничипор богател да богател. Денежку к денежке клал — и все на землю. Не съел, не испил, как люди. Семью вконец измучил. Чтобы когда у него на столе мягкий хлеб кто-нибудь видывал?.. Разве что на велик день, а то все давились черствяком плесневелым. Испечет жинка хлеб, а он его под замок и держит так недели две, покуда от плесени зеленым станет. Таким хлебом и кормил, чтобы меньше ели. А когда спросит кто — почему хлеб плесневелый едите, он отвечает: «От живота, мол. Ежели плесень на нем — живот никогда болеть не будет».

Заслышит, бывало, кто-нибудь землю продает — месяц ходить за ним будет. Пристанет, пристанет и так дело закрутит, что обязательно ту землю купит.

Пришла революция. Слушал, слушал Ничипор декрет о земле, расспрашивал, расспрашивал, да и говорит: «Раз земля бесплатно, значит, подходящая власть».

Когда стали помещицкую землю делить — побежал первым, сыновей, дочек с собой потащил. Гектаров десять кусок остолбил и заявляет: «Голову топором отсеку, ежели кто посмеет мое тронуть!»

А сам побежал в другое место делянку себе выбирать.

«Уж не ошалел ли ты, Ничипор? — спрашивают сельчане. — Сколько же тебе земли нужно?»

«А сыны-то есть у меня? — подмаргивает. — То-то ж! Надо же мне их, люди добрые, на самостоятельное хозяйство сажать?»

Когда в ревкоме поломали Ничипору его планы, чуть было с ума не спятил.

«Я, говорит, не согласен с такими порядками! Не даете земли даром, давайте за деньги, но не ограничивайте. Мне земля нужна».

С тех пор на всех посматривал косо. Не нравилась ему советская власть.

Настала коллективизация.

«Идите, идите, люди добрые, в колхозы да в коммуны ихние разные! Попомните мое слово, — жужжит, что назойливая муха, под ухо. — Мы еще не знаем, что выйдет из этого, может, сами не рады будете своему колхозу».

«Почему же это — не рады?» — спрашивает народ.

«Божьи пути неисповедимы. Только он один всему голова», — увильнет от прямого ответа хрен старый и опять начинает жужжать.

Ну и дожужжался, покамест не раскулачили. Землю в колхоз забрали, а имущество все распродали за неуплату налогов государству. Исчез Ничипор тогда из села, будто сквозь землю куда провалился.

И вот напала эта проклятая саранча. Люди ходили словно отравленные. С неделю домой мало кто показывался, все в лесах да в кустах прятались. Да нешто много насидишь там с горшками да с кочергами…

Приехал однажды в село немецкий заправила, на сход созывают. Собираются люди — ничего не попишешь. Стоят возле школы, потупившись. И вдруг все подняли головы, глазам не верят: по улице шагает Ничипор!

Нисколько не постарел за все эти года, только погрузнел малость, бороду надвое разложил, глаза моложавые. Одет в новый серый костюм, видать с чужого плеча, на ногах сапоги юфтовые — сносу не будет.

Подошел к собравшимся, скинул фуражку, поздоровался:

«Вот и я, люди добрые. Жив, здоров. А вы думали, что и костей Ничипоровых нету?»

«Да, с живым человеком все может быть…» — сказал кто-то из стоявших поблизости.

Дед Ничипор сверкнул на толпу глазами, а глаза злые-презлые, так и искрятся злорадством.

«Как же, как же. Обжились в колхозе, разбогатели на Ничипоровой землице и рады. Что там Ничипор? В землю его, в землю… гнить».

И уже хищно блеснув глазами:

«А я вот живу. Пришел! Как на Страшный суд. Пришел добывать себе правды. Страдал в муках адских, терпел и вот явился на суд праведный. Чистеньким явился, яко ангел светлый».

Обвел взглядом мужчин. Глаза — что гадючье жало, так и впиваются в каждого. У людей мурашки побежали по спинам от его взгляда.

«А что, люди добрые, не я ли вам говорил — не рады колхозу своему будете. Вот вишь, по-моему и получилось. Отвечайте теперь, люди добрые, перед законным хозяином отвечайте».

Стал отдельно, поодаль от колхозников. Правой рукой вышивку рубахи новенькой поглаживает, сам глаз не спускает с людей. А взгляд его так и говорил: «Хоть и жаль мне вас, но помочь ничем не могу — получайте, что заслужили. А я посмотрю».

Вот подкатил «оппель», прямо в толпу чуть не врезался, едва не сбил нескольких человек. Открывается дверца, из машины вылезает офицер — не то колбасник, не то резник с бойни: красный как медь, рожа чуть не лопается и весом пудов на одиннадцать, не меньше. За ним другой, плюгавый, невзрачный — ну прямо-таки замухрышка какой-то против того первого. Переводчик.

Народ жмется один к одному, отступил к самой стене школы. Один Ничипор шапку сорвал с головы да так и застыл в поклоне чуть ли не до самой земли.

«Шапки долой!» — запищал пронзительно переводчик.

Дебелый офицер, оказавшийся комендантом района, говорил недолго, но его и сам черт, пожалуй, не разобрал бы. Выкрикивал, ворчал, шипел, свистел, а тут еще вороны его передразнивали. Народ смотрел на него, как на одержимого бесом. Но когда заговорил переводчик, всем стало ясно, что комендант ничуть не шутил и никого не смешил.

Переводчик объявил: все должны работать, как и работали, даже еще больше и лучше, ибо теперь не стахановщина, а свободный труд для великой Германии. Что колхоз теперь не колхоз, а земобщество, что трудодней никто никому писать не будет и работать должны все без исключения — и добавил, что в отношении лентяев и лежебок будет применена вот эта штука (он потряс в воздухе нагайкой), а непокорным придет капут.

Молчаливой стеной стояли люди, хмуро глядели в землю, только один Ничипор, разинув рот, поглядывал то на офицера, то на переводчика, ел их глазами.

«Паны, паночки! — заголосил он умоляюще. — Пожалейте. Сколько годочков вас ждал-поджидал, мучился…»

«Чего ты хочешь, старик?» — поднял на него глаза переводчик.

«Земельки. Своей земельки, паночки, хочу. Надела. Все они, — тут он ткнул пальцем в толпу, — колхозники, антихристу продались, а я…»

Переводчик не слушал его, повернувшись к коменданту, забормотал.

Офицер надулся, покраснел еще пуще да как заворчит:

«Шнель, шнель! Алле арбайтн!»

«Работать, работать, старик, надо! Нечего здесь большевистскую агитацию разводить!» — напустился на Ничипора переводчик.

Тот испуганно отступил к толпе, словно ища у нее поддержки. Однако, кроме насмешки и презрения, ничего не прочел в глазах у людей. И, словно уколами игл, подталкиваемый этими взглядами, бросился к коменданту, упал пред ним на колени, запричитал:

«Паночки, родненькие, двадцать лет ждал… Раскулаченный я, пострадавший… милости прошу… наделите!..»

Офицер что-то сказал переводчику. Тот перевел Ничипору, что землю дадут только тому, кто заслужит ее своей преданностью немцам. Об этом с ним поговорят отдельно.

А потом выбирали старосту.

«Нужно, — сказал переводчик, — выбрать человека порядочного, честного, ничем не запятнанного».

И появилась тогда у меня одна мысль. Будто кто на ухо ее мне шепнул.

«Есть, — говорю, — у нас такой человек».

Все повернулись в мою сторону.

«Левон Зуйкин!» — сказал я и посмотрел на присутствовавших. Кое у кого на губах заприметил усмешку, у остальных прочитал полнейшее одобрение.

«Кто Левон Зуйкин?» — закричал переводчик.

«Левон! Эй, Левон!»

«Да где это он? Куда запропастился?»

Нашли где-то за школой, оттащили от ребятишек Привели к начальству:

«Иди, Левонушка, иди, не бойся».

«Пан не укусит».

«Копеечку даст».

Левон, тридцатилетний мужик с всклокоченными волосами, предстал перед комендантом. Разинув рот, он мутными глазами смотрел на него. Время от времени переводя взгляд на толпу, глуповато икал. А надо вам сказать, наш Левон был не то чтобы сумасшедший, а так, без десятой клепки в голове.

«Левон Зуйкин! Вам поручаем громадной важности дело: вы будете старостой…»

«А кого сватать?»[5] — бесцеремонно перебил Левон переводчика, приняв деловой вид.

«Молчать!» — прикрикнул на него тот.

Левон хоть и был глуп, а, видно, сообразил, что помолчать для него будет самое лучшее, и, опустив голову, внимательно выслушал инструкцию немецких властей.

«А денежку дашь?» — спросил он, как только переводчик умолк.

«Вас? Вас?» — вытаращил глаза немец.

«Пан староста, — говорю, — спрашивает, какая плата ему будет на этой должности?» — выручил я Левона.

Переводчик полопотал с комендантом и заявил:

«Платить хорошо будем, но и работа должна быть отличной».

«Оппель» укатил, а на площади все стоял шум и гам. Только что избранный староста, размахивая саблей, скакал на разгоряченном коне, показывая свою хватку и удаль. Только саблю ему заменяла дубовая палка, а коня — длинная облупленная лозина.

Ничипор долго избегал встречаться с людьми. Неожиданно появились в селе и его жена с дочерью. Принялся он отвоевывать свое хозяйство. Из хаты, где помещались детские ясли, повыбрасывал столики, стульчики и вселился сам.

Встречаясь с односельчанами, глаза отводил в сторону. А однажды и заявляет:

«Будет вам за Левона-дурака. Думаете, простят немцы за обман, за насмешку?»

И действительно, когда в следующий раз приехали оккупанты, я на собрание не пошел. В лесу отсиделся. Мне передали, что Ничипор до этого побывал в районе и обо всем сообщил. Его и хотели назначить старостой, но он наотрез отказался, ссылаясь на годы.

Коменданта в этот раз на собрании не было, — наверное, посовестился. Приехал какой-то другой немец с председателем райуправы, с собой они привезли и нового старосту.

Я уже сказал, что на этом собрании не был, но мне потом рассказали, что насчет Левона и словом никто не обмолвился, просто объявили о назначении старостой кулака из соседнего села. Угрожали расстрелами и репрессиями, ежели поселяне не выполнят продовольственных поставок, не посеют озимых и не заготовят лес.

Новый староста оказался собакой из собак. Попривел с собой полицаев, установил такие порядки, что хоть волком вой. От рассвета и дотемна — всех поголовно на работу. Амбары и засеки вымел так, что даже мыши за зиму передохли, а уж был народ худее любой скотины. С одним только Ничипором и жил в дружбе.

И вот как-то на всех воротах и заборах расклеили свежие бумажки. Люди читали их нехотя. Известно, о чем речь: очередная угроза расстрелом за невыполнение немецких приказов.

Но постепенно начали собираться у этих бумажек, обсуждать написанное.

Это был новый земельный закон. Немцы обещали распределить землю между крестьянами, в первую очередь награждая тех, кто будет исправно работать и покажет себя хорошим хозяином. А кто плохо работать будет, нерадивым окажется хозяином — тому не видать земли как своих ушей.

До всеобщего распределения землей будут награждаться показательные земобщества и лица, которые поймают или выдадут властям партизана — гектар за каждую голову.

Читали, перебрасывались короткими фразами:

«Здорово: чужими пирогами своего батьку поминают».

«Нашу землю да нам же, братцы, и отдают…»

«Отдают, только из рук не выпускают…»

«Не нам землю, а нас земле…»

«Ничего, поглядим…»

Будто из земли вырос за спинами людей Ничипор.

«Что ни говори — немец человек умный», — бросил он.

Все обернулись, даже вздрогнули.

«Умный. Жаль только, среди нас дураков много», — сделал я намек Ничипору, но он, очевидно, не понял, в чей огород камешек брошен.

«Да, да. Немец говорит: работайте, я вам земельку нарежу. Старайтесь — озолочу. А мы лодыря корчим. Вспашем землицу — огрех на огрехе, посеем — не всходит. Старание надоть…»

«Да уж стараемся…»

«Баламутов разных выявить надо, партизан, от этого двойная польза получится: и в народе спокойствие, и земли получить можно…»

«За чужую голову-то?» — спрашиваю.

Ничипор посмотрел на меня этак пронизывающе, и я впервые тогда заприметил его взгляд, его дьявольские глазищи.

«А чего ж там… раз такой закон?.. Супротив закона не пойдешь…»

Мы с ним остались вдвоем. Все, один за другим, незаметно исчезли, разошлись по домам.

Закон… Мне хотелось высказать Ничипору все, бросить в лицо то, что накипело не только у меня на душе, но и у каждого жителя села. Но я, взвесив, решил, что именно этого и ждет от меня Ничипор, чтобы потом обвинить в партизанстве и заработать себе гектар земли. И я смолчал. По его глазам видел, что он жаждет этого.

Вскоре так оно и случилось. В фашистской газетке и на сходах широко объявили, что Ничипор в благодарность за выданного немцам партизана первым в нашем селе получает гектар лучшей земли.

Как-то ночью ко мне постучались. Я не ждал в эту ночь партизанских связных и сильно забеспокоился, Но это оказались они, партизаны, даже сам командир прибыл.

«Мы верим тебе, Данила, — сказал он. — У нас большое несчастье: товарища одного ранили, ему покой нужен, лечение. Сумеешь подлечить его здесь, в селе?»

«Отчего же, — отвечаю ему, — сумеем».

Раненого оставил. Мы переносили его из хаты в хату, берегли от лихого глаза, даже лекарша к нему каждый день приходила. Выздоровел хлопец. Рана зажила, уже на локоть стал опираться в постели.

Собираемся этак тайком возле хворого.

«Ну, живем, значит?» — спрашиваю.

«Живем», — отвечает и усмехается. Хороший такой хлопец, совсем молоденький.

«Ну, — говорю, — выздоравливай, да вместе в отряд подадимся. Надоело мне тут смотреть на все это».

«Пойдем», — отвечает.

Уже на ноги встал раненый наш. С палочкой ходить приучался. Известное дело — молодой, непоседа. Все в отряд рвался.

«Залежался я, — говорит. — Там хлопцы дела творят, а я тут на бюллетене…»

И чуть только ночь — идет с палочкой по огородам. Скучал дюже. А партизаны как раз действовали где-то далеко, не приходили к нам.

И вот один раз ночью пошел наш партизан в огород, а оттуда в поле, да и побрел по ячменям да по ржи. Размечтался, наверно, ну и заплутался. Остался там и на день. И надо же, скажи ты, беде стрястись. Понес черт назло в поле Ничипора. Ходил он, ходил там, да и высмотрел нашего партизана. Закоулками, закоулками, собака, в полицию побежал. Парня схватили…

Данила на минуту умолк, затоптал сапогом окурок, заглянул в котел, после чего начал снимать его с огня и уже только потом закончил рассказ:

— Нарезали Ничипору заработанный им гектар торжественно. Из района комендант с переводчиками прикатил, а с ним еще свора каких-то приспешников.

Я проходил в то время по краешку нашего колхозного сада. Сердце кровью обливалось: запустелым стал сад. Яблони стояли унылые, будто раненые птицы опустили подбитые крылья — висели сучья поломанные… Среди бурьяна торчали пни срубленных плодовых деревьев. Как хотелось взяться за работу, привести в порядок каждое деревцо, вылечить от тяжелых ран. А руки не подымались.

В одном уголке сада я увидел среди яблонь сновавших людей. Словно жирная полосатая гусеница, ползал по саду откормленный комендант, вертлявый переводчик чего-то рылся в кустах. Особенно суетился старик, в котором я сразу признал Ничипора. Он осматривал каждое дерево, по-хозяйски подставлял подпорки под опущенные к земле ветки…

И я тут почувствовал, как внутри у меня что-то перевернулось. Невыразимая злоба огнем зажгла мое сердце, и я понял, что должен действовать, не только смотреть.

К вечеру нарезали Ничипору гектар колхозного сада, а наутро нашли его повешенного на суку самой большой яблони, стоявшей на меже в том саду…

В тот же день мы за селом организовали засаду, подстерегли и укокошили коменданта, его переводчика и нашего старосту, спешивших в село на разбор дела.

И вдруг совсем другим тоном Данила велел:

— Кличьте скорей хлопцев, уха простыла, а время не ждет! Вон уж темнеет — переправа скоро начнется.

Партизаны стали сзывать товарищей к ужину.

Я не видел, оставался ли кто-нибудь возле Данилы, или он был один, но слышал, как он закончил, словно сказав самому себе:

— Вот так я и стал партизаном.

На землю опускался чудесный летний вечер, заря на западе погасла, небо усыпали звезды. Десна дышала влагой и начала парить, будто кто-то подогревал ее снизу. А вдали было слышно хлюпанье весел. То подходили партизанские лодки.

Через полчаса началась переправа.

1945

Судьба семьи Герайсов

Архив найден.

Это известие взволновало меня. В тот же день я выехал в район, где в годы войны наш партизанский отряд несколько недель не выходил из боев с превосходящими силами противника.

Ехать было далеко, на автомашине часа три-четыре. И как всегда в пути предаешься разным раздумьям, воспоминаниям, так и на этот раз я всю дорогу вспоминал о прошлом, о войне. Вспомнились до мельчайших подробностей и то, как был спрятан партизанский архив, разыскать который мы уже потеряли всякую надежду.

Это были трудные, едва ли не самые трудные дни в истории нашего отряда. Против нас враг бросил большое войсковое соединение с артиллерией, авиацией и танками. На каждого партизана приходилось по десятку противников.

Бои затянулись на несколько недель. И все же немцам пришлось, понеся тяжелый урон, уйти из наших владений.

Отряды же вышли из этих боев еще более сильными и, несмотря на немалые потери, пополнились за счет новых людей.

В первый же день, как только закончились бои, мы вспомнили о своем архиве. За все партизанские документы отвечал штабной писарь Клименко. Он сложил бумаги в большой оцинкованный ящик и, согласно приказу, в случае крайности, должен был зарыть его в лесу. В один из дней, когда положение было слишком тяжелым, Клименко зарыл ящик в надежном месте. Сам же во время атаки погиб.

Мы беспомощно разводили руками: место, где были запрятаны документы, знал только один Клименко, но говорун писарь умолк навсегда.

И вот сейчас, едучи в район, откуда мне сообщили о находке, я долго и безуспешно ломал голову над тем, кто и как отыскал эти документы.

Материалы эти нам были очень нужны. Я знал, что там сохранились приказы командования отряда, списки партизан, возможно, и мой дневник. Кроме того, я был уверен, что там окажется письмо.

Письмо было передано на мое имя, но прочитать его я так и не успел, потому что в это самое время мне пришлось отбивать вражескую атаку далеко от штаба отряда.

Начальник штаба, которому было вручено письмо нашими разведчиками, передал его Клименко, в расчете на то, что я скоро вернусь. И когда после боев начштаба сообщил мне об этом, я очень-очень пожалел о письме, ибо оно одно, пожалуй, смогло бы раскрыть нам весьма загадочную историю.

Теперь, поспешая в район, я был почему-то уверен, что это письмо обнаружится среди других материалов архива. С письма мои мысли перенеслись и на его автора.

Это очень интересная история.

Как-то раз наши разведчики привели в штаб немца.

— Искал партизан, — доложил один из разведчиков.

Я думал, что увижу какого-нибудь румына или чеха, поодиночке и группами переходивших на нашу сторону, и крайне был удивлен, когда узнал, что передо мною стоит немец, да к тому же и не военный.

— Гросскомиссар? — спросил он, вопросительно глядя на меня.

Когда же ему подтвердили, что я действительно здесь старший, немец критически осмотрел меня с ног до головы. Сперва в глазах его я прочитал удивление, а затем — удовольствие. Я в свою очередь в это время тоже рассматривал перебежчика, желая по первому впечатлению определить, что это за птица и зачем она залетела в наши края.

Немец был ничем не примечателен. В обыкновенном штатском костюме с заплатками на локтях и с плащом на руке, он напоминал кассира или бухгалтера банка. Лицо подвижное, но какое-то серое, землистого цвета, как у человека, недоедавшего и не видавшего долго солнца.

«Черт его знает, может быть, у него язва желудка, или он так позеленел оттого, что гестапо послало его прямо в руки партизан».

Только глаза у него были добрые, проникновенные. Не хотелось верить, что человек с такими глазами мог быть шпионом.

Зашли в штаб. Разговор происходил в присутствии комиссара и двух или трех командиров.

— Антон Герайс, — назвал себя пленный.

До этого наши разведчики успели мне коротко рассказать, как они встретились с ним. С видом человека, якобы совершающего прогулку, этот немец вышел за город, побрел полем, добрался до леса и, громко насвистывая и постукивая палкой по деревьям, углубился в чащу. Здесь его партизаны и схватили.

Он совсем не испугался, наоборот, улыбаясь, спросил:

— Партизаны?

— Разве не видишь? Ты кто?

— Я немец. Ведите меня к вашему командиру.

Антон Герайс нам рассказал о себе. В Россию он попал недавно. Его прислали в один из «гебитов» представителем немецкой табачной фирмы, как агронома-табаковода, с заданием обеспечить фирму сырьем. До этого Антон Герайс с момента прихода к власти Гитлера сидел в немецком концлагере за сочувствие коммунистам.

— О, если бы они знали правду! — воскликнул взволнованный Герайс, и на его землистых щеках выступили нездоровые, пунцовые пятна. — Я не только сочувствовал коммунистам, я и сам коммунист, — гордо заявил он и обвел нас всех взглядом, вероятно для того, чтобы убедиться, поверили мы его словам или нет. Но, не прочитав на наших лицах доверия, он сбросил с себя пиджак, долго прощупывал его швы, затем попросил нож.

Мы с интересом следили за ним. Вскоре шов был распорот, и Герайс извлек какой-то листок, который передал мне.

Это был партийный билет. Вернее, первая страничка партийного билета. Там значилось: Антон Герайс, рождения 1907 года, член Коммунистической партии Германии с 1930 года.

— Подпись самого Эрнста Тельмана, — не без гордости заявил Антон.

Что это подлинный партбилет, сомнений не было. И в подписи легко можно разобрать слово «Тельман». Но в руках ли он настоящего Герайса?

Пока Герайс рассказывал о концлагере, о фашистском разгуле, я думал о своем: «Вот попробуй и разберись тут, кто сидит перед тобой: друг или опытный мастер шпионажа?»

До сих пор мы в немцах видели только врагов. И у нас был твердый закон — убивать всякого, кто назывался немцем. Да и ни разу ни одного доброжелателя среди немцев нам не встретилось, хотя в бою частенько их приходилось брать в плен. Пока не возьмешь в плен, стреляет как остервенелый, а чуть сцапали — прикидывается невинным ягненком.

Раздумывая об этом, я смотрел на Антона Герайса. Нет, он совсем не похож на своих земляков.

Невольно прислушался к его словам.

— Гитлер никогда не победит. Фашизм выдыхается. Войска уже лишены того воинственного духа, который был у них в начале войны. Мы — немецкие коммунисты— прекрасно знали, что так и будет. Мой старший брат Курт Герайс тоже коммунист. Секретарь организации. Он рассказал мне перед отъездом сюда о той работе, которую ведут в Германии уцелевшие коммунисты и настоящие демократы. Трезвые немцы понимают всю обреченность авантюры Гитлера.

— Почему же они тогда молчат, помогают этой авантюре? — угрюмо спросил у Герайса комиссар.

Тот, должно быть не заметив холодности тона комиссара, оживленно ответил:

— О, Гитлер — бестия! Он действует по принципу: десятерым отсечь головы, если есть подозрение, что хотя бы один или даже полнемца настроены оппозиционно. Для подпольщиков условия работы невыносимые. Но среди немцев есть то здоровое ядро, из которого прорастет и даже уже прорастает будущая демократическая Германия. Многие из этих людей в тюрьмах и концлагерях, но они и там ведут работу.

Мы переглянулись. Комиссар уже более миролюбиво спросил у Герайса:

— А как же вас выпустили из концлагеря?

Герайс, не задумываясь, с прежним спокойствием и уверенностью ответил:

— О, это просто случай. Случай, связанный с поражениями Гитлера на фронте. В армию берут стариков и калек. Все чаще пересматривают и заключенных в концлагерях. Я был всего лишь заподозрен в принадлежности к компартии, и они сочли возможным послать меня сюда в качестве агронома. А мой предшественник пошел на фронт. Это прежде всего говорит о том, что людские и материальные резервы Гитлера иссякают.

У нас постепенно начало появляться чувство доверия к пленному.

— С какой целью вы пришли к нам? — спросил я.

Он удивленно посмотрел на меня, едва заметно пожав плечами.

— Фашизм — наш общий враг. Я пришел, чтобы вместе бороться против него. Таков приказ нашей партийной организации.

— Где вы получили этот приказ?

— Когда отъезжал на Украину. На прощанье брат мне сказал: «Антон! Свяжись с русскими коммунистами и действуй с ними сообща. Таков приказ комитета». А для меня приказ партии — закон.

— Ну и что вы намерены делать?

— Вам виднее. Что поручите.

Наша беседа затянулась. Герайс много рассказывал о гитлеровских приспешниках.

Особенно насмешил нас всех, когда рассказывал о Геббельсе. Он мастерски его передразнивал: растянет рот до самых ушей, вытаращит глаза, — и пред тобой живая карикатура на гитлеровского министра. Начальник штаба смеялся до слез.

Не смеялся только один Герайс. Он изображал Геббельса так же всерьез, как и давал ему оценку.

Отправив Герайса отдыхать, мы долго еще беседовали о нем между собой, взвешивая все «за» и «против». В общем он оставлял как будто неплохое впечатление. Но все же следует соблюдать осторожность.

— Что ж, придется рискнуть, — сказал комиссар. — Если это шпион — беда невелика, узнал он у нас не больше, чем и так немцы знают, а ежели он сказал правду, то это очень нужный для нас союзник.

На том и порешили.

На другой день Антон Герайс с заданием нашего штаба был спешно доставлен в предместье, а оттуда отправился в город.

Прошла неделя. В условленном месте мы стали поджидать Герайса. Но он не явился.

— Ну что, видели? — говорил начальник штаба таким тоном, будто бы был рад тому, что Герайс не явился. — Ведь я говорил вам… Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

Нам ничего другого не оставалось, как подождать до завтра. Если и завтра не придет, значит, стряслось несчастье. Черт его знает, что там случилось: может, и в самом деле несчастье, а может… Во всяком случае, нам пришлось углубиться подальше в лес, чтобы наутро не оказаться в мешке.

На рассвете произвели разведку — никаких признаков присутствия врага. Спокойно было до самого обеда. Потом начало твориться нечто невероятное. Сперва из города полевой дорогой прошли три вооруженных немца— и залегли на опушке леса. Потом еще два. Затем показались еще трое, а за ними — еще четыре.

— Ну вот, радуйтесь, — ворчал начштаба, — «союзник» свою работу показывает. Глядишь, скоро и танки поползут…

Я не выдержал, попросил начштаба помолчать. Ничего во всем этом пока страшного и опасного не было, но на сердце у всех стало как-то тягостно: неужели нас так нагло обманули?

— Идет, — сказал кто-то из товарищей, наблюдавших за местностью в бинокль. Я выхватил у него из рук «цейс». Да, сомнения не было — шел Герайс. Как и тогда, в первый раз, с плащом под мышкой и палкой в руке. Интересно: чем все это закончится?

На всякий случай мы приготовились: а может, те немцы, что пришли в лес, устроили Герайсу ловушку?

Но наши сомнения быстро рассеялись. На опушке к Герайсу вышли вооруженные немцы, о чем-то переговорили. Немцы остались, а Герайс, насвистывая и поглядывая по сторонам, направился к нам.

Вскоре все выяснилось. Вчера Герайс не мог явиться, так как был на совещании у самого гебитскомиссара. Сегодня же он принес нам очень ценные сведения и привел с собой двенадцать солдат-чехов.

Теперь у нас не оставалось сомнения в том, что Герайс — немецкий коммунист — честно и самоотверженно делает с нами одно общее дело. Обо всем том, что сообщил нам Антон, мы уже знали от наших разведчиков, но у него были и такие сведения, которые можно было получить только через него.

Мы решили поберечь Герайса, и я приказал ему не совершать больше подобных прогулок, которые рано или поздно могли вызвать подозрение, а затем и разоблачение, и дожидаться наших связных. Через них он должен передавать нам нужные сведения и отчеты о своей работе. Солдат, которые хотят перейти на нашу сторону, направлять к нам с паролем.

Установили пароль. Пора было расходится, но я видел, что Антону очень не хотелось расставаться с нами. Он долго тряс всем руки, будто предчувствуя, что больше не встретимся.

Да. Это была последняя наша встреча. Несколько месяцев работал Герайс, переправил к нам еще нескольких словаков и чехов, вселил сомнения среди некоторой части немецких солдат, Имея доступ в такие места, куда нашим разведчикам пробраться было очень и очень трудно, Герайс доставал нам ценные сведения.

Накануне наступления немецких войск на наши партизанские отряды Антон и передал на мое имя письмо, которое, к сожалению, ко мне не попало. Позже мы узнали через своих подпольщиков о гибели Герайса.

Произошло это так: во время его беседы с солдатами-немцами в казарму вошел офицер, который весь разговор подслушал. Он арестовал Герайса, тот бросился бежать и был ранен. Возможно — смертельно, а может, его прикончили уже в застенках гестапо.

За думами и воспоминаниями я и не заметил, как прибыл в райцентр, куда были переданы найденные документы.

Секретарь райкома партии, тоже бывший партизан, встретил меня радостно и сразу заговорил о документах:

— Нашли! Но, к сожалению, многие из них размокли, чернила расплылись, страницы слиплись. Но многие целы.

Я поинтересовался, как удалось отыскать документы, о местонахождении которых никто из живых не знал.

— Случайно. Колхозники нашего района прокладывают через лес и болота новую трассу. Земли перевернуть приходится немало. На пути будущего шоссе и была обнаружена эта находка.

Все документы уже были вынуты из ящика и теперь лежали на столе в кабинете секретаря. Окинув стол взглядом, я сразу заметил большой зеленый конверт. Значит, письмо Герайса сохранилось. Только один уголок чуть-чуть отсырел. Но прочитать можно было все. Наскоро перебрав все материалы, я нашел среди них и свой дневник, затем мы с секретарем, который тоже хорошо знал историю Антона Герайса, принялись читать его письмо.

Это было письмо погибшего и, возможно, обращено к тем, кого уж нет и в живых. В записке, приложенной к этому письму, Антон просил, если с ним что-нибудь случится, передать письмо его родным, после того как будет освобождена Германия.

Он писал:

«Родная Эмма, милый сын Отто, дорогой брат Курт и сестра Анна!

Если это письмо попадет в ваши руки, — знайте: это письмо из того края, откуда никогда не возвращаются. Оно должно обязательно дойти к вам, потому что я сам никогда не приду.

Пишу на всякий случай: ведь с врагом борются до последнего конца. Я встал на путь борьбы с той поры, когда сделался сознательным человеком, стал коммунистом.

Я боролся самоотверженно, покуда хватило сил. Я не сломился и не раскис в годы страданий в концлагере. Но по-настоящему начал работать и бороться только тогда, когда попал в Россию и связался с русскими людьми.

Я рад, что до конца был последовательным в своей деятельности и убеждениях. С волнением шел я на риск, разыскивая советских партизан. Я сомневался: поймут ли меня? Ведь гитлеровцы причинили столько горя, что у всех честных народов мира Германия на много лет будет вызывать презрение и ненависть. Но я верил в разум и проницательность русских. И я не ошибся. Меня поняли, во мне увидели друга и брата по совместной борьбе, увидели немецкого коммуниста.

Пребывание в партизанском отряде и встречи с русскими товарищами были для меня счастливейшими минутами в моей жизни. У них, у русских, у советских людей, надо учиться тому, как любить свою родину, как жертвовать за нее жизнью и, главное, учиться тому, как оберегать честь родины, завоевать всеобщую любовь народов.

О своей работе мне нечего вам рассказать: она незаметна и так незначительна по сравнению с тем, что делают наши друзья в Советской России, защищая весь мир от коричневой чумы. Я делаю только то, что подсказывает мне моя партийная совесть, и если умру, то с чистой душой. Я знаю, что я не один такой в Германии, и наши скромные дела, если не сейчас, то в будущем, дадут возможность поставить вопрос о новом немецком демократическом государстве.

В своем письме я хочу сказать вам то, что сказал бы и сделал, если бы дожил до светлых дней встречи на родине, свободной от гитлеровской чумы.

Фашистская Германия будет разбита. Советские Вооруженные Силы принесут ей освобождение и вызовут к жизни те здоровые ростки, что пойдут от корней нашего народа, которые пока что заглушает и уничтожает черная тень Гитлера.

Своей честью и совестью завещаю вам: стройте новую демократическую Германию по учению Маркса — Энгельса — Ленина. Смывайте позор, которым покрыли немецкую нацию Гитлер и его кровавая свора.

Теперь, побывав в Советском Союзе, встречаясь там с советскими людьми, я проникся к ним еще большим уважением и понял, почему они стоят во главе всего прогрессивного человечества. Их никогда никому не удастся одолеть. Пусть англичане и американцы даже не открывают второго фронта — победа будет за русскими.

Кстати, об англичанах и американцах.

Дело понятное — они выжидают. Разговоры о втором фронте — обман. Они ждут: выстоит или не выстоит Россия. Но тогда, когда зашатается гнилой строй Гитлера и война подойдет к воротам Германии, они откроют второй фронт. Вот увидите — откроют. Они сделают все, чтобы первыми захватить Германию и вскормить гитлеровских последышей, они сделают все, чтобы потом опять натравить новых фашистов на Россию. Не дайте себя обмануть! Иначе вы обречете Германию и ее народ на уничтожение и вымирание».

Дочитав письмо до этого места мы с секретарем невольно переглянулись.

— Если бы я не знал, что это написано давно и человеком, которого уже нет в живых, — не поверил бы, — сказал секретарь.

Это было правдой: Антон Герайс как живой обращался к живым, и не вчера, а сегодня.

Дочитав письмо, мы долго рассматривали географические карты, отыскивая город, куда оно было адресовано. Я боялся, что этот город окажется на территории тех, кого так верно нарисовал Герайс и чьи действия он так блестяще предвидел. Об этом, наверное, думал и секретарь, так как он произнес:

— Если адресат за Эльбой — будет очень жалко.

Город наконец разыскали. Мы облегченно вздохнули: он находился на Эльбе и с нашей стороны.

В тот же день я написал письмо советскому коменданту города на Эльбе и, вложив в этот же конверт письмо Герайса, отнес его на почту.

* * *

Месяц прошел в ожидании. Ответа не было. Я постепенно перестал о нем думать, так как все реже приходило на память отосланное письмо.

И вдруг ответ пришел. С волнением я взял пакет, сразу же догадавшись, что он от коменданта. Интересно, отыскал он кого-нибудь или нет?

Комендант в нескольких словах сообщал о том, что полученное письмо вручено сестре Герайса.

Здесь же было и письмо от Анны Герайс. Она писала:

«Уважаемый неведомый друг!

Не хватает слов и чувств, чтобы выразить благодарность за неоценимую услугу, которую Вы оказали бедной семье Герайсов. Спасибо Вам за все: за Антона и за его письмо.

Он угадал все, мой бедный брат: нет Гитлера, но за Эльбой ходит его черный призрак. Он уничтожил в концлагере нашего брата Курта. Запер в тюрьму сына Антона — Отто, а бедная Эмма умерла от голода, горя и издевательств. Какое несчастье, что они жили в районе города, расположенном за Эльбой! Из всей семьи Герайсов осталась одна я. И только потому, что оказалась в зоне советских войск. Мы — все честные немцы— живем здесь как люди, осуществляем то, о чем мечтали мои братья, — строим новую демократическую Германию.

Я работаю учительницей. Какая это радость — воспитывать молодое поколение. Я об этом мечтала всю жизнь, и моя мечта осуществилась только сейчас. Заверяю Вас, что отдам все силы, чтобы выполнить священный завет незабвенного брата.

Спасибо Вам за все, за все.

Ваша Анна Герайс».

Я долго сидел над письмом Анны. Нельзя было не понять горя этой женщины, потерявшей семью, не почувствовать искренности того счастья, что принесла ей победа над Гитлером. Но эта женщина, как и миллионы честных немцев-тружеников, обеспокоена тем, что за Эльбой находятся новые поджигатели войны. Я вполне верил Анне — она не хочет войны, она борется за мир. И мне было ясно: ни подкупом, ни запугиванием, ни насилием не удастся новым поджигателям войны обмануть и одурачить миллионы Герайсов, людей, которые жаждут мира и нового, демократического строя.

1948

С полными ведрами

Десна кипела. Холодные зеленоватые волны бились о берег, высокими гребнями вздымались на быстрине, а по ним игриво скакал верткий челнок. Мне просто не верилось, что я нахожусь, на берегу, ведь всего лишь минуту назад я качался на бурлящей реке. Перевозчик возвращался на ту сторону, чтобы переправить сюда и моего товарища, и я, в ожидании, присел на корень осокоря.

Стояла поздняя осень. По небу низко мчались снеговые тучи, резкий холодный ветер срывал последние почерневшие листья с осокоря. Река пенилась, у берега вскипали и лопались пузыри, издали похожие на кучки рассыпанной соли.

Челнок заметно осел в воду, когда в него сел Яков Васильевич. Я так и застыл в тревожном ожидании. И потом, каждый раз, когда челнок нырял между волн, мне чудилось, что он пошел на дно. Только что я сам качался на этих волнах, но сейчас мне казалось, что тогда и порывы ветра были слабее, и вообще опасности почти никакой не грозило. Я очень тревожился за друга. Мы с Яковом Васильевичем приятели давние, теперь сроднились еще сильнее. Нас тут только двое. А задание трудное, рискованное. Одному не под силу, нужна поддержка товарища — с ним чувствуешь себя куда спокойнее.

Челнок скакал с волны на волну. Надвигались сумерки. Осенний вечер наступает внезапно. И Десна, и перевозчик, и челн казались мне какими-то нереальными, будто из сказки, — не настоящая река, а мифический Стикс, через который Харон перевозил наши души.

Перевозчик своей внешностью и впрямь напоминал Харона. Маленькие слезящиеся красные глазки, медленные, но уверенные движения, полнейшее бесстрашие и безразличие на морщинистом лице. На плечах старика какие-то лохмотья, на ногах солдатские ботинки вдвое больше, чем требуется по ноге. За все время он прошамкал всего несколько слов, хотя себе под нос, не умолкая, озабоченно и незлобиво ворчал на непогоду.

Наконец я облегченно вздохнул: челнок с разгону вылетел на берег, и Яков Васильевич выпрыгнул из него на мокрый песок. Перевозчик деловито посмотрел на низкие тучи, окинул взглядом потемневший горизонт.

— Сколько вам за перевоз, хозяин? — спросил Яков Васильевич.

Старик недовольно пожевал беззубым ртом, отвернулся, тусклым голосом произнес:

— За спасибо добрых людей перевожу.

— А если недобрых? — пошутил мой товарищ.

— А кто их теперь разберет! Много всяких людей…

— Какая же вам с того польза — перевозить за спасибо? — полюбопытствовал я.

— Привычка. Всю жизнь перевожу. Снасть, правда, раньше была не та.

Старик любовно и нежно погладил шершавый бок челнока, словно это было не полусгнившее дерево, а живое существо.

Яков Васильевич достал из кармана несколько немецких марок:

— Возьми, хозяин. Пригодятся.

Перевозчик удивленно глянул на марки, потом на нас, будто впервые увидел. Я заметил, как сердито насупились его выцветшие брови. Нетерпеливым жестом, с нескрываемой брезгливостью он заслонился от этих денег, будто ему предложили холодную скользкую лягушку.

— Нет, нет, спасибо, добрые люди! Ничего мне не нужно. Идите себе на здоровьечко.

Старик оттолкнулся от берега, еще раз глянул на нас, уже не скрывая неприязни и презрения. Я был уверен: предложи ему эти марки на воде, он не пожалел бы ни себя, ни челна — опрокинул бы.

Дед знал, у кого могли водиться марки. Перевозя нас, он думал, что перевозит советских людей, а тут, выходит, ошибся.

Но что поделаешь? Ведь не станешь доказывать старику, что это неверно, что он перевез именно тех, о ком, вероятно, подумал с первого взгляда. И документами ему не докажешь, ибо мы с Яковом Васильевичем пребывали в подполье и пользовались документами не на свое имя.

Написаны эти документы на украинском и на немецком языках и скреплены немецкой печатью и подписью. В них сказано, что мы члены районной управы и направляемся в Чернигов по служебным делам.

Нам было необходимо побывать в Чернигове. Отыскать там своих людей — подпольщиков и через них связаться с подпольным обкомом. И хотя наши документы были надежны, а все же на сердце тяжело, неспокойно. Не так мы привыкли приближаться к Чернигову. До него было уже недалеко, но мы решили заночевать где-нибудь в селе под самым городом.

К селу подошли, когда уже совсем стемнело. Село оказалось небольшое и походило скорее на хутор. Ни мне, ни Якову Васильевичу прежде бывать тут не приходилось.

Мы прислушались. Никаких признаков жизни. На опустевших огородах, в одиноких унылых деревьях завывал холодный ветер, хаты как-то испуганно жались друг к другу. Ни единого огонька нигде. Наудачу зашли в первый двор. Уже когда подходили к сеням, нас кто-то окликнул. Возле хлева стояла женщина и со страхом глядела на непрошеных гостей.

— Переночевать у вас можно?

— Ох, со всей бы душой, да не могу. Приказ такой. Без разрешения старосты нельзя.

Старостин двор посреди села. Просторный домина под оцинкованной крышей. Мы сразу же догадались: наверное, помещение школы занял новоиспеченный панок.

Старосты не оказалось дома. Его жена, сухощавая женщина с темным лицом и небольшими, глубоко сидящими глазками, встретила нас неприветливо и бесцеремонно стала отчитывать:

— У старосты свое место есть, где с людьми разговаривать. Целый день там торчит как болван, так нет, всякий черт еще и в хату лезет. И ночью спокою нет…

Меня охватила ярость, но я все обернул в шутку:

— Ох, ну и сердита же вы, тетенька! Ведь это же здоровью вредит — злиться. Может сердце лопнуть или паралич разбить.

Старостиха зашаркала по хате. Мы решили дождаться старосту дома. Было тоскливо. В хате веяло запустением, зловеще сопела неприветливая хозяйка. Хотелось как можно скорее вырваться отсюда. Лучше уж заночевать где-нибудь в поле или на лугу, забравшись в скирду соломы, а то в стог сена. Пусть было бы холоднее, но зато на сердце спокойнее.

Когда молчанье и темень стали уже нестерпимыми, в сенях раздались тяжелые шаги и чей-то басовитый голос. Старостиха быстренько зажгла лампу. В комнату вошел невысокого роста, кряжистый мужчина. Он исподлобья взглянул на нас, сдержанно поздоровался и стал раздеваться. Медно-розовое лицо, широкий мясистый нос, неопределенного цвета сверлящие глазки — все это вызывало полнейшую к нему антипатию. Хотелось чем-нибудь ему насолить.

— Вы староста? — спросил я как можно суровее.

— Ну я. А в чем дело?

Я молча подал ему наши документы. Староста с солидным видом перенес лампу от печи к столу, долго, внимательно читал, приблизив к глазам бумагу.

Когда он наконец перевел глаза на нас, в них уже не было прежнего безразличия и настороженности.

— Простите, Панове, что заставил вас ждать. Вижу, вам переночевать требуется?

Мы подтвердили его догадку.

— Оно бы можно и у меня, да комнаты, видите ли, не обжитые, да и… — он с ненавистью посмотрел в сторону жены, — старуха у меня такая недотепа — для нее чужого человека принять, что иглу проглотить. Если вы не возражаете, поставлю вас на постой к соседям.

Мы с радостью согласились.

Уже по дороге, будучи, очевидно, доволен, что так быстро отделался от нас, староста начал рассказывать о тех, к кому он нас поселит:

— Семья у них небольшая. Мать да дочка. Отец бригадиром был, где-то с большевиками против нас воюет. А дочка… учительница. В этом году только институт окончила, а учительствовать так и не пришлось.

Староста ехидно хихикнул, видимо был очень рад этому. Я шел вслед за ним и еле себя сдерживал, так хотелось развернуться и ударить его. Ударить с такой силой, чтобы душа из него выскочила.

Дверь была заперта. Староста нетерпеливо и властно забарабанил в окно.

— Кто там? — послышался несмелый, испуганный голос.

— Я — староста. Отпирай, Параска.

Слышно было, как кто-то дрожащими руками шарил по двери, наверное, не мог сразу найти щеколду.

Мы вошли в хату. В комнате горела лампа, у стола сидела молодая девушка, что-то вышивала. Она на минуту подняла голову, неприязненно глянула на прибывших и снова склонилась над работой. Мне стало жаль девушку, хотелось сказать что-нибудь ласковое, ободрить.

— Простите, — обратился я к хозяевам, — что побеспокоили так поздно.

— Ничего, ничего, мы людям рады, — заговорила мать, а дочь будто и не слыхала моих слов.

— Должны быть рады, — пробурчал староста. — Знает кошка, чье сало съела.

Хозяйка покраснела, растерянно и сердито стала выговаривать старосте:

— И как тебе не стыдно, Макар, так говорить? Разве мы убили кого или чью-нибудь душу продали?

— Знаем, знаем! — окрысился староста. — Бригадир твой с красными схлестнулся, и вы с дочкой новой власти готовы горло перегрызть.

— Нас тут ничто не касается…

— Ну, хватит болтать. Дай поужинать людям — не обеднеешь. По чарке найди — люди с дороги.

— Вот уж чего нету, того нету…

Мы стали отказываться от чарки, однако староста настаивал — ему, видно, хотелось выпить, а может, и посидеть с панами в компании. Женщина вынуждена была отправиться куда-то за горилкой, староста начал придираться к дочке:

— Так что гавкнула, Мария, твоя наука. Зря десятилетку да институт кончала. Весною вот за навозец придется браться.

У него злорадно поблескивали глаза.

— Нам не страшно. Умеем и с навозом… — спокойно ответила девушка.

Мать все же раздобыла где-то бутылку горилки. Мы с Яковом Васильевичем пить отказались. Староста, наверное, обиделся на нас, ибо замолчал. Быстро выпил всю горилку и, пошатываясь, направился домой.

Настала неловкая тишина. Чтобы развеять ее и ближе познакомиться с девушкой, я обращаясь к ней, начал:

— Наверное, злой этот ваш староста?

— Как видите.

Разговор не клеился.

— Вы институт окончили?

— Окончила, — вздохнула девушка.

— И что же, собираетесь учительствовать?

— И не думаю.

— Почему?

— Какая же из меня учительница? Правда, меня готовили… Но для немцев я не учительница!

— Уже есть приказ открыть школы. Четырехлетки. Я как раз этим ведаю. Вы можете устроиться на работу.

Я выжидательно посматривал на девушку.

После долгого раздумья она ответила:

— Нет уж, лучше я буду с навозом…

И потом, как бы обращаясь к самой себе:

— Это только другие могут. Вот вы, например. Вчера была советская власть и вы были советскими, а сегодня… Ну, а я так не могу… Буду нищей, батрачкой, но не могу…

Она еще ниже склонила голову. На шитье капнула слеза. Больше не отозвалась ни словом. Вскоре сложила работу и отправилась спать.

Я вполне понимал эту девушку. Мне очень было жаль ее. Но чем я мог ей помочь? Что сказать?

Утром, не ожидая завтрака, мы тронулись в путь. Девушки в хате не было. Провожала нас ее мать, и хотя она, ласково улыбаясь, пожелала нам счастливого пути, за всем этим внешним я видел, какая ненависть к нам кипит в ее сердце.

Я искренне улыбнулся ей и от всей души пожелал:

— Чтобы мужу вашему вернуться живым и здоровым!

Мне очень хотелось повидать Марию, перекинуться с нею словом, намекнуть, что мы совсем не те, за кого она нас принимает.

Встретили мы ее позади двора. Она несла на коромысле от колодца воду. Глянула на нас неприязненно., опустила глаза.

— С полными ведрами встретили нас, — сказал ей я. — Это к счастью.

— Возможно, — сухо отвечала она.

— А вы все-таки пожелали б нам счастья, — заговорил я, не зная, с чего начать.

— А вы разве еще не нашли его? По-моему, вы при службе, — стало быть, счастливы.

Ведра нервно вздрогнули, холодная вода расплескалась через края серебряными нитями. Девушка зашагала к дому.

Я почувствовал, что не могу так просто расстаться с нею.

Вернувшись, я быстро догнал ее у самой калитки.

— Девушка, дай напиться.

Она остановилась. Настороженно ожидала чего-то. Я пил, хотя мне вовсе не хотелось, и не мог оторвать от нее глаз. Мария стояла серьезная, злая, ни разу не глянула на меня. А я раздумывал, что ей сказать, и наконец решился:

— Молодец, девушка. Правильно делаешь. Работать можно и нужно лишь на тех, кто тебя учил. Береги честь свою, честь настоящего человека. А учительницей ты еще будешь…

Она с изумлением смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

Я порывисто повернулся и зашагал по улице. Мне было радостно: я все же сказал ей то, что жило в моем сердце. И сказал той, которая ненавидела нас, принимая за изменников. Уже в самом конце улицы я не выдержал — обернулся. Девушка стояла как вкопанная и, словно загипнотизированная, смотрела нам вслед.

* * *

Почти год спустя я прибыл в один из соседних партизанских отрядов. Тут я встретил дивчину, в ней проглядывало что-то знакомое, а где я ее видел — никак не припомнить.

Она, дружелюбно улыбаясь, подошла ко мне, крепко пожала руку.

— Не узнаете?

Я смотрел в такие знакомые глубокие ее глаза и никак не мог вспомнить.

— А кто вам дорогу прошлой осенью перешел с полными ведрами?

Она рассыпалась таким мелким смехом, словно плеснула водой из ведра.

— А кто не хотел пожелать нам счастья? — тоже смеясь, в тон ей, спросил я.

— Зато после, когда вы ушли… когда вы мне слова те сказали… я столько вам счастья желала, я столько о вас думала…

Она щебетала, а у меня перед глазами стояла та незабываемая осень, холодные ветры, Десна. Кипучая, бурлящая…

1950

Незабываемое

Платону Воронько

Потiм бiй лунав на верховинi,

Потiм ти його знайшла в травi,

Руки бiлi, очi синi-синi…

Лиш бiлявi кyчepi в кровi.

…Мы спешили. Наш ездовой, чубатый, загорелый Микола, смахивавший на цыгана и внешностью и манерой погонять лошадей, не унимался всю дорогу. Он с присвистом и прибаутками размахивал кнутом, и наша тройка мчалась со скоростью автомашины.

Стояла ранняя весна. В небе сияло весело солнце, прохладный ветерок шелестел молодыми, еще бледно-желтыми листочками придорожных берез, в вышине плыли белые вереницы перистых облаков, слышалось журавлиное курлыканье. Где-то под облаками звенели жаворонки— им не было дела до того, что в поле не вышли пахари, что земля паровала зря, безо всякой надежды ожидая засева; что где-то далеко гремели раскаты орудий и лилась кровь; что колхозники изо всех окрестных сел вооружались и тропами да дорогами шли на смертный бой с врагом, — жаворонки ко всему этому были безразличны: они пели свою извечную песню, они, как и каждый год, славили и эту весну.

На повозке нас было пятеро. Кроме меня, ездового Миколы, моего вестового Андрея и помощника начальника штаба Проценко с нами ехала девушка Неля, двадцатидвухлетний партизанский врач. Хотя она давно уже находилась в отряде и мне часто с ней приходилось видеться, но беседовать еще ни разу не довелось. Когда встречались, она либо коротко докладывала, либо спрашивала — я отвечал. Со стороны слышал, что Неля — девушка на работе старательная, в бою бесстрашная, что она сердечная и обходительная с товарищами; слышал также и то, что все наши хлопцы влюблены в нее, но она со всеми держится одинаково, не отдавая предпочтения никому.

Сегодня я имел возможность присмотреться к этой девушке поближе. В повозке Неля чувствовала себя неловко. Она не отрываясь глядела на дорогу, остававшуюся позади нас, и недовольно хмурилась, возможно от Андреевых шуточек по ее адресу.

Андрей отличался тем, что любил позубоскалить над девчатами. Только встретится с дивчиной где-нибудь на людях, так и пошел и пошел насмехаться. Когда же случайно ему приходилось остаться с девушкой наедине — он сразу делался неузнаваемым. Куда девалась вся его насмешливость! Стоит, молчит, как пень, думает, как бы поскорее куда-нибудь смыться от девчонки, начинавшей немилосердно его вышучивать.

А на людях он выглядел храбрым. Беспрестанно отпускал по Нелиному адресу острые словечки: то что-нибудь насчет лунных ванн, то про соловья, и хотя я прекрасно знал о добропорядочности этой девушки, однако видя, как она краснеет и меняется в лице, был готов переменить о ней мнение.

Неля нетерпеливым движением плеча то и дело поправляла платок и хмурилась. Неужели Андрей знает какой-то ее секрет?

Я стал внимательно присматриваться к ней и поймал себя на мысли, что очень мало знаю даже о ее внешности. Случается порой, что живешь рядом с человеком в соседстве долго, встречаешься с ним, здороваешься, а когда тебя спросят о цвете его костюма или о цвете глаз — задумаешься и не знаешь, что ответить.

Вот точно так же получилось у меня и с Нелей. Я знаю, что это очень старательная, скромная, любознательная студентка мединститута, которую в партизанском отряде называют доктором, что она приятная девушка, но вот смотрю сейчас на ее профиль и думаю: а какого же цвета ее глаза? Синие, черные, карие?..

Мне лишь в общем запомнились чуть-чуть неправильные черты ее красивого, немного бледного лица с черными родинками, роскошные косы и длинные черные ресницы. Сейчас я вспомнил и о том, что не случайно не знаю, какого цвета у нее глаза, — ведь она всегда избегала смотреть мне прямо в лицо, все отводила взгляд в сторону или опускала его в землю во время наших коротких бесед.

Она сидела сейчас ко мне боком, пристально устремив взгляд куда-то в поле, так что я и на этот раз мог рассмотреть только часть ее лица — кончик носа да длинные ресницы. Я видел, как меняется ее облик при каждой Андреевой остроте: то выступит на щеке румянец, словно кто-то приложит к ней бело-розовый лепесток георгина, то вдруг румянец исчезнет, а брови то недовольно нахмурятся, то вдруг расправятся, и реснички тогда заморгают часто-часто, будто она вот-вот заплачет.

Мне казалось, что Неля принимает близко к сердцу всякую шутку вестового, но должной отповеди ему дать почему-то не смеет.

Я резко оборвал Андрея. Неля чуть заметно вздрогнула, порывисто обернулась в мою сторону, глянула на меня с удивлением и благодарностью. И я как бы впервые увидел девушку. Меня прежде всего поразило, что у Нели абсолютно правильные черты лица, а во-вторых, наконец я увидел ее глаза. Они придавали ее лицу совершенно особую красоту: были глубокими, как весеннее звездное небо, большими, проникновенными, с каким-то еле уловимым фосфорическим блеском.

Неля посмотрела мне прямо в глаза, и тотчас взгляд ее вспыхнул, на щеках заиграл румянец, а на губах расцвела улыбка — теплая, искренняя, удивительно милая. Девушка опустила ресницы и поспешила отвернуться.

Ехали молча. Неля больше не поворачивалась в мою сторону. Андрей недовольно сопел, даже Микола погонял лошадей молча. Я думал о том, что беспокоило всех нас в эти дни.

Вот уже сколько недель, как наши отряды в разных концах партизанского края вели ожесточенные сражения с несметными силами фашистов. Ночью в штаб примчался верховой с севера и сообщил, что четвертый батальон ведет тяжелый бой с врагом. Требовалось во что бы то ни стало послать ему подкрепление, но его у нас не было. Я дал приказ отозвать на этот участок фронта несколько рот из других батальонов, а сам, прихватив врача, ибо в четвертом батальоне врач был ранен и некому было оказать даже первую помощь, мчался теперь в четвертый батальон. Нам оставалось покрыть еще сорок — пятьдесят километров.

Избегая встречаться глазами с девушкой, я упорно всматривался вперед, стараясь разглядеть что-нибудь приметное. Впереди вилась пыльная дорога, на ней не видно было ни человека, ни повозки — ничего.

Мы ехали возле самого леса. И лес жил, полный весеннего гомона. По-праздничному принарядились березки, сосны терпко пахли молодыми смолистыми почками. Только дубы стояли задумчивые — никак не могли решиться сбросить с себя прошлогодние меднотемные листья и одеться в молодые, зеленые. В кронах деревьев стрекотали сороки, звонко выстукивали разряженные в пестрое дятлы.

Неожиданно из-за дерева вырвался всадник. Он мчался галопом, низко припав к шее коня, время от времени выбрасывая в сторону руку с нагайкой. Даже издали можно было понять, что загнанный конь выбивается из последних сил.

Я догадался, что батальону трудно. Встречный резко осадил коня. На лице у всадника я прочел радость. Он, вероятно, не рассчитывал так повстречаться со мной. Конь стоял как вкопанный, часто сжимая и раздувая потные бока, с морды падали клочья пузырчатой пены.

— Товарищ командир! Беда! Враг прорвался, — докладывал возбужденный связной. — Батальон отошел в лес, наш командир убит. По шляху идут танки, они уже в селе…

Я встревожился. Село, которое назвал связной, отстояло километрах в двадцати от места, где мы задержались.

Как бы ни торопился конник, танки могли отстать от него ненамного, и я с беспокойством посмотрел вперед— они должны вот-вот появиться перед нами.

За лесом село. По селу вьется узенькая речушка, и я подумал, что вот на ней-то, даже с незначительными силами, можно задержать врага.

— Вперед! — приказал я Миколе, и наша тройка рванула с такой силой, что Андрей, который на минуту зазевался, опрокинулся на спину, задрав кверху ноги.

Через несколько минут мы были в селе. Тройка остановилась. К нам подбегали вооруженные люди — жители партизанского села. Минут через пять их собралось, наверное, с полсотни. Они уже знали от нашего связного об опасности и очень обрадовались нашему прибытию. Только что перед этим командир и политрук сельской группы самообороны советовались, как быть.

На вышке сидели два партизана, наблюдавшие за дорогой и соседним селом, откуда могли появиться фашисты. Пока никаких признаков врага наблюдатели не обнаруживали. Мы взошли на мост. Речушка была узкой, неглубокой, воды — всего по грудь, а местами даже до колена. Летом она и вовсе пересыхала. Все же препятствие, хотя и незначительное, притом я был уверен, что даже при наличии здешних скудных сил нам удастся задержать врага до подхода кадровых рот. Одно меня беспокоило: маловато у сельских самооборонцев патронов, да к тому же часть людей вооружена охотничьими ружьями. У нас, правда, имелось два пулемета: один «максим» на нашей тачанке, да у самооборонцев какой-то трофейный, с немецкого танка. Стрелял он, как говорил молодой белявенький пулеметчик, остервенело, но частенько отказывал.

Во всяком случае, я решил дать бой, невзирая даже на то, что враг вел наступление танками и механизированной пехотой.

Я приказал внимательно следить за дорогой. Затем мы с Проценко сели на коней и в сопровождении командира группы самообороны и Андрея поехали вдоль речонки, чтобы наметить точки нашей обороны. На мост партизаны натаскали целую копну соломы, принесли две бутылки бензина. Двое часовых только и ждали команды, чтобы поджечь мост.

За всеми этими хлопотами я совсем позабыл про Нелю. Направляясь к пожарной вышке, я вдруг заметил ее одинокую фигурку на берегу речки. Девушка смотрела туда, где притаились за бугром Андрей и Микола. Я хотел подойти к ней, но тут как раз послышался крик с вышки:

— Идут!

Издалека донеслись звуки перестрелки, разом залились пулеметы, разорвался снаряд, потом еще один… Я поднялся на вышку и осмотрел местность. В задымленной дали ничего не было видно. Посмотрел вниз — там стояла Неля и широко раскрытыми глазами глядела на меня.

— Неля, — обратился я к ней, — передай хлопцам — пусть поджигают мост.

На вышке сидели два парня. Один лет восемнадцати, с винтовкой и лентой поблескивавших начищенными гильзами патронов через плечо, в вытертой кубанке, с широкой красной лентой наискосок. Видимо, ему нравилась эта партизанская форма. Другой — совсем подросток, в большой отцовской фуражке. Ребята наперебой бросились рассказывать, как они заметили в соседнем селе вражеские автомашины и танки, причем младший все время подкидывал налезавшую ему на глаза фуражку и громко шмурыгал остреньким носом. Он с горделивым видом сжимал в руках увесистый самопал.

В соседнем селе уже хозяйничали немцы. Их не было видно за домами и деревьями, но они выдавали свое присутствие одиночными выстрелами и автоматными очередями. То тут, то там вздымались к небу столбы черного дыма с языками пламени.

Я отослал старшего парня с приказом к Проценко, который расположился с партизанами за селом, а сам с младшим остался наблюдать.

Завязался разговор. Я смотрел в бинокль, а парнишка на бинокль и на меня. Ему, наверное, здорово хотелось взглянуть в чудесные стеклышки.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Степаном, — с достоинством отвечал он.

— А сколько лет тебе?

— Шестнадцать. Ну, видно что-нибудь? — поинтересовался он в свою очередь.

— Видно. Ты что — тоже в самообороне?

— С первого дня. Я шесть винтовок и сорок гранат хлопцам раздобыл.

— А у самого такое допотопное оружие.

— Почему допотопное? Стреляет не плоше винтовки.

И Степан воинственно потряс своим самопалом.

— Ты пробовал?

— А как же! Потом я зарядил его рублеными гвоздями и солью и на полицае испробовал. Это еще по осени. Он приезжал в отпуск, пьяный ходил, дебоширил… Ну, а я как дал ему между глаз, так они у него и повылазили. Больше не приезжает в гости. Говорят, в городе на базаре играет да песни поет жалобно…

Я посмотрел на Степана. Его глазенки, серые, насмешливые, поблескивали задором, а на кончике острого носа висела большая прозрачная капля — он забыл потянуть в себя воздух.

— Дайте глянуть, — указал он глазами на бинокль.

— Глянь, глянь, Степан, только нос вытри.

Он быстро провел рукавом у себя под носом и припал глазами к окулярам бинокля.

— Ой, ничего не вижу…

Зато я и без бинокля все видел очень хорошо. Как раз в это время из соседнего села на широкий и ровный грейдер выползал первый танк, за ним другой…

Подымая седую пыль, один за другим ползли танки, выезжали автомашины. До слуха едва долетал приглушенный рев. Я огляделся вокруг. Пылал деревянный мост, берегом к вышке спешила Неля, на косогоре припал к пулемету Микола, по-кошачьи изгибаясь, навстречу танкам полз Андрей. Партизан, окопавшихся в кустах вдоль речки, мне, к сожалению, не было видно.

Все отчетливее слышалось завывание моторов. Скрежеща гусеницами, приближались танки.

— Ну, Степан, пора нам покидать насест. Давай, друг, спускаться.

Степан послушно начал сползать на землю. Я тоже стал спускаться с вышки.

Когда я находился метрах в четырех от земли, над головой у меня раздался треск. Просвистели пули. Я понял — по вышке бьют из пулемета.

— Прыгайте! Прыгайте! — кричала снизу Неля.

В это время на краю выгона разорвался снаряд. Не раздумывая, я спрыгнул вниз и пополз, потому что сразу не мог встать на ноги.

Второй снаряд разорвался возле одинокого хлева, третий угодил прямо в вышку.

Стычка с врагом закончилась, казалось, в течение минуты.

Когда Микола полоснул по танкам из пулемета, автомашины с пехотой сразу остановились. Остановились и танки. Только один, передний, вдруг дал большой газ, развил скорость и покатил прямо к селу. Когда он выскочил на пригорок, танкисты, наверное, увидели речку и пылающий мост — машина остановилась. И именно в этот момент Андрей бросил под вражеский танк одну за другой две связки гранат. Из-под машины, брызнув, полетели осколки гусениц, танк окутался черным дымом. Остальные, дав по нескольку выстрелов, повернули обратно. За ними отползла колонна автомашин, враг вскоре скрылся в соседнем селе.

Снова настала тишина.

Я подошел к берегу. Неля стояла под вербой и выжидающие смотрела в ту сторону, где дымился черный вражеский танк. Я понимал: она так же, как и я, обеспокоена— не случилось ли чего с нашими хлопцами?

Вот Микола встал на ноги, тяжело зашагал к танку. Над чем-то склонился. Я вздрогнул — неужели Андрей погиб?

Взглянул на девушку. Она стояла бледная как мертвец, держась рукою за вербу, чтобы не упасть.

Не раздумывая, я полез в воду. Неля бросилась вслед за мной. Уже на середине реки она меня опередила, выбралась на берег и, хотя сапоги ее были полны воды и мешала передвигаться мокрая одежда, быстро исчезла за косогором.

Когда я взбежал на пригорок, то увидел их всех троих. Неля и Микола вели под руки Андрея. У него, точно у пьяного, заплетались ноги.

— Контужен, — пояснил Микола.

Положив Андрея на плащ-палатку, мы вновь перешли речку. Тут уже поджидал Степан с подводой. Он, с кнутом и вожжами в руках, сидел на передке с таким видом, словно бог знает сколько состоял в повозных на партизанских упряжках.

Выехали на околицу села, ближе к лесу. Остановились возле чьей-то хаты. Навстречу с глухим лаем выскочил желтобровый лоснящийся пес, черный как галка. Хозяев не было, но Бровко, по-видимому, решил твердо отстаивать опустевший двор. Однако вскоре он примирился с тем, что во двор заехала незнакомая подвода, а в доме поселились новые люди.

Андрея внесли в хату. В ней стояла полутьма, веяло запустением, — видать, хозяева, забрав все, что только было можно, ушли в лес.

На широком дощатом диване возле окна настелили сена, раскинули плащ-палатку и на нее уложили Андрея. Он был бледен, дыхания не заметно, только на высоком лбу напряженно бились синие набрякшие жилки.

Неля не отходила от него ни на шаг. Его рука в ее дрожащей ладони — она все время следит за пульсом. А сама вся белая, куда и румянец девался, только родинки выделяются еще отчетливее. Глаза влажные, ресницы опущены.

Я вышел во двор. Солнце уже закатилось. От леса к селу подступали сумерки, небо казалось синим, бездонным, над горизонтом вспыхнули первые, чуть заметные звездочки.

Ко мне подошел Проценко.

— Как наши самооборонцы? — спросил я.

— Народ бедовый. Жалеют, что враз отступил.

— Ничего, пусть не жалеют. Воевать еще придется.

Мы хорошо понимали, что фашисты снова поведут наступление, но теперь уже только утром.

Я позвал Миколу и приказал ему спешно отправиться в штаб отряда за подкреплением и минерами — нужно было любой ценой заминировать путь вражеским танкам. А сам вместе с Проценко пошел осматривать наши позиции. Спустя некоторое время вернулась наша разведка, побывавшая в соседнем селе, в расположении противника, и также подтвердила, что враг наступать пока не собирается. Приказав получше окопаться и тщательно следить за врагом, я возвратился в «штаб». Так мы назвали хату, в которой лежал раненый Андрей, хотя в ней из штабных работников никого не было.

Ночь выдалась теплая, звездная. Где-то далеко малиновым цветом разгоралось зарево пожара, будто там занималась заря.

Я остановился посреди двора и засмотрелся на этот кровавый отсвет. Из вишняка послышалась несмелая песня соловья, впервые, наверное, запевшего этой весною.

Подойдя к хате, я присел на завалинку. Прижался спиной к стене, и так мне сделалось приятно, покойно, будто разом куда-то исчезли все военные невзгоды, не стало вокруг ни смертей, ни раненых, ни пожаров, только раскинулось весеннее голубое небо да звенел на мерцающих вдали колокольчиках-звездах осмелевший соловей.

Не знаю, сколько времени я так просидел, пребывая между сном и действительностью. И вдруг насторожился. Полузабытье и истому словно рукой сняло. Мне послышалась чья-то речь. Так отчетливо, будто говорили рядом со мной. Я прислушался и разобрался, откуда доносились голоса. Разговаривали в хате у раскрытого окна, под которым я сидел на завалинке.

— Неля, хорошая моя, почему ты не была такой раньше? — слышался слабый голос Андрея.

— Какой, Андрюша?

— Вот как сейчас…

И после долгой паузы:

— Мне казалось, что ты меня ненавидишь больше всего на свете… Я готов был сквозь землю провалиться, убить себя…

— Глупенький! Я думала только о тебе… всегда-всегда.

— А почему ж не сказала?

— Ишь какой! Разве можно… Да еще ты все время надо мной потешался… Я думала, ты меня просто презираешь… А что любишь…

— Так люблю, Неля! Больше всего на свете…

— Ну, лежи, лежи спокойно, тебе нельзя шевелиться.

Разговор на минуту прервался. Я не верил своим ушам: разве можно было подумать, что Андрей влюблен в эту девушку? А она сама? Хмурилась, молчала, и столько ненависти было во взгляде, когда парень над ней подшучивал… А тут: «Глупенький, я только и думала о тебе…» Попробуй разберись в этих девчатах!

— Мне уже лучше, — услышал я чуть погодя голос Андрея.

— Да полежи ты спокойно, — совсем другим тоном то ли просила, то ли приказывала Неля. — Вот неугомонный. Лучше, говоришь, стало?

— Лучше. Я, Неля, живучий. Меня никакая пуля, никакая мина не возьмет.

— Ой, хвастун же ты!

Я слышал, как Андрей привстал на кровати, вероятно сел рядом с девушкой.

— Вот видишь — я уже и здоров. Это ты меня вылечила.

— На то я и доктор.

— Доктор ты мой хороший!

Я поднялся с завалинки и пошел со двора. Из лесу повевал прохладный по-весеннему ветерок, соловьи уже заливались целым хором. И такая ночь — будто не было рядом, в соседнем селе, вооруженных до зубов фашистов, не лежали возле речки в окопах наши партизаны.

Подошел Проценко. Завязался разговор, и постепенно развеялось мое приподнято-счастливое настроение. Я снова вернулся к будничным делам войны, позабылись и Андрей и Неля. Но что-то особенное, возвышенное, трепещущее жило в моем сердце.

Часу в четвертом, когда на востоке начала подниматься розовая заря, появился Микола. Исхудавшие за одну ночь лошади были мокры, как выкупанные. Они, словно мехи, тяжело храпели, раздувая провалившиеся бока, — видать, мчались во весь опор часов восемь подряд, без передышки. С Миколой прибыли партизаны-минеры. Он также доложил, что на подмогу нам вышли две роты, но они прибудут не скоро, разве часу в двенадцатом.

Минеры, не отдохнув, в сопровождении Миколы отправились на дорогу.

Из донесения штаба я увидел, что жаркий день начинался не только над этой небольшой речушкой. Фашисты с танками и машинами, с многочисленной артиллерией рвались со всех сторон в наши владения. Все партизанские подразделения были введены в бой.

Начало рассветать. Каждую минуту можно было ожидать вражеского наступления. Я решил, что сил у нас хотя и немного, однако нужно будет любой ценой удержаться до прибытия подкрепления.

Договорившись о всех деталях предстоящего боя, мы с Проценко двинулись за село к партизанам. Только свернули в узкую улочку, что между огородами вела к речке, как откуда-то взялся кудлатый Бровко, наверное понял, что должен держаться только партизан.

На востоке рдела заря. Постепенно исчезали звезды, небо становилось все более прозрачным. Над речушкой повис розовато-сизый туман, и казалось, что это вовсе не речушка, а широкая, полноводная река. В садах допевали свою песню соловьи.

Мы шагали узенькой улочкой, заросшей седым от росы спорышем. К сапогам прилипала влажная пыль, рядом с нами лениво трусил Бровко, оставляя на спорыше узенький след. Он время от времени останавливался, умными глазами смотрел на людей и жалобно повизгивал.

Над соседним селом, как грозовая туча, стоял черный дым.

С берега речушки доносилась тихая боевая песня, которая была нашим партизанским гимном:

Нiколи, нiколи не буде Вкраїна

Рабою нiмецьких катiв…

Это пели партизаны. Музыку к общеизвестной песне сочинил кто-то из партизанских композиторов, известных, а вернее, неизвестных, и она жила, ширилась. Сколько композиторов, известных и неизвестных, в те грозные дни создавали мелодии на эти гневные, предостерегающие, полные уверенности слова!

У реки шла Неля. Она вся как утро — тихая, розовая, улыбающаяся, — гордо и счастливо несла свою голову, и в глазах у нее будто бы еще жили лучи солнца, хоть оно уже и не лило свой свет из-за набежавших туч.

— Ну как, Андрей? Не лежится? — спросил я.

Андрей молча принялся за гранаты.

— Беда с такими пациентами, — с улыбкой пошутила Неля, не отрывая восторженного взгляда от своего больного.

И затем деловито обратилась ко мне:

— Санчасть я развернула здесь рядом. Мне нужен помощник.

Я назначил ей в помощники Степана.

С явной неохотой тот все же подчинился приказу и через некоторое время уже по-стариковски топтался возле лошадей, поправляя то хомут, то шлею, а Микола залег за своим «максимом», установленным сбоку от командного пункта, возле самой реки, за огромным ракитовым пнем. Вскоре и Андрей отправился со связками гранат в окоп возле самой воды.

Время тянулось напряженно и медленно. Развеяв завесу тумана и облаков, в небе опять засияло солнце, на пригорках успела высохнуть роса. Неля уже несколько раз побывала на своем санитарном пункте, возле нас с Проценко, не забыла навестить и Андрея, а враг все еще не показывался.

— Завтракают фрицы, — пошутил Проценко.

В восьмом часу в селе стало заметно движение. В утреннюю тишину время от времени начал вплетаться глухой шум, — наверное, заводили моторы.

Вскоре на дороге показались танки.

На командный пункт возвратились наши минеры. Они коротко доложили, что дорога заминирована.

Волнуясь, как и всегда перед боем, мы стали наблюдать за врагом.

За танками двинулись автомашины, набитые пехотой. Их было множество — танки уже прошли изрядное расстояние, а машины, идущие вплотную одна за другой, все выезжали и выезжали из села.

Я не отрывал глаз от бинокля — танки уже подходили к минному полю. Я видел только, как волнуются наши минеры — им так хотелось, чтобы каждая поставленная мина непременно сработала.

И вдруг ведущий танк окутался черной пеленою, землю тряхнуло, в утренней тишине прогремел глуховатый, но сильный взрыв. Он покатился полем к лесу и еще долго гремел и перекатывался в лесной чаще.

Когда дым и пыль рассеялись, я увидел перевернутый набок вражеский танк, без одной гусеницы. Машины остановились. С них соскакивали солдаты, рассыпались по полю.

Остальные танки открыли бешеный огонь по селу. С боков и позади нас гулко рвались снаряды, то в одном, то в другом конце села занимались пожары. Один снаряд разорвался у самого командного пункта, над нашими головами просвистели осколки.

Объезжая подбитый, прочие танки расползались во все стороны и по невспаханному полю двинулись прямо на село. Но когда еще один из них подорвался на мине, остальные снова встали и повели артиллерийский обстрел наших позиций.

В наступление пошла пехота. Устрашающе, во весь рост, бежали солдаты к реке, ведя на ходу беспорядочную стрельбу из автоматов.

Когда они приблизились к речке, Микола из своего «максима» подал сигнал к бою. И тут же с опушки леса звонким татаканьем залился трофейный пулемет самооборонцев.

Наступающие сразу прижались к земле, ослабили огонь, а некоторые из них, уже видно было, полегли навсегда. Но вот, опомнившись от первого удара, немцы начали наступать короткими перебежками, сразу во всех концах поля.

Теперь все вражеские снаряды и мины падали и рвались на линии нашей обороны. Целый ливень пуль был направлен в нашу сторону.

Фашисты несли тяжелые потери, однако, видимо, решили первым же ударом выбить нас из села, правильно рассчитав, что именно такой способ будет стоить им наименьших потерь. Самые рьяные из них уже достигли реки, а несколько оголтелых, вероятно в горячке, кинулись в воду.

И как раз в этот критический момент вдруг замолчал наш «максим». Ни минуты не колеблясь, я пополз к пулеметчику, — видать, с Миколой стряслась какая-то беда. Но Микола оказался жив и здоров, только отчаянно ругался, торопливо исправляя что-то у пулемета.

— Заело, — виновато бросил он.

Враг, нащупав на этом участке слабое место и, быть может, предполагая, что пулемет вообще выведен из строя, смело бросился в воду.

Мы с Андреем, точно сговорившись, почти одновременно ударили из автоматов. Спустя минуту яростно набросился на атакующих и Миколин «максим». Он прямо заливался, точно спешил наверстать упущенное.

Наступление немцев выдохлось. Их трупы тонули в воде, были разбросаны по всему берегу, а те, что пока оставались живы, слабо отстреливались. Другие, вскочив на ноги, бежали, бежали до тех пор, пока партизанская пуля не настигала их.

Мы торжествовали — первая атака была блестяще отбита. Кое-кто уже высказывал мысль, что враг отказался от дальнейшего наступления, тем более что оставшиеся два танка повернули обратно. Но я видел, что пехота залегла и стала окапываться. Еще с большим остервенением нас обстреливали из минометов. Было ясно, что враг от наступления не отказался и теперь замышляет против нас что-то новое.

Андрей заряжал автоматные диски. Взглянув на него, я вспомнил про Нелю. Оглянулся на село. Но за нами стояло уже не село, а бушевало море огня и дыма. Хата, в которой мы провели минувшую ночь, пылала, как факел. К командному пункту, пригнувшись, бежала Неля.

Я вернулся на свое прежнее место, но окопчика не узнал — его разнесло взрывом мины.

Мы встретились с ней в запасном окопе.

— Трое раненых и один… — со слезами в голосе сообщила она.

В это время мы заметили, что из леска Степан вел раненого.

Раненый был человек тучный, он покачивался из стороны в сторону, и Степана бросало, словно на палубе корабля во время шторма.

Не сохранив равновесия, они оба упали.

Неля моментально выскочила из окопа. Я крикнул ей вслед, чтобы она остановилась, ибо видел, что место здесь совершенно открытое, но она побежала чуть не во весь рост, только временами припадая к земле.

Вдруг прошелестела мина и квакнула между Нелей и моим окопом. Я забыл наклониться, услышал, как над головой у меня прошумели осколки. Другая мина разорвалась рядом с первой, как раз в тот момент, когда Неля поднялась на ноги. Я видел, как девушка сразу остановилась, откинула голову немного назад, медленно повернулась ко мне лицом и еще медленнее стала клониться к земле.

Я подбежал к ней почти одновременно с Андреем. Неля встретила нас болезненно-виноватой улыбкой.

— Попал, мерзавец… — прошептала она.

Голос ее изменился, лицо сразу же побледнело, стало будто восковое, только глаза были прежними, бархатисто-влажные, бездонные… Но где же их звездный свет?

Она прижимала ладонь пониже сердца.

Мы отнесли ее в овражек, к подводе.

— Степан, принеси мою сумку, — попросила она.

Степан метнулся на то место, где ранило девушку, а я стал искать бинты в повозке.

Андрей склонился над возлюбленной, не отрывал от нее глаз, долгого скорбного взгляда.

— Вот оно как, Андрейка… — слабым голосом заговорила Неля. — Не убереглась… тяжело… жжет… Разрежь мне платье.

Рана была небольшая, чуть ниже сердца в тело впился смертоносный кусок металла. Кровь запеклась, чуть сочилась, наливаясь на светлой коже переспелою вишней.

Я перевязал рану.

Андрей сидел сбоку, у него из глаз катились слезы, и он не замечал их.

— В штаб меня… к доктору… без операции не выживу…

Душу сдавило Острой болью.

— Я жить хочу, — сказала она, подняв на меня глаза.

Над ней наклонился Андрей:

— Ты будешь жить, Неля… Будешь… Ты ведь знаешь….

Что знала девушка, договорить он не мог.

Я позвал Миколу.

— Немедленно в штаб, — приказал я, когда он подбежал к повозке.

Покуда усаживали и укладывали раненых, Андрей стоял ни жив ни мертв, сердце его разрывалось от отчаяния. Ему хотелось быть с нею. Но он, видимо, думал и о том, что нужен здесь, где идет тяжелый, неравный бой.

Неля, казалось, поняла его мысли.

— Не беспокойся, Андрюша… Я живуча… Береги себя…

Она даже улыбнулась ему, но меня улыбка ее не обрадовала — мне почему-то вспомнилась моя покойная сестренка: вот так же она улыбнулась мне за минутку до смерти.

Я приказал Андрею сопровождать раненых.

Лошади, успевшие уже застояться, рванули рысью, под колесами зашелестел песок, и через минуту дымовая завеса уже скрыла из виду повозку, Нелю, Андрея. Передо мной еще долго стояли большие, печальные и такие ясные глаза…

Я, наверное, не сразу тронулся бы с места, если б Степан, теперь взявший на себя роль вестового, не сообщил мне от имени Проценко, что «фриц зашевелился».

Я снова был на командном пункте. Вокруг рвались мины, свистели осколки, тявкали пули.

Теперь за «максим» взялись мы вдвоем со Степаном.

— Ну как, Степан, не страшно?

— Да чего там… Пущай стреляют. У меня теперь тоже…

Он потряс своим автоматом и опять громко шмыгнул носом. Самопал также торчал у него за ремнем.

Вторая атака была осторожнее и слабее, чем первая. Жидкой цепочкой враг кинулся в наступление и после первого же нашего огневого шквала откатился обратно. В боевом азарте я совсем позабыл о том, что недавно случилось, и внимательно стал следить за полем боя. Меня очень встревожило, что вражеские танки исчезли в соседнем селе. Присмотревшись внимательней, я заметил, что постепенно отходят туда и машины с пехотой. Бегут? Но к чему же тогда эта вторая атака? А вот и опять поднимаются, подползают реденькой цепью…

И я понял: эти слабенькие атаки рассчитаны лишь на то, чтобы приковать наше внимание к одному месту, притупить нашу бдительность.

Внимательно всматриваюсь в карту и разгадываю вражеский замысел. Враг отвел танки и часть пехоты для того, чтобы, перейдя речку значительно выше наших позиций, ударить нам в спину.

Еще с вечера я приказал на лесной дороге выставить заслон, но заслон этот был очень немноголюдным.

В то время, когда я отдавал Проценко новые распоряжения, из дымовой завесы вырвался всадник, через минуту он был возле нас. Связной доложил, что подкрепление нам находится в восьми километрах отсюда.

Какое-то время я колебался, взвешивал, подтянуть ли новые роты в это село или занять оборону на такой же речушке километра за четыре от нашей. Там позиция была более выгодной. С запада от врага отделяло непроходимое болото, а с севера — речушка, точно такая же, но с более топкими берегами.

Наконец я решился. Всадник помчался обратно с приказом ротам занять новую оборону.

Мои предвидения оправдались. Как раз в то время, когда вражеская пехота поднялась в атаку, в лесу, там, где был наш заслон, послышались выстрелы. Стало понятным — враг пошел в обход с танками. Нужно было отступить. И как можно скорее.

Скрепя сердце я отдал приказ.

Отходили через догоравшее село, полевой дорогой, потом знакомой опушкой леса. Перешли мостик и за насыпною дорогой, обсаженной вербами, встретились со своими. Две боевые роты занимали оборону. Они уже заканчивали окапываться.

Первый боец, расположившийся у самого моста, где должны пройти танки, был не кто иной, как… Андрей.

Я удивился. Хотел было спросить про Нелю, но, взглянув на него, и без слов все цонял.

Андрей старательно увязывал гранаты в связку. Он посмотрел на меня, будто на незнакомого, и я не узнал его глаз. Раньше они были синие-синие, жизнерадостные, с лукавинкой… Теперь эту синь затмило безысходное горе, безмерная ненависть и жажда священной мести.

Я молча отошел от своего адъютанта.

1958

На тропе

Солнце клонится к горизонту. Над Сновью стелится легкий, по-осеннему бесцветный туман. За желтеющей полоской лугов синеет вдали сосновый бор.

Я останавливаюсь в нерешительности. Передо мной село и две дороги: прямо — извилистая улочка, вправо — узенькая, выбитая за лето босыми ногами тропинка. На какую из них ступить?

Мне необходимо пройти село. Там, на другом конце его, на хуторе, у самой реки, стоит хата. В ней живут двое престарелых людей. Они-то и дали приют бывшему директору МТС Бондаренко.

Мне необходимо его видеть — через него мы должны связаться с подпольным обкомом. Без этой связи мы задыхаемся.

В селе, что сейчас передо мной, до войны я бывал не раз. Поэтому хорошо знал и дорогу и тропку. Теперь взвешивал — что же из них безопаснее? Дорога вела из конца в конец села, до самого хутора. Тропинка жалась возле реки, потом тянулась леском и тоже приводила на хутор.

Врага можно встретить и на дороге и на тропе. Вот и решай, где лучше с ним встретиться? Ежели в селе, на дороге, — может, не тронет, ведь по дороге ходит множество людей. А встретишь в лесу, на тропе, — тут уж не миновать беды.

Карманы мои не пусты. В одном, у самого сердца, — небольшой трофейный «вальтер», в правом — справка. Написана аккуратно на двух языках — на украинском и на немецком, — и все же я не уверен в ее надежности. Возможно, эта бумажка и выручит, а может случиться и наоборот — спокойно отдаст врагу в лапы. Вот и не хочешь встречаться ни с кем: ни с немцем, ни с полицаем.

Словом, было над чем призадуматься. Тут я невольно улыбнулся: вспомнилось то, о чем говорилось в народной сказке: «Кто пойдет от этого столба прямо, тот будет и голоден и холоден; кто пойдет вправо — сам жив останется, но коня своего лишится; кто пойдет влево — сам убит будет, но конь жив останется». Хорош выбор! И хотя у меня не было коня и предо мной расстилались не три, а всего две дороги, но я, подобно Иванушке в сказке, долго не решался, на какую из них ступить.

И точно так же, как это делали Иванушки-дурачки либо Иваны-царевичи, — свернул вправо. Пусть уж лучше конь погибнет, уж авось добуду себе лучшего! — только цела голова бы осталась.

Разумеется, не пример сказочных героев толкнул меня на тропу. Я располагал временем, чтобы взвесить и решить: этот путь для меня более удобен. Он и короче и безопаснее. Ведь в этакую пору ни одному фашисту не взбредет в голову прогуляться по узкой тропе, густо присыпанной опавшими багряными листьями.

Иду не спеша, внимательно всматриваясь вперед, прислушиваясь к каждому шороху. Вокруг мертвая тишина, ни единой живой души. Не дрогнет, не шевельнется ни один листок на дереве. Только видно, как там, внизу, под горкой, синеет тихая Сновь, лениво цедит свою воду через узкую горловину русла. Солнца не видно за горой, покрытой густым лесом. Но я знаю: оно еще не зашло. Лес за рекой, луга, уставленные высокими стогами сена, еще смеются, купаются в золоте.

Под ногами приятно шуршит листва, на носках моих полуистоптанных ботинок ткется белое кружево бабьего лета. Из лесной чащи, из глубоких оврагов, от обрывов веет холодком. Где-то внизу журчит проворный ручеек, что-то лепечет самому себе. Чувствую, что в горле у меня совсем пересохло, вспомнил, что с самого утра хочется пить.

Я когда-то уже останавливался у этого родничка. Он тогда меня поразил своей красотою. Прямо из каменной стены, покрытой липким, всегда влажным зеленым мохом, вырывались, словно из горлышка бутылки, серебристо-голубые струйки и, будто живые, бились в каменном ложе, откуда беспрерывно лилась в ущелье холодная прозрачная вода. В теплое солнечное утро, когда к источнику пробивались лучи солнца, чудесная струйка звенела и пела еще веселее, задорнее, переливаясь всеми цветами радуги.

Сейчас у меня не было времени любоваться этим нерукотворным фонтаном. Забыв обо всем, я подставил рот под струю, и мой иссохший язык обожгла холодом ключевая вода, забилась, точно живая, забулькала в горле. Я пил и никак не мог напиться, задыхаясь от напряженного напора воды, умывался холодными струйками. Хотел оторваться хотя бы на секунду, передохнуть, но был не в силах отвести лицо от этого исцеляющего потока.

Пил, наверное, очень долго, так как почувствовал вдруг, что налился водой по самое горло. Еще немного— и заполнит меня эта живая серебряная влага доверху, как бочонок, который берут с собой на покос. С неохотой отрываюсь от струи, ибо чувствую, что далеко еще не утолил своей жажды, что пил бы и пил эту воду без конца. Сажусь на серый влажный камень у самого источника, вслушиваюсь в однотонную, но такую нежную песенку родника. Он поет и под песню неустанно бьется о камни, щедро рассеивая во все стороны драгоценные струйки.

Его пение убаюкивает, навевает дрему.

Прилечь бы вот тут, на покрытую багряным одеялом осени каменную глыбу, и уснуть. Уснуть богатырским сном, спокойно, надолго, забыв про все: про войну, про фашистов, про опасности. Но забыться никак невозможно. Лишь на какое-то мгновенье мне показалось, что в мире полный порядок, что нет войны, что все эти страхи, которые принес с собою фашизм, только приснились, как болезненный кошмар, что все это исчезнет, как жуткое наваждение, только нужно проснуться, открыть пошире глаза.

Не моргая гляжу в кипящую пену, вслушиваюсь в яростное шипенье потока, но забыть, куда и зачем иду, — не могу. Мне нужно любой ценой разыскать Бондаренко, связаться с подпольным обкомом, иначе мы, немногочисленная группка подпольщиков, задохнемся, поодиночке попадем в когти врагов и бесславно погибнем.

Решительно встаю на ноги. Теперь я бодрый и сильный. Пить уже не хочется. Целебная влага терпким вином разлилась по всему телу. Я могу идти не только в конец этого вот села, но хоть и на край света.

Медленно подымаюсь из оврага на тропу, иду лесом. От горы даже вон туда, за реку, падает серебристая тень, — солнце, видно, уже совсем опустилось за горизонт. В лесу тишина, только листья тихо кружат в воздухе, цепляются за ветви кустов, за кору деревьев, не желая ложиться на тропу.

Впереди серая каменная глыба. Знаю: только обогнуть ее — увижу другой конец села, у реки хутор, а, возможно, и ту хату, где живет Бондаренко. Волнение и радость распирают мне грудь. Я невольно подумываю о том, как хорошо человеку жить на свете, когда он крепок как дуб и удача сама идет к нему в руки. Но не успел я натешиться этой думой, как вдруг из-за каменной стены появился человек с винтовкой на плече и с пистолетом в руках. Холодок пополз мне за ворот — я увидел, что дуло пистолета направлено прямо мне в сердце.

— Стой!

Я и без команды стою как вкопанный.

— Руки вверх!

В моей руке тоненький красный прутик лозы. Для чего его взял — сам не знаю. Вероятно, он и отягощал мои руки. Я не спешу подымать их. В мгновенье ока успеваю рассмотреть своего врага. Это молодой присадистый мужчина в вылинявшей гимнастерке, с белой повязкой на рукаве и тяжелым взглядом маленьких серых глазок. Сам не знаю почему, но в сердце закипела злоба. Не то к этому человеку, так нагло преградившему мне дорогу, не то к самому себе. Успел только подумать: «Вот и выбирай, какой дорогой пойти…»

Гневным взглядом смерил полицая:

— В чем дело?

Я не узнал собственного голоса. Он прозвучал угрожающе, властно и сердито.

— Руки вверх! Стрелять буду!

— Я тебе стрельну! Видишь — у меня ничего нет в руках.

Я протянул перед собой отяжелевшие руки, выпустив из пальцев красный прутик.

Полицай, видимо, растерялся, заморгал глазами.

— Кто такой?

Я вспомнил, что в кармане у меня лежит удостоверение, и ответил уверенно:

— Член городской управы.

— Фамилия?

— Антипенко.

Это словно холодный душ подействовало на полицая. Он опустил руку с пистолетом, как-то виновато съежился, а на его круглом лице заиграла заискивающая улыбка, маленькие глазки еще сильнее сузились.

— Простите, пане Антипенко. Честь имею… — забормотал он, сбитый с толку, видимо не понимая и сам, о какой чести завел речь.

— Ничего, — говорю тоже хрипло, — бывает.

— Вот, вот именно, — заспешил полицай, — время такое…

Он приблизился ко мне, незаметно перебросил пистолет из правой руки в левую, протянул мне потную руку.

— Могильный моя фамилия. Имею честь служить в полиции.

Я вынужден был пожать его мягкую потную руку. Будто кусок падали кто-то вложил мне в ладонь.

— Очень приятно. Однако же вы бесцеремонны…

— Простите, пане Антипенко. Так неожиданно…

Только из-за скалы — и вдруг… вы. У меня сердце так и екнуло. «А что, ежели партизан?» — думаю. Уже когда опамятовался да пригляделся… Оно сразу видать— человек культурный… А вы как же, пане, в наши края?

Этот вопрос застал меня врасплох. Действительно, зачем это я в такое время на лесной тропке? Однако спасительная мысль пришла как-то сама собой.

— Видите ли, пане… извините, фамилии вашей не запомнил…

— Могильный, проше пана.

— Да, да, Могильный! Тут, видите ли, дело такое… Поручила мне райуправа школьными делами заведовать. Вот и вынужден ездить по селам, присматриваться…

Могильный прямо-таки просиял:

— Очень рад!.. Очень рад с вами познакомиться! Я, знаете ли, сразу же, как только вы сказали, что член, так и подумал — это по школам. А то зачем бы вы по школьному питомнику прохаживались? Очень рад… потому, знаете, пане заведующий, я и сам в некоторой мере… одним словом, знаете, жить как-то было надо… и пословица есть такая: рыба ищет, где глубже, а человек— где… Так я при Советах тоже имел дело со школой…

— Пан полицай — учитель? — бросаю на него удивленный взгляд.

— Да… то есть не совсем, пане заведующий, хотя в некоторой мере… — забормотал виновато Могильный.

Я решил наступать:

— Верно, пан Могильный, безбожным делам прежде учил детей, а теперь вот за эту штуковину спрятался?

Могильный еще больше съежился, будто винтовка, на которую я указал глазами, стала ему не под, силу.

— Что цы, что вы! Я не такой человек. Я сколько на свете живу — ненавидел их. Мне эти Советы — все равно что рвотный порошок. Терпеть их не мог!

Он доверительно, как-то по-собачьи заглядывал мне в глаза, изо всех сил стараясь убедить, что нет человека, более преданного немецким властям, чем он, Могильный.

— Я, знаете ли, пан заведующий, мученик, самый что ни на есть мученик! Всю свою жизнь за идею мучусь. Учиться поначалу я страсть не хотел. Не тянуло меня к наукам, да и все тут. Я с волами да с плугами всю жизнь был готов провозиться, а мой отец нив какую. Знай твердит — иди, мол, Овсей, в науку. «Вас, говорит, у меня трое в хате сидит на моей шее. Ежели на троих поле делить, то все хозяйство полетит к чертовой матери. Меньшего на хозяйстве оставлю, а вас, лоботрясов, — со двора долой. Идите в науку — да и только…» А что поделаешь, когда отец так настаивает? Пришлось семилетку оканчивать. Вот и окончил…

Могильный, видно, боялся, что я его не дослушаю, все двумя пальцами правой руки держался за мою пуговицу. А пистолет в левой зажал.

— Ну, а после семилетки куда пойдешь дальше? Какую отрасль выбирать? Мне лично никуда не хочется. За семь лет наука и так все мозги проела, а старик мой все стоит на своем… «Иди, говорит, в кооперативный. Ближе к товарам всяким тереться будешь — и прибыльно, и для семьи что купить посподручнее». Так и выпер меня в кооптехникум. И скажу я вам, быть может, его и окончил бы, ибо по математике первый спец был — задачу какую или уравнение алгебраическое как семечки щелкал. А вот разные там марксизмы-ленинизмы, да политэкономии, да политики — ну прямо-таки что порошок рвотный… Не лезут в башку, хоть ты плачь! Я, знаете, пане заведующий, уже тогда □того самого ждал… Ненавидел разную эту политику. Как подумаю, бывало, как подумаю — так и вижу: придут немцы и ослобонят нас…

Я должен был слушать, поддакивать. А Могильный старался, доказывал:

— Всё, знаете, мне двойки да тройки. И по марксизму, и по политике. И на буксир меня брали, и в стенгазете пропечатывали, и на собраниях крыли, а я все свое думаю: «Погодите, голубчики, придут ослобонители наши, я тогда вам припомню всю вашу критику и все ваши буксиры». Вот, ей же богу, так думал! Хоть, может, и не поверите, но я думал так.

Могильный, наверно, и сам чувствовал, что врал немилосердно, поэтому и старался божбой убедить слушателя.

— Вытурили меня из кооперативного техникума. За неуспеваемость якобы. А на самом деле — вот ей же ей! — поняли мое настроение. Возможно, даже в тюрьму посадили бы, да попробуй найди доказательства. На лбу не написано…

Он то закручивал, то раскручивал пуговицу на моем пальто.

— Только исключили — сразу же в армию. Она мне — будто горькое яблоко, да что поделаешь! Там разное: коли, прыгай, ползи по-пластунски… Ну, я, правда, не буду врать, полюбил это дело. Сообразил, что оно может понадобиться для меня в будущем. А что касается политчасов разных, так к ним и в армии у меня охоты никакой не было… Чего не было, того не было… Вот, правда, по строевой я свое брал. О, лучше меня никто не колол, не ползал! В младшие командиры вылез, может, еще дальше пошел бы, да надоело — демобилизовался…

Могильный заговорщицки подмигнул мне. Пойми, мол, почему демобилизовался. Служить не захотел ненавистной власти.

— Воротился домой. Оно можно было и в деревне, в хозяйстве работать, да дураков нет на какого-то там предколхоза спину гнуть. Я, знаете, сам себе пред. Местечко чтоб хлебное, а работы поменьше. Думал сперва податься в кооперацию, а тут в школе должностишка подвернулась — завхозом…

Солнце уже, вероятно, спустилось за горизонт — лес вдали потемнел, золотой луг вылинял, на лесной тропе сгущались сумерки. Только глаза у Могильного живо поблескивали, будто две змейки — то высунут головы из норы, то снова спрячутся. Он прямо расцвел от удовольствия.

— В завхозах жить можно. При школе и сад, и оранжерея, и огород, — одним словом, было возле чего руки погреть. А директор школы — шляпа. Партейный, правда, а сам ни рыба ни мясо. Все, бывало, лекции да доклады по марксизму читал. Как начнет с раннего вечера, так и до третьих петухов, пока не охрипнет… Все по бумажке да по плану. А в хозяйстве — ни в зуб ногой. Все мне, шляпа этакая, доверил. Ну, я, нечего бога гневить, поднажился малость. Правду скажу, недурно поднажился. Эти учителя хоть и с образованием, а того не имели, что я имел… Куда к черту!..

Его глазки совсем растаяли, сделались маслеными, а рот растянулся до самых ушей. Видимо, это были у него самые приятнейшие воспоминания.

— Война вот немножечко помешала, — озолотился бы. Ну, а когда началось, меня, значит, в военкомат: давай, мол, Могильный, иди Родину защищать. Молчу, а про себя думаю: «Я тебе, так твою мать, защищу, я тебе навоюю». И вот когда дали мне взвод новобранцев, неотесанных колхозников сиволапых, то я, дождавшись немецкого наступления, скомандовал: не стрелять! Один, правда, нашелся умник, раскрыл рот, так я ему живо заткнул… Команды не слушать? Дисциплину подрывать? Расстреляю как собаку! Замолчал. Так я их всех проворненько и сдал в плен немцам. Отвоевались, стало быть, черт возьми, пане заведующий!..

Меня даже тошнить стало от его болтовни, хотелось развернуться и ударить по этой жирной, самодовольной харе. Однако я вынужден был сделать вид, что все это меня очень интересует и даже волнует:

— Здорово это у вас получилось, пане полицай.

— О-о! У меня все получается. Потому, знаете, пане заведующий, я на руку легок.

И он взглянул на меня такими глазками, будто перед ним не человек стоял, а нечто вкусное, жареное, к чему приступают с большой ложкой и добрым аппетитом.

— А что я у вас, пане заведующий, попрошу! Оно хотя это и неплохое дело, — потряс он в воздухе пистолетом, — но я с удовольствием бы… Знаете, привык к педагогическому делу, одним словом… Ежели бы на то ваша милость, так я с превеликим бы, можно сказать, со всем нашим удовольствием…

Я заморгал глазами — никак не соображу, чего хочет от меня полицай. И он, заметив на моем лице смущение, пояснил:

— Заверяю вас, что лучшего директора школы, чем я, не найти. Я вам все обеспечу наиаккуратнейшим способом.

Я даже побагровел от гнева.

— Да у вас ведь, сами сказали, образования никакого!

Это не смутило Могильного.

— А на что оно мне, образование-то? Теперь в школе политике, к примеру, не учат. А писать да читать— этому я научил бы. Сейчас главное не наука, а воспитание. Запугивать учеников надо, в страхе держать. Чтобы немцев боялись, в повиновении были.

Я потупил глаза.

— Да, да, — говорю, — чтобы в повиновении были. Это вы правильно.

— Я, пане заведующий, дело понимаю, слыхал одним ухом. И будьте уверены, ежели меня назначите в школу — порядок обеспечу.

Он снова подмигнул мне, словно тайному своему сообщнику. У меня даже руки зачесались, а сам подумал: «Скорей бы тебе издохнуть, наглец!»

— Хорошо, хорошо. Я подумаю. Возможно, я вас и назначу. А пока что будьте здоровы — пойду, а то совсем уж стемнело.

Он не спешил выпускать из своей горячей мою холодную руку:

— Спасибо вам, большое спасибо! Даю слово, что и вы на меня в обиде не будете. Я знаю, как с людьми надо жить. Так я провожу вас немного. А то, знаете, время сейчас ненадежное…

Я еле-еле высвободился из его рук. Еще недоставало опеки полицая.

— А я и не думал сперва этой стежкой идти, а потом ноги будто сами по ней понесли. Вот что значит — судьба. Человек и не знает, где свою судьбу повстречает.

Не переставая болтать, он плелся за мной следом.

— Вы идите домой. Я дорогу здесь хорошо знаю.

— Ну нет. Не могу же я вас одного на глухой стежке бросить — партизаны тут шляются, коммунисты всякие… Вот мы только что одного поймали. На хуторе тут замаскировался. Может, слышали, Бондаренко некий, директором МТС при Советах служил…

— Бондаренко?! — пришел я в ужас.

— Ну да! Еще отстреливался сперва, ну да я сзади подкрался, в один миг ему руки скрутил. А вы его знали?

Я уже понял, что повел себя неосмотрительно.

— Как же, как же, хорошо знал. У меня с ним дела были…

— Говорят, вреднейший был тип. Чересчур активный.

Все во мне закипело, забушевало, восстало. Теперь не к кому мне было идти, не с кем налаживать связь. Ниточка, которая вела меня к цели, оборвалась. И оборвал ее этот… омерзительный полицай. Решение явилось как-то неожиданно, подсознательно. Я еще не знал, смогу ли осуществить его, но не осуществить был не в силах. Остановившись, произнес глухо, незнакомым мне голосом:

— Вот что, пане полицай. Вы ведете себя крайне неосмотрительно! Просто удивляюсь, как вас такого в полиции держат. Ваше поведение мне не нравится…

Могильный, не понимая, лупал глазами:

— Простите, но я…

— Доверчивы слишком вы, пане полицай. Прежде чем вступать со мной в разговор, вы должны были мои документы проверить…

Он оскалил свои крупные желтые зубы, выражая не то самоуверенность, не то сознание вины.

— Ну что вы, пане заведующий, разве я маленький?..

— А если я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете? Если я не член райуправы, а партизан? Вы об этом подумали?

Он заметно побледнел, погасил улыбку.

— Да нешто я не вижу?

— Видите плохо. Вы вот что: проверьте-ка лучше мои документы, а в дальнейшем более бдительны будьте, если когда-нибудь вам еще раз придется попасть в подобные обстоятельства…

Я не спеша сунул руку в карман, чтобы достать свое удостоверение. Полицай оторопело моргает глазами. Нащупав на дне кармана холодное тело «вальтера», я тихо отвел предохранитель.

Быстро выхватив из-за пазухи руку, приставил дуло пистолета прямо к полицаеву носу.

— Это тебе за Бондаренко!

И сам не почувствовал, как нажал на податливый спуск.

Только и запомнились дикие, обезумевшие глаза. Из них сразу вылетело все: и маслянистое поблескивание, и глубоко затаенная хитрость, и жадность, и наглость. Осталось одно — животный ужас перед круглым смертоносным отверстием.

1958

Даньно Ковшун

— Ну, вот тут и расположимся, — сказал я своим спутникам. И хотя, собственно, располагаться было негде: в комнатах валялась разбитая мебель, стол без одной ножки лежал на боку, окна зияли выбитыми стеклами, — никто этому не удивился. Среди всех остальных домик этот чудом сохранился в сносном состоянии.

Женщины-партизанки и завхоз Трофимыч, кривой на левый глаз, крепкий старик, сразу же приступили к делу. В комнатах поднялась пыль, через окна полетели на улицу обломки стульев, ножки от столов.

Мы с Овчаренко вышли на улицу. Кое-где вились дымки — еще дотлевали остатки сгоревших домов. Там и сям уже копошились люди — растаскивали уцелевшие бревна и столбы, копались у черных печей с полуразвалившимися трубами.

По улице, видимо стараясь не торопиться, брели семьями усталые люди с детьми на плечах. Они с удивлением озирались, будто не верили, что фашистов наконец выбили из райцентра, что пришла воля.

А мы спокойно — впервые за сколько времени! — скручивали цигарки и осматривали все, что осталось от былого районного центра. Да, придется здесь поработать, ох придется!.. Ну, не беда— главное, фашисты драпанули на запад, притом драпанули окончательно. Мы вернулись в свой маленький городок как хозяева, как победители.

Каждый думал об этом про себя, молча — говорить попусту за войну отвыкли, отвыкли выражать свою радость словами.

Вдруг мы заметили: люди на пожарище заметались, улица вмиг опустела, все живое словно сквозь землю провалилось.

Над городком нарастал тяжелый густой гул. Нам не нужно было вслушиваться, чтобы сразу все понять.

«Неужели будут бомбить?» — глазами спросили мы друг у друга. Но даже бровью не повели в сторону, будто мы были заговорены от бомб или в нашем домике никакая бомба нам не страшна.

Оглушительный рокот моторов, казалось, готов был оторвать от земли остатки городка. Из-за поломанных, искалеченных деревьев на бреющем полете вырвалась тройка проворных истребителей и, чуть заметно качнув над городской площадью крыльями, в один миг скрылась за горизонтом. За ней пронеслись еще и еще тройки, краснозвездные, веселые…

— Видать, перебазируются на аэродром поближе к фронту, — заметил Овчаренко, провожая взглядом самолеты.

Его слова я скорее прочел по губам, нежели услышал.

— Может, на нашем аэродроме сядут? — подумал я вслух, вспомнив, что здесь поблизости до войны был довольно обширный военный аэродром.

— А хотя бы и на нашем, чем он плох? — пожал плечами Овчаренко.

Минуту спустя мы уже забыли про самолеты, про проходивший совсем близко фронт, про два года, отделявшие нас от того дня, когда мы вынуждены были покинуть свой уютный городок.

Мы внимательно осматривали все, что осталось после хозяйничанья фашистов, и раздумывали, с чего начать возрождение нашего райцентра.

В первую очередь мы направились на электростанцию. Известно: свет нужен прежде всего. Мы знали, что фашистам каких-то полгода назад все же удалось пустить электростанцию. Интересно, успели они, отступая, вывести ее из строя или нет?

У станции, обсаженной густой стеной осокорей, бродили одинокие фигуры. Кто-то худущий, громко стуча железными когтями, взбирался на столб. С его макушки, где белели фарфоровые чашечки изоляторов, свисали змейки ржавых проводов.

— A-а, сколько лет, сколько зим! — громовым голосом приветствовал нас главный повелитель света, электротехник — усатый дядько Гаврюк. — Видать, настоящая власть домой воротилась?

Гаврюк встретил нас широкими объятиями, троекратно с каждым поцеловался, по-старинному, крест-накрест.

— Ну, слава богу, слава богу! А то даже как-то не верилось, что когда-нибудь прежнее воротится…

Поговорили о том о сем. Зашли в здание станции.

— Ну, как тут у вас? Будет свет?

— Еще бы! Конечно будет, — радостно подмигнул Гаврюк. — Вот только динаму подремонтируем да электролинию наладим… Небось видали, Антон по столбам лазит? Как же, будет! Может, через два дня, а то даже раньше…

— Значит, немцы не испортили оборудования?

Гаврюк скинул с головы засаленную кепку, поскреб лысину.

— М-м, как это, сволочи, не испортили? Испортили. Видите, вон динама валяется. Где они раздобыли, черт их знает. То ли из Польши сюда привезли, то ли еще откуда. Свету от нее было что кот наплакал. Уж такое барахло, — видать, еще при Адаме светила. Хлебнули мы горюшка с нею: день поморгает, неделю на ремонте стоит, ну, а все ж таки… Если б окончательно не разбили — для себя кое-как еще можно было б смонтировать…

Гаврюк напялил на лысину свою кепку, нахмурился.

— По правде говоря, фашистам и времени-то не оставалось уничтожить станцию. Тут такой переполох стоял, что в курятнике… Покудахтали они тут, дьяволы, пока собирались. Каждая шкура свое тащит — у одного саквояжи, у другого чемоданы. А это Ковшун — чтоб ему на тот свет провалиться, — уж он постарался. Силком затащил на станцию нескольких немцев, ломами динаму разбили. Больше всех сам усердствовал, черт старый!..

Снова Ковшун! Сколько уж про него пришлось наслушаться за эти два года. Словно нечистая сила проснулась и разбушевалась в этом Ковшуне.

А до войны я его знал, и хорошо знал. Неприметный был такой человечишка, работал себе тихонько счетоводом в потребобществе, носил вытертую, сплюснутую, как блин, смушковую шапку, каждому низко, почтительно кланялся, говорил только «мое почтеньице» да «доброго здоровьечка». Там, где добрые люди усы носят, носил неизменную дружественную улыбку и всегда, в любую минуту, готов был каждому услужить.

Меня судьба близко свела с Ковшуном из-за его сына. Его единственный Данько учился в нашей школе. Живой был мальчишка, точно вьюн. Способный, находчивый, но непоседа — что ветер. Урок отвечает без единой запинки, просто слушать любо. А чуть выбежал из класса — тут и пошло. Море энергии бушевало в этом парнишке.

Помню, как познакомился я впервые со старым Ковшуном. Рассказал ему про сына. Он весьма натурально удивился, будто и не подозревал, что сын у него такой ветрогон.

— Прошу прощеньица, не может этого быть. Он у меня тихохонький, как погожее лето. Дома даже пикнуть никогда не посмеет. Это какое-то недоразуменьице.

Пригласил меня к себе домой. Жили Ковшуны скромно, но уютно; жена у него оказалась особою весьма спокойной, довольно красивой, все же какою-то неприметной, словно чем-то запуганной.

— Наш Даня как божье лето, — только и сказала она.

Данько в самом деле сидел за столом и в поте лица корпел над учебником. Книги лежали перед ним горой, и я только теперь понял, почему он так уверенно и толково отвечал на уроках.

— Это что, правда, Данько? — уставился отец на сына. — Это правда, что мне гражданин учитель говорят? Да я с тебя, барбоса этакого, семь шкур спущу! Я тебя породил и воспитываю денно и нощно не для того, чтобы ты у меня дубиною рос, обормотом этаким, а чтоб из тебя настоящий патриот… идиот ты этакий, вырос! Я не позволю, чтобы ты меня перед честным народом срамил… Я свой век прожил честно, ни одна собака не посмеет поганого слова на Ковтуна брехнуть, а ты мне будешь весь престиж портить?!

Я уже был не рад, что завел с Ковтуном этот разговор. Данько сидел бледный как мел, а я безуспешно старался как-нибудь загладить свой промах.

Ковтун будто не слышал моих слов. Он наступал на сына:

— Подлая твоя душа! Что из тебя вырастет, идиота? Патриот из тебя будет? Мот! Мот и хулиган! Я тебе все условия создаю, мать твоя денно и нощно трудится, чтоб из тебя человек вырос, а он, значит, хулиганит за мое почтеньице…

Деревянным языком Данько поклялся, что больше не будет, что все свои ошибки исправит.

— Смотри мне, подлец, пусть только услышу хоть единую жалобу, я не посмотрю, что ты мне сын! Лучше я пойду на преступление сейчас, нежели свершу преступление перед народом, воспитывая этакого оболтуса!..

Таково было мое первое знакомство с Ковшуном.

После этого Данько словно подменили. Стал флегматичен, как суслик и, как рыба, молчалив. Не скоро я его разговорил хоть малость.

— Я уже понял свои ошибки. Вы только отцу как-нибудь скажите, а то ничему не верит.

А старый Ковшун сделался мне настоящим приятелем.

Чуть только встретится — за полкилометра шапку с головы, улыбка до самых ушей.

— Мое почтеньице! — и обеими руками долго трясет мою руку. — Ну, как там Данько мой?

— Молодец Данько! Лучший ученик в классе.

— О-о-о! У меня небось не поскачет. Я, за мое почтеньице, вольнодумствующий дух выбью. Я непорядка не потерплю. Тебя раз учат — так расти патриотом. Вон оно как!

На мою беду путь к школе пролегал мимо потребобщества, а мои уроки начинались как раз тогда, когда и у Ковшуна служба. И хочешь не хочешь, я вынужден был слушать все это ежедневно. Пробовал пораньше отправиться в школу, но ничего не выходило. Ковшун будто подстерегал меня. Только поравняешься с потребобществом, и тут же:

— Мое почтеньице! Как там Данько мой?

Данько окончил десять классов. И окончил успешно. На выпускном вечере подвыпивший Ковшун цепко держал меня за пуговицу пиджака и рассуждал:

— За мое почтеньице, Данько школу окончил. Я ведь разгильдяйства не потерплю и разного там. обормотства. У меня, брат, расти патриотом, не то душа из тебя вон! В финансово-экономический институт метим…

И, оглядевшись по сторонам, таинственно:

— Как вы думаете — проскочит? А? Или, может, кому-нибудь там надо подмазать? А? Не слыхали?

Но Данько не стал ждать батькова подмазывания. Отпраздновав выпускной вечер, собрал чемоданчик и пропал куда-то из города. Вот уж переполошился старый Ковшун! Встретил меня бледный, растрепанный.

— Мое почтеньице! Слыхали про горе мое? Как в воду канул… Хоть бы где труп обнаружился, тогда б я, может, меньше страдал. А жена, поверите, как свечка тает… И главное, ни слуху ни духу…

Как-то через месяц я повстречал Ковшуна.

— Мое почтеньице! А! Вот они детки какие теперь. Патриоты из них будут? Обормоты! Небось слыхали? Не спросив у отца-матери совета, дозволения, махнул мой Данило в военное училище. Письмо прислал — курсант. Ну, не мерзавец ли?

— Почему? — удивился я. — Пусть учится. Если ему это по душе.

— Я ему, обормоту, и думать запретил про разные там училища да разучилища! Говорю: «Батько за весь свой век горла петуху не перерезал, и ты не будешь воякой». Да где там!.. Самочинно подался. Прислал вот письмо: полевая почта такая-то… такому-то… Шукай ветра в поле. Нашел бы, как барбоса на сворке домой приволок. Жди от него добра, ежели он чуть на ноги встал и уже отца-матери не слушается! Будет из него патриот? Идиот!

Началась война. Тише воды, ниже травы был Ковшун. Я тогда уже в райкоме партии работал. Еще ниже стал мне кланяться кооператор.

— Мое почтеньице! Ну, что вы скажете? Наступает вражина, вовсю прет, паразит! Что делать, что делать?! Я ведь нестроевой, белобилетник, жена у меня тоже болезненная, можно сказать, психичка, слышать не может того, что передается по радио. Не пора ли мне в глубь страны? Как вы думаете?

И он эвакуировался, одним из первых выехал из района. На самых лучших лошадях, принадлежавших кооперации. Но далеко Ковшун не уехал. Обосновался в селе у знакомого, дождался вступления немцев н город и на другой же день воротился. Да только не в собственную квартиру, а сразу же занял особнячок, где размещался райпарткабинет. И в тот же день явился в немецкую комендатуру. Одни говорили, будто он сам туда явился, другие утверждали, что его немцы разыскали и в легковой машине в комендатуру привезли, но как бы там ни было, а только вышел Ковшун из комендатуры бургомистром.

Трудно было бы найти фашистам еще такого бургомистра во всем районе, каким оказался Ковшун. Он будто специально был создан для такой должности.

В то время не нужно было строить, Ковшун за время своего хозяйничанья ничего и не построил. Тогда надо было как можно больше разрушать. И Ковшун в этом деле превзошел самого себя.

В ту пору не надо было беспокоиться о благосостоянии населения. Ковшун и не беспокоился. Фашисты ставили задачу как можно больше народа уничтожить, и Ковшун это делал тщательно и умело. Не будучи солдатом, не перерезав горла ни одному петуху, он обескровил весь район, уничтожил тысячи людей, угнал сотни парней и девчат на каторгу в Германию.

О, как я жаждал сейчас хоть бы разок повстречать Ковшуна! Сколько засад мы на него устраивали, но он был хитер, как сам сатана. Никуда не выезжал из города, в дом к себе никого не допускал, без охраны не ходил даже до ветра. Однажды нам все-таки удалось подсунуть ему под стол в райуправе магнитную мину замедленного действия, но и это оказалось впустую. Мина взорвалась как раз в тот момент, когда Ковшун зачем-то вышел из кабинета. После этого он стал до того осторожным, что сумел сберечь свою шкуру и увезти ее как трофей самому Гитлеру в Германию. Поэтому неудивительно: в какой уголок городка мы ни совались, всюду видны были дела рук Ковшуна, всюду его проклинали, всюду его ненавидели.

Когда мы вернулись в райком, солнце уже клонилось к западу. Кривоглазый Трофимыч большими ржавыми гвоздями прибивал к двери лоскут серой бумаги, на котором собственноручно полупрописными, полупечатными буквами вывел: «Райком КП (б) У».

Одна из комнат была уже приспособлена под кабинет секретаря райкома. В ней приятно пахло свежевымытыми полами, со всего дома сюда были снесены уцелевшие и наскоро отремонтированные тем же Трофимычем стулья, длинный тяжелый стол был покрыт неизвестно где раздобытой красной скатертью, а в углу стояло знамя нашего партизанского отряда. В кабинете— тихо, прохладно, ведь в окнах ни единого стекла…

Мы с Овчаренко переглянулись и уселись за столом, как в старые добрые времена.

Не успели обмолвиться словом, как под окнами райкома заурчал мотор, зафыркала и остановилась машина. Выглянув в окно, я увидел, что из кургузой зеленой машины-жучка вылезают военные. Трое из них широким, размашистым шагом направились к крыльцу райкома, четвертый, видимо шофер, остался возле машины. Спустя минуту они в сопровождении Трофимыча вошли в кабинет.

Впереди шел молодой, высокого роста подполковник. Голубые петлицы, голубые погоны, голубой околыш фуражки, голубые, как незабудки, глаза — он был настолько красив, что невозможно было оторвать от него взгляд. Лихо козырнув, авиатор громко поздоровался, назвал свою фамилию.

— Перебазировались на ваш аэродром. Так что просим любить и жаловать.

— Очень рады, очень рады, — бормотал я, с силой встряхивая руку красавца подполковника. Я действительно до глубины души был взволнован и тем, что к нам прибыл этот высокий красивый офицер-летчик, а также и тем, что мы не ошиблись в своем предположении и виденные недавно самолеты приземлились на нашем аэродроме. Я был безмерно счастлив: ведь на нашем аэродроме снова обосновались советские самолеты. К волненью и радости прибавилось и приятное ощущение гордости, что именно здесь, у нас в городке, расположилась авиационная часть, а это также свидетельствовало о том, что наш райцентр что-нибудь да значил.

Поздоровавшись с Овчаренко, подполковник представил своего начштаба — солидного одутловатого майора.

Позади них стоял молоденький старший лейтенант с вздернутым носиком и быстрыми глазами. Он взволнованно и загадочно улыбался — поднял руку к козырьку фуражки да, видимо, так и забыл ее опустить. Что-то знакомое, до боли знакомое почудилось мне в облике этого лейтенанта. Я взглянул на него мельком, внимание мое было сосредоточено на подполковнике и майоре. Как-то загадочно и торжественно улыбнувшись, подполковник широким жестом твердой руки, с неким шутливым полупоклоном, указывая на молодого офицера, сказал:

— Ну, а этого молодого человека, я думаю, можно и не представлять. Наверное, и так узнаете?..

Только теперь я внимательнее взглянул на старшего лейтенанта.

— Данько! Данило Ковшун!

— Точно так, Андрей Петрович! — молодцевато щелкнул каблуками Ковшун и резко опустил руку, отняв от фуражки.

У меня даже в глазах зарябило от орденов и медалей, малиновым звоном звякнувших на груди у летчика.

Мы с ним троекратно расцеловались крест-накрест. Как-никак — мой ученик, боевой и бесстрашный воин. А после, когда я выпустил его из своих объятий, почувствовал какую-то горечь на губах, будто от стебля полыни. Невольно опустил глаза.

А подполковник продолжал, неторопливо, твердо, будто чеканя слова:

— Вот так, Андрей Петрович! Мы знали про вас, далеко были отсюда, а знали. Много о вас рассказывал старший лейтенант. Отцовский дом прошел мимо — к вам первому заявился. Верил, что вы здесь.

И, вытянувшись, уже официально:

— Спасибо вам, товарищ секретарь, за то, что воспитали такого доблестного воина-офицера, каким является наш Даниил Ковшун. Старший лейтенант Ковшун в боях за Родину уничтожил лично… всего двух самолетов ему не хватает для получения звания Героя Советского Союза.

Данько Ковшун краснел, как-то смешно и недовольно морщился.

— Весьма рад, весьма рад, — отвечал я подполковнику, а у самого вместе с радостью где-то глубоко засели и горечь и обида… «И он сейчас узнает самое страшное».

Данько Ковшун, словно угадав мои сомнения, улучив момент, спросил:

— Про стариков моих не слыхали? Живы они?

Мы с Овчаренко хмуро переглянулись, сделали вид, что не слышали вопроса.

— Как наш аэродром, товарищ подполковник? Бурьяном еще не зарос?

— Ничего. Ям только понарыли фашисты. Вы, товарищ Ковшун, можете заехать к своим родителям. Шофера отошлете сюда.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

Данько молодцевато вскинул руку к фуражке, бросил счастливый взгляд на меня и повернулся к двери.

— Данило! — позвал я, спохватившись. — Погоди минутку.

Он сразу как-то обмяк, остановился, посмотрел на меня озабоченно, выжидающе.

— Не нужно никуда ездить…

Данько побледнел, порывисто сделал шаг к столу.

— Они… погибли?!

— Хуже, Данило…

Я старался не смотреть лейтенанту в глаза, но в то же время не мог оторвать взгляда от выражения боли, отчаяния, ужаса, что в один миг появилось в его глазах. Затем все это в какую-то долю секунды сменилось растерянностью, напряженной работой мысли, смесью догадки и страха. Он, будто слепой, подошел к столу, натолкнувшись на него:

— Что с ними? Что — хуже?..

И вдруг его взгляд стал совсем по-детски ясным, глаза округлились, не вмещая удивления и страха.

— Продались?..

Я мрачно кивнул головой.

— Удрали с фашистами.

Данько некоторое время смотрел на меня невидящими глазами. Я знал это выражение глаз — так смотрят те, кого сразила смертоносная пуля: они еще смотрят, но уже ничего не видят. Это продолжалось всего какой-то неуловимый момент, после которого в глазах его поселились нечеловеческая усталость и безутешная досада.

— Всего можно было ждать… Но этого? — произнес он с такой болью, какую человек может выразить, только оставшись один. Мы для Данько в это время вроде бы не существовали.

— Что ж, Данило, — утешающим тоном произнес я, положив ему руку на плечо. — В жизни все бывает. Считай, что твои родные погибли. А они для тебя и на самом деле погибли.

Данько, казалось, не слышал моих убеждений.

— Хотя… от него и нельзя было ждать ничего другого. Но мать! Неужели и она? Нет, нет… Он ее никогда ни в чем не слушал, она была бессловесна. Бессловесная жертва. Какой позор! Какой позор!..

С этими словами, он, будто умалишенный, побежал к двери.

— Старший лейтенант Ковшун! — приказным тоном окликнул его подполковник.

Ковшун круто повернулся, бессознательно уставился взглядом на своего командира:

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Не переживать. Не стоит он того, чтобы о нем даже думать. — И уже ласковее, совсем по-отцовски: — Выше голову, Данько!

И эти полные человеческого тепла слова подполковника, в которых вместились и сочувствие, и понимание, и выражение полного доверия к товарищу, нашли путь к сердцу молодого офицера. Губы его болезненно скривились, ресницы дрогнули, глаза наполнились слезами.

— Слушаюсь, товарищ подполковник! Разрешите мне выйти к машине.

— Идите. И успокойтесь.

Мы слышали, как неуверенными шагами Данько Ковшун вышел из помещения. Словно ватными ногами прошел к машине, не ответил на какой-то вопрос шофера, машинально открыл дверцу и застыл, будто гипсовый, на сиденье.

Долго мы не могли заговорить. Только что в этой комнате, без стекол в окнах, побывало великое горе. Мы стали свидетелями того, как на наших глазах злодейски было разбито сердце, все надежды, все нежнейшие сыновние чувства человека, который, быть может, всю войну ждал торжественного дня, когда он вступит как победитель и освободитель в свой родной город. В долгие бессонные ночи лелеял в своем воображении ту минуту, когда он переступит порог родительского дома, и вот услышал то, чего не допускал в мыслях. Да, этот внезапный удар можно приравнять к выстрелу из-за угла, к ножу в спину…

Наконец подполковник поинтересовался деталями всей этой истории. И все время, пока мы с Овчаренко рассказывали нашим гостям про старого изменника Ковшуна, про самого Данько, я смотрел в окно на переживавшего свое горе юношу-летчика. Он сидел будто окаменелый, вперив взгляд в одну точку.

— Жаль хлопца, — произнес наконец подполковник. — Скажу вам открыто: мы его уже представили на Героя. Как думаете, не ошиблись?

Да что там думать? Герой есть герой! Не отвечать же Данько за злодеяния своего папаши!

Уже совсем стемнело, когда, договорившись по всем вопросам, летчики уехали к себе на аэродром.

Потянулись напряженные дни работы, у меня не было времени заглянуть к авиаторам, подполковник тоже не появлялся. Нас очень интересовало: как там Данько? Успел он прийти в себя или нет?

Дня через два-три неожиданно прибыл к нам подполковник. Весело голубели его петлицы, околыш фуражки. Только в глазах, таких же голубых, затаились грусть и усталость.

— Ну, как там Ковшун, подполковник? — спросил я, не отвечая на приветствие.

Подполковник молча снял фуражку, положил на подлокотник кресла, засмотрелся в окно. Я уже чувствовал: случилось что-то непоправимое.

— Нет больше старшего лейтенанта Ковшуна… — наконец тихо, со скорбью в голосе произнес он.

— Что с ним?

— Пошел на таран.

Подполковник повернулся ко мне лицом и коротко, по-военному четко доложил мне печальную историю Данько Ковшуна:

— Патрулировал со своим звеном воздух. Повстречался с противником. Рассеяли и стали уничтожать. Ковшун сбил один самолет и погнался за другим. Где-то уже под Житомиром, не имея возможности расстрелять, бросился на врага и…

Подполковник конвульсивно проглотил подкативший к горлу комок и сделал красноречивый жест рукой.

В моем воображении всплыл четкий образ Данько. Не летчика-офицера. Того Данько, который когда-то не мог усидеть спокойно на парте, который частенько озорничал на перемене, который всегда ясными и чистыми глазами, даже когда я его за что-нибудь отчитывал, смотрел мне прямо в глаза. Вспомнилось — у него всегда был честный, открытый взгляд.

И еще подумалось: наверное, с тем же честным, открытым взглядом, с чистым и добрым сердцем бросил он боевой самолет в свой последний таран.

1958

Судьба

— Эге-гей! Привал!

И пошло, покатилось эхом от подводы к подводе:

— Привал! Ппр-ру! Разбежались лошадушки!..

В село партизанская колонна вступила на рысях. Мешкать было некогда — за нами по пятам гнались немцы. Правда, после того, как мы им из засады дали изрядную трепку, сожгли одну автомашину и укоротили жизнь нескольким уж больно прытким воякам, они стали поосмотрительнее. На рожон не лезли, однако и не отставали. Походило на то, что они нас просто-напросто вытесняли из густонаселенных мест в леса. А возможно, там, на краю леса, куда вела нас дорога, была уже подготовлена западня.

Я сразу же выслал к лесу разведку. Несколько всадников, припав грудью к конским гривам, сдерживая лихой галоп своих неутомимых лошадок, помчались широкою улицей туда, где заманчивой синевой темнел лес. Из-под конских копыт далеко по сторонам разлетались брызги мокрого снега — за день солнце сварило на дорогах кашу. Хочешь — ешь, хочешь — купайся.

Купались в этом месиве кони, чавкали сапогами и валенками партизаны. Холод, промозглая сырость пробирали до самых костей, но никто не унывал. Немцам устроили хорошую припарку, и ведь шла весна, весна!

Из этой жаркой перестрелки мы, как говорят, вышли сухими из воды. Ни одного убитого, ни одного раненого, только меня в лесу задела какая-то дура-пуля, как говорила наша лекарша: расписалась на шкуре, а поставить печать не успела. Там же, на месте боя, перевязали мне рану, — я даже и не заметил и от пулемета не отрывался ни на миг.

И вот только сейчас, когда мы остановились в селе на передышку, когда на несколько часов миновала опасность, я почувствовал, как ломит в плече, жжет кожу. Бинт, видимо, сполз и мешал движениям. А тут еще лекарша наша, Галина:

— Как вы себя чувствуете?

— Как в раю. Перевязка только, видно, плохая, передавила руку.

— Спешила я. Да разве вы дадите как следует перевязать? А вот сейчас перебинтую.

Только теперь я огляделся вокруг. Да! Давненько я здесь не бывал. Сколько же это? Пронеслись годы…

На пустовавшей улице то тут, то там появлялись люди. Сперва детишки, а потом и взрослые. Стоят, бросают вопрошающие взгляды через тыны да ворота: что, мол, за армия такая явилась? И не немцы, и на полицаев не смахивают…

А там уже кто-то либо догадался, либо расспросил, улыбается, руками размахивает, рассказывая о чем-то.

И вспомнилось мне, как еще в детстве бывал я в этом селе. Еще когда в нашем райцентре в семилетке учился. А мой лучший дружок, Ванько Подорожник, родом отсюда, зазвал меня к себе в гости. От райцентра досюда километров двадцать. Пешком мы тогда притопали, устали по песчаной дороге, но хоть бы что…

Идем сельской улицей. Рядом семенит мелкими шажками кругленькая, в ватной фуфайке и брючках Галина Чернявая, со вздернутым носиком, поблескивает черными, чуть раскосыми глазами — до того похожая в своей этой форме на китаянку. Я вроде как и не слышу ее запугиваний: подумаешь, гангрена, так она ко мне и пристанет!.. И от чего? От какой-то царапины? Как будто нас посильней не полосовали пули и осколки. Я присматриваюсь к селу. Тогда, в детстве, виделось оно мне огромным, изрезанным таким множеством улиц, что, казалось, сам черт голову сломит, — как тут в них разобраться. Теперь же все это село лежало передо мною заснеженное, словно на листе бумаги, — куда ни кинь глазом, всюду край виден. Вот оттуда, из-за полуразрушенного трехкрылого ветряка мы зашли, а во-он там на поле, за которым синеет лес, будто игрушечные, скачут на лошадях наши разведчики. И улицы не такие уж широкие, путаные. На глаза попалось знакомое строение. Ну так и есть! Ведь это сельская лавочка. Мы тогда допоздна играли на ее широком крыльце. Уж продавец повесил на дверь большущий ржавый замок, а мы все вокруг лавки гонялись — играли не то в жмурки, не то в пятнашки, не помню. Какою огромной казалась тогда эта лавка! А сейчас — обыкновенная камора. Или, быть может, ее перестроили за эти годы?

Через улицу — знакомое подворье. Почерневшие ворота с крышей. Высокий, крученый-перекрученый вяз с аистовым гнездом на макушке. Зеленые окна. Ряд вишен вдоль дороги. Где-то теперь Ванько?

Я решительно сворачиваю к хате Подорожников. Давно я здесь не бывал. Узнает ли кто?

Нет, кому тут узнать? Старики, наверное, совсем уж дряхлые, меньшая Ванькова сестра выросла, замуж вышла. Брат, возможно, в армии служит. Встретить Ванька здесь я не ожидал. Знал — до войны он окончил университет, его приняли в аспирантуру, парень он был способный. К тому же бедовее Ванька никого в нашем классе не было. Его и на цепи не удержишь на одном месте. Если б по той или иной причине оказался во вражьем тылу, то уже давно разыскал бы нас. Тем более что партизаны — не иголка. Будто инет нас, а глядишь — мы всюду.

Только ступили на двор — приоткрылась дверь в сенцы. На пороге — старая Подорожниха. Я даже приостановился от удивления. Ой, неужели эта старенькая немощная женщина — Ванькова мать? Честное слово, если бы не глаза, не эта синяя бородавка над бровью — ни за что не подумал бы, что это она. Была не женщина, а роза: цветущая, здоровая, молодая…

— Здравствуйте, тетенька, — обращается к ней Талинка.

Это такой у нас бесенок, что минутки не помолчит, не понимает, где знакомые, где незнакомые, с каждым вмиг найдет общий язык.

— Можно к вам на минутку? Мне только раненого перевязать, хаты вашей не убудет.

Старая Подорожниха молчит, словно воды в рот набрала, только как-то горестно вздрагивают у нее губы, а Талинка тянет уже меня за рукав, будто нас тут хлебом-солью встретили.

— Вот спасибо вам! Мы ненадолго. А то, знаете, тетенька, оно хотя и не холодно, а на улице, да еще раненому, — совсем не тот коленкор. Спасибо, спасибо, не беспокойтесь, я и сама дверь открою.

В глазах Подорожнихи растерянность: и принесло же вас, что вы за люди, что вам в моей хате надобно? Но она молча опережает нас, услужливо открывает дверку в низенькие сенцы.

Мы так долго жили в лесах, на просторе, столько прошли заснеженных полей, что даже в сравнительно просторной и светлой хате Подорожников мне попервоначалу кажется и темно и тесно.

Поздоровавшись, как полагается, с хозяйкой в хате, я с помощью Галины стаскиваю шинель. Галина успевает и мне помогать и старухе голову морочить:

— Как поживаете, бабушка? Одинокие вы, вижу я. Не скучаете? А кипяточку, случаем, в печи у вас не найдется? Смотрите, как одежду вам, товарищ командир, окровенило.

Старая Подорожниха, смотревшая глазами, полными ужаса, на церемонию моего раздевания, сокрушенно закивала головой, бросилась к печи.

У Галины все горело в руках. Не прошло и пяти минут, как она как-то особенно тщательно, почти неслышно, завернула в белую марлю мою располосованную руку.

— Ничего страшного, — приговаривала она, — мелочь. Мне сперва показалось, что дело значительно хуже. А теперь руку подвяжем на день-два… Так, для покоя. В медицине главное — покой.

С шумом и топотом в хату ввалился начальник штаба:

— Товарищ командир! Дорогу заминировали, засада отходит. Противник колеблется. Думаю, нападения не будет. Дозвольте бойцам перекусить.

— На ходу!

— Есть на ходу!

Начальник штаба, лихо козырнув, выбежал из хаты. Можно было уходить. Но я невольно приблизился к стене. На ней в большой самодельной рамке фотокарточки. Одна из них сразу же привлекла мое внимание. То наш выпуск. Словно аршин проглотив, стоим мы, выпускники, в третьем ряду, за учителями. Впереди — наши девчонки. Эти, как всегда, чувствуют себя более свободно. Вот крайний, позади всех, выглядываю из-за чьего-то плеча — я. Ванько Подорожник — в центре, между директором школы и нашим классным руководителем. «Я в одном ряду с учительством», — шутя говаривал он.

Галинка все старается разговорить онемевшую хозяйку:

— А дрова у вас есть? А в хате не холодно? А кто еще с вами живет? Корову немцы не отобрали? А это у вас ход в другую комнату? Там, наверно, не топите?

Я уже было раскрыл рот, чтобы спросить у старой Подорожнихи про ее меньшего сына, но как раз в это время дотошная Галинка приоткрыла дверь в другую комнату и с кем-то поздоровалась.

— Простите, мы и не подумали, что здесь есть люди. Это ваш сын? — обратилась она к старухе.

И старуха наконец заговорила:

— Сын, голубонька, сын.

Я подошел к открытой двери. В комнате переминался в замешательстве с ноги на ногу Иван Подорожник. Осунувшийся, старше своих лет, усатый, но все же — он.

Какой-то момент мы смотрели друг другу в глаза.

— Иван! Ты? Какими ветрами, друг мой?..

Я был рад ему, как родному брату.

Иван сдержанно пожал мою руку, глядел как-то виновато или даже с боязнью.

— Я и не узнал бы тебя, Микола.

Старую Подорожниху словно кто подменил. Она хлопнула в ладоши, засморкалась в фартук.

— А, божечка мой праведный! Ванюшка! Да кто ж это будет такой? Я смотрю — ровно знакомый…

— Я, помните, тетенька, в гости к вам приходил? Рыбу вершей вон в той сажелке ловили…

— О господи мой! Да как же не помню! А я смотрю, смотрю, сама дыхнуть не смею, сейчас ведь такое творится… Взглянешь вот на Ванюшечку, и душа замирает — сейчас какой закон, есть ли какая правда? Кто кого поймал — и к стенке, кто кого осилил — тот и бьет. О господи, господи!..

Старушка, не переставая причитать, кинулась к печке. Она теперь, видать, поняла, что гостей не мешало б и угостить. Зато Галина на что разговорчива — а вынуждена была молчать, слушать хозяйку.

А мы с Иваном остались с глазу на глаз в его комнате.

— Ты как, Иван? Давно здесь? Вот уж не думал, так не думал! Знал бы — давно заехал в гости.

Иван только загадочно улыбался, отмалчивался. Я не сразу сообразил, что своими вопросами не давал ему слова сказать.

— Да, порядком… С самой оккупации…

— И молчишь?

Иван нетерпеливо пожал плечами, глаза его вспыхнули знакомой насмешливостью.

— А что, должен кричать? Тут хоть бы молча усидеть…

Я когда-то каждый раз терялся перед насмешливым Иваном. Он у нас был первым умником в классе. Все знал, все видел, стихи писал в стенгазету, в драмкружке участвовал, хвастался, что все книги перечитал, какие только существовали на свете. И когда, бывало, о чем и спросишь, вот так же нетерпеливо пожмет плечами, обязательно высмеет, дурачком тебя выставит перед всеми.

Растерялся я и на сей раз.

— Ты ведь, наверное, знал, что мы здесь орудуем?

— Да слыхал… — как-то уклончиво промычал Подорожник. — Только я и не подозревал, что это именно ты тут развоевался.

Иван в самом деле мог так думать. Уж если кто здесь и стал бы партизанить, так это смелый, находчивый Иван, а не я. Я и в школе был так себе, тихоня… Сидел больше за Ивановой спиной. Спросит о чем-нибудь учитель — отвечу, не спросит — сам руку не подниму. Затеет Иван какую игру — стану играть, а уж сам на затеи был не мастак. И вот теперь так получилось, что даже неудобно: Иван возле мамкиной юбки сидит, а я по лесам да селам ношусь, фашистам покоя не даю.

— Это так, — смеюсь, — судьба играет человеком. Скажи мне, Иван: если бы нам когда-нибудь раньше такое цыганка наворожила, ни за что бы никто не поверил. Ты у нас был первый заводила. Вот как порою складывается…

Иван посерьезнел, нахмурился.

— Что ж судьба… Судьба штука не слепая. Ее надо уметь держать в собственных руках.

— Правильно, Ванько, — дружески похлопал я его по плечу. — Мне нравятся эти слова. В такой час наша судьба в собственных руках.

Отняв руку от его плеча, я любовно погладил ею свой автомат.

Иван скривился будто от зубной боли.

— Считаешь, в оружии твоя судьба?

Я широко раскрытыми глазами уставился на товарища:

— А то в чем же? Ты определенно тоже припрятал где-нибудь такую же штуковину?

Он сразу испуганно замахал руками. В глазах — ужас.

— Что ты выдумываешь? Для чего она мне?

Теперь невольно мои брови сошлись на переносице.

— А куда же ты задевал оружие? Ты же — из армии.

Иван нетерпеливо забегал по комнате.

— Не был. Не довелось. На окопах меня держали. Все говорили, что немцу не видать Киева как своих ушей, а вышло… Институт мой еще до этого эвакуировался, а меня подвели, как последнего дурака. Да с такими порядками…

Я с удивлением слушал его.

— Вот ты… ходишь, воюешь. Думаешь, взял свою судьбу в руки. А она, твоя судьба, — тоже на кончике чьего-нибудь автомата. Руку, видишь ли, тебе прострелили. Только руку… А если бы пуля вершка на два правее взяла, что тогда, а?.. Вот тебе и судьба!

Я уже и не знал, что ответить на это. А Иван продолжал не спеша, будто рассуждая сам с собой:

— Зряшная это вещь, ежели порядка нет. Нет, Микола, порядка, — остановился он и заглянул мне в глаза, — вот какой сделал я вывод из всего хода этой войны.

— Война, друг, есть война. Какой тут порядок? Приполз враг на твою землю — бей!

— Легко сказать «бей», — покачал головою мой собеседник. — А если он тебя убьет?

— Ну что ж, может и так случиться.

— Не может, а наверняка. Видел, какая у них техника? Видел, какая организованность? А у нас? Винтовочки? Допотопные самолеты? Нет, брат, с таким оружием воевать — пошли они к чертовой матери!

В глазах его пылала какая-то обнаженная безнадежность и гнев. Я на него смотрел уже как на человека, забредшего в дебри.

— Ого, теорийка! Так что ж, по-твоему, — руки вверх? Милости просим, господин Гитлер, вот наши шеи — запрягай?!

— Дойдет и до шеи. До всего может дойти.

— Поэтому-то и не следует сидеть сложа руки. И выше голову, Подорожник! Раскис ты, Иван…

— Не могу быть бодрым без всяких на то оснований. Я — не слепой оптимист.

Только теперь я изучающим взглядом окинул его комнату. Голые стены. В углу — иконы, так же как и прежде, когда мы приходили сюда ребятишками. На иконах — холщовый рушник. Лампадка. На столе раскрытая книга. Возле нее тетрадь. Чтобы прекратить неприятный разговор, подхожу к столу:

— Читаешь?

Это был учебник немецкого языка.

— Повторяю. Сдохнуть от скуки можно…

Когда-то Иван в нашем классе был самым первым «немцем». Наша Клара Карловна, бывало, подолгу разговаривала с ним по-немецки, нахвалиться им не могла, все его мне в пример ставила.

— Вот хорошо, что ты это штудируешь, — говорю. — Нам в отряде как раз переводчик нужен. Разговоры с немцами вести чуть ли не каждый день приходится, а я, ты ведь знаешь, не очень-то силен…

Иван насмешливо чмыхнул носом, промолчал.

На тетради стоял цветистый заголовок: «Плывет челн…»

— Стишочки?

— Пишу от нечего делать.

— Можно почитать?

— Пожалуйста.

Видимо, Ивану не совсем пришлось по нраву, что посторонний взял в руки его заветную тетрадь. Молчал, недовольно посапывал.

В стихах тучки по небу плыли, челн покачивался на розовых волнах, дивчина песню пела в ожидании любимого, косари возвращались с поля, в вишняке заливался соловей, за рекой ржали лошади и по утрам вставало умытое росою солнце.

— Тэк-с… Небесная у тебя, Иван, поэзия. Все в ней есть: и солнышко, и травы. Земли только, затоптанной вражеским сапогом, нету. И людей — тоже нет. Боишься об этом писать?

— Боюсь, — безразлично признался он.

— А ты не бойся.

— В стихи не все лезет, что копошится в душе. Поэзия должна быть чистой, как слеза.

На всю хату запахло борщом. На пороге стояла старая Подорожниха.

— Ой, нуте вас, сыночки, нуте… Идите, борщиком угощу, с грибочками борщик-то. А уж повкусней что — не обессудьте. Сами знаете — время не то…

Я вдруг почувствовал, что мне захотелось есть. И хотелось не чего-нибудь, а борща, с грибами, пахучего, горячего. Но я не повел и бровью. Мне все не нравилось в этой хате. И льстивое щебетанье старухи, и особенно загадочные высказывания сына.

Все же поблагодарил хозяйку: пусть, говорю, борщ немного остынет.

Внимательней присмотрелся к Ивану. Вырос он, воз мужал. А обликом — все тот же: насмешливые глаза, полные щеки, кучерявые волосы. Вот только в складке около рта что-то чужое, незнакомое. Не то печать довольства, не то обреченности. И сам весь не похож на изможденного «окруженца», что волчьими тропами, голодные, оборванные, пробираются к своим. Подобных Ивану я уже видел. Это преимущественно те, кто уже отвоевался, прибился к домашнему порогу, к жинке под бок, или удачно сманеврировал, проскользнул фронтовую линию, пересидел некоторое время и благополучно пристроился в сытые примаки. Иван тоже чем-то походил на такого откормленного матушкиным борщом без приправ примака. Что-то враждебное по отношению к бывшему другу шевельнулось в груди. «Природой восторгается? А людское горе не вмещается в его рифму…»

Решил говорить откровенно:

— Пофартило мне сегодня, черт возьми. Хоть пуля царапнула, зато — подумать только! — тебя встретил. Ты тут в одиночестве, думаю, тоже скучал?

— Да, нелегко, Микола, жить в такой берлоге.

— А так, — сказал я, хотя в душе и обидели меня Ивановы слова. — Я тоже на такой цепи не усидел бы. Ну ничего, теперь мы с тобой поработаем, как говорил Шевченко: посм1бмося з вороп’в.

Он, глядя с беспокойством на меня, молчал.

— Надеюсь, ты, Иван, пойдешь с нами?

Он сразу заметно побледнел, заморгал ресницами.

— Ты меня извини, Микола, ты как — добровольно свое войско вербуешь? — кивнул он на окно. — Или по принуждению?

— Что за вопрос? — обиделся я. — Только добровольно. Что это будет за партизан, если его в отряд тащить на аркане?

В глазах у Ивана запрыгали лукавые бесенята.

— Тогда почему мне в такой категорической форме предлагаешь?

Я ничего не мог ответить. За селом где-то глухо ухнуло, в хате дрогнули стены, зазвенели в оконцах стекла.

— О господи, опять, поди ты, стреляет, — закрестилась старая Подорожниха.

— Война, мамаша, — сухо успокоил ее я.

Старуха снова разговорилась в передней комнате с Галей.

— Война, Иван, — твердо сказал я и Подорожнику. — Фашисты лютуют. Нам ли с тобой сидеть сложа руки?

Иван смущенно пожал плечами:

— Я тебя, Микола, не отговариваю. Воюй. А я — пережду. — И уставился глазами в пол.

Я какое-то время сверлил его уничтожающим взглядом. Так и не поднял глаз.

— А ежели все станут ждать?

Он заговорил медленно, заикаясь, словно боялся, что я не захочу его слушать:

— Поверь, Микола, что не здесь решается исход войны. Не за тысячу километров от фронта. Только и только на фронте решится все. Победят наши — будем спасены, не выстоят — такова уж, видно, судьба… А наше дело… наше дело — сохранить жизнь, выстоять… Когда их погонят обратно, вот тогда и наша помощь потребуется, а ежели нет… Тогда что — тогда, возможно, века пройдут, пока снова подымется наша нация. Тут главное — корень сберечь, чтобы корень остался… А дерево потом наберет силы, лишь бы не изничтожили…

— Мудрая теория, — улыбнулся я криво. — Пусть, значит, фашизм душит советскую власть, а мы переждем?

Иван пустился в спор еще жарче:

— А что ты сделал со своею сотнею партизан? Ничегошеньки. Погибнете понапрасну. Погибнете! Разве выстоять вам, безоружным, против такой силищи? Напрасные жертвы, население только под репрессии подводите. Эх, Микола, Микола! Как друга тебя спрашиваю: думаешь ли ты о народе?

— А ты думаешь?

— А как же! Болею его болями…

— Оно и видно. Из стихов твоих видно. Из учебника, что тут вот лежит.

Я решительно захлопнул лежавший на столе учебник немецкого языка.

— Для чего ты его изучаешь? С кем разговаривать собираешься?

Подорожник насупился, растерянно блуждал глазами по полу.

— Да это так…

— Дураку какому-нибудь скажи. Ты в душе уже похоронил советскую власть, ждешь только развязки. Выстоит или не выстоит? Ты про себя уже твердо решил, что не выстоит. Эх, Иван, Иван! Не думал я, что из тебя холуй вырастет.

— Как ты смеешь?! — взвизгнул было Подорожник, а на лицо ему словно кто бурачного соку плеснул.

В хату вошел начальник штаба.

— Товарищ командир! — вытянулся он по-военному. Это был кадровый офицер, из окруженцев, любил военную дисциплину. — Немецкая машина напоролась на мину. Противник остановился, спешивается. Разведка из леса вернулась. Путь свободен. Какие будут приказания?

— Подымать людей. Направление — лес.

— Есть!

Круто повернувшись, он поспешно удалился из хаты. Я направился к двери.

— Ну, будь здоров, Иван. Жди. Дожидайся трагической развязки. Она будет. Но не для нас. Для фашистов.

Иван повеселел. Видимо, почувствовал себя в безопасности.

— А пока что твоему войску придется дранг нах остен?

— Придется. Ты же сам спрашивал — думаю ли я про население? Думаю. В селах избегаю принимать бой. Лесов и полей хватает. До свидания, мамаша.

Старая Подорожниха хлопнула себя по бедрам:

— Ой, да куда же вы так быстро? Вон и борщ уже простыл, самый раз только есть. С грибочками, с фасолькой…

— Спасибо большое. Дома борща поедим.

Не глянув в сторону своего бывшего друга, я вышел из хаты.

А уже через полчаса мы были в лесу. Он нас приветствовал радостно, веселым зимним шумом, приветствовал так, как может приветствовать человека разве только родной дом.

Быстро заняв оборону, мы стали ждать наступления врага.

Однако фашисты — как мы с ними в селах, так и они в лесу — избегали встречи с партизанами. Ждали мы их до вечера, а они не показывались. Что ж, пришлось сняться и двинуться снова в бесконечное путешествие.

Спустя несколько дней рассказали мне люди о судьбе Ивана Подорожника. Не удержал он ее в своих руках.

Заняв село, фашисты и не подумали наступать в лес, хотя нас против них было всего горсточка. Они кинулись по привычке выискивать «партизан» в селе. Первым попал на глаза фашистского офицера Иван Подорожник. Как он ни старался, как ни показывал свои незаурядные знания немецкого языка, как ни убеждал в своей лояльности и даже преданности, — не помогло. Его расстреляли перед вечером среди покосившихся крестов на запустелом кладбище.

1959

Маёк

По земле шагала ранняя весна. Ненасытная земля поглощала старый ноздреватый снег, запивала его журчащей водою из стремительных ручейков, блаженствовала под все согревающими лучами солнца.

На деревьях почки наливались пахучим клейким соком. Из ульев на волю выползали полусонные, вялые пчелы, неуверенно взлетали, звенели в воздухе, искали свежих царапин на липах и кленах.

По утрам, едва развиднеется, слышался птичий клич: «Кидай сани, бери воз, кидай сани, бери воз…»

Только городскую тюрьму стороной обходила весна, опасаясь глянуть на ее холодные закопченные стены. И таким неуместным в этом мрачном здании был доносившийся сюда птичий призыв: «Кидай сани, бери воз».

Те, кто был заперт в этих молчаливых стенах, думали не про весну, не о севе. Думали здесь о смерти. Когда придет она? Расстреляют утром или после обеда? А быть может, темной ночью налетит на сонных узников черный хищный ворон и унесет их за город, в противотанковый ров или в глубокий песчаный карьер…

День в тюрьме и зимой и весной начинался одним и тем же. Торопливо шаркали по коридорам подошвы сапог, бухали чьи-то тяжелые шаги, скрежетали ключи в заржавелых замках, настежь распахивались двери, и старший полицай, в черной, как мантия иезуита-монаха, униформе, лениво и бесстрастно пересчитывал заключенных.

Потом выдавали по паре мерзлых черных картофелин. Это называлось завтраком. Гитлеровские ученые подсчитали: чтобы заключенный волочил ноги и не вздумал бежать из тюрьмы, ему следует дважды в сутки выдавать по две гнилых картофелины без соли…

После такого завтрака все надолго смолкали.

Однажды весенним утром, когда недалеко от тюрьмы, над черными силуэтами молчаливых тополей, с гомоном носились грачи, на пустынном тюремном дворе послышался беззаботный нежный голосок. Узники молча поспешили к зарешеченным окнам.

На вымощенном камнем дворе, там, где в ветреную, да и в тихую погоду вечно носилась пыль и воняло затхлым, играла девочка. В каких-то лохмотьях, одна ножка в башмаке, другая в валенке, она, словно синичка, скакала, играя в «классы», звонко напевала:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ве-етер, веселый ве-тер!..

Иногда девчурка переставала петь, недовольным голоском кого-то и в чем-то упрекала, а затем снова прыгала на одной ножке, бледная, изможденная, на ее тоненькую шейку даже страшно было смотреть. Снова и снова начинала она игривую песенку про веселый ветер.

Из ближайшего к ней тюремного окна кто-то позвал девочку. Она умолкла, перестала прыгать. Большими черными глазами, горевшими будто угольки на перепачканном личике, она взглянула на тюремную решетку. Оттуда поблескивали живые глаза, виднелись лохматые, всклокоченные бороды, истощенные желтые лица.

Девочка улыбнулась узникам:

— А вас не выпускают?

— Как ты сюда попала, девчоночка? — спросили ее в ответ.

— А я тут живу… а я тут живу… — подпрыгивала она на одной ножке.

— Как же тебя зовут, маленькая?

— Меня зовут Маёк… Меня зовут Маёк…

Узники переглянулись. Вместе с этой девочкой в тюрьму вошло нечто забытое, живое, как сама жизнь, шумящая и клокочущая где-то вдалеке от этого мрачного здания.

— Как ты сюда попала, Маёк?

— Мой папка на фронте, — с гордостью отвечала она. — Он бьет фашистов, он бьет фашистов…

Эти ее слова, будто пулеметная очередь, прошивали тюремные окна, отдавались эхом в душе каждого заключенного. То, о чем думалось долгими бессонными ночами, то, что нельзя было вымолвить вслух, прозвенело, как слова песенки, из уст ребенка.

— А мама в партизанах, мама в партизанах… — явно гордилась девочка и заглядывала сквозь ржавое тяжелое переплетение железа в одну из нижних камер. — А почему здесь на всех окнах решетки? И в моей комнатке тоже?

— Ты где живешь, Маёк?

— Вон там внизу, где уголь…

Девочка подошла совсем близко к окну и с любопытством и страхом стала рассматривать измученные, желто-восковые бородатые лица. Это заметил привратник-полицай.

— Эй, бесенок, а ну, отойди оттуда! — крикнул он девочке.

Она послушно отошла, заговорила с полицаем:

— Дядя! А почему вы их не выпускаете? Они хотят на улицу. Им ведь там холодно.

Привратник ничего не ответил. Кто-то стучал в ворота. По тому, как стучали, и по тому, как поспешно бросился к воротам полицай, узники безошибочно догадались, кто пожаловал в тюрьму.

— Маёк! Маёк! Беги! Беги в комнату. Туда, где уголь! — раздались тревожные голоса из многих камер.

— Маёк! Кровавый Охотник идет! Беги!

В один миг девочку, словно ветром перышко, сдуло со двора. И когда во двор вступил Кровавый Охотник, здесь, как всегда, было пустынно и тихо.

«Кровавый Охотник» — это прозвище ему дала вся тюрьма. Каждому, кто переступал порог страшного фашистского острога, прежде всего рассказывали про Кровавого Охотника.

Внешне он был ничем не примечателен, этот эсэсовский офицер, всегда с помятым лицом и в неглаженой зеленой форме. Худой, с синими ободками вокруг глаз, с тонкими потемневшими губами. Неизвестно откуда заключенные знали, что Кровавого Охотника уже многие годы мучила желчь печени, а также сахарная болезнь. Из-за этого он был еще более жестоким.

Кровавый Охотник ежедневно являлся в тюрьму и расстреливал обреченного. И никто из тех, кто своим худым телом согревал холодные стены тюрьмы, не знал, когда он станет добычей Кровавого Охотника.

Кровавому Охотнику не нужно было пробираться сквозь непролазные чащи. Жертва уже находилась в каменном мешке, называвшемся карцером.

Каждый вечер кто-нибудь из узников непременно должен был попасть в этот мешок. Карцер не оставался пустым ни на одну ночь, даже когда во всей тюрьме не происходило ни единого нарушения правил и сажать в карцер было не за что.

В таких случаях в первую попавшуюся камеру заходил староста тюрьмы. Это было низкорослое, крупноголовое животное, с разрезанным ухом и вывернутыми ноздрями; узники метко прозвали его Держимордой. Он подолгу осматривал строй арестантов, сверлил каждого красными злыми глазками и наконец, к кому-нибудь придравшись, силой тащил его в карцер.

Кто попадал в карцер, обратно уже никогда не возвращался. На другой день он в последний раз давал о себе знать — из угла тюремного двора доносилось приглушенное: «Прощайте, товарищи!» — и вслед за этим слышны были один или два сухих коротких выстрела.

С того дня, как на тюремном дворе появилась маленькая девочка, всех заключенных беспокоила одна и та же мысль: как уберечь от этих выстрелов этого беззаботно-веселого ребенка?

Певунью Майка полюбили все. И те, кто видел ее хрупкую фигурку из-за решетки, и те, кто только слышал ее голосок, и даже те, кто никогда ее не слышал и не видел, а только знал о ней из скупых тюремных пересудов. Одни говорили, что она внучка славного генерала Кирпоноса, другие — дочка Марии Демченко. Одним словом, все верили, что ребенок этот из боевой, непокоренной семьи.

И незаметно что-то новое, полное беспокойства, неистребимых волнений, надежд заходило в камеры, звало к борьбе за жизнь, призывало к бунту против захватчиков.

А Маёк каждый день на узком тюремном дворе напевала:

Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк.

Не боимся мы волков, мы волков, мы волков!..

И снова и снова продолжался спор с незримой подружкою:

— Ты как зажмуряешься? Ага, ты подглядываешь, подглядываешь!.. Я не буду прятаться, не буду прятаться.

Арестованные слушали этот беззаботный детский лепет и улыбались одними глазами. В представлении каждого вставала мирная жизнь, улыбающиеся дети и внуки, тихое, неприметное счастье. И каждый мечтал о том желанном дне, когда спадет наконец завеса черной фашистской ночи, когда исчезнут навсегда с земли кровавые охотники, когда люди не будут каждую минуту ждать смерти, а дети весело и беззаботно станут играть.

Но сейчас… Изо дня в день тюрьма напряженно молчала. И чем звонче внизу, на каменной площадке двора, раздавался голос девочки, тем учащеннее бились сердца узников.

— Что тебе снилось сегодня, Маёк? — спрашивали девочку каждое утро.

— Черная кошка, — охотно отвечала та. — Она мне лизала руку, вот так, вот так… — И девочка изумленно покачивала головкой, словно бог знает какое событие произошло в ее жизни.

И хотя девчурке каждую ночь снилась все та же черная кошка, которая лизала ей руку, заключенные расспрашивали об этом сне у тех, кто был поближе, и этот немудреный детский сон передавался из камеры в камеру, а самые выдающиеся тюремные вещуны старались объяснить, что означало это ребячье сновиденье.

А тем временем полицай-привратник бежал на стук к тюремным воротам, узники предостерегающе закричали:

— Маёк! Кровавый Охотник!..

Словно дикий утенок, испуганный появлением хищного ястреба, девочка в один миг спряталась в укрытие, известное только ей одной.

Узники облегченно вздохнули: смертельная пуля сегодня опять не задела Майка.

Шли дни. Они были полны рискованной игры пятилетней девочки с Кровавым Охотником.

Узники больше всего боялись, чтобы крошка Маёк не попалась на глаза людоеду, спешили предупредить о приближении палача, и она вовремя незаметно исчезала в своем убежище.

Чем дальше, тем более бурно, тем жарче становились разговоры между узниками в камере. Узники протестовали. Они не могли сидеть тихо, покорно. Кровавый Охотник не успевал переступить порог камеры, как его уже встречали проклятиями, жгли ненавистными взглядами, предупреждали:

— Ты еще ответишь за наши муки, палач!

В это утро, как и в предыдущие, Маёк прыгала по двору. Жалко было смотреть на это худенькое, костлявое существо, на личике которого светились большие голодные глаза. И откуда только сила бралась в ее маленьком тельце, столько энергии находилось на то, чтобы все время прыгать и напевать:

Мы поедем в Москву, в Москву…

По двору проходил Держиморда. Он остановился и минуту с тупым удивлением смотрел на ребенка. Затем проскрипел лукаво:

— Рано пташечка запела, кабы кошечка не съела… Узники побледнели от этих слов.

— Не смей, не смей, Держиморда! — застонали в камерах.

Вскоре послышался грохот в тюремные ворота. Перед самым приходом Кровавого Охотника проворный Маёк нырнула в свое подземелье. Все облегченно вздохнули: быть может, и на этот раз девочка избежала встречи со смертью.

Над тюрьмой повисла гнетущая тишина, та самая тишина, которая всегда предвещала прощальный крик и сухой выстрел. Было даже слышно, как где-то в необозримой небесной вышине победно возвещали о своем возвращении летящие журавли.

И вдруг душераздирающий, полный смертельного ужаса вопль:

— Дядя! Дядечка! Не стреляйте!

Сердца у всех забились от отчаяния и безнадежности. Обида, злоба и гнев сдавили горло каждому. Люди бросились к окнам и, ухватившись за ржавые переплетения решеток, в один голос требовали:

— Не смей!! Не смей, изверг! Отпусти девочку!..

Не услышал! Не услышал умоляющих просьб ребенка, не обратил внимания на гнев узников. Нажал на спуск парабеллума.

— Не стреля… — раздалось на самой высокой ноте и оборвалось выстрелом.

А тюрьма бушевала. Чем-то тяжелым изо всех сил колотили по решетке. Охрана стала стрелять по окнам, кое-кто упал на пол, обливаясь кровью, но уже ничто не могло утихомирить разбушевавшихся обреченных. Заключенные разбирали в камерах пол и кирпичные печи. Из окон на головы перетрусивших полицаев полетели камни, проклятья.

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами… —

начал кто-то давнюю, но не забытую песню. Она словно огонь перекинулась из одной камеры в соседнюю, а оттуда еще дальше — вниз, вверх, туда, где сидели живые и полуживые люди; туда, где еще бились непокорные, преисполненные ненависти сердца. Через несколько минут песня, топот ног, звон выбитых стекол, удары кирпича о камни сотрясали всю тюрьму.

Внизу, из коридора в коридор, забегала охрана, забренчал тюремный телефон. Кровавый Охотник и Держиморда хотели навести порядок, но чуть только открыли одну из камер, как в ненавистного старшину полетели камни, и разъяренные заключенные бросились в широкий коридор навстречу выстрелам, смяли тюремщиков. Толпа изможденных людей, с полными злобой глазами, набросилась на Держиморду и Кровавого Охотника, повалила на землю. Били кто чем мог, что у кого было в руках; били даже тогда, когда тюрьму окружили эсэсовцы, когда они ворвались в тюремные коридоры, стали хватать узников, выволакивать их во двор, вталкивать в большие крытые машины — «черные вороны».

Но тюрьма все не успокаивалась.

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами… —

все тише и тише доносилось из полуопустевших камер.

И только в полночь тюрьма умолкла.

Утро вступило на тюремный двор, тихо, крадучись на кошачьих лапках. Даже ветер не проказничал здесь, как в прежние дни, будто не желал замести следов маленькой певуньи-девочки.

А за тюремными стенами по земле уже шагала настоящая весна, в небе тянулись бесконечные караваны крикливых журавлей.

1959

Такая уж у нее доля

Он вступил в тот счастливый возраст, когда золотое детство осталось позади и каждому серьезному и солидному человеку уже стоит подумать о женитьбе, о том, чтобы собственной семьей обзавестись.

Тем более что парубок он был красавец, и вряд ли нашлась бы такая дивчина, которая бы отвернулась от вдумчивого взгляда его черных глаз, не засмотрелась на бархатные, изогнутые дугою брови.

Но времечко стояло такое, что было не до любви, не до ухаживаний. А о женитьбе вообще нечего было думать. К тому же у нашего парубка не имелось ни хаты, ни полхаты, ни вообще какого бы то ни было пристанища. Вся его собственность состояла из звонкой белорусской фамилии — Дзелендзик — да густой, как мурава, украинской шевелюры. Правда, имелось кое-что и еще у Дзелендзика, но он не считал это своим добром. Сапоги на нем были трофейные, штаны тоже, рубаху он выпросил в каком-то селе у сердобольной бабуси, сын которой, бог знает, вернется ли с фронта; полинялую фетровую шляпу подобрал тоже где-то случайно. Кто знает, каким чудом попал к нему и гуцульский кептар[6] на котором давно уже вытерлась замысловатая вязь вышивки. Одежину эту он, очевидно, очень любил, потому как не снимал ее ни зимою, ни летом. Да и то сказать: снимешь, положишь, а возьмешь ли потом? Поэтому Дзелендзик знал: всегда себя спокойнее чувствуешь, если вещь на тебе.

Он бы и вовсе походил на гуцула, если бы на груди не висел автомат, а слева на боку кобура трофейного пистолета. Справа Делендзик таскал большую брезентовую торбу, вмещавшую немало всяческой всячины. Все это, однако, тоже Дзелендзику не принадлежало, да и никакой ценности для человека не представляло. В торбе хранились разного рода запалы к минам, острогубцы, молоток, зубило, саперная лопата, бикфордов шнур, мотки проволоки различных сечений, отвертка и еще много такого, что всегда пригодится не кому-нибудь, а именно партизану-минеру.

А среди партизанских минеров Дзелендзик справедливо считался самым лучшим. Он редко когда наведывался в лагерь партизан. Здесь Дзелендзику и его подручным нечего было делать. Они приходили сюда время от времени только на отдых, да еще за взрывчаткой. А также затем, чтобы получить новые задания и доложить о выполнении полученных раньше.

Каждый приход Дзелендзика в лагерь был настоящим праздником для партизанской молодежи. Был он мастером на все руки. Парубок будто жонглировал, если ему приходилось что-нибудь делать. Даже фамилией своей и то он жонглировал.

Когда случалось знакомиться с девчатами, он произносил фамилию звонко, словно колокольчиками позванивал. Тут даже самая мрачная не выдержит, засмеется. Засмеется! Да еще как! Будто в нежноголосые бубенчики зазвонит.

Если же он знакомился с парнями, то, наоборот, произносил не певучее Дзелендзик, а глухо и шероховато: Дэлэндык, еще и ударение делал почему-то на последнем слоге.

А когда прибывал в штаб на доклад к командиру, фамилия его звучала совсем иначе:

— Старший группы Делендик явился!

Теперь ударение приходилось уже на средний слог.

И уж настоящим виртуозом балагурства проявлял себя Дзелендзик, когда в руки к нему попадала гитара, гармоника, а то и баян. У нас в отряде водились и такие инструменты. Самым драгоценным, конечно, был баян. Его девчата-санитарки берегли как зеницу ока и никому, кроме Дзелендзика, ни за что не давали. Потому как все знали — только он один мог заставить сей инструмент извергнуть целый каскад таких звуков, что будь ты даже калекой, даже хворым, даже чуть ли не при смерти, все равно не выдержишь — хлопнешь шапкой оземь и пойдешь вприсядку коленца выделывать, да такие, что аж пыль из-под ног завихрится.

Все знали, что Дзелендзик сразу не возьмет в руки баян. Его надо обязательно упрашивать, а упросить его могли разве только одни девчата.

— Мишко, сыграй, пожалуйста! Сыграй, а? — начинали они умоляюще-нежными голосами.

— Не Мишко, а старший минер товарищ Дзелендзик.

— Ну, товарищ Дзелендзик! Очень вас просим!

— Дзелендзик-то верно Дзелендзик. А все же не мешало б знать, кому он просто Дзелендзик, а кому, быть может, и доля…

И он украдкой бросал при этом взгляд на санитарку Олю, что молчаливо прислонилась к березе, вся белоснежная в своем белом халате и стройная, как березка. Оля не сводила с Дзелендзика глаз, а глаза у нее — лучистые-лучистые, блестящие-блестящие, ласковые-ласковые, нежные-нежные! — так и говорили, так и кричали на весь мир: «Знаю, чья ты доля! Моя, моя, и ничья больше».

Дзелендзик неохотно опускал свои глаза долу. Но и они за это время успевали сказать: «Твоя, твоя, дивчина, доля. И больше ничья на свете». Потом он неторопливо брал в руки баян и разворачивал мехи пышным красным веером. Звонким роем разбрызгивал в притихшем березняке бравшие каждого за душу веселые звуки. Они ударяли в поджилки так, что кровь ускоряла бег.

Все тесней и тесней становился круг молодых партизан возле баяниста. Все жарче и жарче горели глаза парубков, все лукавее поблескивали они из-под ресниц у девчат. И вот уже кто-то не выдержал — передал винтовку соседу, хлопнул в ладоши, будто выстрелил, топнул ногой о землю, подбоченился и пошел вприсядку, так что пыль вихрем завилась, небо над головой закачалось. А тут, глядь, выскочила в круг самая боевая из девчат, завертелась волчком, поддала жару другим. И вот уже пошли в пляс новые пары, всех зовет, затягивает в круг Дзелендзикова музыка. Лес аж стонет от мощного топота каблуков, от воинственных посвистов и выкриков. И совсем забылось о том, что вокруг бушует война, что немцы в любой момент могут нагрянуть сюда, в партизанские владения, что вместо разухабистой дроби и перепевов баяна вдруг скатится сухой треск выстрелов и глухое татаканье пулеметов.

Молодежь танцевала. Те, кто постарше, стояли в стороне, весело, одобрительно улыбались, забыв про свои года. А там кто-то и из усачей-бородачей, изо всех сил ударив шапкой о землю, вышел в круг. С серьезным лицом, преисполненный чувства собственного достоинства перед этими вот зелеными мальчуганами, что подпрыгивают как резиновые и вихляются как бескостные из стороны в сторону.

Только одна Оля, пожалуй, не слышала музыки, не видела тех, кто выбивал дробь стоптанными каблуками. Она не сводила глаз с Дзелендзика. Для нее он был всем: и музыкой, и солнцем, и воздухом, и всем-всем на свете.

В лагере знали об их необыкновенной любви. Еще ни единого слова не было сказано друг другу ни дивчиной, ни хлопцем, еще не было ни одной потаенной встречи. Это знали все точно, ибо в лагере тайн не существовало. Люди видели: любят они друг дружку, а ежели так — то будут сказаны и слова, будут и потаенные встречи, полные нежности и сердечного трепета, будет и счастье. А оно, настоящее, большое человеческое счастье, так им обоим было необходимо, особливо дивчине…

Она была круглой сиротой. Хотя уже и невестилась, хотя и старалась быть взрослой, но так еще часто по-детски рыдала Оля, в долгие партизанские ночи оплакивая своих родных, близких. Только случай сохранил ей жизнь. Она была у подружки, когда в село ворвались каратели. Схватили Олиных родителей — они были врачами сельской больницы — и повесили здесь же, на крыльце, за то, что скрыто лечили партизан. Искали они и дочку, да ее спрятали колхозники, не выдали врагам.

В партизанском отряде девушка расцвела, выросла, нашла новую семью и неожиданно для самой себя влюбилась в непоседливого Дзелендзика. Все, кто об этом знал, одобряли ее выбор — такая дивчина достойна этого хлопца. И не имело никакого значения, что свои чувства пока они выражали одними лишь взглядами.

За первым танцем начался второй, третий. Потом как-то незаметно Дзелендзик с кружащего вихря «Метелицы» перешел на задумчивую мелодию песни. Танцующие, удивленно переглянувшись, разошлись из круга. Видимо, все поняли настроение молодого музыканта, который, положив чубатую голову на мехи баяна, играл тоскливо и грустно.

У каждого нашлось какое-нибудь дело. Один за другим разбрелись те, кто постарше; пошли каждый по своим делам хлопцы; понимающе переглядываясь, разошлись и девчата.

Вскоре лишь молчаливый лес да завороженная Оля слушали песню сердца замечтавшегося Дзелендзика.

А песня летела, неслась по лесу, рвалась в небо, пока не устала, не склонилась к зеленой мураве, разостлалась по земле нежною дымкой, вздохнула и смолкла. Только тогда Дзелендзик поднял голову и встретился глазами с Олей.

Оба вспыхнули, застеснялись, хотели отвести взгляд в сторону, но не могли.

— Это ты, Оля?

Странный вопрос: разве не видно, что это она, Оля, высокая, стройная, как березка, и такая же трепетная? Неужели об этом нужно спрашивать? А что, если дивчина обидится и убежит, да потом еще высмеет перед подругами?

Нет! Не убежит она и не высмеет. Она не отвечает на этот неуместный вопрос, потому что хорошо знает: не об этом хотел спросить Делендзик. Она уверена: он ей скажет совсем другие слова. Скажет. А сейчас этим одним вопросом сказано все. Да, это она, Оля, и никто другой.

Она готова вот так стоять перед ним вечность, смотреть в глаза и молчать. Только бы ничто не помешало этому, не спугнуло, не отвлекло…

А тем временем по лесу:

— Дзелендзик! Эй, Дзелендзик!

И он, будто очнувшись, отводит от нее взгляд в сторону, откуда слышится голос.

— Вот, кажется, уже зовут…

— Да. Зовут.

Она отвечает ему одними губами.

Дзелендзик не откликается на зов. Может, позовут-позовут, да и перестанут?

А голос еще тревожнее:

— Дзелендзик! К командиру!

Он моментально вскакивает на ноги. Срывает с плеча ремень баяна. Делает шаг в сторону стоящей в молчании девушки, передает ей инструмент. И снова встречается с нею глазами:

— Оля!

Она тревожно взметнула кверху густые ресницы.

— Вечером… выйдешь?

Длинные ресницы опустились. На щеках — пионы.

— К большому дубу…

Она стыдливо опускает голову.

— Оля, придешь?

Легкою пташкой отрывается от березы, мчится в лесную чащу, но, отбежав немного, остановилась, обернулась, виноватыми глазами ищет его глаза.

— Придешь?

И она трепетно, счастливо, чуть заметно кивает в знак согласия. Она придет, придет… К дубу, к березе. На край света. Потому что не может не прийти.

— Дзелендзик! К командиру!

— Иду! — будто просыпается Дзелендзик и не идет, бежит на зов.

У штаба — суета. Вооруженные люди бегут по узенькой лесной тропке, куда-то спешат. Дзелендзик видит за густыми стволами деревьев и своих товарищей-минеров с тяжелыми мешками-ранцами за плечами.

Тревога!

Он забыл обо всем. Об Оле. О баяне. О танцах. Он побежал изо всех сил к штабу с одной мыслью: тревога, опасность, а он занят был своим, личным…

— Дзелендзик! Скорей! Догоняй хлопцев! — слышит он голос начальника штаба.

— Слушаюсь! Куда прикажете идти?

— Догоняй хлопцев. Они скажут.

Дзелендзик убыстряет бег, а на сердце горечь: он последний узнает о задании, о котором должен знать первым.

Вскоре, догнав партизан, он пристраивается в хвосте группы, хочет спросить: «Куда идем?» — и не может. Ждет, не скажет ли кто-нибудь. Но не говорят. Видимо, не замечает никто Дзелендзика…

Наконец выходят на небольшую, узенькую полянку, по краям которой разместились конюшни из жердей и невянущих сосновых веток. Запряженные в партизанские тачанки лошади беспокойно бьют о землю копытами.

— По тачанкам! — слышит Дзелендзик команду.

Он подбегает к своим минерам, вспрыгивает на повозку, что уже тронулась с места. Через минуту тачанки с шумом и треском несутся по лесу.

По пути Дзелендзик узнает, что на партизанский лагерь наступают фашисты. Движутся с танками. А танки могут пройти только одной дорогой, и дорогу эту приказано заминировать. Спешно, не теряя ни минуты!

Дзелендзик постепенно успокоился и уже думал только о предстоящей операции, прикидывал в голове, как лучше поставить мины, чтобы не пропустить ни одного немца.

На место они прибыли вовремя. Остановились на опушке. Перед ними — широкое цветущее поле. Далеко-далеко, за песчаным холмом, чуть виднелось село. Оттуда должны прийти враги. По этой же самой дороге, что привела сюда партизан, враги могли пробраться в их лагерь.

Даже не верилось, что на этом тихом и мирном поле могли появиться фашисты. Здесь так было красиво, пустынно. Как знать, возможно, разведчики ошиблись, сделали поспешные выводы? Но командир роты уже приказывает занять оборону. Дзелендзику велено приступить к минированию.

Он моментально отогнал от себя неуверенность, раздумья, забыл про лес и поле, про тишину и летнюю красоту полевых просторов. Стал командовать своими подчиненными уверенно и властно.

Минеры готовили гнезда для мин, собирали мины. Заряжал их Дзелендзик. Заряжал своим собственным способом. Поставленная Дзелендзиком мина обязательно сработает, и уж никто, будь он самим богом, ее не снимет.

Не успели партизаны выкурить по цигарке, как дорога была заминирована. Минеры заняли свои места в обороне. Дзелендзик снова почувствовал себя спокойно, сознание вины перед товарищами рассеялось.

Время тянулось напряженно. Люди чувствовали себя словно к чему-то привязанными: можно и отвязаться, да нет — нельзя. А враги не показывались.

Но вот на высоком песчаном холме разом выросли два силуэта всадников. Они какое-то время постояли на самой его вершине, затем не поскакали, а покатились к лесу. Вот исчезли совсем в низинке, а потом замелькали вновь среди низкорослых сосенок и кустов красной лозы.

— Выйдите кто-нибудь вперед, а то как раз на мины напорются, — приказал командир роты.

Дзелендзик не задумываясь пошел навстречу всадникам.

Они вскоре прискакали на взмыленных, но неутомимых лошадках, остановились возле Дзелендзика.

— В селе немцы! — сообщили они.

— Ну и что ж! — усмехнулся широкой улыбкой Дзелендзик. — Милости просим. Стол накрыт.

Он манерно повел рукой в сторону заминированной дороги. Разведчики углубились в лес, спешились, ослабили у коней подпруги и, разнуздав, пустили пастись в высокую лесную траву. Не мешает им малость подкрепиться. Тяжело поводя мокрыми опавшими боками, лошади бродили между деревьев. К разведчикам подошел командир роты, придирчиво начал расспрашивать про врага. Для Дзелендзика весь их дальнейший разговор уже не представлял интереса. Он знал, что враг идет, что встреча ему приготовлена, так зачем тратить понапрасну время на ненужные разговоры, когда все и так ясно и понятно? Он лег на живот по сосной и напряженно смотрел на песчаный холм. Ему не терпелось увидеть на нем давно знакомые подвижные стальные коробки.

И он их увидел. Сначала на гору взобрался один танк. Он, как и всадники, постоял какую-то долю секунды на вершине и пополз книзу. По сторонам от него появилась еще пара неуклюжих чудовищ. За первой тройкой пошла вторая, третья. Дзелендзик насчитал девять машин. За танками потянулась колонна автомашин с пехотой.

Черт побери! Не мало ли будет шести мин против девяти танков и стольких грузовиков? И хотя мины Дзелендзиком были поставлены на совесть и они запирали дорогу надежно, но все-таки их только шесть… Он вспомнил, что у партизан есть еще и гранаты. Успокоился. Черта с два пройдут!

Танки тем временем выкатились в поле и почему-то в нерешительности остановились. Словно гром грянул с ясного, неба — ослепительно сверкнуло пламя, содрогнулась земля. Дзелендзик машинально скользнул в загодя вырытый окопчик.

Пушки прогремели у самого леса, взметнулись высокие черные фонтаны земли, дико пропели в воздухе осколки. За первым залпом раздался еще и еще… И так без конца, пока Дзелендзик не потерял им счет. Снаряды разрывались в лесу, перед лесом, рядом с минером, позади него, впереди, но он не обращал на них внимания. Ждал — скоро ли танки войдут в узкую горловину лесной дороги, где их поджидают сюрпризы?

Однако немецкие танкисты, будто разгадав, что их там ожидает, не двинулись дальше. Отстреляв, танки тяжело развернулись на поле и стыдливо поползли обратно в село. Впереди них поспешили скрыться из виду автомашины с зелеными фигурками солдат.

В лесу наступила жуткая тишина. Среди искалеченных деревьев плыл синий туман едкого дыма, там и сям зияли глубокие ямы от взрывов снарядов. Партизаны смеялись, торжествуя победу, добытую без единого выстрела. Немцы побоялись сунуться в лес.

Долго бойцы не покидали занятой обороны. Томились. Кляли фашистов. Жалели, что те не пошли на лесную дорогу. А после полудня разведчики донесли: ушли фашисты прочь. Не по зубам оказался им, видно, орешек.

Сидеть дальше в засаде не было надобности.

Из штаба пришел приказ: роту снять, мины взорвать.

Услышав это, Дзелендзик криво усмехнулся:

— Так и взорвать? Ай-ай-ай! Последний тол… в воздух?

У минеров действительно совсем не оставалось взрывчатки. И вполне понятно, что они очень ценили каждтй кусок тола. Каково же было Дзелендзику слышать, что уцелевшие мины надо взорвать его же руками?

Командир роты прищуренными глазами с усмешечкой взглянул на Дзелендзика:

— Так что ж, по-твоему, оставить мины? Пусть свои же на них и напорются?

Эта дорога никогда не пустовала: по ней шли подводы, разведчики, партизанские роты. Поэтому оставлять на ней мины было никак нельзя.

— Зачем же их взрывать? — хмуро буркнул себе под нос Дзелендзик. — Когда можно осторожненько снять. Еще пригодятся…

— Так ведь ты же сам придумал способ так ставить их, чтоб потом ни один черт не смог их снять.

— Сам ставил — сам и сниму.

Командир роты бросил сердитый взгляд на Дзелендзика.

— Приказано взорвать! Понял?

Дзелендзик на это ничего не ответил, только недовольно гмыкнул под нос.

— Выполняйте приказ!

— Есть! — нехотя козырнул минер и направился на опушку.

Партизаны с песнями пошли строем в лагерь. На краю леса остались одни минеры. Долго с нескрываемой завистью смотрели они вслед уходившим подводам.

Позавидовал им и Дзелендзик. Он вспомнил, что сегодня возле старого огромного дуба будет ждать Оля. Вспомнил, и сердце его заныло какой-то доселе незнакомой истомой. Словно чья-то ласковая рука взяла его, легонько сжала и выпускать не хочет. Любил он эту дивчину. Больше всего на свете любил. Думал о ней часто. А когда почувствовал, что и она к нему тянется, — будто заново родился на свет. Все вокруг стало каким-то особенным. Не как прежде всходило и заходило солнце. Какими-то иными, словно ее глаза, выглядели на небе звезды, совершенно по-другому запахли по утрам и вечерам цветы и травы, одному ему понятные ноты слышал он в пении соловья.

Сегодня она будет ждать его возле дуба.

Сколько же ему лет, этому дубу? Сколько же веков простоял он, старый, дожидаясь этого вечера, когда встретятся под его усыхающими уже ветвями Оля и Дзелендзик, встретятся, чтобы уж никогда больше не разлучаться?

Что-то горячее, волнующее подступает к его горлу, распирает грудь, обжигает лицо. Нужно скорее-скорее снять эти мины и поспешить в лагерь. Он не должен заставлять ее ждать, он обязан прийти первым, раньше ее.

Солнце уже совсем опустилось к горизонту, в поле от леса протянулись длинные несуразные тени. Ласковая прохлада освежила пылающее лицо. Дзелендзик снял свой кептарик, положил под сосну, бросил поверх него автомат и мешок с минерскими доспехами, весело глянул на хлопцев:

— Ну что, снимаем или как?..

— Ты что, Дзелендзик? Жить тебе надоело?

— Вот сказал! Жить мне как раз очень и очень необходимо. Но ведь это же тол! Что мы с вами значим без тола?

Хлопцы задумались. А ведь правда — тол для них ценней золота. И все же…

— Нет, Дзелендзик, рисковать не стоит…

Но Дзелендзик уже решительным шагом идет на минное поле. Хлопцы молчат. Они знают: его никто не остановит, не переубедит. Он скорее взлетит в воздух, нежели допустит, чтобы понапрасну взорвались вот эти мины.

Не мигая, наблюдают товарищи за Дзелендзиком. Кажется, что он похаживает не у разинутой пасти прожорливой смерти, а просто так прогуливается, увлекшись какой-то мелочью, детской игрой. Копается не спеша в земле, внимательно присматривается к чему-то, осторожно берет в руки. Минута — и рядом с ним стоит небольшой ящичек, склеенный из свежесодранной бересты, запачканный желтым песком. Минеры облегченно вздыхают. Уф-ф! Есть одна. Пронесло. А впереди — целых пять таких же… Эх, Дзелендзик, Дзелендзик, брось ты к чертям эту игру со смертью! Не слышит. Снова склонился к земле, опять колдует…

И вот уже вторая, третья, четвертая мины лежат возле минера. Вот и пятую вынул из земли осторожно, победно взглянул на хлопцев, блеснул белоснежными зубами. Наклонился над шестой…

— Вот черт! Ну и Дзелендзик! Он точно знает какой-то секрет. Сам снимает, а сунься кто-нибудь другой…

— Да помолчи ты!..

Дзелендзик долго рассматривал что-то, одному ему видимое, пока решился прикоснуться рукой.

И вдруг… содрогнулась земля, кверху взметнулся черный столб земли, золотистый всплеск пламени. Что-то темное бесформенным кулем шлепнулось о землю. Хлопцы невольно закрыли ладонями полные ужаса глаза…

…В тот вечер в лагере было тихо, печально. Партизаны справляли траур по Дзелендзику. Не слыхать было смеха, громкого разговора. Избегали смотреть друг другу в глаза.

Девчата не спускали с глаз Олю. Она ходила по лагерю бледная, точно что-то искала и никак не могла найти. Наконец забрела на зеленую лужайку, остановилась под старым засыхающим дубом, прижалась щекой к его шершавой коре. Неслышной походкой, будто лесные русалки, одна за другой приблизились к дубу девушки-партизанки. Сели в кружок. Молчали. Глядели в землю.

А над лесом плыла полная луна, выплескивалось из берегов бездонное небо, таинственно перешептывались между собой звезды.

И девчата, как все девчата, не выдержали. Одна из них тихо-тихо, чуть слышно начала:

Така її доля… О, боже мiй милий.

За що ти карашь її, сироту?

И понеслась та печальная, полная людской тоски и скорби песня над лесом, поднялась к луне, к звездам, поплыла по бескрайнему небу. Ей вслед смотрела широко раскрытыми, немигающими глазами Оля.

И было в глубине этих глаз столько безысходной печали, невыплаканного горя, что если бы они вылились наружу, то затопили бы и эту зеленую поляну, и этот молодой березняк, и этот лес, и поле, и всю-всю неисходимую огромную землю.

1959

Побег

Вам приходилось когда-нибудь в конце марта или начале апреля тащиться по раскисшему полю или дороге, когда разве что с помощью рук можно вытащить из грязи сапоги, а чтоб свернуть на обочину — и думать нечего, утонешь вместе с сапогами? Бывает ранней весной такая пора — на поле весь снег растает, зальет водой каждую впадинку, расквасит землю — хоть из дому не выходи. Не выходи… А если у тебя и дома-то нет, если ты все время в скитаниях, в разведке, мотаешься с места на место, петляешь как заяц и все-таки не успеваешь, все время тебя с нетерпением ждут, каждую минуту могут сцапать…

Был я тогда в партизанском отряде разведчиком, перелетною птицей, человеком-невидимкой, задачей которого было — нынче здесь, завтра там — пробраться в такие места, куда и муха не залетит. Трудное и опасное дело быть разведчиком, но кто однажды его испытал, того калачом не заманишь на тихую жизнь. Тем более что вести разведку летом или зимой — одно удовольствие, а таких гнилых дней, как вот этот, и осенью и весной не так уж и много. Не так много… Но все же достаточно, чтобы тебя десять раз на день схватить и повесить.

В то утро я возвращался из дальнего странствия. У меня в голове было спрятано столько ценных сведений, что, дознайся фашисты, они б не посмотрели, что поле превратилось в трясину, а по дорогам не пройти, — целую бы дивизию выслали, чтобы преградить мне путь. Но, к счастью, мною никто не интересовался: одинокий путник, небритый, худущий, ничем не отличался от тех, что в ту осень, зиму, да и весну нередко брели по глухим дорогам. К тому же в кармане у меня на случай нежелательной встречи имелась довольно убедительная бумажка, которой я, правда, пока что ни разу не пользовался, но возлагал на нее большие надежды.

Поле холодно мерцало бесчисленным множеством синих озерков, лоснилось маслянистым черноземом, щурилось далью, ждало тепла и солнца. Дорога полнилась рыжей водою, — видать, мало кто проезжал по ней в эти дни. Вокруг ни души; это радует и печалит. Хорошо, когда людей не видно: друга не встретишь, но и на врага не напорешься. Если же ты идешь один-одинешенек и вдруг тебе повстречается какая-нибудь погань — будь уверен, так не пройдет, обязательно прицепится. А у меня ни винтовки, ни даже пистолетишка ломаного. Одна-единственная бумажонка в кармане.

Уже второй день меня ждут не дождутся в отряде. Еще вчера я должен был вернуться, а вышло так, что и сегодня шлепаю по грязи голодный, измученный, злой как черт и обессилевший, как весенний снег. Сердито вырываю из грязи сапоги и про себя гадаю: попаду в штаб к рассвету или не попаду?

Дороге словно конца не видать. Позади мерещится село — я его обошел на рассвете. Впереди, за горой, торчат какие-то кустики. Там, знаю, в долине, тоже село, на рубеже партизанского края. Фрицы и полицаи редко в него наведываются. Скорей бы туда добраться, а там уж рукою подать до деснянских лугов. За лугами Десна, а за Десну только пусти партизана, там ему сам черт нипочем.

Рассуждаю так в мыслях, тешу себя предстоящей встречей с товарищами. Редко я их вижу — все в походах да в походах, иногда вдвоем, втроем, а чаще в одиночку хожу. А то бывает и так: уйдешь с товарищем, а возвращаешься сиротой, несешь в отряд печальную весть: не ждите, не дожидайтесь…

Из-за косогора высовывается конская голова, за ней и сама лошадь, огромная, длинноногая, рядом с которой изо всех сил напрягается пристяжная, помогая тащить деревянную телегу на тяжелых колесах. Невольно останавливаюсь, оторопев от неожиданной встречи. Просто глазам своим не верю, протираю их кулаком — уж не чудится ли от бессонницы? Но нет — подвода, словно чудовищный жук, уже всползла на косогор, уже видать, как лениво, тяжело вытаскивает из грязи свои крутые копыта коренная, как пошатывается от напряжения пристяжной, круглый как мышь, сивый меринок. На передке сидит кто-то, закутавшись в керею[7] не разберешь — мужчина или женщина. Седок, видимо ко всему безразличный, держит в руке кнут, но даже не собирается им помахивать.

Встреча в поле с одиночкой-проезжим, будь то мужик или баба, не представляет серьезной угрозы. Больше того, даже полезно встретить человека возле села — его можно расспросить, что там да как, тихо ли, не принесла ли нечистая сила непрошеных гостей. Я иду навстречу, хотя с удовольствием свернул бы в поле, чтобы ни с кем не встречаться на этой дороге. Но свернуть в поле никак невозможно — все равно далеко не уйдешь, увязнешь в липкой грязи.

Сближаемся медленно, но уверенно. Уже слыхать, как тяжело сопят взопревшие лошади, видны их взмыленные бока и унылые морды, в нос ударяет острый запах конского пота, на округлом, безбровом, безусом лице дядьки застыло любопытство или даже удивление. Встречный, видно, человек не опасный, и я успокаиваюсь. Предусмотрительно отступаю с дороги, жду, пока он приблизится, в мыслях готовлюсь к предстоящему разговору…

Незнакомец не сводит с меня глаз, глядит как-то укоризненно, будто бы недовольный тем, что я встретился на его пути. Видимо, он из тех людей, которые, проходя мимо, даже «здравствуй» не скажут. Зато я сам никогда не упущу случая поговорить с человеком— такова участь разведчика, острым словцом, смешком да шуткой лучше всего вызвать к себе расположение, а дружески выкуренная цигарка быстрее всего сближает людей даже самых несхожих характеров.

— Что за нужда выгнала вас, добрый человек, в такую дорогу? — спрашиваю его, прежде чем поздороваться, надеясь вызвать сочувствие и к своему путешествию.

Но дядька, словно глухой, горбится на высокой вязанке сена, неприязненно косится в мою сторону, как бы предупреждает: «Проходи, проходи, дурак, не приставай с расспросами…»

Чувствую на себе дыхание разгоряченных конских ноздрей, вижу спутанные гривы и только теперь, когда подвода поравнялась со мной, приветливо здороваюсь с встречным. Сразу мелькает мысль: зря завел разговор, надо было кивнуть головой и пройти мимо… Но поздно: из-за охапки сена высунулась заспанная рожа полицая, за ней подняла свою змеиную головку вся изъеденная крапинками ржавчины винтовка. Лошади остановились, хотя приказания на это им не было. А на меня уже смотрели два ствола и два сочувственных глаза возницы.

— Кто такой? Документы! — слышу безапелляционное и грозное.

Вот и настал час испробовать силу бумажки, которую я давно уже таскаю в кармане. Не спеша отстегиваю полу своего зипуна, а сам пристально рассматриваю тех, что сидят на телеге. Видать, ничего себе псы повстречались мне на дороге. Смотрят волками, пальцы на спусковых крючках, чуть шаг ступишь— сразу уложат, мерзавцы, ни у одного рука не дрогнет.

— Далеко ли, люди добрые, до села плестись? — спрашиваю я с безразличием.

Молчат. Ждут, пока достану свою бумагу.

Наконец нащупываю ее возле самого тела, теплую, беззащитную, словно голенького птенчика, и вытаскиваю на свет белый. Даже не смотрю на нее, знаю: она одна у меня за душой, знаю и то, что в ней написано.

Полицаи читают ее, читают внимательно, долго, по очереди, молча. У меня легче становится на душе. Значит, немецкая печать с синим орлом, похожим черт знает на кого, и слова, напечатанные готическим шрифтом, действуют на эти продажные души. Хорошо я все же сделал, что взял с собой бумажку. С нею шел из «кошары» домой один товарищ, но по дороге раздумал и завернул вместо дома в наш партизанский край.

Налюбовавшись моим документом, один из полицаев как-то подозрительно гмыкнул, свернул бумажку и сунул ее к себе в карман.

— Э, э, господин хороший, куда же вы мой аттестат кладете? — неподдельно возмущаюсь я. — Ведь я без него что птица без крыльев.

— Садись на телегу!

Этот приказ, словно гром среди ясного неба, парализовал мою волю. Я не мог двинуться с места.

— Ну, живо! — крикнул с нетерпением полицай.

Что-то сдавило мне горло, ноги отнялись — не могу сделать шага ни к телеге, ни от телеги. И тут мне на помощь пришел дядька-возница.

— Да что вы, хлопцы, они и так еле тащатся, — ткнул он кнутовищем в сторону лошадей, которые, казалось, к нашему разговору тоже прислушивались и ждали, чем все закончится.

— Без разговоров! — гаркнул полицай на дядьку. И мне: —А ну, давай на телегу!

Я пробовал возмущаться, доказывать, даже угрожать полицаям, что немцы, мол, не погладят их по головке за такое беззаконие и неуважение к ихней печати. Но в ответ слышал одно:

— Лезай на телегу, ежели хочешь, чтобы мозги были целы!

Нечего делать, сел я на телегу, бросил с угрозой:

— Ну погодите, вам за это не поздоровится! Я пожалуюсь… я докажу…

Молчат, собаки, только самогонным перегаром дышат. Даже затошнило от его противного запаха, голова закружилась.

Едем долго. Только слышно шлепанье конских копыт по грязи, скрип давно не мазанных колес да надоедливое сопенье полицаев. Наконец обессилевшие лошади останавливаются. Я торжествую — вдруг они больше не тронутся с места? Но моя надежда оказалась напрасной, — отдохнув, лошади снова зашлепали по грязи. В отчаянии начинаю снова:

— Хлопцы, а хлопцы… Ну как вам не стыдно? Не валяйте дурака! Вон мне до дома рукою подать, а вы тащите черт знает куда. Отпустите, довольно шутить…

Будто не к ним, гадам, это относится.

— Отдайте документ… А то вот, ей-богу, спрыгну и уйду без него, вот честное слово.

— Прыгай, ежели пули захотелось…

Это было сказано таким тоном, что стало ясно: спрыгни — сразу всадят пулю в затылок.

Только перед вечером добрались мы до села Ч.

Полицейский участок посреди села, в бывшем помещении сельсовета. Привели меня туда и без допроса, без разбора — в кутузку. Не успел опомниться, как угодил за решетку. Сам себе не верил, что попал в такой переплет, только в затылке почесал. Да, подождут теперь разведчика в отряде…

Немного погодя все же опомнился и начал рассматривать, где нахожусь. И вскоре убедился, что выбраться отсюда не так-то просто.

Когда-то в этой комнате, по всему видно, находилась сберкасса, так как единственное маленькое окошко было заделано ржавой решеткой, массивная дверь обита железным листом, в ней прорезано узкое окошко. Через него, очевидно, принимались и выдавались деньги.

Ошеломленный, я простоял несколько минут у железной двери. Затем, придя в себя, стал изо всей силы колотить по ней кулаком.

Долго никто не отзывался. Наконец загремел засов.

— Чего стучишь? — уставился на меня сердитый взгляд. — В рожу захотел?

— Какое вы имеете право… Ведите меня к старшему!..

— Сиди, ежели посадили, — сухо посоветовал полицай, захлопывая окошко.

— У меня документы… У меня пропуск!..

Все жалобы и протесты напрасны. Увидев, что правды здесь не добьешься, я, как затравленный зверь, осмотрелся вокруг. И только когда ко мне обратился сочувственный голос, я понял, что не один сижу в этой проклятой клетке.

— Да ты успокойся, садись в компанию.

— Некогда мне сидеть, — отвечаю с сердцем, будто и в самом деле имею право сердиться и это может что-то изменить в моем положении.

Мои друзья по несчастью — а их четверо — только переглянулись. И я тут же сообразил, что им стоило бы посмеяться над моими словами, но, видимо, им не до смеха. Сажусь рядом с ними и начинаю жаловаться на полицаев, которые незаконно, вопреки написанному в моем пропуске, посадили меня в эту конуру.

— Отменены все эти пропуска, — пояснил один из моих соседей.

— Как отменены? — изумился я.

— Со вчерашнего дня. Позавчера еще по ним пропускали, а вчерась — баста. Ты им пропуск, а они тебя в каталажку. У нас такие же пропуска. Вот уж другой день сидим…

Двое из тех, что находились со мной в этой полутемной зарешеченной комнате, оказывается, так же как и я, шли с пропусками в свои селения. Я присматриваюсь к ним повнимательнее: кто знает, может, и у них был такой же дом, как у меня? Двух других арестовали в селе.

— Активистами нас признали. А какие мы активисты?

И в самом деле, заросшие по самые уши серой щетиной, эти двое походили более на дряхлых стариков, нежели на активистов.

— Ты, Стратон, положим, не говори. В комнезаме ведь был, да еще председателем. А вот за что меня упекли — ума не приложу.

У Стратона гневом сверкнули глаза.

— Скоро забыл, Иван, быстро у тебя из головы вылетело, как в магазине шило-мыло отпускал.

— Не я б торговал, так кто-нибудь другой…

— А кроме того, кое-что и еще было… Запамятовал?

— А ну, тише вы, самоеды, — набросился на них еще один из заключенных. — Пусть вон человек лучше расскажет: где бывал, что видал, что на белом свете творится…

Я не ощущал ни малейшего желания пускаться в россказни, поэтому, сообщив наскоро про распутицу и грязь, я принялся сам расспрашивать: зачем нас сюда посадили и что дальше с нами будут делать?

— Так что пули не миновать, ребятки, — вздохнув, предсказал Стратон. И тут же принялся философствовать: — Оно конешно, охоты особой нет, значит, но, как говорится, чему быть, того не миновать. Оно хотя б дети, как говорится, малость оперились, а то ведь совсем еще птенчики желторотые, только рты разевают да есть требуют. Чтоб оно в огне сгорело, это горе-злосчастие!

Шли слухи, что фашисты хватали всех подозрительных и гнали по этапу в Чернигов, в тюрьму. А оттуда пока еще никто не возвращался. Люди слыхали, что еженощно за городом стрекотали пулеметы и автоматы. И стрекотали не зря — возили туда в черных закрытых машинах обитателей мрачной, молчаливой тюрьмы…

Я совсем опешил от этих известий. Сам слышал обо всем от людей, но ведь я же разведчик! Все эти рассказы до меня, как говорится, не доходили. Возмущался, жалел тех, кого казнили, однако представить себе все это, вот как сейчас, не мог. И вот теперь подумал: крышка, не миновать и мне тех рвов за городом, где расстреливали, продырявят и мне голову пулей. Сидел обмякший, растерянный, лихорадочно искал выхода. И ничего придумать не мог.

Во что бы то ни стало нужно бежать. Сегодня не убежишь, завтра будет поздно. Но как бежать, когда дверь охраняет полицай, а окно заделано железной решеткой?

Незаметно в нашу конуру вползли сумерки, а потом непроглядная тьма. За дверью слышались тяжелые шаги, доносились хриплые пьяные голоса, кто-то на кого-то кричал, ругался, чей-то голос срывался на песню, потом слышались слова команды. За нашей дверью в большой комнате, служившей когда-то местом для куренья и сельсоветских совещаний, светился огонь. Из этой комнаты шел коридор. Там, по словам Стратона, размещалась полиция. К нам лишь через щелку в маленьком оконце проникал лучик желтого света. За окном зияла черная бездна ночи, ни единого огонька в селе. Мы сидели молча. Сопели. Почесывались. Вздыхали. Думали. Что еще оставалось делать? Спать? Да разве что вечным сном заснешь в таком состоянии…

Время тянулось медленно. Вот понемногу стихают шумы, смолкают крики в этом сумасшедшем доме. Видно, уже перевалило за полночь.

Неожиданно в большой комнате напротив поднялась тревога, кто-то крикнул во все горло: «Смирно!» Защелкали каблуки, зашаркали подошвы. Потом сразу наступила мертвая тишина. Слышно было, как кто-то, четко отмерив три шага, гаркнул:

— Пане комендант! За ваше отсутствие ничего не случилось. Задержан один неизвестный с лагерным пропуском.

— Взяли под стражу? — слышится пропитой голос.

— Так точно, пане комендант.

— Хорошо. Вольно! Можете отдыхать. Кстати: к завтрему выделить десять стрелков сопровождать арестованных в Чернигов.

— Есть, пане комендант!

У меня перед глазами поплыли желтые круги. Не сразу сообразил, что делать. Когда опомнился, решил во что бы то ни стало поговорить с комендантом, убедить его, что мне вовсе незачем идти в Чернигов, что попал я сюда по ошибке, что меня он обязан немедленно отпустить, не то иначе…

Что «иначе», я не знал, однако порывисто вскочил с места, подбежал к двери, припал к желтой щелке и что есть силы стал барабанить кулаками по окошку. На сей раз оно открылось немедленно. На меня с безразличным видом уставился какой-то тип с лунообразным лицом, неприязненно спросил, что мне нужно.

— Пустите меня к коменданту! Мне надо с ним переговорить.

— Поздно, дорогой. Уже ушел отдыхать.

— Но я должен поговорить… — растерянно бормотал я свое.

— Поздно, говорю.

И захлопнул окошко перед моим носом.

Я снова зашагал из угла в угол. «Бежать, бежать!»— внушал я себе. Понимал — осуществить это никак невозможно — и все-таки убеждал: «Сделай невозможное, но беги! Иначе — конец».

Еще раз ощупал решетку. Ее вделали сюда намертво. Потрогал дверь — железо обожгло руки холодом. Дверь тоже не собиралась меня выпустить. Оставалась надежда на дверное оконце, через которое могла пролезть разве что детская головенка.

Тем временем в полицейском участке наступила полнейшая тишина. Смолкли пьяные голоса, прекратился шум в дальних камерах. Только возле нашей двери мерно шаркали сапоги часового. Это означало, что мы не такие уж маловажные птицы, ежели нас требовалось так бдительно охранять.

Подождав еще немного, я решился. Вкрадчиво постучал в дверь. Часовой подошел, приоткрыл окошко.

— Что тебе, дорогой?

— Закурить бы, братец…

— А выпить тебе, случаем, не захотелось, родненький?

— Не смейся, друг, уши напухли…

Полицай решительным жестом собирался закрыть дверцу окошка. Предчувствуя это, я просунул в отверстие руку.

— Спи, дорогой, завтра накуришься.

Я вызывающе бросил часовому:

— Слушай, брат, не будь таким жлобом. Напялил шинель, нацепил люшню, да и загордился. Я сам такой был… И повязку носил, и револьвер…

Часовой явно заколебался:

— Брось ты!..

— Вот тебе и «брось». Еще четыре дня назад был «паном полицаем», сам вот таких охранял, а теперь ты меня охраняешь. Так что не больно-то гордись да задавайся — все под богом ходим.

— Выдумываешь! — усомнился полицай.

— Какая мне с того польза? Коменданту думал рассказать… Я, брат, знаю такие вещи… Все же дай сперва закурить.

Полицай воровато огляделся, прислушался и только после этого пошире раскрыл окошко. В нашу комнату пробился свет от коптящей висячей лампы. Оглянувшись, я заметил настороженно-неприязненные взгляды моих товарищей. Однако их мнение о моей персоне меня беспокоило меньше всего. Дрожащими руками скручивал я толстенную цигарку, а сам лихорадочно думал, чем увлечь этого олуха, топтавшегося в нерешительности перед дверью?

И когда я уже аппетитно затянулся едким дымом, заинтригованный моей историей полицай спросил:

— Так как же ты, дорогуша, из полиции попал к нам на исповедь?

— Бывает, братец, всяко бывает…

И я начал, на удивление самому себе, разводить такую историю, в которую принуждал себя поверить, а потому излагал ее с такими подробностями, с такой задушевностью, будто все это было именно так и не иначе.

— Попал я, понимаешь ли, в окружение и сразу же сдался немецким войскам, потому как, сам понимаешь, из семьи я зажиточной, старшего брата даже раскулачили, а отцу, правда, ничего — пьяница он у нас стал горький, ну и спустил волов и коней со двора. Мать все время ругала его, а оно, вишь, на пользу пошло человеку.

— Это так… — попыхивал цигаркою полицай.

— Посадили было меня в кошару, а тут, к счастью, дядька один подвернулся, староста, значит. «Кто, хлопцы, ко мне в полицию пойдет?» — подкатывается к нашему брату. Ну, знаешь, мало охочих на такое дело: побаиваются, значит, что Красная Армия вернется. А мне что? Я, собственно, такого момента только и ждал. Что я, с Советами детей крестил, что ли? Пошел я к этому старосте. Ну еще, правда, с десяток набралось таких же, как я. Он нас прямо и прикатил в полицейский стан.

— Так, так… подвезло, значит? — явно теплеют глаза полицая.

— Подвезло, — говорю, — да не совсем.

Часовой даже рожу в окошко выставил, любопытен, видать, до разных историй.

Подметив это, я уже не тороплюсь с рассказом, а он просто от нетерпенья сгорает. Охота ему знать, что же со мной дальше приключилось.

А мне того и нужно. Треплюсь дальше:

— Староста оказался компанейским дядькой, а меня полюбил, как сына. Куда ни едет, куда ни идет — на крестины ли, так просто самогон пить, — обязательно меня с собой тащит…

— М-с, — облизывается часовой. — Не тяжела работка.

— Что ж… — соглашаюсь и я, — а жить можно было. Да вот…

В коридоре послышался стук. Часовой недовольно насупил брови, прикрыл оконце, зашагал прочь от двери. Мне сквозь щелку видно каждое его движение. Заглянув в коридор, что вел в комнату полицаев, он некоторое время прислушивался, затем плотно притворил дверь и поспешил снова к моему оконцу. Раскрыв его настежь, просунул кусок немецкой газеты, запустил три пальца в цветастый кисет.

— Ну и что же дальше, дорогуша?

— Была у старосты сестра…

Произнеся это, я сокрушенно вздохнул. Мой расчет оказался безошибочным. Полицай даже цигарку слюнить перестал, глаза его заблестели каким-то особенным любопытством, он весь превратился в слух и внимание.

— Ну, ну!..

— Пристарковатая, губастая, ну, одним словом, девица, на которой разве что черт с охотой женился бы. Ей бы давно пора дочек под венец собирать, а она еще сама в девках ходит.

Полицай весело замотал головою, глухо хихикнул:

— Есть, есть такие красотки. Что верно, то верно. Ну и что же дальше?

— Да что дальше, — вздохнул я. — Надумал староста сделать меня своим зятем. Чуть только зальет, так и пошел и пошел: «Яков, бери мою сестричку! Она хоть и рябовата, но ты подумай, какой у тебя родственничек будет!» При этом бил себя в грудь так, что она у него гудела, будто двадцатипудовый колокол. Сперва пьяный приставал, а потом и тверезый: «Бери, мол, да бери Федорку. Начальником полиции, говорит, поставлю».

Мне и хотелось начальником стать, да и самого старосту я уважал, но как только гляну, бывало, на Федорку… Ну, вот хоть верь, хоть не верь — аж затошнит…

— Да, это так, это так, — охотно соглашается мой слушатель.

— Сперва все отшучивался, все на войну сваливал: негоже, мол, свадьбу справлять, покудова пушки не смолкли. Однако с каждым днем становилось все хуже. А однажды позвал меня староста, поставил передо мной бутыль самогона и ультиматум: «Одно из двух, Яков, или женись на Федорке, или обратно в кошару засажу. Да так засажу, что обратно уже не выберешься».

— Ого как! — посочувствовал полицай.

— Думал я, думал, да и решил: лучше уж стать мужем рябой, чем обратно в эту вонючую кошару попасть. «Ладно, говорю, я со всем моим удовольствием». Староста повеселел, правда, попенял: «Так чего же тогда кабызился-то?» — «Да не верил, — отвечаю, — в свое счастье. Думал, шутите вы».

Дипломатично умолкаю. Вижу, что полицая прямо распирает от любопытства.

— Ну, ну и что же? Женился?

— Выпили магарыч, значит, справили нечто похожее на заручины. Откуда и гости сразу набрались, «горько» кричат. Пришлось целоваться с Федоркой, чтоб ее черт побрал, кланяться на все стороны. Сам целую, кланяюсь, а на уме свое: «Боже, дай мне силы и разума, чтобы выпутаться из всей этой катавасии».

Слушатель тихонько хихикает, сочувствует:

— Вот влип, братец мой, так влип!..

— Лег я спать после заручин — не спится, сна ни в одном глазу. Самогона чуть не с ведро выпил, и не взяло, лежу тверезый, что бубен. «Нет, думаю, тикать к чертовой бабушке надо, домой пробираться». Я, знаешь ли, недалеко отсюда, из Сумской области, как говорится, рукой подать. А кроме того, что я — в своем селе полицаем не стану? Да меня там с руками с ногами возьмут.

— А чего же… На нашего брата теперь спрос, — соглашается полицай.

— Так вот. Собрался тихонечко, винтовку и казенную шинель оставил, старосте написал, чтобы не беспокоился, так как я, мол, домой за родительским благословением отправился. Что, мол, не смею стать под венец, не имея на то родительского согласия… Да и взял курс на Сумы.

— Дела!.. — качает головой собеседник. — Ну, а дальше?

— А что дальше? Шел, шел, а тут ваши орлы встретили, не расспросили, не разобрались, на телегу посадили да и приперли сюда, к тебе вот на исповедь.

— Дела, — уже с другой интонацией в голосе тянет полицай. В ней я читаю: хоть и сочувствую, мол, тебе, но помочь бессилен.

А я тем временем прикидываю: просить, чтобы выпустил, или не просить? И решил — лучше не просить, а то сразу же догадается, для чего сказывалась эта сказка.

— Дела… — снова вертит головой полицай, видимо наткнувшись на неразрешимый вопрос. Но сразу же веселеет и бодрым голосом утешает: — Ничего, братуха, разберутся! Завтра отправим в Чернигов, там расскажешь, пошлют запрос в твои Сумы, родич твой, ежели он такая большая птица, приедет, ну и отпустят…

Вспомнив о чем-то, он прямо задыхается от беззвучного смеха.

— Вот история так история!.. Подождет же теперь твоя Федорка родительского благословеньица.

— Пускай ждет…

Мы снова скрутили по толстой цигарке. Я напряженно думаю: что же делать?

— Знаешь, друг, неохота мне за здорово живешь грязь месить. Не с руки оно мне, в твой Чернигов…

Полицай глубоко затягивается, скребет в затылке.

— Замолвил бы ты, друг, за меня перед комендантом словечко, а?

Часовой морщится:

— Да оно, видишь ли… Замолвить-то можно… Да сам я, знаешь, из тех… Все по тюрьмам сидел и вообще… Да и все равно ничего из этого не выйдет. Наш комендант не любит выпускать. «Не компетентный» — и все.

У меня даже во рту пересохло от волнения. «Не миновать, значит, мне пули».

В углу, напротив нашей камеры, возле двери, я еще раньше заприметил большой потемневший алюминиевый бак с желтой литровой кружкой. Такие бачки стояли в школах и сельсоветах. Сейчас эта посудина снова попалась мне на глаза, и мне нестерпимо захотелось промочить горло, погасить огонь, от которого жгло в груди.

— Ну что ж, — говорю, — придется, видно, побывать и в Чернигове. Пойдем, как слепой говорил, посмотрим. Тогда дай, друг, на сон грядущий хоть водички глотнуть. Время уже позднее.

Полицай послушно направился в угол, взялся за кружку. За нею змеей потянулась ржавая цепочка. Мне припомнились существовавшие когда-то сельсоветовские порядки: привязанная на цепочке кружка, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не стянул…

Подергав за цепочку, полицай гмыкнул, повертел головой, затем пошел к двери, ведущей в коридор, прислушался и только после всего этого подошел к окошку. Осторожно шморгнул засовом, и не успел я опомниться, как дверь предо мной отворилась.

— Иди пей, — велел он мне шепотом, — да только поскорей.

Дверь полицай снова запер на засов. А я, сам не знаю почему, не пошел а на цыпочках побежал к бачку. Сердце тревожно и радостно билось, мысль работала напряженно. Я понимал: сама судьба посылает мне счастье, в другой раз такого случая не будет. Украдкой осматриваю окна, двери. Об окнах и думать нечего: они маленькие, с двойными рамами. Причем внутренние рамы поставлены так, что их не вынесешь на плечах, нужно вырывать внутрь помещения. Попробуй вырви, когда позади тебя полицай с винтовкой… Тяжелые почерневшие двери закрыты на крюк. Пока крюк подымешь, пока щеколду откроешь, а там еще тамбур, еще дверь. Поди-ка все это раствори — полицай успеет всю обойму в затылок всадить…

Склоняюсь над бачком, начинаю цедить воду. Она бежит то-о-оненькой струйкой, чуть-чуть, будто ее в бачке почти нет. Но я этому рад. Пока вода бежит, я прихожу в себя, ищу решения. «Во что бы то ни стало нужно бежать. Но как?»

Минут десять цедилась вода, мне уже и пить расхотелось, не до воды… Полицай молча стоял позади — я чувствовал его дыхание — и не сводил с меня глаз. Наконец кружка наполнилась, и я начал, смакуя, пить. Вода, вонючая и теплая, совсем не шла в горло, но я пил, делая вид, что пью с наслаждением и никак не могу напиться.

— Пей на здоровье, — пожелал мне полицай и поинтересовался: — Видать, солененького где-то хватил, братец?

Я с трудом выпил полкружки и остановился. Будто раздумывал: пить еще или не пить? А сам пылал как в горячке: «Что делать, что делать?!» Пришлось все-таки кружку поставить на бачок. Бросив полный тоски взгляд на окно, я зашагал обратно в камеру. Я понимал, что побег невозможен, что придется дожидаться утра…

— Закурим еще разок, — говорю бодро полицаю, — да и на боковую.

— Мне не до боковой, — жалуется тот, но охотно останавливается посреди комнаты, лезет рукою в карман за газетой. Отрывает кусок мне, другой кусок держит в губах для себя. Затем, чтобы было удобнее, вскидывает винтовочный ремень на плечо, достает щепоткой из кисета табак. Не спеша сворачиваем цигарки. Я никак не могу совладать с руками — трясутся, точно в лихорадке.

Вот чиркнула спичка. Полицай дружески дал мне прикурить. Потом склонился к желто-зеленому пламени сам. И тут меня вдруг осенила счастливая мысль. Увидел на плече полицая винтовку — и в тот же миг она очутилась у меня в руках. Я дернул ее с такой силой, что лопнул ремень, а сама винтовка молниеносно поднялась в воздух. Полицай инстинктивно присел — и отшлифованный людскими руками приклад врезался ему прямо в висок. Мой недавний собеседник тихо осел на пол, захрипел и вытянулся во весь рост.

Я подбежал к двери, открыл ее, ступил в коридорчик и тут только вспомнил про тех, кто оставался в камере. Вернулся.

— Хлопцы, бежим! — прошептал я, открывая им дверь.

Они, бледные, дрожащие, были уже на ногах. Видимо, следили за моим поединком через окошко. Как-то несмело переступили порог.

Через минуту я нырнул в непроглядную ночную темень. Перебежал улицу, перемахнул через какой-то тын и распластался на перепаханном огороде. По дороге бежали мои недавние друзья по несчастью.

Возле полиции раздался выстрел. За ним другой… третий… А через несколько минут поднялась такая пальба, что уши позаложило. Но я уже был за селом. За ночь земля немного просохла, и по ночному полю без межей шагалось легко и бодро.

Утром добрался до Десны, а в обед уж предстал перед командиром отряда. Доложил, что положено.

— Почему на два дня задержались?

— Непредвиденные обстоятельства, — оправдывался я, и словом не обмолвившись о минувшем приключении.

— В будущем будьте пунктуальнее, — видимо, для порядка пожурил командир. — А сейчас отдыхайте, вечером снова в поход…

И на прощанье улыбается:

— Такова она, участь разведчика.

1960

В степи умирал Копа

…Он полной грудью вдохнул морозный воздух и только теперь понял: ух, до чего резкий, пахучий!.. Шумно выдохнул раз, другой, минуту раздумывал: завернуть потихоньку обратно или разрядить свой до отказа набитый автомат по зеленым куцым фигуркам, что бродят по колено в снегу и от этого кажутся еще более куцыми?..

Еще вчера в селе было тихо, немцами даже не пахло, а сегодня — налетели, будто воронье.

Он подумал, подумал и нерешительно опустил автомат. Здесь в степном селе, вдали от леса, не стоило подымать шум. Все равно пули не достанут этих куцых, а себя обнаружишь, потянешь за собой хвост в лес к партизанам.

Копа не спеша скручивал цигарку. Ни разу не глянул на пальцы: они давно привыкли к этому занятию — он мог свернуть цигарку и в темноте, и с завязанными глазами. Послюнил бумагу, а сам пристально наблюдал за немцами, так внезапно заполнившими село.

Щелкнул зажигалкой — ее смастерили партизанские умельцы из гильзы крупнокалиберного пулемета, — прикурил, так ни разу и не глянув на длинное коптящее пламя. Цигарка слабо пыхнула, над головой взвилось облачко дыма. Копа торопливо погасил зажигалку и разогнал махорочный дым, словно боялся, что издали его заметят чужаки.

И только после этого подался в лощинку, где его дожидались настороженно-послушные кони.

Путь к лесу пролегал через хуторок, притулившийся в неглубокой балке. От него рукой подать и до леса. Ну, а там, в лесу, Копу ждут хлопцы. Ждут вестей. Как оно там, в степных селах?

Недобрую весть торопился доставить своим друзьям Копа.

Кони дружно взрывали снежную целину, швыряя в глаза ему снежной пылью. Холодные струйки плыли по разгоряченному лицу партизана, застывали, повисали прозрачными, отливающими синевой каплями на тонких усах.

Мчался к хутору смело, то и дело переводя горячих коней с вольного, беспорядочного бега на твердую рысь. Он знал, что хутор свободен, ведь всего час назад проезжал там, промчался по улице, а хутор спал, ни одна дверь не скрипнула, ни одно окно не мигнуло светом. Ни собаки не отозвались, ни петух не кукарекнул. Мертвым сном спал хутор.

На полном скаку влетел на хуторскую улицу. Уже серело. Копа сразу не уразумел, что хутор ожил, скрипел журавлями колодцев, полнился гомоном, криками.

У крайних хат торчали мужские фигуры, и Копа только тогда сообразил, что попал к самому черту в зубы, когда заметил автоматы у них в руках…

На него не набросились, даже не встревожились, наверное, приняли за своего. А он уже мчался по главной улице, разгоняя кургузые фигурки в зеленом, что предусмотрительно расступались по сторонам, давая ему дорогу. Сам же он высматривал ту боковую улочку, ведшую к лесу, по которой что ни день направлялись в степь партизанские упряжки с грузом, а то и с летучими отрядами на боевое задание…

Но стоило ему, круто развернувшись, направить разгоряченных коней в нужную ему улицу, в хуторе поднялась тревога, раздались одиночные выстрелы.

— Копа! Копа!.. — узнал его кто-то.

Копа был неуловим и бесстрашен. Знали его полицаи, знали и немцы. До войны он был головою[8] в районе, и оккупанты его фамилию перекрестили в должность. Предостерегали друг друга:

— О, Копф! Берегись Копфа!

Сейчас этот Копф, ненавистный, всемогущий Копа, был почти у них в руках. Угодил было, точно зверь в капкан, да успел вихрем выскользнуть тихой хуторской улочкой, уложив из автомата десяток солдат немалолюдной заставы у крайнего хлева и в один миг скрыться за хутором в глубоком овраге, что густо утыкан низкорослым ольшаником.

Овраг спас бы его, не будь он чересчур узким. Спустя какую-нибудь минуту упряжка Копы в диком галопе взлетела на голый гребень и, будто на киноэкране, скакала перед взором гитлеровцев. А они, спохватившись, уже бежали за ним, спешили догнать на подводах.

Копа выпустил из рук вожжи. Кони сами знали дорогу в лес. Он прилег в санях головой в сторону врагов и, держа автомат на прицеле, время от времени огрызался короткими глухими очередями.

Сани визжали и скрипели, их мотало из стороны в сторону, но это не мешало Копе. Он позабыл обо всем. Только ловил на мушку суетящихся немцев и посылал в сторону хутора звонкие выстрелы. Упряжка вырвалась на самый верх заснеженного холма, туда, где в мирные дни росли три березы. Шальной снаряд скосил их еще по осени, оставив лишь три сиротливых пня да глубокую воронку. Помнилось Копе, как в ту воронку свисали косами порванные, изуродованные корни, тихо плакавшие березовым соком. Вспомнились и три красавицы березы — как раз в тот момент, когда сани ударились о пень, а кони, птицами перемахнув воронку, понеслись ложбиной и скрылись из виду. Копа беспомощно забарахтался в глубоком снегу. Он живо вскочил на ноги, но сани были уже далеко. От хутора, прямо на него, мчалась вражеская пароконка, а сбоку, из хуторских переулков, на перехват ему, скакали другие…

Копа не сразу понял, что обречен. В одну секунду разыскал для себя укрытие и занял в воронке у березовых пней оборону. И тут же встретил преследователей плотным огнем. Забились в судорогах сраженные пулями кони, корчились на снегу немцы…

Его обложили со всех сторон. По нему остервенело стреляли. Но Копу спасал высокий холм — враги продвигались низиной — да еще пни от берез. Его пули были метки, и враг это сразу почувствовал. Не один из тех, кто неосмотрительно приблизился к партизану, уже вытянулся на снегу, а сколько еще корчилось в предсмертных судорогах…

Копа всегда был запасливым. И сейчас у него на поясе оказалось два диска с патронами. Это враги также раскусили сразу. Перестали стрелять, закричали:

— Копф! Хенде хох!

— Сдавайся, Копа!

Наступила заминка.

Он по-хозяйски разложил перед собой туго набитые патронами диски — было чем поговорить с врагом.

Не один и не два часа длились эти «переговоры». Неистовую пальбу сменяли крики, увещевания. Но Копа на все отвечал одним — меткими очередями из автомата. И смеялся. И ждал, что на выручку придут свои. И верил в победу. Ведь он никогда не думал про смерть, не представлял себе, с какой стороны она к нему может подступить.

Из лесу вышли партизаны. Они двигались полем, по пояс в снегу, цепь за цепью, решительные, готовые померяться силой с врагом, шли выручать товарища.

— Копф! Хенде хох, Копф!..

— Копа, выбрасывай белый флаг!

И Копа флаг выбросил. Но только не белый. Прислонился к березовому пню, будто отдыхал после трудного похода. А красный флаг все развевался и развевался над белой снежной равниной, пламенел на холодном зимнем солнце, парил и искрился.

Партизаны наступали. Копа молчал, будто наблюдал за их наступлением, будто ждал, чем закончится этот бой, этот тяжелый поединок. И развевал свой алый флаг. И к нему не осмелился подступить ни один из врагов.

1965

Сыновья

— Тату, а тату? Гриц помер?

Отец сидел на холодном полу, широко раскинув закоченевшие ноги, будто спиной прирос к влажной стене. Справа от него лежал, неестественно вытянувшись, старший сын Гриц, слева— дрожащим тельцем прижимался двенадцатилетний Василько. Вся его семья, все его счастье.

Гриц уже затих. То все кричал в беспамятстве, все рвался в атаку: «Батько, они ведь обходят! Батько, давай патроны!..»

И рвал на голой сухой груди незримую рубашку.

— Тату! Гриц насовсем помер?

Он молча гладил волосы — этому, живому, и тому, уже мертвому.

Тяжкая ему выпала доля. Но он о себе не думал. Порядком пожил на свете, всего насмотрелся. А вот сыны…

Гриц жил в отряде при нем, — прославленный пулеметчик. А этот, меньшой, Василько, всеобщий баловень, — с матерью в селе. И был мальчонка незаменимым партизанским разведчиком. Обо всем знал, обо всем докладывал точно и вовремя. Пока фашисты не схватили. Его и мать. В тюрьму бросили. И думалось: поглотила она обоих, будто гигантское ненасытное чудовище.

А когда и его со старшим сыном в каземат посадили, то на другой, не то на третий день Василька к ним впустили. И такой ультиматум поставили старому партизану:

— Ежели не выдашь своих, не укажешь ихней стоянки, — тебе самому и сынам твоим смерть!

Отца с Грицем схватили внезапно. Не так давно в тяжелом бою отцу было приказано сдерживать натиск немцев, пока отряд не отойдет к лесу. Гриц из пулемета яростно косил врагов, пока шальная пуля не сразила его самого. Обессиленный, лежал он поодаль, а отец достреливал оставшиеся патроны…

Их морили голодом, мучили жаждой. Прижигали пятки раскаленным железом, загоняли под ногти тупые иголки. Василько ругался, кричал, жалобно стонал, а Гриц только скрипел зубами и сразу же впадал в беспамятство.

Не добившись ничего, палачи старика попрекали:

— Не отец ты своим детям, а ирод. Глянь, как, сердешные, мучаются, страдают! А у тебя, дьявола, не сердце, а камень, тебе их нисколько не жаль.

И, пообещав подобрать в своем арсенале еще более страшные муки, палачи, уставшие, разъяренные, уходили на отдых.

Гриц теперь умолк уже навеки. Не страшны ему ни голод, ни жажда, ни раскаленное железо, ни острие немецкого штыка.

— Тату? Гриц уже не очнется?

У Василька глаза — глаза птенца, что вот-вот сорвется и полетит стремглав в пропасть. Потрескавшиеся губы запеклись, худенькое личико в засохшей крови. Отец не моргая смотрит в эти глазенки — узнает и не узнает своего Василька.

Резко наклоняется к сыну, тычется лбом, обросшим щетиной подбородком в его худенькое тельце и беззвучно рыдает, широкие плечи мелко вздрагивают.

— Тату! Я ничего не боюсь.

И утешает отца, словно взрослый:

— Вы тоже, тату, не бойтесь.

Старому партизану становится стыдно за свое минутное малодушие. Он снова как бы врастает плечами в кирпичную стену, правую руку кладет на холодный лоб Грица.

— Тату, а умереть нисколько не страшно?

Сам пытливо заглядывает отцу в глаза.

Отец на миг размыкает дрожащие веки, согласно кивает головой, а Василько тотчас оживает. Ему даже охота засмеяться, уже вздрагивают распухшие губы.

— Гриц вот помер… И ничего… Пусть не думают, что мы их испугались.

Где-то за стеной раздался стон, загремели знакомые шаги. Опять идут мучить. Василько задрожал как осиновый лист, крепче прижался к отцу. Теперь его будут пытать одного. Грицу ведь уже все равно…

Словно борзые с шумом и грохотом ворвались в их мрачное жилище.

— Добрый день, приятного настроения, господа кандидаты на тот свет! — с ехидством приветствует старший. — О! Да один уже преставился, показал пример.

На роже самодовольная улыбка, в глазах — фальшивое удивление.

— Ну что ж, приступим с божьей помощью. Этот парнишка, пане партизан, кажется, у вас последний? Жаль, жаль…

Гитлеровец выхватил из отцовских рук хрупкое, обессиленное Васильково тельце.

— Ай-яй-яй, какой у этих детишек изверг папаша! Никакого к ним сострадания. Скотина бессловесная и та сильней любит своего детеныша, чем вы, унтерменш несчастный!

Он уселся поудобнее на услужливо подставленный раскладной стульчик, уставился на партизана:

— Так что будем и дальше в молчанку играть? Или заговорим? На всякий случай я предупреждаю, не взыщите: каждую минуту рядом с одним трупом может появиться другой. А вы, уважаемый родитель, будете сидеть здесь и охранять сыновей-мертвецов, будете сидеть долго, до тех пор, пока не вспомните, где скрываются партизаны. Сколько их…

Отец, склонив голову, молчал.

Василько вырвался из рук фашиста:

— Не боюсь вас! И партизан отец не выдаст!

Будто лезвием сабли срезало с ухмылявшейся физиономии фашиста всю невозмутимость…

1965

Ток Бернара

В камеру он не вошел, а вполз на четвереньках, опираясь правой рукой о пол, а левую держа на крестце. Глухо простонал. Мученическим взглядом окинул серый провал тюремного каземата, поздоровался с заключенными и сразу же начал плаксиво жаловаться:

— А, пропади оно пропадом все на белом свете, извел, замучил проклятущий радикулит, чтоб ему!.. Ни тебе сесть, ни лечь, ни шагу ступить… И ведь ничего не помогает, хоть ты криком кричи… Иной раз так кольнет, что свету белого невзвидишь, боль аж в зубы отдает, до самых мозгов достает, проклятущая. Ноги сводит, сна вот уже трое суток ни в одном глазу… И средства нету никакого — я уж и в высевках грелся, и в песке таком, что самый жар. И жинка утюгом спину гладила, будто штаны мятые, — ничуть не полегчало! Вот засел, проклятый!.. Соседка упросила одного лекаря — пришел, поиграл сухими пальцами по ребрам, как на рояле. — током Бернара, говорит, надо бы… А что это за ток Бернара, так и не договорил: заявились из областной, да и заарканили, как пса на базаре…

Он не находил себе места: то приседал, то ложился, то морщился, то даже смеялся от боли, а на сырую полутемную камеру с ее обитателями словно и внимания не обращал.

— Тепло, говорят, нужно, а тут сырость, что в погребе… Здесь вылечат! Здесь, чего доброго, хроником сделаешься, на карачках отсюда поползешь, не иначе…

Так и не успел он осмотреться как следует, людей расспросить, на холодном полу примоститься, — вызвали его. На допрос, видать, понадобился.

Долго вертелся на месте, стиснув зубы, за поясницу хватался, а из коридора торопили:

— Выходи давай, ишь балерина, крутится да ломается! Форсу твоего тут не видали?

Молча встал на ноги. Даже стонать не было мочи. Подавил стон в груди. Не пошел, а пополз к двери и казался бы совсем жалким, если бы боль, страшная боль не выпирала из него наружу и не гасила улыбок даже на губах полицаев.

Они молча ждали, многозначительно переглядываясь, пока их узник перевалится за порог тюремной камеры.

Дверь захлопнулась, неизвестность поглотила новичка так же, как глотала она сотни и тысячи других. В камере все молчали, словно его нестерпимая боль передалась каждому, нервы покоробила у людей. Никто не высказал предположения — вернется ли этот загадочный узник обратно в камеру или скрипучая дверь захлопнулась за ним навсегда?

Но он вернулся, ссутуленный, губы искусаны, глаза полны отчаяния и муки. По-прежнему держал руки на пояснице, смешно вихлялся всем туловищем, будто приплясывал.

Никто, однако, над этим не засмеялся, не пошутил, хотя те, кто сидел здесь, перевидели и пережили сотни смертей, да и самим смерть ежеминутно заглядывала в глаза, и они научились шутить даже за минуту до конца.

Он долго примащивался подальше от окна, поближе к холодной печке, поглаживал большими ладонями сгорбленную спину и смеялся беззвучно, плакал без слез, раздумывал вслух:

— Вот это подлечил, сто болячек ему в печенку! На доктора нарвался. «Спина болит?» — спрашивает. Ну, я и пожаловался: «Радикулит, говорю, чтоб ему добра не было, без ножа режет». Посочувствовал, посокрушался над моей бедой, да видать, из врачей оказался, очкастый потому… Говорит: ток Бернара пропустить надо. Я уже обрадовался, думаю, слава тебе господи, встретил понимание в человеке. А он про ток-то сразу, видать, и позабыл. «Говори, где партизаны скрываются?» Будто с головой в ледяную воду окунул. Даже радикулит у меня занемел на время. «Не знаешь? Все вы не знаете! Радикулит помутил тебе разум…» Да и кличет помощника. Вошел такой шкуродер, что взглянуть страшно. Резиновой палкой играючи помахивает. «Ну-ка, говорит, пропусти пациенту ток Бернара, полечи радикулит». Вот полечил так полечил, дьявол!.. На стенку полезешь, волком взвоешь. «Где партизаны?» Иди поищи! Иди поймай, ежели ты такой ловкий! Ток Бернара…

Все слушают молча, благоговейно, осматривают избитую спину, по которой ползут черные ручейки крови. Каждому хочется хотя бы пальцем коснуться товарища, взять на себя хоть частицу его боли…

— Говорит: «Буду лечить Бернаровым током, пока про партизан не расскажешь». Испугал… Можно и к току привыкнуть… будь он проклят!..

И он вдруг демонически хохочет — раскатисто, во всю глотку. Так способен смеяться только человек, когда его физическую боль ничем невозможно унять, заглушить и когда стерпеть ее нету силы.

1965

Мужество

Кузьме Гнедашу —

на вечную память

…Наткнулись на лесную прогалину. Она показалась клочком серого весеннего неба. Благоухала зерном и вспаханной землей. Оказалось, она и впрямь была засеяна и заборонована.

Опустили на сухую пожухлую траву самодельные носилки. И, не сговариваясь, уселись полукругом, возле своего командира. Отдыхали. Молчали.

Позади, по сторонам и впереди слышались раскаты орудий, то затихали, то снова усиливались винтовочные выстрелы, тарахтели пулеметы, сороками стрекотали далекие автоматные очереди. Лес громадный, непроходимый, а места в нем партизанам не стало.

— Хлопцы! — слабым голосом позвал раненый.

Никто не откликнулся, только смотрели в его горячечные глаза, хмурились, видя бледно-восковое лицо.

— Вы меня тут и оставьте…

Они молчат. Знают: разве что смерть заставит их бросить на произвол судьбы своего командира. С ним они прошли не одну боевую дорогу, с ним не один год партизанили по вражьим тылам. А беда, страшная, неминучая, настигла их только впервые…

Сперва его ранило в руку. Тяжело ранило — в госпитале с такой раной валяться бы не один месяц. Здесь госпиталя не было. Да еще в то время, когда на партизанский край саранчой налетела вражья силища. С танками, с артиллерией, с самолетами и автоматами, не жалея патронов, палила, крушила и уничтожала на своем пути все, что можно было уничтожить.

Раненый, он все равно сам вел свою небольшую группу разведчиков. Только вместо автомата осторожно нес перед собой обессилевшую, нывшую, как больной зуб, руку. Вел отряд уверенно, отыскивая во вражьем тылу лазейку, через которую можно незаметно выскользнуть из кольца. А оно, подобно петле на шее висельника, затягивалось все крепче и крепче…

Все попытки вырваться из окружения окончились неудачей — его ранило в обе ноги. Да так, что не только ходить, но и двигаться он больше не мог. Еле удалось бойцам вынести его из боя.

Уже сколько времени мотаются они по замкнутому кругу. Им встречаются разрозненные группы партизан, крупные и мелкие, которые то кидаются в атаки на врага, то, обессилев, откатываются назад. А эти несколько человек несут на самодельных носилках своего товарища, сознавая, что он обречен, да и они тоже. Однако сдаваться в плен не собираются и бросаться под пули врага до времени тоже не хотят…

— Слушайте меня, хлопцы…

Слушают, повесив головы. Что им еще остается делать? Хоть бы цигарку закурить — так забыли даже, когда дышали пахучим дымком. Поесть бы, но уже не помнят вкуса еды. Выпить бы хоть водички, но их загнали в безводные лесные пущи.

— Слушайте, хлопцы, мой приказ…

Бойцы подняли головы, поглядели ему в глаза. Он для них был и остается командиром.

— Я принял решение…

Приказа они не смели ослушаться. За годы пребывания в тылу у врага привыкли безоговорочно исполнять каждый его приказ. Тем более, что каждый приказ был разумным, вел к победе.

И вот теперь последний приказ командира восприняли тоже как разумный и справедливый. А главное — в тот момент, в тех условиях иного и быть не могло.

Молча, потеряв счет времени, они копали. Копали, часто сменяя друг друга, безошибочно определяя, когда товарищ уже не в силах дольше владеть лопаткой.

Отдыхая, лежали расслабленно, лицом кверху, на сырой пахоте, глядя в высокое безоблачное небо. Прямо перед глазами дрожали далекие звезды, величаво тянулся бесконечный «чумацкий шлях»[9], а по горизонту, в вершинах незримых деревьев, дотлевали, вспыхивая, вражеские ракеты. Их запускали в небо без счета, не жалея, и по всему ночному небосводу, на севере и юге, на западе и востоке, полыхали зарницы, словно в грозовую рябиновую ночь.

Работали до седьмого пота, боясь звякнуть лопатой, прислушиваясь к беспокойной ночи. Копали упорно, а земля не поддавалась, настойчиво требуя липкого пота, отбивала руки, забирала последние силы.

Вскоре показался белый песок. Тогда уж и тем, которые не копали, стало не до отдыха. Надо было разнести песок по полю и не разбросать, а прикрыть черноземом, чтобы следов не осталось. А когда яма была готова, притащили из лесу несколько сухих бревен, принесли сушняку, сосновых зеленых веток, прикрыли яму сверху.

Дно ямы выложили хвоей, сухою травой и опустили в нее раненого командира. Молча попрощались, ждали, пока выберется из ямы его неразлучная подруга-радистка.

Она медлила, долго не покидала яму. Ее не торопили— знали про их любовь. Пусть попрощаются, пусть она побудет с ним лишнюю минутку, — уж больно велик риск. Хотя трудно сказать, кто рисковал больше — командир, которого они оставляли на свежезасеянном поле, замаскированным в яме, или они, живые, здоровые, которым сегодня предстояло либо выйти из окружения, либо лечь под вражескими пулями.

— Чего ждете? Засыпайте! — послышался голос из ямы. Приказывала радистка.

— Так вылезай скорее, вылазь!..

— Я остаюсь с ним.

— Как это?..

— Он в забытьи. Не брошу его одного…

Бойцы стояли над ямой понурясь, будто на похоронах. Конечно, его в таком состоянии нельзя покидать одного. Но оставить девушку…

Каждый наперебой предлагал: «Я останусь…», «Нет, я…»

— Я, кажется, побольше имею на это права, — отрезала она. — Вы как хотите, а я с ним.

На миг повисло тяжелое молчание. Все думали. Каждый взвешивал: как быть?

— Засыпайте!

И они принялись за работу. Молча, дружно. Чтобы в яму не сыпалась земля, покрыли накатник и ветки своими плащ-палатками, а когда увидели, что их не хватает, — не пожалели ни пиджаков, ни рубах. Ведь каждый из них собственной жизни не пожалел бы для своего командира.

Заровняли все… Под дернину приладили пень с отверстием — отдушник. Через него в последний раз поговорили с радисткой:

— Слышишь нас?

— Слышу…

— Ну, как он?

— Дышит…

— А воздух?

— Проходит…

— Держись, родненькая…

— Счастливо, ребятки!..

— Гляди же, береги его…

В ответ молчанье.

Рассвет подкрадывался незаметно. Они связали несколько подсохших деревцев, смастерили что-то вроде бороны, впряглись в нее и забороновали пашню на том месте, где яма, тщательно, боясь оставить на разрытой земле хотя бы один след человеческой ноги.

Начало развидняться, потянул утренний ветерок, с верхушек сосен упали на землю тяжелые капли. Гасли соцветья ракет, с новой силой где-то совсем неподалеку застучали автоматные выстрелы. Заканчивалась беспокойная партизанская ночь, начинался день, возможно последний в этой неравной, тяжелой схватке.

Партизаны внимательно и придирчиво еще раз осмотрели свежезасеянную поляну. Ни малейшего признака ночной работы!

С тяжелым сердцем, молча прощались они со своим командиром, с непокрытыми головами двинулись прочь с этого места, дорогого для каждого из них…

…Дней через пять затихли в этих местах упорные бои. Бойцы поспешили к лесу, где они оставили тогда своего командира.

Вышли на поляну и, чуть завидели знакомую пашню, остановились как вкопанные: из затоптанной вражьими ногами земли торчали беспорядочно вывернутые бревна, зеленели присыпанные землей сосновые ветки.

Партизаны молча сняли фуражки…

1965

«Ну, тикай!..»

Он знал, зачем его ведут в этот угол.

Шел понуро. Не спешил, но и не медлил. Шагал так, как ходил всегда, всю свою недолгую жизнь. Не страшился того, что его ждало, и ни о чем не жалел. Может быть, потому, что уже в мыслях привык к этому последнему этапу пути, а может, и потому, что нечто подобное уже не раз грезилось в коротких тревожных снах.

Свернули за угол каменного здания, миновали тяжелые ворота, вышли на квадратный дворик. Когда-то, в былые времена, по этому дворику прогуливались заключенные. Теперь же он был весь перекопан, белел желтоватым песком, зиял черными ямами. Здесь расстреливали каждый день.

Он поднял глаза. Что-то очень важное, как сама жизнь, как судьба, привлекло его внимание. То было солнце. Точнее, даже не солнце — его здесь, на этом мрачном дворе, никто никогда не видел, в этот глубокий каменный колодец оно и не могло бы заглянуть. То были всего лишь его лучи. Нет, даже не лучи — ведь в ясный солнечный день, когда на землю приходит весна, лучей не видно. В такие дни все вокруг озаряется солнцем, светится как-то особенно, так, что, глядя на все окружающее, начинаешь верить, что на свете существуют не только будни, а и праздники.

И хотя он знал, что идет на казнь, все равно, вскинув глаза кверху, увидал из холодной клетки бездну синего, хрустально-синего весеннего неба, огромного, осиянного невидимым теплым солнцем. И тут он вдруг почувствовал, что не может умереть, что все равно будет жить и после того, как его зароют здесь, в холодной глубокой яме.

Глядел на ясный квадрат неба, а в сознании всего лишь за какую-нибудь минуту, пока миновал неширокий двор и остановился у края черной ямы, пронеслась вся его жизнь. И завертелись огненным колесом воспоминания, осветив точно молнией все пережитое, доброе и милое сердцу, и не с детства, а наоборот — потянулись ниточкой в детство от сегодня.

Вспомнились предоккупационные дни, когда в истребительном батальоне, вместе с товарищами, ночей недосыпая, круглыми сутками носились по лесочкам да перелескам — вылавливали вражеских парашютистов. И ни одного не поймали, словно были они какими-то неуловимыми, хотя только и слышалось: то один, то другой собственными глазами видел этих разбойников.

В ту субботу, которой суждено было стать кануном самого черного, самого зловещего дня его жизни, он получил диплом о высшем образовании. Собирался сеять хлеб, богатые урожаи выращивать. А начал с того, что пришлось готовый, выращенный и собранный урожай пустить по ветру — спалить на корню.

Еще раньше — школа. Учителя, сверстники-однокашники. Будто со ступеньки на ступеньку, переходил из класса в класс. Годы тянулись долго, неимоверно долго, хотелось как можно скорее стать взрослым, но никак было не дождаться.

Где-то в третьем классе он влюбился. В первый и в последний раз в жизни. Его избранницей была маленькая, щебетливая, как синичка, синеглазая второклассница. До школы он ее не встречал, потому что жили они в разных концах городка. А когда увидел, вмиг сделался взрослым, сразу почувствовал, что эта девочка встала на его пути и он никогда с ней не разминется. Шутя он поймал девочку и обнял, ему так хотелось к ней прикоснуться, подержать в своих руках.

— Ну, тикай! — заскулила она таким голоском, что ему сразу стало понятным: не так уж ей неприятна эта игра.

Но он был всего лишь в третьем классе. Слишком был доверчив и не умел разбираться в оттенках чужого голоса. И он, обиженный, надулся. Ему сделалось неприятно оттого, что девочка растягивает звуки, что вместо «тикай» у нее получалось «тикай-э-э…».

Но он все равно не мог ее разлюбить. Большое чувство заполнило его душу, согревало воображение, гнало время вперед. Он уже видел себя взрослым и сильным, а она оставалась все той же: маленькой, необыкновенно привлекательной и волнующей в своей детской наивности синеглазкой.

Его чувства вскоре рассекретили ровесники. И не уставали его донимать. Напористо, неотступно, с той педантичной неумолимостью и жестокостью, на какую способны только мальчишки.

В гневе и отчаянии, чтобы доказать свое безразличие к девчонке, он однажды бросился на нее с палкой. Размахнулся изо всей силы, но… на него смотрели такие преданные добрые глазенки, и ни испуга, ни укора не было в них, только припрятанная улыбка, даже какое-то неосознанное желание быть побитой светилось в ее синих, точно небо, родничках, и это окончательно обезоружило его.

«Ну, тикай» — стало единственной для нее защитой от занесенной над нею палки. И защита оказалась надежной.

Теперь, когда он очутился на краю глубокой ямы, к нему из далекого детства долетело это нежное, доверчиво-просительное: «Ну, тикай». И он ясно увидел прямо перед собой любимые глаза, те, которые никогда не грели его, но мысль о которых согревала всю его жизнь.

Бежать! Только бежать! Но куда? Куда убежишь из холодного каменного мешка, из которого виден лишь небольшой квадрат далекого неба? Куда убежишь, когда под ногами зияет черная яма, а позади прищуренный глаз фашистского изувера ловит колеблющуюся мушку пистолета?!

Бежать можно лишь в непроглядную синеву глаз, улыбнувшихся из неповторимого и далекого детства.

1965

Длинные ноги

Еще немного, и должна была показаться партизанская застава. Он уже считал, что все беды и опасности позади.

Вдруг:

— Хальт!

Перед фашистами стоял мальчик лет одиннадцати-двенадцати, не более. В стареньких холщовых штанишках, такой же рубашке, в парусиновом пиджаке с чужого плеча, босой. В глазах ни испуга, ни удивления, только брови досадливо хмурятся.

— Теленок потерялся. Как зачали палить, палить да мотоциклы трещать, он хвост задрал и ходу. А мать: «Иди, говорит, Санько, найди, а не найдешь — домой не вертайся».

Ничего не сказали, повели куда-то парнишку, видимо к старшему. Шел покорно, твердил свое:

— Он у нас такой пакостный, до того норовистый!.. Чуть только машина фыркнет или из ружья кто бухнет — он и пошел скакать. Нешто впервой я его ищу? Бывало, черт знает куда забежит, я его аж за тридевять сел отыскивал…

Шлепает по мокрой земле босыми растресканными ножонками, а за ним двое с автоматами на изготовку, словно бог весть какого преступника ведут.

Вскоре доставили в штаб, старшему доложили.

Так Санько очутился в самом вражеском логове. Солдаты и полицаи толкали его то в одну, то в другую сторону; они чего-то суетились, переругивались. А Санько ко всему присматривался, прислушивался, стараясь хоть что-нибудь понять.

Скоро и на допрос вызвали. Санько едва переступил порог, так сердце у него и упало, а ноги сделались какими-то непослушными.

Мигом сообразил: такой чести достукался — к самому генералу вызвали. О! Значит, тут не просто походом на партизан в лес пахнет, тут такое, что в лесу тесно будет, раз немцы генералов сюда посылают. И у него защемило на сердце — ох как надо спешить, скорей весть подать своим!

Шел партизанский разведчик с пастушьей торбочкой, а в ней с десяток гнилых яблок — весь пастуший завтрак. Бесценный груз — важные для партизанских командиров сведения — в голове прятал. В ней все было записано: и какие пути-дороги прошел, и сколько где стоит войск да пушек. А теперь вот и с генералом фашистским встретился.

— За теленком послала мать. Такой он у нас вредный да непослушный, чуть мотоцикл чихнет, а он хвост задрал и понес, — смело докладывал генералу Санько.

— Откуда и куда ты идешь? — твердят немцы свое.

— Да шел оттуда, — кивнул головой разведчик в ту сторону, откуда его привели, — а куда зашел, и сам не знаю. Сбился, все след искал, а он у нас ежели куда убежит, то и днем с огнем не разыщешь.

— Село… село твое как называется? Где живешь?

— А, село? Да село наше далеко, отсюда не видать, туда на машине долго ехать, а пешком еще дольше.

— Я спрашиваю: как называется село?

— Это какое село? Из которого я иду? Так я иду не из родного села, я их много прошел, а теленка никто не видел, а некоторые говорят, — мол, вон туда побежал…

— Как называется село, в котором ты живешь?

— Да Отрубным называлось, потом переименовали, а когда ваши пришли, то еще раз переименовали, так что я точно и не знаю, как оно называется…

Фашисты, торчавшие за спиной генерала, водили пальцами по карте, потом прогоготали что-то на ухо своему шефу. Тот устало кивнул головой.

— Кто тебя в разведку послал?

— Мать говорит: «Иди, Санько, ищи и без теленка домой не вертайся». Ну, я и пошел, да разве ж его найдешь?

Генералу скоро надоел этот разговор, и Санька вытурили вон. Раздели догола, перетрясли штаны, рубашку, в пиджаке даже подкладку выпороли. Торбу вывернули, гнилушки-яблоки каждое пополам разрезали. Ничего не нашли, а в голову разведчику ведь не заглянешь.

И все напирают:

— Ты партизанский разведчик! Рассказывай начистоту.

А Санько знай свое:

— Я — разведчик?.. Вон чего выдумали!..

— Мы знаем!

Потом Санька оставили в покое. Снова к генералу побежали.

Генерал невозмутимо сидел в углу, а Санько поглядывал— всё офицерские чины высматривал да солдат подсчитывал. Разведчику все сгодится.

Потом ему велели собираться. Вывели из штаба, повели куда-то по улице. Шел, а навстречу с ревом мчались огромные автомашины, в них солдат полно, и к каждой прицеплена пушка.

На все это украдкой посматривал, подсчитывал, прикидывал. Даже забыл, что позади него шагают двое с автоматами. От волненья его трясло будто в лихорадке: такое видел собственными глазами, вот сведения в отряд принесет!..

Пронеслись автомашины, за ними поползли танки, а он все шел, не ощущая босыми ногами холодной грязи, примечал, подсчитывал, боясь что-нибудь упустить.

Проходили последние танки, когда его привели в боковую улочку, вывели на какой-то пустырь, на забытое сельское глинище.

Он зашагал быстрее. Видел перед собой вдали знакомый лес. Там его ждут, волнуются, там так нужно все, что он собрал за время рискованного путешествия! И он не шел, а бежал бы, если б не эти двое позади с автоматами. А он все же сейчас удерет от них, у него длинные ноги… Вот только минуют глинище, приблизятся к тем кустам…

Санько верил в свои длинные ноги. И вовсе не думал про то, что вражья пуля куда быстрей, чем его мальчишечьи ноги.

1965

Упрямая баба

Дед сопел, курил за цигаркой цигарку. В хижине было сизо от дыма и тесно от крика.

Кричала бабка.

— Одурел, старый, с ума свихнулся! У тебя его и прежде-то не бывало, а теперь и вовсе высох. Стану я ждать, пока придут, пока найдут да повесят тебя на тополе и меня с тобой за компанию!.. Вот пойду, вот ей же богу, пойду, расскажу все, пусть забирают это несчастье, успокоят мне душу…

Сердитая бабка все порывается к двери. Одета она в какое-то вылинявшее рванье, стоптанные валенки, с головы то и дело сползает на затылок застиранный платок, открывая растрепанные седые волосы.

Дед добродушно отталкивает ее от низенькой двери, незлобиво бубнит:

— Вот же упрямая баба, вот же дурацкое племя. До седин дожила, а ума — что у дитяти. Да ступай, веди уж их, веди! Думаешь, ежели найдут — по головке погладят? Заберут обоих, на тополь вздернут…

— Меня еще вздернут или нет, а тебе петли не миновать!..

— Говорю тебе, дура, скоро унесут хлопцы. Иначе нельзя, смекай.

— Всем нельзя, только тебе можно, ты один такой умник своей волей голову в петлю суешь.

— Время такое. Теперь — либо сюда, либо туда.

— Вот то-то и оно, что время. Значит, сиди помалкивай, коли жить охота…

— А может, оно и жить-то не стоит, коли жизнь хуже собачьей?

— Тогда лучше сам возьми да повесься, других не мучай!

— Повеситься не штука, а кто же тогда одолеет силу вражью поганую?

— Может, вон те одолеют, что среди ночи с неба прыгают? Может, они такие сильные? Так зачем тогда шмотки свои людям подсовывают, зачем тебя, дурня, под монастырь подводят?!

— Ну и упрямая баба! Говорю ведь: на то меня здесь и оставили. Нешто я не пошел бы за Донец? Задание у меня такое.

— Ничего слышать не хочу. Пусти, старый идол, все равно пойду!

Дед не спеша раздавил сапогом окурок. Он не сводил глаз с лютой бабы. Она и впрямь, видать, с ума сошла: выдаст, по глазам видно. Тогда его да заодно и ее если не расстреляют, то повесят. Оно хотя и не страшно, да ведь дело погибнет. Поверили деду, дело такое поручили, парашютисты к нему без опаски, будто к отцу родному, ночью прямо с неба явились, рацию какую-то на сохранение оставили, еще там разные причиндалы. Как на своего положились, а тут такая оказия… Своя же баба выдаст немцам!

Долго глядел дед на старуху, и в глазах засветилась угроза, в голове думка недобрая вызревала. Наконец встал на ноги.

— Вот что, старая, — глухо заговорил он. — Видно-таки несдобровать нам, погибель наша пришла. Но знай — своих я не подведу! И раньше, чем я на тополе закачаюсь, тебе не жить, упрямая баба…

Старуха умолкла, дико уставилась на деда — знала: слов на ветер он не бросает. И язык у нее сразу отнялся. А он натянул телогрейку на плечи — и к двери.

— Где заступ?

— Зачем он тебе?

— Яму копать пойду. А ты приготовься… Вымойся, как полагается, оденься по-человечески… Чтоб не просто так… Чтоб по обычаю…

— Что ты надумал, старый?!

— Сказал: яму иду копать и похоронить должон…

— Спятил, никак!..

Вышел, напустив морозного воздуха в хижину, прикрыл отсыревшую дверь, замкнув снаружи на защелку.

Яму копал напротив единственного в хате оконца. Чтобы видеть, если упрямая баба через окошко выпрыгнуть вздумает.

Копать было трудно, земля промерзла глубоко, да и неподатлива эта земля донецкая, каменистая, вязкая. Работал не торопясь, поплевывая на ладони; хекал так, что в хатенке было слышно.

Бабка голосила, будто на похоронах, однако грела в печи воду, раскладывала на кровати белье. Он слушал ее причитанья, и в его душе не было к ней ни жалости, ни страху, ни раскаяния. Смерть бабкина пришла. Упрямая баба все равно не смолчит. И надо же было ей докопаться! Парашютистов своими глазами видела и, где их пожитки спрятаны, тоже знает. Пускай бы потом уж звонила, когда хлопцы освоятся, заберут свое имущество. Тогда бы и деду и ей помирать не грех, а то ведь навредит… Да еще как навредит! А они надеялись, положились на него. Нет, пришла бабкина смерть…

За горькими мыслями и не заметил, как вырыл яму. Глубокую, по самую шею. Положил на угол заступ, подтянулся и вылез наверх, присел на холодную землю, зацепил рукой снегу, ладони вымыл, смочил лицо.

А может, одумается? Промолчит? Ну нет, не такая у него бабка! Уж он-то ее знает. Изучил за долгую жизнь. У него характер, а у нее — вдвое: на все село хватило бы, нет на свете упрямее бабы.

И помереть должна из-за своего невыносимого упрямства. А парашютисты будут жить. И рация будет разговаривать с Большой землей…

В хате царила тишина. Старик краем глаза заглянул в оконце. Видит: умирать приготовилась бабка.

Значит, так тому и быть — сама не верит, что промолчать сможет.

Долго курил дед, долго думал. Потом вошел в хату. Не подымая глаз, тяжело опустился у двери на скамейку и принялся сворачивать цигарку.

Словно хищная птица, загнанная в клетку, наблюдала за ним бабка, за каждым его движением. На ее продолговатом лице как-то незнакомо выделялся заострившийся нос, щеки провалились и посерели, а глаза округлились и зримо погасли.

В хате стояло гробовое молчание, будто в яме, что чернела за промерзшим окошком.

Старик тяжело, опустив голову, беспрерывно курил, время от времени сплевывая к порогу.

Наконец бабка не выдержала, шевельнула задеревеневшими губами:

— Ну, чего сидишь? Довершай…

Долго дед молчал. Бабке даже стало казаться, что она не произносила этих слов, а лишь только подумала. И она повторила:

— Кончай, говорю, коли надумал…

— Подождем чуть… Может, подойдут…

И он посмотрел на бабку отчужденно и строго.

На бабкино счастье они пришли уже перед самым рассветом.

1965

Жалоба

Поздоровалась, как заведено, и виновато присела у порога на лавку. Несколько минут молчала, глядела в пол, будто увидела что-то интересное. С мыслями собиралась.

Хозяйка терпеливо ждала, когда гостья заговорит. Она знала, с чего та начнет, о чем пойдет речь.

— Ничего не слыхать? Нету никаких вестей от вашего?

— Как в воду канул…

Тяжко вздохнула, подняла полные скорби глаза на красный угол, тихо пожаловалась:

— Вот они, теперешние детки-то. Материнское горе для них ничего не стоит. Им хоть бы что. Ты их растила, ночей не спала, работала рук не покладая, переболела душою за каждого… А им и в голову не приходит, что ты каждую минуту что рыба об лед… Будто осинка одинокая на осеннем ветру… Что у тебя сердце изболелось… Они себе пошли, и кто знает, где ходят, какие им стежки-дорожки стелятся. Никто не знает, того, не ведает… И не печалятся, каково-то их матери ждать да в окошко высматривать, какие сны она видит, какими слезами их долю оплакивает…

— У всех сейчас доля одна и та же…

— Э-э, не говорите, сердешная, не говорите! Не у всех одинаково. Кому война, а кому горилка хмельна. Есть и такие, что живут себе, горя не ведают.

— Таким не стоит завидовать — дождутся своего…

— Да, да! — охотно соглашается гостья. — Верно говорите. А ведь я тоже думала вот так прожить. Пускай, думаю, воюют, кому хочется, а я замкнусь на замок и пересижу тихонько… Дети еще махонькие, в войско их не возьмут, ведь старшенькому всего… Да сколько ж это ему? Ой, вроде бы семнадцать к покрову исполнится. А те, меньшенькие, у меня один за одним— Петрик на год с месяцем от старшенького разница, а младшенькому всего тринадцать недавно исполнилось. Перед ним, правда, еще девчурка была, полгодика не прожила, дифтерия поздней осенью задушила…

Она снова молчит, придирчиво рассматривая перед собой пол, так что и хозяйка начинает смотреть в то же место — нет ли там чего, в самом деле?

— Им бы еще кашу есть у припечка, а они вон что — бросили мать на произвол судьбы, да и подались… Пусть бы кто их взашей гнал либо мать у них ведьма была, как у иных прочих… Уж я ли их не жалела, не доглядала, души в них не чаяла, пылинке упасть на них не давала… От болезней сберегала… Есть, что ль, им нечего было? Уж разве чего вкусненького недоставало — у кого оно теперь отыщется? А картошки, огурчик соленый, капустка не выводились. Борщ, бывало, с фасолькой сварю — едят, они ведь у меня не привередливы…

Хозяйка все это уже слышала не раз, но перебивать не смела, знала — не замолчит, пока не выговорится. Одно ей теперь осталось — вспоминать, изливать в словах горе. А у хозяйки ведь и свои беды. Слушала про чужое — и сама душу отводила, будто легче становилось на сердце.

— Я уж и то думаю: никто тут не виноват, кроме как я же сама. Надо было детей в руках держать, из хаты не выпускать. Как наседка с цыплятами — куда они, туда и она. Потому — глупенькие они, а коршуны так и кружат, так и норовят сцапать…

— Все равно в Неметчину бы угнали…

— Да, угнали бы, проклятые, чтоб их самих скорей в яму покидали!.. Этак же мой старшенький все беспокоился. «Мамо, — скажет, бывало, — лучше петля на шею, чем такой позор». А я и не думала про Неметчину, и слушать не хотела: чтобы таких птенчиков да хватали, на что они им? А оно, вишь…

— Это лучше, что наши сбежали…

— Так я ж ничего… Старшенький мой по вечерам все куда-то бегал, и к нему то и дело ребята заходили. Не наши, чужие, из тех, что от фронта отстали. Ну, заходили и заходили, что тут такого? Смеются, о чем-то шепчутся, а то, глядишь, песню споют. О чем шептались? — о девчатах, конечно, какие еще заботы-хлопоты у молодых парней? А оно, вишь… «Иду, мамо, говорит, в лес, не поминайте лихом». А что там в лесу делать? Коменданты приказывали даже не подходить к лесу, — мол, тому, кто сунется туда, — расстрел. «Не ходи, говорю, сынок… Донесет кто — слетит головонька ни за что ни про что…»

Пошел. Засмеялся. Не на день, не на два. Плакала, плакала, да вот уж и плакать перестала — будто в воду канул паренек. Только и слыхать, что горят леса, что немцам от этого тошно. А что и мой там — этого у меня и в голове не было. Уже когда ночью домой воротился да на плече винтовку увидела, а на шапке красную ленту, тут только сообразила, чего их в лес тянуло.

— Ой, тише, ради бога! Услышит кто…

— Обрадовалась ему, поплакала… Да уж лучше б и не ворочался. Увидели меньшие, и словно овод их укусил: пойдем и мы, да и все тут. Так и ушли. Ну, средненький еще ничего, таких вон уже, как цыплят, вылавливают да в Неметчину увозят в фургонах. А вот маленький — ему бы еще на печке сидеть — тоже ушел…

— У меня один… И тот там…

— Э-эх! Ведь и одного, поди, жалко… Разве я не знаю? Порежь палец или иголкой кольни — больно. Да еще как больно-то. А ежели три пальца или всю руку порезать то ли огнем припечь? Ведь терпеть невозможно. А ты терпеть должна. Терпеть и ждать… Больше всего страшной вести боюсь. Небось под огнем там ходят, с теми, проклятыми, и день и ночь воюют. А они ведь у меня крошечные, глупые. Головы у них горячие. А там стреляют не глядят куда, убить могут каждую минуту…

— Ой, не говорите, милая, не вспоминайте!..

— Об одном жалею: надо бы и мне за ними. Как квочке за цыплятами. А то растерялась, не ждала… Голова пошла кругом, опомниться не успела, а они вон из хаты. Что на гулянку. Такие-то теперь детки…

— Детей не попрекайте…

— Да разве я попрекаю, разве жалуюсь? Время такое. Да и они хороши — глаз не кажут, весточки о себе не подают. Если бы только знать, где они, — все бы бросила, к ним полетела, ничего б не побоялась…

— Да уж, страх такой — страшней не придумаешь…

Так нежданно появилась, так вдруг и домой заспешила.

— Засиделась я у вас, извините. С кем и душу-то отведешь? Пойду, может, весть какая дома ждет…

— Ступайте с богом. Меньше только доверяйтесь, люди теперь разные. Не дай бог, про сынов наших кто дознается — смерти не миновать…

— Нешто смерти я боюсь? Нисколечко. Нажилась на свете, насмотрелась, намучилась. Ничего-то мне не страшно. Одного боюсь — весть недобрую услыхать. Под огнем ведь, как взрослые, ходят. Там стреляют, а они у меня совсем еще детишки, хоть и оглашенные, непослушные…

Старательно прикрывает за собой дверь. Через минуту ее сухонькая, чуть сгорбленная фигурка мелькает за воротами. В хате воцаряется тягостная, тревожная тишина. Хозяйка, окаменев, сидит у стола, боясь разбудить эту тишину, словно беспокойного, капризного ребенка.

1965

Встань, Иван!

Александру Кривцу

Смолкли сойки. Отдыхают дятлы. Синицы притихли, изумленно вертят головками из стороны в сторону. Сороки по дальним перелескам стрекочут. Воронье встревоженно кружит в высоте.

Ожил старый лес. Густо-зеленые ели горделиво подняли к небу головы. Прислушиваются к чему-то дубы. Давно не слышали они здесь стоголосого гомона. Впервые за много лет их дремоту нарушили звонкие голоса оркестров. Дивится лес. Перемигиваются ели, шепчутся березы, исподлобья смотрят дубы. Откуда столько люду?

Молчат партизанские могилы. Они привыкли к безмолвию. Долгие годы прячутся в тени белокорых берез и взгонистых елей. Ели тянутся кверху, березы ширятся в комлях, а могилы спят, припав к устланной травами земле. Если б не чьи-то заботливые руки, они бы давно уж сровнялись с землей, исчезли бы вовсе. Так же, как навсегда отвоевались, отсмеялись и отжили свое те, кто лежит в этих могилах.

А сегодня могилы приукрасились цветами, венками. Возле каждой собрались люди. Родня. Родители партизана, те, для кого он был самым родным, и еще те, кому передал он эстафету своей жизни. А вокруг лесного партизанского кладбища — тысячи. Торжественно возбужденных, опечаленных и вместе с тем переполненных жизнью, счастьем бытия в этот веселый солнечный день, ощущением собственной силы и человеческого бессмертия. А лесные дороги, забытые партизанские тропы, будто реки и ручейки, несут и несут людей, старых и молодых, тех, которые уже и прежде топтали эти забытые стежки, и тех, что впервые пришли к могилам незабываемых и незабытых.

Молодежь молча, вопросительно посматривает на взрослых. Ей не верится, что этот тихий, ласковый лес объят был дымами пожарищ, что здесь разгорались тяжелые бои, лилась кровь. Ей невдомек, что под этими зелеными холмиками, которые сегодня разубраны цветами, лежат их ровесники — чубатые, белозубые, ясноглазые. Такие, какими они были двадцать с лишним лет назад…

Заслушался лес. Заслушались люди. Смотрят на памятник партизанам: точно мачта корабль, будет он отныне украшать эти могилы, всем на них указывать. А радиорупоры разносят по лесу жаркие речи. Называют имена тех, кто скрыт под могильными холмиками.

Эхом, отголосками имена эти повторяются в лесных чащах. Оживают в людских сердцах. Они уже не мертвые. Они — не могилы. Они бойцы. Навсегда исчезнувшие, они встают живыми в сердцах людей. Ибо смертью своею они продолжили век живым, вызвали к жизни новые поколения.

Пред каждой могилой склоняются головы родных, самых близких. Склоняются молча. Печаль в глазах у людей.

Радиорепродукторы встревожили лес, и никак не может он успокоиться. Налетел ветер, зашелестел знаменами, наклонил вершины печальных елей. Меднотрубье оркестра оглушило лесных пташек, загнало в ночные прибежища.

С людских голов спорхнули шляпы, фуражки. Закучерявилась поляна белокурыми, черными и рыжими волосами, заблестела круглыми, как луна, стариковскими лысинами.

И только могилы — ни с места. Они сегодня в почете. Живые пришли к мертвым. А мертвые пусть спокойно спят.

Молчат люди.

Рыдают оркестры.

Да женщина, еще молодая, увядшая в долгом ожидании, обнимает шершавый столбик могильной ограды и без устали громко повторяет:

— Встань, Иван. Хоть на часочек… На полчасочка… На одну минутку! Посмотри на белый свет, послушай, как тебя почитают люди, и ложись опять. Ведь я уже привыкла… Привыкла без тебя. Доживу одна… А сегодня — встань, Иван!

1965

Примечания

1

Паляниця — булка.

2

Гон — длина пахотной полосы.

3

Буцигорня — арестантская.

4

Непереливки — неудача.

5

На Украине сватов также называют старостами.

6

Короткий полушубок без рукавов.

7

Керея — плащ, большая свитка с капюшоном.

8

Председателем исполкома райсовета.

9

Млечный Путь.

Content

Юрий Збанацкий
Военные рассказы

Внук Щорса

I

II

III

IV

V

Над Десной

I

II

III

IV

V

VI

VII

Анка

Мать

Петля

Рассказ парторга

Земля

Судьба семьи Герайсов

С полными ведрами

Незабываемое

На тропе

Даньно Ковшун

Судьба

Маёк

Такая уж у нее доля

Побег

В степи умирал Копа

Сыновья

Ток Бернара

Мужество

«Ну, тикай!..»

Длинные ноги

Упрямая баба

Жалоба

Встань, Иван!

Примечания