Николай Михайлович Долгополов

Из блокнота Николая Долгополова. От Франсуазы Саган до Абеля

Энциклопедия нашей жизни

О книге мемуаров Николая Долгополова

Хотел сначала назвать свои заметки «Энциклопедия советской жизни». По аналогии с известной фразой В. Г. Белинского о «Евгении Онегине» – «энциклопедия русской жизни». А в новой книге знаменитого писателя и поистине легендарного журналиста Николая Долгополова жизнь в основном советская. Но что-то в таком названии мне не нравится. Почему именно советской жизни? Просто нашей жизни. Нашей жизни в ХХ веке.

Удивительная книга! В ней столько великих и просто известных в нашей стране и в мире имен, что иногда при ее чтении начинает кружиться голова. О каждом из этих людей уже написаны отдельные книги и порой не одна. А Николай Долгополов бросает эти имена какой-то жемчужной россыпью, так, что не успеваешь следить. Вот только что речь шла о Маяковском… и уже Булгаков… и уже Эрдман… и Шостакович… и Лиля Брик… и Александров… и Орлова… и Русланова… Так и хочется добавить: и другие – но разве можно о людях такого калибра говорить «и другие»?

И это только в главе, посвященной отцу, знаменитому журналисту Михаилу Долгополову, чье имя неразрывно связано с «Комсомолкой» и «Известиями». В театры на самые громкие премьеры, куда билета нельзя было достать, он приходил со своим сыном, даже не задумываясь о каких-то билетах – его и так все в театрах знали в лицо, перед ним трепетали, его рецензии решали судьбу не одной постановки. И поневоле вздыхаешь: вот же было время! Вот был вес у журналистики! Не то что сейчас…

А он был еще и военным журналистом в годы Великой Отечественной войны и был, как сейчас сказали бы, в «пуле» избранных корреспондентов газет, которые освещали Нюрнбергский процесс… И дружил с теми, кто водрузил красное знамя над Рейхстагом…

Всего не перескажешь. Нужно книгу читать.

И это только детство Николая Долгополова, когда он, благодаря отцу, сам встречался с великими людьми, слушал рассказы отца о них. И напитывался, напитывался нашей историей непосредственно в ее лицах.

А потом была своя судьба журналиста, тоже связанного с «Комсомолкой» и, конечно, с «Российской газетой», главной газетой страны сегодня, в которой он с 2007 года является заместителем главного редактора.

Журналист-международник, один из ведущих спортивных обозревателей, кажется, знающий о спорте и спортсменах все. Но еще был Чернобыль, куда его вместе с небольшой группой корреспондентов отправил идеолог нашей «перестройки» Александр Яковлев, не удосужившись объяснить, чем будет чревата эта «командировка», но дав задание: описать героизм ликвидаторов Чернобыльской катастрофы. Эти страницы книги Долгополова невозможно читать без слез и содрогания перед нашей уже вроде бы давней, но совсем не минувшей национальной, государственной и просто человеческой БЕДОЙ. И опять – все это показано в лицах, только, увы, никому уже не известных, многих из которых уже просто нет в живых, а люди-то были совсем молодые, даже юные…

И еще рассказы о разведчиках… Николай Долгополов прославился как автор нескольких книг о них, вышедших в серии «ЖЗЛ».

И спортсмены…

И цирк с его главными артистами – Олегом Поповым, Карандашом, Эмилем и Игорем Кио, Юрием Никулиным…

А вот и Владимир Максимов, суровый «диссидент», редактор «Континента», разочарованный в «перестройке», – ведь целили в коммунизм, а попали в Россию.

И наконец – Марфа Максимовна Пешкова, внучка Горького.

Всех не перечислишь! Я же говорю – энциклопедия! Нашей жизни. Которую он знает, может быть, как никто в его поколении. Так счастливо сложилась его судьба. Очень редкая судьба.

Он должен был эту книгу написать. Есть книги, которые, кроме тебя, никто не сможет написать. Он сделал это.

Павел БАСИНСКИЙ,

писатель, журналист

Без предисловия не обойтись

Всех прощаю.

Простите и вы.

В последнее время я все чаще пытаюсь разобрать накопившиеся за полвека архивы. Понимаю – это признак надвинувшейся старости. Пытаюсь выкинуть отжившее, бесполезное. Выходит плохо. Кажется, еще вернусь к этому герою, еще расскажу о той встрече. Хотя и сам знаю, что вряд ли. Бумажные залежи, в которых столько всего интересного, однако только для меня, никому не нужны.

И вот книга.

О которой опытные люди, не знаю, чего там в издательском деле съевшие, говорили: не надо. У вас есть своя ниша и даже свой читатель. Здорово идут у вас рассказы о разведчиках: шесть книг не где-нибудь, а в молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей», и пять из них – бестселлеры. Вот и давайте о них, вылавливайте всех шпионов до последнего. И, мне это выражение вообще не нравится, – «пеките свои книги как горячие пирожки».

Каждый журналист, и не только ставший писателем или думающий о себе именно так, мечтает о неком подведении итогов. Но то, что кажется дорогим, близким, иногда переходит даже границы общепринятой откровенности и выглядит (но только для тебя – себялюбца) сенсацией, других абсолютно не волнует, не трогает, не задевает. «Угробите год жизни… И что? Выпустите книгу для ста, пусть двухсот – трехсот друзей Долгополова».

У меня стольких теперь не наберется. И мои друзья немолоды, многие уже не выходят из дома, некоторые ушли навсегда, разъехавшись по кладбищам близких и далеких стран. К тому же не собираюсь раскрывать никаких секретов, выдавать больших тайн. Во-первых, их нет у меня. Во-вторых, если бы и нашлись, расставаться с ними не собираюсь, пусть мирно спят вместе с хозяином в наследном пристанище.

Как-то знаменитая тренер фигуристов Елена Анатольевна Чайковская пошутила: «Не дай Бог, если бы ты взял да и рассказал все, что знаешь о фигурном катании…» А я знаю и много другого, не фигурного, гораздо более важного. Но никогда не расскажу. Тут вопрос этики, морали, иногда безопасности. Не мое это – взять и выложить. Есть несколько записей, которые точно уйдут вместе со мной. Не умирает это советское, с молоком впитанное «а вдруг». Хотя людей, в блокнотах моих след оставивших, знаю точно, несмотря на расстояния, уже давно нет. Так пусть все останется как есть, унесу недосказанное с собой.

Что вовсе не значит, будто нельзя попытаться честно написать небольшое свидетельство о нравах двух веков. Жил на перепутье и дождался. Помню еще похороны Сталина, снятие Хрущева, восшествие и долгое царствование Брежнева, надежды на оказавшийся скоротечным приход Андропова. И перестройка, Горбачев и вдруг страшный Ельцин, чуть не превративший великую страну в разношерстные княжества, зато под своим ельцинским игом. И – не только же вечно страдать России – долгожданное явление нового лидера.

Сколько пережито, как много испытано страной, а значит, и мною. Проклятый майский Чернобыль 1986 года, глаза на жизнь и смерть мне открывший. И немыслимое количество встреч с людьми, будоражившими умы. Наши и иностранные политические персонажи, герои разведки и великие, почти всегда вечные, творцы искусства. Чемпионы спорта, на короткое время в относительно длинной нашей жизни появляющиеся и почти бесследно исчезающие.

С некоторыми я дружил, иных отвергал за бьющую через край самовлюбленность, порочность, эгоизм. Но они были так талантливы, порой гениальны, что десятилетия стерли и спокойно смыли все недоброе, оставив лишь уважение. И воспоминания, отрывки из которых здесь, в этой книге.

А еще мне везло в тот период, когда поездка не то что в Болгарию, а даже в Литву с ее Тракаем и Каунасом или в Таллин, теперь кажущиеся, да и являющиеся, убогой провинцией, к тому же кичливой, была счастьем. Я же побывал где только можно. До недавних пор вел счет государствам, где ступала и моя нога. Когда набралась сотня, подсчеты закончил.

Да и сколько можно считать. Пять с лишним лет, как раз на сломе политических формаций в 1987–1992 годах, был собственным корреспондентом могучей тогда «Комсомольской правды» в Париже. До этого в молодости случились два с половиной года совсем не в таком, как сейчас, Иране. А после выигрыша стипендии – учеба в Великобритании, точнее в Шотландии, и работа в «желтой», немало в творческом плане давшей, газете «Дейли рекорд».

Как журналисту мне порой неправдоподобно везло. Иногда я, счастливчик, попадал туда, куда коллегам вход был категорически запрещен. Встречал знакомых, которые проводили меня сквозь кордоны запретов и доводили прямехонько до первый раз в жизни дававшего интервью собеседника. Прославленные разведчики, Герои Советского Союза и России Вартаняны, Феклисов, Барковский, Козлов, нелегалы Икс и Игрек… Или натыкался при входе в зал на человека, который (которая) представлял меня знаменитейшему российскому или иностранному персонажу. Вдруг после, наверное, сотни документальных фильмов, где выступал экспертом, сценаристом или консультантом, без всяких проб получил главную роль величайшего разведчика ХХ века Кима Филби в двухсерийной документальной драме на Первом канале. Как вышло? Так. Сам не знаю.

Мне завидовали. Сначала переносил это тяжело, затем привык. Сейчас снова переживаю. Но никогда не откажу себе в чести познакомиться, прорваться, узнать первым. Везунчик…

Везунчик? Но я вынужден был уйти из любимой «Комсомолки». Мы с ней отдали друг другу почти четверть века нашей с нею счастливой и тревожной жизни. Она, основанная и моим отцом, была для меня всем, пусть в ущерб семье и творчеству. Теперь я вижу, что чересчур перебарщивал в этом обожании. А тогда, в октябре 1997-го, уже вкалывая в «Труде», еще с полгода носил в левом внутреннем кармане пиджака, да что там говорить, на сердце, удостоверение, где значился первым заместителем главного редактора. Сегодня понятно: зря. Но тогда была боль неимоверная. И с годами пришлось ее преодолеть. Хотел бы вообще о ней забыть, но пойди попробуй. Выяснилось: оказался нужным и в «Российской газете», в которой завершаю свой долгий путь в жизни, он же путь в журналистике. Не ожидал, что этот период благодаря гению человеческого общения и по совместительству главному редактору «РГ» Владиславу Фронину станет таким плодотворным, творчески счастливым.

В книге можно о многом поведать, не выставляя рассказ курьезом. Не превращая собственные итоги в сборник басен и побасенок. Обещаю быть откровенным – в меру. И честным – до конца.

И потом, мне хочется верить, что друзей у меня много. Это вы, мои дорогие читатели. Я вас многих помню в лицо, как, например, маленькую девочку, которая раньше всегда приходила на встречи в большие книжные магазины и на ярмарки. Сначала всегда сидела с мамой в первом ряду, болтая не достающими до пола ножками. Потом выросла, но, как и прежде, терпеливо слушала, записывала. Где она? Книга эта и для нее. Или всегда сидящего в глубине зала хорошо одетого седого человека в галстуке. Он задавал толковые вопросы, покупал мои томики. И в конце дарил марки, на которых – портреты бородатого Че Гевары.

Частенько звонят добровольные помощники. Они интересуются историей, собирают и передают материалы. Без них не родиться книгам. Бывает, приезжают за автографами в «Российскую газету» читатели. Мы беседуем, фотографируемся, знакомимся поближе. С опозданием отвечаю на письма из других городов, куда книги и сегодня добираются с трудом.

Не забуду Саранск: предновогодний декабрь, холод до стука зубов, снегопад, позднее возвращение в отель. В холле ждут двое незнакомцев с моими книжками. Выписали по Интернету, вот узнали, вы здесь, подпишите. Разве это не называется писательским счастьем?

Как я могу обмануть вас? Очень старался. Что получилось, оценивать не рецензентам, а тем, кто возьмет, купит, прочтет.

Искренне ваш,

Николай Долгополов

P. S.

До чего же скучно, муторно было мне в агентстве печати «Новости», в которое пристроился с помощью моей преподавательницы из Иняза Ирины Александровны Носовой. Все равно лучше, чем переводчиком.

Бесполезная работа по зашкаливавшему восхвалению страны. Сплошные дети и детки людей с громкими фамилиями. Иногда АПН жаловала своим появлением даже дочь генсека Галина Брежнева, за которой всегда следовала толпа прихлебателей.

Тоска – неимоверная. Профессиональное ничегонеделание. Длиннющие перекуры в коридорах с обсуждением, кто куда может поехать и какой пост займет, вернувшись оттуда.

И когда мне предложили попробовать написать статью в настоящую газету под названием «Комсомольская правда», я ухватился за предложение как утопающий за соломинку.

Статья моя была по-апээновски бездарна. Но и сейчас мне читать ее не стыдно. Написал, как умел, как учили, как требовалось. Ни единого живого слова. Но эта заметка стала первой. Она – как пробитая брешь в плотной, враждебной обороне, как шанс на побег из кромешной журналистской жути. Милая моя ласточка, вырвавшаяся на широкий читательский простор.

С гордостью привожу ее заштампованную и неуклюжую, опубликованную в «Комсомольской правде» 25 ноября 1973 года без единой поправки. Надо же было с чего-то начинать, и я начал:

«Это и есть дружба

Индийско-советское общество культурных связей недавно отметило свое двадцатилетие. У него около 1000 отделений по всей Индии. В течение многих лет его работой руководит известный государственный и общественный деятель К. П. Ш. Менон, гостивший на днях в Москве.

Несмотря на занятость, г-н Менон любезно согласился встретиться с корреспондентом “Комсомольской правды”.

– До 1962 года я девять лет был послом Республики Индии в СССР, – говорит г-н Менон, – и, может быть, поэтому каждое мое возвращение в Москву для меня как бы возвращение домой. Не считал, сколько раз был в СССР после 1962 года, наверное, раз десять, а то и больше. Был свидетелем многих важнейших событий в вашей стране. Я имел честь участвовать в празднествах, посвященных 50-летию Великого Октября, 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, совсем недавно был на Всемирном конгрессе миролюбивых сил.

Мне, сами понимаете, трудно говорить от имени индийской молодежи, ибо я уже давно немолод, но лично я восхищаюсь усилиями советских юношей и девушек в их борьбе за мир и свободу. У меня много друзей среди советских комсомольцев, особенно в 26-й московской школе, где я бывал несколько раз в музее Р. Тагора.

– Вы даже представить себе не можете, – говорит г-н Менон, – с каким нетерпением ожидают у нас в Индии визита Л. И. Брежнева, руководителя великой державы, всегда приходившей на помощь индийскому народу. Визит Л. И. Брежнева будет способствовать дальнейшему укреплению индийско-советской дружбы.

В заключение наш гость просит передать привет и наилучшие пожелания советской молодежи, читателям “Комсомольской правды”».

Корни

Специальный корреспондент

Я не знаю ни единого журналиста, который гордился бы этим званием так, как мой отец.

Михаил Николаевич Долгополов – Мих. Долгополов – работал в «Комсомолке» с 1927-го по 1938-й, а потом до самого ухода в 1977-м в «Известиях». Страшно подумать, но когда в 1935-м «КП» выпустила полосу, посвященную первому своему десятилетию, папа уже официально значился среди ветеранов-основателей. Может, нормальная журналистика и не дала дуба благодаря именно тому, что вопреки всему держится на традициях, которые закладывались еще в 1930-х?

Это с того времени нахальное: «Мы, из “Комсомольской правды”, – первые, мы – лучшие, мы – самые-самые». Тогда «Комсомолка» была притягательным центром: Маяковский, Уткин, Алтаузен, Светлов, Безыменский, Жаров работали здесь в штате и вне его. И все вкалывали будто проклятые, чтобы сказать Слово, которое всегда доходило до умов и сердец. Была в этих ребятах дикая вера. Они еще не ведали, что ошибались, и потому гордо вели за собою. И теперь – им никто не судья.

Невероятный вихрь, который мог подняться лишь в ту революционную смуту, закрутил и отца, подбросил немыслимым изломом судьбы к армейским вершинам. У нас дома мыкались по сундукам буденовка со звездой и солдатский ремень: красноармеец 1-го стрелкового полка Долгополов за три года сделал, как сегодня бы сказали, фантастическую карьеру. Пошел в армию – Красную – добровольцем. Я, признаться, могу оценить порыв сына лишенца. Но понять, зачем так решительно перевернул судьбу, – нет, пусть уж останется при нем, совсем это не из нашей семейной оперы.

Даже не стану упоминать имя полководца Гражданской войны, под начало которого попал молодой боец. Для меня этот вскоре убитый чуть не своими же герой – олицетворение безудержной смуты, прокатившейся по России. Но служил же отец, служил.

К концу 1923-го он был уже начотдела по учету бронемашин и танков Управления бронесил РККА. Носил сколько-то «шпал» и занимал должность, соответствующую генеральской. Есть фотография, на которой отец стоит на Красной площади при всей форме неподалеку от возвышающихся – чистая правда! – на машине (мавзолея, естественно, еще не построили) Калинина, Буденного и, извините, Троцкого.

Видимо, поэтому в знак военных красноармейских заслуг ему, сыну не тех, оказали невиданную милость: предложили вступить в партию и учиться в военной академии. Учиться хотелось, ведь позади были Московская гимназия и лишь три курса Плехановского, из которого выгнали за буржуйское происхождение. А вот в партию – нет, не тянуло.

Из всего нашего долгополовского клана, здорово выбитого матросом Кузьмой в начале 1920-х и затем негодяем Гитлером, этот негласный семейный запрет примыкания к партии нарушил один я. Был с детства идейным, верил, стремился. Конечная цель меня воодушевляла. Наградой явились беспрерывные даже в застойные времена передвижения по миру в качестве специального корреспондента «Комсомолки» и пять с лишним лет собкорства во Франции.

Отец же так и остался стопроцентно беспартийным. Даже став журналистом, к тому же – сотрудником отдела литературы, он не вступил в очерченный привилегиями и обязанностями круг. В затянувшуюся эпоху соцреализма это выглядело невероятной аномалией.

Когда в начале второй половины 1920-х посадили младшего брата, отца чуть не выгнали из «Комсомолки», но за него встал горой главный редактор Тарас Костров, и от журналиста – брата осужденного – отцепились. Костров ушел рано – убил его туберкулез.

А вот как выжил мой отец в 1938-м, когда корреспондентов газеты стали брать одного за другим? Вспоминал, что арестованных начальников всегда вывозили с шестого этажа на главном, издательском лифте. Если на издательском, то навсегда, на расстрел. Если на дальнем, комсомольско-правдинском, значит, могло и повезти: тюрьма или ссылка. Ерунда вроде бы, но всегда почему-то сбывалось. После спуска на комсомольско-правдинском лифте некоторые через несколько лет возвращались и даже снова принимались в редакцию, как, например, проживший долгую жизнь Евгений Рябчиков, открывший стране пограничника Карацупу и его верного пса Ингуса, совместно отловивших несколько сотен нарушителей границы. Или ходил к нам домой милейший человек, чей репрессированный отец, журналист «КП» Святозар Бабушкин, отработал на лесоповале, выжил, был освобожден, но погиб на корабле: при погрузке связка здоровенных бревен рухнула на маленькую группу возвращавшихся ссыльных.

Об арестованных в редакции не говорили ни хорошо, ни плохо. Воспринимали как неизбежность и даже смутно верили в подспудную вину товарищей. До чего же убийственное было время! Жалели только генерального секретаря комсомола Косарева. Считали: уж его-то, вроде бы любимца, а может, и наследника Сталина, пронесет. И когда 28 ноября 1938-го все-таки не пронесло, поняли: очередь за ними. Ведь арестовывал сам Берия.

Однажды утреннее появление в редакции отца вызвало шок: «Миша, ведь тебя должны были взять еще вчера. Приказали стол опечатать». Так и проработал несколько недель под испуганными взглядами в опустевшем кабинете – в мое время там был отдел новостей, – не решаясь сорвать пломбы. Народ в редакции ежился, общался неохотно.

Бесстрашно вел себя только ближайший друг, знаменитый репортер Миша Розенфельд: вечерами, как и прежде, они с отцом не пропускали ни единой премьеры. И даже подарил в те дни папе и его тогдашней жене свою книгу о полярниках «Ледяные ночи» с откровенным: «Миху и Надежде с пожеланием горячих ночей от того, кому остались только ночи ледяные». Все остальные ждали неминуемого. Потому что знали о товарищеских отношениях Мих. Долгополова с генеральным комсомольским секретарем товарищем Александром Косаревым.

Несколько раз Косарев просил организовать концерты для комсомольцев – делегатов съездов, конференций. Отец никогда не отказывал, созывал знаменитостей и сам выступал в роли конферансье в дуэте с Григорием Яроном или Владимиром Хенкиным – гремевшими в ту пору актерами. Был случай, вел с ним концерт и сам Косарев. Даже объявил отцу благодарность.

Все-таки, может, и благодаря Косареву, порой жутко ругавшему своих журналистов, однако твердо за каждого заподозренного стоявшего, чистки и аресты коснулись «Комсомолки» позже остальных, уже в 1938-м, когда волна безжалостных расстрелов чуть спала.

Возможно, отца спасла его профессиональная увлеченность. Не старался пробиться в начальники: я за всю свою полувековую журналистскую жизнь не встречал человека, который бы так гордился должностью специального корреспондента. Да и писал он не о политике, а всегда об искусстве.

И тут он знал всех: Станиславский, Немирович-Данченко, Горький, Качалов, Москвин, Мейерхольд… «Комсомолка» по части культуры «вставляла фитиль», как тогда говорили, остальным. А уж балет, оперетта, цирк были совсем родными и близкими. Может, решили не трогать чудака-журналиста, который был знаком со всеми поголовно и которого, в свою очередь, безоговорочно признавала вся театральная Москва?

Отзвуки этого признания успел захватить и я. Мы с отцом как по маслу проходили на премьеры всех театров, демонстративно не показывая пропуска в ложу дирекции. По билетам папа, наверное, ходил в последний раз где-то до революции. Седовласый, высокий – 192 сантиметра, всегда очень хорошо и аккуратно одетый, в начищенных мною до блеска остроносых ботинках, он небрежно кивал администратору на меня и маму: «Это со мной!» Люди знали: идет Мих! И, раздевшись всегда в директорском кабинете, мы, вернее отец, попадали в окружение главрежа, артистов, знаменитостей. Наперебой начинались разговоры, сплетни, рассказы… Только записывай. И папа открывал свою синенькую пухленькую записную книжечку и записывал, записывал неровным, неразборчивым почерком.

Лишь раз на моей памяти нас не пропустили вот так, сразу – в «Ромэн», обитавший в ту пору еще рядом с Пушкинской напротив Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Цыгане проявили излишнюю бдительность. Отец был искренне и без всякой рисовки поражен: «Разве вы меня не знаете?» В антракте к нам чуть не подбежал расстроенный художественный руководитель театра Михаил Сидоркин: «Вы уж простите, Михаил Николаевич, моего администратора. Только приступил». Отец ответил, как обычно, корректно, но даже не улыбнулся: «Ничего страшного. Но теперь – пусть знает».

Оборвав военную карьеру и демобилизовавшись из армии, папа пошел в кино. Снимался в массовках, сыграл несколько ролей и даже одну главную. Кино нужны были интеллигентные молодые люди. Он лихо гарцевал на лошадях, которых любил до конца жизни, галантно целовал, становясь на одно колено, руки киношным красоткам, курил сигары и пил шампанское из бокалов на высоких ножках. Образ абсолютно не соответствовал реальному облику: ненавидел табак и если пил, то лишь изредка – красное сухое.

Что касается красоток разных возрастов и профессий, то в кино все было правильно, они до конца его дней отвечали ему взаимностью, и это несказанно огорчало маму, гораздо папы моложе, из простой семьи, мужа, несмотря ни на что, боготворившую. Я путался в симпатичных женских лицах и на всю жизнь запомнившихся фамилиях. Знаменитая дама – дирижер, народные балерина и драматическая актриса-орденоносец, молодая красавица – кинорежиссер, какая-то неведомо как к нам залетевшая и почему-то несколько подзадержавшаяся артистка из Франции, в конце жизни – здоровеннейшая модельерша-гренадер – прямо в лейб-гвардию…

Немного о Маяковском и Булгакове

Бывший директор бывшего музея Маяковского рассказывал мне: «Однажды к нам пожаловали известнейший советский поэт и ваш папа. И вся разница между ними была в том, что поэт Владимира Владимировича читал, ваш отец – знал».

Чистая правда. Чуть не с первого дня работы в «Комсомолке» Миха Долгополова «прикрепили» к Владимиру Владимировичу. Это означало, что новичку доверяли общаться с постоянным автором и даже корреспондентом «Комсомольской правды» Маяковским.

Отец волновался. Только взяли в штат, и сразу – к Маяковскому. Неожиданно сошлись. Довольно разборчивый, порой капризный в общении, Маяковский отца принял. Наверное, было в них нечто общее и кроме высокого роста. Может, происхождение.

Пишу все со слов отца и цитирую по его книги «Звездное ожерелье». Когда поэт чувствовал себя неважно и не мог прийти в редакцию, сразу же звонил, предупреждал. Волновался, нет ли для него чего срочного. Бывало, просил принести пришедшие в его адрес письма, взять новое стихотворение. И отец, бросив все дела, не было ничего важнее общения с Маяковским, спешил в приют агитатора, горлана-главаря. От редакции, находившейся тогда в самом центре, до ставшей знаменитой комнаты-лодочки ходьбы максимум минут пять. «Комната крошечная, трудно было представить, как огромный Маяковский в ней умещался. Зайдешь на минутку по его звонку, непременно усадит, предложит чаю, бутерброд. Расспросит, что нового в театрах. Что готовит Госкино и “Межрабпомфильм”», – писал отец.

Мих брал стихи, отдавал в машбюро. А потом, когда строки-лесенки были напечатаны и сверстаны, доставлял их поэту. Маяковский – автор строгий. Вычитывал дотошно, иногда вносил правку. И только тогда – в печать.

Первым делом после прихода в редакцию на Лубянском проезде В. В. отправлялся в отдел писем. Там для него был устроен персональный ящичек, который никогда не пустовал. Прочитывал все письма. Некоторые сразу выбрасывал. На другие отвечал. Самые для себя ценные, в которых могли содержаться и темы для новых стихов, сразу же откладывал. Что-то записывал в блокнот.

Редакция занимала половину третьего этажа: направо по длиннющему коридору – «Комсомолка», налево – газета «Беднота». Маяковский любил вышагивать по коридору с толстой тростью, крючком зацепленной на согнутой левой руке. И, отец знал точно, его, сосредоточенного, в такие моменты обычно нахмуренного, лучше было не тревожить. Особенно когда доставал из широченных штанин блокнот – «не первой свежести», как шутили некоторые остряки, Маяковского не принимавшие. И добавляли: «Как и стихи». А что, вы думали, будто поэта любили все поголовно?

В углу рта появлялась папироса. Обычно приветливый и первым здоровавшийся, в минуты вдохновения никого не замечал, казался полностью отрешенным, погружался в рифмы. Несколько раз журналисты, в такой момент к нему подходившие, нарывались на язвительные замечания, даже грубость. Быстро все поняли, вопросами Владимиру Владимировичу не докучали.

А потом стихи ложились на стол Иосифу Уткину. Редакция публиковала их под постоянными рубриками – «“Комсомольская правда” помогла» или «По следам наших выступлений». Часто поэт советовался с ответственным секретарем Михаилом Ивановичем Чаровым. Беседы продолжались минут по пятнадцать. Если Маяковский шел к Михаилу Ивановичу, это значило, что у него возникали некоторые сомнения: публиковать или не публиковать, да и нужна ли тема? Выйдя от ответсека, Владимир Владимирович сообщал о совместном решении.

Папины рассказы о Маяковском часто отличались от общепринятых.

В день выдачи гонорара, отец утверждал: всегда и всем одинаково скромного, Владимир Владимирович обязательно появлялся в редакции. И сразу – в бухгалтерию. Там его ждали с некоторым трепетом. Мог получить и даже поблагодарить. А мог и обидеться: считал – недоплатили. В бухгалтерии никак не хотели понять, почему надо платить Маяковскому за каждую его строчку-лесенку столько же, сколько, к примеру, за стихотворения Уткина или Светлова, написанные традиционным четырехстишием. И время от времени возникал конфликт. Поэт шел к ответственному секретарю. Тот приказывал пересчитать строки. И в следующий раз гонорар выплачивался полностью. Но иногда снова следовало непонимание, и тогда начиналось…

Отец постеснялся написать об этом в мемуарах, но мне говорил, что Владимир Владимирович втолковывал комсомольско-правдинскому молодняку: не надо быть рвачом, а за свое надо биться, и без стеснения. Заработал – значит твое. Папа эту истину усвоил. По наследству это понимание передалось и мне.

«Свои стихи Маяковский обычно диктовал только одной машинистке В., – писал отец в своей книге. – Она была большой ценительницей поэзии, первой читательницей его стихов. Ее мнение и вкусы были для Владимира Владимировича своеобразным оселком, на котором он оттачивал свое перо. Если машинистка скажет: “Что-то здесь непонятное у вас, Владимир Владимирович, нехорошо звучит, надо проще, яснее”… – Маяковский надолго задумывался… Сам выкручивал из валика машинки продиктованный лист и начинал расхаживать по длинному коридору редакции. Доделывал, исправлял стихи огрызком мягкого карандаша. И снова возвращался в машбюро. Диктовал, вопросительно поглядывая на В.».

Наверное, судьба, что застал В. в редакции и я. Заскакивал в машбюро, бросал от руки написанные материалы в огромную папку на столе, а напечатанные забирал из окошечка с надписью «спорт». Как-то позвонила старшая машинистка: «Забегай к нам. Ну у тебя и почерк». Забежал и был препровожден во вторую дальнюю комнату, где сидела в уголке очень пожилая, уставшая женщина. Сняв широченные разношенные ботинки, ставила распухшие ноги на скамеечку. Всегда была в старческих чулках выцветшего белесого цвета. Внешний облик никак не вязался с поразительной грамотностью и интеллигентностью. Я только начинал в «Комсомолке», и старушка извинилась, что еще не приспособилась, как она деликатно выразилась, «к моей манере письма». Попросила продиктовать ей несколько не разобранных предложений, напечатала в конце статьи подпись «Н. Долгополов» и поинтересовалась: «Вы не родственник Мих. Долгополова?» С гордостью признался: «Сын». На что получил: «Почерк неразборчивый, как у отца. Если нетрудно, передайте от меня привет папе». Передал, и отец удивился: «Неужели она до сих пор работает? Думал, что я последний».

В юбилейный майский вечер 1975 года, когда «Комсомолка» шумно отмечала 50-летие, в наш Голубой зал пригласили ветеранов. Пришел и отец. С любопытством прошелся по шестому этажу. Почему-то попросил показать ему машбюро. Их встреча с В. выглядела по-старинному церемонной и трогательной. Отец поцеловал ей руку. Такого знака с его стороны удостаивались немногие представительницы прекрасного пола. Она вдруг погладила его по седой голове. Пара фраз – и навсегда расстались.

Поздним вечером, уже дома, отец заглянул в мою комнату. Вдруг вырвалась редкая откровенность: «Учись у В. Она получше любого редактора. Правила даже Маяковского. И до чего была хороша». Присел на мою кровать, задумался: говорить – не говорить, и вдруг полилось: «В. несколько лет была близка с Маяковским. Ему бы с ней, а не с этими Лилями и Бриками».

Может, пахнуло и русофильством, но раз уж вырвалось: «Эта парочка (Лиля и Осип Брик. – Н. Д.) Владимира Владимировича сгубила. Дьяволица (Лиля. – Н. Д.) прямо к себе привязала. Ну да, был он разочарован: в стране все пошло не так. Стали его замалчивать. И у нас (в «Комсомолке». – Н. Д.) некоторые от поэзии далекие тоже зашевелились. Конечно, надежды на коммунизм – блеф, тонкая душа, нервы. Постоянная травля. Жил с женой Яншина (будущего народного артиста СССР. – Н. Д.), а любил эту (Лилю. – Н. Д.). И они с Осипом все из Маяковского высосали. Какая там у нее любовь. Одно было нужно – деньги. Лиля умна, хитра, а Осип шел напролом. Довели человека. Оставалось только стреляться».

Уже перед уходом, когда папа часто лежал по больницам, рассказывал мне всякие истории. Фигурировала в них и Лиля. Как-то попал в богемную компанию, и в центре гостиной предстала пред всеми сидящая в кресле Лиля – обнаженная. Никаких оргий – любование собственным телом и эксцентричность. Отец был немного циником, но нагота обидела, он сразу ушел не попрощавшись.

Однажды на какой-то премьере в Центральном доме работников искусств или Доме кино, что был еще на улице Воровского, вежливо поздоровалась с нами немолодая, со вкусом одетая дама. Отец ответил сухим кивком и утащил нас с мамой подальше. Сам учил: если приветствуют тебя люди даже малознакомые или те, кого не знаешь, надо обязательно отвечать. Приветствуют тебя – проявляют уважение, отвечай тем же и ты. А тут! Моя мама вздохнула: «Папа считает бедную Лилю чуть не убийцей Маяковского. Но можно же быть чуть деликатнее».

А я был уверен, что Лиля Брик сгинула в репрессиях 1930-х. Но нет. Правда или легенда, но, когда брали всех без разбора, пришел черед и Лили Брик. Но Сталин приказал кровавому наркому Ежову: «Жену Маяковского – не трогать».

Лиля Брик умерла в 1978-м, Осип – в 1945-м. Маяковский 1893 года рождения застрелился в комнате-лодочке в 1930-м. В 36 лет из «Комсомольской правды» ушел прекрасный корреспондент, из мировой поэзии – большой поэт.

И знаете, что раздражает? В 1990-е в адрес Маяковского вновь понеслась хула. Взяли и переименовали площадь с его памятником из Маяковской в Триумфальную. Зачем? С какого? Уж чем нам не угодил Владимир Владимирович?

Теперь о другом великом.

На полном серьезе мне рассказывали байки о похождениях отца и Михаила Булгакова. А потом все эти россказни пошли гулять по толстым журналам, в конце концов перекочевав и в «желтые» листочки. Да, случались между ними и трудные разговоры о том, что «пропустят», а что «не пойдет». Булгаков был не то чтобы оптимистом, но верил в силу искусства. Если уж пьеса принята в театре, какой смысл что-то коверкать, исправлять, запрещать. Хотя всегда, как говорил папа, ждал он именно в последнюю минуту подвоха, запрета, приказа о переделке одной из сюжетных линий, смягчении реплик, на чей-то взгляд чересчур смелых.

Более близкий к советской действительности, точнее к ее социалистическому реализму, отец был в душе немножко соглашателем. Уговаривал на требования идти, не особенно показываться на глаза высшему начальству, считая переписку Булгакова с советским царем и богом если и престижной, то бесполезной.

Он и мне втолковывал, будто «Миша не понимал, что ради спасения спектакля, творческого замысла можно и нужно идти на уступки».

Тут, на мой взгляд, была еще одна сложнейшая закавырка. Отец тащил на себе все многочисленное семейство: братья и сестра – лишенцы, больная мама, старушка-служанка Василиса, так и оставшаяся в семье еще с дореволюционных времен. Да еще и жена: Надя вынуждена была уйти из Большого театра, и отец писал о ней в анкетах: безработная балерина.

Это я к тому, что каждая если не копейка, то рубль, дававшийся ему с боем, был на счету. А Булгаков, как искренне полагал папа, чудил. Отказывался ради собственного ego и высочайших убеждений от больших заработков. По мнению отца, принципы эти были никак не применимы в ту эпоху, которая на их нелегкое время выпала.

Здесь видятся мне непримиримые противоречия великого творца с позицией осведомленного, добросовестного, однако побитого жизнью и собственной неудачной для той поры биографией журналиста. А Булгаков был и остался гением советской и постсоветской драматургии, литературы именно потому, что поднимался выше сиюминутного, запретного, подцензурного. Он смотрел и видел гораздо дальше. Широчайший его горизонт был никак не сопоставим с неким журналистским, профессией заданным, даканьем. Если правильно понимаю, то это искреннее двустороннее непонимание и послужило причиной не разрыва, не ссоры, а некоего охлаждения отношений.

Разговоры о высоком сводились теперь к минимуму, хотя они по-прежнему могли вместе провести время в обществе милых дам. Тут некоторые авторы, опубликовавшие свои опусы, перебарщивают в подробностях. Откуда они их только берут?

Самая неправдоподобная – история о совместном отдыхе в санатории или Доме творчества. При тогдашних строгостях отец выручал друга, выбрасывая ночью со второго этажа связанные простыни и подтягивая к окну сначала писателя, а за ним и его гостью. Чушь. Хотя бы потому, что папа был настолько неумел в быту, что элементарно не мог при всем желании и уважении к Михаилу Афанасьевичу связать простыни узлом. Какой узел! Держал ли он в руках молоток или хотя бы гвоздь?

Трудно было найти человека, столь оторванного от наших реалий. Уже студентом я как-то осведомился, слышал ли он, сколько стоит батон белого хлеба. Любой знал – 13 копеек. Отец задумался: «Копеек тридцать? Сорок? Точно знаю: брикет мороженого – сорок восемь копеек». Сомневаюсь, чтобы когда-нибудь он заходил в продуктовый магазин, даже в «Елисеевский», что в двух шагах от редакции. Он покупал только любимый пломбир, и все мороженщицы у перехода на Пушкинской величали его по имени-отчеству.

Сознательно ли он поставил себя в такую изоляцию от напиравшей действительности? Или спасался в искусстве от всего казавшегося лживым, ненужным, тягостным? Если да, то спасение было действительно найдено. Определенный эгоизм, некое чудачество, существование в скорлупе? Коктейль своеобразный. Но живительный.

Еще немного о Булгакове.

В детстве отец привел меня к Елене Сергеевне – жене давно ушедшего мастера. Она в ту пору болела, хотя прожила еще долго, очень жаловалась папе, что не издают книг мужа, а вот пьесы – ставят.

У меня, совсем маленького, вдруг разболелась голова. Елена Сергеевна сразу определила – мигрень. Помассировала виски и на прощанье нацепила теплую шапочку: «Это – его. Тоже все время мучился». Отец шутил, что вроде не по Коле шапка. Тогда я не мог понять, чей головной убор потерял на следующий же день. Но, значит, была степень доверия к отцу и после давнего ухода Михаила Афанасьевича.

Про Булгакова в доме много рассказывалось. Как воевал, не совсем понятно, в какой армии и какого был благородного происхождения. Как недовольство его пьесами высказывал сам Сталин, тем не менее их постоянно посещавший. Насколько был Миша талантлив, и как не дали ему многого успеть. Как складывалось и совсем не складывалось с театром. И каким был красавцем, на что всегда слышалось женское укоризненное «да уж, вся Москва была о ваших с ним приключениях наслышана».

Театр вошел в жизнь отца позже, а знание кино пригодилось сразу: в штат «Комсомолки» взяли благодаря этому. И отец оправдал доверие сполна. Не было перед войной такой «фильмы», о которой бы он не написал в газете, и почти всегда – раньше конкурентов.

Был в чудесных отношениях с Эйзенштейном, Довженко, Птушко… Григорий Александров и Любовь Орлова – друзья дома. Николай Черкасов, приезжая из Ленинграда, частенько останавливался у нас, на улице Горького, ныне Тверской, предпочитая общение с другом Мишей житью в гостинице. Кстати, в престижнейшую во второй половине 1950-х английскую специальную школу № 1 я попал только по протекции депутата Верховного Совета СССР Черкасова, хлопотавшего обо мне, как о родном. Даже на наших школьных концертах Черкасов и то выступал – чего не сделаешь ради сынишки близкого товарища. И все Маленковы, Ворошиловы, а также Буденные, крутившиеся в блатной школе, отбивали ладони, аплодируя долгожданному ленинградскому гостю.

Дружили мы с «Веселыми ребятами»

У папы с «Гришей» была дружба, думаю, еще с конца 1920-х, с Любовью Петровной – года с 1933-го.

Отец поддерживал «Гришу» Александрова с его фильмой о джаз-банде с Леонидом Утесовым в главной роли. Только вот название никак не могли придумать и, посмотрев, в «…надцатый» раз отснятый материал, Мих вдруг выпалил: «Так это же “Веселые ребята”!» Александров обещал поить его шампанским до конца дней своих, но обошлось бутылочкой, распитой на шестом этаже.

Григорий Васильевич всегда поражал – именно поражал – глубиной. Отец объяснял мне, что свои университеты Александров заканчивал у великого Эйзенштейна на съемках всяческих картин о революции. Был допущен ко всем закрытым архивам, мог часами рассказывать о Ленине – доброжелательно, уважительно, но совсем не так, как было написано о вожде в советских учебниках.

Никак не мог понять, откуда у этого занятого, спешащего, очень востребованного человека столько времени на необязательные выдумки. Даже каждая их с Любовью Петровной открытка к Новому году была неким если не произведением искусства, то трюком, веселой шуткой и оставалась воспоминанием. То полученные от Г. и Л. письма раскрывались и стреляли, то из них вылезала зеленая елочка, то вылетали шарики, серпантин. И все это – с остроумными пожеланиями. Вспомните, какое это было время: темные солнцезащитные очки на глазах у балетмейстера Игоря Моисеева – и то казались чудом.

Одно из последних новогодних поздравлений от «Веселых ребят» – со стихами. На пришедшей в письме открытке Любовь Орлова в роли разведчицы в фильме «Русский сувенир». А еще – пожелание: «Пусть всегда на этом свете будет только мир». Это песенка из фильма «Русский сувенир». И подпись – Люба – Гриша. К сожалению, судьба фильма сложилась неудачно. Сначала говорили, что взялся Александров за слишком закрытую, не его тему. Потом пошли разговоры, будто Орлова не так молода, как того требовал сценарий. Картина все-таки появилась, однако прошла незаметно. Даже ругать ее не решались. Все-таки Орлова и Александров. А картонное новогоднее поздравление долго стояло у нас на подзеркальнике.

А о встрече Нового года у Г. и Л. родители мне, малолетнему, рассказывали долго. «Гриша» прикрепил елку к потолку. И она крутилась, танцевала под мелодии, которые наигрывала Любовь Петровна.

Когда к нам приходили оба, это становилось событием. Доставался мейсенский фарфор, готовился салат из крабов, лепили многослойный – как любил «Гриша» – торт «наполеон». И Любовь Петровна появлялась в дверях скромной квартиры всегда в прекрасном наряде, точно входила в Дом кино на собственную премьеру. Была сдержанна, как-то все больше молчала, пришла к друзьям – а какие прическа, макияж, украшения! Александров помогал ей играть Королеву. Но и без его помощи чувствовалась в ней голубая кровь. Говорили всегда о высоком. И не было в этой паре двух ненавистных мне черт: зависти и выпендрежа.

Визиты никогда не переходили в застолье, заканчивались быстро. Иногда мы с папой провожали гостей до дома – они жили совсем рядом. И когда у меня вдруг появился здоровенный бинокль, я пару раз видел, что отец нацеливает его по утрам на александровскую квартиру: «Гриша уже работает. Вот человек». Да, осталась еще горсточка людей, помнящих Любовь Орлову и Григория Александрова. Однако поверьте, скоро и мы уйдем, и это – чисто временное – недоразумение несколькими годами позже разрешится самым естественным образом.

«Граница на замке»

Отец и сам сочинял сценарии. Вместе с другом по «Комсомолке» Илюшей Бачелисом они сделали по-нынешнему хит конца 1930-х: «Граница на замке». Название, ставшее крылатым, придумал папа.

Судьба фильма о поимке немецких диверсантов удивительна. Сначала приняли на ура. Потом заключили пакт с Германией, и фильм лег на полку. Но с приближением 1940-го снова пошел первым экраном.

Потом были десятки документальных фильмов и довольно известные художественные: «Сильва» с другом Гришей Яроном и «Девичья весна» об ансамбле «Березка», которым руководила первая жена – Надежда Надеждина. Не моя мама, как почему-то думают многие, а просто хорошая подруга семьи тетя Надя.

До Канн не добраться

Стыдно до жути, но трижды и без особых усилий довелось мне побывать на Каннском кинофестивале. Отец, человек достатка среднего, рвался туда чуть не до последних лет. Копил деньги, записывался в специализированные туристические группы… и его, спецкора «Известий» с 1938-го по 1977-й, члена Союза кинематографистов и множества других творческих союзов, из списков – всегда в последний момент – удаляли. Где-то в Париже или рядом жил сводный брат Жорж. Папа каждый раз обижался: в Берлин с Нюрнбергом пускали, в другие страны, даже капиталистические, тоже ездил. Но Франция была бдительно и наглухо закрыта.

Парад-алле

Уж не знаю почему, но отец боготворил цирк. Вышло, что именно цирковые были ближайшими друзьями. Знаменитый дрессировщик Владимир Дуров остался для меня дядей Володей, и с отцом их соединяло нечто общее – искреннее, товарищеское, они помогали друг другу, будто братья. Словно лихой кавалерист, врывался в наш дом Эмиль Кио, веселя себя и гостей шутками и анекдотами – не всегда приличными. Иногда меня даже удаляли из гостиной, отправляя в спальню: нечего тебе, иди, иди в свою комнату. Смысл одного подслушанного анекдота дошел до меня уже на последних курсах института.

Я никогда не забуду тех наших цирковых походов на Цветной бульвар. Отец не любил ложу дирекции наверху, и нас всегда сажали на приставных стульях во втором ряду. Иногда я опаздывал с занятий, и пропускавшая меня билетерша подсказывала: твой папа у Марка Соломоновича (Местечкина, директора), у Галины Алексеевны Шевелевой (заместителя директора, милейшей женщины, которая и руководила всем цирком), за кулисами у Кио, Карандаша, Попова, позже Никулина. Мы приходили в цирк, как домой. Покупали лучшее в Москве мороженое в вафельных хрустящих стаканчиках, закупали по дикому блату сухую невиданную венгерскую колбасу и съедали в антракте по два-три бутерброда. Цирк был каким-то родным. Я любил даже его необычный запах – смесь духов с конским навозом и трудовым артистическим потом.

Всегда цирковые были в сплошных интригах. Громким шепотом рассказывали, как опять сорвавшегося Карандаша закрыли в комнате, предварительно вынеся из нее все заначки. А потом, войдя, снова нашли его не в форме. Оказалось, что какой-то доброхот пропитал тряпку коньяком и подсунул под запертую дверь. И Михаил Николаевич свое взял.

Когда у Эмиля Теодоровича Кио случился инфаркт, пошли разговоры об отмене московских гастролей, а то и о временном закрытии всего аттракциона. Злопыхатели не дождались. Решался важнейший в цирковой династии Ренардов-Кио вопрос: кто заменит отца на манеже? Склонялись к тому, что старший сын от первого брака, тогда говорили – от осетинки, Эмиль. Но нежданно выбор пал на старшеклассника Игоря.

Никогда не забуду того нашего семейного воскресного похода. Обычно сдержанный отец волновался. Зря! Всё в аттракционе было так здорово отработано, что Игорь прекрасно справился.

Но папа был недоволен. Мы пошли в гримерку, и я стал невольным свидетелем необычной сцены. Отец вытащил из кармана свой как всегда белоснежный носовой платок и со словами: «Никогда больше так не красся!» – стер почти всю красную губную помаду с губ юного Игоря. Тот оправдывался: «Так решили гримеры», а отец бушевал: «Слава богу, тебя в таком виде не видел папа». Потом перешли к спокойному обсуждению деталей дебюта. По выходным давали и по три представления, и на прощание отец чуть не приказал Игорю, которого ждал еще и второй, и третий выход: «Дай слово, что обойдешься без всей этой гадости». Тот пообещал.

Между прочим, встретившись с Игорем Эмильевичем в 2005-м, я спросил, помнит ли он этот эпизод. Кио засмеялся: «Еще хорошо, что зубы не выбил. А если серьезно, то с того дня за гримом слежу сам, чтобы без перебарщивания».

Горько, что ушел он рано, да и внезапно. Приезжал ко мне в редакцию «Труда». Договорились, что через друзей из Газпрома постараюсь помочь в осуществлении одной его интереснейшей задумки. Потом он позвонил, пообещал дать знать, как только выйдет из больницы. И больше из нее не вышел…

Конечно, мы всей семьей знали секрет всех фокусов Эмиля Теодоровича Кио. Иногда даже подыгрывали. Был у Кио в эпоху 1950-х ошеломлявший публику трюк: иллюзионист подходил с огромной фотокамерой к сидевшим в первых рядах, нажимал на вспышку, и из камеры вылетало огромное фото зрителей. В ту пору это было немыслимо! Но мы-то знали, что если перед аттракционом подбегал старенький лилипут Володя, десятки лет с Кио проработавший, то надо оставаться и после антракта в той же одежде, не снимать шарфиков, пальто и шапок. Фотографировали заранее, проявляли, наклеивали на белую картонку, и из лжекамеры вылетало «чудо-фото».

Дома мы заслушивались историями циркового режиссера и создателя первого советского ледового балета Арнольда Арнольда. Но иногда в дни бегов он врывался в кабинет отца, не снимая верхней одежды. Страстный игрок, перехватив 25 рублей, мчался обратно на ипподром. Удивительно, но долг отдавал всегда следующим утром, а если выигрывал, то вместе с коробкой конфет или духов для мамы.

«Эрдман живет этажом ниже»

И все же страх, наверное, был спутником того поколения. Можно ли было без него, когда сегодня ты знаменитый Николай Робертович Эрдман, а уже завтра – высланный Папин-Сибиряк, а послезавтра к тебе в квартиру приходит милиция и интересуется, дома ли поднадзорный Эрдман, и приходится отвечать, что драматург и писатель живет этажом ниже, прямо под нами.

Меня порой упрекают некоторые лица, считающие себя знатоками биографий знаменитых деятелей культуры. Да откуда он это знает, был мал. Позволю себе вежливо ответить: пишу правду и такую, которую, к примеру, тот же Эрдман неоднократно и по-соседски рассказывал. Однажды, из Москвы удаленный, он в шутку подписал свое письмо оттуда именно так – Папин-Сибиряк, намекая на Папу – Иосифа Виссарионовича Сталина, а вовсе не на знаменитого писателя. Вождь, которому об этом доложили, юмор Эрдмана в отличие от некоторых бытописателей понял. И оценил, задержав еще на некоторое время подальше от Москвы.

Говорю со всей ответственностью. Когда папа спросил Николая Робертовича, что было для всех, даже только отправленных вдаль, а не получивших свое по 58-й статье, самым страшным, тот ответил просто: «Когда конвойный говорит: давай перебрасывай снег сюда. Перебросим, а он: а теперь давай перебрасывай обратно». Людей творческих это убивало. Сколько не создано и не написано из-за этого удушающего недуга.

Николай Робертович иногда погружался в грусть, пытался ее заглушить. Его жена – тетя Наташа Чидсон – строго наказывала соседям: «Никаких одалживаний». Но как все это остановить? Да никак.

К Эрдману после спектаклей наведывались артисты, чаще всего во главе с народным артистом СССР Борисом Николаевичем Ливановым, отцом лучшего Шерлока Холмса мира Василия Ливанова. Бывало, народные путали двери. Вместо девятой колотились к нам в 11-ю. Потом стучали в девятую. Жена Эрдмана возмущалась: «Да вы что делаете! Ломитесь к поднадзорному. К нам участковый каждый день звонит или ходит. Оставьте его в покое. Вам-то что. А ему…»

Иногда заканчивалось неважно. Тетя Наташа просила: «Помогите этим народным доползти домой». И мои родители вежливо, хоть и с трудом, дотаскивали отяжелевших. К счастью, жили те недалеко, некоторые в доме напротив памятника Пушкину.

В коляске диктора Левитана

Вообще пили тогда побольше, чем сегодня. Однажды в новогоднее празднество в мою коляску, стоявшую на площадке, ухитрился влезть диктор Левитан. И на много лет это стало семейной – и не только – хохмой. Встречая меня, Юрий Борисович всегда хмурился: «Ну что? Так и растешь с этой историей? Пора кончать». Дружеских отношений с лучшим голосом страны не получалось.

А еще невысокий Левитан любил красивых и высоких женщин. Пару раз засек его с молодой и высоченной. Было страшно смешно. Ей, вышагивавшей всегда на каблуках в мини-юбке, Левитан был по пояс. И я нагловато спросил знакомую, что она делает с этим маленьким дедушкой – ведь ему лет 65, что казалось мне в 1980-м глубочайшей старостью. Баскетболистка рассмеялась: «Да вам, молодым, учиться и учиться. У него все остальное подобно голосу». И когда Юрий Борисович умер, высоченная девушка в супермини проводила его в последний путь, а потом мы выпили с ней в память о дарившем всем разные радости.

Шофер для Шостаковича

А в основном окружали нас истинные интеллигенты. Отец возил великого Шостаковича на своем убогом «Москвиче» к нам на дачу. А гений смеялся: «Миша, вы хороший журналист, но как вы получили права?»

Может, ему было хорошо в компании неумелого водителя, ибо помнил, как после очередного разгрома его оперы в заказной рецензии отец нашел его в полуобмороке у газетного киоска и отвез домой.

С интересом читаю мемуары о встречах авторов с великими деятелями искусства. Написано со знанием темы, профессионально. Но часто задаюсь вопросом: воспоминания есть, а были ли встречи? Иногда у тех, небезгрешных, бывали свои заскоки, собственное представление о людях, эту землю населявших. Как же тогда встречались, да еще и беседовали с исповедальным откровением?

Шаляпин рисовал Уланову

Не берусь много писать о Галине Сергеевне Улановой. Как и каждый гений, была она человеком сложным. К душевным исповедям не слишком склонной. Не пойму, почему лишь однажды с нею поговорившие или в какое-то турне съездившие срочно записывали себя в близкие подруги лучшей балерины мира.

Был я лично знаком лишь с одним ее настоящим другом – прекрасной журналисткой «Комсомолки» Татьяной Агафоновой. Когда Таню, все время пропадавшую у Улановой и почти забывшую о работе, уволили за прогулы, у строгого нашего главного редактора Льва Корнешова зазвонила вертушка. Человек, которому нельзя было отказать, просил восстановить сотрудницу. И Лев Константинович, взяв под козырек, приказ свой отменил. Горько, но Татьяна Агафонова ушла на три года раньше старшей своей подруги.

Как-то сын Федора Шаляпина, французский художник Борис Федорович Шаляпин, наездом подарил отцу портрет Улановой с трогательной подписью в левом углу. А Галина Сергеевна, к нам заскочившая, оставила посвящение в углу правом. Потом Уланова, знаменитый французский танцовщик и балетмейстер Серж Лифарь и папа выходили в Варне на яхте в море. Значит, были с отцом добрые отношения, было уважение?

Но когда Владимир Васильев, в ту пору руководитель балетной труппы и директор Большого театра, подвел меня за кулисами к величайшей истинно народной и представил, не забыв упомянуть о соответствующем родстве, Галина Сергеевна отреагировала сухо. Точнее – никак. Кивнула – так, между прочим. Но заслуживал ли я, журналист и первый замглавного огромной газеты, большего? К чему конгениальным расходовать энергию и время на общение с кем попало? Каждая секунда дорога не только для нас, что понятно, но и для них тоже. И теперь я вчитываюсь в поток воспоминаний о лучшей балерине мира. Откуда они взялись, не дрогнувшей рукой написанные складно и порой увлекательно? Загадка.

Загадки без ответов

Еще одна загадка совсем в ином: почему с отцом так дружили иностранцы, люди уехавшие? Он состоял в трогательной переписке с директором «Ла Скала» Антонио Гирингелли. Или вдруг в 1975 году позвонил мне в «Комсомолку»: «Срочно приезжай домой, нужна твоя помощь». Я рванул на Горького и, благо близко, застал картинку. Он и художник Николай Александрович Бенуа, заскочивший из Италии, по очереди пытаются вытянуть пробку из бутылки. Пробку-то вытянул я, и с первого раза. Но что толку? Кто мне Бенуа и кто я ему? А с отцом они дружили…

Или ушла порода? Он мальчиком-статистом выступал с Шаляпиным, а я тратил время на бездарный теннис. «Что за мелодия? Откуда?» – теребил он меня, я же без тени смущения пожимал плечами. Не схватил многого, что давала – и щедро – жизнь. Где-то упустил, не дотянул до того, что именуется чудесным словом «культура». И я – еще не наихудший. Остается утешаться только этим. Интеллигентность незаметно и тихо исчезла из нашей жизни. Ушли или, простите, вымерли ее последние спутники-носители. Из того отцовского поколения ровесников века – 1901 года рождения – не осталось, что абсолютно логично и естественно, никого. И даже не то страшно, что они не с нами. Увы, мы не унаследовали ничего или, будем, как всегда, к себе снисходительны, мало что переняли из их наследия. Связь времен прервалась, передача эстафеты не состоялась.

Когда папы не стало, я попытался разобрать огромнейшие залежи архивов. И не смог. Сломался на вторую неделю. Не буду рассказывать, как и куда они позорно исчезли и с моего молчаливого согласия тоже. Я о другом. Знал, что отец – трудяга. С утра до ночи и снова с раннего утра стучал в нашем доме трофейный «Ундервуд». В это время заходить в кабинет строжайше запрещалось. Но не думал я, что столько написано и столько загублено. Маленькая толика издана, поставлена, снята. Меня убили кипы киносценариев, на которые уходили годы жизни. Они высились бесполезными памятниками журналистскому, писательскому трудолюбию. Почему, по-нашему говоря, не пошло? Нет ответа. Хотя довольно категорично могу признать: были не хуже других снятых киноповестей и изданных книг. Но, честно, не лучше.

Сидел в отце какой-то внутренний цензор, мешавший загнать в фильм то, о чем он так увлекательно рассказывал. Все же пройденная в жизни школа всесоюзного страха проникла и в сердце, и в душу. И этого проклятого цензора, омерзительного, намертво засевшего, было уже не выдавить.

Я нашел письмо отца своей тете, так никуда в 1920-е в отличие от всех своих родственников не сбежавшей и осевшей в коммуналке в Ялте. Как у них, у той прослойки, и полагалось, общались на «вы»: «Тетя, прошу Вас, покажите Коленьке место, где мы в детстве отдыхали. Только объясните все аккуратно, с присущим Вам тактом. Объясните, что это наше семейное гнездо, добровольно переданное, кажется, простым железнодорожникам». И баба Женя привела меня в гнездо с мраморной лестницей. В санатории отдыхали работники МПС. Между прочим, когда мне говорят, что «Крым-то все равно не наш», слышать это тошно. Он и наш, и лично мой тоже.

Но почему такой жуткий страх уживался, нет, не с героизмом, а с постоянными командировками на фронт? Там что, страха не было? Исчезал?

Или странный эпизод в Нюрнберге. Там работали зубры во главе с Борисом Полевым. Фронтовики, орденоносцы. И не великие, а скромный Мих. Долгополов подписал письмо министру иностранных дел товарищу Молотову.

Процесс шел с 20 ноября 1945-го по 1 октября 1946-го. И текст для тех суровых времен предельно откровенный. Суточные – грошовые, им, корреспондентам, еще хватает. А переводчикам, женщинам – стенографисткам, машинисткам очень тяжело, живут чуть не впроголодь. У молоденьких девчонок доходит едва не до обмороков. А уж как обносились. Надо помочь.

И почему-то помогли. Этому есть документальные доказательства, я видел фотокопию письма (или прошения?) в книге одной из молоденьких тогда переводчиц, в Нюрнберге работавших, добравшейся до высокого поста.

Странно, но мольба дошла до адресата, посланию дали ход. Кое-что подкинули. Многие годы отцу звонили бывшие сотрудницы нашей делегации. Поздравляли с днем рождения и всегда благодарили.

Откуда вдруг такая необычная смелость? Взял, написал. Отец оставил мне много вопросов, и этот – из самых трудных.

А вот еще одно совсем не сбывшееся предсказание: «У тебя перышко бойкое. Может, где-то к концу и выбьешься в фельетонисты. Или даже в спецкоры». Что поработаю замглавного в трех больших газетах, отцу и в голову не приходило. Лучшее в журналистике – специальный корреспондент.

Или святая для меня заповедь: «Первая газета – самая счастливая. Потом будет хорошо, но так здорово, как было, – уже никогда. Прими спокойно».

Кое-что я принимал как надо. Иногда терялся. Тиски давили. Но главная потеря не в том, что не успел, не написал. Странно, но расписался я под конец жизни. Может, потому мы и Долгополовы.

Числю себя в умело потерявших волшебную палочку. Порвалась связь. Не сумели взять от старших их лучшее, и оно кануло. Исчезло. Мне кажется, навсегда. Был позорнодолгий для отечественной русской истории почти десятилетний миг, когда тяжелобольной правитель, разбивший великую империю на куски, отдавал все, что можно было отдать. Да еще наставлял, чтоб брали столько, сколько смогут унести. И разобрали, растащили.

Предки и отцы собирали, склеивали по кусочкам, присоединяли свое, исконное, потом брали Берлин, а мы… Легче легкого справедливо сказать, что не виноваты, так сложилось, это все он, нездоровый правитель, хорошо попраздновавший с двумя такими же, как он, политиками-любителями в Беловежской Пуще.

Даже знаю, что и сейчас живущий в одной из близких по духу стран офицер спецслужбы с риском быть объявленным предателем выбирался из дома, где шел кощунственный дележ. Связывался с Москвой. Передавал строго, по пунктам, как режут державу вдоль и поперек. Так что большущее начальство было в курсе, однако мер не принимало. То ли устало, то ли руки опустились или были добровольно подняты вверх.

Но большой грех и на нас. Распалось. Талдычат, будто такова судьба всех империй. Чушь! А американцы, склеившие свои южные и северные штаты и еще много чего чужого по ходу истории прихватившие? Или англичане, сохраняющие, как бы то ни было, Содружество – иногда по швам трещащее, зато до сих пор существующее. Но это все о политике и ее родной сестре экономике.

Больно, что культура уходит, как и перешедшие в чужие владения земли. Так что еще раз низкий поклон за Крым.

…А отец мой болел страшно. Операция за операцией, и врачи-чудотворцы вытаскивали с того края. Выбравшись на пару месяцев из больницы, папа просил: «Отведи меня в “Известия”. Подышу редакцией». И я тащил его в дом напротив.

За неделю до смерти канатоходец Волжанский вместе со своими молодцами пригласил его в цирк на премьеру. Последний выход в свет. Высокий полет, риск, удача… Его принесли домой на руках, и папа сказал: «Ну, кажется, я совсем отходился. Даже рецензию не написать».

27 августа 1977 года он присел на дачную завалинку. Сказал: «Как сегодня поют птицы». И умер. Тело его потеряли по пути в Москву, и мы с завотделом «Комсомольской правды» Володей Снегиревым мучительно тыкались во все подмосковные морги.

Отыскали. Но как многое затерялось и ушло.

Здесь я совершу небольшой кульбит во времени – из прошлого недалекого в прошлое настоящее. Хочу рассказать о героическом, победном, в котором и наш род принял скромное, а участие.

Когда взяли рейхстаг

Историю Великой Отечественной войны довелось выучить не только по учебникам. Отец был с начала войны корреспондентом «Известий» и Совинформбюро – огромной информационной структуры, созданной 24 июня 1941 года.

Папа не любил рассказывать о первых годах войны. Сплошные неудачи. Ни единого светлого пятна, кромешный мрак. Поражение за поражением. Несмотря ни на что верили, что фашистскую махину остановят, – их научили, приучили к этому, вогнали, прямо-таки втерли в сознание. Эта вера, полагаю, тоже помогла выстоять.

Самое страшное воспоминание отца и всех наших – это московские погромы 16–18 октября 1941 года. В городе – паника. Били витрины магазинов, тащили вещи, продукты. Мародеры, иногда вооруженные, врывались в дома, грабили квартиры. Словно пробил последний час Помпеи.

Люди со скарбом беспорядочно двигались по улицам на восток. Куда? Никто не знал. Беспорядочное бегство, мало похожее на эвакуацию. Поезда на вокзалах брали бесполезным штурмом: некоторые застревали на ближайших железнодорожных тупиках.

Сколько раз читал, что Московский метрополитен не останавливался, не закрывался ни разу за все годы существования с 15 мая 1935 года. Трудно спорить с официальными источниками. Тетя твердила иное: 16-го утром толпы рвались в метро, но деревянные двери были закрыты. Кому верить?

На какое-то время отключились радиорепродукторы. Потому и слухи ползли страшные: немецкие мотоциклисты уже на въезде в город, стрельба якобы на западных окраинах, бои рядом с Поклонной.

Советская власть, наверное впервые с ее сурового установления, бездействовала, парализованная противоречивыми приказами растерявшейся политверхушки.

Кошмар закончился только 18—19-го. Моя тетка, твердившая, что наши предки веками били немцев и из комнаты в Трубниковском переулке ее вынесут только ногами вперед, до самых последних дней жизни клеймила трусов и бездарных партийных начальников, отдавших в октябре 1941-го столицу, как она повторяла, «на растерзание не немчуре, а грязной черни».

Потом все как-то улеглось, успокоилось. Я допытывался, стремился узнать у еще живых тогда свидетелей, как сумели провести парад 7 ноября 1941 года со Сталиным на Мавзолее и молчаливыми полками, решительно марширующими прямо на фронт. Не было мне ответа. О параде узнали позже из сообщений того же Совинформбюро и кадров кинохроники, частью постановочных. Но это как раз тот случай, когда «и ложь во спасение бывает».

Начались у отца фронтовые командировки. В каких-то завалах сломал ногу. То ли наши наступали, то ли, что вероятнее, драпали. Долго лежал в госпитале – не срасталась. Ходил на костылях, хромал, выписался, не долечившись, и до самой смерти нога мучила, напоминала.

Когда уже после войны на какой-то публичной встрече спросили папу о фронтовой специальности, за него ответил знаменитый конферансье, своеобразный Жванецкий того времени, Михаил Наумович Гаркави, в свое время муж певицы Лидии Руслановой: «Специальность – живая мишень. Когда Мих выезжал на фронт с нашей бригадой артистов, мы все умоляли его пригнуться, не привлекать внимания». Какие шутки – здоровенный человек высокого роста был действительно находкой не только для снайпера.

Порядок в Совинформбюро навели железный. Папа ездил, писал. Освобождали наши войска город, и ему почему-то поручали готовить статьи о концентрационных лагерях и их узниках. Всего навидался. Потому не мог и слышать песни любимой своей певицы Эдиты Пьехи «Саласпилс», даже просил друга семьи Сашу Броневицкого убрать ее из репертуара ансамбля «Дружба». Тут – все-таки – эстрада, а там – был ад.

Не немцев, а финнов клеймил отец злейшими зверюгами. Установилась у нас после войны с президентом Кекконеном и его соотечественниками чуть не дружба, и писать о их изуверствах было не принято. Но книга «Финские изверги» Мих. Долгополова и неизвестного мне, да и никому, его соавтора Кауфмана, напечатанная в 1944 году на бумаге качества безобразнейшего, пронзила болью. Дома рассказывал мне, уже студенту (тогда разговоры наши стали откровеннее), страшное. Помните, как замучили немцы генерала Карбышева, обливая в мороз холодной водой? А в финских концентрационных лагерях – десятки вот таких обледенелых тел красноармейцев, смертельно смерзшихся, уже никогда не разделимых.

Случалось, и освобождать было некого – одни мертвые. Но находился один, иногда два чудом выживших очевидца. Отец, человек верующий, считал это перстом Божьим. Мы должны были узнать, и они свидетельствовали. Представляю, что испытал бы отец, узнай он о восславлении уже в ХХI веке финского маршала Маннергейма, об установленной мемориальной табличке с его именем, правда вскоре снятой, на доме в Ленинграде. Да это как чтить людоеда, загрызшего твоих близких. Что творим мы с памятью. Позорим себя забытьем, отбеливая собственных палачей.

Но порой наступали в жизни эпизоды небывалые. Война, мотание по командировкам. И вдруг в конце 1943-го или начале 1944 года, отозвав из Совинформбюро, неожиданно командировали в Свердловск. Там старый друг и опереточный король, уже тогда народный артист РСФСР Григорий Ярон снимался в художественном фильме «Сильва» по своему и отцовскому сценарию. В предписании так и значилось: «Для оказания помощи в быстрейшем завершении картины на музыку композитора И. Кальмана по собственному сценарию». Заработала вовсю советская пропагандистская машина! Надо было не только побеждать, нести потери, оплакивать, но и дарить народу улыбку.

«Сильва» – прекрасная оперетта, с которой я рос, по рассказам близких, еще не «с», а «в» пеленках. Отец высоко поднимал меня и кружил по комнате, напевая «Певички, певички, певички кабаре». Домашним, в отличие от меня, это не нравилось: как-то непедагогично. Возражения папой отметались: «Пусть начнет с моего любимого».

Радость предстоящих съемок, передышка, творческая удача. Война, пусть и катившаяся к чужим границам, а тут фильм по твоему сценарию, встреча с друзьями-артистами, да и близкими опереточными подругами, одна из которых и в мои дни часто заглядывала к нам в гости со своим молодым мужем.

Но в Свердловске что-то отцу не понравилось. Картина режиссером Ивановским снималась не так, как ему задумывалось. Миротворец Григорий Маркович Ярон, которого я потом столько раз видел у нас дома, уговаривал не спорить, все равно без толку. А отец плюнул, попросил вернуть его в редакцию. Это означало снова фронт, тяжелые командировки. Что понятным образом последовало после возвращения в Москву.

Да еще и совершил поступок, на который я в наши счастливые, относительно сытые дни оказался не способен. Потребовал снять свою фамилию из титров «Сильвы».

Не чрезмерная ли принципиальность?

Я раз лет в пять с удовольствием смотрю мою любимую «Сильву» по телевизору, не встречая нашей фамилии. Когда однажды вот так же изуродовали мой сценарий, все закончилось неприятным объяснением с продюсером и заглаживающей творческое неудовлетворение выплатой приличного гонорара. Фамилию в титрах я оставил.

Не чрезмерная ли беспринципность?

История по домашнему учебнику

А 1418 дней войны мучительно и стоически рвались к завершению. Письмо маме из апреля 1945-го с купюрами цензуры все объясняло.

Начало вымарано цензурой: «…Маргарита, не волнуйся, мы уже близко. Читай внимательно газеты. Скоро все закончится. Город почти виден. Идем быстро. Стираю ноги и сапоги… Даже присесть написать некогда. Не обижайся.

Все наши живы-здоровы. Привет тебе от Ромки (Кармена. – Н. Д.). Он при всем своем… (цензурой вымарано) человек отчаянно смелый и в беде не бросит…

Целую, твой Мих».

«Город» – понятно, Берлин. Наступление идет быстро. «Скоро все закончится» – ни в каких комментариях не нуждается.

К концу их, фронтовиков, жизней начало прорываться откровенное, раньше никогда мною об апреле 1945 года не слыханное. Говорили между собой, что Жуков пощады ни к кому не знал. Город можно было взять неделей-двумя позже и без таких жертв. Рокоссовский, мол, воевал по-другому.

Иногда привычным ко всему фронтовым корреспондентам казалось, что бились слишком лихо. Подождать, обойти, ну, возьмут площадь, займут район днем позже или часом раньше. Ведь гибли тысячами. Тех, кто добрался до Берлина, немцы убивали годами. И смерть настигала людей, все вытерпевших и дошедших, за неделю, за сутки до победы. Я как-то не понимал, что Берлин дался такими жертвами: 82 тысячи человек, что дрались в Берлинской операции, в самом конце не дошли, полегли.

Но была, наверное, своя, может, нам и недоступная логика в этом непрекращающемся, кромешном и героическом наступлении. Приказ «себя не жалеть» не отдавался, но выполнялся поголовно всеми.

А победа была вот – уже совсем рядом. Фашистское сопротивление – бесполезно. Но они дрались. Да, выбегали откуда-то из подвалов с поднятыми руками. Значит, наши взяли улицу, еще одну, рванули вперед.

Но в тылу не постреливали, а стреляли. Ладно бы сопротивлялись эсэсовцы – от них ждали худшего. Но вдруг в радостном преддверии победы поняли, что стреляют откуда-то из-за спины фаустпатронами совсем мальчишки. И гаденыши из гитлерюгенда били, жгли наступавших крепко. Негодяев ловили. Увешанные боевыми медалями советские автоматчики выводили их на улицу: маленьких, порой воинственно крикливых, с уже дурацким, свое отжившим «Хайль!», а порой – ревущих, плачущих…

Вроде бы и капитуляцию подписали, и комендант Берлина генерал Берзарин порядок в городе навел железный. Но еще недели две ловили осатанелых немецких мальчиков, которых было уже не исправить. Руки тряслись, а по русским еще как палили.

И тут отец рассказывал в каноны наших новых историков никак не вписывающееся. По какой-то улице вели красноармейцы двух сопляков. На ходу толкали прикладами в спины, били. Какой-то офицер попытался навести порядок. Нарвался на солдатское: эти два гада с балкона сожгли грузовик, старшину нашего убили. Мы уж сами…

Расстреляли двух гаденышей, пойманных, на коленях ползающих, на глазах у согнанной толпы мирных немцев. Был ли приказ, не был ли… Когда вскоре публично предали смерти еще нескольких малолеток с фаустпатронами, стрелять с чердаков перестали.

– И что? – спрашивал я.

– Ничего. Война, – отвечал мне отец.

– И ты стрелял?

– Я передавал. Надо передавать, а связи почти всегда нет. А в редакции ждут.

Даже тут у него в сознании перевешивало журналистское, спецкоровское. «В редакции ждут» – было важнее всего.

Меня всегда интересовало: а как воспринимали Сталина? Это он – творец победы, разве не с его именем поднимались в атаку, гибли? Но о нем вообще не вспоминали. Не заходило таких разговоров. По-моему, тут дело не в ХХ, развенчавшем культ, съезде КПСС, не в признании или непризнании роли Верховного главнокомандующего. Встало на законные места своими глазами увиденное и до смерти запечатленное. Кому-то и чему-то место нашлось, какие-то имена и эпизоды сами собой ушли, стерлись.

Здорово, что сейчас мы по-настоящему взялись за изучение Великой Отечественной войны. Удручает, что перевирают события. Я не о тех, кто уверен, будто не было бы победы без американцев. С этими и спорить стыдно.

Но появился, набрал популярность и авторитет некий «альтернативный» взгляд. Его искренние проповедники – относительно молодые научно-кабинетные работники, набравшиеся знаний в архивах, старательно перелопатившие кипы документов. И на них, на бумагу и лишь на бумагу опирающиеся. В квалифицированных, аккуратно и бесстрастно написанных аналитических статьях и переиздаваемых книгах отсутствует лишь одно. Самое, может, только нашему народу свойственное – душа. Зато присутствует у этих ребят-исследователей собственное видение: первый исторический военный слой и последовавший за ним разоблачительный устарели и никуда не годны.

Признаться, искренне завидую этим парням. Их бьющая через край самоуверенность и снисходительное отношение к старшим поколениям границ не знают. А ведь еще остались те, кто видел и лично выстрадал. Нет и не может быть одной правды, единого, лишь в нашем веке пришедшего взгляда на истину, подавляющего все прежние оценки. Какие воспоминания, рассказы, мемуары соотечественников, участников и их родственников, когда на странице такой-то дела номер такого-то выцветшими чернилами написано, что… Спорить трудно. Тебя сразу записывают в ретрограды, а то и в сталинисты.

Годы берут свое. Мы совершенно естественным образом уходим. Возражения, произносимые слабыми старческими голосами, буквально забиваются людьми, с рано заросшим мохнатым сердцем, хорошо поставленной дикцией, обретенной привычкой давить интеллигентно оппонента обвинением в некомпетентности. Пусть не хулят меня историки, если что-то в этой, душой выстраданной, главе не сойдется с общепринятыми постулатами. Мой долг рассказать о подписании Акта о безоговорочной капитуляции, о тяжких и радостных днях, этому предшествовавших, так, как было столько раз рассказано мне.

Я призываю в помощь услышанное от непосредственных участников и не представлявших, что их деяния будут не по злому умыслу – по определенной нехватке благоразумия и отсутствию воспитания пересмотрены. А вычитанная в архивах новизна выдана за истину в наипоследней инстанции.

И без сомнений привожу разговоры чисто фронтовые, навсегда в память врезавшиеся.

«А помнишь, мы в Берлине на машине заплутали? Ехали по искореженному, трясло – зубы стучали. Вдруг мягко, прямо как по новенькой дороге. Шофера аж всего прямо за баранкой выворачивало. Спросили сержанта, а тот: “Вы чаво, слепые? По гимнастеркам различить не можете, кого давим? А еще офицеры”». Все было сплетено последним кровавым замесом.

Никогда и никто не узнает, сколько советских (а каких еще?) людей погибло в Великую Отечественную. В моей семье счет точный: один из трех братьев все-таки выжил, дошел.

И отец не переживал, что не было у него особых наград. Я, дурачок, мальчишка, все расспрашивал почему, а отец терпеливо повторял: «Твой прапрапра… прапорщик лейб-гвардии Измайловского полка Федор Долгополов орден Святой Анны третьей степени добыл еще в 1813-м за победу в сражении с французами 17 августа при Кульме. А в июне 1840-го в чине действительного статского советника всемилостивейше пожалован в потомственное дворянское достоинство его императорским величеством Александром Первым. Вот и решили, что с нас достаточно. И у тебя тоже, не горюй, ничего никогда не будет. Бог с ними, с наградами. Будь достоин своего рода, смотри на наш герб, служи честно».

Часы капитана Неустроева

Идут бесконечные споры: кто же первым водрузил флаг над рейхстагом. Возможно, все произошло из-за того, что брали его ночью. И фотокорреспонденты, кинооператоры не смогли запечатлеть один из счастливейших моментов победы. Потому уже утром попросили тех же героев снова взобраться на высокое здание с флагом. Кому-то не понравилось. После войны, уже дома, пошли разговоры.

А для меня, как бы ни трактовали события и что бы ни писали, сомнений, никого не обижу, нет. Командиром Егорова, Кантарии, Береста остается капитан Степан Андреевич Неустроев. Завязались отношения с отцом, о нем писавшим, еще с берлинской весны 1945-го, и он заходил к нам на улицу Горького. Был человеком спокойным и простым. Слегка заикающийся, совсем не героический, любящий поднять иногда и лишнюю рюмку. Главным качеством его было достоинство. Он знал цену совершённого. Дорого за это было заплачено.

Наезжая в Москву, появлялся у нас то в военном, то в штатском. Жил где-то, если не ошибаюсь, на юге. С годами у некоторых фронтовиков их подвиги обрастали новыми подробностями. Но не у Неустроева. И даже когда он на определенном этапе посиделок перешагивал границу, в рассказе звучала только правда. Он и годы спустя не переставал удивляться, как их не подстрелили.

Неустроев всегда спрашивал: «Как часы? Тикают?» И отец тут же показывал вечные свои маленькие синенькие часики. Носил их по всей долгой жизни как талисман. Часы подарил Неустроев на следующий день после водружения знамени.

Михаила Егорова ни разу не видел. Однажды мелькнул его товарищ грузин Кантария. Стеснительный, не очень, по-моему, хорошо говоривший по-русски, оттого, может, больше молчавший. Но исходила от этих двух людей – русского и грузина – какая-то необыкновенная сила. Эти – могли совершить и сделать всё. Вот кто не спорил – первые не первые. Они были выше этого.

Часов тех больше нет, хотя я и сам в рисковые дни, уже после ухода отца, таскал их при себе, не на руке – в кармане – на удачу. И удача, еще та, от Неустроева, не подводила ни дома, ни вдалеке. Но часики сгинули – не найти. Время страны и мое пошло по иному ритму.

Все же надеюсь, что в самый нужный момент еще выплывут они, неустроевские, выношенные, счастливые, и протикают мне свое геройское тик-так.

Зато есть и будет огромное фото, которое путешествует со мной по всей жизни. И эта фотография для меня, сына фронтового журналиста, точно выписанный символ Победы. Снимок сделан 5 мая 1945-го у стен разбитого рейхстага – собрались фронтовые журналисты, которые все-таки дошли.

В первых рядах знаменитости типа кинооператора Кармена, писателей Полевого, Вишневского, Леонова, кажется, великого Симонова и совсем не великого Сафронова… И еще немало плохо узнаваемых рядовых израненных тружеников войны, среди которых в последнем ряду и мой отец – спецкор «Известий» и Совинформбюро Мих. Долгополов.

Позвольте одну историю. Однажды ко мне в редакцию заглянул врач-кардиолог Алексей Васильевич Коротеев. Предложил написать книгу о его маме – Герое Советского Союза Надежде Троян, уничтожившей вместе с двумя подругами в Минске наместника Гитлера в Белоруссии, палача Вильгельма Кубе.

Как на духу – не собирался, весь был в других планах, отвлекаться на одно, когда вгрызаешься в другое, для меня сложно. Вдруг в конце разговора доктор Коротеев подошел к фотографии на стене: «Откуда она у вас? Вот мой отец». И настоящий, геройский, весь в орденах Василий Коротеев, понятно, в последнем ряду. Фронтовой корреспондент «Красной звезды», выведенный Константином Симоновым в героических военных романах. И, как легко догадаться, рядом с моим отцом. Были знакомы? Не знаю. Наверное. Хотя фамилии этой у нас дома никогда не слышал. Но книгу «Надежда Троян» в молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей» я написал. Давалась она в силу разных непреодолимых обстоятельств тяжело. Недоброжелатели предрекали, что никогда не раскупится и я испорчу собственную репутацию. Однако благодаря имени Надежды Троян раскупилась. И репутации я не испортил. Мне стало как-то легче. Не долг мой, не обязанность, а сделал то, что и должен был.

Да, те, кто стоял в последних рядах, наверху, небриты, замызганы. У некоторых головы, шеи в бинтах. Одеты не по-парадному. Таков закон жизни – было им не до того. Награды большинства – нашивки за ранения, и главное, что взяли, – расписались на ненавистных стенах рейхстага.

Тут нет и не может быть банальщины. Накатывает тоска по несовершённому, охватывает горечь за в 1990-е бездумно отданное и потерянное, и я смотрю на родные лица у рейхстага. Пусть обзовут меня импер-р-р-риалистом.

А мне особенно горько, не стыдно, а как раз горько, за экс-президента страны, в пьяном виде махавшего палочкой перед строгим немецким полицейским оркестром. Думал, будто дирижировал. На самом деле щедро отваливал за дарма нашими отцами завоеванное. И где! В Трептов-парке – символе Победы, откуда в августе 1994 года мы и по вине не имевшего собственной воли Ельцина уходили навсегда. Не Борис Николаевич брал Берлин, а до конца отдавал он – с видным всему миру нетрезвым заигрывающим благодушием, да еще под мелодию родной «Катюши». Господи, какое же позорище…

Фюрер наплодил двойников

Не знаю, правда или нет. Отец клялся, что видел несколько трупов двойников Гитлера. Одного вытащили из подвала рейхсканцелярии рядовые красноармейцы. Вроде была обещана за настоящего фюрера – живого ли, мертвого – Геройская звездочка. В подвал рейхсканцелярии ринулись и фронтовые корреспонденты. Увиденное потрясло: все в несколько рядов завалено телами немцев. Они не сдавались. Бились. И нашла их смерть.

А за двойников Героя никто не получил. Кто похож, кто – не очень. Папа говорил, что лишь одежда на двоих, что он видел, была одинаковая. Но каких-то конкретных подтверждений, что двойников было три или четыре, я нигде не встречал.

Зато всплыл откуда-то привлекающий читателя факт: носки у двойника – или двойников – рваные. Папа утверждал: вранье. Конечно, легче всегда напридумывать, украсить притягивающей деталькой.

А вот факт точный. Вокруг неглубокой воронки, куда бросили труп «Гитлера», сновали военные фотографы. Отец тоже несколько раз щелкнул трофейной «Лейкой». Тут подъехала машина, и люди из Смерша сразу и привычно предложили: «Сами пленку засветите или нам отдадите?» Все послушно засветили сами.

Кстати, о «Лейке». Непонятно, как она у отца появилась. Отвечал сдержанно: добыл в бою. Но сомневаюсь. Наверное, подарил кто-то из героев фронтовых очерков, бравших Берлин. Дорогой для меня сувенир, до сих пор во втором ящике моего стола лежащий. Храню.

Фотокоры были в смельчаках

Почему-то часто среди рейхстаг бравших возникали споры: кто из ребят-журналистов дрался смелее. Тут и возникали фотокорреспонденты Евгений Халдей с Яковом Халипом, с которыми мне довелось еще как следует пообщаться, и Виктор Темин. Халдей в 1970-е был человеком, безоговорочно осознававшим свое честно заработанное величие. А Яков – Яша Халип – друг дома, увешанный боевыми орденами и прекрасный товарищ. Про него, говорливого и со всеми дружившего, в 1960-е сочинили стишок: «Яша Халип к телефону прилип». Он и в 75 лет мог вдруг забраться на стол, чтобы сделать снимок. Сохранился у нас дома маленький альбомчик: Яша сделал дюжину фото младенца и подарил моим родителям.

Дружба – дружбой, но отец неизменно стоял на своем: вперед лез всегда Темин. Не было в нем чувства страха. Он и сам верил, будто неуязвим. И не только для немцев. Снимки Красного знамени над рейхстагом он сделал первым. А чтобы и первым доставить фотографии в редакцию, угнал из Берлина самолет. Как это можно было в ту суровую эпоху, не представляю: уговорил летчика или еще что. Видел его у нас в гостях лишь однажды – маленький, скромно одетый человек, не делавший из себя героя.

А Кармен, по-домашнему Ромка, – особая статья. Если все фронтовые операторы работали обычно парами, чтобы хоть как-то в случае чего подстраховать друг друга, то Роман Лазаревич всегда действовал в одиночку – без страховки. Было ему дано увидеть и запечатлеть то, что другим не удавалось. На снятых кадрах – бой, смерть, героизм. А самому Кармену смерти удалось избежать. Существует легенда, будто и на фотографирование на фоне рейхстага он пришел раненым. Свидетельство – бинтовая повязка на шее. Папа объяснял: вдруг вскочил у Ромки фурункул, не надо преувеличивать, героизм он проявлял всю войну и как не погиб – непонятно.

Они дружили и после войны. Почему-то всегда начинали с одного и того же эпизода. Однажды, когда оказались где-то на окраине, вдруг прямо на них рванули в поверженном городе немецкие танки. Это, кажется, прорывались к нашим союзникам-американцам остатки дивизии СС. И журналисты дали деру. Роман Кармен все удивлялся, и тут я за каждое слово ручаюсь: «Ну, ты, высоченный, пусть и с больными ногами, через тот ров перемахнул. Но я, я-то как перепрыгнул?»

Русланова коней поила в Шпрее

Когда сейчас, в ХХI веке, я езжу в удобном и вежливом берлинском метро с неизменным «битте», то объявления о каждой остановке, приближающей к центру города, все равно звучат для меня победно, радостно, как когда-то в военных сводках, оглашаемых диктором Левитаном. Вот так, шаг за шагом, и пробивались наши к центру, освобождали, подавляли, занимали, добираясь до проклятого рейхстага.

Это отрывок из отцовской статьи: «…С машин спрыгивают казаки. Из автомобиля выходит женщина в русском народном костюме. И так она выделяется на фоне серых разбитых стен и массы солдатских гимнастерок. Рядом статный красавец-майор с боевыми орденами — Михаил Туганов, цирковой джигит, руководитель ансамбля донских казаков, с первых же дней войны в действующей армии. И здесь, среди колонн Рейхстага, происходит наша радостная встреча с этими моими друзьями. Повел их в Рейхстаг. Там еще тонкие струйки едкого дыма, трупы эсэсовцев, их солдаты в пробитых пулями гимнастерках. Сапог утопает в еще не остывшем пепле. А наши офицеры просят Лидию Андреевну (Русланову. — Н. Д.) спеть. А она где только за эти годы перед ними не выступала. Казачий ансамбль и певица расположились по краям обвалившегося купола. И запела Лидия Русланова любимую народом русскую песню “Степь да степь широкая”. Плакали воины 1-го Белорусского и 3-го Украинского фронтов. Потом по просьбе солдат “Сибирскую песню”, “Ай да Волга, матушка-река”, “По диким степям Забайкалья”… Донские казаки, хор подпевали. Подошли берлинцы. А закончила имевшей особый успех кавалерийской песней Константина Листова “Напою коня я в Шпрее”.

Вот так и закончилась та война».

Сохранились фотографии концерта: Русланова, рядом журналист Мих. Долгополов. Но в каком ужасном, на себя не похожем виде. Неизменный денди, аккуратист, всегда в отглаженном и в до блеска вычищенных мною ботинках, стоит на ступенях рейхстага в стоптанных и нечищеных пыльных сапогах. Отец сокрушался: «Такой праздник, а я сапоги не вычистил. Некогда было. Очень уж быстро шли».

В некоторых книгах читал, что пела Лидия Русланова у стен рейхстага 4-го и 5-го. Такое же число — 5 мая — и на фотографии в нашем альбоме. В некоторых воспоминаниях значится — 3 мая. Но счастье-то в том, что пела. И люди, зверски уставшие, некоторые яростью утрат охваченные, а кое-кто и о милосердии забывшие под звуки русских ее песен оттаяли.

В наше время прозвучит сентиментальщиной, но израненные, дом и близких потерявшие, кровь с рук не до конца смывшие плакали. Друг друга не стеснялись. Руслановские песни были очищением. Давали надежду. Наши песни всегда напевные, но часто грустные, иногда безысходные.

Я все спрашивал, что из фронтового репертуара Лидии Андреевны больше всего нравилось. Был научен, что любимыми стали для всей действующей армии «Валенки». Но отец уверял: «Когда пела “Напою коня я в Шпрее”, казаки ее на руках носили».

Теперь еще об одном участнике того концерта. Если верить рассказанному, несколько раз аккомпанировали певице казаки — конники Михаила Туганова. Блестели на солнце их медали-ордена. Я и вырос с этим именем на устах: когда болел, папа всегда развлекал рассказами о конниках Туганова, громивших фашистов. С первых дней войны весь цирковой аттракцион добровольно отправился на фронт. Им разрешили быть вместе. Они участвовали еще в 1941 году под Москвой в лихом кавалерийском рейде генерала Доватора. Дошли до Берлина под командованием джигита Михаила Николаевича Туганова.

Встретились они, старые друзья, с отцом на подступах к Берлину, вместе в него входили. И это сближало — для людей их поколения взятие рейхстага было, по-моему, высшей и непревзойденной точкой. И сколько себя помню, всегда оставались рядом.

Вообще, не идеализируя фронтовиков и их послевоенные отношения, замечал: общий язык они находили легко. Что-то было общее, другим не известное, а ими пережитое. Быстро различали друг друга, сходились. Тянулись друг к другу. Одолевала грусть, и отец звонил Михаилу Туганову. И когда после вечернего представления к нам приезжал народный артист РСФСР Михаил Туганов, я знал, что разговор будет долгим.

А когда приходили в цирк, казаки наряжали меня в свои одежды, и я под присмотром кого-то из ребят делал пару кругов на самой спокойной лошадке по манежу 13 на 13 метров.

Увы, многие здорово пили — приучили их заветные и неизбежные в трудный час наркомовские сто граммов. На награды особо не смотрели. Говорили о фронтах, о полководцах, чаще всего о городах, где начинали. Обязательно о Берлине. Расписаться на рейхстаге считалось вершиной добытого в бою счастья.

Капитуляция

А больше всего на свете, это подчеркивалось без лишней скромности, папа гордился тем, что единственным из советских журналистов присутствовал на двух пиках войны: на подписании Акта безоговорочной капитуляции Германии и на Нюрнбергском процессе. Так это или нет? Может, был еще кто?

А самое яркое воспоминание — это, конечно, подписание капитуляции. Не было дня счастливее в его жизни. Очень переживал, что будет всё как-то не так. Что помпезность, которая нам свойственна, задавит радость победы.

Ничего похожего. Великолепен был Жуков. На его фоне немцы с их генерал-фельдмаршалом Кейтелем выглядели подавленными, убогими — такими, какими и должны были выглядеть.

Но в конце апреля все пошло совсем не гладко. Так в конце войны уже бывало. Постепенно исчезало из жизни то, о чем «Большая тройка» — Сталин, Рузвельт, Черчилль — договаривались еще в 1943 году на первой своей конференции в Тегеране, а потом в 1945-м Ялте. Рузвельт умер, пришедший на смену президент США Трумэн был нам далеко не другом, а хитрый англичанин Черчилль умело ему подыгрывал.

Вот и Акт о безоговорочной капитуляции невзначай подписали 7 мая во французском Реймсе. О ялтинских договоренностях забыли. От немцев акт подписал генерал Йодль, закорючку за американскую сторону поставил генерал Смит — начальник штаба генерала Эйзенхауэра. Фактически разгромленная нами немецкая армия капитулировала перед западными союзниками.

Французов представлял заместитель начальника штаба генерал Севез. Существует версия, будто, увидев его, немцы, несмотря на трагический для них исход, отпустили реплику: а мы не знали, что и французы нас победили.

От СССР подпись под документом поставил генерал-майор Иван Суслопаров. До сих пор в некоторых наших источниках всерьез утверждается, будто разгневанный Сталин приказал расстрелять Суслопарова.

Ничего подобного! Бывший военный атташе и дипломат был представителем Верховного главнокомандования Советских Вооруженных сил при штаб-квартире союзников в Реймсе. Есть основания предполагать, что работавший еще до войны во Франции военный атташе Суслопаров руководил оттуда действиями нашей военной разведки в Западной Европе. Опытнейший человек, он моментально послал текст Акта о капитуляции в Москву — что с этим делать? И не получил оттуда ответа.

Но не поставить подпись советской стороны под документом было рискованно. Непонятно, к чему могло привести положение, когда СССР в отличие от своих союзников по-прежнему бы считался в состоянии войны с Германией.

Да, Сталин был разгневан, но причиной был не Суслопаров, а беспринципность Черчилля и Трумэна. И быстро показал немцам и американцам с англичанами, кто в доме хозяин, заявив: «Договор, подписанный в Реймсе, нельзя отменить. Но его нельзя и признать. Капитуляция должна быть учинена как важнейший исторический акт и принята не на территории победителей, а там, откуда пришла фашистская агрессия, — в Берлине, и не в одностороннем порядке, а обязательно верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции».

Союзники согласились. Воля страны, внесшей наибольшей вклад в разгром фашизма, была тверда и непоколебима. Спорили с Советами недолго, на серьезные возражения не решились. Тем более всю юридическую часть полностью оговорили еще в феврале в Ялте.

8 мая часть журналистов, вошедших в Берлин с 1-м Белорусским фронтом, была вызвана в штаб. Им предлагалось оставаться там до получения дальнейших указаний. Отец вспоминал, что шли до Берлина так быстро, так замучились во время боев, что многие тут же заснули. А он переживал. Полевая почта принесла письмо от матери: от младшего сына Коли никаких вестей.

Вечером 8-го их повезли. Некоторые бывалые, отлично ориентирующиеся определили, что приехали в Карлсхорст. Здесь всех предупредили: будете присутствовать при подписании Акта о безоговорочной капитуляции. Оказалось, что фотокорреспондентов больше, чем пишущих. Вопросов попросили не задавать, вести себя, как и подобает советским офицерам. Помещение, где будет проходить церемония, не такое большое, и толкотню там устраивать никак нельзя. От «Известий» и Совинформбюро их было двое — уважали. Отец сразу же договорился с другом — фотокором Жоржем (Георгием) Петрусовым: каждый делает свое, если возникнет борьба за место, им надо сделать так, чтобы прорвался Жоржик.

Но Петрусов прорвался сам. Занял в борьбе удобнейшую точку, и, по-моему, его фотографии самые удачные.

С отцом их связывала общая страсть: вместе ходили до самой смерти на балет.

А тогда, под полночь, в зал вошел главный победитель — маршал Жуков. Он сразу расставил все точки над «i». Если у американцев, возможно, и оставались какие-то сомнения, кто командует парадом, то после короткого вступления они мгновенно исчезли: «Мы, представители Верховного главнокомандования Советских Вооруженных сил и Верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования». Говорил маршал медленно, спокойно, в голосе — ни тени дрожи.

В зал ввели немцев. Кейтель держался поначалу хладнокровно, даже чересчур уверенно. Но Жуков несколькими командными движениями сбил с генерал-фельдмаршала спесь. Он, а не немец, был в центре внимания. Кейтель невольно подыгрывал Жукову.

Был момент, когда и Кейтель попытался привлечь к себе внимание. Жуков эту попытку подавил не глядя.

На всякий случай на помощь Жукову был отряжен вежливый полковник. Это он, стоя за спинами подписантов, подавал им бумаги и некоторым образом участвовал в процессе. Случись что, и полковник со своим блестящим знанием немецкого, французского, недаром учился в Сорбонне, смог бы быстро навести порядок. В роли армейского офицера выступал представитель внешней разведки Александр Коротков. В Германии до войны он работал и с легальных, и с нелегальных позиций. А когда началась Великая Отечественная, 23 июня 1941 года ухитрился в Берлине договориться с эсэсовцем и выходил из посольства в город: передавал деньги и радиопередатчики друзьям — агентам из «Красной капеллы».

В зале жарко, но никому до таких деталей не было дела. Поставили подписи Жуков, немец, англичанин Теддер, американец Спаатс и француз де Латр де Тассиньи. Кажется, и церемония шла быстро, а на подаренных Неустроевым часах было уже 9 мая. Отец с Петрусовым вспоминали, что все мелькнуло единой минутой.

Свершилось. Наступило счастье.

Как всегда, короткое. Отец еще был в Берлине, когда нагнало горе. Стенографистка из Москвы сообщила: ваш брат пал смертью храбрых под Кёнигсбергом. А мама болеет, приезжайте поскорее.

Мать горя и не перенесла.

Отец тоже страдал. Невезучий Коля был любимцем семьи. Осталась лишь одна его фотография. Папа поклялся, что, если родится сын, назовет его в честь младшего брата. Это имя я и ношу: отец женился на молодой женщине — моей маме, и в 1949-м, когда ему было 48, появился я. У нас в роду немало поздних.

Вдруг, именно вдруг, сквозь годы натолкнулся на записки отца. Самый счастливый день в жизни поколения, и не только его. Моего тоже.

Здесь я оставил все как есть. Надеюсь, будет понятно.

«30 АПРЕЛЯ 45 г. ШТУРМ РЕЙХСТАГА

21.30 мин. 756 стр. полк Зинченко.

Капитан Степан Неустроев — токарь с Березниковского завода. 21 год. Рукопашный бой с гранатами.

Сражение затихло к 4 часам 1 мая

Парламентарии: Алексей Берест в пальто полковника

Розыгрыш: сдавайтесь, окружены!

Смертельный бой: пожар, нечем дышать, горит мебель, бумаги

Маленькая комната в углу: огненная ловушка

15 ранены

Капитан Василий Ярунов — автомат простукивает стену

Лучше сгорим, но не уйдем!

17 автоматчиков окружили

Подняли крик — перепугали фашистов

5 ящиков фауст-патронов

Штурм всех выходов в подвалы

Комендант Рейхстага Федор Зинченко

2 тысячи эсэс — 50 сов. солдат!

Осмотр Рейхстага: здесь орал Гитлер

Беломраморный зал: кровь, трупы

Огр. статуя Вильгельма

Надписи: на-ко, выкуси, хотел М-ву

Концерт, пепел, купол упал в зал

Ансамбль Туганова — Русланова

“Степь, да степь” и “Напою коня я в Шпрее” — слезы героев

Запомнился день 8 мая 45 г. — день подписания Акта капитуляции Гитл. Герм. День триумфа родной Сов. армии!

В ночь на 8 мая — звонок в Штраусберг (маленький городок под Берлином. — Н. Д.), где расквартированы корресп. Приказано прибыть на аэродром в Темпельгоф. Дело чрезвычайной важности. Там узнаете.

Темпельгоф — воронки от бомб, разбитые ангары, мастерские. Летчики взлетали отсюда, бомбили гитлеровцев.

Приезд высшего командования — Соколовский, Берзарин, Руденко

Теплый майский день, радост. настр.

В 14 часов приземл. самолеты — америк. англ. французск. Прилетели гл. маршал авиации Теддер, генерал Спаатс, адмир. Бэрроу, де Латр де Тассиньи со своими офицерами. Иностр. корреспонденты

Проходит почетный караул, речи

Америк. корреспондент:

— Бежим! Самолет Кейтеля! — на обочине

Выходит высокий, одутловатый, в мундире, сжимает маршальский жезл.

Не смотрит по сторонам. Не так он приезжал в Берлин

С Кейтелем — ген.-адмирал фон Фридебург и ген. полковник Штумпф

Кейтель доставлен, чтобы поставить подпись под документ, означающий конец страданиям народов, расписаться в военном крахе Гитл. Германии, признать величайшую победу Сов. армии.

Кейтель в машине, нервно крутит головой, озирается по сторонам, потом опускает нос в бумаги.

Огромный кортеж и в конце битые германские полководцы — жители Берлина встречают их враждебно.

Карлсхорст — б. знание (здание. — Н. Д.) военно-инж. училища. Оно стало в тот день историческим! Зал украшен флагами держав победительниц, президиум, стол журналистов, генералов, пришедших из-под стен М-вы, Сталинграда. Здесь — Катуков, Кузнецов, Чуйков, Берзарин, Богданов, мн. другие

Маленький столик для немцев. Медленно тянется время, беседы в кулуарах.

Обмен сувенирами. ВС. Иванов — золотые часы в обмен на орден

Чернильница — сперли!

Бурная “атака” фото-кино корреспондентов. Тесно, трудно снимать. Хочется запечатлеть величайшее историческое событие

Съемка — долго, долго, но никто не препятствовал

Американцы вскочили на столы…

Еле успел вырвать блокнот из-под ноги-бутсы. Чуть не погиб!

Наконец Жуков дает знак — заканчивать. Теперь мы начнем работу!

Открыл заседание: пригласите представителей Герм. Верховного командования!

Все взгляды, кино и фото аппараты нацелены на двери!

Впереди Кейтель, с фельдм. жезлом. Он нелепо просалютовал, вызвав улыбку, положил жезл на стол и сел. По бокам — Фридебург и фон Штумпф

Жуков размеренно сказал: сейчас предстоит подписание акта о полной и безоговорочной капитуляции Германии

Кейтель, бледнея:

— Да, да, я согласен.

— Имеют ли они полномочия?

Документ за подписью гросс-адмирала Денница

— Имеют ли на руках акт капитуляции? Согласны ли подписать его?

— Да, да, согласен, — отвечает Кейтель

“Берлин” забит какой-то буквой. На нем дата 7 мая, а Берлин капитулировал 2.

Надписано: ставка Верховн. Главнокоманд.

Немцы усаживаются поудобнее, Кейтель вставляет монокль в глаз, достает авторучку:

Думали — им поднесут акт

Жуков увидел, улыбнулся и жестко сказал: Я предлагаю предст. гл. нем. коман. встать и подойти сюда — к этому столу и здесь подписать акт

Эти слова переводят на нем. язык. Кейтеля передернуло. Он побледнел, встал и на нетвердых ногах пошел к столу. Садится, падает монокль, вставляет, снова падает…

Подают акт — подписал один экз.

Ручка не действует

Что-то спрашивает у Семенова

Идентичен ли акт?

Ручка отказала…

…Битте, — сов. генерал подает свою. Кейтель подписывает, благодарит, отдает.

Генерал смотрит на нее — как будто видит впервые, прячет — неплохой сувенир

Немецкая делегация может удалиться!

Молчание, тишина, объятия

Первый салют из пистолетов, автоматов».

Нюрнберг, который нельзя забыть

В нашем доме слово «Нюрнберг» произносилось с трепетом. Объясню: в небольшой квартире столкнулись два неразобранных архива — отцовский и мой. Когда выпадает редчайшая свободная минута, пытаюсь разложить, разобраться. И вдруг выплывают из кип пожелтевших бумаг фотографии, сделанные папой в зале заседаний Суда народов. Карикатуры на немцев знаменитого американского художника Лоу. Местами временем стертые и потому не всегда хорошо различимые виды Нюрнберга. То появляется, то исчезает афиша: специальный корреспондент Совинформбюро Мих. Долгополов расскажет в Политехническом музее о процессе над главными фашистскими преступниками в Нюрнберге. Единственное, что удалось, да не мне, а жене Лене, вставить фотографии в альбом средних размеров.

Почему-то чувство, что в порядок все это ценнейшее хозяйство мне не привести. Но есть иное. Остались в памяти рассказы о Нюрнберге, где творились справедливость и возмездие. Столько всего слышал я об этом процессе.

Перед отъездом последовал вызов на ковер. Напутствия группе журналистов давал сам министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. За ним те, кому по строгому долгу службы тоже положено. Ничего нового. Поменьше общаться с иностранцами и в то же время держаться с американцами, англичанами и французами дружелюбно. Всем демобилизованным носить только штатское. И, конечно, неизбежное, еще лет сорок прожившее: как можно оперативнее сообщать обо всех готовящихся провокациях кому и куда нужно.

Пишущих и снимающих давило другое. Как справиться с напором информации? Налажена ли телефонная связь с Москвой? Ответственность — огромная. И хотя отправляли в Нюрнберг людей опытных, войну прошедших, тревога присутствовала. Языков почти никто не знал, и очень волновало, будут ли помогать переводчики. Хотя бы тут отец чувствовал себя спокойно.

Академий и институтов не кончал, образование — незаконченное высшее. Меня, переводчика, удивляло, как бойко говорил он по-английски. Откуда? Ведь практики, легко догадаться, до войны — абсолютно никакой. Да и после — тоже нечасто.

Если о житейском, то поселили его во дворце карандашного короля Фабера, в свое время помогавшего Гитлеру прийти к власти. Некоторые журналисты любили пошуметь. Но фронтовиков, привыкших к любым шумовым эффектам, это не смущало. Договорились лишь об одном: после отбоя никто не имеет права стучать в комнате на машинке. Захотел поработать ночью — иди в коридор. Папе пишущая машинка никогда не мешала, а вот храпели все по-страшному.

В иные дни во Дворце Фабера царил хаос. Слишком шумно, очень многолюдно. Отец признавался, что поздними вечерами любил усаживаться в удобное старинное кресло самого Фабера. Особо не стеснялся. Приходил в домашних тапочках на больных босых ногах, читал газеты, а иногда, спасаясь от храпунов, и спал в похожем на высокий трон прибежище. Не слишком это вязалось со всегдашним интеллигентским нашим обликом. Наверное, еще раз доказывал себе, несколько изнеженному: вот мы вас как, проклятые фрицы, прижали. Ни разу никто замечания отцу не сделал. А художник Николай Жуков даже изобразил Мих. Долгополова восседающим на фамильном пристанище короля карандашей.

После московской голодухи нюрнбергская кормежка виделась ресторанной кухней. К тому же некурящий и непьющий отец производил выгодные обмены. Американцы ценили русскую водку, а немцы курили за неимением лучшего даже нашу отраву.

И почти все обменянное, на суточных сэкономленное потрачено на приобретение двух пишущих машинок — солидного «Ундервуда» и крошечной американской «бэби». В Москве умельцы переделали немецкий шрифт на кириллицу. «Бэби» сопровождал папу до конца дней по командировкам и санаториям, а несгибаемый «Ундервуд» дожил со мной до конца 1992 года, несмотря на то, что я истязал его пять непрерывных лет своими бесконечными материалами из Парижа. А еще были завезены пачки толстых книг с не воодушевляющей меня, тусклой немецкой живописью, коробки цветных карандашей, открытки, ленты для пишущей машинки. Они на Тверской и сейчас, прячущиеся и выглядывающие в ненужные моменты из длиннющих антресолей, а в нужный — исчезающие.

Мама умоляла привезти отрезы на платье и сервиз, обязательно большой мейсенский. И сервиз, о котором уже упоминалось, был с упреками, но привезен. Из него потчевали гостей, а когда папы уже давно не стало, а я уехал надолго из дома, он году в 1989-м исчез. Пропали тогда в Москве продукты, и мать отнесла реликвию в комиссионный: «И знаешь, даже выставлять не стали. Сразу дали мне деньги». Так что коммерческая жилка в нашем семействе еще та.

Тогда же сгинул и карандашный рисунок Николая Жукова, на котором отец танцует с какой-то молоденькой девчонкой. Мама терпеть этот набросок не могла. Кто была та девушка из Нюрнберга? Как-то я похвастался дома, что лекции у нас в Инязе читает знаменитая переводчица (не знал, что и разведчица) Зоя Васильевна Зарубина, и отец вдруг заметил: «Вот с кем танцевать было одно удовольствие». Может, она? Это изредка устраивала советская делегация для разрядки вечера с танцами, чаепитиями и не знаю еще с чем, чтобы наши люди вдали от своих семей совсем уж не заскучали.

Это я все о бытовухе. А если о серьезном, то поначалу на Нюрнбергском процессе поражала наглость немцев. Все до единого валили всё и вся на Гитлера. Герман Геринг пытался первые дни верховодить и на скамье подсудимых, но Кейтель, Заурих и Ширах быстро поставили его на место. Ходили слухи, будто охранники-американцы — или кто-то еще — снабжали толстяка наркотиками. По-хамски держался Гесс, ловко разыгрывавший умалишенного. Ничего не помнил, никого не узнавал. Сидя на скамье подсудимых, валял дурака явно и нагло. Отец говорил, что зрелище было одним из омерзительнейших. Гесс, надиктовавший в камере заключения другу-сожителю Адольфу «Майн Кампф», якобы не представлял себе, что такое фашизм. Не собирался объяснять, зачем полетел в Англию. И комедиант, изображавший потерю рассудка, избежал веревки.

Военные наци изображали дисциплинированных вояк. Да, выполняли приказы, и ничего больше. Ничего не видели и не знали. Некоторые с этой ложью и были казнены. Кое-кто все же пролил запоздалую и уже бесполезную слезу, слушая показания свидетелей. Отец повторял: сплошное сборище мерзавцев. Никто, даже военные, менее замаранные и это напоказ выставлявшие, не вызывал никакого сочувствия. В лучшем случае — брезгливость.

А журналистам пришлось трудно: неважная связь, множество фамилий, в которых путались московские стенографистки. Самым спокойным, по рассказам отца, всегда оставался Борис Полевой, приехавший в Нюрнберг позже остальных. Постепенно его, рассудительного, фантастически работоспособного и готового помочь кому советом, а кому рюмкой водки, признали вожаком советского репортерского корпуса.

Отец, 1901 года рождения, был постарше остальных наших. Кто-то назвал его «Папой», прозвище стараниями Бориса Полевого так и привязалось. По крайней мере, годы спустя Борис Полевой всегда приветствовал моего отца, сам не раз слышал, именно так.

Вместе с Полевым они, когда выпадала минутка, гуляли по городу. Писатель рассказывал про своего «настоящего человека» — безногого летчика Алексея Маресьева. Так что и я знал о нем даже побольше, чем было написано в «Повести о настоящем человеке». Представляете, какие я испытывал чувства, когда в 16 лет Герой Советского Союза Алексей Петрович Маресьев вручал мне краснокожий паспорт, да еще и вспомнил моего отца. До родного 108-го отделения милиции, где происходило торжество, летчику было два шага, а мне — четыре.

Не слишком верю в приметы, таинственные знаки и прочую чушь. Но весной 1975 года, когда только взяли меня в «Комсомолку», первым, кого увидел в столовой, где на рубль наедались до отвала, был Борис Николаевич Полевой. Его, постаревшего, опирающегося на костыль, тянули в столовку через длинный подземный коридор младшие коллеги по журналу «Юность», где и редакторствовал Герой Социалистического Труда. А с площади Маяковского, где располагалась «Юность», всю компанию возили на улицу Правды, 24, на каком-то вазике. В него же на сиденье рядом с водителем впихивали Полевого. Никакого снобизма, сплошное дружелюбие.

«Юность» в ту пору гремела, пробиться в нее считалось честью для любого не только журналиста, но и известного писателя. Я напечатался со слабеньким, как сейчас вижу, очерком, которым тогда гордился. И главный редактор прислал мне, мальчишке, личное и очень ободряющее письмо. Без похвал, зато с оптимизмом и верой. Глубокий мой поклон.

А в Нюрнберге про «фитили» конкурентам пришлось забыть. Всех приглашали (в строго обязательном порядке) на одни и те же пресс-конференции. Отношение к подсудимым было схожим. В принципе писали в свои газеты об одном и том же. Многие журналисты подружились, некоторые — на десятилетия. А ведь в нашем советском судейском корпусе пошли раздоры. Писались жалобы в Москву, начались разборки, кое-кого отозвали на родину. У репортеров подобных кляуз не возникало. И мысли писать о порой ожесточавшихся распрях начальства не приходили. Да и кто бы им позволил.

Конечно, вопреки всем указаниям из Москвы завязались связи и с иностранцами. Обменивались информацией, ходили друг к другу в гости. Иногда устраивались даже «международные» танцы, где наши переводчицы и стенографистки выходили на первые роли.

Наиболее дружелюбными из союзников оказались американцы — вместе с нашими выпивали и закусывали, щедро делясь едой и новостями. Но когда неожиданно журналистов созывали на пресс-конференции, бросали всё и, не доедая и не допивая, летели на встречу. Отец любил повторять: «Вот у кого надо учиться. И ты учись, пока я жив».

Британцы держались несколько обособленно, некоторые даже надменно. А французы, по словам отца, любили пить кофе так, чтобы никого не угощать. Но уважали всех советских — от главного обвинителя от СССР Руденко и до машинистки — союзники безмерно. Никогда не позволяли себе насмешек над скромной нашей одеждой и полным, по сравнению с ними, безденежьем. Все наши ждали сурового приговора, которого требовал Советский Союз устами Романа Руденко. И были огорошены, когда некоторым, вроде Гесса, дали лишь пожизненное. Недавно мой товарищ и коллега Владимир Снегирев показал снимок из толстого журнала с подписью: «Личный фотограф А. Гитлера Г. Гофман дает объяснения представителям обвинения США и СССР. Нюрнберг, Германия. 1945—1946 гг. Фотограф не установлен. РГАКФД». Правильно, на фото именно Гофман, и подсунувший набиравшему силу (не мужскую) фюреру свою семнадцатилетнюю помощницу-лаборантку Еву Браун. Но рядом с привлеченным на какое-то короткое время к суду Гофманом сидит мой отец, а стоят три американских журналиста и один наш, советский.

Тоже одна из загадок Нюрнбергского процесса. Сначала Гофмана привезли в Нюрнберг как обвиняемого. Мог получить и пожизненное: ничего себе, всю жизнь снимать Гитлера, показывая его отцом нации. Но что-то пошло не так, и фотографа судили уже по совсем мелким статьям, дав четыре года. Или, наоборот, пошло как раз так, как нужно? Могло ли быть такое, что «личник» делился с кем-то из союзников скрытой информацией о фюрере? Уже в Нюрнберге он ходил свободно, без конвоя. Беседовал с журналистами. Точно установлено, что в годы войны беспрепятственно ездил в нейтральную Швейцарию, выполняя непонятные задания. А если предположить, что в Берне или Цюрихе был завербован спецслужбами союзников?

Гуляет и другая версия. Это Гофман был тем самым так и не установленным лицом, передававшим секретную информацию о Третьем рейхе швейцарскому разведчику Ресслеру, который делился ею с англичанами, а те (порой) и с нами. Вскоре после мягчайшего приговора Гофмана выпустили из тюрьмы, и он комфортно провел последние годы в собственном доме в Западной Германии.

Один курьез: отец был неплохо знаком с Гофманом. В моей архивной папке «Нюрнберг» хранится фото моложавого Геринга, забавляющегося игрой с прирученной им пантерой. Папа купил фотографию у Гофмана. Ладно, пусть будет.

…Попав в середине 1990-х в Нюрнберг, я, взяв такси, сразу ринулся в тогдашний Дворец правосудия. И полное разочарование — почти никаких следов процесса.

Что было после приговора

1946-й: последний акт трагедии в Нюрнберге.

По приговору Нюрнбергского трибунала 10 главных военных преступников были казнены в ночь на 16 октября 1946 года. Герман Геринг покончил с собой, проглотив ампулу с ядом поздним вечером накануне. Никакого публичного представления из акта повешения союзники делать не собирались. Фото- и киносъемка во время исполнения приговора была запрещена. За приведением приговора в исполнение следили всего восемь журналистов — по два представителя прессы от каждой из четырех стран-победительниц.

Самоубийство Геринга изменило и на полтора часа отсрочило ритуал казни. Сначала предполагалось, что осужденные пройдут из камер к эшафоту со свободными руками. Однако напряжение росло. Опасаясь новых неожиданностей, члены четырехсторонней комиссии по казни дали указание полковнику Эндрусу конвоировать нацистов с руками за спиной и в наручниках. Когда были казнены первые двое, члены комиссии приказали связать по рукам и ногам оставшихся приговоренных в их камерах. И только в спортзале, у виселицы, наспех сооруженной, наручники снимали, тут же заменяя их прочной тесьмой, которую развязывали, когда приговоренный уже стоял с петлей на шее.

Каждому из осужденных предстояло подняться на помост и стать под виселицей на люк. Палач набрасывал на его голову черный капюшон и надевал на шею петлю. Люк мгновенно уходил из-под ног… В 1 час 29 минут расстался с жизнью Иоахим фон Риббентроп, за ним — Кейтель, Фрик… За полтора часа все приговоры были приведены в исполнение. После завершения экзекуции в зал было внесено на носилках тело Геринга, чтобы все смогли убедиться, что он действительно мертв. Гробы с казненными доставили в концлагерь Дахау. В его страшных печах они были сожжены, а пепел был выброшен в ближайшую реку.

Отец повторял, что для него это была не месть. Человек совсем не кровожадный, он повторял: «Я был счастлив, что эти нелюди, подонки, подлецы наконец исчезли с лица земли».

Казалось, Суд народов навсегда остался в памяти человечества, превратился в символ свершения справедливого и законного возмездия тем, кто олицетворял нацизм.

Теперь с тяжелым чувством, пусть и спустя долгие годы, констатирую. Уроки и приговор Суда народов, вынесшего от имени человечества виновникам величайшей трагедии ХХ века нашими тогдашними союзниками и не только ими, забыты.

Мой дядя Коля

Мой дядя, красноармеец-мотоциклист штрафной роты Николай Николаевич Долгополов, погиб в бою близ Кёнигсберга 13 апреля 1945 года.

Судьба его сложилась неудачно. Так бывает. Беды мчались за ним настойчивой чередой. Мне было даровано его имя.

Коля был самым младшеньким из пяти детей — четырех братьев и сестры. Родился, как и было положено в обедневшем, однако некогда известном роду, в Ялте в 1910-м, куда мои предки отправляли рожать своих жен.

После бегства белых из Крыма ялтинский дом был сразу реквизирован, превращен в санаторий. В 1959-м моя мама привезла меня в Ялту к единственной оставшейся в городе родственнице — бабе Жене. Куда делись остальные? Часть уехала далеко-далеко, куда-то в район Лазурного Берега и французской столицы. Патриотично настроенные, не желавшие покидать Родину были очень быстро расстреляны после прихода новой власти, и, как рассказывали у нас в семье, не сохранилось даже могил: для верности их сбрасывали в море, привязав к ногам камни.

Осталась одна бабушка Женя — бывшая оперная певица, жена крупного чиновника. Ее, высокую и, полагаю, красивую, почему-то не тронули. Всю жизнь проработала со своим высшим образованием кассиршей, получая что-то около 47 рублей. Каждый месяц отец отправлял меня в длиннющую очередь на московскую почту, посылая ей 25 рублей.

После освобождения Ялты от немцев бабушка думала, что ее расстреляют. Ведь работала кассиршей все в том же магазине. Вызвали в органы, допросили: «Где работали при оккупации?» И высокая женщина с несгибаемой спиной (они с моей тетей Лелей и сидели до последних дней за столом, будто аршин проглотили) сказала, что в кассе продуктового. Комиссар, не мой термин, сразу приказал отпустить. Оказалось, что все, до нее вызванные, убеждали: мы партизанили. Так что спасает иногда и честность.

Наверное, пара лет в Крыму и была самым счастливым для дяди Коли временем. Потом его отец (мой дедушка) внезапно скончался, многодетная семья получала какую-то пенсию от царского правительства, но денег не хватало. И моя родная бабушка превратила принадлежавший нам этаж в Трубниковском переулке на Арбате в пансион. Так не без труда и сводила вдова с пятью детьми концы с концами. Отец, в 17 лет окончив гимназию, уже подрабатывал в том же доме дворником.

А Колю держали в строгости. Рос он чересчур шустрым, никак не мог понять, почему после 1917-го его, да и всех наших дразнили барчуками, дрался с обидчиками и по ошибке забегал в ставшие чужими комнаты бывшего своего этажа, превращенного в огромную коммунальную квартиру, заселенную новыми жильцами иного происхождения.

К счастью, выселять бывших хозяев не стали, гуманно выделив огромной семье целых три комнаты в коммуналке, где все благополучно просуществовали до войны. Относительно «благополучно». Ибо посадили, как ни странно, Колю и его сестру Елену (Лелю), а не, что подразумевалось и ожидалось, старшего брата — золотопогонника Георгия, в просторечии Жоржа, в квартире проживавшего. Тот, впрочем, не стал ждать приближавшегося часа расплаты (за что?) и остался вместе с театром Михаила Чехова в зарубежье, став известным французским художником. Мой отец, словно искупая грехи (тоже за что?) рода, пошел добровольцем в Красную армию, где честно бился против своих в Гражданскую.

Коля учился в школе, и вдруг у него, длиннющего, пробудились способности к танцам. Великая Айседора Дункан, наехавшая в СССР и закрутившая с Есениным, приняла в школу босоножек, где работала бухгалтершей моя тетя Леля. Вроде бы наше родовитое и уже потому недостойное прошлое было прощено.

И тут началось. Тетю за старые, еще октября 1917-го, ошибки для острастки ненадолго выслали в холодную губернию. Надо же, вспомнили. Через несколько лет милостиво простили и даже разрешили обосноваться в том же Трубниковском.

А Коля, несколько хулиганистый, жил по собственному разумению. Своенравный, порывистый, остро чувствовавший несправедливость. И будучи мальчишкой, не понимал, что бороться с ней абсолютно бесполезно. С несколькими ребятами из класса попытался организовать нечто вроде маленького школьного общества, которое помогало, чем могло, детям арестованных и, в понимании старшеклассников, невиновных. Общество успело просуществовать несколько недель, а затем всех его членов бдительно обезвредили. Ученика Николая Николаевича Долгополова судили, отправили в тюрьму, затем в колонию. Закончились танцы босоножки.

Из тюрьмы Коля вернулся через несколько лет сильно пьющим, прокуренным, однако, Бог миловал, здоровым.

Хороша семейка. Старший брат — эмигрант, сестра, пусть и за мелкие прегрешения, — на поселении, а младший только-только отсидел срок. И лишь мой папа работал в «Комсомолке». Но все, даже отец, признаны лишенцами, никому не дали закончить институт, получить высшее образование.

А Коле после тюрьмы вроде бы повезло. Любил он, единственный из нашего рода, копаться в технике. В школьника, так и не завершившего обучение, поверили и взяли в механики.

Двухметровый симпатичный малый пользовался успехом у женщин. Его женитьба на родственнице Антона Павловича Чехова, сохранившей фамилию гениального писателя, кажется, должна была поставить все на свои места. В СССР Чехова уважали: по-простому, от Коли могли бы отстать — отвязаться.

Между прочим, когда в 1960 году праздновали столетие Чехова, в нашей квартире раздался звонок: просили к телефону Николая Долгополова. Я подошел, и меня пригласили на торжественный юбилейный вечер Антона Павловича. Тут отец растолковал звонившей, что она разговаривает с ребенком, а Николай Николаевич Долгополов, действительно какое-то время близкий к семейству Чеховых, погиб на войне.

Но и до этого пришлось дяде Коле испить горькую чашу. Нет, дело не в разводе с урожденной Чеховой. Классно гонял на мотоцикле, и его пригласили в спортивный клуб. Выступал на московских и даже всероссийских соревнованиях. Тетка рассказывала, что его поругивали: уж слишком бесшабашен, надо бы поосторожней. В беленькой книжице в твердом переплете с большими красными буквами среди участников всесоюзных состязаний значится имя удачливого мотогонщика Николая Долгополова.

На этом удачи и закончились. Коля на своем мотоцикле сбил женщину у железнодорожного переезда. Одна судимость уже была, нарушитель — лишенец. Добавили, естественно, вторую. Он клялся, что был трезв и невиновен, да дали срок — и щедрый. Тут мой папа вступил в борьбу за брата. Уже известный журналист обратился к знакомому следователю Льву Шейнину, впоследствии автору многих уголовных повестей и романов. В моем семействе это имя произносили с огромным уважением. Шейнин пошел навстречу, поручил разобраться, и безнадежное дело раскрутили. Выяснилось, что свершилась несправедливость. Женщина перебегала дорогу не в том месте, рядом нарушил правила водитель грузовика. И моего дядю, тройку лет отсидевшего, освободили и даже взяли на работу.

Отец рассказывал, что Коля вернулся разочарованным, усталым, ни во что не верящим. Работал, выпивал, жил незаметной жизнью, а свой мотоцикл забросил. Зато снова женился. Избранница, кажется, была геологом.

Пришла война. Отец — фронтовой корреспондент, Коля — с семьей в эвакуации. Его и призвали-то не из Москвы, а из Нижнего Тагила, где он трудился на военном заводе.

В армии, по-моему, он с конца 1942-го — начала 1943-го. И использовали дядю, можно сказать, по специальности. Служил в мотоциклетной роте в почетном звании рядового.

Калининский фронт прошел без ранений. Писал матери, которая, если правильно понимаю, любила невезучего младшенького больше остальных. Иногда письма получал и отец, редко бывавший в Москве из-за фронтовых командировок. Тем временем убили на войне среднего брата Володю — полуслепого ополченца.

А Коля, попавший непонятно как в штрафную роту, судя по последнему письму маме, бился в апреле 1945-го где-то в районе Кёнигсберга. Кровавые бои с немцами, с власовцами.

И там, под Кёнигсбергом, случилось. Как значилось в похоронке, пришедшей все в тот же Трубниковский, стрелок 192-го стрелкового полка 115-й стрелковой дивизии, рядовой Николай Николаевич Долгополов, пал смертью храбрых в бою около прусского населенного пункта Побетен.

Моя бабушка умерла через несколько дней. Ждала, так надеялась, уже все заканчивалось, оставалось всего ничего, и не выдержала.

Отец с 1945-го до самого ухода в 1977-м искал могилу брата. Сложно найти следы в том кёнигсбергском месиве. Сначала на его запросы из всех военкоматов отвечали, что брат похоронен в безымянной могиле в Восточной Пруссии. Но папа продолжал поиски, и я восхищался его упорством. Ответы приходили раз в два года. И мы с отцом чувствовали, что Колину могилу действительно ищут, что круг сужается.

Пришло письмо, что «после длительного розыска установить место захоронения Вашего брата не представляется возможным». Советовали обратиться в польский Красный Крест. Какой польский, почему? Ведь погиб там, где теперь русская земля. Отец написал собственному корреспонденту «Известий» в Польше Николаю Ермоловичу с просьбой помочь. Тот откликнулся: в Польше захоронения нет и быть не может. Город Побетен теперь в Калининградской области.

Очень тяжко оказалось из-за смены названий населенных пунктов — все в отвоеванной и перешедшей к нам Пруссии было, как и требовалось по справедливости, переименовано, на смену немецким пришли названия наши, русские. Что хорошо, но как затрудняло поиски. Я уже взрослый парень — студент, потом, как и отец, журналист, верил: найдем!

И когда отец скончался, письма на его запросы вдруг стали приходить чаще и уже не откуда-то издалека, а из Подольского архива, в котором работали профессионалы. Нам сообщили о переименовании городка Побетен, что был в Фишхедузенском районе близ Кёнигсберга, где билась штрафная рота, в поселок Романово.

Однажды предъявив на почте свидетельство о смерти отца, я получил долгожданное заказное письмо на его имя. Могила, никакая не безымянная, а братская, находится километрах в пятидесяти от Калининграда. Точный адрес: Зеленоградский район Калининградской области, Ковровское сельское поселение, поселок Романово, улица Советская, 62.

Добрался я туда осенью 1981-го. С помощью отзывчивых людей отыскал точно указанное в письме захоронение на окраине Романова. За братской могилой следили. Она не в самом населенном пункте, а рядом с дорогой. Сколько же народу тут полегло, сколько имен на граните. Дядя Коля точно лежал там. Но я был подавлен: среди множества выбитых фамилий нашей — не нашел.

Потом хороший человек, они, хорошие, всегда есть, помог, и фамилия рядового (без штрафроты) Николая Николаевича Долгополова была выбита на скромном пьедестале.

Пытался найти хоть что-то о дяде, в честь которого назван. И открылось. Был на 2-м Белорусском фронте. Дядя Коля шел, точнее, передвигался до Пруссии с боями на мотоцикле. Ни слова о наградах. А вот о появлении новой судимости сведения имеются. 2 декабря 1944-го красноармеец-мотоциклист Долгополов Н. Н. осужден «за хищение мелкой домашней птицы из чужого хозяйства». Что мог украсть? Курицу? Или покрупнее — гуся? Думаю, это было, когда уже перешли границу, потому что дали строго. Но все же осудили «без поражения в правах» и бросили в штрафроту — почти на верную смерть. Третья судимость.

Не до сантиментов было? Провинился — отвечай! Как дядя Коля не погиб раньше? Тоже загадка. Кто щадил рядовых мотоциклистов из штрафной роты? Но записи писаря из того самого полка, что дрался на подступах к Кёнигсбергу, дошли до наших дней, дали ответ — и вполне разборчивым почерком. Каждый день в роте в мелких стычках у Кёнигсберга гибло по одному, ну по два человека. Да, конечно рядовые. А в том бою, что случился 13 апреля 1945 года на окраине поселения Побетен, полегли сразу 13 бойцов. Читаю фамилии — полный интернационал, бившийся насмерть за Россию на чужой земле Пруссии, чтобы превратить ее в нашу. Жители поселка Романово, тогда, в начале 1980-х, еще те бои помнившие, рассказывали, что особенно упорно дрались власовцы. Этому отребью терять было нечего. Но кто убил дядю — они ли, немцы ли?

Недавно известный профессор историк Авеличев, пишущий о моем дяде-художнике подробнейшие изящные монографии, прислал нам домой генеалогическое древо той самой ветви семьи Долгополовых, к которой имею честь принадлежать и я. В ней мой дядя Коля — 1910—1945-й. Из огромного семейства осталась лишь крошечная линия: я — моя жена Лена и наш сын Миша. Все остальные — убиты или умерли.

Вот она, российская история.

Все было не так

Больше века прошло с события, именуемого десятилетия подряд Великой Октябрьской социалистической революцией 1917 года, а в 1991-м заклейменного большевистским переворотом. Уж пора утихнуть спорам. Ни единого революционера не осталось. Во французском приюте для престарелых умер последний офицер белой гвардии, продержавшийся, говорят, до 111 лет.

Все ушло, сгинуло, обо всем спорено-переспорено. Но ничего не решено, единого вывода нет и никогда не будет, а время лишь распалило — раскочегарило и без него не остывающие страсти по поводу того, что же это все-таки было.

Не вношу своей никому не нужной лепты в разжигание ныне бесполезных разногласий. Лишь попытаюсь сугубо субъективно поведать о грандиозном расколе, сломавшем хребет моей семьи, многие члены которой так или иначе волею неблагоприятных обстоятельств стали не только свидетелями, но и участниками революции.

Вот любимый анекдот моей тети Лели — в девичестве Елены Пожедаевой, в зрелые годы и в пожилом возрасте — типичной и ярой, как тогда виделось, антисоветчицы. Старый казак, участник Гражданской, рассказывает группе пионеров, пригласивших ветерана в школу: «Ну, вышли рабочие-крестьяне на демонстрацию. Кричат: “Долой царя и да здравствует!..” Тут нам сотник: “По коням!” И мы их как порубали, как порубали…» Любимая сцена из фильма: взятый в плен белый офицер просит красноармейца разрешить ему попрощаться перед казнью с конем. Сердобольный разрешает, а беляк — в седло и деру.

Отец, сводный брат моей тетушки, морщился, слушая весь этот белогвардейский ужас: «Леля, ну не надо хотя бы при ребенке. Где-нибудь ляпнет». Но я, и до конца не понимая, почему-то не ляпал.

В моей школе, да во всех учебных заведениях страны, нас растили по неизменной цепочке: октябренок — пионер — комсомолец — и, если особо верен Идее, — то даже член партии. И я честно прошел этот путь.

Но и из моих сводных тетушки и дядюшки проклятая царская власть тоже вырастила, кого ей было надо. Тетя поступила в институт в Петербурге, где учились девицы — представительницы обедневших династий и родов, но из-за нагрянувших октябрьских событий так его и не закончила. Дядя-офицер, вместо того чтобы, как сводный брат, мой отец, пойти к красным, рванул далеко, отсюда не видать.

А тетя почему-то осталась. Я спрашивал, уже повзрослев: почему? Отвечала, что как потомок князя Бориса Годунова, не по нашей линии, а по отцу, первому мужу матери, считала, что «мы должны жить дома. Где родился, там и пригодился». Хотя, признаюсь, тетка Стране Советов не очень пригодилась.

Но ее воспоминания сопровождали меня в светлом советском детстве. Она всерьез убеждала: никакого штурма Зимнего дворца не было. Вооруженные матросы ворот не открывали и по ним не лезли. Уж она-то, сидевшая с юными подругами-ровесницами внутри, это видела.

В Зимнем в те дни не представляли, что делать. Правда, по дворцу расползлись юнкера. Мальчишки, которые ни атакам, ни обороне обучены не были. Любезничали — и не только — с девицами-воспитанницами. Предпочитали дам из бочкаревского батальона. Те были постарше и, говорила тетя, поуступчивее. Но никакой военной силы не представляли. Во-первых, был не батальон, а одна его рота. Во-вторых, как всегда на Руси, все надеялись, что как-нибудь обойдется. Временное правительство, во дворце находившееся, договорится с горсткой отчаянных большевиков, и само собой разрешится.

Тетя всегда ругала поэта Маяковского за то, что он обозвал условных защитниц Зимнего «бочкаревскими дурами». Эта ругань раздражала отца, который был в хороших отношениях с Владимиром Владимировичем.

Леля же доказывала, что «бочкаревские» к ним, молоденьким девчонкам, относились снисходительно. Некоторых обучали водить авто. И тетя освоила это искусство так лихо, что отец уже в 1960-х лишь изредка доверял ей руль «Москвича» — только на пустынных тогда дачных дорогах Подмосковья.

А еще все девчонки, чтобы показать себя, дымили, как бочкаревские. Тетя и умерла смертью курильщицы в 1969-м. Перед смертью с уже отрезанной ногой, пораженной гангреной, попросила меня принести в больницу два маленьких штофа шампанского, которые мы выпили на прощанье.

Теперь снова о штурме. К удивлению тети, юнкера потихоньку расходились домой, и никто их не задерживал. Оставшиеся во дворце возрадовались, когда вдруг в Зимний прибыли казаки. Но и те, некоторое время потоптавшись, вдруг испарились.

Однако и большевики не спешили. Тетя Леля уверена, что, хоть раз и стрельнули с какого-то корабля (с «Авроры», тетя, с «Авроры»! — Н. Д.) по Зимнему, атаки долго не начинали. Но потом у дворца появилась «матросня» (не мое выражение), и закрутилось. Бочкаревская рота бросилась в контратаку, выскочила за ворота, но была вынуждена вернуться обратно.

И тогда, по тетушкиной версии, на захват Зимнего дворца пошли матросы. Но какой штурм? Почти никакого сопротивления. Несколько выстрелов в воздух неумелых юнкеров на пару минут остановили темную массу.

Генералов и офицеров в Зимнем видно не было. Может, сбежали, спрятались, где-то совещались. Или настолько опешили, что и отдавать приказы горсточке юнцов и дамской роте постыдились. Исход несостоявшейся битвы был ясен.

Дальше все девицы-курсистки сгрудились в какой-то комнате, и, надо отдать должное матросам, девчонок не тронули. Бочкаревским, их узнавали по коротко стриженным волосам, пришлось хуже. Не убивали их посланники из Кронштадта, а вовсю удовлетворяли свою мужскую похоть. Если и понесла женская рота потери, то в виде единственной совестливой, повесившейся после изнасилования.

По дворцу долго бродили какие-то странные личности. Никакие не матросы, не большевики. Гребли все, что казалось ценным. В Зимний пробрались вместе с кронштадтцами. Кричали, орали, а под шумок тибрили вазы и торопливо заворачивали хрусталь в черные мешки чуть не из-под угля.

Несостоявшиеся защитники и защитницы из Зимнего дворца ушли. Временное правительство арестовали. Но это уже не семейная история.

Тетя благополучно добралась из Петербурга в Москву, где в Трубниковском ее с тревогой ждала мама — моя бабушка.

В этом арбатском переулке Леля и провела всю жизнь, не считая случившейся не по ее вине отлучке-высылке в конце 1920-х. В семье, как я уже писал, думали, что обошлось, но кто-то что-то все-таки вспомнил, и пришлось провести несколько лет в не столь отдаленном поселении. По тем временам плата за грехи — минимальная, щадящая. Тем более что ее старший брат Жорж уже сбежал «туда», значит, могли припаять и связь с белоэмигрантом. Словом, пронесло. Если не считать ухода из жизни тетиной маленькой дочки. Да и с мужем рассталась.

С отличным своим пусть и не законченным образованием вкалывала до конца дней бухгалтером. Одно время трудилась у великой Айседоры Дункан в школе босоножек, где учился ее младший брат Коленька. Пыталась окончить институт, но «лишенцев», так называли недобитых, туда не принимали.

Мучилась при проклятых квартальных отчетах, ругаясь, щелкала деревянными белыми и черными косточками огромных счетов. Играла в карты на копейки с каким-то дальним-предальним родственником — белым офицером и группой таких же бывших, вместе проклинавших советскую власть. Родственник, бесспорно, кровей благородных, начав в новой жизни с официанта, дослужился до одного из метрдотелей в знаменитом ресторане «Прага» и исправно усаживал без очереди папу, маму и меня на хорошие места во время наших редких заходов. Блистал до последних дней гвардейской выправкой, седыми усами и благородными манерами. Не понимаю, как его не посадили. Хаял советскую власть, да так, что даже бывшие из тетушкиной компании его осаживали: «Полковник, тише, не надо так громко».

Леля дико ругала «Хруща» (Хрущева). Особенно злило, что тот самовольно и незаконно отдал Крым украинцам. Но тут все было понятно. Мои обедневшие предки отправляли своих родственниц рожать в теплую Ялту, где на лето собиралась вся огромная семья. В доме родились мои дядья — сводный Жорж, известный французский художник, и Николай, погибший на войне.

Когда я стал старше, с тетей сдружился. При мне она старалась не проклинать не родной ей советский строй. Проверяла мои знания иностранных языков. С английским еще как-то мирилась, а вот за ужасный, как считала, французский прононс мне попадало: «И как вас в этом Инязе учат? Слушай хотя бы по утрам французское радио». Объяснить Леле, что этого делать не рекомендовалось, было невозможно — не понимала.

Приезжал к ней в коммуналку, где жило еще семей пять-шесть: раньше весь этаж принадлежал моей бабушке, и к высоченной Елене Анатольевне относились с почтением — все же бывшая хозяйка. Да и попробовали бы иначе. Когда начиналась коммунальная свара всегда из-за долгого, с точки зрения враждующих сторон, пребывания в туалете, тетка в байковом халате появлялась в длиннющем коридоре. Осуждала засидевшихся, примиряла в сотый раз рассорившихся, но на всякий случай втыкала всем.

На печи в кухне, поверьте, не сказка, сутками и неделями возлежала старая служанка Василиса. Когда отец приезжал в гости и давал ей трешку или пятерку, Василиса слезала с лежанки и целовала руку: «Спасибо, барин». Нереально, но правда. Врать мне уже поздно, да и зачем? Два уклада уживались в квартире на Трубниковском.

Сейчас в том доме редакция журнала «Совершенно секретно». Я приходил туда за гонораром или выступить по ТВ, но ничего от старого не осталось. А я бы мог рассказать, как в день национального праздника США все жильцы дома прилипали к окнам: любовались приемом на лужайке у американского посла в Спасо-хаусе.

Тетя тоже смотрела и ругала американцев почем зря: «Подавать не умеют. И очень много негров (так в то время звались афроамериканцы, и это никак не разжигало национальной розни. — Н. Д.). Бегают, этикета не понимают. Бескультурье. Их бы из Зимнего дворца выкинули за две минуты».

Но из дворца выкинули не их.

P. S. После ухода тети нам остались вилки с фамильными вензелями, которые быстро испарились, картины моего дяди, часть из них сгорела, и коричневый альбом издания 1917 года. Фолиант сохранился чудом. В нем фотографии именно тех так и необъяснимых дней.

Автопортрет

Притча

В относительно далекие советские времена, когда наличие родственников за границей могло искорежить всю карьеру, я услышал глуховатый диалог между человеком лет семидесяти, казавшимся мне глубоким старцем, и молодым парнем.

Старик. Жаль, скоро на кладбище, а с братом, живущим в Штатах, не попрощаться.

Молодой. Ну и что? Зачем вам всякие сложности. У меня там родственников нет.

Старик. Это ты просто о них не знаешь. У России такая судьба, что родственники там есть почти у каждого.

Мое главное прожито. Жизнь сама, помимо моей затухающей воли, превращается в эпилог. Будущее — как короткий туннель, только без проблеска, а вот прошлое как раз и становится все яснее. В эндшпиле все понятнее.

Теперь понимаю, почему после прихода почтальона мой иногда до обидного сдержанный, суховато-строгий отец разрыдался. В телеграмме из Парижа, непонятно как нас нашедшей, два слова латинскими буквами: «George umer».

Мне обязательно хочется внести ясность в эту непростую для меня семейную главу. Вся биография Георгия Пожедаева, сводного дяди, написана со слов моих и, естественно, его ближайших родственников. У меня нет оснований им не верить.

Нет ни малейших намерений опровергать изыски самых разных российских и зарубежных исследователей, как деликатно и точно изучавших его биографию, так и вторгавшихся в нее с усердием слона, крушащего посудную лавку. В моем доме хранятся работы Жоржа, так звали его в семье с детства. Родственников от Жоржа Пожедаева не осталось. Единственная дочь, моя кузина Ольга, ушла рано, не оставив потомства.

Я общался с собирателем картин князем Никитой Дмитриевичем Лобановым-Ростовским и французским знатоком русского искусства Рене Гера. Оба знали Пожедаева. У нас дома на Тверской мы долго и душевно общались с профессором Александром Константиновичем Авеличевым, доскональнейше изучившим все детали биографии моего дяди. Дотошный исследователь разыскал меня, обнаружив в одесском кадетском морском училище упоминание не просто о Георгии Пожедаеве, но и, редкий факт в биографии дяди, о написании его фамилии как Пожедаев-Долгополов. Ведь бабушка, Анна Васильевна, взяла фамилию второго мужа.

Профессор живет в бельгийском Монсе и регулярно радует, по крайней мере меня, статьями о родственнике. Наши представления о юных годах художника не всегда совпадают. Авеличев считает некоторые эпизоды чисто семейными историями, документально не подтвержденными. Но как последний представитель угасающего рода, относительно достоверности чего даже у строгого Александра Авеличева нет возражений, беру на себя смелость поведать о Георгии Анатольевиче Пожедаеве так, как рассказывали мои ближайшие родственники. Имею право?

За век с лишним до того

Жорж де Пожедаефф-Годунов или Георгий Пожедаев, родившийся в 1894 году, известный русский, французский художник, кавалер французского ордена Почетного легиона. Он — сводный брат моего отца.

Пожедаевы-Долгополовы имели обыкновение давать импульс к продолжению рода в весьма зрелом возрасте. Даже странно, однако получилось так, что и моя веточка тянется еще с начала прошлого столетия.

Волею судьбы и советской власти братья не виделись более полувека, а горе от кончины Жоржа было неподдельным, искренним. Уже никогда не поправимым. Даже слова «прощай» не произнести. Поздно уже. Такая судьба.

А мама моя, бедная, всегда по-советски напуганно ждущая неприятностей, даже полуанонимную телеграмму из Парижа сразу спрятала, потом то ли сожгла, то ли… Единственный сын — выпускник московского языкового института. Мало ли…

Но что делать, если после 1917-го уезжали, бежали, скрывались, сгинули сотни тысяч, может, сотни и сотни. Аресты шли волнами. Могли посадить за дурное происхождение. Дядя вышел из дворян своей курской деревни Пожедаевки, уверенный в том, что древние корни берут начало от бежавших сюда из Москвы родственников опального Бориса Годунова.

Георгий Анатольевич, пусть отставной, но все же штабс-ротмистр — молодой георгиевский кавалер, служил в том самом лейб-гвардии Гусарском полку, которым когда-то командовал великий князь Николай Николаевич, а государь Николай Александрович был хоть и шефом, но всего лишь полковником. Виноват ли был мой предок, что всех его родственников незнамо с какого колена отдавали служить в этот полк? Это как посмотреть. А вдруг рванет в Крым к Врангелю, в Ялту, где жил в детстве на каникулах в семейной усадебке?

Пойди потом доказывай, что грудь увешана крестами еще за первые годы мировой, когда юный кадет добровольно пошел на войну с немцем, а в Гражданскую — нет, не воевал. Родной его отец-офицер Анатолий Пожедаев, увы, умер, а мама, не виданная мною родная бабушка Анна Васильевна, отговорить не сумела. Моя любимая тетя Елена — Леля, сестра Жоржа — рассказывала, что «мама стояла на коленях, Богом молила, но Жорж пошел сразу, еще в 14-м, прямо в августе». Вот они, героические чувства обедневшего, но дворянства, рвавшегося повоевать за царя и Отечество.

И быстро приходили, не откуда-то из штабов, а из окопов письма от Жоржа. Получил Георгия. Произведен в офицеры за успешный прорыв конницы в Восточную Пруссию. Награжден еще одним орденом.

Запас везения юного героя был исчерпан с той же быстротой, с которой конница откатилась назад вместе с армией Ренненкампфа. Тетя гордо рассказывала, будто тяжелое ранение ее брат получил чуть не на глазах прибывшего в полк императора Николая II. Долгое мотание по госпиталям с так до конца дней и не вынутой пулей в области сердца — и не то что к строевой, ни к какой военной службе не годен. Был Георгий Пожедаев уволен с почетом и пожизненной пенсией, впрочем, выплачивавшейся лишь до заварухи 1917 года.

Да, я снисходительно отношусь к некоторым семейным преданиям. Однако историей о родстве с Годуновыми заинтересовался. После смерти Жоржа некоторые наложенные строжайшим моим родителем табу на обсуждение щекотливых семейных тайн были если и не сняты, то уже слегка обходились. И я осмелился обратиться с парой вопросов к папе, насмешливо относившемуся к собственному, так помешавшему ему в жизни, происхождению. Все-таки хотелось услышать от родного отца (не от одной же тетушки), кто мы, и я заодно, откуда взялись и почему так мало у нас родственников в России. Не детдомовские же.

Отец, со мной и без этого немногословный, следивший лишь, чтоб единственный поздний отпрыск больше, еще больше читал, и таскавший меня с пяти лет на все премьеры подряд, темы проклятого дореволюционного прошлого вообще резко избегал. А тут нахмурился: «В Курской губернии каждый второй дворянин считал себя потомком Годуновых. И что? Что — тебе? Бедный Жорж. А ты — в “Комсомолке” и гордись, будь счастлив».

Я, редкий случай, осмелился возразить, припомнил, что сам папа и рассказывал мне, что вместе с его добрым знакомым Михаилом Булгаковым вспоминал Гражданскую, в которую воевали по разные стороны. На что мгновенно получил: «Так то с Булгаковым. Иди учи английский».

Представился случай поговорить на лакомую тему с историком и писателем, постоянным автором «Молодой гвардии» Вячеславом Козляковым, выпустившим в родном нам с ним издательстве фолиант о царе Борисе. На презентации своей книги он упомянул, что Борис Годунов не оставил наследников мужского рода. Обиженный, с этим и подошел я к широкоплечему бородачу. Профессор из Рязани сразу ошарашил: «Наверное, дядя из Курской губернии?» Верно на 100 процентов! Да, действительно, уцелевшие Годуновы подались в курские леса, но прямых потомков по мужской линии точно не осталось. И в доказательство привел даже то, что мой родственник подписывал свои картины двойной фамилией: Жорж де Пожедаефф-Годунов. То бишь понимал, что все это если и корни, то дальние, невнятные.

Пожедаев был не годен к армии, зато наконец-то смог заняться любимым делом. Еще в детстве азы живописи ему преподавал большой оригинал и талантливейший педагог Ян Циоглинский. Кто знает, вероятно, и поэтому разброс дядиных увлечений был разнообразен, а тематика — широчайшей. И хотя военное образование все же было продолжено, на какой-то момент оттеснив живопись не на второй, но все же на более далекий план, совершенствование мастерства продолжалось.

У нас в квартире висят четыре аккуратных полудетских пожедаевских пейзажа. Три — простеньких, а в четвертом угадывается и надвигающаяся буря, и царящая в воздухе тревога. Написаны в детстве, а рука-то твердая.

А еще на стене спальни непонятно какими судьбами добралась до наших дней отполированная юным художником длинная деревянная полочка. Больше полувека хранилась она в сыром сарае на даче. Чуть не взяли грех на душу. Могла бы попасть в печку, быть изрубленной на дрова, просто и невзначай исчезнуть под ворохом лет и прочего дачного барахла. Она сегодня на стене спальни: длинная, с выжженными по дереву сюжетами (только трагическими) русских народных сказок.

Однажды уже в середине 1990-х засиженная мухами и запыленная полка вдруг вынырнула на свет божий. Я протирал ее мягкой тряпочкой, словно отмывая кровавые раны тяжело раненного воина. И полочка открыла свои секреты. Показались, проступили, конечно потемневшие, искусно выжженные дядей и покрытые поблекшей краской изображения. Былинный герой, грустью своей похожий на васнецовского витязя, задумывается на перекрестье дорог — какую выбрать. Направо пойдешь, налево пойдешь… — аккуратно выжжено еще с ятями в открывшихся буквах. И какую дорогу ни выбрать, исход одинаков. Поджидает повсюду витязя смерть.

Почему и откуда такая, из юности выплывшая, безысходность? Уверен, что этой ранней работы дяди никто никогда не видел. И пока я жив, кроме жены и сына, не увидит. Не хотелось мне давать ее для съемки. Уж очень она для нас личная. Может, возмужает сын мой, Миша, и поймет, оценит. Хотя вряд ли.

На видном месте в московской гостиной автопортрет, написанный Георгием Анатольевичем и оставленный любимой родной, не сводной, сестре Елене Анатольевне перед бегством, отъездом, эмиграцией, называйте как хотите, за границу. Много работ, присланных сестре из Парижа в 1960-е. Часть из них погибла в пожаре, и я, в лучшие и более сытые годы, восполнил потерю, приобретя с помощью моих друзей несколько картин в парижской галерее «Михайлофф» близ Елисейских Полей. Во Франции, между прочим, они стоили гораздо дешевле, чем выставленные на продажу в Москве по завышенным ценам.

Пожедаев был плодовит. И до весны 1917-го военной пожедаевской пенсии хватало на учебу. Сначала в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, где уроки давали относившие себя к передвижникам Касаткин и Архипов. Потом последовал Петербург с мирискусниками.

Тетя говорила, что никаких свидетельств и дипломов в доме никогда не видела. Было не до них. Молодой художник рвался работать. Сначала декоратором в театре Корша, потом открылись для молодого, совсем не консервативного живописца узкие двери Большого.

И здесь мне годы спустя стали понятны некоторые подробности. Отец был в хороших, по-моему, даже в дружеских отношениях с балетмейстером Большого театра Касьяном Голейзовским. Наверное, вспоминали во время своих встреч и Жоржа Пожедаева, с которым новатор Голейзовский готовил вместе несколько балетов. Пожедаев рисовал эскизы костюмов, декорации, но даже почти готовый к премьерному показу балет «Маска красной смерти» на сцене Большого так и не появился. Не осуществились и еще несколько совместных с Касьяном замыслов. Жаль. Голейзовский был на фоне смирных, традиционных балетмейстеров Большого театра бунтарем, неким конструктивистом. И милейшим интеллигентом, одно общение с которым облагораживало. Кстати, если не ошибаюсь, родился он в необычный день — 29 февраля, и день рождения свой праздновал раз в четыре года.

А Пожедаев увлекся и входящим в моду искусством кино. В 1917-м снялся в трех фильмах. В «Украденной юности» играл студента, в «Симфонии безумия» — любовника, а в «Психее» — ученика балетной труппы. В ту пору молодые талантливые и пытливые люди вообще любили экспериментировать.

Его картины выставлялись на государственной выставке на Большой Дмитровке. И отзывы появились неплохие. Казалось, живи, твори.

Но тучи сгущались, превращались, как на юношеском рисунке, в грозовые. Многие близкие и неблизкие родственники из Ялты успели уплыть в направлении Лазурного Берега. Некоторые, как настоящие патриоты, хотели дома, на Родине найти себя в новой жизни. Однако были исключительно быстро выявлены бдительными борцами с ненавистным прошлым.

Бродил по Крыму, да и не только, лихой парень, имя которому матрос Кузьма. Вот кто не промахивался в стрельбе по живой белой кости. Расстреливал попавшихся под его хладнокровно-безжалостную руку всяких Пожедаевых, Афанасьевых, Пуховских и даже нищих Долгополовых. Маузер Кузьмы промаха не знал. До чего же метко стрелял по проклятым, как он сам без всяких подсказок и доказательств определял, классовым врагам.

С некогда любимым старшим братом Жоржем отношения у моего отца, красного командира, складывались натянутые. Дурацкий вопрос «Ты за белых или за красных?» мою семью изувечил. Папа все равно был за красных. Сестра и брат Жорж — совсем нет.

Портрет на фоне отъезда

Пожедаев действительно набирал известность. Но кто мог сказать, что он прощен? Вопрос риторический, ибо прощать было надо (или совсем не надо) минимум треть России. Решение, весьма абстрактное, отдавалось на откуп бесспорным победителям — и Кузьме тоже. Кто бы поручился, что в одну не прекрасную тихую московскую ночь за Жоржем не заедут в Трубниковский переулок, дом 6, где теперь гнездился уплотненный проклятый род? Или, не тратя драгоценный бензин, просто вызовут «куда надо»?

Постепенно «чистили» всех бывших. Жорж понимал, что и до него недолго. На память он решил оставить маме, сестре и братьям нечто такое, чтобы, не подводя их, оставалось бы всегда рядом. Тетя Леля говорила, что с детства рисовал он быстро. А тут, создавая автопортрет и глядя в круглое зеркало в черной раме, мучился, портил холст, недовольно нашептывая тихие, до всех доходившие проклятия.

А когда Жорж с труппой в 1920 году действительно рванул куда-то на юг и исчез, портрет остался в комнате тети, где и провисел до ее смерти в 1969-м. Когда я спрашивал, кто это, она честно и непонятно отвечала мне: «Это дядя — художник».

В от руки заполненном личном деле моего отца, переснятом мною в архиве ЦК ВЛКСМ, исчезновение сводного брата по матери Георгия Пожедаева описывается до комичного примитивно. Впрочем, как и некоторые другие факты биографии. «Во время гастролей труппа брата в 1920 году была отрезана. Брат проживает в Париже. Связи с ним не поддерживал и не поддерживаю».

А автопортрет перебрался в нашу квартиру на улицу Горького. Он оставался как бы цепочкой, ниточкой, связочкой между двумя эпохами: одной — жесточайшей и второй — непонятной. Для меня портрет — символ великого разъединения, тотального несчастья. Он должен был бы сгинуть в квартирном пожаре 1972-го, как сгорели многие другие картины Пожедаева, написанные еще в детстве или переправленные тетке из Парижа в 1960—1970-е годы. Но откуда взялся пожар? С чего? Ни с чего. Не иначе Божья кара.

Я, доказав преданность стране, был признан выездным и находился тогда очень далеко от дома. Автопортрет неведомого живописца Жоржа де Пожедаева и еще несколько его полотен чудом вытащила на лестничную площадку моя любимая крестная и няня Клава — Кока. А годы спустя их элегантно реставрировал верный друг — питерский художник Михаил Яблочников.

И я понял: теперь портрет со мной надолго, если не навсегда. Эстафета прибыла. Потому что путями неисповедимыми меня отправляли собственным корреспондентом во Францию.

В ту самую, куда почему-то никогда не выпускали моего отца. Спросили бы меня, и я рассказал бы, что мало в СССР людей столь преданных и даже не помышляющих об отъезде.

Сухой ветер вечных странствий занес Пожедаева в далекую от театральной жизни Румынию. Превратив в чисто театрального художника. Никогда не узнать, почему жил именно в скучном Бухаресте. Наверное, осел там, где перешел границу. Потом перебрался в заселенную русскими эмигрантами Прагу, где сотрудничал с балетной труппой Анны Павловой. Потянуло в Австрию и Берлин, где русских тоже было много, а жизнь, казалось, дарила больше перспектив.

Тут пришли первые «заграничные» удачи в театре — кабаре Якова-Яши Южного «Синяя птица». Это было уже серьезно.

Его приглашал сам знаменитый реформатор немецкого и мирового театра Макс Рейнгардт. А это было уже признанием.

Как и подсказывала логика, все закончилось Парижем, в котором широкие русские желудки были плотно затянуты голодными поясами, зато сердца бились в унисон кипящей творческой французской энергии. Пошли выставки — и персональные тоже.

Здесь его способности декоратора нашли применение в театре «Летучая мышь» Никиты Балиева. Изредка отправлялся в другие страны Западной Европы, где оформлял спектакли русских, даже советских драматургов.

Уже довольно известным театральным художником он в 1931-м попытался снова попробовать себя в кино, куда его в качестве художника пригласил знаменитый режиссер и актер Абель Ганс. Французская картина «Конец мира» вошла в учебники, но Пожедаев понял: нет, кинематограф — это не для него. Разве что еще одна зарубка: испытание прошел.

Я бы отметил важнейшее в творчестве живописца: его абсолютную всеядность. Он писал в самых разных манерах. Пейзажи, натюрморты сменялись портретами. Прекрасный декоратор и театральный художник, он создавал эскизы костюмов — всегда оригинальные. Творил даже в так и не слишком принятом русскими художниками направлении ар-деко. И его эскиз в этом стиле мне больше всего по вкусу.

Был довольно далек от эмигрантских дрязг. Не слишком дружил с соотечественниками. Ни в какие ни анти-, ни просоветские организации не вступал. Дорожил полной аполитичностью.

Во французскую жизнь вписался. Домой возвращаться никогда не собирался, даже когда после войны многие знакомые решили попробовать, как там, в России. И попробовали.

Был ли счастлив? А кто знает. И кто скажет, что было бы лучше — рискнуть и остаться дома в СССР? Или рискнуть и начать все сначала во Франции?

Заповедь

Дома меня учили и научили вот чему: только дом, Родина, Москва, пусть и с короткими отъездами ради твоей же Родины. Остальное — не наше. У нас не будет ни орденов, ни почетных званий — так уж всё устроено, но пользу Отечеству в меру своих сил принесем, постараемся принести. У других — как угодно, осуждать никого нельзя, а у нас — только так. Этим и будем горды.

Кавалер ордена Почетного легиона

Военные годы — для меня ранее малоизвестная пора в жизни Георгия Анатольевича. Он не последовал примеру многих деятелей культуры и не покинул Париж в годы оккупации.

Не знаю почему, но не искал прибежища и в формально свободном от фашистов Виши. Оставался человеком с нансеновским паспортом, то есть был русским без французского паспорта — при немцах. Рискованно. Разбирались ли фашисты в истоках происхождения населявших Париж русских? Мог угодить за решетку, в лагерь, как другие соотечественники. Но пронесло. По туманным рассказам, рисовал за несколько франков или за тарелку супа крестьян, приезжавших торговать на базары.

Может, не уехал в Швейцарию вместе с женой потому, что не было паспорта кроме нансеновского? Так думает Авеличев. А жена с трудом добралась туда, ибо людей с ее родословной расстреливали по всей Франции. Выдавали их фашистам и в Париже, и в Виши сами французы.

А на мой полуупрек «не боролся с нацизмом» профессор Авеличев возразил. Как раз в период немецкой оккупации, когда Францию взяли за 40 дней, а через год принялись подбираться к Москве, он, словно подбадривая себя, работал исключительно над иллюстрациями к произведениям великих русских писателей: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Чехов, Достоевский… Как выживал, ибо кто бы издал этих русских — не знаю. Тоже своеобразный протест художника.

И вдруг устроил благотворительную выставку в пользу русских военнопленных. Как? Почему? Ведь Советы оставались для него чем-то не принятым. В Сопротивлении никогда не участвовал, а тут такой благородный и небезопасный для человека без паспорта жест.

Стало жалко своих? Взыграла совесть? Ведь после 1945-го он был еще и среди дарителей, переводивших скромные франки на содержание хорошо известного мне храма Александра Невского на улице Дарю. Тоже судьба — храм постоянно нуждается в реставрации, в деньгах, словом, в помощи. Кажется, еще немного, и каюк, но чудом откуда-то появляются евро, меценаты или теперь вот спонсоры. Наверное, сильна русская двужильность.

Она была и в Георгии Пожедаеве. Незадолго до войны он оставил театр. Занялся чистой живописью. Не знал Пожедаев отдыха. Я не представляю, как мог немолодой уже человек с пулей в области сердца, постоянно курящий, быть столь плодотворным, оставаться творцом.

Возможно, сказался переезд в Менерб. Там, в Провансе, поспокойнее, чем на улочке около Марсова поля, где была раньше его мастерская. Его яркие пейзажи оттуда, висящие в нашей столовой, воодушевляют меня гораздо больше, чем мрачная дядюшкина иллюстрация из «Апокалипсиса».

Но именно «Апокалипсис» и принес сугубо официальное признание. Или помогли дружеские отношения с президентом Франции Венсаном Ориолем? Мало известный у нас, да и во Франции Ориоль (1884—1966) тем не менее семь лет, с 1947-го, был главой Четвертой республики — прославившись разве что тем, что сменил за эти тяжелые годы 16 премьеров, а затем категорически и добровольно (!) отказался баллотироваться на второй срок. Ориолю нравился нарисованный Пожедаевым Бунин, и он неожиданно для соотечественников заказал свой официальный портрет «этому русскому». С которым сошелся, и в знак признания Пожедаев, только что принявший из-за безысходности французский паспорт, стал кавалером ордена Почетного легиона. Редкая честь для художника, особенно русского. Орден формально был прикручен за иллюстрации к «Апокалипсису», не самому яркому, на мой вкус, произведению дяди.

В статье французского исследователя русского искусства Жана Клода Маркадэ я вычитал такие строки Пожедаева, посвященные его дочери (тоже позднему ребенку, как и у всех Долгополовых — Пожедаевых) Ольге: «Я закончил эти иллюстрации в воскресенье 17 июня 1955 года и посвятил их моей дорогой маленькой дочке Оленьке».

Напрасные поиски

В 1990-м, когда заграничные строгости отлегли и высылками в 24 часа в посольствах уже не пугали, я, работая в Париже, решился на смелый шаг. Опубликовал пару раз объявление в «Русской мысли» о поисках Ольги Георгиевны Пожедаевой, живущей во Франции или в Швейцарии и, по всей видимости, работающей переводчицей. Ответы просил присылать на адрес моего французского друга Франсуа Фора. Хотелось найти мою единственную реальную, кроме жены и сына, родственницу. Все-таки двоюродная сестра.

Не отозвался никто.

Никто и не мог отозваться. Только в 2005-м швейцарский собиратель картин Кристоф Больман выполнил мою просьбу найти Ольгу. А еще до этого Больман нашел на развале блошиного рынка в Швейцарии 66 иллюстраций Пожедаева к «Братьям Карамазовым» Достоевского. Я не поверил симпатичному Кристофу. Но он очень живо описал, как ему, знатоку русского искусства, чисто случайно открылись валявшиеся в какой-то корзинке шедевры. Он купил их за сказочно низкую цену. Такую, что я не поверил. Кристоф Больман привез все 66 иллюстраций в Петербург, где 29 мая 2005 года в литературно-мемориальном музее Федора Михайловича Достоевского и открылась выставка «“Братья Карамазовы” в интерпретации Георгия Пожедаева».

Дядя все-таки вернулся. Я умолял Кристофа разрешить мне пополнить коллекцию произведений родственника хотя бы несколькими работами. Но Больман был тверд: или продаются все иллюстрации, или ни одна. Жаль, но я не потянул. А правоту коллекционера сознаю: нельзя разрушать цельную цепь иллюстраций продажей, пусть и в хорошие руки, хоть одной работы.

Зато Кристоф прислал мне уже осенью того же года электронное послание из Швейцарии: «Ваша кузина умерла давно, очень давно, еще до Вашей командировки во Францию. Она беспрерывно курила, используя длинный мундштук (как и все Пожедаевы. — Н. Д.), и страдала от кашля. Была блестящей синхронной переводчицей, в совершенстве переводя с нескольких языков. Русский знала, как родной (почему «как родной», он и был родным. — Н. Д.). Поражала экстравагантностью, нося мужские шляпы. Думаю, она была последней представительницей этой достойной фамилии. Почти уверен, что Вы остались единственным близким родственником Жоржа де Пожедаеффа, по крайней мере, в России».

О Пожедаеве пишут сейчас целые исследования. Я с интересом вчитываюсь в изыскания, ибо меня всегда настраивал на добродушный лад жанр фантастики. В конце концов, это добавляет дяде недополученной популярности.

Был момент, когда аукционные цены на Пожедаева скаканули вверх, будто кто-то специально задирал их вперед и выше. Однажды одна из выставленных на крупнейший аукцион работ дяди была даже вынесена на обложку шикарного каталога. Потом, также внезапно, все картины одним махом сгинули. Сейчас, повторюсь, в галереях около Елисейских Полей картины Пожедаева дешевле, чем в московских выставочных залах.

Лет двадцать назад я в меру сил и средств пополнял коллекцию. Известнейший искусствовед Савва Ямщиков, незадолго до своего ухода внимательно ее осмотревший, посоветовал не разбрасываться. Заметил, что «маленькие домашние собрания хороши изюминками. В твоей — это Пожедаев. Собирай дядю, держи в одних руках. И даже, не дай бог, в сложный момент ни в коем случае не продавай картины по одной».

Но для меня дело не только и не столько в коллекции. Суть — в памяти. Постепенно мы переместили все картины Пожедаева в одну комнату. Лежа в спальне, я смотрю на все это многообразие, вышедшее из-под кисти одного художника. Мы — семья. Мы — вместе. Эти картины — мои близкие родственники. Пусть и очень поздно обретенные. Но такова судьба. С ней не поспоришь.

Но и мириться с ней не хочется.

Back to the USSR (Обратно в СССР)

Футбол 1943-го

Откуда это? От природы ли людской? От неизвестно кем и как гвоздем в сознание заколоченного: не торопись, успеется. А ведь мы не латиноамериканцы с их вечным полуобещанием-полуотговоркой «маньяна» — завтра, в которое они и сами, наверное, не очень-то верят. И нет в нас душевной черствости. И никогда не отличались мы, по крайней мере послевоенное поколение, равнодушием к истории Родины, к деяниям предков наших. Мешает некая леность, сила инерции — вот уж действительно сила-силища. Интересует, будоражит случившееся сегодня, вчера, ну а крайняя точка отсчета — та, прошедшая, неделя. Обязательно и непременно трогает: что впереди.

А они, фронтовики, почти все ушли. Осталась горсточка, которая исчезает словно песок, проходящий сквозь пальцы. Они, подарившие нам жизнь в этом мире, и сам мир — неспокойный — чудится иногда июньскими длинными вечерами: только на тонкой ниточке да на оптимизме держащийся, но мир, мир. Еще лет десять, двадцать назад были рядом. Протяни руку, набери номер, договорись — и встретишься. Народ отзывчивый, не злобный — злость израсходовали по более важному делу еще тогда, в грозовые сороковые. Не чета иным сегодняшним спортивным и прочим «звездам», с которыми не разминуться на тобою же выбранной журналистской дорожке. С каждым прожитым после мая 1945-го днем все быстрее, все безжалостнее бегут для них месяцы и недели. Печальную истину надо осознать хотя бы напоследок.

Вот и все герои этой военно-футбольной истории уже навечно распрощались с нами, ушли. В 1984-м умер на семьдесят лет никак не выглядевший Анатолий Михайлович Акимов, игравший за «Спартак» в том легендарном матче 1943-го. С Акимова, по утверждению знатоков футбола, и писал Лев Кассиль так и не превзойденного в спортивной литературе «Вратаря Республики» Антона Кандидова. В 1983-м я познакомился с Акимовым. Пару раз беседовали по телефону, договаривались поговорить подробнее. Звала в гости и жена голкипера Наталья Васильевна Петухова, с которой был я прекрасно знаком. Знаменитая бегунья довоенных лет, чемпионка СССР (внимание!) 1943 года в беге на 200 метров и милейшая женщина, она работала до самой своей кончины в 2013-м на 97-м году жизни во Всероссийской Федерации легкой атлетики.

Но не получалось… То болел Акимов, то я был занят вроде бы чем-то неотложным.

Чудится мне, будто именно Акимов мог рассказать о той игре нечто важное, от меня ускользающее. Привести на первый взгляд и незаметный, но точный штрих, которого, как знать, может, и не хватает в рассказе. А второй вратарь «Спартака» Алексей Леонтьев работал в «Советском спорте» и явно не горел желанием со мной беседовать. Возможно, видел в газетчике из другого издания соперника, хотя не та это была область, где надо конкурировать.

Записи мои основаны на воспоминаниях участников и очевидцев из Сталинграда. Вспоминали многие и по-разному. Одни и те же эпизоды воспринимали по-своему и годы спустя трактовали несхоже. Возможно, кое-что покажется упрощенным или, наоборот, чересчур вычурным, надуманным. Кто-то сделавший больше других не попадет в честно им заслуженный центр повествования. Заметки не стоит рассматривать как строго спортивные, прямолинейно-документальные.

Должен с прискорбием заметить, что всегда приходящие на выручку спортивные репортеры Волгограда — Сталинграда в 1983-м от помощи отстранились. Звонил, просил свести с фронтовиками, игравшими в 1943-м. Отказались — и дружно. Причину называли с их сугубо местной точки зрения вескую. После войны «Трактор» вроде как сдал матч московскому ЦДКА. Армейцам, чтобы обойти московское «Динамо» и стать чемпионами СССР, надо было победить сталинградский «Трактор» со счетом никак не меньше 5:0. Что и было сделано. Главным виновником позорного поражения был назначен лучший в ту пору голкипер города-героя Василий Ермасов, пропустивший пятерочку, как считали местные знатоки, бабочек. Так ли это? Или уже очень был силен ЦДКА, дравшийся за победу? Вряд ли кто знает и ответит. Но хотелось, ведь так это по-нашему, найти виноватого, пригвоздить, предать анафеме. Пришлось мне поначалу разыскивать футболистов-фронтовиков самостоятельно.

И теперь в 60-ю, 70-ю, 75-ю и так далее годовщину неимоверной той игры звонят мне коллеги из большущего волжского города. Я, роясь в записях, рассказываю о их земляках, вспоминаю любопытнейших собеседников. Иногда в волгоградских газетах, на порталах просто перепечатываются мои статьи о футболе 1943-го. И всегда — с честной ссылкой на первоисточник. Вот так отзывается до сих пор маленькая и ничтожная месть Ермасову и его команде.

Всё. Конец затянувшемуся предисловию. Впрочем, какое это предисловие: мысли, размышления, слабые укоры совести.

Теперь о войне. В чемпионате 1941-го «Трактор» шел на почетном четвертом месте. Немцы уже рвались к Минску, захватили несколько крупных городов на Украине, а чемпионат все не отменяли. На выезде в Донецке сталинградцы обыграли «Стахановец» — 3:2. Обычно всегда забитый стадион зиял непривычными пустотами, футболисты и болельщики то и дело задирали головы: это летели над городом немецкие бомбардировщики. Оказалось, тот матч был в чемпионате СССР последним.

Должны были ехать на матч в Минск. Но какое там. Вермахт стоял на подступах к городу. Не без труда связались с Москвой. Оттуда сообщили: отправляйтесь домой, в Сталинград, ваша помощь нужна родному городу. И футболисты попросили считать весь состав «Трактора» мобилизованным. В городе почти все игроки сразу отправились на тракторный завод.

Да, фронт приближался к Сталинграду. Госпитали переполнены ранеными. Орудийные залпы — обострился напряженный слух или чудилось, будто они явственнее, громче? Тревожное, щемящее чувство неизвестности, великой опасности и не менее тревожные сводки — рвется к городу враг.

И никакой паники. Спокойствие. Работа — «Всё для фронта, всё для победы!» — до двадцать седьмого пота. Редко, в короткие передышки ходили на футбол. Пусть чемпионат страны отложили «до победы», потом доиграем. А в товарищеских матчах на стадионе «Динамо» встречались, хотя город уже бомбили. Последнюю игру провели в июле 1942-го. Было особенно тихо, две-три тысячи по привычке нарядных болельщиков — тогда, даже в войну, на футбол ходили как на праздник — чинно расселись по трибунам. В небе раздалось негромкое стрекотание — летели где-то стороной немецкие самолеты-разведчики. По рядам прокатилось беспокойное недовольство. Во втором тайме один с крестом на фюзеляже прошелся над зеленым полем.

Зрители, в основном гражданские, удивили себя и футболистов: остались на местах, хладнокровно досмотрев матч до конца. Говорят, самолет сбили, но снова сыграть в футбол довелось уже не скоро.

23 августа 1942 года. Каким же ужасным должен был стать тот проклятый людьми день непрерывных бомбежек и артобстрелов, если всем им, выжившим и дожившим, он врезался в память. Было не до футбола, потому что рядом — фронт.

«…Пора кончить отступление!

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности… Единственной причиной ухода с позиции может быть только смерть».

Суров приказ Верховного главнокомандующего № 227. Обстоятельства, его вызвавшие, — еще суровее, а сила — мобилизующая, грозная — понятна и нам, потомкам фронтовиков.

Годы спустя мы узнали и о другом приказе. Они словно схлестнулись в смертном бою лоб в лоб. Гитлер повелевал войскам овладеть городом 25 августа.

Сталинград — пылал, Волга — горела. И широченная, обычно медленно-тягучая в этих местах река будто напрягала течение, унося прочь, подальше, как беду от родного дитя, обломки разбитых барж с нефтью.

Несколько футболистов-рабочих Сталинградского тракторного эвакуировались в Челябинск. В боевых группах особого назначения сражались известные в городе игроки Владимир Зуев, Александр Моисеев, Иван Фролов, Леонид Шеремет.

Пост полузащитника Федора Гусева был на переправе в районе завода «Красный Октябрь». Рисковал жизнью ежечасно, всегда выигрывая спор со смертью. Но война не спорт, где искусные не знают поражений. Однажды в холодную октябрьскую ночь, когда лейтенант спасал идущую ко дну баржу с бойцами, показалось, что поединок все-таки проигран. Но Гусев выбрался, выжил, победил и на этот раз.

Напишу о Константине Владимировиче Беликове подробнее. Пришел в «Трактор» в 1938 году игроком вполне сформировавшимся, в возрасте, по теперешним временам считающемся критическим. Позади остались служба в кавалерийском дивизионе и 29 лет от роду. В нынешнюю пору всеобщей и всеохватывающей акселерации до такого возраста дотягивают немногие, перед фамилиями которых комментаторы не забывают исправно добавлять «ветеран». Что ж, лишний раз воздадим должное крепости отцов и дедов, подозреваю, не очень-то и задумывавшихся о мнимом бремени клонящих к земле лет. В 1939-м защитника Костю Беликова избрали капитаном. В те времена футбольный тренер еще только обретал могучие непререкаемые права. И капитан почти наравне с наставником команды вершил непростую игровую политику.

Но именно Беликову, а не гремевшим тогда Пономареву, Проценко и Проворнову, чья футбольная слава слабой волной докатилась и до нас, доверили товарищи капитанскую повязку.

Год 1939-й выдался для «Трактора» удачнейшим. Победив дома и в любимой столице уже в ту пору необыкновенно популярный московский «Спартак», команда прослыла грозой авторитетов, заняв четвертое место в классе «А».

Итак, Беликов выдвигается в главные действующие лица рассказа. Он вызывал симпатию невольно — высокий, годами не сгорбленный, аккуратно и со вкусом одетый. Вижу события его глазами. Крепко стоял на земле этот человек 1909 года рождения. Взял от жизни все, что по несправедливой логике должна была бы отнять война. Еще до 1941-го его представляли к званию мастера спорта. И пусть не обижается читатель на мои частые параллели «вчера и сегодня», «тогда и теперь». Но тогда мастера получить было действительно так же сложно, как и почетно. Путь до звания был не вспышкой и не удачным стечением благоприятных обстоятельств. Заветный знак прошедшему Сталинградскую битву вручили в 1946-м. А за «Трактор» он выступал, обманув убитые на войну годы, до 1947-го. Вволю утолил футбольную страсть, сыграв около девяноста матчей в высшей лиге. И в 76 лет, когда мы познакомились, старший лейтенант запаса Константин Владимирович Беликов нет-нет да и выходил на поле тряхнуть стариной. Впрочем, к чему штампы — старины-то нет. Судья всесоюзной категории Беликов был председателем — и не почетным, действующим — волгоградского областного штаба необыкновенно популярных клубов ЦК ВЛКСМ «Золотая шайба» и «Кожаный мяч».

А в 1942-м капитан сталинградского «Трактора» Константин Беликов ловил диверсантов, парашютистов, ракетчиков и прочую нечисть. Прошел он и ускоренные — долго учиться было некогда — курсы подрывников. Прорвись враг в южную часть города — и оперуполномоченный НКВД без колебаний взорвал бы огромный цех крупного завода. Раньше на нем строили юркие катера, пароходы. Теперь и завод переоборудовали — выпускали детали для «Илов», броневые листы. Зловещие самолеты с черными крестами его не бомбили: берегли для себя. Были нагло убеждены, что возьмут город. Осенью сигнал «воздушная тревога» звучал ежечасно. К нему привыкли. К гибели еще секунду назад стоявших рядом привыкнуть было невозможно.

Как-то довелось мне услышать: война, мол, проверяла чувства на прочность. Не придумать проверки кощунственней. Людские жизни крушились, ломались, пропускались через безжалостную мясорубку судьбы. И никакому времени-целителю было уже не заврачевать, не смягчить ран, не выправить и не вернуть все к былому, к прежнему.

У одного из футболистов жена с двумя детьми оказалась на горящей барже. Бросилась в Волгу. Выдюжила, выплыла, спаслась и спасла ребятишек. Но прибило ее к чужому берегу, где несколько месяцев жили и властвовали не наши. Подвиг спасения детей — и падение. Ради них же, чтобы вынести, выжить? Молва на этот раз была справедлива. Муж не смог простить, она не ждала прощения. И сломался человек некогда сильный, крепкий, и никогда уже не выходил футболист «Трактора» на зеленое поле.

Беликову повезло. Успел вовремя отправить жену с двумя детьми в Мелекесс (ныне Димитровград. — Н. Д.). Повезло? Не склонный к слащавой сентиментальности, он скучал безмерно. Просыпался от дурных снов и предчувствий. «Голодно здесь, — писала жена. — На базаре буханка хлеба 100 рублей, кусок мыла — 50». И он, презиравший карты, первый и единственный раз сыграл в дурацкую «железку». Все деньги до рубля выслал в Мелекесс, поклявшись, что никогда не возьмет в руки проклятых картонок с картинками.

Война случайно сталкивала Костю Беликова с двумя друзьями, футболистами Жорой Шляпиным и Саввой Пеликяном. Они, фронтовые шоферы, увозили через простреливаемую фашистами вдоль и поперек переправу тяжелораненых. Обратно ехали с грузом гранат, снарядов. Немного осталось в живых шоферов-сталинградцев. А Савву и всегда подтрунивавшего над собой ли, над смертью ли Жору ничего не брало.

— Как-то во время налета отогнали грузовики на обочину, сами — в трубу на дороге. — И в 1983-м, десятилетия спустя, грузноватый Савелий Иванович Пеликян не переставал удивляться небывалой своей и Жориной везучести. — Выскочили — трубе труба. Вся разбита, изрешечена. От грузовиков — воспоминания и воронки. У нас с Жорой — ни царапины. Так я еще успел добежать до гаража, отогнал куда-то другие машины. Через пять минут вместо гаража — одни головешки, а мне опять хоть бы что. Говорили: «Ну, спортсмен, ты со смертью наперегонки бегаешь».

— Это мы с тобой, Савва, такие миниатюрные, в нас попасть невозможно, — бросает старую фронтовую шутку неистребимый левый крайний Георгий Епифанович Шляпин, — и сам жизнерадостно смеется.

Однако наивно, скорее нечестно писать эту футбольную историю в успокоительных тонах. Ничто не сравнится в печали с геройской военной смертью. Она вечная точка, неисправимо-невосполнимая утрата.

Случались, однако, потери рода иного. Когда немца отогнали, всерьез занялись расчисткой всего грязного, до поры таившегося, поднятого на поверхность мутной волной. Оперуполномоченному Беликову забот хватало. Как-то выхватил натренированный глаз из списка задержанных полицаев, гитлеровских прислужников и подозреваемых в сотрудничестве короткую, известную по футболу фамилию. Имя и возраст вроде бы совпадали. Чертовщина, наваждение? «Привести!» — распорядился Беликов.

— Как же ты? Расскажи… — еле протолкнул застрявшие слова.

— А ничего и не было, Костя, — спокойно произнес такой незнакомый теперь и такой еще недавно близкий человек. — Жена закапризничала: куда мы от хозяйства, от дома. Плотничал у немцев. Столярничал помаленьку. Жрать-то надо было, а, Костя?

Ничего не было? Действительно, ничего. Кроме душевной вялости, эгоизма, от которых до предательства — шаг. Проверили. Отпустили. С той поры никогда не встречались. Только где-то в 1947-м случайно увидел Беликов того человека на трибуне. Или показалось…

Был на оккупированной врагом территории — не был… Нами воспринимается спокойно. Мы столько прочитали, столько слышали и знаем. Обстоятельства. Непередаваемые, от человека-песчинки не зависящие испытания. А внезапность и вероломство первого удара? Не успел уйти, эвакуироваться. Годы войны оставили во фронтовиках свои измерения. Для защищавших Сталинград, дравшихся и умиравших за каждый его камень, мерки строги вдвойне. Не предал, но и пальцем не пошевелил, чтобы отогнать гадину. Сколачивал табуретки ее солдатне. Разделительная линия пролегла глубокая. Она — не окоп, с десятилетиями не зарастает, не стирается. Слишком много выстрадано. Слишком много отдано. Слишком многих, всегда преданнейших и благороднейших, не дождались, не досчитались.

Два сталинградских футболиста сложили головы в великой битве. Мальчишки и взрослые чтут их память, каждое лето разыгрывают призы, названные именами погибших. Остальные, сражаясь доблестно и честно, выстояли. Бесчисленны рассказы о подвигах спортсменов-сталинградцев. Где-то и в чем-то они превратились в легенды, допускаю, слегка расходятся с истиной. Тут нет сознательной попытки приукрасить и прибавить, скорее похвально-объяснимое стремление не допустить повседневной обыденности в оценках подвига, совершенного народом и его сынами.

Так, не совсем верю в стопроцентную достоверность эпизода, добросовестно, но со значительными вариациями пересказанного тремя собеседниками. В критический момент обороны города директор тракторного докладывал: «Немцы прорвались к заводу». «Не ошибаешься?» — раздалось в телефонной трубке. «Никак нет. Вижу танки из моего кабинета», — отрапортовал директор. «Слушай приказ: атаку отбить, использовав все имеющиеся средства. Понял?» И рванулась прямо в лоб врагу из открывшихся заводских ворот горстка советских танков, и пошел на фашистов в рост, не таясь, не прикрываясь за броней, истребительный рабочий батальон, сплошь одетый в форму футбольной команды «Трактор» — синие рубашки с голубой полоской. Враг бежал. «Это были наши футболисты», — уверяет один из рассказчиков. «Среди тех ребят — несколько игроков “Трактора” и “Динамо”», — уверяет другой. Может, ближе к истине третий: «Рабочих из истребительного батальона надо было во что-то одеть. На складе случайно обнаружилась спортформа. Надели ее, даже гетры, с удовольствием. Футболисты “Трактора” были не какими-нибудь гастролерами и не просто представляли и защищали честь коллектива — работали в цехах, признавались своими. Носить форму клуба считалось честью. А в одном из танков точно был левый защитник команды Иван Тяжлов».

Город выстоял ценой неимоверной. Вот мельница. Она изранена неизлечимо, безнадежно. Никакому умельцу-строителю не обновить кирпичных стен, изрешеченных пулями всех калибров. Не залатать зловеще зияющих бесформенных пробоин от снарядов бивших в упор пушек. И не возвратить к жизни перебитых балок, полязгивающих на ветру заржавевшими железными прутьями.

Метрах в ста за спиной у смертельно раненного дома, не журча, не торопясь, не поигрывая серыми барашками послушных волн, достойно и спокойно несет вечные свои воды широченная Волга. Дом тот — последний оплот на пути к матери русских рек. 19 ноября 1942 года началось контрнаступление. Здесь, у мельницы, зимой 1943-го была остановлена и сокрушена рвавшаяся в Сталинград фашистская армия.

Сейчас в городе один такой дом. Мудрые отцы сохранили его нам, потомкам, чтобы мы помнили. В феврале 1943-го после разгрома немцев у этого сталинградского дома была 41 тысяча 684 печальных близнеца. Относительно нетронутыми остались меньше шести тысяч зданий в южной части. Война не щадила, не делала скидок, не дарила чудес. 40 тысяч мирных жителей, погибших под бомбежками. Ни единого сохранившегося предприятия из 126. Руины, руины, тянувшиеся на пять десятков километров. И бесчисленные трупы гитлеровцев, которые убирали месяцы спустя.

Но жизнь, время и наш могучий советский оптимизм упорно брали свое. Гремел последними выстрелами затянувшийся бой. И выходили из дымившихся развалин, испуганно подняв обмороженные руки, последние и потому особенно жалкие из 330-тысячной армии фельдмаршала Паулюса. А люди уже возвращались туда, что было раньше их городом. О чем думали они, ютясь в окопах, землянках, блиндажах? К чему стремились, вкалывая на нескончаемо-студеных волжских ветрах по 16 часов в сутки? Что испытывали и чувствовали?

Я совсем не сталинист. Однако слова вождя приведу. «И на нашей улице будет праздник», — сказал Сталин, выступая по случаю 25-й годовщины Великого Октября. И праздник пришел в Сталинград. Но улиц-то не осталось. Они едва угадывались, смутно проглядывались по изредка попадавшимся, случайно не раздробленным снарядами булыжникам, которыми выкладывали широкие сталинградские мостовые.

…Воспоминания нахлынули набухшими каплями слез. Крупные слезы катились по лицу директора Сталинградского тракторного военных лет Никиты Тимофеевича Просвирова:

— Что чувствовали? Мы дома, и город наш. Что испытывали? Веру, подъем, воодушевление. Не встречал на заводе ни единого, кто бы не верил. Нет, ни единого. И работали. Работали? Сражались! Восстановление города превратилось в сражение. И военный лозунг «Мы отстоим тебя, родной Сталинград!», к которому во втором слове добавилась единственная буква «р», звучал так же призывно и мощно: «Мы отстроим тебя, родной Сталинград!»

В сентябре 1942-го немцы сожгли Сталинградский тракторный. Рабочих, как уже рассказывал, эвакуировали за Урал. И еще долгие годы в Челябинске, Барнауле, Свердловске пожилые мастера с гордостью представлялись: «Начинали на Сталинградском тракторном». Далеко забросила война. У многих — ни кола ни двора. Спали, и то по очереди, на трехъярусных нарах. Но выпуск танков «Т-34» налаживали на новых местах быстро. А жили вестями с фронта. Звонили домой, в город. Бывало, изредка дозванивались. Скорбили, страдали, оплакивали погибших и все равно ждали вестей счастливых. Чувствовали: она, сталинградская победа, близко. Единственный раз остановили работу, когда наконец дождались.

Реэвакуация — Никита Тимофеевич Просвиров радостно произносит слово — порождение военной поры. Никак нельзя было удержать рвавшихся домой. Некоторых, правда, все-таки пришлось удержать: не останавливать же налаженное военное производство. Остальные сталинградцы собрались в Челябинске. Самым медленным товарняком в мире — до Куйбышева. А от него по реке, кишащей минами, как плотвой, на баржах — и в Сталинград.

Завод встретил развалинами. Некогда крепкие стены рушились от ветра. И только еще сильнее почерневшие, закаленные в пламени пожарищ молота стояли там, что раньше называлось кузнечным цехом. Они были как памятник, оставленный войной безвозвратному прошлому. А через несколько месяцев с завода на фронт уже отправился эшелон могучих «тридцатьчетверок» с короткой, говорившей больше любых победных рапортов надписью на башнях — «Ответ Сталинграда».

Четыре тысячи строителей, в основном девушки, жили кто где: ночевали в полотняных, осиновым листом трепетавших на холодном ветру палатках, забирались в брошенные немцами обгоревшие танки, в сбитые самолеты с фашистскими крестами, в блиндажи. Рыли землянки. Если натыкались вдруг на уцелевший уголок дома, тащили туда кирпичи, доски и что только попадалось под руку. Покрывали все это железом, толем — получалось нечто вроде спасавшего от промозглых ветров жилища.

Часто спали вповалку, сбившись в дружную кучу, чтобы потеплее, в цехах. Если находились силы, а они порой находились, шли после смены строить себе жилье. Разбирали засыпанные подвалы, проводили свет, воду. Завалы расчищали вручную, рискуя каждую секунду наткнуться на мину, неразорвавшийся артиллерийский снаряд. Одни гибли, другие — продолжали работу.

Необъяснимым образом устояли коробки некоторых домов. Внутренних стен, конечно, не сохранилось. Наскоро настилали полы, перекрывали крыши и, не возводя никаких перегородок, устраивали сплошные общежития. Просвиров распорядился открыть при тракторном нечто вроде вспомогательного цеха. Умельцы, они всегда в нашем народе отыщутся, мастерили оконные рамы, двери. Экономя драгоценные гвозди, сколачивали мебель в три доски и четыре гвоздя. Работали при свете прожекторов до одиннадцати-двенадцати ночи.

Некогда уютного стадиона около завода, который бомбили денно и нощно, практически не существовало. А клочки футбольного поля с упрямо пробивающейся травой остались. Часть поля и то, что было беговой дорожкой, немцы превратили в кладбище, уставленное крестами с надетыми на них касками. Устроили комсомольцы воскресник, взялись за носилки, принялись разгребать, расчищать поле, а могилы-то — заминированы. Снова раненые, убитые, снова — горе.

И потом, долгие годы спустя, из матушки футбольной земли вдруг вылезали на зеленый газон немецкие кости. Чужая смерть, радость футбола, возвращение к жизни. Как же все сплелось туго и навечно.

Как же ты устроена, как складывалась судьба наша! Разруха, катастрофическая неустроенность, изнурительный труд, а молодежь рвется на стадион. Не отлежаться и не забыться в бараке, согретом жалкой охапкой дров и дыханием сотен спящих. Торопятся молодые размять мускулы, ноющие от напряжения. Пробежаться наперегонки с тонюсенькой девчонкой из соседнего цеха. Погонять не мячи — их в Сталинграде и в помине не было — продырявленную пулями автомобильную покрышку, сноровисто набитую соломой. Призывать, агитировать никого не надо было.

Чем объяснить этот феномен? Привычкой. Стремлением молодости к общению. Желанием посоревноваться, показать удаль. Но не только. Спорт — занятие мирное, творческое, товарищеское и коллективное по внутренней сути. Умолкали пушки, и вместо разрывов снарядов слышалось добродушное покрикивание-покряхтывание вступивших в схватку борцов, мягкие шлепки-удары мяча. И здесь было соперничество. Однако соперничество ради здоровья, ради удовольствия двух спорящих сторон, ради того, чтобы хоть на час отвлечься от военных кошмаров, окунувшись в спортивную, а значит, и мирную жизнь. Не идеализирую роли спорта. Пишу о том, как она мне видится.

Но не спортом единым тянулись к мирной жизни. Есть у нас, журналистов, манера, цепко ухватившись за что-нибудь, тащить это «что-то» через все повествование, ничего не замечая на пути. Оставим на минуту его величество спорт. Тем более что до войны интересы жителей Тракторозаводского района им не ограничивались. Были здесь и библиотека, и кинотеатр, и даже предмет законной гордости — оперная студия.

Были, да не остались. Только собирала, рассказывает директор Просвиров, корешки обгоревших книг молчаливая женщина с седыми волосами. Складывала их там, где раньше стояли книжные стеллажи.

Появился однажды в тупике у завода неприметный вагончик. Рядом с ним пристроили сарай. Это приступила к выпуску газеты выездная редакция «Комсомольской правды».

Листаю подшивку — состарившуюся, сгорбившуюся, почивающую в московском архиве. Газетка малоформатная, бумага — серенькая, а листок — боевой, задорный. И в то же время душевный, очень личный, написан не громкими — доходчивыми, понятными словами. Есть в ней героические статьи, есть и юмор с заковыристыми шутками. Корреспондентом выездной редакции был известный сейчас писатель Олег Михайлович Шмелев. До Сталинграда воевал под Ленинградом. Раненым попал в плен и тут же, пока не отправили в Германию, сумел бежать. Госпиталь — и вновь фронт. Немало повидавший за короткую фронтовую жизнь, Шмелев ужаснулся, попав в сталинградские развалины. Ни с чем они были не сравнимы и потому показались фронтовику убийственно-вечными. День предавался заполнившей душу мрачной тоске. Утром вылез из вагончика, стоявшего среди руин этаким московским отелем «Метрополь», услышал смех бегущих на завод девчонок, и отпустила щемящая боль, капельку отлегло. Все продолжалось. И чтобы сделать жизнь полновесной и полнокровной, пора было, забыв о безысходной печали, круто браться за дело.

Этим и занялись сотрудники выездной редакции «Комсомолки». Почти круглосуточно кипела работа, называемая раньше по-канцелярски «культмассовой». В нее вкладывали выдумку, молодой журналистский задор и обязательно смешинку. Крутили довоенные комедии с Любовью Орловой, и сарайчик рисковал не выдержать двойной нагрузки: напора рвущихся приобщиться к искусству кино и громового хохота.

Выручала погода. Поставили на площади столбы и, натягивая между ними белые простыни, резко взвинтили «посещаемость». Устраивали лекции, и объявление «Завтра доклад о международном положении» не отпугивал — наоборот, собирал вместе строителей и рабочих тракторного. Герои войны, выступавшие с открытой трибуны, должны были обладать крепчайшим вестибулярным аппаратом — так высоко и неустанно подбрасывали их потом в воздух. Особенно любили летчиков.

И Шмелев, отвоевавший в пехоте, признавался, что испытывал болезненную ревность, переходящую в зависть. На деятельности выездной редакции эти сугубо личные чувства нисколько не отражались. «Комсомольская правда» со своим вагончиком и сараем стала признанным местом большого молодежного сбора.

— Помогли заводу здорово, — считает Просвиров. — Настроение создали. Дух сильно подняли. А еще, — улыбается он, — появилась у нас музыкальная комедия. Точнее, возродилась. До войны в городе действовал театр оперетты. Хотелось шутки, смеха, музыки. Отремонтировали помещение около тракторного, и возвратившиеся из эвакуации актеры принялись петь недопетое и танцевать недотанцованное. Через полгода юных строительниц тракторного было не узнать. Девушки причесывались по-новому. Старались ходить шагом легким, грациозным. В одежде пытались подражать актрисам, быть элегантнее.

И вновь удивляет меня Просвиров:

— Некоторые начали ворчать: «Развращаем молодых». А я им: «Подражают, и правильно. Завод вылез из лаптей! Девчонки за собой следят. Вы что хотите, чтобы они в онучах и дальше щеголяли? Вы таких в жены возьмете?»

Да, директором Просвиров был что надо. Еще в войну разобрался в том, на что у некоторых ушли целые десятилетия бессмысленных раздумий и публичных споров. С таким наверняка и работалось здорово. Но все эти споры и раздоры относительно девичьих одежек, о том, что можно и, наоборот, нельзя, развернулись потом. Когда враг был сокрушен, а смертельные испытания вынесены и выстраданы.

Мы же слегка забежали вперед. Ничего удивительного. Вечно манит, притягивает радостное. О нем и писать приятнее, и читать, наверное, тоже. Но светлое не дается без борьбы. После победы в Сталинградской битве преграды не рухнули, не отступили сами по себе. В переломном 1943-м радость давалась ценой нечеловеческого напряжения. До 1947-го свирепствовала цинга. С весны 1944-го ей объявили бой. Выигрывали не всегда, но чаще выхаживали заболевших, сажая по личному приказу директора на доппаек: хлеб, мясо, овощи. Продукты — не было им цены ни в рублях, ни в драгоценных металлах — присылали из совхозов. Сметливый Просвиров взял хилые и слабенькие хозяйства под заводскую опеку: мы — вам, вы — нам.

Летом жилось полегче. Но приходила зима, задували степные ветры, ударяли морозы, и наступали времена совсем тяжелые. В каждом цехе открыли сапожные мастерские и меняли лапти, онучи на нечто вроде валенок, или не валенок — сшитых из старой, истершейся ленты землетранспортеров. Женщины и здесь ухитрялись оставаться женщинами. Косынки делали из парашютов, тапочки — из шинелей. Юбки из солдатских плащ-палаток. Пальто считалось редкостью музейной. В стужу кутались в кофты — у кого сколько было. В 1944-м расщедрившиеся союзники прислали из США старые, поношенные шубы. Надейся только на эту помощь, быстро протянули бы ноги.

Родина не бросила Сталинград в беде. Он был первым разрушенным городом, который увидела страна. Ему отдавали всю нежность души. У всех хватало своего горя. И все равно туже затягивали пояса, отказывали себе, а городу помогали. По восстановленной железной дороге тянулись из Москвы длиннющие товарные составы. Строители-комсомольцы не подозревали, что всяким человеческим силам есть предел. Они сокрушали привычные представления о и без того не низких строительных нормах, выполняя их на 300—400 процентов.

Откуда только не шла помощь! Киров и Узбекистан, Пермь и Таджикистан… Саратовцы везли стекло, гвозди, водопроводные трубы; 22 вагона стройматериалов отрядили горьковчане…

Заботились о детях — голодных, нервных после увиденного и перенесенного, случалось — контуженых. Старались кто как мог. Прислали для ребятни уютные финские домики и устроили в них пионерский лагерь. Свердловские комсомольцы построили детский сад. Мальчишки-ремесленники из Бузулука поделились собственной немудреной продукцией — тазами и табуретками, попросив отдать их школьникам.

И главный, явный признак возрождения жизни — открытие школ. Мерзли в нетопленых подвалах, под синим небом. Но учились — с положенными по неизменному учебному ритуалу отметками, домашними заданиями, строгими учителями.

Когда начальника кузнечного цеха Просвирова поставили директорствовать, он множество раз отправлялся в Москву с важной миссией. «Проси больше, стесняться нечего, — наставляли директора на дорогу. — Не для себя просим — для производства. Никита Тимофеевич, о мануфактуре не забудьте. Хорошо бы нам обувь какую и одежды бы, — с деликатной настойчивостью повторяли представительницы прекрасной половины человечества. — Для вас же, мужиков, стараемся».

Просвиров, ненавидевший просить, с ролью тем не менее справлялся. Мелочиться не приходилось, да и часа свободного не было. Отправлялся сразу в кабинеты высокие. В приемной зампреда Совнаркома Анастаса Ивановича Микояна, занимавшегося архисложными вопросами снабжения, твердо чеканил: «Доложите, что приехали со Сталинградского тракторного».

— Ох и чувствовался у товарища Микояна темперамент! — Видно, встречи не забылись, вспоминались военному директору живо. — И внимательный товарищ Микоян, и выдержанный. А на работе кипел. Кипел, но отказу мы, с тракторного, от него не знали.

Бывал Просвиров и у Ворошилова. Проблемы обсуждались государственные, важности исключительной. Однажды директор озадачил Климента Ефремовича, резко перескочив с вопросов производственных на житейские. Попросил выдать десять тысяч солдатских одеял. Десять — не десять, а пять тысяч одеял на тракторный отправил.

А в 1944-м из Москвы прибывали и «подарки» абсолютно неожиданные. В город рвались союзнические делегации. Хотелось посмотреть на сталинградское чудо своими глазами. «Лучше бы скорей второй фронт открывали», — ворчали инженеры, которым поручалось сопровождать любопытных гостей по заводу.

Приезжали и спортивные делегации. Говорят, играли даже какой-то международный матч.

Ну а мы вернемся к нашему футболу — футболу 1943-го. Сталинградские футболисты были среди первых, вернувшихся в город. Впрочем, как уже знает читатель, для некоторых возвращение было чисто условным. Дорога от передовой, где они сражались с сентября 1942-го, до дома занимала несколько минут. Да и домов-то ни у кого не осталось.

Разруха. Уцелевшие гражданские ходили босиком. Копались в руинах, выискивая тряпки, черепки, обломки мебели. Пищу готовили на кострах. Гитлер желал отбросить Русь в каменный век, уничтожить наш образ жизни, русское самосознание, культуру… Ничто не могло сломить мужество, которое ни расстрелять, ни разбомбить. Мужество вросло, слилось с упрямым сталинградским военным характером.

Идея устроить футбольный матч была смелой. Она вселяла уверенность не хуже сводок Совинформбюро. Ведь если в городе большой футбол — значит город жив. И если находятся силы гонять мяч — тяжелейшее позади. Из Москвы доставили немыслимую ценность: футбольные мячи, бутсы, трусы и майки — атрибуты праздничной игры.

Ее история такова. В начале апреля 1943 года вратарь Василий Ермасов был приглашен в обком партии. Здоровенный — почти двухметровый и стокилограммовый — Ермасов до войны слыл грозой нападающих. Выбегал с неожиданной для своего телосложения скоростью на перехват верхних передач, не боясь столкнуться с форвардами. А те, как рассказывал мне Акимов, вратаря-махину побаивались. Предпочитали бить по воротам издалека, облегчая жизнь Ермасову с его отличной реакцией и «Трактору».

Какими только военными специальностями не овладел комсорг команды Василий Ермасов! И минером был, и связистом. Поварское искусство — и то освоил. В обкоме генерал-лейтенант Воронин осторожно поинтересовался у Ермасова, как бы получше отметить надвигающийся первомайский праздник. Моментально сориентировавшись — демонстрации-то среди руин и пепелищ не организовать, — Ермасов заявил уверенно: «Надо сыграть в футбол. Пусть люди увидят: жив наш город. Жив и спортивен всем смертям назло». А на вопрос секретаря обкома партии Чуянова, смогут ли находившиеся в Сталинграде футболисты провести матч с московской командой, Ермасов ответил, как может представиться теперь, без лишней скромности и долгих раздумий: «Сталинградцы всё могут».

Матчу быть! В Москве во Всесоюзном спорткомитете решили отправить в Сталинград московский «Спартак».

Ермасов, назначенный ответственным секретарем общества «Динамо», принялся собирать сталинградскую команду. Игра обязана была состояться 2 мая.

Но где играть? В Бекетовке, в южной части города, отыскался относительно сохранившийся стадион «Азот». Туда вслед за саперами и прибыли футболисты. Саперы трудились не зря: проходы к «Азоту» были заминированы, попадались и неразорвавшиеся снаряды.

Вместо физической подготовки спортсмены закапывали глубокие ямы в центре поля и на беговой дорожке: только неделю назад артиллеристы увезли отсюда тяжелые дальнобойные зенитки. Огораживали футбольное поле штакетником, ставили ворота, ремонтировали раздевалки.

Кто и каким образом прослышал о тренировках футболистов? У дурных вестей длинные ноги. А у вестей добрых? На стадион потянулись болельщики. За несколько дней до матча тонкий ручеек людей с носилками превратился в добровольный, но исключительно дисциплинированный отряд под командой Ермасова и Беликова. Билась упрямая жилка: вот вам — как же, стерли с лица земли! Вот вам — уничтожили! Да мы еще здесь вам, фашистам, назло и в футбол сгоняем!

Болельщики жили ожиданием большого футбольного чуда. Беликов признавался мне, что ничего бы не было, если бы не помог Савва Пеликян. Тот шустро разыскал нескольких футболистов. К середине апреля собралась чертова дюжина — 13 человек.

И все волновались. После по-военному длинных рабочих смен и опасных дежурств в оперотделе тренировались до изнеможения на неровном поле. На первую тренировку вышли кто в чем. Залатанных гимнастерок и просящих каши сапог никто не стеснялся. Тренером, не подозревая, что годков через 20—30 таких, как он, окрестят «играющими», выбрали Плонского: Сергей Илларионович окончил Институт физкультуры. Капитаном остался прежний вожак «Трактора» Константин Беликов.

Плонский переживал. Очень боялся, что отвыкшие от игры, замученные войной футболисты сломаются на первых же тренировках. И Беликов вспоминал, что Сережа, как заправский профессионал, нагрузки увеличивал постепенно. Когда чувствовал, что его ребята устают, собирал в центре поля, рассуждал о тактике, давая передохнуть и никого не обижая упреками. Через пару недель тренировок футболисты почувствовали: набирают форму, и дышать сделалось легче, и мяч слушается лучше.

Только жить игрокам было негде. Селились в землянках, блиндажах, откуда недавно ушли зенитчики. Тут и преподнесли спортсменам щедрый подарок, которого, признаться, не ждали. Разрешили оформить вызов эвакуированным семьям. Эх, только бы приехали! Недели за полторы до майских приплыли пароходом. Такой радости за все время войны не было. Черт с ним, что голодно. Лишь бы вместе.

В сторожке около стадиона с Беликовым поселились Плонские, Гусевы, еще одно семейство — 14 человек. Из обстановки — четыре табуретки, сбитый из артснарядных ящиков стол, нары. Позже поставили печку-буржуйку. Погода стояла отличная, под стать настроению, но готовились, и не зря, к студеной зиме.

Чтобы не толпиться и не толкаться у единственного стола, обедали в три смены. Выдавали всем американские консервы, прозванные острословами «вторым фронтом». А когда набирали лебеды, устраивали коллективное пиршество — овощной суп. Жаль, огороды первое время рыть запрещалось — так густо усеял фриц все вокруг минами. Ни разу не поссорились, не поругались: футбольная коммуна трещин не давала.

Голода, в общем, не было. Хлебом по карточкам отоваривали исправно. Получили футболисты, которым предстояло защищать спортивную честь родного города, и доппаек — пшенную кашу. Прикатили откуда-то бочку с селедкой. Так что хлеба, селедки и воды в Волге ребятам хватало.

Струной натянутые нервы отгоняли любые болезни, ничто не брало, не приставало. Парадокс войны? Беликов кивает головой. Глубокой и промозглой осенью 1942-го «мессер» пулеметной очередью разбил в щепы нос лодки. Константин Владимирович и лейтенант Машихин, выполнявшие боевое задание, очутились в ледяной, иглами впивающейся в тело воде. Выплыли. И не заболели. Даже насморка не подхватили. Не до того было.

Соглашаясь с Беликовым, позволю заметить: выручала и великолепная физическая подготовка. Она смерть и отгоняла, и, изловчившись, обходила ее стороной. В минуты опасности футболисты-сталинградцы не задумывались о своем невидимом телохранителе — спорте. Все для них шло естественным чередом.

Странная мысль не дает покоя. Может, и правда смерть щадила спортсменов? Вот и один из самых высоких голкиперов нашего футбола, двухметровый вратарь «Трактора» Ермасов был прямо мишенью для снайперов. Я писал, что погибли двое: начальник команды Бакулин и уже после матча 1943-го — защитник Георгий Иванов. Другие, сражаясь доблестно и честно, совершили главный воинский подвиг — отстояли и выжили. Да и к маю 1983 года из тех одиннадцати, что выбежали на поле, навечно ушел только Александр Моисеев. Остальные оставались в строю и, покачивая сединами, соглашались благодарно: «Эх, если бы не спорт… Помог, родимый. Дал и выучку, и силу с ловкостью. Без него бы не вернуться» — и позвякивали на пиджаках в такт признанию по-военному аккуратно начищенные ордена и медали.

Но это они говорили позже. А 2 мая 1943 года им еще предстояло сыграть главный — так считают они все — матч жизни. Сначала почему-то рассчитывали, что их команда будет выступать под флагом сталинградского «Динамо» и встретится со столичными одноклубниками. Но московское «Динамо», как сообщили из столицы, «было в разгоне» — |воевали москвичи: многие далеко за линией фронта. Как их вызовешь!? Дней за десять до игры Василий Ермасов удивил Беликова: «Играем с московским “Спартаком”! А мы выйдем на поле как “Динамо” Сталинград».

Спартаковцев в середине апреля собрали во Всесоюзном спорткомитете. Его председатель товарищ Снегов сообщил: сталинградцы просят сыграть с местными на празднике 2 мая.

Сбор «Спартаку» назначили на подмосковном аэродроме в ночь на 1 мая, а «добро» на вылет дали утром 2-го. Ждали налета немецкой авиации, Акимов так и не понял — на Москву или на Сталинград. Но когда приземлились, он не поверил своим глазам. Встречали спартаковцев не только те, кому это положено по долгу службы, но и десятки болельщиков. Одного голкипер «Спартака» помнил с довоенной поры: яростно и невзирая на недовольство соседей по трибуне он поддерживал москвичей, игравших с «Трактором». Двое, это врезалось в память, пришли на аэродром босиком. Как и откуда прознали о прибытии футбольного спецрейса? Загадка неразрешимая, такая же, как и игра под названием «футбол». Команду повезли на нескольких открытых машинах в Бекетовку.

За неделю до матча в городе появились афиши. Беликову помнится, что афиша — а не афиши — была единственной на весь Сталинград: вешать объявления оказалось не на что. Зато ту афишу написали фиолетовыми чернилами на ослепительно белой, непривычной по военным временам бумаге. Об игре сообщала газета. Но кто, когда, по какому адресу смог бы ее выписать… Словом, футболисты волновались: соберется ли народ? Как они сыграют? Только бы не проиграть. Подъем перенесли на 5.30, тренировались с шести до восьми и — на завод. Прибегали поздними вечерами после работы и играли в мягких весенних сумерках, пока совсем не стемнеет.

«Трактор» славился атлетической подготовкой. Во многом благодаря ей побеждал и Москву, и Ленинград. Курить и пить считалось занятием, спортсменов недостойным. Нарушителей в команде не было. До войны работали и учились в вечерних техникумах. Всем дал фору Сергей Плонский, окончивший институт. Соревновались, как тогда было принято, в самых разных дисциплинах, по десятку видов спорта. Беликов до того зимой натренировался, что выиграл чемпионат области по скоростному бегу на коньках.

Но когда это было — в казавшееся незапамятно-давнем «до войны». Как пойдет игра? Испытывали чувство страшной ответственности. Будто всю жизнь гоняли мяч ради этого матча. Что ж, есть старая, за давностью лет забытая поговорка: «Кто не переживает, тот не играет». Поклялись: «Если уступим, то с честью. Биться до финального свистка».

— Константин Владимирович, но арбитр-то был ваш, местный. Да кто бы и осудил, — решился я.

Беликов намека не понял. Помолчал, видно, подбирая слова, насмешливо ответил:

— Мы в такие игры не играли. Не принято это было. — Помолчал еще. — Подсудить? Да думать об этом неприлично.

А вот отступление иного рода. Матч в Сталинграде, как и всякое значительное событие, оброс легендами. Говорят, мяч вбросили в центр поля с пикирующего истребителя. Один из ветеранов-спартаковцев по-журналистски припомнил: скорость самолета была слишком высока, летчик промахнулся, и мяч улетел за трибуны. Его искали, однако, конечно, не нашли.

Левый крайний Жора, простите, Георгий Епифанович Шляпин, смеется тихо, но заразительно. Прикладывает палец к губам, перемигивается с другом Саввой Пеликяном:

— Да не было, не было этого. Ни мяча, ни истребителя. Кто бы нам дал боевой самолет? Истребители тогда требовались для другого дела. Ударили с центра, и покатилось.

Легенде конец? Вот и нет. После публикации в 1983 году статьи о сталинградском матче получил немало писем. Среди них и такое. «Я, болельщик с довоенным стажем, хочу поделиться воспоминаниями о матче 1943-го года, на котором довелось присутствовать. Утверждаю, что мяч с истребителя был сброшен. Пока его искали, игра началась другим мячом. Посылаю фотографию летчика-истребителя Алексея Дружкова, который с бреющего полета вбрасывал на стадион мяч, — писал из Пятигорска ветеран войны, бывший гвардии майор, доктор Александр Александрович Красильников, служивший в дни Сталинградской битвы в должности старшего врача 83-го Гвардейского истребительного авиационного полка. — Спустя некоторое время я был переведен в другую часть и связь с Лешей Дружковым, с которым был дружен, потерял. А впереди оставалось два года войны. Верится, что Алексей достойно закончил Великую Отечественную. К дню матча у него уже была не одна боевая награда. Высылаю фотографию Алексея».

На сером выцветшем фото — молодой парень в шлеме и франтоватом летном комбинезоне. Парашют еще не снят, на лице улыбка. Вылет был удачным? Или оптимист по натуре? Позирует на фоне крошечного, смотрящегося игрушечным истребителя. Долетел ли до Победы болельщик из поднебесья? Попытка — не пытка. Отправил запросы в Центральный архив Министерства обороны. Отчетливо представлял, сколько же людей обращаются в архив по поводам более важным. Потому на быструю реакцию не рассчитывал и удивился, получив мигом, один за другим, два ответа. Да, подтверждалось в первом, Дружков Алексей Иванович действительно служил в 83-м истребительном авиационном полку ПВО. Начал воевать еще в 1941-м на Западном фронте. Затем на Юго-Западном и Сталинградском фронтах. Все совпадало. Наверное, Шляпин с Пеликяном были так поглощены мыслями о предстоящем матче, так привыкли к реву пикирующих — своих ли, немецких — самолетов, что о ястребке, вбросившем мяч, забыли. И Беликов с его цепкой памятью тоже не обратил внимания на этот момент, примечательный для кого угодно, но только не для видавших виды сталинградцев.

Дружков А. И., сообщалось во втором официальном ответе, дослужился до звания гвардии майора. Заместитель командира полка, штурман Дружков прошел или, точнее, пролетел всю войну, закончив ее в мае 1945-го. Оставался, и это подтверждается документами, в военной авиации еще десять лет.

В день матча сталинградские футболисты испытывали состояние, известное в спортивном мире под неблагозвучным названием «легкий мандраж». «Спартак» шутить не собирался. Мэтр футбольных ворот Анатолий Акимов без сюсюканья предупредил друга: «Костя, вам придется нелегко». Беликов скрыл волнение небрежным: «Посмотрим, игра покажет. Пришел бы народ».

Футболисты переживали напрасно. Люди пришли. Футбол — занятие мирное. Когда мужчины играют в мяч, молчат орудия и пулеметы. Пусть еще гнать и бить фашиста от Волги до Берлина. Кусочек мирной жизни отвоеван. Матч был лекарством — ничего что полуторачасовым — от боли, бед и невзгод. Горе, руины, разруха — и вдруг 90 минут праздника. Все вернется. Встанет на свои места. В этом убеждали и одетые в парадную форму команды. И транспарант с приветствием московскому «Спартаку», выведенным красными буквами на бледно-желтом фоне. И полоскавшиеся на ветру флаги со знакомыми буквами «С» и «Д». Успели даже поставить скамейки тысячи на три зрителей. А пришло раза в четыре больше. Вход для всех — бесплатный. Трибуны зеленели гимнастерками, вытесняя этим военным цветом гражданские одежды. Футболисты выглянули из раздевалки. Двое милиционеров по-хозяйски вели под руки упирающегося пьяного. Ну все как до войны.

Игра еще не началась, а трибуны зашумели, зааплодировали. Это генерал Скоков вручил Ермасову боевую медаль «За отвагу». Футболисты, с которыми я беседовал, единодушны: после этого они успокоились. Волнение спортивное уступило место волнению праздничному.

С удовольствием приведу составы команд, включая запасных. «Динамо» (Сталинград): Василий Ермасов, Константин Беликов (капитан), Сергей Плонский, Леонид Шеремет, Владимир Зуев, Александр Моисеев, Александр Колосов, Иван Фролов, Федор Гусев, Георгий Шляпин, Савва Пеликян; запасные Георгий Иванов и Белоусов.

«Спартак» (Москва): Анатолий Акимов, Александр Леонтьев, Георгий Глазков, Константин Малинин, Николай Морозов, Александр Оботов, Анатолий Сеглин, Борис Смыслов, Борис Соколов, Василий Соколов, Виктор Соколов (капитан), Владимир Степанов, Олег Тимаков, Серафим Холодков, Владимир Щагин.

Традиционных вымпелов достать не удалось. Беликов побежал жать руку спартаковскому капитану Виктору Соколову. Рука оперативного уполномоченного, фронтовика и капитана сталинградского «Динамо» подрагивала. А со стороны Беликов и его команда в белых футболках смотрелись вышколенным военным отделением, готовым тут же доказать преимущество над ребятами в спартаковской форме.

Судить матч поручили сталинградскому футболисту Леониду Карловичу Назарчуку. По отзывам обеих заинтересованных сторон, судил он в манере, которую бы мечталось увидеть и у всех современных арбитров: ни тем, ни этим.

Установка хозяев на игру была логично-нехитра: сдержать натиск спартаковцев на первых минутах и контратаковать быстрыми флангами. «Спартак», как признавался Акимов, в победе не сомневался. Предполагалось, пользуясь акимовской терминологией, «закатить штучки три-четыре и потом, не обижая, сталинградцев, погонять в свое удовольствие». Спартаковцы были наиграны. В 1942-м победили в Кубке Москвы. В 1943 году выступали в первенстве столицы. А за своих Беликов переживал: хватит ли сил на футбол?

«Спартак» ринулся в атаку. Обороняясь пятью расположившимися в линию защитниками, динамовцы и не предполагали, что невольно избрали вариант, который завоюет популярность в семидесятые годы. Видя, что защите туго, в штрафную оттянулись и нападающие. Четверть часа хозяева никак не могли выровнять игру. Спартаковцы били и били по воротам, но двухметровый Ермасов стоял в воротах непробиваемой сталинградской глыбой. «Спартак» играл потехничнее. Он жал, наседал, старался — но безуспешно. Подобного оборота событий москвичи не предвидели.

Сталинградцы воспряли духом. Сбивая атакующий спартаковский пыл, спокойно держали мяч, контратаковали. Действовали самоотверженно, слаженно. Громче и громче покрикивал на форвардов Ермасов: «Давай, ребята, давай!» И они «дали». Мяч попал к Савве Пеликяну. Тот никак не мог найти свободных игроков: спартаковцы всех держали крепко. И вдруг увидел Савва открывшегося Георгия Шляпина. Быстрая передача и, получив мяч, тот, промчавшись по левому краю, сделал прострельный навес. Набежавший Александр Моисеев без всякой обработки ударил в классическую «девятку». Анатолий Акимов, как ласково трактуют сейчас подобные эпизоды коллеги — спортивные журналисты, «был бессилен». Но в 1983-м Акимов самокритично сетовал: «Не ожидал, что так сильно выстрелит. Мяч брался».

Наступил на минуте 70-й момент, когда сталинградцы согласились бы и на ничью. Открывшееся второе дыхание иссякло, а третьему, сверхрезервному, взяться было неоткуда. Держались из последних сил. Когда спасительно прозвучал финальный свисток, выяснилось: силы-то именно последние. По-братски обнявшись, помогали выдохшимся, усталым уйти с поля.

Игра понравилась. Болельщики смотрели, радовались, отходили от военных невзгод. Болели за обе команды и, нестройно скандируя: «Мо-лод-цы!» — стоя проводили футболистов. Сталинградцы доплелись до раздевалки и долго отдыхали на скамеечках: отнялись ноги. И все равно удовольствие получили огромное. Гордость переполняла. Смогли доставить радость людям и себе тоже.

«Банкет» был по-военному строг. Достали несколько буханок ржаного хлеба, мерзлой картошки и селедки со ржавчинкой, но вкусной. С посудой — тарелками и прочим — было туговато, однако никто на это внимания не обращал.

Ну что еще сказать о матче? О нем как об очередном русском чуде писали газеты многих стран. Точнее и ярче других игру оценил английский корреспондент Брюс Харрис: «Сталинград! Это имя — символ невиданной стойкости, храбрости, победы. Но можно ли было думать, что Сталинград после переживаний, какие не выпадали еще ни одному городу, сумеет выставить на футбольное поле команду? Ведь армия Паулюса капитулировала всего три месяца назад. Не есть ли это проявление сталинградского духа, который свойствен русским воинам, и духа столь несокрушимого, который ничто не может сломить».

«Таймс», посвятившая матчу целую полосу, заглядывала на годы вперед: «Если русские могут играть в футбол в Сталинграде, это свидетельствует — они уверены в будущем». Сердечную телеграмму прислали из Лондона скуповатые на проявления чувств британские военные летчики. Сталинградцы поразились: ее доставили на следующий день после игры. Как и откуда узнали о встрече? Каким образом телеграмма нашла адресатов в разрушенном городе? Воистину не знает границ и препятствий спорт со своим полномочным полпредом футболом.

Через пару недель перед тренировкой футболистам зачитали приветственное письмо от обладателя Кубка Англии «Арсенала» и тут же ознакомили с ответом. Письмо динамовцев было вежливо, сдержанно, коротко. Оно напоминало уже известные нам слова Василия Ермасова. Смысл сводился все к тому же: «Сталинградцы могут всё».

Команду Сталинграда приглашали и на родину футбола. После недолгих размышлений было предложено ответить отказом. По-спортивному, по-человечески — жалко, по-государственному — мудро. Проигрывать англичанам тогда нельзя было никак. Несделанное сталинградскими футболистами в 1943-м осуществили через два года в победном турне по Великобритании московские динамовцы.

А сталинградцы включились в бурную, неизменно волнующую футбольную круговерть. Принимали в товарищеских матчах гостей — динамовцев Москвы и Тбилиси, наносили ответные визиты, ездили в Горький, Киров, Баку… В 1944-м играли в возродившемся Кубке СССР, а в 1945-м и в чемпионате страны.

С командировочными было туго, с продуктами — тоже не очень. Нашли выход. Перед отъездом команду снабжали исконно волжским продуктом — селедкой. Добирались на игры в Москву исключительно на поезде, останавливавшемся у каждого столба. За 36 часов пути состав насквозь пропитывался характерным запахом. В столице поезд прозвали «сталинградским селедочным». А рыбешки отведать были не прочь, встречали волжан прямо на вокзале и меняли рыбу на купюры или продукты по обоюдному согласию.

Так жили и играли. К 1949-му старая футбольная гвардия уступила место на поле подросшей юной смене. В следующем году молодые и перспективные поспешили успешно выбыть в класс, именовавшийся буквой «Б». Менялись названия клуба и футбольных пристанищ, где прозябали игроки: «Трактор», «Торпедо», снова «Трактор». Затем «Сталь», «Баррикады» и, наконец, «Ротор».

А слава прежнего, военного поколения жила, не умирала. Футбольные матчи — не люди. Юбилеи и праздники в отличие от нас, грешных, им справляют редко. А тут сделали исключение. Ибо матч между сталинградским «Динамо» и московским «Спартаком» заслужил почестей самых высоких и славы самой светлой. И собирались в городегерое его участники, а потом и совершенно новые поколения футболистов.

А в 1983 году было еще что вспомнить и о чем поговорить игрокам военной эпохи. Вслушиваясь и расспрашивая, я пытался найти в поступках, помыслах футболистов из 1943-го некий подтекст. Особо скрытый и невидимый смысл. Не нашел. Может, потому, что нам всегда хочется необычного, исключительного. И даже простые, очевидные дела мы склонны усложнять, анализировать скрупулезно и тщательно. А если всмотреться в жизнь, в ней обязательно отыщется немало хорошего, доброго и совсем не таинственного. И творим это хорошее, волшебное мы сами. Так и тот матч подарили сталинградцам обычные ребята, которые стремились принести и принесли кусочек отобранного у войны счастья.

Путь в посланцы доброй воли

Как вообще попадали за границу в 1970-е, когда почти вся страна была невыездной?

Съездить в Румынию считалось удачей, в ГДР — счастьем, а в НРБ, о которой хотя и говорили «Курица не птица, Болгария не заграница», было мечтой, часто несбыточной, для многих, грезивших об отдыхе на Черном море.

В капиталистические государства, согласно мудреным правилам, придуманным в ЦК КПСС, туристам дозволялось наведываться раз в три года. Об этих поездках потом еще долго рассказывали, а закупленные там вещи носили пятилетками, если не десятилетиями.

Родина трогательно опекала своих сыновей и дочерей, предпочитая держать их в счастливом неведении о том, как живется остальному миру вдали от пятой части суши.

Вот примерный маршрут на пути к первому выезду будущего переводчика, в данный момент — дисциплинированного студента, отличника или в крайнем случае хорошиста, зато обязательно примерного комсомольского активиста.

В вузы, дававшие вместе с дипломом и путевкой в жизнь определенный шанс на работу в чужих краях, пробиться было сложно. Уже при отборе приемная комиссия безжалостно отсеивала неверных. Иногда и в буквальном смысле, ибо так называемый «пятый пункт» в длиннющей анкете, это когда в графе «национальность» значилось с точки зрения правителей нечто не то, резко снижал шансы на поступление в «выездные» институты типа великой мечты МГИМО или более доступного, хотя тоже трудно достижимого Иняза.

Наличие родственников за границей каралось еще жестче «пятого пункта». Не комсомольцев и имеющих судимость — на переводческий факультет того же Иняза не допускали ни при каких обстоятельствах. Биография родителей имела огромное значение. Если их жизненные дороги были прочерчены не так, как хотелось бы членам приемной комиссии (были в плену, находились на временно оккупированной территории, отсидели в лагере или тюряге), пострадать за это запросто могли и юные отпрыски-абитуриенты.

Поступив, сразу, еще до занятий, предстояло отработать пару-тройку недель на картошке. И я был этому рад: познакомился с будущими соучениками по группе. А заодно пообщался с уголовниками, условно-досрочно освобожденными и строящими вместе с нами, безусыми, какую-то вечно непроложенную дорогу на Тулу или Калугу.

Мы жили по соседству с добившимися УДО в сбитых кое-как бараках. Питались из одного котла, точнее грузовика, развозившего нам всем одну и ту же съедобную баланду. И никто из них к нам не приставал, не оскорблял, не задевал. Только неугомонный бригадир наш Кирюха надоедал с предложением сыграть в подкидного «на рублевич». Но его кореша нас заранее предупредили: у Кирюхи карты крапленые, нельзя. А бригадир, зайдя раз на чаек, объяснил, почему у него на левой всего два пальца — большой и маленький. Три остальных проиграл, и отрубали ему их в лагере аккуратнейше, для анастезии заливая в глотку стакан самогона. Вот такая образовалась смычка — студентов и удошников.

Учиться в Инязе было поначалу, да и потом не очень сложно. Первая специальная школа № 1 в Сокольниках заложила в выпускников немало. Я знал многих старшекурсников из моей школы, в Иняз поступивших. И меня знали, ибо играл за сборную института по настольному теннису: многие приходили за нас болеть и даже ездили в другие вузы на выездные матчи чемпионата Москвы.

Для маленького Иняза настольный теннис — вид спорта любимый. В институте уже лет шесть училась чемпионка мира в одиночном, парном разряде и в команде Зоя Руднова. А рядом с ней время от времени появлялась красавица и бывший член сборной Союза Эля Корешкова-Златогорова. Так что с девчонками все было в порядке, они и тянули команду. С ребятами обстояло похуже — экс- и вице-чемпион Слава Лаврентьев уже заканчивал пятый курс, ездил по командировкам, почти не тренировался. И команде позарез требовался второй верный номер, который бы играл микст с Рудновой и приносил хотя бы половину очков в одиночке и в мужской паре. Им и стал я.

Не могу не вспомнить о Зое Рудновой. Она была и остается в нашем настольном теннисе величайшей. Играла азиатской хваткой — пером и побеждала всех — даже до сих пор лучших в мире китаянок. Мы смотрели на нее с открытым ртом и только издали. Даже когда в пятом зале «Лужников» удостаивались чести подавать ей мячи, не получали ни кивка благодарности. Руднова была неприступна и грозна. И вдруг — мы рядом, в одной инязовской команде. Представляете — играть рядом с многократной чемпионкой мира, кумиром всех, когда-либо держащих в руках ракетку. Я Руднову боготворил. Не пропускал ни единого соревнования с ее участием, а тут мне, за неимением лучшего партнера, привалила честь играть с ней микст — смешанную пару.

Мне честь, но каково приходилось ей рядом с таким игрочишкой? Мы встали у стола вместе, сделали пару ударов, и Зоя сразу поняла, кто я и что я. Наставление ее было коротким. «Акула» — такое прозвище прицепилось к Рудновой за всегда низко опущенную челюсть — сразу зашипела: «Ничего не делай. Подавай, отрезай. Все остальное — я». Она выигрывала пять подач подряд. Убивала любой мяч. Но мне тоже хотелось показать себя, и я начал колотить слева — неудачно. На третьем моем промахе «Акула» прошипела: «Еще один такой мяч, и пошел ты на…» Легкий девичий маток помог мне побыстрее усвоить задачу. Дошло до меня наконец, что мировой чемпионке уступать в студенческом первенстве Москвы никому и никак нельзя. Иначе бы по всему миру настольников разнеслось, что Руднова проиграла, уступила каким-то рядовым мастерам спорта из МГУ. «Какой же ты ватник, — приободрила меня Зоя после игры. — Ты понял, что все делаю я, а ты напрасно стараешься ничего не портить». Больше я бить не пытался. И мы, то есть Руднова, конечно, всегда побеждала (и), не давая соперникам набрать больше семи-восьми очков.

Но время шло. Я переходил с курса на курс переводческого, а Руднова за это время переместилась где-то со второго на третий английской заочки. После игры вся сборная заходила куда-нибудь посидеть, выпить пивка. Зое это нравилось больше, чем играть с нами в настольный теннис. Она и жила рядом, в соседнем с институтом переулке, и, когда я как-то провожал ее после игры, пригласила домой и познакомила со старым-престарым папой.

Короче, мы подружились, и даже очень. Оказалось, что великая и я — почти ровесники, а жизнь не замыкается на целлулоидном мячике. Вместе проводили время, иногда заходили в гости к моему товарищу Андрею Пташникову, жившему рядом с той же Метростроевкой.

Ни к чему не обязывающие, добрые отношения закончились с моим отъездом в загранку на два с половиной года. Увиделись лишь раз-другой. Иногда она позванивала, всегда просила немного денег. И я никогда не давал. Мой знакомец по настольному теннису Игорь Татеосов с «Шахтера» предупредил: «Нельзя, жалко не денег, а Зойку. Пьет». Она, гордая, отказывалась играть в ветеранских чемпионатах, за которые хоть немного, но платили. Хотела, чтобы ее помнили великой Рудновой. Иняз, проучившись лет десять, вроде бы не окончила. Работала тренером в детской спортивной школе. Иногда срывалась, и тогда никакие уговоры не могли ее остановить. Рассказывали, что в эти периоды ее из жалости брали уборщицей в «Трудовые резервы». Она осталась только в энциклопедиях и памяти поклонников, даже на международные турниры не ходила. Умерла, прожив 67 лет. Почти 15 лет спортивной славы и полное исчезновение, а теперь и забвение. Что лучше? Вот так греметь и быстро уйти, испариться? Или вести спокойную жизнь, размеренно, подчас лениво плетясь к цели?

Но я здорово забежал вперед, пора снова во вторую половину шестидесятых. Советскую школу сотрясали, как трясут до сих пор, реформы. В 1966-м выдала она сразу два выпуска — десятых и никому не нужных, за партами лишнее пересидевших одиннадцатых классов. Значит, и конкурс в институты увеличивался вдвое.

И тут все сплелось в такой узелок, что придется мне отвлечься от учебы и рассказать о своем Тренере — Викторе Ивановиче Быкове. Он пришел тренировать в Дом пионеров Фрунзенского района города Москвы, честь которого защищали переростки и неудачники, выкинутые из престижных обществ. Сборище спортивных недоумков, бесперспективных, хулиганистых, но влюбленных в настольный теннис. И Тренер занимался с нами на полном серьезе. Мы тренировались в душном подвале, регулярно заливаемом водой после каждого дождя или снегопада. Тряпками собирали воду, сливали в ведра. Так и играли.

Быков никого не отчислял. Не допускал до тренировок лишь в случае появления двоек в дневниках, которые он проверял каждую неделю. И даже босяковатые «гонцы» с Тишинки подтянулись, превратившись в твердых троечников — очень уж хотелось играть. А в один действительно хороший день Быков вдруг приказал нам всем явиться к 19 часам в пятый зал Центрального стадиона «Лужники». Мы ахнули. Ну кто же из настольников не знал, что именно в этом зале собирается на сборы сборная СССР! А заодно несколько раз в неделю там арендовал зал скромный московский «Буревестник», главным тренером которого был пятикурсник МВТУ имени Баумана Виктор Иванович Быков. И наступила такая радость. Три раза в неделю я мотался по вечерам в Лужники. Мы играли в командном первенстве Москвы среди спортшкол, борясь за предпоследнее место с «Трудовыми резервами» — такими же нищими, как «Буревестник». Раз в месяц Виктор Иванович выдавал трем-четырем из нас накладки на ракетки, которые снимали после полугода тренировок мастера спорта из взрослой команды. Это был такой дефицит! В СССР этих накладок и в помине не было. Их закупали только для членов сборной. Дошла очередь и до меня. И я несколько лет играл ракеткой с накладками, доставшимися мне от моего кумира, многократного чемпиона СССР Геннадия Аверина.

Признаюсь честно: игрока из меня не получилось. Когда начиналась бешеная перестрелка и требовалось играть в контрах, используя быструю реакцию, был я совсем неплох. Об этом говорил мне и Виктор Иванович, и однажды даже сам Геннадий Аверин. А во всем остальном оставался ватником — то есть, по-нашему, слабаком. Да еще и брал мандраж, мой верный спутник по жизни.

Отец был очень недоволен «этим дурацким пинг-понгом». Но пришло время поступать в институт, и Виктор Иванович буквально взял меня за руку и отвел в Иняз к тренеру студенческой команды Жене Стоецкому.

Почему Виктор Иванович так возился с нами? Ну не было среди вышедших из подвала на Миусской площади способных, гениальных, и лишь один из нас, Саша Машаров, «сделал» мастера спорта. Знаю ответ. Был Тренер хорошим человеком.

В Инязе я подошел, и Женя Стоецкий сразу расхвалил меня заведующему кафедрой физкультуры. Тот твердо обещал: будешь официально идти в спортивном потоке, поступишь даже с одной, может, и двумя тройками. И не его вина, что как раз в тот год двойного конкурса спортивный поток отменили. Поступил без всякого потока. Набрал 19 баллов из 20, и из нас сделали образцово-показательную группу, из которой, впрочем, мало что выдающегося получилось.

Но пришлось с теннисом завязать. Третий курс в институте давался сложнее. Французский язык казался заковыристее английского. Я стал пропускать тренировки. Тут уж или — или. И Быков тактично провел со мной воспитательную беседу. Сказав, что я могу изредка приходить на тренировки в пятый зал, посоветовал сделать выбор, который для него очевиден: конечно учеба. Посидели, пошутили. Виктор Иванович торжественно поклялся: еще лет пять тебя хватит на игру за сборную института. А до 45 — даже 50 будешь чемпионом всех домов отдыха и санаториев. И точно. Я играл за институт и сборные посольств во всех странах, куда забрасывала судьба. В санаториях был полным, как мы говорили, «королем». В 59 годков выиграл Спартакиаду журналистов в Воронеже. Дальше — инфаркт, и с настольным теннисом было покончено. А с Виктором Ивановичем встречаемся до сих пор, я знаком с его дочерью и зятем. Неожиданно выяснилось: мы с Тренером — почти ровесники. Однако мне и в голову не приходит обращаться к нему иначе как по имени-отчеству, а он зовет меня Колей. Иногда дает советы, в какую медклинику обратиться, рассказывает о ребятах, с которыми я играл. Везет мне на добрых людей.

Ну а если об учебе и институте, то после первого курса хорошо было во всех смыслах слова съездить со студенческим строительным отрядом на целину. Мне там страшно понравилось. Казахстанский поселок Берсуат познакомил со светлыми и с темными сторонами бренного существования.

Больше всего запомнилась катастрофа, в которую мы попали с моим лучшим другом детства и юности Андреем Пташниковым. Возвращаясь с работы, тряслись поздней ночью в кабине допотопного грузовичка. Грянул ливень, и совсем не лихой шофер не удержал пыхтящую машину на скользком мосту. Мы со всего размаху и на приличной скорости рухнули в озеро, а может, и речку. По идее, должен был нам всем троим наступить каюк, честно заработанный водителем. Мы с Птахом, словно два близнеца-акробата пробив лбами переднее стекло, торпедами влетели в воду. И вместо того чтобы вопреки всем законам утонуть, легко выплыли из-под кузова медленно накрывавшего нас грузовика. У Птаха — небольшая царапина, у меня — здоровенная шишка. И всё. И больше ничего! А шофер и вовсе выпал куда-то вбок и вылез целехоньким. Судьба явно предначертала нам нечто большее, чем бесславную гибель близ небольшого казахского поселка.

Неужели мне было дано выжить? Потом военный самолет, в котором я болтался над просторами Арктики, дотянул на одном моторе до гражданского аэродрома в Черском. А вскоре после этого грянула катастрофа уже вселенского масштаба: события на Чернобыльской АЭС в самом начале мая 1987 года я освещал в основном из района 30-километровой закрытой зоны. Далее должен был бы сгинуть в середине 1990-х. Шел в сердце российской столицы передел чужой собственности, и мне чудом привалившей. Генерал, отвечавший за мою «нейтрализацию», впоследствии честно признавался: «Не знали, что с тобой делать. На Ваганьково. Или ногой под зад». Обошлось всего-то «под зад» и полным моим обнищанием. А бедняге-генералу, сделавшему классную карьеру и невзначай превратившемуся в миллионера, пришлось покинуть нашу Родину, исчезнуть. Его искали, но как найти такого зубра, затерявшегося на мировых просторах. Были и еще несколько моментов, происходивших на глазах моей бедной жены, когда чутье подсказывало: месье, ваша песенка спета. Ну никак я уже не мог укрыться от беды, предопределенной чужой злой волей.

Но Бог вытаскивал из чудовищных передряг. Почему? Чем обязан? И как же благодарен я за все эти чудотворные спасения. Вот какие воспоминания навеяло падение в воду с берсуатского моста.

Те места запомнились мне надолго. До и после войны сюда ссылали «лиц немецкого происхождения». И, не ругая ни моих соотечественников, ни казахов, можно было сразу определить, где и кто в поселке живет. В колхозных мастерских, куда нас, безруких, присылали на черную работу, в глаза бросались фотографии ударников труда. Шел 1967-й, немцев еще не выпускали в Германию, и на всех без исключения досках почета красовались ударники-блондины с типично не нашими именами-фамилиями. А еще немцы дисциплинированно, как у них и принято, записывали, на сколько процентов выполнили дневную норму. И опять они были в передовиках, непринужденно опережая по выработке далеко отставших условных Ивановых, не говоря уже о плетущихся во второй десятке коренных Нурусбаевых, обязательно замыкавших это социалистическое соревнование. Держались выжившие в голой раньше степи немцы несколько обособленно, были двуязычными, но между собой говорили только на родном. Их дети тоже не забыли немецкий, при этом прекрасно освоив русский и даже казахский. И ни единой ссоры по национальному, как теперь говорят, признаку.

За два с половиной месяца бойцы нашего ССО, студенческого строительного отряда, или, в шутку, «секции сексуально озабоченных», заработали по 50 рублей. Полный мизер даже по тем временам.

Но не в деньгах дело. Мы наращивали мускулы. Нас разделили по бригадам. Хиляки со всем присущим им бессилием имитировали строительство коровника, так и оставшегося к отъезду на уровне опалубки. Тех, кто поздоровее и повыше, отправляли на железнодорожные станции и полустаночки грузить-разгружать тяжеленный бут.

Я попал в число «поздоровее» и кое-что повидал. Целина была освоена, родина получила хлеб. Забыли о малом: постоянно выживать в палатках да бараках невозможно и при великом энтузиазме. С запозданием, однако взялись за строительство каменных домов. Требовались больницы, школы, детские сады… Мне кажется, с этим припозднились. И народ не слишком поверил, что скоро поблизости возникнут города-сады. Появилась возможность, и первыми рванули отсюда оставшиеся в живых ссыльные немцы и их выросшие здесь взрослые дети. Не хочу никого хвалить или осуждать. Жили по законам сурового времени в гиблом месте, которое сложно было как-то обустроить.

В Москву мы возвратились с пустыми карманами. Но с сознанием выполненного долга. Делали, что могли и как могли. И не наша вина, что умели немногое.

Давайте снова об Инязе. В конце третьего курса начиналась борьба за «работу с языком». Бродила по вузу нестареющая шутка о студенте-инязовце, бегающем по Москве в бесконечном поиске: «Есть ли у вас работа с языком?» Нигде и ничего не находилось и вдруг: «Есть! Приходите завтра же ко мне на почтамт, будете клеить марки». Тут выкручивались кто как мог. После занятий аккуратно посещали курсы «Интуриста». Обошли с гидами-профессионалами все приличные музеи, соборы, в которые только заглядывали иностранцы. Выучили по три-четыре важнейших маршрута по столице. И, понятно, могли даже в темноте ориентироваться в Мавзолее Владимира Ильича Ленина. По каждому этому объекту сдавали экзамены или зачеты только на английском. Большая морока! Зато со свидетельствами об окончании курсов нас с удовольствием брали в жаркую летнюю туристическую пору в «Интурист». Гости, особенно из США, тогда валили валом. А мы загребали по 100, иногда даже по 120 рублей в месяц, что было классной прибавкой к 35-рублевой стипендии. А самое главное — прибавляли в языке, поражая чинных наших преподавателей полупечатными выражениями и типично американской интонацией. После этого я вкалывал в Госконцерте, а затем и в Протокольном отделе Спорткомитета СССР.

Сначала ездил с американскими сборными по стране. Потом вдруг выяснилось, что подхожу и для поездок в зарубежье. Но какую для этого пришлось пройти школу! Протоколом Спорткомитета СССР руководил Михаил Степанович Мзареулов. Строжайший дядька-кавказец, не стеснявшийся в выражениях. Нас, переводчиков, расставлял по местам его зам — Рамиль, который не давал никому спуску, а уж сопливым, типа меня, и подавно. Я ездил, ездил и ездил, срываясь с занятий. Вот оно, счастье. Познакомился со спортсменами, которых видел лишь по телевидению. Гомельский, Сергей и Саша Беловы, Миша Коркия… — я их раньше боготворил, а теперь — вот они, и я с ними мчусь в автобусе по какому-нибудь Таллину на игру со сборной США.

В столице Эстонской Советской Социалистической Республики перед матчем сборной СССР с американцами почти весь зал поднялся, спев чужой гимн. А когда заиграли наш, все утонуло в свисте. Я, правоверный, возмутился, тотчас поделившись с Гомельским: «Александр Яковлевич, ну чего они нас так не любят?» На что едва ли не впервые в жизни получил откровенное: «А за что, Колюня, им нас любить? Чего такого хорошего мы им сделали?» Вопрос остался открытым. По-моему, было и немало хорошего.

С прекрасными нашими фехтовальщиками, яхтсменами, лыжниками, конькобежцами, пловцами, прыгунами в воду и ватерполистами работать было даже легче, чем с игровиками. Как же они были молчаливы и дисциплинированны.

В Москве к переводчикам относились строго. Да и каким образом отличить нас от фарцы, крутившейся вокруг иностранцев? Однажды в лучшем московском отеле, где Спорткомитет постоянно селил зарубежные делегации, нас с приятелем-переводчиком с настойчивой вежливостью попросили «пройдемте, пройдемте…». В офисе на первом этаже сидел хорошо одетый молодой парень, сурово потребовавший: «Ну, рассказывайте. Только, чур, голову мне не дурить». Мы и рассказали, что переводчики, работаем с иностранными фигуристами, иногда остаемся дежурить на ночь в штабном номере, специально для нас снятом сопровождающим (так это тогда называлось) товарищем Д. Парень нам сразу поверил, набрал телефон, и через пару минут перед ним уже стоял несколько растерянный сопровождающий. «Кузьмич, ты чего своих не представляешь? — Молодой парень был явно выше нашего строгого отставного Д. по должности. — Мои их знаешь за кого приняли?» Фронтовик Д. моментально извинился: «Забыл, забегались мы с этими фигуристами. Вы уж представьте своим. Да вы и на ботинки их посмотрите». Парень ухмыльнулся: «Больше не забывай. Считай, уже представили». Больше никогда нас в отеле не задерживали.

Во всей этой не слишком приятной истории мне обиднее всего было не за нас, а за фронтовика Д. На войне он был серьезно ранен, да так, что никак не мог сам завязать часто развязывавшийся шнурок, всегда просил меня: «Коль, извини меня, помоги». А тут орденоносец и герой испугался. Как-то все это было не так.

О ботинках Д. вспомнил не случайно. Была тогда такая теория: якобы у иностранцев и фарцы классные корочки-ботиночки всегда сияют блеском, а простые советские люди носят убогую нашу обувь, которую чисть не чисть…

Существовала у «работавших с иностранцами», был такой термин, еще одна традиция. После проводов иностранной делегации на аэродроме сопровождающие приглашали весь обслуживавший гостей персонал, включая безусых переводчиков, на заключительную встречу. В «Метрополе» они проходили весело. Интеллигентный официант Женя в золотых очках приносил еду и выпивку, мы рассаживались, сопровождающий произносил тост за благополучный исход, благодарил. Первый раз я подумал, что это, как у студентов, складчина. Но нет. Ели, а кто хотел и пил, из сэкономленного на делегации. Ведь каждый раз кто-то из иностранцев не спускался в зал с фонтаном на обед или ужин, сумма накапливалась. А переведенные на еду деньги обратно вернуть нельзя. Вот и отмечали, чтобы не пропадать добру…

Да, проснулись воспоминания. Я в жизни не забуду пару первых своих туристов. Закончен третий курс, прихожу в «Интурист», мне вручают гостей. Чета старичков-американцев, впервые приехавших в Москву и заказавших для передвижения по городу «чайку», в которой разъезжали только члены советского правительства. Первый день прошел спокойно, на второй американец обратился ко мне с просьбой. Видите ли, в молодости они с женой были коммунистами, знали многих видных деятелей Интернационала. И хотя из партии еще до войны вышли и переехали из Германии в Штаты, сохранили некоторые интересные для истории послания великих представителей разных направлений коммунистического движения. Среди них и письма Владимира Ленина, которые они привезли с собой и хотели бы безвозмездно передать в какой-нибудь музей. Но как это сделать?

Представляете? 1969 год. От американцев ждут подвохов и провокаций. Они мутят воду, а тут… После экскурсии я рассказал о возможно ценном даре штатной сотруднице «Интуриста». Наша прямая руководительница схватилась за голову: «Ну надо же… Только этого не хватало». Тотчас куда-то позвонила, с кем-то посоветовалась. И пошли мы с ней в «Националь», где поднялись, по-моему, на седьмой или девятый этаж здания, что позади основной гостиницы. Там нас уже ждал вежливый человек. Ободрил меня, посоветовал не волноваться — а я и не думал тревожиться, — попросил поподробнее рассказать всю историю. Переспрашивал, интересовался, не ошибаюсь ли, не были ли навеселе мои туристы. Какое навеселе. Старички с длиннющей немецкой фамилией вообще ничего не пили, еле передвигаясь, мне даже в «чайку» приходилось их подсаживать. Вежливый попросил нас с руководительницей наведаться к нему через часок. Мы пришли и получили указание (или приказ?). Надлежало завтра же привезти «немцев», так их называл вежливый, в маленькую гостиницу в тихом переулочке. Но только с их согласия. И попросить не забыть писем Владимира Ильича.

Утром мы с шиком подъехали с «немцами» в отель без названия, поднялись на какой-то этаж. Гостей провели в гостиную, меня попросили подождать внизу. Вскоре вышли старички — счастливые и довольные. В машине наперебой рассказывали мне, что все ими привезенное с благодарностью принято, а они хотели бы продолжить знакомство с Москвой.

После отъезда милой пары руководительница из «Интуриста» попросила меня в час назначенный заехать все в тот же тихий отель. Много позже я узнал: это была гостиница ЦК КПСС. Поднялся, встретил вежливого и еще одного товарища. Оба поблагодарили за хорошую работу. И это всего-то после первых в жизни туристов. Зашли в полупустой зал, пообедали. Вежливый предложил мне купить виски и пару блоков сигарет типа «Мальборо» в торговавшем прямо здесь буфете. Я попросил разрешения позвонить домой: у нас не очень-то пили и уж совсем не курили. Подошел сидевший на бюллетене отец. Реакцию я предвидел: какие сигареты, брось заниматься ерундой. И передал трубку маме. Она, более практичная, спросила, нет ли в этом буфете сырокопченой венгерской колбасы. Может, отпустят полбатона. Тогда это была редкость. Колбаса в буфете была. И я купил целый батон. Вежливый удивился. Его, как я понял, начальник предложил все-таки купить вискаря, но я, обнаглев, попросил: «А нельзя ли еще колбаски?» Начальник удивился, покачал головой, переглянулся с вежливым: «Скажи, чтобы отпустили». И я вернулся домой с двумя батонами заветной венгерской. Хватило на месяц. Вот так завершилась моя первая встреча с интуристами.

А первый выезд состоялся в январе 1971 года в Норвегию. Пришло время.

Дойти до инструкции

Тут уж хочешь — не хочешь, а собирай кучу бумаг. Сначала заполняй анкеты. Потом проходи выездную комиссию в Инязе и неси документы с печатями в Спорткомитет. Повезло, что еще не пришлось пробиваться через райком КПСС, где кандидатов на выезд в командировку или в турпоездку экзаменовала комиссия старых большевиков. В институте проскочить было легче.

А потом документы поступали в Центральный комитет КПСС, выше которого в СССР ничего не было. Там каждого выезжающего проверяли по всем статьям. И если ничего такого ты и твои родители не совершали, вызывали в ЦК на собеседование.

Которое проходили не все. Важное событие, после него жизнь могла повернуться в любую сторону. Если находилось в закоулках твоего жития что-то не то, даже тебе, возможно, неведомое, или инструктор ЦК мог предположить, что не все у тебя так, о загранице можно было лет пять и не думать. Если твоя карьера хоть чем-то и как-то в будущем могла быть связана с иностранщиной, следовало забыть о годах учебы и срочно переключаться на что-то, непонятно что, иное.

Шел декабрь 1970 года. Приехал на собеседование в ЦК КПСС за час до назначенного, получил пропуск, и строгий охранник у подъезда приказал прийти минут через 45.

Зашел, поднялся на какой-то этаж. Увидев инструктора, успокоился. Будь что будет. Человек в черном костюме листал мое дело. Разглядывал в упор. Чувствовалось, не все в моей биографии его устраивало. Спросил меня, двадцатилетнего, почему не женат: «Что, значит, всем понемножку?» Я совершенно честно признался, что собираюсь жениться, как только мы с любимой закончим институт. А инструктор все хмурился, оставались у него еще сомнения. Кашлянул, спросил: «Вижу, ты — активный комсомолец. И спортсмен, и на целине был. Жениться собираешься. А что же у тебя с отцом?» Не понял я, отцом гордился. Тут даже язык у меня отнялся. «Давай так, — произнес инструктор. — Отец — журналист, а почему не в партии?» Я вздохнул свободнее, объяснил, что отец прошел войну, брал Берлин, присутствовал и при подписании Акта о капитуляции, и на Нюрнбергском процессе… Инструктор слушал, но головой не кивал, будто нечто взвешивал. «Отец — беспартийный, а тебя сразу в капстрану, да еще и член НАТО. Значит, ты в комитете комсомола переводческого факультета?» Я с гордостью уточнил: заместитель секретаря. И получил одобрительно-назидательное: «Ладно, у нас в стране сын за отца не отвечает. Иди в кабинет номер…»

Там уже сидела еще пара таких же, прошедших собеседование. Изучали инструкцию ЦК КПСС для выезжающих. В отличие от того, что пишут и говорят сейчас, будто это было суровое наставление от КГБ, должен написать: нет, это были правила, выпестованные Центральным комитетом КПСС. Прочитав их дважды, убедился, что не должен делать того, чего никогда в жизни не делал и дома: нельзя воровать, предавать родину, играть в азартные игры… Знаком моего глубочайшего и искреннего согласия с инструкцией стала подпись в конце печатного текста.

Отцу и маме я о собеседовании никогда в подробностях не рассказывал. Прошел, ну и прошел. Чего расстраивать…

Взятие Норвегии

В город Осло я отправился с полотняным чемоданчиком мышиного цвета, закрывающимся лишь на молнию. Вместе со сборной СССР по конькобежному спорту ехали на командное первенство мира пяти стран. Наша звезда — чемпион мира по спринту Валерий Муратов. Главный тренер — легендарный Константин Константинович Кудрявцев, старший тренер по спринту — четырехкратный чемпион Олимпийских игр Евгений Романович Гришин. Вот в какую компанию прославленных попал я — кромешный новичок. И если всю несложную конькобежную терминологию вызубрил назубок, а имена наших и чужих чемпионов знал я, фанатик спорта, как отче наш, то в повседневной заграничной командировочной жизни оказался профаном из профанов. В ЦК КПСС к ней не готовили.

В аэропорту ребята из сборной разглядывали мой чемоданчик, интересовались, откуда я такой взял и нужно ли его снова сдавать в музей после возвращения. Все это беззлобно, но с приколом.

Трудности начались в гостинице. Как сейчас помню, это был «Королевский автомобильный клуб» с пятью звездами. И хотя, работая в Москве переводчиком, останавливался и в «Метрополе», и в «Украине», ныне превращенной в «Рэдиссон», норвежский отель потряс роскошью.

Для начала я крепко пожал руку приветствовавшему нас дядьке в красном костюме и «бабочке», оказавшемуся носильщиком. Потом никак не мог открыть дверь номера непонятным ключом. Утром в ресторане я ошалел: никогда в жизни не видел столько яств, разложенных на огромных блюдах. И все это можно было накладывать на тарелки в неограниченном количестве. «Шведский стол, — объяснил мне степенный Константин Кудрявцев, по-конькобежному Кока. — Бери на свой аппетит, но только не перебарщивай. И если что будешь тибрить, смотри, незаметно». Но как тут можно было остановиться…

Потом по советской традиции состоялось собрание команды. Сначала напомнили о чисто спортивной задаче: надо войти в тройку. Особо надеялись на Муратова, который и должен был тащить сборную. Затем руководитель делегации напомнил всем: «Спортсмены приехали на 30 процентов, остальные — на 100». Я не понял, и мне попытались втолковать, что когда тебя трижды в день кормит принимающая сторона, то ты получаешь только 30 процентов суточных. Когда питаешься за свой счет — все 100, а в дорогущей Норвегии они, на наше счастье, огромны.

Дальше пошло совсем житейское. Спортсмены ели отдельно. А руководитель, тренеры и я — жили на 100. Сложили все припасы на стол. Мой вклад поразил: баночка шпрот, которую насильно всунула мама. «Водку-то хоть привез?» — с укором спросил великий Гришин. Я лишь покраснел.

Руководитель меня успокоил: не волнуйся, в первый же раз. И попросил у меня справку о зарплате или о стипендии. Не подозревал я, что такая существует. Шеф, он возглавлял Спорткомитет Казахстана, сокрушенно по-восточному качал головой: «Милый, да как же ты сюда ехал? Я же тебе выдам суточные по минимуму». Меня это не смущало, остальные глядели сочувственно, как смотрят на неисправимых идиотов. «Если он еще так переводит…» — процедил суровый (на первых порах) Гришин. И тогда вступился Кока Кудряцев. Приказал мне учиться, набираться опыта, во всем помогать руководителю, тренерам и спортсменам. А всем остальным посоветовал относиться к новичку-переводчику с уважением.

Поехали на знаменитый стадион «Бишлет». Вмещает 30 тысяч зрителей, и до чего ж он уютный, ловко скроенный. Гришин просил что-то перевести, и я впервые на чужой земле выступил. Понял, что не подвел, и Евгений Романович растаял. Больше не кидал злых реплик, не зыркал исподлобья.

Знаете, когда болеешь за великого спортсмена, бегущего коронные 500 метров или прыгающего с 10-метровой вышки, это одно. Когда соседствуешь с ним в норвежском Осло по правилам социалистического общежития — ух какое иное.

Вообще абсолютно точно убедился, что за границей человек раскрывается быстрее. День, ну два — и многое становится ясно. Тут сразу лезут наружу жадность и бескорыстие, непримиримость и умение прощать.

Прием на королевском уровне

Мы ездили тренироваться на «Бишлет», даже до чемпионата забитый болельщиками. Русских все знали. Встречали, теперь такое редкость, как родных. Гришина разрывали на части: просили автографы, давали подписывать какие-то фотографии, задаривали мелкими сувенирами. У Муратова брали интервью. Уже тогда почти все норвеги говорили на английском, трудностей в общении — никаких.

Интеллигент Кока Кудрявцев повел нас всех во Фрогнер — парк со скульптурами Вигеланда, до сих пор засевшими в памяти. Каждый раз, бывая потом в Осло, заглядывал туда. Наверное, здесь и обосновался навсегда сгусток человеческой философии, закованной в камень. Жизнь человека от младенчества до ухода, когда он, по мысли Густава Вигеланда, снова постепенно превращается в ребенка, исчезающего из нашего бытия.

Мои ощущения команда не разделяла. Все здесь уже бывали и всё видели. Сборная, это чувствовалось, волновалась. И тогда вместе с руководителем закупили билеты в кино. Первый раз в жизни видел я порнуху, и какую.

Вечерами руководство — тренеры, врач и я — выпивали. Устраивали в номере негромкое застолье. Водка, черный хлеб, селедка и кызы — конская колбаса, которую руководитель в огромных количествах привез из Алма-Аты.

Перед торжественным открытием Гришина и нескольких других выдающихся чемпионов пригласили в королевскую ложу, чем порадовали чувствительного к таким проявлениям внимания Романыча и всех нас. Короля Улафа любили. Когда пришли немцы, молодой парень, не согнулся. Поддерживал сопротивление, руководил норвежскими войсками в 1944-м. И когда он, закутанный в шарф, появился в цветастой лыжной шапочке в ложе, публика дружно поднялась в приветствии. Для меня — сюрприз. А как же тогда нелюбовь народа к угнетателям, которой мы, ненорвежцы, были на протяжении долгих лет обучены? Почему-то не сходилось.

А после чемпионата нас пригласили на прием. Короля не было. И в огромном дворце на берегу моря всем заправлял министр иностранных дел Свен Стрэй. Наш казахский представитель был удостоен минут пяти вежливого никчемного разговора в моем переводе. Министр был вежлив, корректен, напирал на то, что две соседние страны, не имеющие противоречий, должны активнее сотрудничать друг с другом. Пусть всего лишь дипломатическая вежливость, но не полное же неприятие. Рядом с нами стояли, кивая головами, посол СССР Сергей Романовский и его правая рука — советник Грушко.

Вообще маленькая Норвегия превратилась в благословенное место ссылки для проштрафившихся советских политиков высокого ранга. Начиная с легендарной Александры Коллонтай, отправленной в Осло в середине 1920-х, до Сергея Калистратовича Романовского, бывшего председателя Комитета по культурным связям с заграницей в начале 1970-х, и так и не сумевшего накормить страну бывшего члена Политбюро, министра неудачливого нашего сельского хозяйства Дмитрия Полянского, с которым общались уже в 1980-х.

Романовский не пропускал соревнований, болея за наших. Но и его поддержка не помогла. Командный чемпионат мира сложился неудачно. Валера Муратов полетел на вираже 500-метровки, украсив своим фото в сугробе первые полосы местных газет. Все старались, но не выходило. Журналистов и толкучки вокруг нас поубавилось. Не провал, но явно не успех. Я думал, будут переживать, пережевывать падения, ссылаться на непривычную погоду. Ничего подобного.

Разговоры о сиюминутном сразу утихли. Вот они — люди большого спорта. Какой-нибудь режиссер еще бы полгода размазывал сопли после неудачи на фестивале. А конькобежцы говорили о новых турнирах, об Олимпиаде 1972 года, где они себя покажут. Только оптимистам по силам участвовать в этой большой спортивно-олимпийской игре. А другим, более чувствительным, лучше забивать во дворе «козла», самим постепенно в это животное превращаясь.

Я узнал тогда столько любопытного о большом спорте, сколько не слыхивали и знаменитые спортивные репортеры. Кто и как попадал или не попадал в команду. И что нужно было сделать, чтобы обязательно попасть. Как боролись на Олимпиадах с американцами, ставившими нам (уже тогда) всяческие подножки. Почему четырехкратного олимпийского чемпиона Гришина прокатили, не взяв на Игры-1972, где бы он мог, несмотря на годы, взять не меньше серебра. Столько правды, сплетен, анекдотов не укладывалось в моей юной голове страстного болельщика.

Как-то утром после вчерашнего Гришин попросил меня сбегать за пивком. И я со своими кровными, дабы не усугублять с утра ситуацию, побежал в магазин. Ну нигде пива, как и прочего алкоголя, не продавалось. Наконец какой-то сердобольный объяснил мне: у нас в Норвегии — почти сухой закон. Спиртное — после определенного часа и только в специальных магазинах. Ну уж если такая нужда, надо попросить в баре того же «Королевского автомобильного клуба». Может, отпустят парочку бутылок. Я вернулся в номер счастливый с пятью бутылками: не подвел великого Гришина. Романыч пальцем открыл металлическую крышку, впился в напиток и вдруг даже не заорал, а прошептал, как шепчут тяжелобольным: «Ты что принес, ты…» Откуда мне было знать о существовании какого-то безалкогольного пива, которого я накупил на сумму, достаточную для приобретения пары сносных ботинок. Мои позор и невежество были обращены в шутку, которой хватило на пару дней всей команде.

Тогда руководители и тренеры, вырвавшись за рубежи, крепко пили. Но не местное, не виски с джином, а привезенную в обход всем законам «Столичную».

В Финляндии, где я через месяц побывал, была другая история. Вот где местные любили попьянствовать и где официально царил строжайший сухой закон. И наши, не только спортсмены, все командированные, знали, как помочь «финикам» с ним бороться, а на отдельном этапе и победить. Уходя из номера, обязательно оставляли на столе бутылку-две водки, которые разрешалось ввозить в страну для собственных нужд. Некоторые ухитрялись провозить и три, и пять. И все до единой — на стол, ничего для себя, все — финским товарищам. Рядом обязательно ставили пепельницу или блюдечко. Честнейшие финны никогда не обманывали. Ведь так можно было подорвать всю налаженную отрасль: мы, возвратившись, с удовольствием выгребали из вазочки финские марки. И все — на тогда дичайший, мигом раскупавшийся в Москве дефицит — мохер, джинсы, и обязательно кофточку маме и свитер папе.

В краткосрочной загранке мне никогда не удавалось выполнить лишь пару заданий спортивного руководства. Обычно за границей организаторы турниров встречали — провожали дорогих гостей. А финансы на транспорт в Спорткомитете выделялись. Вот и надо было выторговать у таксистов чистые квитанции. Потом их заполняли сами, ставя заоблачные суммы. А хозяев гостиниц предстояло уговорить написать не фактическую стоимость наших номеров, а ту, что давали на проживание бухгалтеры в Москве. Разница, «маржа», делилась между всеми членами делегации. Надо было оправдывать доверие руководства, а я — ну никак не мог. Краснел, кряхтел, совал иностранцам сувениры и матрешек. Почему-то ничего не получалось не только в Осло, но и по жизни.

А в Норвегии кое-кто по этому поводу запыхтел. Но руководитель повелел молчать. Вышел с одним пареньком-конькобежцем, без стеснения говорившим на английском. И вопрос был решен.

В дешевом магазине, где к тому же шел «сольд» (распродажа), договорились, что накупим на какую-то большую сумму и получим скидку. Моих студенческих полусуточных хватило на теплый норвежский свитер отцу, туфельки маме, платок — ну очень красивый, с олениками — девушке. А себе взял первые в жизни настоящие джинсы «ливайс» и высокие теплые замшевые ботинки со шнурками. Примерился и к заветной мечте — коротенькой искусственной дубленке: как на меня шили. Только денег (или, как мы говорили, манюшки — от слово money) не хватило. И вдруг в этот момент ко мне приблизился шеф: «Ладно, команда доплатит за твои старания». И я вернулся домой триумфатором. Отец, мама, девушка, хотя ее родители и просидели в Скандинавии несколько лет, были в восторге. А я еще две недели стоял после занятий, вальяжно прислонившись к стене объявлений Иняза во всем новеньком. Так у нас было принято. Пусть видят!

Мечты остались грезами

Но, конечно, дело было не в тряпках. В те юные годы я всерьез думал о судьбах мира. Можно посмеяться, хотя и ни к чему. Взращен был непримиримым борцом за дело коммунизма. Опять смешно? Но что делать, если действительно было? Даже больше того, на своем нижайшем уровне готов был делать (и делал) все, чтобы моя страна победила всех этих главных противников в лице проклятых янки. В нашей сугубо беспартийной семье вырос борец против мирового капитализма.

И, приглядываясь к Норвегии, надеялся, что еще один наш рывок, и мы если не перегоним, то точно догоним всех этих натовских вассалов-сателлитов. Шмотки были в Норвегии дешевыми, а жизнь дорогая. 1971 год: нефть еще в их стране не найдена, северные соседи бедны. На улицах демонстрации местных жителей саамов, которых сгоняли с их насиженных мест. Бастовали какие-то рабочие. На улочках подальше от центра просили милостыню. В некоторые районы заходить, как объясняли норвежцы, не рекомендовалось: сплошная наркота, и сколько среди этих бедолаг молодых.

И на каждом шагу — советские «Волги» с оленями. Все такси — прямо родные. Много наших товаров, которые, правда, мы дома встречали редко. Хорошее отношение к русским. Хмурые взгляды — американцам.

Ну еще бы поднажать, набрать мощи. Вложить свои деньги в их хилую экономику, и появился бы на границе такой же замечательный сосед, как Финляндия, отношения с которой в ту пору не зря считались образцовыми и назывались финляндизацией. А там, глядишь…

Но ничего не получилось. И в середине 1970-х, когда я зачастил в Норвегию с конькобежцами, уже как спортивный журналист, отношение к русским превратилось в подозрительное, негативное. Норвежцы отыскали свое черное золото. С ними хорошо поработали американцы, а не мы. Не увидеть было больше на улице Осло «волжанок». Это мы еще в них катались, бились за приобретение, а норвежцы пересели на шведские «вольво».

Что-то не удалось. В начале 1970-х был навсегда, как я до сих пор уверен, упущен прямо сам к нам в руки идущий исторический шанс. Мы его проморгали. Резко затормозили в экономическом развитии, запутались в идеологии, запоздали со сменой уставшего от груза лет руководства.

Только в спорте и балете дела шли неплохо. Вот и я вернусь от небесспорных рассуждений и несбывшихся надежд в январь 1971 года к советским спортсменам.

Они стоически режимили, с трудом, однако внимая всхлипам доктора: «Не переедайте вы. Эта халява выйдет вам боком. Валерка (Лаврушкин), у тебя щеки сейчас полопаются».

Простота

Две недели промчались быстро. Стали собираться. Вся команда — в Москву, а два многоборца — на турнир в Голландию. И, увидев наполовину пустой мой ставший прославленным полотняный чемодан, один из парней попросил захватить домой передачу для родственников, которые заедут ко мне прямо домой. Почему бы не согласиться, до 20 кэгэ мне здорово не хватало. И я взял здоровый по объему, но легкий, плотно перевязанный мешок.

Как бы сложилась дальнейшая судьба, если бы не Володя Комаров, Комар — как все мы его звали. Не был и не стал выдающимся конькобежцем, но бегал свои 500 метров вполне прилично для второго, после Валерия Муратова, номера. Он и поднял кипиш: «Это у тебя откуда? Кто дал? Зачем взял? Увидел, что первый раз в загранке, — и сразу подстава? А если таможня? Тебя ж в спекулянты!» Комар размотал пакет: в нем плотно упакованные, почти спрессованные мотки драгоценного мохера. Володя раскурочил пакет, позвал всех ребят, с тренерами такие вещи не обсуждались. Пошло-поехало. Комаров уговорил всех до единого взять понемножку. Прошли в Москве таможню, и парни мне все до мотка отдали.

Когда спорткомитетовский автобус высаживал нас по одному в Москве, мы с Володей вышли у переулка Садовских — надо же, соседи. С тех пор — в добрых отношениях, часто встречались. У наших конькобежцев был отличный, справедливый руководитель: Владимир Комаров долгие годы возглавлял Союз конькобежцев России. Ушел в один день.

А я, избежав расправы на таможне, бодро зашагал по заграницам. Это и называлось в той советской жизни стать «выездным».

Я другой такой страны не знаю

Иран — одно из самых необычных государств мира. Мне кажется, нет страны, похожей на эту. В ней неповторимый замес из древнейшей истории и современной экономики. Благословенной еще Фирдоуси с Хайямом свободной поэзии, уживающейся со строжайшими законами ислама. Черной чадрой, закрывающей все, кроме проглядывающих сквозь тьму щелочки прекрасных девичьих глаз, нежданно подмигивающих и тронутых косметикой Диора.

И когда идешь по чудесному Чар Баху — улице Четырех Садов в старинном городе Исфагане, то одной ногой еще стоишь где-то в последнем десятилетии XIV века по местному летосчислению, а другой — в нашем XXI веке. «Исфаган — несфе джахан» — утверждает персидская пословица, и, выйдя на бескрайнюю городскую площадь с ее мечетями и минаретами, ты и вправду веришь в правдивость смелого утверждения, что «Исфаган — это половина мира».

Только когда проживешь в чужих весях год-полтора, потихоньку начинаешь понимать страну. Как раз мой случай. Пришлось поработать переводчиком английского на Исфаганском металлургическом заводе еще во времена Шаха в 1970-х или, точнее, в 1350-х по персидскому летосчислению.

Странная пора. По иранскому телевидению показывали публичные казни местных коммунистов из партии Туде. На глазах миллионов без всяких предисловий мешок на голову или пара примитивных вопросов типа «коммунист — не коммунист?» — и затем независимо от ответа выстрел в упор прямо в студии.

А советская колония в Исфагане была самой большой из всех зарубежных. Даже в дружественных нам странах, строивших под руководством СССР социализм, не трудилось столько наших специалистов — гражданских и военных, как в этой непонятной стране, где женские мини-юбки соревновались по смелости с французскими, а религиозные фанатики в соответствующие дни избивали себя цепями до крови.

ЦК КПСС иногда осуждал омерзительного сатрапа американцев шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, но советское присутствие в геополитически важной для нас соседней стране сохранялось десятилетиями. Чего только в Иране СССР не строил и не пускал в эксплуатацию. Мы поставляли персам бесчисленное количество новейших самолетов и вооружений. Учили их летать и стрелять, а если что-то у них, горемычных, выходило из строя, моментально высылали драгоценные запчасти.

Двуличие или забота о безопасности собственных границ? Желание заработать на богатом природными ископаемыми Иране или необходимость не уступать тем же американцам и прочим постоянным конкурентам, тут тоже обосновавшимся? Если и двуличие, то, по-моему, шедшее нам во благо.

Строка в биографию

В Иран попал по распределению. Хотелось и остаться на кафедре литературы в родном Инязе, и попробовать поступить на курсы переводчиков ООН, и поработать в ТАСС в отделе переводов…

Но позднему ребенку надо было помогать семье. Мать болела. Отец, перенеся тяжелейшую операцию, в 71 год продолжал работать в «Известиях». А денег катастрофически не хватало.

Сколько бы я получал дома? Рублей 100, а, допустим, сдав на будущей работе экзамены по двум языкам, даже 120. На себя — вполне достаточно, а как помогать родителям? Пока защитил бы диссертацию или окончил курсы, прошло бы несколько лет. А деньги были нужны прямо сейчас: мы никак не могли расплатиться за нашу кооперативную трехкомнатную квартиру, и каждый конец квартала превращался в ужасное испытание: попробуй набери сразу 90 рубликов, чтобы гасить и гасить взятый в 1950-м кредит.

И я преодолел все соблазны. Надо обязательно ехать куда-то далеко. За год контракта можно было хорошо заработать. В Москве Всесоюзное объединение «Тяжпромэкспорт» положило мне неплохую зарплату, которая сразу же переводилась родителям. А в Иране я должен был получать фантастический оклад в 149 долларов США, правда, в иранской, зато тогда твердой валюте. Вот оно, спасение!

Документы в «Тяжпромэкспорте» оформили очень быстро. Товарищ был проверенный: не зря я колесил по Европе все шесть месяцев 1971-го. На удивление, иранцы дали визу еще быстрее. Не отгулял и пары недель после госэкзаменов, как позвонили: приходи за авиабилетом. В «Тяже» предупреждали: не поедешь сейчас, срок въезда по визе истечет и что там еще придумают эти непредсказуемые персы. Куй железо, пока горячо.

И жарчайшим июлем я рванул на Исфаганский металлургический завод переводчиком английского. Было действительно горячо. В Тегеране — под 40. А в Исфагане, что южнее, 45. Такую жуткую смену климата может выдержать только юный здоровый организм. Я выдержал.

В тегеранском аэропорту произошел смешной эпизод, который случается со многими новичками. Со мной заговорил старик, сидевший на корточках около выхода. Я не понял, начал переспрашивать. Хорошо, подоспел встречавший всех, на завод командированных, Гриша Вартанов: это же нищий, ты с ним о чем? Да еще на английском…

После меня на огромный объект никого не посылали до середины сентября, когда жара слегка спадала. В Исфагане для советских, на фарси «шурави», была выделена отдельная гостиница. Никого, кроме нас, туда не допускали.

Подселили в небольшой номер к какому-то механику. Как потом выяснилось, боевому летчику-фронтовику, лет на тридцать меня старше, еще с порога потребовавшему называть его только Севой. С ним мы и коротали в небольшом номере, зато с кондиционером первые мои иранские полгода.

Распорядок медленно тянувшихся дней был неизменен. В пять утра подъем, быстрый, чем попало, завтрак. Ровно в шесть, и ни минутой позже, — отъезд на «переводческом» минибасе на работу, и горе тому, кто опоздал. Попробуй доберись до завода в полусотне километров от города на попутках. В семь утра в заводоуправлении, где трудились и мы, переводчики, начиналась работа. В раскаленный полдень везли недалеко в столовку, опять только для шурави, на обед. А в 16 часов мы грузились все в тот же бас, который в дичайшую жару мчал нас в город. И потом все время с 17 часов и аж до пяти утра — твое.

Трудными не только для меня, для всех, оказались эти мучительные поездки. Утром еще ничего, а вот днем… В белых брюках было не разгуляться. Пот пробивал — хоть трусы выжимай. Носить шорты категорически запрещалось. Они могли оскорбить чувства верующих персов. Даже сандалии на босу ногу мужчинам не рекомендовались, как и излишне открытая одежда для женщин.

И никто не жаловался, не роптал.

Есть такое слово: «продление»

Потому что (почти) все, в адскую жару приехавшие, мечтали об одном: продлении. Знаете, что означает это несуразное словечко? Подписать здесь новый контракт и остаться в чужой стране еще на год, на полгодика, ну хоть на три месячишка. На вторую неделю совместного житья-бытья я услышал это волшебное слово от орденоносца Севы. После войны он еще немножко полетал, демобилизовался и трудился механиком на московском заводе: «Учиться было поздно. В партию не вступал, наград кроме боевых не получал». Как вдруг улыбнулась невиданная удача. Предложили ему, беспартийному, на полгода в Иран, налаживать до боли известное ему оборудование и учить этому же иранцев. Но те проявили себя учениками неважнецкими, и наше начальство уже на месте решило продлить Севе контракт еще на полгода. За это время он успел не только скопить на «москвич» экспортного исполнения, но и постепенно, на всем экономя, приобрести полный «иранский набор». Вот что давало это волшебное и столь страстно желаемое продление. «Да я дома хоть костьми лягу, а до “москвича” никогда не дотяну, — признавался — и не раз — Сева после первых же 50 грамм, выпиваемых нами в четверг вечером в честь окончания жаркой трудовой недели. — Правда, в очередь на заводе записали, обещали лет через пять-десять, но, кто знает, успею до пенсии? А тут за год мне сертификаты на “москвичок”, и без очереди, понимаешь? И наборчик, вон, посмотри, в “прощай, Иране” лежит».

Про продление и автомобиль я уразумел. Но какой «прощай, Иран»? И Сева с готовностью вытащил из-под кровати чемодан из искусственной кожи огромнейших размеров, покупавшийся при «окончательном отъезде» (еще один термин). Тут же втолковал о наборе. Через границу разрешали провозить 7 «пенюров» (то бишь пеньюаров), 10 женских головных платков, 30 метров тончайшего тюля и еще столько же какой-то плотной ткани плюс 30 мотков мохера.

А как же знаменитые иранские дубленки? Это для шурави только перевод денег, пусть покупают богатые иностранцы. Всё было расписано, все наставления передавались из поколения в поколение, всё можно было купить за один день на бескрайнем исфаганском базаре. Торговцы-персы тоже заучили этот список и, если ты покупал все перечисленное оптом, давали приличную скидку.

Выверенный джентльменский набор заталкивался с усилием в четыре крепкие мужские руки в «прощай, Иран».

А еще прикупали дешевое в Исфагане, как нигде в Персии, золото. Колец за бесценок — столько-то, цепочек разных — не больше пяти, браслет мужской — один. Но тут шурави были осторожны. Иранцы при выезде никого не проверяли, а дома можно было залететь с золотишком на таможне, о чем нам советские начальники в Исфагане постоянно напоминали, приводя примеры и клеймя жадное непослушание. Если прихватили, то больше тебе в жизни никуда не выехать.

Оставив в загашнике золото и сдав законным образом в комиссионный все остальное барахло, можно было жить относительно припеваючи лет пять. По Севиным подсчетам, целых десять.

На заводе среди наших гулял этот список. И не было ни единого, сюда попавшего, всей этой чуши не накупившего. Включая меня. Мы, посланцы доброй воли, были поголовно прижимисты. Но не от жадности. От горючей бедности. Шанс поработать за границей, обеспечить семью выпадал для рабочих, инженеров, не для переводчиков, один из тысячи. И использовать его надо было так, чтобы потом не было горько за бесцельно прожитые в Иране или еще где-нибудь вдали годы. Что тут говорить, если я, сопливый, получал за свои переводы больше, чем Сева — фронтовик и классный механик по наладке не знаю уж какого оборудования.

Никогда не осуждал несчастных этих людей, в жизни которых блеснул золотой лучик. Они вкалывали на Исфаганском металлургическом заводе как настоящие ударники коммунистического труда, выполняя работу за себя и за того иранского парня — всегда неторопливого, часто равнодушного, порой — непонятливого. Тут никто из шурави не ленился, не брал бюллетеней, не жаловался. В адскую жару и работали по-адски.

Существовала и еще одна небольшая тонкость. В виде исключения советским специалистам разрешалось открыть счет в иностранном банке. Но лишь в одном — советско-иранском в Тегеране. Нас возили туда дважды за все годы командировки — в день прибытия и за сутки до отъезда. И многоопытная секретарша Тамара, коренная работница из самого «Тяжпромэкспорта», сидевшая с нами, толмачами, в одной комнате офиса, терпеливо объясняла приехавшим на замену, что нельзя переводить на счет больше 60 процентов зарплаты, ибо в противном случае вкладчику грозит голодная смерть. Иногда народ бунтовал, редко, но скандалил, ссылался на полное отсутствие аппетита. И тогда мудрая Тамара Ивановна принимала важный вид, смотрела в упор на упрямца и предпринимала последний решительный маневр: «Мы не можем разрешить вам нарушать инструкцию». Слово «инструкция» действовало магически. Ни разу за два с половиной года не слышал, чтобы инженер или техник попросил показать это святое наставление. И небольшие проценты на растущие вклады получали. Пустячок, однако очень приятный, для многих простых рабочих становившийся сюрпризом. Они эти крошечные прибавочки заслужили честно. Меняли деньги на бумажки-сертификаты: в Союзе трать на что хочешь.

Мы-то, переводчики, что. Сидели себе под кондиционерами, переводили с русского на английский непростые технические инструкции.

Вообще переводчики — каста, конечно, прикасаемая, но особая. За годы иранской и последующих командировок научился разбираться в их сложной иерархии. В любой стране встречались заскорузлые профи. Они работали в каком-нибудь всесоюзном объединении в Москве, поставлявшем что-то за границу, в основном в развивающиеся страны Азии и Африки. Твердо знали предмет и в зарубежье возглавляли отделы переводов. Работали в Индии, Египте, Алжире… года по три, возвращались в свое скучнейшее всесоюзное объединение — В/О на Овчинниковской набережной, пересиживали максимум год-два на 120 рублях и снова за границу. В Азию было попасть престижнее, чем в Африку. А уж в почти капиталистический Иран, пусть и жаркий, зато хорошо оплачиваемый, с относительно налаженным бытом и без всякой малярийной лихорадки, прорваться считалось огромной удачей.

Переводчики-профи — публика вполне обеспеченная, но какая несчастливая. Женщинам, а они и составляли костяк нашего переводческого общества, фактически не разрешалось брать с собой ни мужей, ни, что еще больнее, детей. Как (и с кем) они жили годами, как терпели мужья их постоянные отлучки? А как без детей? Неужели материальное, сертификатное перевешивало все остальные чувства? Частенько эти дамы годам к сорока разводились, детишки подрастали, и все свыкались: мамочка за границей, зарабатывает денежки и присылает тряпочки.

Вторая категория толмачей была не так многочисленна. К ней относился контингент лет 30—40, в свое время неплохо освоивший язык, но занимавшийся дома работой, с переводами не связанной. Однако по понятным причинам нуждавшийся в деньгах, бросающий более интересную профессию на пару лет ради столь необходимого семейству заработка.

И, в заключение, такие новобранцы, как я, — выпускники языковых вузов, которым посчастливилось добросовестно отработать свой диплом вдали от дома и благодаря этому с младых лет относительно твердо встать на ноги. В английском все мы, юные птенчики, были приблизительно равны.

А вот среди переводчиков персидского (на фарси — мутарджимов) попадались экземпляры разные. Легче всего давался персидский, по существу, их родной, таджикам. Но они, словно для равновесия, плохо владели русским. Хорошо учили в Ташкенте узбеков. Относительно уверенно держались азербайджанцы, грузины, армяне. И ужасно страдали на первых порах москвичи и ленинградцы. Как-то 40-летний бой, наш слуга агаи Хуссейни, уронил поднос с чаем, которым нас неустанно в жару потчевал. Это только что приехавшая на замену девочка-ленинградка Леночка, обученная по канонам персидской классики, обратилась к нему с просьбой: «О виночерпий, не осчастливишь ли чашей пахучего напитка?»

Но в общении с коренными все это относительно быстро испарялось. Самое смешное, что все мы, и профессионалы, и новички, получали одинаковую зарплату. Но это как-то никого не смущало.

Мне же поначалу помогала старшая переводчица Людмила Михайловна, яркий и очень грамотный представитель первой переводческой категории. Был я весьма далек от тяжелой металлургии. Некоторые обороты давались тяжело, и я выписывал их на картонные карточки. На одной стороне русский термин, на другой — английский. Перебирал их словно четки, проверяя себя. Брал штук по пятьдесят, сам себя экзаменовал. Постепенно в руках оставались две-три никак не поддававшиеся воспроизведению карточки с не слишком и по-русски понятными терминами. И я их просто зазубривал.

Набрался нехитрых знаний. Понял, по какой системе и по какому циклу работает металлургический комбинат. И пошло легче. У нас была куча технических словарей, которые по традиции оставляли окончательно отъезжающие. Но каждый переводчик, осевший где-то в зарубежье на год или два, составляет для себя собственный, ему удобный словарик. Месяцев через шесть я уже пользовался своим, на свой манер сделанным, изредка одалживая его новичкам, приезжавшим на замену. Словарик служил палочкой-выручалочкой. Ко второму году муки почти прекратились. Предела совершенству не было, но основная терминология побеждена и освоена.

Конечно, мы занимались не только письменным переводом. «Выезжали на объекты» — в цеха, на прокатные станы, уже пущенные или только готовившиеся к пуску. Представляете прокатный стан в жарищу? Наши работали там, отдавая силы и вкладывая душу. Знаете, я гордился соотечественниками.

Очень много было «специалистов-шурави» из Украины, где работало тогда немало заводов-гигантов, Исфаганский металлургический в разы превосходивших. Гарные хлопчики были терпеливы с местными учениками. Что-то не слышал я от них родного мата. Приехали не для того, чтобы ругаться. Учили, втолковывали, наконец пустили сначала один стан, за ним и второй, несмотря на полнейшее разгильдяйство местной трудовой силы. Никаких выражений типа «москалей» или «хохлов» не употреблялось. Об этом в 1971—1973 годах и не помышляли.

Не идеализирую, а пишу правду. Как все это произошло в конце ХХ века и страшно аукнулось в XXI? Мы дружили искренне. Да, москвичам немного завидовали. Но без злобы, по-хорошему. Я бы назвал огромную советскую колонию в Исфагане стопроцентно интернациональной.

Было несколько иное, о чем я, гладенький интеллигент, раньше не слыхивал. Существовало среди рабочего класса четкое разделение на строителей и эксплуатационщиков. Первые считали себя белой костью: не возведи они в пустыне этот (или любой другой) завод, никаким сталеварам тут бы никогда не появиться. А эксплуатационщики, то есть приехавшие уже на построенный объект и готовившие его к пуску, считали, будто построить — дело нехитрое, но вот вдохнуть жизнь, пользуясь высоким стилем, запустить, заставить иранских аграриев приобрести настоящую профессию металлурга будет посложнее.

Мне-то всегда казалось, что делаем общее дело. Но меня быстро поправили. Даже коллеги-переводчики, работавшие вместе на эксплуатации, к переводчикам-строителям относились с неким снисхождением. У тех не работа — лафа. Попробовали бы освоить всю нашу техническую терминологию. Наша действительно была сложнее. Вот и проснулось пятьдесят с лишним лет спустя переводческое самолюбие.

Существовало соперничество и между двумя главными инженерами: строителем Запорожцем и эксплуатационщиком Колобовым. Считалось в нашей среде, будто Запорожец, долгие годы возводивший метзавод, несколько зазнался. А вот наш Колобов — спец и мужик что надо. Ему всегда переводила наша старшая — Люда.

Когда она окончательно уехала, старшим сделали меня, молокососа. Я ожидал ропота недовольства, но и народ гораздо постарше отнесся к этому спокойно.

И пришлось переводить переговоры, к счастью, нечастые, Колобова с иранскими коллегами. Наверное, я поначалу нервничал, потому что немногословный обычно главный инженер приободрил: «Не волнуйся, ты за полтора года все выучил. И когда говорят начальники, переводить легче, мы в основном об общем, а где-нибудь в цеху, на стане — сплошная специфика». Я навсегда запомнил это наставление. Чем выше ранг переговорщиков, тем легче. А когда шло погружение в детали, переводчик мог в них и утонуть.

И еще одно чисто переводческое наблюдение. Бывало, с высокими министерскими, даже правительственными делегациями (раз сюда приехал даже наш премьер Алексей Николаевич Косыгин) присылали переводчиков из Москвы. И те, если беседа шла на общие темы, показывали себя во всем блеске. Но переходил разговор на детали — и не познавшие местной специфики толмачи быстро сыпались. То же самое я потом наблюдал во Франции и в Британии.

Зато мы, тогда твердо обученные солидарности, никогда не влезали в перевод, не встревали с подсказками. Это считалось не то что переводческим бескультурьем, а дурным тоном, абсолютно неприемлемым по отношению к коллегам.

Отступление о тонкостях перевода

С этой вбитой в меня премудростью я однажды много лет спустя облажался. Переводя в Париже на многолюдной пресс-конференции с французского на русский совершенно понятные для меня откровения теннисистов и тренеров, долго терпел не слишком квалифицированные подсказки незнакомого мне российского журналиста. И я, официальный пресс-офицер сборной России на финальном матче Кубка Дэвиса между Францией и Россией, сорвался. Бросил переводить и попросил передать микрофон во второй ряд: «Поработайте за меня». Народ замер. Немолодой уже человек, которому притащили микрофон, опешил. Чуть не убежал. И я продолжил пресс-конференцию. Мы оба поняли друг друга и после конфуза обменялись рукопожатиями.

На этом же матче, когда в 2002-м наши впервые взяли Кубок Дэвиса, пришлось переводить капитана сборной, моего товарища Шамиля Тарпищева, выступавшего со словами благодарности перед 15 тысячами зрителей, заполнивших огромный Дворец спорта «Берси». Руководительница протокола Международной федерации тенниса (ИТФ) твердо наставляла: ваша задача только английский, это же официальный язык нашей федерации. Как ослушаться. Но при первых же моих словах на английском зал недовольно загудел, зарычал, а при вторых и засвистел. Президент ИТФ итальянец Франческо Риччи-Битти кричал мне в спину: «Франсэ, франсэ!» — и я без паузы перескочил на французский. Публика зааплодировала.

Еще работая во Франции, помогал нашим теннисистам и, конечно, главному тренеру сборной Тарпищеву, сюда часто наезжавшим. Но очень уж близко к кортам не пускали, и Шамиль попросил: «Накидывай всегда красный шарф. Я сразу увижу и дам знак». И с октября 1987 года красный шарф превратился в неизменный атрибут моей теннисной экипировки. Если я забывал шарф дома, даже охранники московского «Олимпийского» удивлялись: «Вы сегодня без своего красненького?»

Однажды в громадном московском «Олимпийском» Тарпищев его не разглядел. Хорошо, что я услышал, сидя на трибуне, громкое шамилевское: «Где Долгополов? Немедленно сюда Долгополова». Я моментально подошел к Шамилю, и он куда-то потащил меня. Глава французской делегации на женском Кубке Федерации, ни слова не говоривший, это уж точно, по-английски, пытался что-то объяснить страстному болельщику, первому президенту России Ельцину. Переводчик с английского, Бориса Николаевича сопровождавший, был явно смущен. Француз-мультимиллионер меня узнал: «Переведите, силь ву пле, месье президенту, что я лично приглашаю его к себе во Францию. Месье сможет побывать не только на теннисе в Париже, но и насладиться природой в моем шато (поместье. — Н. Д.) недалеко от Марселя». Перевел, Ельцин вежливо поблагодарил, француз добавил, что ждет месье президента вместе с супругой и всей семьей. Поболтали о том о сем еще пару минут, и миллионер откланялся. До чего же все просто.

Ельцин повернулся ко мне, крепко пожал руку, поблагодарил, несколько поддев своего переводчика: «Вот пришел человек, перевел, и все ясно. А вы что-то не смогли». Мы с бедным бывшим коллегой переглянулись, все сразу поняли и промолчали. Для экс-президента не было разницы, что английский, что французский. Рассказывают, будто сам Борис Николаевич понимал и даже объяснялся на немецком.

А в Персии многие иранские инженеры, отучившиеся, как правило, в США, прилично говорили по-английски. Переводить их было одно удовольствие.

Существовала — и очень сложная — категория советских персонажей, переводимых мною на английский. Как правило, они немножко понимали язык и, улавливая отдельно взятые слова, активно вмешивались в диалог. Переводчик выдавал более сложный вариант слова, понятный иранцу, получившему диплом в США, а наш снижал его до своего школьного уровня. Тогда я замолкал, давая родному специалисту говорить самому. Секунде на десятой он уже беспомощно смотрел на меня, ничего не понимая. Иногда до него даже доходило, что больше лезть в перевод не следует. Но чаще специалист продолжал сам играть в толмача. Если это был не высокий начальник, то я даже отходил в сторону. Но так вести себя можно было не со всеми. Недалеко и по шапке получить. Переводчик, шофер, официант — люди подневольные.

Знаете, что я должен обязательно сказать вам: переводить чужие мысли гораздо скучнее, чем иметь и высказывать свои собственные. Я это быстро понял. Как и то, что с переводом надо побыстрее заканчивать.

Порой коробила лень наших. Ну можно же было выучить элементарные фразы даже на сложном фарси. На втором году исфаганской саги я, как и некоторые мои коллеги — английские переводчики, уже ходил в иранский офис с нашими специалистами, выдавая иранцам вот такой монолог: «Мы срочно должны ехать в Тегеран. На машине в это время очень жарко. Просим билеты на самолет. Зарезервируйте для нас гостиницу “Надери”. И дайте разрешение на выезд». Когда я говорил это на ужасном персидском и переводил ответы иранцев, некоторые специалисты смотрели на меня с удивлением: «На каком это ты языке? На английском?»

Тут, правда, случился элемент везения. Когда окончательно уехал мой сосед по номеру фронтовик Сева, ко мне подселили четверокурсника Валеру Ибрагимова из Ташкента. На правах старшего взял его под опеку. Валера, курд по национальности, местный фарси освоил быстро. Проснулись в нем поварские способности. Он, зная язык, запретил появляться вместе с ним на базаре. Видя меня, иностранца, торговцы заламывали цены, а Валерку принимали за своего. Он отчаянно торговался за каждый реал. Умел выбрать лучшие продукты, готовил не хуже поваров из популярного тогда московского ресторана «Узбекистан», да еще взял на себя все заботы по хозяйству. Я смущался, чувствуя себя барчуком, но старик Ибрагимыч меня от всех денежных дел отстранил. Учил меня потихоньку фарси. А однажды согласился с моей бешеной идеей: неделю общаемся только на английском, следующую — на фарси. Валерка был усидчив, я — распылялся на ерунду. Конечно, разговорный английский он, благодаря и мне, освоил лучше, чем я язык Фирдоуси.

Но осталось, засело. И хотя ни единой буквы не помню, только червячки-цифры, на фарси изъясняться могу, в ресторане голодным не останусь. Я, казалось, забыл персидский начисто, когда вдруг в конце 1980-х — начале 1990-х пришлось плотно общаться с осевшей в Париже мощной иранской колонией эмигрантов, бежавших кто от шаха, а кто от стражей исламской революции. Многое вернулось, персы принимали меня с уважением: надо же, что-то там лепечет и на нашем.

И еще смешные вещи случались в Узбекистане, куда я, спортивный репортер «Комсомолки», ездил часто. Нашим собкором в Ташкенте был таджик. С ним болтать на фарси было приятно: таджикский гораздо легче персидского. Однажды мы заговорили на этой ядовитой смеси в ЦК комсомола Узбекистана. Секретарь ЦК, конечно узбек, ошалел: это как и откуда? И тогда наш собкор важно объяснил: «Вы здесь, в Ташкенте, недооцениваете таджиков. А в Москве нас уважают, многие специально учат таджикский».

А если о друге моем Валере Ибрагимове, то он, молодой и безусый, научил меня торговаться с исфаганскими торговцами. Те называли космические цены, и советский курд Валера разыгрывал в ответ целые спектакли. Махал руками, уходил, возвращался, делал комплименты, клялся, что всю оставшуюся жизнь он и его друзья-шурави будут покупать тюль, помидоры, золото или не важно что только в этой и никакой иной лавке. Садился пить предложенный чай, болтал о прелестях Исфагана. И сбивал, постоянно сбивал цену, порой и вдвое.

Тут надо было не забыть об одном обязательном моменте. Если торговец шел на разговор, а потом и на сделку, нам тоже надо было не пережимать, вовремя остановиться. Сигналом служило изрыгаемое купцом словечко «Тамам!». То бишь всё, заканчиваем. На этом споры утихали, и закупка не важно чего завершалась. И если все оставались в хорошем настроении, участники торга еще разок усаживались за чаепитие.

Жадный посланец доброй воли

Но никакой идиллии в Иране и в помине не было. Случались вещи безобразные. Однажды ночью всех нас, живущих в гостинице Исфагана, разбудил прекрасный парень и хороший переводчик Нодари. На фарси и по-грузински он говорил лучше, чем по-русски. Из сбивчивой речи мы поняли одно: в английском госпитале Исфагана умирает русская женщина, мать троих детей, ждущая четвертого. Муж — заводской, наш, советский. Спасти может только срочное переливание крови, причем очень редкой группы, которой в госпитале у англичан нет.

А есть ли добровольцы среди переводчиков? И тут искренне, без всяких, кровь решили сдавать все. И узбеки, всегда державшиеся несколько обособленно. И азербайджанцы с армянами, в те годы и слыхом не слыхавшие ни о какой взаимной неприязни, и грузины, и мы, русские. Пусть в меня полетят камни, но ни разу за все эти тридцать месяцев в Иране я и близко не учуял никакой национальной розни, недоверия, не говоря о существующей сегодня ненависти.

Сразу пронзило: придется сдать кровушку и мне. В Инязе каждый год проводился день донора. За пять лет учебы я даже стал «почетным», получая каждый раз дополнительное питание по талонам, что было при моем безденежье кстати, и, главное, два денька отгула. Уже на первом курсе врачи объяснили, что у меня первая группа крови, да еще и с подходящим всем резусом. И чтобы не зазнавался, «успокоили»: для всех этого хорошо, для тебя — плохо, ты годишься для всех, а для тебя пойди найди донора.

Короче, из всей толпы только моя кровь и пригодилась. Врач-англичанин огорчился. Спросил, выдержу ли, если он возьмет у меня крови побольше. И я ответил «yes». Тяжело пришлось. В Москве выкачивали меньше. И англичанин меня по-братски, искренне успокаивал: «Терпи, ты спасаешь умирающего человека». Но моей первой группы все равно не хватило.

Тут я поразился. Врач сам лег на кушетку, и медсестра взяла у него крови еще поболее моей, повторяя: «Может, хватит, вам еще делать операцию».

Англичанин бедную советскую гражданку спас. Его помощь и наша с ним общая кровь подоспели вовремя. Он разыскал меня несколькими днями позже. Видно, понимал, что советским общаться ни с кем из иностранцев нельзя. Подал знак, и мы тихо и вдали от чужих глаз отметили нашу с ним общую победу. Доктор спросил, не чувствую ли я себя его если не родным, то двоюродным братом. Посмеялись, договорились еще раз встретиться.

Не удалось. Врач, это передали мне позже, вскоре погиб в автокатастрофе. По отличным иранским дорогам местные водители гоняли без жалости к себе, своим пассажирам и всем встречным.

А как же неизвестная мне гражданка, которой мы с англичанином, между прочим, спасли жизнь? Знаете, существовали в те годы за границей такие понятия, как «семейный» и «холостяк — холостячка». Семейным мы, холостяки, завидовали. Хорошо быть с родными, с опорой. Знать, что кто-то ждет дома. Была традиция. Некоторых людей женатых отправляли за границу без жен и детей. Просто не успевали оформить родственников. И когда к ним приезжала семья, перешедшие в разряд семейных обязательно приглашали нас, холостяков, на обед или ужин. Ну хотя бы такого жеста ждал я и от семьи спасенной.

И ничего. Ни слова благодарности. Ладно, бедная женщина. Но муж хотя бы мог подойти, пожать руку.

А потом весь завод облетела страшная история. Мать троих детей действительно ждала четвертого. Только муж не хотел. И решил сам прервать беременность… вилкой.

Конечно, заражение крови. И снова идиотская уверенность, что авось обойдется. Советского доктора вызвали соседи, когда поняли: что-то не так, не выходит беременная из дома. Может, заболела? Дальше вы знаете.

Чтобы избежать публичного скандала, наше начальство решило все обставить по-тихому. Женщина вышла из больницы, мужу дали еще месяц поработать и без лишних собраний и обсуждений отправили на родину.

А так высылали запросто. Ну представьте молодого переводчика из Минска, три года одиноко живущего за границей. Многие вообще от этого чуть не сходили с ума. Шутки все на ту же тему. Пересуды, кто с кем пошел и что, возможно, сделал. Изменял ли «холостяк» до приезда жены? Голова пухла от этих пересудов, которые были так естественно объяснимы. Проблему разрешить было невозможно.

Какие иранки. Они блюли себя строго. Но однажды того самого минского переводчика, каким-то образом переспавшего с местной, выслали в 24 часа. Прямо показательный процесс 1937 года.

Или несколько иная история. Московская девушка тайно и не безвозмездно оказывала услуги богатому инженеру-иранцу. Мы догадывались. Даже живя впроголодь, нельзя было на наши 149 долларов в месяц накупить столько драгоценностей, сколько болталось на высоченной красавице. Кто-то, думаю, сосчитал, стукнул. Прижали, допросили, выслали — в таком порядке.

А экономили, копили — пусть в разной степени — все. Еда, особенно фрукты-овощи, обходилась в копейки — по-персидски в риалы. Но общая масса, даже холостяки предпочитали готовить дома, сами, захватывая обед на работу. Пусть сухомятка, зато денежки оставались в кармане. Никогда не заходили в бары, рестораны. Даже в пивнушки, на каждом углу армянами открытые, заглядывали немногие. Мечта купить обязательно «Волгу» — «Волжанку», и хорошо бы черную, если не отбивала, то подавляла аппетит. Покупали на базарах за гроши требуху, печень, всякие внутренности, которые не потреблявшие их торговцы-персы отдавали за сущие гроши. Однажды меня пригласила «на печень» молодая московская пара. Я отведал яство, и с тех пор ни разу в жизни не притронулся к этому лакомству.

Хлеб, если это не была простая крестьянская лепешка, стоил недешево. И многие научились печь длинные квадратные буханки, или как их назвать. Три последних месяца в Иране провел я в рабочем поселке советской колонии. Там — каждому по большой комнате, удобная общая кухня. И мои соседи-туляки попытались научить меня печь хлеб. Понял, как это делается. Однажды выпек самостоятельно черный квадрат, чуть не спалив всю духовку заодно с домиком. На этом мои запоздавшие эксперименты с тотальной экономией завершились.

Привет из дома

Огромной удачей считалось получить посылку с Родины. Бедные наши родственники! Как же старались они помочь сынам и дочерям своим, уговаривая уезжавших на замену или в краткосрочку прихватить не только письмо, но и гостинчик. Буханка черного, консервы рыбные, колбаса копченая, чтобы подольше держалась, обязательные пакетики с супами, именовавшиеся в Исфагане «отравкой» или «отрыжкой», давали возможность, во-первых, почувствовать вкус дома и родительскую заботу, а во-вторых, сэкономить, да, черт возьми, сэкономить.

С икрой складывались отношения особые. Иран был ею, черной, переполнен. Но цены… Если и сравнивать с чем-нибудь, то только с сегодняшними, нашими. И моему другу инженеру-строителю Володе Кокурину, с которым мы случайно мельком пересеклись еще в Москве на свадьбе общих знакомых, отец регулярно, сложнейшими путями пересылал здоровенные посылки.

И как мы гуляли! Раз в месяц после зарплаты, облачившись во все лучшее, шли с нашими девчонками-переводчицами в шикарный пятизвездочный отель «Шах Аббас». Швейцар в ливрее, красные дорожки при входе и на лестнице, внутри абсолютная прохлада, которой нам так не хватало. Поднимались не в дорогущий ресторан, там бы никак не потянуть, а в бар. Заказывали орешки, по маленькой кружке местного пива — абджу. Давали заранее собранные со всех чаевые прирученному официанту, чтобы не замечал наших шалостей. Разливали тайком пронесенную водку, щелкали орешки.

Часто сталкивались в баре с американцами. Мы помогали иранцам осваивать завод, те — военные самолеты. И соперничество шло на земле и в воздухе. Ами, конечно, знали, что мы — русские, шурави. Богатенькие, они брали в баре виски со льдом, растягивали удовольствие. Всегда их сопровождали женщины. В основном местные.

Но насколько же они были уродливы по сравнению с нашими. Вообще русские женщины в молодом возрасте, пока их не сломает жизнь, самые красивые. Пришел к этому выводу, объездив сотню стран. И даже военные американцы это сознавали. Глазели на наших так, что если бы не инструкция о примерном поведении и приказ не поддаваться на провокации, то прямо затевай мордобой. Не вступая с американцами ни в какие разговоры, во внерабочее время инструкцией и это запрещалось, мы добивали их в конце затянувшегося вечера коронным номером. Кокурин доставал здоровую, теперь такую редко встретишь, банку черной икры, мы намазывали ее толстым слоем на хлеб и, глядя на америкашек, смачно поедали, запивая принесенной беленькой. Вечер негласного соперничества хоть тут всегда завершался нашей победой. Посрамленные соперники уходили со своими некрасивыми, мы — с красавицами нашими. А наутро честно раскидывали все расходы, девчонки брать чужих денег не хотели.

Сравнительно недавно, лет через 35 после безумной нашей молодости, я вновь попал в «Шах Аббас». И какой же дырой за пару деньков, в нем проведенных, этот по-прежнему пятизвездочный отель увиделся. Будучи оптимистом, отношу это на счет того, что общий уровень жизни в России здорово поднялся.

«Тебе письмо, пляши!»

Никакой телефонной связи с Ираном в 1970-х не было. Трудно представить, но и через 35 лет даже из Тегерана дозвониться до Москвы можно было только из многозвездочного отеля, заранее заказав разговор у оператора.

Что же говорить об Исфагане, а тем более о каком-то метзаводе. Вот уж действительно мы были оторваны от дома. Никакого советского телевидения и в помине не было. Хотя местные газеты, да и английские можно было заказывать, приплачивая гроши бою за доставку, а советские — выписывать. Эту дорогостоящую радость позволяли себе немногие, да и пресса приходила на третью неделю. Я искал в «Известиях» статьи отца и собкора в Тегеране товарища Ахмедзянова. Наслаждался победными новостями из «Советского спорта».

А еще были письма, без которых можно было сойти с ума от кромешной неизвестности. Длинный адрес на конвертах писали только по-русски: Иран, Исфаган, Генконсульство СССР, метзавод, такому-то. И все это доходило до нас с большим опозданием в серых, опечатанных сургучом мешках и уже на месте сортировалось. Добирались послания два раза в месяц — один раз почта «большая», второй — «маленькая». Ее ждали как манны небесной. И в часы раздачи специально выделенными с каждого участка добровольными «почтальонами» работа стопорилась.

Избранные места из этой переписки зачитывались вслух. Все, трудившиеся вместе, знали о домашних делах своих соседей, сочувствовали, радовались, сообща переживали. Утешали тех, кому писали редко. Завидовали чемпионам, получавшим регулярно по десять конвертов в почту «большую» и хоть одно — в «маленькую».

Иногда в день «большой» наш здоровенный офис в «маркези» — заводоуправлении превращался в комнату плача. Рыдали — и навзрыд — покинутые жены. Плакали и мужчины, потерявшие ушедших без последнего прости родственников.

Особой гордостью было отправить посылочку домой. Окончательно отъезжавшим разрешалось вывозить не 20 убогих кэгэ, а гораздо больше. Я, понятно, пристроил что-то приятное для дома с соседом Севой. Понял, что всучить посылку, даже крошечную, сложно. И без них почти у всех, особенно семейных, перевес, с которым в тегеранском аэропорту было не проскочить: плати, и только свои кровные. Помогала многоопытная наша Тамара Ивановна. Выписывала фамилии отъезжавших холостяков, отбывших в Исфагане всего по году. Когда они приходили в заводоуправление оформлять документы, подкатывал к ним с просьбой прихватить малюсенькую весточку, которая всегда лежала в столе наготове. При заметных колебаниях доставал из нижнего ящика бутылку иранской водки, которую любовно называли «кучик» — маленькая. Как тут было отказать.

Однажды заболевший отец попросил в письме купить ему теплый халат: в больнице холодно. Мой знакомый переводчик, уезжавший в отпуск, пообещал доставить подарок. А вернувшись, возвратил мне халат. Он его в Москву и не брал. С того дня я с этим парнем не разговаривал.

Мне писали — каждый по отдельности — родители. Друзья по Инязу, еще один человечек. Она любила ходить в элегантных туфельках на босу ногу, и я прозвал ее «босявой». Ей я писал подробно, получая в ответ длиннющие, крупным, словно детским почерком написанные. Потом письма из Москвы сделались как-то короче, затем еще короче. Сообщил, что получил продление на год, и на этом переписка почему-то закончилась, превратилась в одностороннюю. Написал заранее, когда приеду в отпуск, не получил ни ответа, ни привета. Однако почему-то щемящей тревоги это не вызвало: сдает госэкзамены в Инязе, приеду — встретимся. До чего же был самоуверен, так мне за это стыдно.

В день приезда в отпуск я спросил маму, где же она. Мать ждала вопроса: «Как раз сегодня свадьба. Ты тоже приглашен». Еще бы… Она выходила замуж за моего верного, так всегда и бывает, друга. Мама добавила: «Ты сам виноват». Как виноват, если она еще училась в нашем институте на курс моложе? Приеду, свяжем судьбы, уедем вместе. Приблизительно так, без деталей, договаривались.

Через неделю у мамы инфаркт. А отец, любимец женщин, к этому — не к инфаркту — отнесся спокойно: ерунда. Вот уж из-за чего никогда нельзя расстраиваться. Вернешься, отбоя от поклонниц не будет.

Но не от той девочки. В глубине души понимал, что удержать ее мне было бы все равно трудно. Уж очень хороша. А я — кто я? Мне надо было делать себя в этой жизни. Через год после Ирана я увиделся с ней в последний раз. Понятно, она развелась. Вроде бы снова собиралась замуж. Но я был разбит еще тогда, в день ее первой свадьбы. Не вынес бы. И она исчезла навсегда. Ни разу мы не встречались. Хотя общих друзей-знакомых множество. Рассказывали, она в счастливом браке, родила троих или даже больше детей. Уверен, дети получились красивые.

Но это все лирика. Или «трагика». Жизнь все равно продолжалась.

Плохо человеку, когда он один

Исключений тут не бывает. Человек все переживет, но не ко всему приспосабливается. Если ты месяцами вдали от дома, то особенно нелегко переживаешь предновогодние дни. Ведь это праздник — семейный, он у нас должен быть обязательно окрашен в белые цвета и отдавать запахом ели. А что было делать в почти всегда бесснежном Иране?

Там выручала русская смекалка. Справляли Новый год только вместе. Иначе, попалось бы оружие, застрелился от скуки. Был в рабочем поселке просторный зал, куда при желании, а оно всегда находилось, забивались все. Под праздник, скупая в магазинах запасы ваты, имитировали сугробы. Кидались снежками, заранее оборачивая папье-маше в белые ткани. Снежные бабы, правда, получались квадратными: застывший в холодильниках лед крошился, никак не желая обретать округлые формы, а потом быстро таял.

И я помню Новый год 1972-го. Мы, переводчики, уселись рядом. И вдруг рядом со мной голубоглазая девчонка с короткой стрижкой. Я не раз видел ее в одном советском учреждении: симпатичная, но жутко серьезная, всегда занятая, что-то выстукивающая на пишущей машинке. Подойти невозможно — отошьет мигом.

Дружище Кокурин шепнул мне: «Поздравляю, это твоя невеста. Давно хотела познакомиться, а ты хлопал ушами. Поухаживай. Или совсем забыл?»

Этого ночного буйства было не забыть. Никакой грязи, лживых обещаний, лукавства. На те часы, а потом и несколько месяцев мы были вылеплены друг для друга. Понимали все сразу. Не требовалось объяснений. Сошлись — и мигом — два застрявших в чужих краях одиночества.

После всего этого ночного волшебства, в первые часы Нового года, ставшие временем вседозволенности, мы под утро шли вдвоем по темноватой чужой улице. Постукивали ее каблучки, громыхали гулко мои подбитые гвоздями коричневые ботинки за 9 советских рублей и 30 копеек. До рассвета было еще далеко, а имам уже завел свою так и не понятую нами молитву в закрытой ночной пеленой мечети. И казалось, мы вернемся на Родину, которая так ждет нас в конце нелегкого пути, совсем другими.

Но вернулись теми же. Хотя знак свыше был подан. Она уехала раньше. И когда едва ли не в первый же вечер после возвращения вылезал из забитого троллейбуса «Б» напротив Смоленки, сразу ее увидел. Мы оба не удивились. Так и должно было быть?

Встречались, были вместе. Но так никогда и не прошли по скрипучей снежной тропке к не дождавшемуся нас храму и оставшейся лишь в иранских мечтах журчащей речке… Не виноват никто.

Или я? Однажды увидел ее маму с красной кокардой. Она поднимала на конечной станции метро свой жезл вслед уходящим поездам. Я засмеялся. Она — расплакалась. И мы навсегда расстались.

Игра в чекистов

Но все это было потом, после, а мне еще предстояло вкалывать и вкалывать в Иране. И в немного понятом и потому ставшем любимым и одновременно опостылевшим, надоевшим одиночеством. Каждый развлекался в этой стране как мог.

Некоторые соотечественники любили напускать на себя важность. Работали под сотрудников КГБ. Занимали должности сугубо административные, комендантские, а изображали контрразведчиков. Их, правда, было немного, но обстановку создавали неприятную. Входили в роль, любили напустить тумана в разговорах: «Мы знаем… По нашим сведениям…» Могли припугнуть «непродлением» или, еще страшнее, высылкой. Отрыжка эпохи. Но довольно громкая. А те, кто действительно делал важное дело, вели себя незаметно, тихо.

Я уже рассказывал, что приехал в июле, а общая масса на замену стала появляться лишь в середине сентября. Жил себе, трудился. Познакомился со всеми нашими переводчиками и переводчицами. Некоторые девчонки готовились к «окончательному отъезду». Просидев здесь пару лет, зная все строгости, а главное, понимая, как их обойти, вели себя по вечерам более раскованно. Все были «холостячки». Это не обязательно значило, что не замужем. Ну кто пошлет вместе с переводчицей мужа? И кое с кем я подружился. Никого же мы не обманывали. О серьезных отношениях речи не шло. Не был Дон Жуаном, но почему бы и нет?

Тут-то оказалось, что, не ведая того, превратился я в злостного нарушителя законов социалистического исфаганского общежития, о которых и не подозревал. О правилах поведения в нем сразу же сообщил всем по прибытии консул Иван Иванович, а мне — с двухмесячным опозданием. Нас, человек сорок, в консульство вызвали, провели общую ознакомительную беседу и наверняка кого-то, как меня, и огорошили. Хорошо, никто не заметил — не стукнул, а «окончательно выезжавшие» девчонки знали законы конспирации. Нельзя было «этого» делать: нарушение инструкции. Но в той самой, что подписывал я еще в декабре 1970-го в ЦК КПСС, об «этом» — ни слова.

Однако на месте придумали и заставили соблюдать. Запланированный кошмар, идиотское правило — ни-ни, только глазками. Все время звучало, что нам, работающим в зарубежье, «нужно себя блюсти». И мы, «холостые» и «холостячки» переводчики, в шутку именовали себя «блюдунами» и «блюдуньями».

За нашу нравственность отвечал товарищ Краснощеков из, по-моему, Кривого Рога. Все вакансии инженеров были заняты, и его кинули на кадры. Но пожилой, как нам тогда казалось, дяденька не превратился в доносчика и не играл в чекиста. Иногда только предупреждал: «Смотрите, ребятки, чтобы не доиграться. А то в Тегеран, в госпиталь и на самолет». Это о том, что порой дам отправляли в Тегеран, где они благополучно и за свой счет (ой как дорого, но что делать…) избавлялись от бремени.

Но романы все равно возникали. Знаю несколько пар, поженившихся после окончательного приезда, иногда с разводом или просто сохранивших близкие отношения.

САВАК держал под колпаком

Теперь об этой грозной, всё и всех подавлявшей шахской спецслужбе мало кто слышал. Но не шурави, которые трудились в Иране в 1970-х. САВАК безобидно расшифровывалось как «Министерство безопасности и информации Ирана». На самом деле эта секретная организация была всемогущей машиной подавления любого не то что сопротивления, а малейшего неповиновения шаху Реза Пехлеви.

Она выслеживала беззастенчиво, сажала без разбора, карала сурово. От одного ее названия в трепет приходили не только простые персы, но и шахские министры. Да что министры. Сам САВАК и казнил двух своих многолетних руководителей. Один вроде бы связался с либералами, второй, как почудилось шаху, проявил излишнюю мягкотелость. Можно было обойтись отставками, но генералов показательно расстреляли.

Об истинной численности кадровых сотрудников САВАКа не узнал никто и никогда даже после исламской революции, так тщательно и умело была засекречена служба. Но одна цифра все же выплыла наружу. Каждый третий иранец был так или иначе с САВАКом связан. Что делали? Стучали. А уж все, хоть каким-то образом общавшиеся с иностранцами, были под полным и свирепым контролем.

Как и любой шурави в Персию приезжавший. Спуска не давали никому. Ну что плохого могли даже при всем желании сделать для Ирана безобидные рабочие и инженеры, вкалывающие в Исфагане? Но контроль был постоянным, никогда не прекращающимся, часто показательным.

Мои вещи в гостинице перерывались регулярно, никто и не пытался превращать обыски в незаметные мероприятия. То же испытывали все, поголовно все, на заводе работавшие. Это САВАК демонстрировал нам свою силу и полнейшую безнаказанность. И полную нашу беспомощность. Ни о каких протестах никто и заикаться не смел. Наоборот, об этом следовало молчать и не дразнить зверя.

В консульстве рекомендовали ни при каких обстоятельствах не лезть в бутылку, не пререкаться со стражами порядка, делать вид, будто обыски, а порой и слежка остались незамеченными.

Мы жили в закрытой зоне. Каждый выезд на какой-нибудь пляж или экскурсию вне зоны должен был быть заранее одобрен, фамилии и должности выезжающих четко указаны в предоставляемых иранцам списках.

В САВАКе знали о нас всё. В гостинице процессом наблюдения руководил старый басмач, седовласый агаи (господин) Мусави, говоривший по-русски получше наших таджиков. Может, нам и повезло. Он был приветлив, вежлив, всегда, несмотря на возраст, первым здоровался и с нами, сопляками. Не скрывал: да, он — полковник. До войны воевал в отрядах на границах Закавказья и Средней Азии. Но сейчас вышел в отставку, живет на пенсию и очень рад помогать, как он говорил, шурави. В стране, где русский язык был известен так же, как у нас в СССР фарси (персидский), часто приходилось прибегать к его помощи. Объяснял нам, где находятся аптеки, прачечные, больницы. В отличие от персов, не притрагивавшихся и тогда к алкоголю, старый азербайджанец был не прочь выпить. Любил, когда мы, чтобы задобрить старика, приносили ему, день и ночь сидевшему у входа в нашу гостиницу, маленькие подарки типа присылаемых из дома баночек сардин или шпрот. Как-то осчастливил его шпротиками, и господин Мусави осведомился, не захватил ли я с собой открывалки. Не захватил, и раис (начальник) тут же крикнул бою, чтоб тот поднялся в мой номер и взял открывалку, которая лежит на верхней полке в стенном шкафу. Тут же перевел сказанное мне на русский. Да, охранка работала не стесняясь.

А на втором году житья-бытья похвалил меня искренне и сердечно: «Господин Долгополов, как хорошо, что вы учите наш язык. Недаром у вас на тумбочке словарик разговорного фарси». Это чтобы мы, шурави, не расслаблялись, не делали глупостей.

Но и наше начальство не дремало, боролось за конспирацию. В Иране на полную катушку работали партийная и комсомольская организации. И дабы скрыть это, партийную организацию в общении между собой приказано было именовать «профсоюзной», а комсомольскую — «физкультурной». Вот как мы спрятались и затаились.

Однажды, возвращаясь из консульства с «физкультурного» собрания, я был встречен на пороге гостиницы насмешкой полковника Мусави: «Господин Долгополов, приветствую главного физкультурника Исфагана. И как прошло собрание?» Вот черт. Мусави знал все, даже то, что я был избран секретарем комсомольской организации.

Изредка Мусави приходилось вставать и на защиту своих советских подопечных. Только-только прилетевшие из Союза женщины, не успевшие пройти строгий инструктаж в советском генконсульстве, устроились загорать прямо у отеля в чересчур легкомысленных, как показалось группе местных жителей, нарядах. Правоверные заорали на не понимавших, в чем дело, девчат, совали им в лица кулаки. Тут престарелый полковник мигом выскочил из отеля, нанес пару точных ударов наиболее активным соотечественникам, разогнал камарилью с криком «бора, бора бирун!» (пошли прочь. — Н. Д.), привел перепуганных в наше обиталище. И произнес, обращаясь к спасенным, убившую всех фразу: «Вы ни в чем не виноваты. Еще не прошли инструкцию в консульстве у Ивана Ивановича (вице-консула и некоторым образом коллеги господина Мусави. — Н. Д.). Но впредь будьте осторожны».

У меня тоже случилась небольшая неприятность. В заводоуправление принесли посылочку из дома. Отец передал ее через собственного корреспондента «Известий» в Тегеране. И тот с оказией переслал на завод в большом бумажном пакете с известинским логотипом. Посылка попала совсем не в мои руки.

Что началось! В этот же день переводчик-иранец, которого мы все дружно ненавидели за постоянное доносительство своему, не нашему начальству, попросил меня срочно зайти в некий офис на верхнем этаже. Мы знали, кто там находился. Сидевший в комнате хамоватый перс не предложил ни стула, ни чаю, что противоречило местным обычаям, и без всяких предисловий задолбал вопросами. Откуда я знаю журналиста «Известий»? Не работаю ли сам в коммунистической газете и не передаю ли в Тегеран этому корреспонденту информацию из Исфагана? И не забыл ли, что приехал сюда мутарджимом (повторюсь: переводчиком), а не журналистом? Все мои вежливые ответы иранец переводил боссу очень долго. Тот молчал, смотрел в глаза пристально. Приказал не мне, а через переводчика: «Идите. Будьте внимательнее, не связывайтесь с коммунистическими силами». Предупреждение прозвучало серьезно.

После этого за мной еще пару недель бродили по городу, не по заводу, где все и так были на виду, а может, и на слуху, не думавшие прятаться люди. Когда настолько прижимают, ощущение омерзительное. Хотелось подойти к наглецам, спросить: зачем? Это бы их только обозлило. Я отправлялся в кино, и сразу у выхода ко мне после полутора часов ожидания демонстративно приклеивалось сопровождение, доводившее до гостиницы. А там ждал неизменный господин Мусави. Но хотя бы вежливый.

Шутить ни с кем САВАК не собирался. Что тут сказать? Мы, непричастные к каким-либо секретам, приучились «не обращать внимания». А кое-кто, наверное, все же работал. Как потом рассказывали, совсем не без пользы для Родины. За деяния, совершенные в Иране как раз в те годы, одна из героинь моих книг удостоилась боевого ордена. Знаю какого, но и догадываться не могу, за что. САВАК — САВАКом, а служба — службой.

Впрочем, приехав в Иран как вице-президент Международной ассоциации спортивной прессы через десятилетия после исламской революции и поселившись в недоступном раньше пятизвездочном «Шах Аббасе», я сразу обнаружил, что, хотя ненавистный иранцам САВАК был новой властью растоптан и истреблен, методы остались похожими. Мечтал поглядеть на старые и любимые места, пройтись по старинному мосту, в конце которого находился отель, где провел два года молодости. За мной следовали неотступно. Спросил у «сопровождающих» на забытом и ломаном, где же старый отель, и они с готовностью объяснили: его перестроили, сделали четырехзвездочным, вот он, сразу у моста. Я зашел туда все с тем же сопровождением. Что-то в холле сохранилось от прежнего. Сердце затикало быстрее. И я осведомился у портье, работает ли здесь агаи Мусави. Портье пожал плечами, он и имени этого не слышал, хотя трудится с основания отеля. Я его поправил: отеля нового.

На волю на тройку деньков

Случались и настоящие радости: это везли нас на экскурсии. Ну когда бы еще побывал я в старинном, поэтами воспетом Ширазе. Побродил по священному городу Куму, где женщина без чадры смотрелась неким кощунством. Или облазил бы все тегеранские сокровищницы, музеи, заглянул в знаменитый столичный Армянский храм — оплот христианской веры в стране яростных шиитов.

А еще было здорово выбраться из Исфагана на соревнования. Своих, заводских, навыигрывал столько. Мой партнер инженер-перворазрядник Костин был прав: «Мы с тобой скоро одуреем играть друг с другом». И вдруг выяснилось, что в настольный теннис шурави играют и в Тегеране. Там нерегулярно, однако проводятся спартакиады советских учреждений в Иране по разным видам спорта — от волейбола до плавания и пинг-понга. Куда везут и нас, заводских. Членов сборной родного завода вызвали на прием к главному инженеру Колобову. И он, как всегда коротко и доброжелательно, сообщил: «Ребята, посылаем вас в столицу защищать честь предприятия. Постарайтесь выиграть у этих тегеранских. Тренируйтесь: освобождаем на три дня от работы. И возвращайтесь с победой».

Сейчас бы такое восприняли с иронией. А тогда все были тронуты. Напутствовал сам главный инженер, непререкаемо уважаемый, да еще дал три дня на тренировки. Вот оно, счастье. И мы тренировались, не жалея сил. А еще нам выдали талоны на питание в столовой для советских плюс обещали бесплатно кормить в Тегеране. Командировок не оформляли: какой бы чудак тратил суточные на еду, зажали бы, питаясь всухомятку.

В Тегеране поселили в любимую всеми советскими гостиницу «Надери», где привыкли к тому, что утром на завтраке шурави едят как на обеде, да еще «незаметно» рассовывают по карманам и пакетам еду, стянутую со шведского стола.

Если коротко, мы выиграли. И в волейбол, и в настольный теннис, где я был избран за день до турнира капитаном. Трудно пришлось в финале. В тегеранской сборной собрались игроки что надо. Советского народа, отвыкшего от зрелищ, в зал набилась куча. И все болели за своих и против нас. Меня особенно раздражали посольские или какие там девчонки, меня освистывавшие. Хорошенькие, типично наши, московские, с определенным презрением смотревших на «заводских». Несдержанный я был, какого-то шумного, под руку кричавшего малого осадил даже четырехбуквенным английским, чем вызвал негодование милых болельщиц. Но мы все равно выиграли, получили призы, отметили победу на банкете.

Ко мне подошел посольский, представился: именно он отвечает за спортивную работу во всех советских загранучреждениях Ирана. И приказал: «Будешь играть за сборную колонии. Возможно, даже с иранцами». Как же был я доволен. Только не понял: какие матчи с персами, если всем нам категорически запрещалось общаться с местными, а им — с нами. Но тут обе стороны, воодушевленные примером пинг-понговой дипломатии, решили отступить от правил. Ведь как раз в 1971—1972 годах благодаря настольному теннису произошел прорыв в отношениях между США и Китаем. При почти полном отсутствии каких-либо связей слабеньких, других не было, американских настольников отправили в КНР играть с великими кудесниками. Вот и нас, любителей, запустили на пробу.

И я поехал по стране. С кем-то мы играли в Тегеране, потом в родном Исфагане, еще где-то. Чаще выигрывали. Начальство было довольно, коллеги по работе — не слишком. Трудности технического перевода надо было делить на всех поровну, а я больше недели на работе не появлялся. К счастью для моих сотоварищей, пинг-понговая дипломатия вскоре сошла на нет. Но классных денечков путешествий и соревнований у нас, членов сборной советской колонии и завода, не мог уже отобрать никто.

Став спортивным журналистом, я в молодости часто вспоминал об этих эпизодах биографии. Что же все-таки лучше: вкалывать на заводе или тренироваться, ездить, играть? И надо ли жалеть бедных спортсменов, тратящих силы и нервы на бесконечные состязания? Боюсь обидеть спортивных профессионалов, но придется. Нет и сомнения. Есть шанс — надо играть! И до последнего. Никогда не уходи из команды сам, держись за нее зубами. Если сочтут нужным, выгонят: зубы вырвут, и без всякого наркоза. Такова философия спорта. И не только.

Голливудский культпросвет

А еще мы изредка ходили по пятницам в маленькие армянские забегаловки. Выходной без этого тянулся бесконечно. Я вообще не любил иранские праздники или дни траура. Как и многие соотечественники, не знал, куда себя деть. В голову на втором году полезли всякие мысли. Мои однокурсники по-настоящему нашли себя дома, растут, совершенствуются, а тут сидишь, зарабатывая деньги, и одиноко сосешь лапу. И вместе с такими же переводчиками-холостяками мы вечерком коротали время в крошечных едальнях. Армяне готовили вкусно. Шашлык так и таял во рту под пиво или нечто покрепче. В такую жарищу мы не перебарщивали, но выпивали, трепались, расслаблялись.

В дни траура нам, шурави, выходить в город не рекомендовалось. День поминовения имама Хусейна — шахсей-вахсей шииты отмечали длинными процессиями. По Чар Баху шли обнаженные по пояс верующие, избивавшие себя цепями. Сначала появлялись мальчишки, за ними взрослые, с криками бившие себя, как мне казалось, больше для виду. А замыкали шествие настоящие фанатики. Эти по-настоящему истязали себя, и не только плетьми, но и цепями с острыми шипами. Лилась кровь. Шииты впадали в экстаз. Попасться им под руку было весьма нежелательно. Но как упустить это страшное зрелище. Мы одевались в одежду потемнее и смотрели на весь этот ужас из подворотен кривых переулков.

А вечерами, в те же длинные дни траура, заходили к армянам. Усаживались не как всегда на улице, а в помещении, где всегда набиралось немало других посетителей. Хозяева предлагали и водку. Приносили бутылочку — всем нам известный «кучик» и сами разливали по большим стаканам, обязательно добавляя кока-колы. Не могли мы понять зачем, и словоохотливые армяне объясняли, поднимая глаза к небу: «Сегодня — нельзя. Он может разгневаться. Но если закрасить, то можно. Ведь оттуда Ему не разглядеть».

Только не подумайте, будто шло некое пьянство. Все было в меру. А главным развлечением постепенно стало кино. Иранцы в центре города строили отличные кинотеатры с обязательными кондиционерами. Иностранные, в основном голливудские фильмы шли там первым экраном. Сегодня читаешь рецензию в американской «Интернэшнл геральд трибюн», а через неделю смотришь в Исфагане. Тогда на экраны выходило поменьше чуши. Я так пристрастился к кинематографу, что даже завел картотеку. Аккуратно выписывал имена режиссеров, актеров и обязательно сортировал. За два с половиной года посмотрел около трех сотен фильмов. Имена всех звезд знал назубок.

Думал, вернусь в Союз, может, на радость отцу, попробую заняться кинокритикой. Не получилось. А тремястами фильмами горжусь. Время тратил не зря. Кругозор расширялся, как и знание кино. Не одним же техническим переводом было заниматься.

По законам строгости

И в прошлые времена, когда Иран был государством сугубо светским, он удивлял многим. Вот мы с другом Володей Кокуриным, царство ему небесное, загораем на озере, куда нас, шурави — советских, вывезли по квоте отдохнуть и позагорать. И вдруг крики, гам, толпа неподвижных людей на берегу, тупо уставившихся куда-то вдаль. А там тонет ребенок, и друг Володя смело бросается в воду и вытягивает его из омута. Мы вдвоем пытаемся сделать мальчику, уже бездыханному, искусственное дыхание. И тот оживает. Кокурин счастлив, а я просто доволен. Мы шутим, что ждет Володю в переполненном золотом Иране драгоценная медаль за спасение утопающих.

Фигушки. Родители пожаловались на неверного. Зачем спасал, если Всевышний брал их сына? Кто просил противиться воле всемогущего Аллаха? Даже наше начальство было поражено. Ну не высылать же героя-спасителя. Дело замяли: пришлось несколько дней Володе отсидеться в гостинице, не выходить на работу.

А безобидный поход в кино мог закончиться еще и похуже. Парню-солдату показалось, что молодой инженер-шурави не так посмотрел на его уже тогда закутанную в чадру жену. Чужак, как посмел! И преследовал его, извергая проклятия и обещая кару.

Жизнь ничего не стоила: наша машина мчит по извилистой дороге. Умоляем водителя: потише, ради Всевышнего, сбавьте скорость. И не думает. А когда, перекрестившись, добираемся до места, добренький шофер втолковывает: «Нечего бояться. Аллах дал нам эту жизнь. Если надо, он ее и заберет». Потому ни в единой из ста с лишним стран мира не видел столько смертей на дорогах, как в Иране. Но что-то объяснить, достучаться — невозможно.

Но в то же время нет народа благожелательнее персов. Тебя проведут по улице. Заблудишься — помогут выбраться. Сидя в кафе или маленьком ресторанчике, не удивляйтесь приглашению отведать национальное блюдо с соседнего столика. И уж точно неловко не выпить чаю из любезно предложенной цветастой чашки.

Но все это — лишь сугубо мужские дела. Ханум — женщинам не место в этой нашей игре. И если даже ты сидишь в гостях у пригласившего тебя иранца, ты вряд ли увидишь его супругу. Лишь где-то там, за занавеской, мелькнет тонкая женская рука с золотым браслетом и подаст новое блюдо мужу, который и поставит его на стол.

Народ безмолвствовал

Не видел и не могу представить, чтобы еще в какой-нибудь стране мира простые люди жили тогда хуже, чем в Иране. Жизнь человека не стоила там ни гроша, по-местному — ни реала. Да, мы, иностранцы, были отделены от необъятной нищей массы. Наслаждались пусть скромными, но благами цивилизации. Лишь изредка и издали соприкасаясь с персами, той самой темной, бесцветной, молчаливой массой, которой даже не управлял, а манипулировал шах.

Он, сын младшего офицера-перса, дослужившегося до командира русского казачьего полка, провозгласил себя чуть не потомком Аллаха. Услужливо отыскались и корни, кипами издавались и раздавались книги с доказательствами. Жирело все многочисленное, как это бывает на Востоке, семейство и к руке бога временно приближенные. Все несметные богатства — им. Сносное существование нарождающемуся, однако немногочисленному среднему классу. Немного риса и лепешка — рабочим. Остальным — беспросветная, непреодолимая нищета.

Картины, увиденные мною в Иране в начале 1970-х, вызовут недоверие у современников по веку ХХI.

Вот самое жуткое: зима, долгожданный для нас морозец в несколько градусов, время перевести дух от страшной жары. А для бредущих на завод чернорабочих — это конец. На заводе еще относительно тепло. Но как до него добраться, как провести ночь и не замерзнуть? Бездомные нафары (люди) залезают в моментально расклеивающиеся от тающего то ли дождя, то ли снега картонные коробки, пытаются закутаться в лохмотья, спят в каких-то трущобах, плотно прижимаясь друг к другу. И не все просыпаются. Утром, сидя в пальто и шарфах в своем минибасе, мы видим военных, а может, и полицейских, длинными железными прутьями с загнутыми крюками затягивающих мертвых в труповозки.

Вдоль дороги сотни людей с протянутыми руками молят о милостыни. Сегодня они выжили. А завтра Всевышний сменит гнев на милость и дарует им немного тепла. Но если нет?

Просим шофера остановиться. Раздать хоть по куску хлеба. Но он, ронанде, вежливый и улыбчивый, отводит глаза: нельзя, запрещено. Мы мчим на завод. Сегодня он не досчитался многих чернорабочих. Плевать. Завтра придут, прибегут за своими грошами новые. Почему не в цене человеческая жизнь? Ведь эти погибшие воздают молитвы тому, кто ведет их вперед, — шаху?

У нас немало смеются над потемкинскими деревнями. Да грош им цена по сравнению с возводившимися в Иране. Вот милостиво почтил своим присутствием открывающийся завод не шах, всего лишь его брат. Наркоман, алкоголик, президент Национального олимпийского комитета — всё вместе. И по всей огромной территории металлургического комбината целую неделю развешивают неизменные атрибуты — портреты Реза Пехлеви, его жены и наследника, да и братца тоже. Тот приезжает, приветствуя несметную послушно согнанную толпу, да еще павшую ниц при первых словах родственника монарха. В первые ряды определяют одетых поприличнее. Запала брата хватает минут на пять. Речь и визит завершены, отъезд, быстрое снятие атрибутики. Опять нищета.

С этим жили десятилетиями. Непослушных карали тысячами. Бесстрашная партия туде боролась, теряя собратьев со стоической бесполезностью. Народ настолько подавлен и оторван от Марксовых теорий, что коммунистическими идеями его не пронять. Жаль коммунистов, отдавших жизни понапрасну. От шаха Иран избавили другие.

Не верил, что подобное возможно. Слишком жестко все было зажато, закручено. Чересчур невыгодна была американцам смена верного союзника, тратившего миллиарды на закупку вооружений. СССР не вмешивался. Ровные экономические отношения обеспечивали спокойствие на длиннющей советско-иранской границе. А возможно, кремлевские стратеги помнили, какой разгром устроил в 1953 году шах Реза своему премьеру Моссадыку, попытавшемуся урезать полномочия иранского правителя. А при воспоминании о всемогущем САВАКе многих, с ним сталкивавшихся, до сих пор передергивает.

Но в том-то и суть. От жесткости, от чрезмерного закрута, от полной безысходности цепи разом лопнули. Предел человеческих мук и терпения был исчерпан. Пришла революция.

И после нее мы из Ирана ушли.

Физкультурный комсомол

Как справедливо заметил полковник Мусави, я действительно был главным физкультурником. В исфаганской советской колонии существовала большая физкультурная, она же комсомольская, организация.

Я воспринял ее с иронией. Какая организация в зажатой в тиски диктаторской стране. Но что-то мы делали. Меня по приказу партийного (профсоюзного) руководства избрали, как уже писал, секретарем. В подопечных — в основном все те же переводчики.

Сначала решили сдать нормы ГТО и для нас арендовали отличный открытый бассейн, футбольное поле и тренажерный зал. Тренерами выступали те, кто хоть когда-то сделал два гребка в бассейне. Неожиданно бегать, играть в волейбол и плавать оказалось веселее, чем в одиночку сидеть в маленьком гостиничном номере. Иранцы нас никуда особо не пускали, поэтому все было близко, под рукой.

Потом устроили хор. Не получилось, и его преобразовали в нечто вроде КВН. Люди разных народов соревновались в остроумии. Тоже неплохо.

Вдруг мне случайно попался феноменальный дядька-инженер. Приметил его, потому что он, украинец, говорил по-французски без всякого акцента. Как выпустили за границу героя, попавшего в плен и потом два с лишним года воевавшего во французском Сопротивлении, в маки, как он говорил?

Он знал столько историй, прошел испытания лагерями сначала фашистскими, затем сталинскими. Но остался неисправимым оптимистом, коммунистом. Странно, но и на фоне иранского однообразия, когда поголовно все бродили в одинаковых штанах и ковбойках, отличался этот украинский француз неким собственным стилем одежды. А рассказывал — прямо заслушаешься. И молодые ребята, даже тогда покрывавшие головы платками таджички приходили его слушать. Он воевал в отряде из бежавших советских военнопленных, который действовал в оккупированных фашистами странах Западной Европы. Какие это были рассказы! И почему я их не записывал? Чего стеснялся?

Вообще в те годы о войне, а тем более о военнопленных вспоминать было как-то не принято. Но тут разрешили вспомнить. И даже наш парторг, он же председатель объединенного месткома строительства и эксплуатации Исфаганского метзавода товарищ Лунев приходил послушать.

Хвалил нас, напоминая, что нельзя забывать и о текущих грандиозных делах и планах, осуществляющихся в СССР под руководством товарища Леонида Ильича Брежнева.

Все закончилось тем, что мне, молодому, холостому, одинокому, пожаловали третий год продления. Руководи переводами и, главное, физкультурной организацией.

На меня смотрели с завистью. Такого не бывало. Еще год на зарабатывание денег. Счастье. Некоторые семейные сидели здесь и по пять, даже шесть лет. Но то семейные.

А я — сломался. Было невмоготу. Тоска по ночам лилась уже из ушей. И я вымолил у Лунева отмену продления. Первую за его долгие годы партийно-физкультурного руководства.

Надоело. Изнемог. Да и к тому времени после двух лет работы переводчиком я не питал иллюзий относительно ценности этой профессии. Надо было менять жизнь.

Я вернулся на Родину.

Которая и не думала ждать меня в конце нелегкого пути.

Как я купил и продавал дубленку

В Москве уже в ту пору работы не было. Все заработанные деньги переводились родителям. Надо было что-то срочно загнать. Неожиданно вмешался отец. Увидел меня в белой дубленке, которую привез оттуда. Здоровенная, от плеч до пят расшитая хитрыми персидскими узорами и с огромным воротником от горла до пояса.

И папа рассвирепел. Думал, побьет: «Мой сын никогда не будет одеваться как пидарас. Выкинуть эту дрянную шубу из дома». Мама дубленку спрятала. А наутро к нам пришла знаменитая соседка — оперная певица и со словами благодарности выложила, как сейчас помню, 300 рублей за персидский наряд. Хватило на два месяца.

Но надо было срочно искать работу. И я сдал экзамены, и очень легко, в «Тяжпромэкспорте». Голову распирало от технических терминов, невольно за два с половиной года вдолбленных. Вся ерунда о прокатных станах, технике безопасности и штатном расписании рвалась наружу фонтаном. Зачисляли не стажером, а сразу младшим, или что-то в этом роде, переводчиком. Написал заявление. Приняли.

И не вышел на работу. Хороший дядька завкадрами звонил домой и говорил с моим папой: «Ваш сын не понимает, от чего отказывается. Ну, год посидит, поездит по краткосрочкам, а там — опять годика на два, на три. Будет обеспеченным человеком». И опять: «“Волгу” купит». Наплевать мне было на «Волгу». Что никогда не трогало, так это машины.

Ездить по миру? Да, очень хотелось. Но переводить чужие мысли… Я понял где-то на третьем месяце, что не мое это. Многие наши специалисты и по-русски говорили безграмотно. Я всячески «выравнивал» их порой сбивчивые мысли. Эта никому не нужная манера сохранилась до сих пор.

Нет, перевод был не по мне. Уже в Исфагане я вдруг начал потихоньку пописывать. Печатал на машинке статьи, отсылал отцу. Все-таки Иран был местом заповедным, информации оттуда шло мало. Крошечные статьи начали появляться в газетах. Журналистика и генетика брали свое.

После шаха

Прошло столько лет. Порой я заезжал в Иран. Он не был прежней страной. Все и всё другое. Стало лучше?

Однажды наша коллега-журналистка забыла покрыть платком длинные светлые волосы. Какое же недоумение это вызвало… Все произошло не в мечети, не в святом городе Куме, где живут фанатики веры, а в центре Тегерана, в зале заседаний министерства. Пока шеф протокола высказывал даме недовольство, его помощник незамедлительно сбегал за темным покрывалом, наверное, специально для таких случаев припасенным в кабинете.

Хотел бы я знать, впрочем, чего там, конечно, знаю, что произошло бы, попытайся непонятно как разодетая женщина совершить нечто отличающееся от традиционного в святом для персов месте. Например, даже не в мечети, а поблизости от нее. Нет, только не это! Здесь же не просто карьера, а жизнь какой-нибудь безголосой из «Пусси Райот» наверняка бы навечно завершилась. Мгновенно забили бы всем сплотившимся миром.

В Иране все очень тонко. Множество нюансов. Есть правила, обязательные для соблюдения. Они строги, не всегда нам понятны. Сейчас в Иране принято прочно вписываться в свод строжайшего соблюдения мусульманских законов. Быть может, это и естественно для страны, обратившейся после десятилетий власти шаха к иным ценностям. Грани, прозрачные нити… Из них соткано относительно спокойное состояние души перса, обретенное после долгих лет обитания под пятой Реза Пехлеви. И не осуждать наступивший переворот сознания, выстругивая и обтесывая иранцев под себя, а понимать — вот что требуется в нашу пору. История распорядилась своеобразно, сблизив две наши абсолютно не похожие державы тысячами километров границы. И с этим ничего не поделаешь, приходится искать и находить тропинки сближения.

Все течет, и очень быстро

Да, все изменяется, и быстро. Но не персидский же язык. Но и он — тоже. Когда я заговорил на своем полузабытом фарси, худо-бедно заученном десятилетия назад, то был, несмотря на поднятые брови, все-таки понят собеседниками. Познакомившись поближе, они не без колебаний решились осведомиться, когда учил язык: я употреблял выражения, которые теперь вычеркнуты из лексикона. Уж слишком рьяно выражал я радость при появлении женщины, громко приветствовал ее, назвав красивой, да еще протянул, как раньше, руку. Зачем? Не надо. Слишком часто проскальзывает у меня словечко «да здравствует». Оно тоже из прошлых времен. Или вот еще. Раньше было принято желать молодому отцу поменьше детей для благополучной жизни. Сейчас звучит почти оскорблением.

Гуляя по любимому, столько раз исхоженному вдоль и поперек некогда просторному исфаганскому Чар баху, я почувствовал, что все время нахожусь если не в давке, то в густой, прямо футбольно-молодежной толпе. А почему? Молодых людей стало больше. По этому показателю Иран находится на первом месте в мире: четверть иранцев моложе 15 лет, а 40 миллионов — моложе 35. Ограничения рождаемости быть не может, и страна резко помолодела. После долгой войны с Ираком, где Тегеран потерял 300 тысяч убитыми, рождение детей еще больше приветствуется. До революции 1978 года в Иране жили 36 миллионов, сейчас население выросло до 80 миллионов! Прирост — огромнейший. Иран превратился в крупнейшую страну региона.

Хватит сражений

Тронуло, с какой заботой тут относятся к инвалидам. На улице немало безногих людей в колясках. Среди них и те, кто бесстрашно сражался с иракцами в ту войну. Босоногие, они во имя родины и Аллаха бежали впереди танков по полям, усеянным иракскими минами, своими жизнями освобождая проход машинам. Выжившие возведены в ранг героев.

Устал от предсказаний и гаданий типа: когда же Израиль нападет на Иран и кто еврейское государство поддержит. Не надо этого делать: ни нападать, ни поддерживать. Американцы задолбали Иран санкциями. До чего же тупое упорство. И какое бессмысленное. Решатся США на вторжение, и Афганистан покажется им легкой авантюрой по сравнению с Ираном.

Поддерживаю отношения с иранцами. Не сказал бы, что все они ярые сторонники политики своего правительства или такие уж верные последователи ислама. Некоторых тяготит отсутствие светскости, других не устраивает сухой закон. Все устали от многолетних санкций. Можно повсюду повторять: они нам не страшны, проживем и так. Но санкции кое в чем остановили развитие. Не будь их, страна давно бы рванула вперед в экономике. А пока топчется на месте.

Но заходит разговор с иранцами о возможной — да, именно так — войне, и настроение меняется. Оно не воинственное, а решительное. Люди разные, а ответ один: «Ирака в Иране никогда не получится». Не вступая в дискуссию, какое оружие в стране уже есть, а какое имеет шанс появиться, собеседники предрекают крах противнику. Война будет всеобщей, исключительно затяжной и никакой пятой колонны на огромной территории не ожидается. Религиозные убеждения, стараюсь писать об этом мягко, таковы, что смерть за правое дело будет желанной не только для фанатиков, истязающих себя (помните?) цепями и плетьми. Так к чему все это?

Уход означает поражение

Шаха свергли, и мы добровольно ушли из Ирана с его новым суровым режимом и, в частности, с Исфаганского метзавода, своими руками отстроенного и пущенного. Уже в наши дни летел я из Тегерана в Исфаган, а в суперсовременном самолете слышалась веселая итальянская речь. Россиян сменили в чужой, на публике ими же проклинаемой стране спецы из Италии.

Пора возвращаться. Но теперь для этого потребуются двойные усилия: надо убедить в необходимости нашего экономического присутствия хозяев и вытеснить прочно обосновавшихся римлян. Там, где тебя нет, ты проиграл.

Увы, ушли мы не только из Ирана. Правда, в Бушере, где помогали строить иранцам АЭС, было твердо обозначено наше присутствие. Сложное и деликатное положение, из которого мы выворачивались с не меньшим искусством, чем в прошлом веке ЦК КПСС отбрыкивался от обвинений в поддержке «прогнившего антинародного шахского режима».

Прыгун

Дурная история творилась прямо на моих глазах. Поверьте, представить такого в середине 1970-х было просто нельзя. Ну если кто-то и мог остаться за границей, стать невозвращенцем, то какой-нибудь обиженный на жизнь и более удачливых коллег скрипач или балетный, ну, скульптор или писатель. В конце концов, настоящий носитель государственных тайн, которого соблазняли щедротами и сытой жизнью. Но не спортсмен же, не член сборной. Физкультурники считались нашим неприкосновенным всем. Им верили, не особо проверяли, и они отвечали за заботу и высокие спортивные стипендии абсолютной лояльностью. Старинный друг, знаменитый пловец Семен Белиц-Гейман рассказывал мне, что когда однажды его и еще пару спортсменов не посадили на московский рейс после какого-то чемпионата в Голландии — просто мест не хватило, — руководитель команды даже не заволновался. Посоветовал идти в «Аэрофлот», пробиваться на ближайший рейс. И мысли о том, что кто-то может остаться, не вернуться, не возникало.

Но случилось. На Олимпиаде 1976 года в Монреале семнадцатилетний прыгун в воду Сергей Немцанов первым в истории советского спорта попросил политического убежища. Прекрасный спортсмен, наивный, влюбленный и примерный внук сломал жизнь себе и десяткам близких.

Что было до и после? Свидетельствовать мне.

Канамекс вскружил голову

Да, такого турне в 1976-м, когда и в полуродную Болгарию выезжали только с разрешения партийных райкомов и горкомов, представить было невозможно. Сборной СССР по скромным в ту пору прыжкам в воду предстояло одним трехнедельным махом совершить путешествие по Канаде, Мексике и США. И повезло мне безумно, несказанно: команде требовался переводчик, хоть как-то знавший немыслимую прыжковую терминологию. Обратились ко мне.

Что же это были за чудесные времена! Я был влюблен в прыжки в воду. Представьте 1,7 секунды полета, за которые бесстрашный спортсмен совершает иногда три сальто и нежно, тонюсеньким гвоздиком, без брызг и всплесков входит в жесткую воду. И такое чувство свободы, парения в небе. Ясно, что прыгуны были смелы, рисковы и раскованны.

С ними я чувствовал себя легко. Мы были такие разные, а как понимали друг друга! Дружили, я был на несколько лет старше, они доверяли мне свои нехитрые тайны. Обращались за советами. А я восхищался их смелостью и открытостью.

Молодой тогда спортивный репортер, я колесил по стране вместе с прыгунами. Был на твердое «ты» со спортсменами, дружил с тренерами, которые даже избрали меня в президиум своей спортивной федерации. Чемпионы страны, Европы, а также мира Вова Алейник, Давидка Амбарцумян, Саша Косенков и многие-многие другие, заскакивая в Москву из своих Минска и Еревана, останавливались в моей скромной однокомнатной квартире. Спали на ковре на полу. Тем для разговоров всегда хватало. Не знаю, почему так получилось. Наверное, не хватало мне в той тягучей, размеренной жизни какого-то приключения, риска, драйва. Днем я болел на бортике бассейна за ровесников, сражавшихся за медали, а главное — за жизнь: тут немного не докрутишь, чуть расслабишься, не так войдешь в жесткую воду и — здравствуйте, товарищ Склифосовский. А по ночам мне снились прыжки. И вот награда нашла чудака-журналиста, оказавшегося еще и переводчиком.

Было это за пару месяцев до Олимпиады-76, и заведующий отделом спорта молодежной газеты Володя Снегирев благородно отпустил для грядущего ознакомления с местами олимпийских боев в канадские Монреаль и Этоубико, а также в мексиканское Акапулько и закрытый тогда для советских город Форт-Лодердейл, что в американском штате Флорида. Мы пересаживались с самолета на самолет. Познавали чужую жизнь и невиданные города. Успели посмотреть грандиозный хоккей — «Торонто мейпл ливз» против «Филадельфии флайерз»… Любовались профессиональными мексиканскими прыгунами-самоубийцами, бросавшимися в пенящийся океан с высоченных скал горы Кебрадо.

А в Штатах нам устроили совсем сладкую жизнь. Папаша одной из слабеньких американских прыгуний Кэрролл оказался мультимиллионером. И вся братия прыгунов и тренеров из пары десятков государств выходила пировать в океан на его огромной белоснежной яхте.

Склонная к полноте Кэрролл была очень приятной девчонкой. Тогда вся наша сборная получала щедрые карманные — доллара по два в день. И Кэрролл закупила для нас горы пластинок и передала их ребятам через Сережу Немцанова.

Вообще прыгуны в воду разных стран не только по-дружески общались между собой, но и были близки. Романы возникали на ходу и по обоюдному желанию. Наши парни пользовались огромным успехом.

Знает ли кто, помнит ли еще, что общаться с иностранцами было тогда запрещено. Пообедать, поужинать. В крайнем случае потанцевать. Но чтобы спать, вступать в отношения ближе дружеских… За это можно было и вылететь из сборной. Если заметят тренеры или руководитель делегации, которые могли и сообщить куда надо. Если подобное происходило, спортсмен рисковал сделаться невыездным. В переводе на русский в ЦК партии ему могли закрыть выезд за границу, что было относительно просто. А вот снова открыть дорогу на Запад было в силах лишь суровой партийной комиссии старых большевиков, не склонных ни к всепрощению, ни тем более к сентиментальности.

У меня создалось впечатление, что наши ребятишки были вхожи ко многим зарубежным прыгуньям. Хотя в соответствии с инструкцией ЦК КПСС, которую подписывали все, удостаивавшиеся выезда в далекие веси, от чужих красоток предписывалось держаться подальше.

Но тренеры в турне смотрели на любовные интриги спокойно. Дело молодое. Да и прыжки в воду, где каждый прыжок мог превратиться в последний, сближали. Это не футбол, не легкая атлетика, там спортсменов — тысячи, все в лучшем случае лишь здороваются. А тут маленькая семья, где все мало-мальски стоящие прыгуны знают или слышали о друг друге. И близкие отношения не возбранялись.

Но у Сергея Немцанова все складывалось не так зоологически просто. Кто такой Немцанов? Симпатичный, природой созданный для прыжков в воду бесшабашный паренек. Он был сиротой при живых родителях: отец — военный летчик, которого он и не видел, лишь присылал алименты из Венгрии. Мать куда-то пропала, а Серега воспитывался у бабушки. В детстве тринадцатилетний Немцан заставил старушку переехать из Фрунзе, где закрылась секция прыжков в воду, в Ташкент. Там за два с половиной года он совершил то, на что у других уходила пятилетка: ворвался в сборную. В свои 17 с половиной претендовал на участие в монреальской Олимпиаде и сражался в Канамексе за первые места.

В каждой стране примерный внук Серега покупал на свои скромные карманные сувениры для бабушки и для тренера. Эти две женщины были для него в жизни всем. Как потом выяснилось, хотя кто скажет точно, но и с молодой наставницей, нещадно его на тренировках гонявшей, Сергей был близок. Тоже явление в прыжках в воду нередкое. Я видел тренершу раз в жизни, когда ребята были на сборах в московском бассейне «Чайка». Ей было лет 35, и она показалась мне немножко беременной. Языки, особенно злые, несколько месяцев спустя утверждали: ребеночек — ну копия любимый воспитанник. Не знаю, не видел.

Но еще на первом этапе Канамекса — в Канаде, Серега по уши и прочие части тела влюбился в Кэрролл. Не думалось мне, что та отвечает взаимностью. Скорее просто забавлялась русской игрушкой. Накачанные немцановские мускулы, светлые кудри, да и определенная экзотика. К тому же Серега лихо взлетал на свою десятиметровую вышку и перед каждым прыжком орал «Ямайка, Ямайка», подражая популярному в СССР и совершенно неизвестному в США итальянскому и тоже, как и Немцанов, юному вундеркинду-певцу Робертино Лоретти. Это приводило в неописуемый восторг весь прыжковый караван.

На последние дней десять мы заехали в США. Сначала Техас — за ним американская Москва, где мы сделали пересадку на Форт-Лодердейл. Тут к нашей путешествующей ораве добавился еще один странник — невзрачный переводчик Джордж, необычно хорошо для американца говоривший по-русски. Президент Федерации прыжков в воду США, знаменитый архитектор Смит деликатно предупредил нас с главным тренером Гертом Буровым: этот человек из Государственного департамента. При нем лучше избегать любых откровений. Скажу честно, мне он и без предупреждений Смита сразу не понравился. Не люблю, когда о моей стране говорят плохо и с презрением, и Джорджа я решительно ставил на место.

Однако приставленный к нам человек из Госдепа был услужлив, полезен, и ребята-прыгуны его принимали. Особенно сошелся он с Серегой. Джордж — Немцанов — Кэрролл дружили вовсю. Сергей слушал Джорджа раскрыв рот. Корабли-яхты, прекрасная неделя на золотом песке Флориды, рассказы Джорджа о поголовном американском счастье. А тут еще и пухленькая богатенькая Кэрролл могла вскружить голову не только бедному почти сироте из Ташкента. Джордж пихал Немцанову сувениры, договаривался о встрече с ним на Олимпиаде в Монреале, а потом и на традиционном матче сборных СССР и США в Штатах.

Когда мы уже завершили состязания на последнем этапе в Форт-Лодердейле, прошли границу в Вашингтоне и ждали рейса на Москву, какой-то человек в штатском вдруг отыскал Немцанова: ему звонил Джордж. Я вызвался пройти с Сережей, еле понимавшим по-английски, обратно через границу. Меня стращали: ведь вам снова придется выстаивать очередь, да и формально вы США покинули. Но я настоял. Настораживало меня все это. Джордж особенно.

Маленькая служебная комнатка, куда сразу пустили Немцанова и очень неохотно меня — переводчика. Двое в штатском, один внешний вид которых подсказывал, что эта парочка — совсем не служащие аэропорта. И Серега, приговаривающий в трубку: «Я вернусь, Джордж, я обязательно вернусь…» Может, Джордж уговаривал его остаться в Штатах уже тогда, в мае 1976-го?

«Я выбрал свободу…»

Но он попросил убежища в самый разгар Олимпийских игр в Монреале. Вообще-то сделать это запросто мог любой и каждый. Прямо перед Олимпийской деревней шастали люди, совавшие спортсменам из государств типа нашего бумажки с телефонами иммиграционной службы. Предлагали остаться. Даже выдумали лозунг, который каждый день выкрикивали около Олимпийской деревни: «Defect! Join us!» («Убегайте! Присоединяйтесь к нам!»). Листовки, в том числе и на русском, с таким предложением неведомым образом валялись на каждом этаже дома, где только могли появиться наши олимпийцы. Вообще та монреальская Олимпиада запомнилась мне гнусной и грязноватой.

Делали канадцы то, что категорически запрещается. Противоречит всем нормам и Олимпийской хартии. Ни на одной из последующих двенадцати Игр, где я побывал, ничего и близко похожего не было. Но в Канаде устроили шабаш.

А Немцанов перегорел. Пик формы остался там, на турне по Канамексу. Я не вылезал из олимпийского бассейна, поддерживал Сергея, успокаивал. Пару раз видел где-то неподалеку от Немцана силуэт Кэрролл, не попавшей в сборную США, но почему-то с олимпийской аккредитацией. Она тоже Немцанова воодушевляла. Но выше занятого девятого места на 10-метровой вышке он никак не тянул. Это теперь попадание в число финалистов и даже в десятку расценивается как полуспех. В 1976 году было полным провалом.

Для полной картины замечу, что в чемпионы Сергею было еще рановато. Не окрепли нервы, не столь твердо освоил он сложную программу, да и судьи в видах спорта субъективных, типа фигурного катания или прыжков в воду, новичков обычно попридерживают. Всегда мешала Немцанову и завышенная самооценка. Короче, после провала впал он в полный ступор. Еле говорил.

Кэрролл твердила Сергею, что его засудили. А через несколько дней на собрании сборной СССР Немцанова из-за ухудшения спортивных показателей решили не брать в Штаты на соревнования с командой США и отправить домой. Он лез на стену: а Кэрролл, а обещания встретиться с дружищей Джорджем…

Если коротко: Сергей исчез из Олимпийской деревни, а вскоре загремело (вот уж на весь мир) сообщение о семнадцатилетнем советском спортсмене, выбравшем прямо в разгар Олимпиады свободу и попросившем политическое убежище.

Как было по правде

Я верю в совпадения. В середине 1990-х случайно попал в Москве на банкете по случаю завершения традиционного турнира «Весенние ласточки» за стол с канадцем и моим старинным другом, тренером прыгунов Анатолием Ларюшкиным. За тот немцановский подвиг Толю сделали невыездным на долгие годы, объявили выговор по партийной линии и до 1984 года не прощали, клеймили на всех высоких собраниях. Надо же было кому-то отвечать.

И вдруг я узнал канадца. Да это же тот самый, что был рядом с нашим Немцановым, когда все и случилось. Только фамилия почему-то другая.

— Да, другая, я взял эту в честь тестя, известного американского астронавта, — вздохнул тот, вдруг честно ответив на мой прямой вопрос.

И почему-то, может, выпил в честь окончания турнира или захотелось повиниться, было как раз Прощеное воскресенье, начал рассказывать.

После собрания сборной СССР по прыжкам в воду о Немцанове и организационных выводах как-то и почему-то узнали даже знакомые по турне канадцы. Они тотчас пригласили Сережу в кино. Немного выпили. Поход затянулся на пять часов. И тут он услышал, что уже попросил убежища в Канаде. Его отвезли на виллу. Незнакомые люди убеждали, что назад возврата нет. Предлагали сначала 20 тысяч долларов, потом 40 тысяч — деньги по тогдашним меркам неимоверные, а уж для Сергея и вовсе сказочные.

Откуда ни возьмись появился Джордж. Быстренько приехала Кэрролл. И все убеждали, просили, а неизвестные взрослые люди резко настаивали, говоря, что обратной дороги нет. Прямо детектив, но в духе тех времен. Ну надо же было нашим умникам затеять собрание в самый пик той нахлынувшей на Сережу боли. Он и так был на краю, на диком взводе. А тут для тех, кто хотел скандала, создали такой благоприятный момент, о котором работавшая с Немцановым чужая спецслужба и не мечтала. Он остался.

— Так вы замышляли это еще тогда, до Олимпиады? — допытывался я. — Кэрролл его действительно любила?

Прыгун с фамилией астронавта задумался:

— И да, и нет. Может, ему было действительно лучше остаться? Кэрролл? Но и сейчас мало в Штатах людей настолько богатых. Возможно, ей льстило внимание. Немцанов был отличным прыгуном и хорошим влюбчивым парнем.

Бабушка и спецслужбы

Тут в дело вступили и наши спецслужбы. Началась борьба за Немцанова. В Монреаль приехали большие чины из Москвы. Как наши просчитались с собранием, так канадцы с американцами явно подзабыли о возрасте юного невозвращенца: политическое убежище предоставляли с 18 лет, а было их объекту лишь 17 с половиной. По местным законам никак нельзя.

Московские люди выложили это как главный козырь. Добились встречи с Немцановым. Его привезли то ли пьяного, то ли наркотиками одурманенного, с безумными глазами, только и повторявшего: «Я выбрал свободу, я выбрал свободу».

Та сторона решила тянуть время до немцановского совершеннолетия. А наша вспомнила о бабушке из Ташкента. Вскоре добились новой встречи, на которой преподнесли Сереге подарок: магнитофонную запись с мольбами старушки не бросать ее одну, не рыть ей могилу, скорее возвращаться.

Потом Сережа рассказывал мне, что любовь к бабушке пересилила чувство к Кэрролл. Он «вернулся из-за бабки». Так ли? Не знаю. У меня мнение иное. Немцан понял: никому он в Штатах не нужен. Выжали, как здорово умели, все, что только могли. А дальше?

Канадец, сидевший с нами за столом, попросил прощения у Ларюшкина. Тот простил. А как не простить как раз в Прощеное воскресенье.

Обратно в Штаты

А вот в 1976 году Ларюшкина не простили. Невиданного сыном немцановского отца откомандировали из Венгрии в 24 часа. С десяток человек были наказаны партийными выговорами, понижениями в должностях. Их имена склоняли на собраниях.

А Сергей вновь взялся за прыжки. Но не шло, никак не шло. Он не раз жаловался мне, что засуживают. Однако не в том было дело. Пропал кураж, исчезла легкость. Он женился и развелся. Начал пить, иногда скандалы доводили до милиции.

Мне было жаль Сергея. Но чем помочь? На каждом соревновании встречались, обсуждали планы, Нет, они никогда не сбывались. Судьба была сломана, как был сломлен он сам. По крайней мере на спорте можно было ставить точку.

Шли годы, очень рано умер Давид Амбарцумян, тренировал сборную Австрии Владимир Алейник. Женился на американке и живет себе в американской Атланте Саша Косенков.

И там же теперь и Сережа Немцанов. Уход из прыжков стал благом. Слишком многое в них напоминало о таком возможном, близком, но не сбывшемся. Он стал чинить те машины, на которых в 1976 году возила его Кэрролл. Мастерская по ремонту «мерседесов» в Ташкенте не процветала, но давала кусок хлеба с маслом. А когда сын Денис отправился на учебу в Штаты, то вскоре за ним туда перебрался и Сергей со второй женой. Там, в Атланте, он тоже чинит любимые «мерсы». А к нашим прыгунам и тренерам подходит на соревнованиях немолодая хорошо одетая женщина и вежливо представляется: «Я — Кэрролл, та самая Кэрролл».

Приказ: спасти Шпаро

Хороший журналист должен быть и немного авантюристом. Отсутствие адреналина сушит не только мозги, но и материалы, привыкание к обыденной преснятине загоняет репортера в скучнейшие казенные рамки.

Путешественник Дима Шпаро, почти двадцать лет железной рукой правивший полярной экспедицией «Комсомольской правды», все это время не давал скучать ни журналистам, ни, что главное, читателям. Отправляясь на север под высоким покровительством большой молодежной газеты, он попадал в полыньи, отпугивал белых медведей, боролся с разломами льдин. А также с бюрократами, которые ставили на пути преграды, посерьезнее ледовых торосов. Однако Шпаро с командой непостижимым образом вырывался из их цепких лап, покоряя все, что хотел покорить. Дима — один из редких везунчиков, которым удавалось в жизни всё и вся.

Дмитрий Игоревич — ясно, герой. Он был, чистая правда, чрезвычайно уперт на своем и жестковат. Без этих его качеств никаких экспедиций и в помине не было бы.

Но одна его особенность меня раздражала. Полярная эпопея еще не заканчивалась, впереди оставались километры труднейшего пути, а радисты перегоняли со льдины Димины приказы или наставления, кого и к какой награде представить. Не вязалась эта прагматичность с героическими делами Шпаро и его ребят. Но он был настоящим лидером, вожаком, в которого верили и за которым шли беспрекословно.

При тогдашней всеобщей строгости доцента Института стали и сплавов Д. И. Шпаро беспрепятственно отпускали с работы на целые месяцы и недели. А он ухитрялся тем не менее принимать экзамены и зачеты у студентов и даже прослыл строгим преподавателем.

Но все это лирика. Бесполезная риторика. Потому что Дмитрий Игоревич Шпаро вершил великие дела. Открывал для народа наш Север. Помогал воспитывать молодежь в духе истинного патриотизма. А главное, на практике доказывал: советским все по силам. И если уж ступала на бескрайние северные просторы нога нашего первопроходца, значит, это уже не бесхозные ничейные глыбы льда, а родное — обхоженное и объезженное.

Как он не утонул? Не пропал? Не замерз? Не попал в лапы голодного белого медведя? Ответ мне известен. Есть люди, твердость которых в достижении поставленных запредельных целей столь велика, что ничто и никто их никогда не остановит. И потом — над ними нимб. Ласковый Боженька им ворожит, оберегает, порой спасает. Это точно. Возражений не принимается.

Я гордился знакомством с героем и его парнями. В 1979 году экспедиция «Комсомольской правды» во главе со Шпаро первой в мире на лыжах достигла Северного полюса. И если попадались во дворе мальчишки, игравшие «в Шпаро», переполняло меня чувство радости. Ведь я тоже вписал коротенькую безымянную, пусть никем и не замеченную, но свою личную строчку в эту легенду. Не только Дмитрий Игоревич, но и мы, его команда, не зря гробили силы, время и нервы на все эти бесконечные ледовые побоища.

Бывали годы, когда я ждал новых авантюр Дмитрия со счастливым предвкушением. Он привносил в наше расписанное по всем советским законам и правилам существование новое, неведомое. Непонятное, неизведанное заряжало адреналином, которого так не хватало, так требовалось. Без Димы было бы скучно. Но что-что, а уж скучать с заряженным бешеной энергией обрусевшим потомком французов никому не приходилось.

Дмитрий Шпаро для меня был и остается фигурой героической. Пусть и неоднозначной. А был бы однозначным, никогда не покорить ему Северного полюса.

Противоречиво? А что делать. Жизнь полна противоречий.

И на Шпаро бывает проруха

Но в 1986-м фарт, казалось, закончился. Дима с друзьями прошли в первый и единственный раз полярной ночью от станции «Северный полюс-26» до станции «СП-27». И вдруг проруха — лед на станции раскололся. Снимать героических ребят на обычных самолетах было невозможно: слишком коротка дорожка для посадки и взлета.

На помощь пришли летчики из Киева. Самолет Ан-74, предназначенный для перевозки пассажиров и грузов, только проходил заводские испытания. Среди них и такие, как возможность длительного полета, взлета и посадки с одним двигателем. Военным надо было понимать, как поведет себя машина в случае непредвиденной, экстремальной ситуации.

Многие полагают, будто успех любой экспедиции, особенно полярной, зависит только от ее непосредственных участников. Сидя на уютном и обжитом 6-м этаже «Комсомолки», даже я, далекий от путешественников-первопроходцев, понял, что это совсем не так. Восхищаюсь ребятами, бившимися с холодом, полыньями и прочим. Однако окончательная победа зависела не только от них. В Москве во время всех этих северных походов трудился целый штаб. И кто бы формально его ни возглавлял, неустающим мотором был Владимир Снегирев. Снегиревскому умению преодолевать преграды, иногда идя для этого на рожон, невольно учились и такие московские мальчуганы, как я. Думаю, если и достигал в жизни каких-то высот, то благодаря закалке, полученной в «Комсомолке» как раз во время этих северных переходов.

Шпаро, когда у его экспедиции что-то не ладилось во льдах, обращался, вернее, требовал помощи у оставшихся в Москве. Надо было все это улаживать, доставать, доставлять. Ситуация осложнялась тем, что экспедиция ходила в свои походы хоть и по сугубо северной, но все равно пограничной территории. Значит, тут было не обойтись и без связи с Комитетом государственной безопасности, которому подчинялись пограничники. И думаю, даже Дмитрий с соратниками не ушел бы слишком далеко, если бы у «КП» не наладились отношения с начальником пограничных войск КГБ СССР генералом армии Вадимом Александровичем Матросовым. Он давал разрешения, помогал, а иногда и защищал от мечтавших покончить с экспедицией «КП» — понятно, не физически, а запретным росчерком пера.

Но все это затмевалось настоящим Диминым героизмом. Не понять мне, избалованному неженке, как руководитель серьезнейшей экспедиции, ведущий за собою преданных ему до кончиков обмороженных пальцев ребят, мог подавлять хронические боли в спине, так его мучившие. И не дано постичь, каким все-таки образом за все годы экспедиций никто не погиб, не получил серьезного увечья. Ампутация пальцев и обморожения были не фатальной неизбежностью, а редкостью.

А еще у него была классная команда. Какие хорошие, светлые и чистые ребята! С некоторыми из экспедиции, например с базовым радистом Сашей Тенякшевым, до сих пор дружу. Кое-кто из ребят недолюбливал Диму, зато все равно верил в него, будто в святого. Он им не был. Но порой виделся мне сверхчеловеком, которому все под силу. И везение ему было дано потрясающее. Там, где другие утопили бы всю экспедицию в полынье, Дима Шпаро в буквальном и переносном смысле слова вытаскивал ее, насквозь промокшую, из ледяной воды, чудом отогревал и быстро — да, именно быстро! — вел дальше.

А меня на Север Дима не звал. Я обижался, не подавая виду, а набиваться не хотел. Отец учил меня: «Никогда не проси. А дают — бери». И вот, к великой моей радости, отправили на далекий Черский, откуда мы постоянно связывались и с сидевшей на льдине экспедицией, и с Москвой.

Из всего увиденного на Черском запомнились больше всего стаи пушистых бездомных и почему-то неагрессивных собак, а также представители местных этнических групп. В пору полусухого закона они, люди, а не лайки, яростно атаковали местный магазин, наскребая на пару лосьонов. Прямо на ступеньках втягивали адский напиток и, пройдя несколько шагов, валились в снег. Удивительно, но никогда и в мороз не замерзали, отлеживались, поднимались и брели по домам.

Как-то мы с Тенякшевым должны были почему-то, уже не помню почему, ночевать на аэродроме. То ли ждали какого-то прилета — отлета с оборудованием для экспедиции, то ли еще что. Но было, и точно. Холод, ветер, а меня, уставшего, сморило. Присел на сбитый деревянный помост, покрытый листом фанеры, вроде уснул. И так сладко и тепло спалось, прямо как в Ново-Дарьине на натопленной нашей даче. Проснулся с ощущением тепла во всем теле. Открыл глаза: еще бы. Спал в обнимку с лайкой. Покойная тетя, браня за чистоплюйство и врожденную брезгливость, дразнила меня маленьким лордом Фаунтлероем. Существовал в свое время такой изнеженный литературный персонаж американской писательницы Ходжесс Барнетт. Увидела бы тетя племянничка-чистоплюя, валяющегося с собаками в каком-то аэропорту.

Я гордо передвигался по Черскому в теплой форме полярной экспедиции, да еще в унтах знаменитого главного штурмана полярной авиации Валентина Ивановича Аккуратова. Однажды в аэродромной столовой строгий и по виду бывалый летчик вдруг подозрительно спросил: «Откуда у тебя такие унтяшки?» Видно, бывалый сразу почуял неумеху-новичка, почему-то щеголявшего в не по рангу шикарных для этих мест унтах. Я объяснил, что знаком с бывшим главным штурманом полярной авиации Валентином Ивановичем Аккуратовым по Москве, он мне эти унты и одолжил. Честно признался, что в здешних широтах впервые. И ко мне прониклись незаслуженным уважением. Показывали чуть не пальцем, мол, знает самого Аккуратова.

Всё понимаю. Случайно заброшенный на Север, я открывал для себя новые горизонты. Для других обжитые, не вызывающие удивления привычной обыденностью. Но для меня они были суровой новизной. Нет, ничего героического, но исчез мальчик с улицы Горького, знавший десятки народных артистов и олимпийских чемпионов. Началась еще одна глава жизни. Она не стала ни какой-то решающей, ни поворотной. Просто расширила представления, дала понять, как люди живут. И буквально заставила уважать северян — не слишком счастливых, многих радостей лишенных. После тех северных полетов, кажется, исчезло во мне дурацким происхождением вбитая привычка делить людей на «мы» и «они». Может, и поздновато открыл, как тяжело приходится многим на этой промозглой земле. Но лучше позже…

На волоске

Наш Ан-74 скоро должен был полететь на льдину «за Шпаро». Мы, то есть первый пилот Сергей Горбик и второй пилот Володя Лысенко, как и руководитель полетов Игорь Диомидович Бабенко, должны были сделать непростое общее дело — снять экспедицию Шпаро с расколотой СП. Некоторые умники нас стращали, предрекали неудачу. Владимир Снегирев, и наладивший все эти отношения с киевлянами, вынужден был уехать по неотложным делам в Москву. И старшим от «КП», ведь экспедиция была от газеты, остался я. Должен был лететь на льдину. И боялся не полета. К нему был готов. Опасался окриков, грубости, споров с экипажем: «Нельзя, не положено, не суйтесь, куда не надо…»

Ничего похожего. Нежданно попал в дружную семью, где меня, невежественного в летных делах незнакомца, приняли как своего.

Экипаж был полон твердой уверенности: долетим, снимем, доставим. Бабенко доказал местным властям, что имеет все разрешения на принятие любых решений и что остановить нас нельзя. Я уговорил его взять меня на борт.

— Чтобы не нарушать инструкций, запишем вас радистом, — пошутил Игорь Диомидович.

Вообще он любил похохмить, и гуманитарию, далекому от авиации, было сложно разобраться, где и на чем заканчиваются его шуточки. Я-то действительно подумал, что попал в радисты.

Надо было приземлиться на расколотой льдине. Все шло хорошо, я даже слышал, нацепив наушники, ведь все-таки «радист», переговоры, которые вели наши летчики. Летели уже несколько часов. Было спокойно, над и под нами сплошная белизна. Она убаюкивала. Глазу не за что уцепиться.

И вдруг понял: что-то не так. Уже давно должны были бы сесть на СП. Спокойным голосом Бабенко осведомился о моем самочувствии и предложил подползти к окошку. «Видите эту темную струйку? Так вот, это выливается, обратите внимание, выливается, а не хлещет, горючее из одного нашего мотора. Мы его не используем. Поэтому так медленно. До СП не полетим, приняли решение возвращаться на Черский. Топлива должно хватить». Бабенко был само спокойствие, и я сразу проникся уверенностью, что долетим.

— Вы же у нас радист? — осведомился Игорь Диомидович. — Тогда слушайте, — и протянул мне наушники.

«Летите на остров Жохова. Больше нигде вам не приземлиться. До Черского не дотянуть. Что, если откажет второй мотор?» — надрывались внизу с базы Жохова. Но Бабенко ровным голосом, будто на кабинетном совещании, сказал, что отвечает за этот полет именно он и решение принято.

Короче, мы приземлились в Черском благополучно. Только продолжался полет страшно долго. На аэродроме, это я увидел из иллюминатора, дежурили две машины — красная пожарная и санитарная с крестом. Она и подкатила к нам первой. Медики требовали «отдать штатского», то бишь меня. Вдруг что не так. Однако Бабенко и здесь проявил твердость, заявив, что у них «с радистом все в порядке». Наверное, ему самому понравилась шутка о журналисте, впервые увидевшем бортовую рацию.

Как только легкая суета улеглась и «скорая» отъехала восвояси, механик быстро вскарабкался по лестнице к залитому горючкой фюзеляжу. Через секунду раздалось его недовольное, но без единого матерного слова: «Ну какая же ерунда, но это же просто удивительно». И впрямь: тоненький, непонятно откуда взявшийся волосок попал в головку колпачка, установленного на моторе. На диком холоде волосок впился в колпачок, тот не выдержал, треснул. Колпачок тотчас заменили. Из-за этого проклятого волоска на волоске оказались и все мы.

Может, желая похвалить или приободрить меня, Игорь Бабенко под шумок сообщил, что мы установили рекорд мира по дальности полета на одном моторе. И я, представьте, поверил. Вот и стал я невзначай мировым рекордсменом. Но все это оказалось той же байкой, что и с радистом. Не в том суть.

На следующий день услышал от одного из членов экипажа, что я — «не фартовый». Бабенко деликатно предложил мне на СП не лететь. Но я настоял. На льдине мои друзья по экспедиции с командиром Дмитрием Шпаро. Представителю «Комсомолки» на «СП-27» надо быть там обязательно. И, недовольно похмыкав, меня взяли.

Летчики непостижимо легко приземлились на расколотой льдине. До полыньи оставалось еще далеко. Сергей Горбик пару раз выстрелил в небо из пистолета в знак победы. Мы обнялись с нашими парнями, а ребята в жутчайший мороз загружали самолет добром своей экспедиции. Шпаро и тут проявил себя настоящим Шпаро: не хотел оставлять ничего — все в ту пору было в дефиците. И мы нагрузились экспедиционным скарбом. Потому и тащились до Черского долго-долго.

Награда нашла не героя…

Несколько месяцев спустя неожиданно разыскали из Министерства связи. Торжественно наградили чем-то вроде почетного значка радиста. Какой, к черту, радист! Конечно, рядовой не в свои дела нос сующий пассажир-журналист, дважды взятый на борт под личную ответственность Бабенко.

Я был искренне благодарен Дмитрию Шпаро. Все-таки вспомнил, пробил награду. Пустячок, но какой трогательный. К счастью или сожалению, я ошибался. Знак «Почетный радист» торжественно вручили только благодаря настоящему базовому радисту экспедиции «КП» Саше Тенякшеву. Было у него потрясающее умение налаживать со всеми хорошие отношения, в том числе и с ой как далеким от меня Министерством связи. Вот и наградили.

Недавно попытался разыскать знак и удостоверение в бесконечно глубинном своем архиве. Нашел кучу всего, о чем и сам не знал или успел позабыть. Но «Почетный радист» от меня навсегда спрятался. И в этом — свой знак: ничем я «Почетного» не заслужил, ушел он от меня тихо-тихо, как и пришел.

В Минсвязи предупредили, что это отличие поможет в будущем при оформлении персональной республиканской, не всесоюзной, пенсии. Хоть и приятно, но смешно. Будущая пенсия виделась уж очень далекой.

Знак не помог — не потребовался, ибо вскоре распалось все, даже Советский Союз. Зато осталось чувство благодарности к летчикам, память о том самом полете.

Только дрейфить никогда не надо. Это «не надо дрейфить» потом очень пригодилось. Через несколько месяцев ждал страну катастрофический Чернобыль, куда в первые дни после аварии занесло и меня.

…И настоящих героев

Чувствовал я себя в долгу перед полярной экспедицией «Комсомольской правды». А долги необходимо отдавать. В Париже, где я работал собственным корреспондентом газеты, познакомился с чудесным журналистом, спортивным организатором Янушем Певцевичем. Жил этот поляк постоянно во французской столице, занимаясь среди прочих дел и движением Фейр-плей — честной игры. Собирал от имени Международного комитета Фейр-плей представления на почетные трофеи и дипломы, раз в год торжественно вручавшиеся в помещении ЮНЕСКО представителям разных стран за проявленное спортивное благородство.

В СССР развернулась перестройка, страна наша вдруг начала пользоваться популярностью и даже любовью (недолгой) у тех, кто раньше не был склонен замечать проявлений благородства у ее граждан. И я воспользовался моментом. Как раз в 1988-м все та же экспедиция «Комсомолки» вместе с канадцами совершила героический переход в северных льдах. Канадцы и наши выручали друг друга, проявляя чудеса мужества и храбрости. Первопроходцы двух не совсем и дружественных государств нога об ногу стартовали в СССР, дошли до Северного полюса и финишировали в Канаде. Так победно завершилась совместная операция «Полярный мост».

Сначала мы с Певцевичем хотели представить к Трофею Фейр-плей только нашу экспедицию. 20 лет во льдах — это уже не шутка. Но мудрый Януш рассудил иначе. Вряд ли главный трофей отдадут одним русским. А вот если вместе с канадцами, то наверняка.

И генеральный секретарь Международного комитета Фейр-плей не ошибся. Вскоре в Париж прибыли наши во главе с Дмитрием Шпаро и канадцы под предводительством их лысого вожака Ричарда Вебера. Награждение прошло триумфально. И Дима был всем доволен.

Что ж, долг платежом красен.

Я и сейчас изредка и издали вижу Дмитрия Игоревича Шпаро. Он возглавил клуб «Приключение». С присущим ему умением организует путешествия по свету с упором, понятно, на север. Рядом с ним — сын Матвей. Немного завидую старому знакомому. Как здорово, когда сын продолжает хорошее дело, начатое отцом.

Раннее прощание

В то время я работал далеко от дома. Но у плохих вестей длинные ноги. Узнал, что один за другим разбились оба пилота. И Сергей Горбик, и Владимир Лысенко. Летали в разных экипажах, но конец у двух ребят одинаков. Горбик испытывал Ан-124, Лысенко — Ан-70. Испытательные полеты в экстремальных условиях смертельно опасны, что бы там ни говорили и как бы ни объясняли, будто все под контролем.

А Игорь Диомидович Бабенко раньше даже позванивал из Лондона, куда занесла его судьба. Прислал английскую книгу, которую в Москве не купить, я отправил ему свою. А на Север я больше как-то не летаю.

P. S.

Есть такое понятие — журналистская этика. Она еще более хрупка, чем мейсенский фарфор. Порой ты на грани. Можешь выдать газетную сенсацию, но повредишь главному герою. Пропустишь, замнешь — и сразу получишь упрек от уважаемых коллег: «Да ты что? Ведь все бы прочитали». И это — правда.

Еще в Черском Игорь Бабенко тихо спросил:

— Николай Михайлович, хотите, чтобы меня исключили из партии?

Я не хотел.

— А чтобы выгнали с работы?

Но как можно.

И Бабенко признался, что если бы кто-то из начальства узнал о самовольных полетах гражданских лиц на борту во время испытаний, не строгач, а «партбилет на стол» был бы ему обеспечен. Донеси какой-то стукач о произошедшем как раз в те часы отказе двигателя, мог бы лишиться и должности. Тут было уже не до шуток.

Даже не давал честного слова. Прилетев вместе с бесконечными посадками и пересадками на каком-то грузовом самолете в Москву, явился в родную редакцию. Написал статью. Обо всем, кроме досадных непредвиденных ситуаций.

Но журналистская среда такова, что здесь все становится известно. Весть о полете с отказавшим двигателем вскоре, не знаю, какими стежками-дорожками, добралась до нашего шестого комсомольско-правдинского этажа. И однажды, глотая суп в столовой для редакционной коллегии, я поперхнулся. Известная дама-журналист выдала речь о непрофессионализме. Главное действующее лицо — я. Как можно было обделить читателя и редакцию такими подробностями: «Представляю, что бы написали об этом Г. или Б. А вы…» В те годы был я не очень и выдержанный. Мог и ответить. За что получил бы по полной. Непонятно как сдержался. Суп остался недоеденным. Потому что этика — она у каждого своя.

Правду о полете на станцию «Северный полюс-27» я написал через четверть века. Нельзя подводить летчиков газетным эксклюзивом. Да и не только летчиков.

Шрам на сердце

О катастрофе в Чернобыле долго молчали. Затем начали врать. Потом писали как о мелком эпизоде, бестолково надеясь, что все как-то само собой рассосется.

И сейчас, десятилетия спустя, вспоминать о Чернобыле мне, ликвидатору трагедии первой майской 1986 года очереди, очень больно. Накатывает тоска. Хоть с балкона, хоть в петлю. Но надо жить, ибо если Бог уберег тогда, в начале мая 1986-го, даровал десятилетия полнокровного существования, значит, подал знак: дано тебе, терпи и сражайся! Не забывай, свидетелем и участником чего пришлось стать.

…И вся трагедия — вот она, как на ладони. У всех ликвидаторов, с кем общаюсь, первое воспоминание о заезде в зону, о брошенных домах Припяти, о страх наводящих стрелках дозиметров.

А у меня в глазах сразу несгибаемый Александр Николаевич Яковлев — тогдашний всесильный секретарь ЦК КПСС, идеолог перестройки, борец за справедливость, милостиво решивший запустить нас, восьмерых действительно неплохих, без лишней скромности, журналистов в 30-километровую закрытую зону.

Рядом с партийным гением всегда возникает невзрачный и безымянный французский врач, к которому я, собственный корреспондент «Комсомолки» в Париже, обратился в декабре 1987-го по пустяковому вроде поводу. Вечерами ну никак не мог водить здоровенный редакционный «Пежо»: стоило посветить кому-то фарами или просто смениться цветам светофора, как из глаз извергались потоки непонятно откуда взявшихся слез.

На второй минуте рутинного осмотра явно заинтересовавшийся мною парижский потомок Гиппократа настороженно спросил, где и когда мне приходилось участвовать в ядерных испытаниях. Я, как и каждый нормальный советский человек, ждавший подвоха, а то и провокации от иностранца, растерялся: «Да никогда!» Врач не поверил. «Но у вас сожжена вся сетчатка, ну-ка, позвольте ваш нос, — с сочувствием вздохнул он. — Конечно, и здесь нет никакой защиты». И я рассказал ему о Чернобыле. «Вот видите, — ничуть не удивился доктор. — А говорите, никогда не участвовали в ядерных испытаниях. Такое не лечится. Забудьте о вечерних поездках за рулем. Если только пассажиром. И загорать вам нельзя, вы же на всю жизнь назагорались», — невесело утешил эскулап напоследок.

И снова возник Александр Николаевич Яковлев. Да, в годы его царствования в ЦК КПСС почта работала отлично. Потому что именно утром 2 мая 1986-го в мою дачную халупу добрался чертыхающийся, оторванный от стола с селедкой почтальон с телеграммой. В ней коротко и ясно: «Быть в 5-м подъезде на встрече». Не слишком понятно? Забыли за промахнувшие годы о железной партийной дисциплине? Расслабились? Тогда напомню, что смысл дурацких слов расшифровывался элементарно: вызывают в Центральный комитет к кому-то очень важному, может, даже к завсектором идеологического, наиболее серьезного отдела.

Первомай, ликование, толпы людей, бурно приветствующих перестройку, Мишу Горбачева и слыхом не слыхавшие о какой-то там мелкой аварии в не ведомом никому Чернобыле. Я бежал, торопился, ждал электричку и все равно опоздал на 20 минут. На входе мне объяснили: вас ждет товарищ Яковлев.

В приемной меня в своей обычной хамской манере постращал всем газетчикам известный и всеми ими нелюбимый заместитель начальника идеологического отдела тов. Севрук. Для меня — олицетворение всего закоснелого, отжившего, затянувшего партию в трясину и заведшего страну в тупик. Даже ни разу не виданная жена идеолога запомнилась мне не принятым в журналистской среде доносительством. Я вел номера «Комсомолки», и когда ночью в уже готовую газету приходили абсолютно пустые, ну никому не нужные сообщения из Политбюро ЦК КПСС типа встреч какого-нибудь секретаря с однопартийцами с Сейшельских островов, мы обычно звонили выпускающему редактору ТАСС и мирно договаривались: публиковать не будем. Пару раз я натыкался на даму — главного выпускающего Севрук. А вскоре меня вызвал к себе наш главный редактор Геннадий Николаевич Селезнев. Ему звонил уже сам Севрук, искренне — или не очень, удивляясь, как это дежурный редактор «Комсомолки» постоянно игнорирует важнейшие партийные документы. Селезнев, как это умел только он, обещал наказать и провести беседу. Которая свелась к короткому: «Не надо, Николай, с этими связываться». И я все понял.

Понимал ли Севрук, что, в конце концов, шла перестройка, дули уже иные ветры и на дворе не 1936-й, а 1986 год? Не уверен. В огромной приемной устроил мне громкий разнос: опоздать к секретарю ЦК Яковлеву! Явиться небритым и в джинсах! Не предъявить партийного билета (не на дачу же его таскать) суровому караульному!

И несмотря на все эти жуткие грехи, был я в виде исключения допущен пред очи творца перемен. Уже одно это подсказывало, что случилось нечто чрезвычайное. Александр Николаевич между тем говорил о временном переселении из зоны, тактично названной закрытой 30-километровой Чернобыльской. Рядом со мной, сравнительно молодым редактором отдела военно-патриотического воспитания, спорта и информации «КП», сидели зубры советской журналистики. И лишь единственный из нас, правдинец Владимир Степанович Губарев, казавшийся в ту пору старейшиной, понимал, что в Чернобыле произошла катастрофа вселенского масштаба.

Яковлев, отдам ему должное, рассказывал о случившемся спокойно. До этого о Чернобыле говорить вообще запрещалось. Не то что отправляться туда в командировку, даже упоминать в газете о Чернобыльской АЭС было никак нельзя. Так, несколько путаных и туманных строк светлой нонпарелью о каких-то неполадках. Подумаешь, мелкое и недостойное внимания читателей происшествие. А тут выяснилось, что нас посылают в Киев, и не просто в мой любимый город, куда часто мотался брать интервью у футбольного тренера Валерия Васильевича Лобановского, а оформляют допуск в зону. Для этого потребовались не только добрая воля секретаря ЦК КПСС Яковлева, но и решение Политбюро ЦК, которое нам торжественно зачитали со всеми нашими фамилиями.

Александр Николаевич излучал доброту. И лишь раз засверкали гневом глаза, вздыбились мохнатые брови, налился исконной крестьянской силой глуховатый голос. Это когда после яковлевского благосклонного и небывало в ту пору демократичного «Ну, ваши вопросы» — я, наивный и весь из себя советский-пресоветский, спросил: «Александр Николаевич, а что в Чернобыле самое страшное?» И он, наверняка в отличие от нас, несмышленышей, все знавший, пошел резать «правду-матку». Конечно, проклятые мародеры, выносящие из временно оставленных в Припяти домов блюдца, ложки, а иногда, о ужас, и стулья с холодильниками. Чем же хлебать борщ, когда через недельку-другую вернутся из короткой эвакуации хозяева? Бичевал мародеров секретарь ЦК толково, с присущим ему красноречием.

Зато с радостью поведал нам о солдатах-героях: молодцы, ничего не боятся, помогают совхозу-колхозу, затеявшему какие-то полевые работы прямо на границе 30-километровой зоны. «Еще и в футбол играют», — закончил он с бьющей через край гордостью за солдатиков. И мне, члену редколлегии крупнейшей тогда в мире по тиражу газеты, было ослепительно ясно, о чем будет мой первый репортаж. Понятное дело, о гадах-мародерах и молодцах-колхозниках.

Секретарь ЦК по-отечески позаботился и о нас, журналистах. Пообещал, что в спецкассе на Киевском вокзале выделят нам билеты в вожделенные спальные вагоны из брони ЦК. Забавно, что и это невинное обещание тоже оказалось ложью. На вокзале — никакой брони, а толстая кассирша лишь покрутила пальцем у виска: «На Киев? СВ? Навалом. Все нормальные сдают, куда вас-то несет?» Странно вела себя и правительственная делегация из Венгрии, отправлявшаяся в свой Будапешт в том же вагоне. Еще на подъезде к Киеву осторожные венгры почему-то задраили все окна и замотали головы полотенцами. Чудаки — что с них возьмешь. Они виделись паникерами, наслушавшимися всяких гадких радиоголосов.

А ведь шли шестые сутки трагедии. Стыдно, что мы ничего не понимали? Или гадко за тех, кто так здорово все нам, а заодно и почти трехсотмиллионному народу объяснил?

Светлый же Киев встретил непривычной туманной дымкой, странной не весенней темнотой. Над городом висела чернота. А гостиница украинского ЦК, за право поселиться в которой шли всегда настоящие бои, даже Лобановским не всегда выигрывавшиеся, зияла пустотой. Нас, восьмерых странных постояльцев, расселили с почетом по одиночкам. Так и жили — мы да прибывший с нами из Москвы тем же вагоном СВ секретарь ЦК комсомола Дмитрий Охромий, назначенный на историческую родину на какой-то большой партийный пост. Удивительно, что и Охромий, мужик хороший и всегда обо всем осведомленный, о Чернобыле ничего не знал, расспрашивал нас о подробностях, удивлялся. Завеса незнания была плотной.

Обслуживал за завтраком почему-то чуть не замдиректора. Объяснил хмуро: «Я своих официанток отпустил. Отпросились, кто аборт делать, кто детей вывозить».

Зато тотчас принявший нас секретарь Киевского обкома партии Ревенко был полон оптимизма. Словно наслушавшись Яковлева, рассуждал о что-то там сеющих колхозниках, о детишках, плещющихся в местной речушке. Упомянул, правда без излишних подробностей, о героизме пожарных, проявленном при ликвидации «очагов», появившихся каким-то непонятным образом на крыше четвертого блока АЭС. Говорил складно, не заикался, а по-деловому вводил в курс дела. И ввел.

Вам бывает стыдно за нечто паскудное, мерзкое, заставляющее краснеть и годы спустя? Когда выгоняли из страны Солженицына, мы с моим другом-репортером Аликом Шумским гадали, заставят или нет нас, спортивных тогда журналистов, хулить Александра Исаевича. Не дошло до спорта, обошлись другими силами, один умелец с удовольствием опубликовал серию статей под заголовком «Цезарь не состоялся».

А приказали бы другим, и что? Партбилет на стол? А вот оду идеологии и силе духа, опрокинувших радиацию, я исполнил как бы и добровольно. Есть, никуда не денешься, у каждого журналиста парочка эпизодов, которые хотелось бы поскорее забыть, вычеркнуть из памяти. Не получилось и уже не получится. У меня это первый репортаж из Чернобыля. Ух как он гложет…

Привезли днем на границу 30-километровой зоны, и предстала взору картинка, словно Яковлевым намалеванная. Здесь действительно кипела и бурлила жизнь, будто взбесившийся атом понимал, как дрессированная тигрица Багира: 30-километровую зону не переходить. Умело управляемые хлопчиками-трактористами, тарахтели два агрегата, монотонно бороздя открытое всем ветрам поле. А рядом — браво, Александр Николаевич! — голые по пояс солдаты, в одних галифе и в сапогах играли в футбол под жарким беспощадным солнцем. Сколько же рентген они тогда, несчастные, нахватали?

Надо ли говорить, что уже на следующий день отвратительно бодренький репортаж об этих и других безрассудных подвигах был опубликован многомиллионным тиражом. Сочинил, как бы и добровольно, песнь силе духа, смелости, естественно, заклеймив по ходу и подлецов-мародеров. Выжечь бы, выстричь эту чудовищную ересь из моей журналистской биографии. Замазать черной краской, чтоб не было видно всего жуткого и покаянного стыда, который я и сейчас испытываю за свою слепую веру и невежественную неосведомленность. Когда чувствую, что начинаю больно собой гордиться, открываю свой первый репортаж с границы зоны, опубликованный в первые майские страшные дни. Утешает ли, что все мы, люди того поколения, продукт одной эпохи, выкормыши яковлевых, все же с годами прозрели?

Мое же прозрение наступило благодаря, страшно сказать, Чернобылю гораздо быстрее. И когда кто-то из редакции предложил мне написать, какие толпы болельщиков собирает проходившая в те майские дни через Киев велогонка Мира, я ответил отказом, который в демократической «КП» приняли с пониманием.

ЦК КПСС работал исправно. Дисциплина в советские 1980-е присутствовала даже в Чернобыле, в Политбюро шуток не шутили. Недоумевающие охранники сначала москалей как следует материли: «Куда … в зону прете!» — а потом сочувственно пропускали. Ведь на въезде исправно лежали листочки с нашими восемью фамилиями.

Еще шла эвакуация. Двигались медленно, словно катафалки, вереницы автобусов. А народ валил из зоны, нагруженный скарбом, иногда гнал живность. Уверяли нас, что даже во времена отступлений Великой Отечественной такого массового исхода не было.

Надо признать, что эвакуацию 95 тысяч жителей непосредственно из Припяти, Чернобыля, ближайших поселков организовали толково. Хотя для этого навесили на уши привычную лапшу: скоро обратно, потерпите недельку.

Зрелище — страшное. Люди измучены, потрепаны, некоторые, но это понятно только теперь, уже затронуты радиацией. Их гнали, сравнение не из благородных, будто скот. Сердце наполнялось жалостью…

Нескончаемый людской поток тек и тек. Женщины, плача, прижимали к себе неулыбающихся, как один бледных, детей. Мужчины шли хмуро.

Первые дни нас запускали в зону без всяких защитных халатов, шапочек, перчаток. Не было и пропусков: лишь восемь фамилий на въезде. Сколько мы тогда поймали? Карманные дозиметры начали выдавать позже. Мы были тем же скотом, пылью, ничтожеством, которых хладнокровно пустили на убой ради нужного партийного дела. Уже попав в зону, получив свои законные рентгены, испугавшись, как каждый нормальный подопытный, взбесившейся, рвущейся вверх стрелки дозиметра, ежедневно отмерявшей мою личную дозу, я вдруг понял, почему главным партийным борцом с Чернобылем назначили всего лишь секретаря Киевского обкома Ревенко. А ведь были и горком, и могучий ЦК компартии Украины во главе с многолетним членом Политбюро товарищем Щербицким. Крупнейшей атомной катастрофе XX века умело придавали областной масштаб. И придали бы, если бы сумели навязать свою идеологию йоду, цезию, радиации… Не получилось.

Жуть

Бывал в зоне. Тогда еще не знал, что схватившие дозу подвержены эйфории — они возбужденные, жестикулирующие, кажется, полные бьющей и явно через край энергии. Привозил через несколько дней газеты с описанием их подвигов. И не находил героев. Где они? Отводя глаза, мне говорили: ушли.

Хуже всего в лесу у въезда в зону. За 16 дней нашего пребывания он из относительно зеленого превратился в зловеще красный, черный. Деревья в сучках, каких-то изломах. Как природа ухитрилась придать ветвям и стволам адову форму, здесь впору снимать фильм ужасов. А мы в этом проклятом лесу выпивали после выезда из зоны по бутылке красного.

Любовь

Потому что жена дозвонилась ночью из Москвы в гостиницу. Утром встречай московский поезд. Там нужная для здоровья посылка из «Елисеевского». Ничего не понял, но поехал с шофером. Проводник вытащил, матерясь, здоровенную нашу коричневую хозяйственную сумку. И я уразумел, почему жена говорила намеками. Заглянул: в сумме 12 бутылок красного «Саперави».

Сухой закон бушует вовсю, а она, бедняга, ухитрилась в эпоху запрета отыскать где-то красное, выводящее якобы всю эту радиационную гадость. Это сейчас мы об идиотском законе забыли, а в ту пору за бутылочку выпитого не под кроватью винца можно было вылететь (и, бывало, вылетали) с работы и из партии. Как жена в одиночку купила все это в «Елисеевском»? Кто такую драгоценность продал в одни руки? Каким образом сумела дотащить до вокзала? Как уговорила проводника взять крамольный груз?

Тянем вдвоем с шофером тяжеленную сумку. На двадцатом шагу одна из ручек не какой-нибудь нашей советской, а зарубежной чешской сумки не выдерживает, рвется. Еле дотаскиваем целебную жидкость до «Волги».

Вот она, сила женской любви. И теперь после каждого выезда из зоны прямо в рыжем лесу, наплевав на их сухой закон, наш собственный корреспондент в Киеве Петя Положевец, я и шофер, нельзя его, бедного, обижать, выпиваем по бутылке 0,75, а то и по две.

Может, вино и помогло? А я думаю, спасла любовь. Мы с Петей, о шофере не знаю, по-прежнему на этом белом свете. Я, как и раньше, вместе с женой Леной.

А еще меня в чернобыльские дни поразила сценка, увиденная в каком-то из рабочих поселков, куда эвакуировали сотрудников ЧАЭС. Очередь в какой-то райисполком, где кто просит выдать хоть немного денег, выворачивая пустые карманы и пустые кошельки, кто громко требует отправить детишек в «Артек», обеспечить жильем, ибо невозможно жить большой семье во временно выделенном курятнике. Плюс одна истерика: все начальство своих детей в Москву отправило, а мы со своими погибай в вашем Иванкове.

И вдруг словно солнышко выглянуло. Зашли в огромную комнату Он и Она. И как-то все стихли. Кругом беда, абсолютная неизвестность, а эти двое счастливы. Трогательно глядят друг на дружку, держась за руки. И даже тетенька, бившаяся в истерике, сразу замолкла. Подошли к начальнику за столом: мы из Припяти, поселили временно (да уж, временно!) сюда, нам бы зарегистрироваться. Тот ошалел, заморгал, но опытный был товарищ, быстро пришел в себя, спросил: «Паспорта хоть вывезли?» Они кивнули. И начальник сразу поздравил, написал куда-то записку с просьбой в силу чрезвычайных обстоятельств зарегистрировать без проволочек, дал адрес, позвонил. Пара ушла, истерика вступила во вторую фазу, но сразу прекратилась, когда счастливые Он и Она заглянули через порог: «Мы муж и жена».

Подвиг

По понятной причине герои моих репортажей молодые ребята — комсомольцы. Проявляли они чудеса героизма. Я бы сравнил его с подвигом, не преувеличиваю, Александра Матросова, закрывшего телом вражескую амбразуру. А на Четвертом блоке фонящую атомную амбразуру закрывали не своими телами, а песком, который насыпали в мешки, находясь всего лишь в нескольких сотнях метров от очага. Девчонки, мальчишки выходили, сыпали песок, помогали профессионалам биться за нас с вами. Все они из ближних городов, деревень. Рассказывали гордо, как закрыли все дыры, что наиболее тяжелое позади, и это казалось им чистой правдой. Но трагедия только вступала в свой второй акт. А в третьем, заключительном, наставшем уже через несколько лет и месяцев, когда лучевая болезнь взяла свое, жертв было, на мой взгляд, больше, чем должно было быть. И с этим уже ничего не поделаешь.

Мы с Петей Положевцем и неизвестно за какие грехи страдающим шофером корпункта Петром Сапотицким мотались в зону. До конца дней будут преследовать меня чернобыльские кошмары. Сегодня ты беседуешь с героем-комсомольцем, без всякой защитной одежды засыпавшим песком реактор. Полный жизни, энергии, он, захлебываясь от восторга, рассказывает тебе, как побеждал радиацию. А завтра — человек в больнице, бледный, ко всему безразличный… Потом — уход.

Нужно было много песка. Высоченные горы песка. Необъятное море песка. Больше, чем может представить человеческое воображение. Быстро давали задания. Не слышалось свиста пуль. Но с песчаного карьера виделся, хоть и вдалеке-вдалеке, вышедший из строя реактор. Враг был невидим и оттого еще больше безжалостен, коварен.

Засыпали в мешки 20 тонн, еще 40 тонн. Устанавливали невыполнимые нормы, чтобы постараться их перевыполнить. Среди тысяч и тысяч тонн, обрушенных на реактор, есть их, комсомольские тонны. Подозревали об опасности? На меня смотрят с удивлением. Или укоризной. Жили-то они не где-нибудь — в городе атомщиков.

Но не все. Перед эвакуацией из Припяти народ потихоньку спускался из квартир. Но какая же прорывалась беспечность: некоторые родители выводили детишек в коротких штанишках, легких рубашонках, да еще выпускали из подъездов поиграть на улице. Играть было никак нельзя. Не вызывая раздражения, но с твердой настойчивостью молодые ребята, да, именно комсомольцы, загоняли ребятню в подъезды. Люди, сидевшие в длиннющей веренице автобусов, не догадывались, что покидают город не на пять дней, как им втолковали, и не на месяц — навсегда.

Или почерневшие матери, выносящие на руках детей цвета «белой церкви» — облученных. Они молят нас, тоже безвластных, беспомощных: «Сыночки облучились в Припяти. Помогите хоть с путевками. В “Артек”. Хотя бы перед смертью».

Сельская девочка-комсорг проявила героизм: несколько дней вытягивала из домов поселка спрятавшихся и не желавших выезжать стариков. Вывезла-таки, убедила, но подхватила такую дозу, что через неделю места на этой обманувшей ее Земле для героини не оказалось.

Пожарный, с которым беседую, рассказывает мне, как тушили, как погибали. А врач теребит, шепчет в ухо: «Пойдемте, пойдемте скорее. Нахватаетесь больше, чем в зоне, он же весь чуть не светится».

Или тот самый, ставший знаменитым рыжий лес на выезде из 30-километровки. Это уже вторая неделя после начала работы. Обмеряют нас, из зоны выезжающих. Стрелка вертится как бешеная, особенно когда дозиметрист в белом подносит ее к твоим ногам. Ужас наваливается: всё, попал, каюк, а у нас и детей еще нет. И слышится успокаивающее, с характерным говорком: «Ну шо вы, хлопцы. Да ничего, да нормально, это ж вы просто в грязь где-то вступили, на пятнышко. Корочки, да, помойте их в растворе. А вон, на одежде-то, почти все в порядке». Грязь — это по-чернобыльски пораженное радиацией место.

Потом в Москве жена принесла в квартиру дозиметр и измерила мои черные итальянские мокасины, в которых бродил по Чернобылю. Импортные, жалко было бросать. Помните, как сложно было с обувью, или тоже забыли? Стрелка резко вздрогнула, и я, сентиментальный, отвез ботиночки на дачу, зарыл у дальнего забора. Но стрелка не прекращала волноваться и на подходе к яме. И я забрел в подмосковную чащу, сжег итальянскую ценность.

А дозиметр, с которым сдружились, продолжал подавать сигналы, что и в квартире на улице Горького что-то по-прежнему не так. Это бессовестно фонила моя маленькая белая, вроде как защитная, шапочка, привезенная из Чернобыля. Сувенир, недоброе воспоминание. Прощай, моя бедная верная спутница, тоже преданная огню…

Или долгая беседа в зоне с симпатичным мне директором АЭС Брюхановым. Они с друзьями спорили, к каким наградам их представят. Директора, может, даже к Герою Социалистического Труда? Но в обкоме есть мнение, что и Брюханову, и парторгу достаточно орденов Ленина. Мне искренне жаль Брюханова, уж не знаю, сколько отсидевшего стрелочника из щедро судом ему отмеренного. Он-то лишь стойко и послушно выполнял партийную команду о проведении эксперимента на злосчастном четвертом блоке.

А вот средних лет человек в скромной ковбойке уверенным голосом уговаривает вызванного на какое-то совещание сварщика: «Чего боишься? Ты мне с первого раза так понравился, что, пожалуйста, не порть впечатление. Главное сделано, но нельзя расслабляться, размазываться. И без тебя знаю: опасно, рискованно, а все равно делать надо. Давай думать вместе, как сварить эти чертовы трубы. Я сегодня был там два раза. Ребята из Метростроя толпами пешком ходят. Уберешь эту грязь за десять, ну пятнадцать минут, и отпущу в Москву с премией и дополнительным отпуском. Хочешь, я с тобой пойду, чтоб не так страшно?» Работяга, оказывается, очень хочет, чтобы с ним пошли. И человек в ковбойке, как рассказывают, действительно сопровождал сварщика на «саркофаг». Радиация в опасной зоне — 10 рентген в час. Отыскал в блокноте я и его фамилию — Садовский Станислав Иванович, первый заместитель министра энергетики и электрификации СССР. Беда сблизила, уравняла в званиях.

Короткий отдых в комфортабельном лагере в 30-километровой зоне. Он специально для тружеников, регулярно туда рабочими сменами въезжающих… Грязь — жуткая, и люди, хоть день побывавшие в Чернобыле, понимают, о какой грязи веду речь. Все заражено так, что не надо никакого дозиметра.

Страшные ночи в сменных лагерях закрытой 30-километровой зоны, где жили завозимые для очистки от атомной «грязи» смены ликвидаторов. Выхожу из деревянного домика во всегда туманное утро, когда чернота плотно закрывает солнце, а прямо у домика одинокий ликвидатор-рыбак коротает время у пруда перед очередной ходкой на четвертый блок — на ту сторону жизни или смерти. И мне не спится, замучили кошмары, тупо смотрю, как каждую минуту рыболов вытягивает удочку с до неприличия раздувшимся карасем, снимает улов с крючка, бросает его в грязный пруд. И бурчит мне, непонятливому: «Это такие же смертники, как и мы. Нахватали себе рентген. Пусть хоть еще немного поплавают».

Или наша хваленая, в песнях воспетая бесшабашность. Опустевший город Припять, тишина, на улицах — пустынно. И внезапно — крик, ор, толпа людей в защитных одеждах и жуткий визг. Это гонятся по мостовой ликвидаторы в противогазах за невинным поросенком: «Если он, гад, не грязный, мы его на костерок — и пожалуйте на ужин». Грязный — не грязный, а на ужин под открытым небом зловеще пустого города приглашают. Прихожу. Отказываться — совсем неудобно.

В Доме культуры города Иванков, куда эвакуировали жителей Припяти, нескончаемая череда людей. Вежливые просьбы, плач, угрозы и вдобавок — истерики. Чувство опасности исчезло. Вместо него появились раздражение, недовольство — сломался привычный, годами устоявшийся жизненный уклад. Бывало, народ срывался, грубил. И тут важно было не поддаваться секундному порыву, не отвечать грубостью на грубость.

Но сейчас о доброте. Этого пожилого человека я заметил сразу. Плакал навзрыд. Старался подавить плач — напрасно. Уронил голову на стол, закрыл лицо, бессильно ворошил седеющие волосы натруженными, от работы состарившимися пальцами. Горе у него, большое горе у немолодого рабочего из Припяти. Пожар на Чернобыльской атомной, срочная эвакуация. Как был в синем тренировочном костюме и домашних тапочках, так и повезли за несколько десятков километров в соседний городишко за зоной. Думал, увозят на три-пять дней — обойдется. Не обошлось. А на руках уже давно и неизлечимо больная, мучительно угасающая старушка мама… И чудится ему, будто на этом проклятом белом свете некому прийти на помощь в непреодолимо горестный час. Кто-то тронул за плечо, негромко проговорил что-то мягкое, плавно-успокаивающее. Поднял голову. Перед ним девушка в очках, совсем девчонка крошечного роста. Вытер слезы, уставился непонимающе, настороженно. И вдруг осенило: девочка, словно фея, предлагает помощь. Он невпопад спрашивал. Девушка с красным значком терпеливо и успокаивающе отвечала: все пройдет, и разве слезы горю помощник, пора возвращаться к жизни. Вот там, через дорогу, надо получить немного денег — и безвозмездно, а после — зарплату. Обедать можно почти бесплатно, столовая напротив. Маму постараемся определить в районную больницу, хотя с этим, предупреждаю, будет трудно. Он захватил с собой сберегательную книжку? И прекрасно. Вклад получит в здешней сберкассе — есть такое распоряжение. А когда освободится, пусть зайдет в соседнюю комнату — распределят на работу.

Ушел ободренный. И было видно: нервный шок позади, теперь он справится. Девушка устало присела. Запавшие глаза, побелевшие губы, измотана донельзя за эти несколько длинных дней. Секретарь Припятского горкома комсомола Анелия Перковская помогла десяткам напуганных, растерявшихся. Облегчая чужую беду, старалась забыть о собственной, тоже горькой. Пусть врачи научно обоснуют, как удалось продержаться ей трое суток без сна. Если бы просто продержаться. Работала зверски, истязая себя.

Ведь здесь, в какой-то начальственной приемной крошечного городка, куда свозили из Припяти и Чернобыля, — сгусток человеческого горя, и даже воздух кажется пропитан людским страданием. Но и сгусток добра. Потому что, пока живут на Земле такие, как Анелия, добро обязательно будет побеждать зло не только в сказках.

Снова мы в каком-то маленьком городке. Сумерки. Стучала в окно ветка каштана. Рядом на площади безостановочно шумела поливочная машина. Наступала тишина. Заночуем? Подумаем? Всего неделя проползла со скрежетом, но сколько событий обнадеживающих, печальных вместили эти растянувшиеся дни для усмирявших беду на АЭС. Год службы на войне шел за два. А как отсчитывается время в Чернобыле? Уже понимали: эвакуированы не на месяц, и даже не на два. В те самые первые и самые жаркие майские дни мы не раз бывали в районе АЭС. Встречались и беседовали со специалистами. Их мнение практически едино. Авария, подобная чернобыльской, могла случиться раз в миллион лет… 1986-й и стал одним годом из этого миллиона.

Секрет Полишинеля: 9 мая 1986 года устроили большие начальники праздник, не только Дню Победы посвященный. Из украшенного ресторана весть расползлась по гостиничным этажам. Добралась и до чутких журналистских ушей. Боялись взрыва, но его уже не будет. Успели, засыпали, скорректировали. А то бы ох как гулять мирному смертельному атому по миру. Чуть спало напряжение: пронесло. Оставалось справляться с громаднейшим, уже намертво нанесенным уроном.

Очень смешно ведут себя иностранцы. Я этих крикунов и трусов в душе презираю. Их числа 15 мая навезли в Киев в партийную гостиницу на целый этаж. Жалуются, что не пускают в зону, а когда по высочайшему повелению все же разрешают въехать, на честь сию одиноко отзывается ранним утром лишь красивая скандинавка. Просят меня, как знающего языки, прихватить ее с собою. Шведка, или уж не помню кто, держится бодро, достойно, в зоне задает толковые вопросы, и расстаемся мы друзьями. Остальная иностранная пишущая рать набрасывается на нее и меня с расспросами. Шведка подробно отвечает, я же предлагаю остальным присоединиться к нам с Петром Положевцем завтра: в 9.00 в холле. Утром снова ни единого зарубежного коллеги.

А в Киеве, назовем все своими именами, — паника, бегство, темень. Выехать из города невозможно. Билет на Москву? Нам отказывают и в ЦК комсомола, и даже в Верховном Совете. Лобановский и тот не смог мне помочь. Встречаемся с ним, и Чернобыль — Чернобылем, а мы говорим о футболе: скоро чемпионат мира. Валерий Васильевич напоследок с редкой для него откровенностью сообщает, что собирается в ближайшее время Киев покинуть. Что и происходит впоследствии.

А мы с Андреем Иллешем из «Известий» тоже выбираемся из ада в столицу. Нас везет с собой в купе телекомментатор Саша Крутов. Приходят проверять билеты, и всеми узнаваемый тогда Крутов из новостей Первой программы невозмутимо объясняет, кивая на нас двоих, необилеченных: «Это со мной, аппаратура». Мы почему-то едем из Киева странным кружным путем, больше суток. Но спим без вина и водки тяжелым мертвым сном. Отец рассказывал, что так спали, когда вывозили с передовой, после кровавых боев в тыл.

И снова Кремль, Старая площадь, ЦК, приемная товарища Яковлева, куда меня вызывают. Считаю своим долгом поведать секретарю ЦК правду. Готовлюсь, набираюсь смелости. Но идеолог занят, принять не может.

Интеллигентный помощник вдруг задает вопрос: «А как проявила себя в этих условиях гражданская оборона?» А черт ее знает, мне даже стыдно, что в этом чернобыльском кошмаре я как-то о такой чуши не задумывался.

Вдруг заболеваю воспалением легких. Валяюсь под капельницей. Откуда все это взялось? Сейчас, годы спустя, врачи убеждают меня, за все свои годы ни единой сигареты не выкурившего: «Николай Михайлович, бросайте курить, ну посмотрите на снимок, хоть себя пожалейте, все легкие как простреленные». Но меня пожалела редакция. В 1987-м отправила собственным корреспондентом во Францию, где и провел в благодатном парижском климате пять с лишним лет.

А теперь я — чернобылец, ликвидатор. С трудом обменял первый билет, быстро выданный Минатомом, ибо при обмене идиотская бюрократия потребовала предъявить мое командировочное удостоверение с отметками о въезде-выезде в чернобыльскую зону. Представляете подобное издевательство? Не помогли даже два письма Геннадия Селезнева, занимавшего восемь лет подряд пост председателя Госдумы. Он, мой прежний редактор по «Комсомолке», свидетельствовал: лично я посылал Долгополова Н. М. спецкором в Чернобыль. Было решение Политбюро. Но и хлопоты третьего лица государства — ноль перед бюрократами. Потребовали, чтобы мое присутствие в зоне засвидетельствовала украинская сторона. И по гроб жизни буду благодарить Владимира Ивановича Холошу и Александра Петровича Бочарова, вспомнивших настырного корреспондента и нотариально засвидетельствовавших мои мытарства в зоне в мае 1986-го.

Но и на этом не закончилось. В МЧС, наделенном правом казнить и миловать, выдавать мне документы ликвидатора — не выдавать, после года проволочек посоветовали обратиться в районный собес. Я не понял: ведь все собрано, именно так, как вы требовали. Но мне объяснили: «Вы идите, идите…» И я пошел.

Районный собес — особая зона, в чем-то поспорит в бессмысленной жестокости и с чернобыльской. Подтвердили, что все документы собраны правильно, приняли горы писанины и сообщили, чтобы позванивал: «Таких претендентов в ликвидаторы — много, нас — мало. Звоните через месяц, лучше через полгода».

Полгода бесполезных звонков. Обида давила. И я рассказал о мытарствах Валерию Павлиновичу Шанцеву. Первый вице-мэр Москвы был человеком поразительно работящим, знающим, суровым. Ощутил на себе, когда вместе с Шанцевым, отвечавшим в столице и за спорт, организовывал пресс-центры на крупных спортивных мероприятиях. Накануне чемпионата мира по скоростному бегу на коньках в только открывшемся Дворце спорта «Крылатское» так с ним заработались 31 декабря, что я еле успел домой к полуночи. Но на этот раз вечно занятый, спешащий Павлиныч спокойно выслушал своего помощника Евгения Муравьева, взял трубку. Спросил обо мне: все ли собрано правильно, нет ли в собесе каких подозрений. Услышав ответ, вдруг грозно рыкнул: «Ну, если вы так все заняты, то давайте я с ним сам приеду, в очереди постою».

Через полчаса я был в собесе. Меня ждали, протащили через зароптавшую очередь: «Где же вы? У нас уже все готово. Распишитесь вот здесь. Только билет не теряйте. Один раз на всю жизнь выдается. И зачем вот так, сразу, к первому вице-мэру? Да мы бы и сами». Сами с усами. И ничего себе «сразу»! Мне было ни капельки не стыдно. Получил честно выстраданное.

Я специально не хочу делать никаких обобщений, отказываюсь от высоких слов. 836 тысяч таких же, как я, пытались ликвидировать последствия катастрофы. У многих ли из них в знакомых совестливые начальники вроде Валерия Павлиновича?

Сострадание

В 1991-м мы дней десять колесили с собственным корреспондентом «КП» по Беларуси Ольгой Егоровой на двух здоровенных грузовиках с шоферами из Минска по широченным французским дорогам. Идею собрать лекарства, одежду, продукты для чернобыльцев выдали мои друзья Франсуа и Мари Лоранс Фор. Не слишком мне верилось, что несколько прижимистые французы откликнутся на чужое горе.

Ошибся. Ни в одном из городов и городков мы не знали отказа. Из огромных магазинов в кузов вкатывали целые вешалки на колесиках с вещами. Аптеки отдавали нужные лекарства. Продуктов не жалели. Ночевали, на гостиницы денег не было, дома у волонтеров.

Оля Егорова радовалась больше моего. Каждое утро перед выездом она смотрела из окна, как заканчивается дождь. Это правда, во Франции дожди имеют обыкновение идти почему-то ночью, мало кого тревожа утром.

«Здесь даже дожди добрые», — повторяла Ольга.

А я боялся, что романтичная Оля не довезет наш бесценный груз. Или попадет он в не те руки. И успокоился только тогда, когда Егорова написала: «Все передано тем, кто нуждается. Сама следила за выгрузкой».

Слом

Уверен: Чернобыль сократил не только сроки жизни людей, к нему прикоснувшихся. Теряющая мощь держава не смогла справиться с последствиями страшнейшей экономической катастрофы. Для укрощения взбунтовавшегося атома требовались миллиарды еще совсем не инфляционных рублей. Спешили под Киев эшелоны с самой современной техникой, чуть не моментально превращавшейся после соприкосновения с невидимым врагом в груду бесполезного и смертельно фонящего грязного металла.

А вместе с металлом корежилась и обращалась в прах та вера в светлое, что хоть и дышала на ладан, но еще существовала. Верить во что-либо, клятвенно произносимое сверху, было после Чернобыля наивно. Долгое замалчивание трагедии, попытка превратить одну из крупнейших катастроф ХХ века в эпизод областного масштаба обошлись дорого. Доверие было подорвано, а вернуть его, несмотря на многие потуги, не представлялось возможным. Идеологический коллапс оказался еще более разрушительным, чем экономический. Жить после Чернобыля по-прежнему было невозможно.

Заканчивалась старая эра… Думаю, именно Чернобыль, а не Горбачев с Бушем-старшим, не ЦРУ и не Солженицын, и положил начало настоящему распаду Страны Советов. Бедствие превратили в шабаш бессовестной наглой лжи. Тот месяц май побил все мыслимые и немыслимые рекорды вранья. И через несколько лет великая империя, эту ложь породившая, рухнула под своими же разрушительными потоками вранья…

Конец?

Завершаю тему на горькой ноте: о Чернобыле пытаются забыть. Но была, была трагедия, и людей, которые остались, выжили, которые в разной степени и в разных качествах боролись с Чернобыльской катастрофой в закрытой зоне, да не только в ней, надо помнить. А о нас, о чернобыльцах, забыли. Еще в 1990-е приглашали в конце каждого апреля на концерты. Иногда вручали трогательные подарки. Мы виделись, общались, облегчали душу воспоминаниями.

А теперь все как-то исчезло. Если и встретишься с чернобыльцами, то в годовщину трагедии в посольстве Беларуси. Мы, незнакомые, понимаем друг друга как братья.

Сотен тысяч из нас уже нет в живых. Я скорблю о них, моих друзьях по большой чернобыльской беде. Мне все равно, кто они — русские, украинцы, белорусы… Они несчастные люди, судьбы которых Чернобыль разделил на «до» и «после». Мечтаю, чтобы оставшиеся боролись за каждый новый день этой пусть не всегда счастливой, но жизни.

А павшим светлая память.

Там, где остались наши следы

Вспоминаю время, когда по весне знаменитости всех мастей отправлялись на ударные комсомольские стройки.

Да, было в комсомоле, не спорю, было: и юные чинуши, и пустословие, и еще много чего, что хотелось бы не ворошить, а забыть поскорее. Но было и хорошее, через что мы все проходили, что как-то объединяло. Некоторые сложные испытания мы одолевали вместе — целина, армейская служба, веселые субботники. Иногда принимавшая убогие формы, однако в целом не лишняя спортивная подготовка под названием ГТО…

Советская эпоха отличалась суровостью. И когда даже при всей жутчайшей дисциплине и вымуштрованности все жизненные резервы отдельно взятой страны были на грани истощения, Родина бросала вперед свой могучий, вечно молодой резерв — комсомол — в неуют и холод далеких строек. Чтобы уж наверняка там сделать и тем самым выжить. И строили, вкалывали, иногда даже за приличную зарплату, хотя жили на окраинах огромной родной земли тяжело, скучно. С них требовали, и они не подводили. Но бросившие в бой эту молодую армию чаще всего забывали позаботиться о создании элементарных условий жизни в далеком захолустье.

Но все равно ехали. Манила романтика. Порой срывались и отважно мчались в полное никуда молодые люди, казалось бы, никак не склонные к перемене мест. К перемене ценностей и понятий тоже. Будущее, возводимое собственными неумелыми руками, виделось куда светлее, перспективнее.

Авантюризм и излишний оптимизм здесь ни при чем. На только-только осваиваемых просторах БАМа, Экибастуза, КАТЭКа, на разбросанных стройках Сибири ждало нечто более счастливое, чем засасывающий и засушивающий относительно благополучный застой, захвативший Москву и прочие обжитые веси.

Иногда первопроходцев корили, обвиняли в погоне за длинным рублем. Ну и что это за время, когда длинным считался тот самый рубль, которого хватало на жалкий «москвич» или, если жилы рвали, даже на вожделенную, но от того не менее тихоходную «Волгу», распределяемую среди ударников труда или по дичайшему блату.

Начало и середина 1980-х — еще далековато до большого слома вех и эпох, однако уже понятно, что многое не так. Начал шепелявить некогда могучий Брежнев, еще только делает первые шаги Горбачев, сухой закон пока не введен, а «груз 200» летит из Афганистана хорошо отлаженным авиапотоком. И совсем уж скоро громыхнет по миру Чернобыль. И опустошаются до нагого неприличия полки магазинов.

Но пока есть остатки веры, до развала страны несколько лет, в которые предстоит прожить, выдюжить и выстоять. И молодые, большей частью, ребята молотят, что есть сил, на объявленных комсомольскими стройках ради этого ли, ради себя ли и собственного счастья.

На стройку — за бесплатно

Тогда главная комсомольская газета и занялась святым делом. По весне, оттаявшим маем, начала засылать в далекие советские пространства десанты знаменитых артистов, обязательно действующих чемпионов — спортсменов, а также других интересных личностей.

Это сегодня заказать чартер — плевое дело. А в те годы раз и навсегда утвержденного расписания — что школьного, что авиационного — пробить полет в какую-нибудь далекую точку было равносильно подвигу. Но пробивали.

И накануне отлета, почти всегда вечернего, около дома 24, что на улице Правды, у огромных автобусов собирались сплошь знакомые (по телевизионным выступлениям) лица. Везли прославленных, талантливых, не отказывающих любимой газете в выполнении серьезнейшей просьбы. Ведь поди оторвись от работы дней на пять и перенеси длинный перелет. Это еще хорошо, что тогда не знали о существовании самолетов, гораздо более удобных, чем наши воспетые в песнях Ту. А потом дикий график, когда переезжаешь из одного маленького городишка в другой, ешь и пьешь на ходу, едва добираясь до холодного гостиничного номера.

И все это — за бесплатно. Точнее, за крохотные суточные. Ну, для нас, для журналистов, то была обязанность. Но летели же с нами уже заласканные популярностью звезды. Может, сидело в душе некое понимание: еду отдать нечто вроде долга тем, кто трудится — и ради меня тоже — вдалеке. Наверное, говорила в людях совесть. И особых отказов не припомнится. Разве что не забуду, как всем миром, используя знакомства, применяя посулы, никак не могли уговорить уже тогда считавшуюся очень великой Аллу Пугачеву. Не помогло и солиднейшее, недавно опубликованное в «КП» интервью.

Хоккеиста Мальцева — хоть в собкоры

Мне приходилось отвечать за спортсменов. И кто только не выезжал с нами в разные годы! Но самым постоянным, прямо выдавай удостоверение корреспондента, был любимец народа хоккеист «Динамо» Саша, теперь Александр Николаевич, Мальцев. Потому и не обойтись без этого пассажа.

Представляете, заканчивается сезон, героически выигрывается в очередной раз чемпионат мира, все ребята — на юг, а Саша — с нами. И это при том, что «КП» его ой как прикладывала за всякие провинности. Мальцев аккуратно приезжал с ворохом драгоценных в те годы дефицита клюшек. Потом подписывал, раздаривал их на каждом выступлении. И, навыкам Цицерона не обученный, мог держать зал часами. Ему кипами посылали записки, и он старательно, негромким своим говорком отвечал на них с полной, невиданной в ту пору откровенностью. Эта искренность и сделала его любимым. Посмотреть на Сашу приезжали за сотни, не вру, километров. Однажды он чуть не час раздавал автографы группе темнолицых колхозников, прибывших на своем открытом грузовике из какого-то аула. Даже они знали толк в хоккее! Мы пытались вырвать его из добрых, но каких же цепких рук, а Мальцев воспротивился: «Не, не, народ вон какой приехал. Клюшек не осталось?»

Вообще Мальцев невольно врывается в герои этой главы. Как-то спортсмены заспорили не на публике, а уже между собой: где требуется больше всего смелости? Сошлись, что в прыжках в воду с десятиметровой вышки. Мальцев не согласился, настаивал: в хоккее. И был дружно осмеян. Мы уже сидели в столовой какого-то спорткомплекса, когда обед нарушило появление толстенького малыша: «Там дядя Саша вас ждет». Карапуз, ловко петляя по коридорам, вывел нас к бассейну. Мальцевское «эй!» раздалось с десятиметровой вышки. Еще секунда — и он солдатиком плюхнулся в воду. То был первый его прыжок, видно было — ушибся, не без труда выбрался на бортик… А на ужине скромно сказал: «Все-таки самые смелые из спортсменов — хоккеисты». И никто больше не спорил.

Был и случай печальный. В Афганистане, куда выезжали к нашим воинам уже в конце всей той длиннющей эпопеи, Мальцев здорово пострадал по воле «дружественных» нам афганцев. Да так, что даже попал в госпиталь. И вел себя как настоящий мужик. Не причитал, что больше никуда не поедет. Выходил, выступал настоящий парень, с которым хоть на комсомольскую стройку, хоть в Афганистан.

А когда выступала юная звездочка певица Катя Семенова, Мальцев, чтобы поддержать стеснявшуюся, только начинавшую карьеру девчонку, решил во что бы то ни стало преподнести ей цветы. Мы обегали весь городок, пока Александр не достал-таки здоровенный букет. Выпросил у кого-то, и мы рванули в зал. По просьбе Саши почему-то преподносили Кате этот букет вдвоем. Не забыть ту девичью радость.

И где бы мы в то бестелефонное время ни были, куда бы нас ни заносило, Саша первым делом искал телефон. Звонил жене Сусанне. И сколько нежности в коротких фразах…

Теперь видимся редко. Но когда встречаемся, вижу: Александр Мальцев все такой же.

Было здорово!

Как нас принимали? На ура. Выступали перед людьми неизбалованными. Сотни, а порой и тысячи их собирались под открытым небом, чтобы послушать песни Александра Дольского. Актер Игорь Старыгин не выходил из образа любимого мушкетера. Ефима Шифрина носили на руках. Эстрадный обозреватель газеты Юра Филинов собирал королей эстрады. Выезжали целые оркестры, и песня «Землян» о рокоте космодрома превращалась в вой настоящий. Да, мы оставляли свои следы на траве у домов наших хозяев.

Какие там Васюки! На сеансы гроссмейстера Алексея Суэтина в спортивные залы приходили со своими стульями и досками. И немолодой гросс извинялся перед подряд им сокрушаемыми: голова работает, а ноги устали, простите, что играю в носочках. Красавец-фигурист Андрей Миненков рассказывал в богом забытых уголках страны о танцах на льду, и одетые в самое парадное девчонки внимали всесоюзному кумиру. Довершали картину классные журналисты «Комсомолки» Василий Песков, Юрий Рост, Геннадий Бочаров. Да мало ли кто еще. Было здорово!

Плохих что-то не встречали

Бог его знает, что сейчас делают все те комсомольцы-добровольцы, которых мы навещали. Самое главное: мы были нужны друг другу. Они чуть отходили от своих бесконечных холодных будней. Не только встречались, но и общались с людьми, известными всей стране. У хозяев оставались воспоминания об общении, у нас — о выполненном долге.

И всегда в середине наших больших гастролей, когда знакомились поближе, наступал момент братства. Не братания, не банальной пьянки с брудершафтом, а именно понимания, что и мы, залетные, и они, тут осевшие, собрались здесь не зря.

Я даже не припоминаю, чтобы были какие-то уж слишком шумные вечера, а уж ни одного скандала — это точно.

Возвращались усталые, но, спасибо за точный штамп, довольные. В чем тут было дело? Кажется мне, что и сомнений не возникало: ездили с пользой. Смотрели, как живут в необъятной. Сравнивали. Меня, к примеру, неделю колотило после Экибастуза — какая же холодная жуть. Раньше туда ссылали, а теперь там строят, и с энтузиазмом. И утихала жалость к себе родному — ой как трудно дежурить в цехе правдинской типографии, вдыхая пары свинца. Да любая работа виделась легкой, по сравнению с их, адской, экибастузской, в награду за которую — «запорожец» с ранней инвалидностью. И такое испытывали многие: до чего же повезло — и с Москвой, и с профессией, и газету нашу как любят.

Впрочем, чувство это исчезало через несколько месяцев. Так уж мы устроены. До чего же быстро привыкаешь к хорошему.

Откройся, мир!

И с царями можно ладить

И в черных теннисных туфлях великий князь Владимир Кириллович Романов выглядел немного похожим на настоящего самодержца.

Сейчас смотрю на это если не с иронией, то снисходительно. Как же наивны мы были, когда в 1990-е уходила знакомая нам страна, а ей на смену двигалось нечто новое, совсем непонятное. Казалось, не выбраться нам самим из той ямы, в которую себя и спихнули. Социализм с так и не достроенным коммунизмом были уже не наши, а что взамен? Со всех сторон еще не рассыпавшемуся Союзу предлагали капитализм-империализм, но он тоже явно прогнил и многих не устраивал.

Вдруг сначала тихо, осторожно, а потом как умело разведенным костром вспыхнувшее, виной перед убиенным Николаем II и полнейшей безысходностью подогретое, поднятое: а если самодержавие, добрый царь-батюшка, единовластие? Это же наше, исконное. Дайте хоть посмотреть, полюбопытствовать. А где наш собственный корреспондент во Франции? Ведь наследник престола или кто он там давно обосновался в Париже. Встретиться, взять интервью, и немедленно.

С трудом приняли мои робкие объяснения, что великий князь Владимир Кириллович Романов, действительно живущий около площади Согласия, совсем не наследник, а Глава российского Императорского Дома. И приказали встретиться во что бы то ни стало.

Нажав на все имеющиеся в моем распоряжении скромные рычаги, подключив несколько знакомых из славных российских родов, бежавших на реку Сену еще в 1917-м, я добился лишь разрешения обратиться с нижайшей просьбой о встрече. Написал в мае 1991 года вежливое письмо на бланке «Комсомольской правды», где логотип был красного революционного цвета, а ордена Ленина, полученные газетой за верное служение идеалам социализма, черными. Мало шансов, что кто-то откликнется, ответит.

Правда, вскоре позвонил князь Урусов, возглавлявший, по его словам, у Главы Императорского Дома нечто вроде службы протокола. Да, письмо получено, но знаю ли я, что великий князь никогда с представителями советских газет не встречался? Пока не отказ, но Владимир Кириллович взял паузу на раздумье.

Ожидание обещало превратиться в вечность. Никаких подвижек. Но ирония судьбы. Грянул августовский путч 1991 года. И через несколько дней в трубке прохрипело. Звонила невиданная дотоле дочь Владимира Кирилловича: «Это княгиня Марья. Папа ждет. Вскоре сообщим».

Думаю, тревога Владимира Кирилловича «а что там в России будет?» и ускорила все откладывавшуюся встречу. Из Москвы мне на помощь была послана хорошая журналистка плюс красивая женщина Ольга Дмитриева. И мы, заранее договорившись с Марией Владимировной, рванули на машине в Сент-Брияк, что километрах в 500 от развеселого Парижа.

Сент-Брияк — это в переводе на русский — «глушь, Саратов». Пусть аллегория, но точная. Мы волновались, как бы не опоздать. Ночью сочиняли вопросы, спорили, как построить беседу. Я почему-то верил в удачу. Уж очень Ольга Петровна Дмитриева умна и хороша, ей не откажешь. Да и я тоже много чего насмотрелся за годы вдали от дома. В пять утра выехали, удача сопутствовала, и ни разу не сбившись с узкой, для Франции редкость, шоссейной дороги, были в десять утра на месте. В машине переоделись в лучшее, что было у нас.

Без всякого труда нашли шато или дом великого князя. Он находился на улочке, в честь него названной. И первое, нагло лезущее в голову: а Глава Императорского Дома совсем не богат. Вилла под названием «Кер Аргонид», построенная еще в начале 1920-х родителями — великим князем Кириллом Владимировичем и женой его Викторией Федоровной, внучкой английской королевы Виктории со стороны отца, выглядела не старинной, а просто ветхой. В больших из-за отсутствия излишней мебели покоях, то бишь комнатах, веяло русскими просторами. Из придворных фрейлин лишь добрая русская женщина Маша. Твердый приверженец царского строя, она каждый год, уж не знаю каким образом, приезжала аж из Владивостока — за свой счет. Прибирала, помогала по хозяйству. Вот и вся свита.

Врезались в память совсем не княжеские черные теннисные туфли Владимира Кирилловича да темно-синее платье с белым старомодным воротником на супруге его — великой княгине Леониде Георгиевне.

А вот приняли нас по-доброму. Угостили хорошим кофе, сваренным Леонидой. Для начала мы с Олей ответили на многие вопросы, в том числе и на наивнейший, великого князя тревоживший: «Навсегда ли покончили с августовским мятежом?» Нам продемонстрировали семейную реликвию, захваченную еще великим князем Кириллом Владимировичем при бегстве из Страны Советов: маленькую старинную детскую ванночку, которую в семействе использовали во время путешествий еще в кои веки. На ней были выбиты имена всех предков его деда с отцовской стороны. «Потом мы записали на ванночке нашу дочь Марию, — показал надпись Владимир Кириллович. — И нашего внука Георгия тоже. Это, быть может, для меня с великой княгиней Леонидой Георгиевной самый ценный предмет, который в доме сохранился».

Тут вбежал симпатичный мальчик-непоседа. Шаркнул ножкой. Быстренько и как-то привычно приложился к ручке моей симпатичной спутницы. «Гога, ты что делаешь?» — вскричала Леонида, но Гоги, а по-настоящему великого князя Георгия Михайловича, уже и не было. Он говорил по-русски, но то был совсем не язык Владимира и Леониды. Корявый, неродной, вымученный. Да и вид у Гоги был совсем не царственный. Толстенький сынишка княгини Марии и принца Франца Вильгельма Прусского, которому еще давно присвоили имя Михаил плюс княжеский титул, был испечен из несколько иного теста. Время само забирает то, что так не хочется отдавать, и часто этим — заветным — оказываются не только годы. Яблоко упало далековато от яблони. Сейчас взрослый и полный Георгий живет в Испании. Там, думаю, и есть истинное его ПМЖ. Принц Франц Вильгельм уже в ту пору был разведен с княжной Марией. Мальчик попал в ласковые женские руки. И вырос тем, кем и должен был вырасти.

Ну а тогда мы, тоже не лыком шитые, прихватили в Брияк собственные дары. Привезли в момент тотального всесоюзного дефицита нехилые по тем временам подарки: пол-литра «Пшеничной» водки и конфеты почему-то из Киева. Но, к счастью, до бутылки не дошли, еще неизвестно, что там было под вылинявшей этикеткой, а сладости пожелал великий князь отведать. Давненько не испытывал я чувства столь жгучего стыда. Одного вида открытой царственным жестом коробки было достаточно: шоколадки не только засахаренные, но и наверняка просроченные. И Владимир Кириллович, все быстро понявший, спас нас от извинений. Быстро, хотя и не без явных, но скрываемых усилий разжевал конфету и, ухитрившись не поперхнуться, выдохнул, умело скрыв отвращение: мол, ничего, даже своеобразно.

Но не было никакого панибратства, ни намека на дружеское братание. Россия переползала тогда из одной общественной формации в иную, и визитерам очень аккуратно было указано на их весьма отдаленное от российского престола место.

Нам все разложили по полочкам. После убийства императора Николая II и всей его семьи в Ипатьевском доме Кирилл Владимирович Романов, успевший покинуть родину, остался старшим в династическом роду. Конечно, Великий князь Владимир не собирался рассказывать нам, что его отец, двоюродный брат царя, принял Февральскую революцию как долгожданную. Ему и сейчас ставят в вину ношение красного банта, дерзкие речи в поддержку Временного правительства. Но, быстро уразумев, куда всё катится, Кирилл Владимирович бежал, чем спас жизнь не только себе, но и семейству.

А вот дальше наш любезный хозяин был абсолютно достоверен. В 1922 году его отец еще не был убежден, что все члены семьи Николая II убиты. Потому и объявил о своем блюстительстве престола, но не царствовании. Уверившись в трагедии, принял в августе 1924 года титул российского императора в изгнании. Именовался Кириллом I, что прибавило веса у части белой эмиграции, но никак не денег. С трудом отстроил нечто вроде поместья в захолустье, а после его ухода в 1938-м дом и все-все остальные менее вещественные, однако более весомые права унаследовал единственный сын Владимир Кириллович. Он был гораздо более сдержан в притязаниях, если такие и были. В отличие от своего отца, провозгласившего себя императором, ограничился титулом Главы Императорского Дома.

Династия считается царственной, если ее глава вступает в брак с ровней. И это необходимое условие Владимир Кириллович выполнил, женившись в 1948 году на дочери главы Грузинского дома князя Георгия Александровича Багратион-Мухранского великой княгине Леониде Георгиевне. Соблюла равенство в браке и их дочь Мария, родившаяся в 1953-м.

У нас о равенстве в браке известно мало. Суть проста. Связав себя семейными узами с простолюдином или даже обладателем всего лишь дворянского титула, будущий претендент теряет право на престол. Тут у Кирилловичей все вроде бы было чисто, они признаны не правящей, обратите внимание, а царственной династией всеми монархами Европы.

Но далеко не все оставшиеся и раскиданные по белу свету Романовы согласны с этим. Не собираюсь спорить ни с теми, кто за главенство Кирилловичей, ни с теми, кто против. В моих сундуках столько наших и чужих материалов на эту тему, что, может, и придет еще время поведать собственную версию. Но после, после…

Великий князь Владимир Кириллович на фоне сонма близких и дальних царских родственников высился эдакой несокрушимой глыбой. Романов В. К., 1917 г. р., место рождения — город Порвоо, Финляндия, не совершил в жизни ничего необычного или выдающегося. Разве что благополучно выжил, когда его бежавшая от большевиков беременная маменька споткнулась и упала. Однако уважения все равно заслуживает. Он, как мог, служил династии Романовых. Сохранил (по своему разумению) древнейший род. Ничем уж таким страшным не запятнал собственное имя. Хотел бы я, чтобы все мы говорили на родном русском с той чистотой, которая была свойственна лишь ему: речь и величественная, и простая, не вычурная, доходчивая. Блюдя, вот какое прорвалось словечко, традиции и обычаи, он, как ему думалось, безупречно довел царственную фамилию до 1991 года.

И тут у нас грянуло. Хорошо, что обошлось без традиционного для России бунта, точнейшую характеристику которому дал великий Пушкин. А здесь история вынесла если и не на гребень, то уж точно на волну императорский дом и его главу.

На память о встрече мы получили в подарок книги с подробнейшим описанием древа Кирилловичей. Великий князь оставил на обложках трогательные надписи с ятями. Мне достался и толстенный фолиант, в котором в пух и прах разбивались притязания еще трех оставшихся ветвей Романовых на главенство. Потом к этой «царской библиотеке» прибавились уже из других источников и брошюры, в которых бедных Кирилловичей обзывали чуть ли не самозванцами.

До сих пор отношусь ко всему к этому как к забавной игре и милой блажи. Она для тех, кто в игру играет, и для масс, за представлением наблюдающих. Ну как представить вселение в Кремль царя-батюшки? Эти ушедшие образы, впрочем, занимают свое местечко в истории. И заставляют нас вспомнить о ней. Поэтому и я за всеми этими полуисторическими персонажами наблюдаю с удовольствием.

Мы с Дмитриевой сделали интервью. После московской публикации начались звонки в Париж. Просьбы, мольбы, требования познакомить с великим князем, передать ему письмо. Сразу же отыскались «родственники». А некоторые, воодушевленные примером Маши из Владивостока, были готовы работать на князя бесплатно. Просителям я неизменно вежливо отказывал. Владимир Кириллович и Леонида попросили не давать их телефоны никому.

Позвонили от знаменитого кинорежиссера. Говорил ассистент. Тут уже прозвучало настоящее требование: побыстрее дать координаты, свести. Я не понял, почему звонит ассистент. Тот не понял меня: «Вы что, серьезно хотели, чтобы с вами, журналистом, говорил он сам?» Режиссер узнал телефон и без меня. Сделал фильм или сюжет из далекого Сент-Брияка.

Случайно увидел этого человека с трубкой на Монмартре. Сидел, полный собственного величия, пускал кольца дыма. Вид был более важный, чем у Главы Императорского Дома. Такой действительно сам не позвонит.

Странно, но иногда после того визита обитатели жилища в Сент-Брияке обращались и ко мне, собственному парижскому корреспонденту влиятельной газеты, — слегка советовались. Предстояла первая поездка на Родину — в Россию. Ехать — не ехать? Звонят с русского телевидения. Давать ли интервью?

А я искренне волновался за человека, чей возраст приближался к 74 годам. Не привыкший ко всем политическим словоизвержениям, усталый, взволнованный происходящим Владимир Кириллович теперь, по логике, должен был успевать повсюду. И вопреки всему успевал.

Вот меня приглашают на переименование французской улицы Ленинград в улицу Петербург. И великий князь приколачивает, но как: взобравшись довольно высоко по шаткой переносной лестнице, табличку с новым названием. Вдруг лестница начала отползать от стены. Словно Бог наказывал. Я, непонятно какими судьбами стоявший близко, подскочил, удержал лестницу. Потом спич Владимира Кирилловича на отличном французском.

Важное выступление на пресс-конференции в Париже. Вот он в Петербурге встречается с мэром Собчаком — речи, волнения. Беседа с президентом Ельциным — и честь, и игра нервов. Но великий князь — это же не Рональд Рейган, привыкший к публике, будто к собственной жене Нэнси.

Или, как по-иному напишешь, Владимир Кириллович дает резкий отпор другим, вдруг невольно, но объединившимся представителям династии, носящим все ту же фамилию. То эти Романовы забыли и про род, и про свое место в нем, а теперь подвергают сомнению главенство ветви Кирилловичей, какие только публичные обвинения не выдвигая. Раньше все эти мало кого интересующие споры велись кучкой лиц, келейно и вяло, ныне же скандал вырывается на широкие газетные страницы.

Не его, не В. К. Романова, это было дело. Больше, чем ему, все это нравилось Леониде. Она и семья — впервые в центре внимания. Пробил звездный час. Увы, в целом бесполезный и для общества запоздалый.

А тут еще поездка в Соединенные Штаты. Флорида — не ближний свет, да и жарища. Надвигалась пресс-конференция с беспощадными американскими журналистами. За ней — выступление перед полутора тысячами бизнесменов с заранее написанным им докладом — «Династия Романовых и будущее России». Испытание не из легких, особенно для человека, еще меньше года назад мирно «правившего» российским Императорским Домом из мало кому даже во Франции известного Сент-Брияка.

Великий князь отвечал американцам, не скрывая эмоций. С вопросом на испанском, он, знавший шесть языков, легко разделался на языке Сервантеса. Вдруг согнулся, упал. Еще пару часов его пытались вернуть к жизни в больнице.

Похоронили Владимира Кирилловича Романова в Петербурге в усыпальнице Петропавловской крепости.

Сейчас глава императорского дома великая княжна Мария Владимировна Романова 1953 года рождения. В случае чего ее место займет сын Георгий Михайлович. Что уже само по себе несерьезно.

Видел я в Париже и однажды брал интервью у князя Николая Романова. Он большинством из тридцати разбросанных по свету царских потомков признавался старейшиной романовского рода, хотя в брак вступил, нарушив непреложный закон. Праправнук царя Николая I по мужской линии был весьма демократичен. В постперестроечные времена Николай Романов появился в Париже, где летом 1992 года ему удалось собрать, в том числе и на встречу с российскими журналистами, немало потомков царского рода, причем только мужчин, с четырех континентов, включая Австралию.

Романову было 70 лет, одевался — просто, держался не чопорно, однако с огромным достоинством, которое дается, или уж никогда не дается, только от рождения. Говорил на великолепном, каком же еще, французском, переходя при необходимости на вполне понятный русский. Уже тогда был подслеповат и смотрел на мир и на нас сквозь мощные очки-линзы. На вопросы отвечал довольно коротко, исключительно по существу, никак не производя впечатления человека публичного. Скорее этот выход «в свет» был хорошо обдуманным знаком романовского рода: «Мы Россию поддерживаем». Когда кто-то из нас обратился к нему, как и полагалось по протоколу, «ваше высочество князь», удивления не скрывал. А неплохо мне знакомый Владимир Кириллович Романов почитание любил. Но в тот день на встречу семейства Романовых от Кирилловичей не пришел никто, ибо далеко не все сородичи их Императорский Дом признавали.

Но если и можно было представить себе человека, далекого-предалекого от амбициозных дрязг, то таким виделся мне именно сын князя Романа Петровича Романова и графини Прасковьи Димитриевны Шереметевой. Он и тогда в парижском разговоре обронил, что не претендует ни на какие титулы, ни уж тем более на престол, а лишь только, это нас поразило, «на любовь к Родине». Его биография до боли типична. Бегство родителей из России, оседание, как это было принято, на Лазурном Берегу, где в тишайшем Антибе и родился светловолосый мальчик Николя. Скитался по свету, ища счастья в Италии, Черногории, где его бабушка была супругой короля. Потом последовал Египет и, наконец, снова Рим, где только в конце 1980-х лицо без гражданства его высочество князь, женатый на знатной графине итальянке, принял итальянское подданство.

В своей жизни он занимался много чем. Был торговцем, управляющим делами своего небедного итальянского семейства. Боюсь ошибиться, но злые языки из романовского рода — соперника намекали, будто «Николай Романов в середине 1950-х то ли служил, то ли работал на разведку США». Не знаю. Зато точно уверен в другом. Он любил Родину, и была она вовсе не в Антибе или в Тоскане, где скончался Николай Романович, не дожив двух недель до 92 лет.

А до этого, когда пришло новое время, он появился в России, привезя с собой группу иностранных предпринимателей. Конечно же, был почитаем как старейшина Дома всеми родственниками, присутствуя на перезахоронении останков царской семьи в Петербурге. Это и по его инициативе, проявленной вместе с жившим в Дании младшим братом Дмитрием, прах вдовствующей императрицы Марии Федоровны был перенесен из Копенгагена в Санкт-Петербург.

А еще Романов писал книги о российском флоте. Собирал и собрал огромный архив, посвященный династии Романовых. И, это приближенным к трону особам позволено, никак не признавал великую княжну Марию Владимировну, дочь Владимира Кирилловича, главой Императорского Дома. Зато его высочество князь Николай Романович Романов признал иное, гораздо более для нас важное — вхождение Крыма в Россию, еще раз подтвердив не раз им произносимое: «Не претендую ни на что, кроме права быть вновь полезным России».

Довелось мне встречаться с представителями многих правящих династий. Люди эти были совсем не чужды спорту, а я о нем пишу с 1973 года и до сих пор.

Наверное, многие слышали, что воцарившиеся на тронах частенько становятся и членами Международного олимпийского комитета. Почему нет? Почетно, приятно и всегда на виду у мира.

От общения с некоторыми из высокопоставленных особ впечатления самые теплые. Видимо, работяга-спорт невольно сближает представителей разных культур, сословий и национальностей. На стадионе не важно, кто ты — король-королева или человек из низов, порой поднявшийся именно благодаря спорту на вершины социальной лестницы. Те же пот, травмы, общие для всех раздевалки и стремление во что бы то ни стало выиграть — тут невольно устанавливается сплошная демократия.

Впервые столкнулся с простым небожителем еще студентом-переводчиком на чемпионате Европы по парусу в классе «Звездный» на озере Гарда в Италии. Вообще-то обычно под парусами ходит народ весьма обеспеченный. Но в 1971 году в сборной СССР таких, конечно, не наблюдалось. А самым почитаемым был немолодой матрос Федор Шутков, победивший еще в 1960 году на Олимпиаде вместе с рулевым Тимиром Пинегиным в том же «Звездном».

С Федей, ни слова на иностранных не знавшим, частенько беседовал на пальцах отлично одетый, загорелый, как все яхтсмены, человек лет тридцати. Перед отъездом незнакомец обратился и ко мне за скромными переводческими услугами. На отличном английском попросил дядю Федю передать Пинегину привет от его друга Константина. Я перевел и уточнил: «От какого?» Константин глянул на меня с удивлением, добавив, что Тимир поймет. Но я, воспитанный в лучших традициях советской школы, еще раз переспросил его фамилию. И был удостоен сочувственного вздоха и разъяснения: «От Константина, мой юный друг, короля Греции Константина». И наши ребята наперебой начали образовывать меня, мальчишку: хотя король Константин, злою волею греческих черных полковников, пребывал в изгнании в Италии, звания олимпийского чемпиона по парусу 1960 года в классе «Дракон» его лишить не могли, как и членства в МОК.

Я потом еще не раз встречался на сессиях МОК c его почетным членом Константином. Но даже во время застолий он никогда не говорил о политике. Предпочитал бесконечные истории о гонках под парусом, никогда не давая мне разрешения опубликовать его откровения в виде интервью. Объяснял: «Извини, у нас это не принято».

Зато принц, а затем и князь Монако Альбер частенько выступал палочкой-выручалочкой. За несколько дней до начала Олимпийских игр, летних ли, зимних, когда писать было еще особенно не о чем, Альбер приглашал на собственную традиционную не пресс-конференцию, а дружескую встречу за столом. Всегда предупреждал: будем говорить только о спорте, сразу отсекая возможность узнать о вечно циркулирующих придворных сплетнях Монакского княжеского двора.

И, приняв участие в пяти Олимпиадах, рассказывал в основном о любимом бобслее. Но и бобслей с принцем во главе экипажа четверки интересовал читателей. А то, что бобслеисты приезжали в заснеженные олимпийские столицы Лиллехаммер, Нагано, Солт-Лейк-Сити… из неизменно зеленого и теплого крошечного монакского рая, придавало состязаниям необычнейшую экзотику. И не важно, что принц Альбер и его команда никогда не занимали высоких мест. Никого, включая самих монегасков (так зовутся жители Монако), это не смущало. Принцип «главное — участие» выдерживался Альбером твердо.

А его членство в МОК, куда он был избран еще в 1985 году, сомнений ни у кого не вызывало. Нет сейчас в этой организации более требовательного и любопытного человека, чем князь из Монако. Во время всех олимпийских сессий и заседаний сменяющиеся президенты этого высшего мирового спортивного органа привычного объявляют: «А теперь вопрос от принца (ныне князя. — Н. Д.) Альбера». И вопросы не пустые, а принципиальные, показывающие, что правитель карликового богатейшего государства в курсе всех спортивных событий.

Альбер неоднократно бывал в России. Добирался в своей красной куртке до Северного полюса. Приветствовал открытие Российского международного олимпийского университета и, как признался в нашем очередном интервью, во втором туре голосования 2007 года в Гватемале поддержал не южных корейцев, а Сочи.

Понятно, став князем, ведет себя более сдержанно. Уже и представить трудно, чтобы при встрече хлопнул, как раньше, по плечу…

Между прочим, спорт помог ему найти и спутницу жизни. Сколько же я знаю спортсменок разного ранга, считавших, что бракосочетание с принцем уже близко. Среди них и несколько симпатичных русских красавиц-чемпионок. Но всегда что-то не складывалось. Да и с течением лет создавалось впечатление, никогда и не сложится. Однако на Олимпиаде в Сиднее в 2000 году на соревнованиях по плаванию любовь выпрыгнула из бассейна, и совсем не в образе тоненькой Русалочки. Сердце Альбера покорила высокая, крупная пловчиха из ЮАР. Роман с Шарлен Уиттсток длился долго. На паре Олимпиад красотка сопровождала Альбера в качестве невесты — любимой подруги. А затем, когда уже никто и не предвидел ничего серьезного, в 2011-м случилась свадьба. Экс-чемпионка ЮАР подарила-таки князю-бобслеисту близняшек — Жака и Габриэлу. Этого Жака-наследника так ждали в Монако! Род Альбера Гримальди продолжается, есть теперь кому взойти на престол.

И еще о двух принцессах. Первую зовут Маргарет, и она живет в Англии. В списке претенденток на британскую корону значится где-то во второй полусотне. Зато прекрасно относится к русским. На всех проходивших в Соединенном Королевстве Кубках президента (понятно какого) по самбо была среди главных организаторов. Ее не пугали никакие премьер-министры с их антироссийским настроем. Принцесса Маргарет выше этого.

Осанка у нее царско-королевская. Недаром она прапраправнучка королевы Виктории и правнучатая племянница российского императора Николая II. К тому же принцесса знает толк в единоборствах. В далекой молодости сама занималась дзюдо.

А на заседаниях Исполкома Международного комитета Фейр-плей десятилетиями «царствовали» мужчины. Мне всегда думалось: хорошо бы и у нас в комитете тоже была своя принцесса. Мечты сбылись. В Исполком с первой попытки прошла принцесса Нора из Лихтенштейна. Она член МОК, в ней воплощена сама демократия. Принцесса сама катит дорожную сумку. Никогда не кичится титулами. Живет в Испании, где сочеталась браком с Висенте Сарториусе Кабесса де Вака, четвертым маркизом де Маринино. Мы всегда сидим с ней рядом за трапезой.

Принцесса Нора кладезь знаний. Она блестяще разбирается в проблемах олимпийского движения. И много чего членам Исполкома Фейр-плей рассказывает. Но, увы, все это должно остаться между нами.

Как у них в королевских сферах и принято.

Мой безумный напарник Мишель

Вот уж сошлись два антипода. С этим парижанином мы играли в настольный теннис в паре почти четыре года. Выигранные во Франции однообразные, но такие дорогие спортивные трофеи до сих пор стоят на верхней полке серванта.

Вдруг после нескольких месяцев работы в Париже собственным корреспондентом большой газеты выяснилось: нужна физическая разрядка, иначе можно сойти с ума и утонуть в потоках захватывающей работы. И я, заплатив вступительный годовой взнос долларов в 50, вступил в рабочий спортивный клуб настольного тенниса «Пятнадцатый» — по номеру парижского района, где и находился клуб.

В Париже о человеке сразу же многое говорит его место жительства. Мой 15-й аррондисман считался буржуазным и, значит, вполне достойным. Рядом, в 16-м, жили богачи. В 8-м — старая элита. В 13-й с его поголовно арабским населением вечерами уже тогда лучше было не соваться.

А в ставшем на пять с лишним лет родным 15-м в 1987—1988 годах еще часто слышалась степенная русская речь, не отягощенная советизмами. К нам с женой порой подходили очень уже пожилые русские эмигранты. Белая гвардия обосновалась здесь в 1920-х. К середине 1990-х по-русски тут больше не говорили. Всё уходит, как говорят французы.

Но мой спортивный клуб ни к России, ни к буржуазии отношения не имел. Кто только не играл здесь в настольный теннис. Поляк, ребенком выживший в Освенциме с жутким номером на руке, и его сын-школьник, беззаботно не выучивший ни слова по-польски. Голубоглазый мыслитель-экономист Франсуа и его тоненькая подруга Франсуаза. Парочка застенчивых арабов, несколько африканцев с местными уже паспортами. Плюс множество простых работяг-французов, приезжавших на тренировки на пыльных малолитражках. А руководили всем этим Вавилоном малый с ткацкой фабрики по кличке «Босс» и молоденький тренер, классный игрок Стефан. Все друг с другом только на «ты». Даже мне с первого дня стало понятно: выкну, и будут смотреть как на идиота. За пять лет я не услышал ни единой перебранки, ссоры.

Однажды «Босс» увидел, что я перед тренировкой по давней привычке перекладываю кошелек с деньгами и документами из пиджака в спортивную сумку. Состоялась короткая беседа: «Ты это зря. За годы, что я тут, такого не было. И не будет. Ты давай сохраняй амбьянс». Переводится с трудом: дух, атмосферу.

Попробовал бы кто-нибудь здесь хоть на минутку показаться расистом, антисемитом, русофобом или еще кем-то в этом роде, его бы мгновенно выкинули из клуба. Вот она, полная победа интернационализма в отдельно взятом 15-м районе.

Догадывались ли французы, что они живут уже при коммунизме? Фигушки. Ворчали, как принято в этой стране, ругали Миттерана с Шираком, да и всех остальных — от левых коммунистов до гада Ле Пена. Но все наслаждались нашим милым, аккуратненьким, вылизанным и кристально чистым клубом с удобной раздевалкой и отдельными кабинками-душевыми. Тренировались 11 месяцев в году бесплатно — кроме святого для всего Парижа отпускного августа — с отличным тренером. Лицензия игрока, дающая право участвовать без всяких взносов в любых состязаниях по твоему виду спорта. Включение во французскую классификацию, где тебя автоматически в зависимости от результата передвигали то выше, то ниже в много-многотысячном списке игроков, и в конце сезона «Босс» сообщал твой персональный номер. А если ты еще и попадал в команду, то выдавали красные клубные майки с надписью «Пятнадцатый» на спине и почему-то с выпрыгивающим из воды дельфиненком, фирменные трусы и длинные белые носочки. Иногда, если выигрывали, то классные теннисные туфли «Стига» — ношу их до сих пор. И еще — китайские мячи. Именно мячи для настольного тенниса, потому что шариками перебрасываются новички, а мы были лицензированными игроками. Помимо этого клуб обеспечивал бесплатное участие в командных турнирах по всей Франции: покупал билеты второго класса, селил в гостиницах, платил на выездах за обеды и ужины. Чтобы подтянуть физическую подготовку перед важными турнирами, для нас по воскресеньям арендовали две-три дорожки на стадионе в нескольких кварталах от моего дома, а заодно и от Эйфелевой башни. И чудаковатые туристы-американцы, очутившиеся в ста метрах от нее, все время надоедали нам, тяжело бегущим, вопросами: как дойти до башни, которая видна даже с парижских окраин.

В конце мая нас официально приглашали на торжественный вечер клуба. Об этом празднике начинали говорить в апреле. Там объявят наше передвижение в классификации и будет понятен состав команд на следующий сезон. Вручат отпечатанный график состязаний. Публично наградят. И грянет прием.

Был горд, когда первый раз диктор, заплетаясь, полувыговорил мою фамилию — Дол… Долго… го-го-го… и я вышел на красную дорожку. Какой-то профсоюзный руководитель и чиновница из мэрии 15-го аррондисмана вручили мне первый кубок. Французский народ аплодировал, поздравлял, желал.

Рабочий клуб, на столах не дорогущий «Крюг», однако вполне приличное (неприличного во Франции не пробовал) шампанское. Бутербродики с любимой фуа-гра, изобилие сыров. Первые два года я допытывался у «Босса», кто за все это платит. Ясно, что мизерные членские взносы тут ни при чем. Потом шеф раскололся: «Платит Родина. Почему тебя, Долго, это удивляет? Мы вкалываем на нее пять дней в неделю по семь-восемь часов, получаем всего 35 дней отпуска, а какие из нас выколачивают налоги? Ты думаешь, Франция настолько бедна, что не может позволить отдать хотя бы малую часть ею у нас же отобранного, чтобы мы могли спокойно поиграть в настольный теннис?» Да, в пинг-понг играли требовательные парни.

Раз недели в две нас обязательно экзаменовал сам тренер Стефан. Не щадил никого, давая вырвать до счета 21 очков пять. На следующей тренировке выдавал рекомендации. Суть проста: развивать то, что удавалось, стараясь навязывать свою игру. А что не выходит — забудь как не твое.

В середине первого года Стефан завел со мной душевный разговор. Мол, скоро ты попадешь в классификацию, а твоей команде нужна пара. Не попробуешь ли сыграть с Мишелем? У вас должно неплохо получиться.

Я был в панике. В каждой команде, редакции, в любой компании… да везде обязательно должен быть свой Мишель. Это существо, выпадающее из общего строя, скучное, нелюдимое, однообразное, необязательно подлое, однако приставучее. Наш Мишель из «Пятнадцатого» казался мне чудовищем. Конечно, все ребята из рабочего клуба говорили на своеобразном замесе французского. Да и в любом виде спорта свой специфический набор слов, свое, понятное лишь игрокам общение. Настольный — не исключение. Для меня, «Русского» или Долго, не делали никаких скидок, и потому где-то уже через год я сначала научился разбирать, о чем меня спрашивают, а затем кое-как освоил спортивно-настольную терминологию. Она была ужасающа. Когда однажды в добропорядочном французском обществе я забылся и заговорил на языке «Пятнадцатого», гости замолчали, положив на стол вилки. Позже пытался выяснить у моего французского друга Франсуа Фора, понимает ли он, что я говорю, рассказывая о настольном теннисе. Интеллигент признался: в принципе улавливает общий смысл.

Но даже коллегам по клубу было не расшифровать косноязычного Мишеля. Белый, простите за подробности, француз, коренной парижанин не из банлье — не предместья, он и среди местного трудового народа поражал полнейшей необразованностью. Убеждал, будто окончил школу, правда, не выдержав труднейшего экзамена на «бак» — аттестат. Учился, уж не знаю как, на каких-то курсах и помогал заправщикам-арабам на бензоколонке. Не бедствовал, ибо помимо собственной зарплаты еще и арабы подкидывали ему толику из честно заработанных чаевых. Но плохо читал, а писать почти не мог, так что все последующие годы я помогал ему перед играми заполнять необходимые для протокола документы. Имя, фамилия, название клуба, номер в классификации — не написать ему это было на родном французском. Всегда был очень плохо одет. Не по бедности. Ему было плевать на одежду. Грязные джинсы, черная курточка — он носил их годами. Не нищий, не клошар, но похож.

И вот с этим Мишелем, с этим именем нарицательным, надо было становиться в пару. Будущий партнер тоже недовольно сопел. Меня иногда называли в клубе человеком-галстуком, мой не приспособленный для общения с работягой, выученный в Москве французский, разное образование, не совпадающий социальный статус. Да и был я постарше.

Но тренер сказал — мы встали, начали играть. И пошло не со второго, с первого же удара. Есть в мире чудеса. Мы почему-то поняли друг друга сразу, без подсказок. Хотя и понимания не потребовалось. Зачем, если вместо него пришло наитие. Обыграли одну пару, вторую, третью… Профи Стефан угадал.

Мы ездили по чужим клубам, бились у себя дома, выигрывали. Вдруг с недоумением я ощутил, что кое-как разбираю словесную галиматью, извергаемую Мишелем. На третий год превратился в его личного переводчика. Друзья по клубу слушали речи напарника в моей трактовке. Мишель согласно кивал. Я не без оснований полагал, что не слишком хорошо говорю на языке Мольера. В отличие от корявого языка Мишеля.

Была, правда, у нас одна труднопреодолимая сложность. По средам или выходным надо было ездить на матчи в другие раскиданные по Парижу и предместьям клубы. А Мишель страдал пространственным, как бы сказать, идиотизмом. Я и сам плохо ориентируюсь. Перед поездкой всегда изучал, записывал маршруты — автомобильные, метрошные. Пытался спокойно разъяснить их партнеру. Полное фиаско. Выход оставался один. В день игры Мишель приезжал со своей бензоколонки ко мне в зазубренную точку на авеню де Суффрен, 120, и мы вместе отправлялись в дорогу на машине или на метро. После соревнований я спокойно довозил его до своего дома и высаживал всегда на одном и том же месте — около станции метро «Камбронн». По дороге почти не разговаривали. Разве что мой спутник ругал власти за крошечную зарплату и арабов, зажимающих чаевые.

Зато когда выходили вместе к столу, создавалось впечатление, будто мы — братья-близнецы. Взгляд, кивок, короткий, во что бы то ни стало короткий, розыгрыш — и очко наше. Вот на какие чудеса сближения детей разных народов способен спорт.

Иногда Мишель вслух мечтал, как мы с ним поедем куда-нибудь на большой турнир и раскидаем «всех этих кретинов». И этот день пришел. Впервые за несколько лет мы вышли в одну четвертую финала профсоюзного первенства Парижа. Играть надо было где-то в банлье — то есть у черта на куличках, куда добраться можно только на моей машине.

И вот она — серьезная ссора. В тот же день четвертьфинала выпало мне журналистское счастье: великая француженка Франсуаза Саган назначила встречу в своей квартире часа за четыре до турнира. Между пинг-понгом и Саган я без всяких сомнений выбрал «Немного солнца в холодной воде». И, что выяснилось позднее, много вина, с Саган поглощенного. Играть был физически не способен. А когда добрался домой, завалился спать под причитания жены: «Раз десять звонил Мишель. Не поняла (еще бы понять), что бурчал, но был в бешенстве».

Прошла пара деньков. Мишель поджидал меня у входа в раздевалку:

— Ты — г…, настоящее г… Да еще и пьянь. Мы могли сломать зубы всем, — на этом и закончил, видя, что дальше говорить бесполезно.

На тренировке я извинился перед ребятами: подвел не клуб, а Мишеля и себя. Но ради кого и чего — беседовал с гением французской литературы Франсуазой Саган и, да, пришлось выпить.

Меня не поняли:

— Это кто такая?

Через неделю, набравшись литературных знаний, Мишель выпалил в раздевалке: «Ты — позорник, пьянствовал с алкоголичкой — путаной, которая … Миттерану, и наркоманкой». Между прочим, пусть в более мягких тонах, таким вот образом бедную Саган честили и газеты. Поздно было мне выступать с опровержениями, я просто поклялся Мишелю, что мы еще возьмем свое.

И получалось. Никогда, за единственным исключением эпизода с гордостью французской литературы мадам Саган, мы с Мишелем не ругались, не винили друг друга. Никакой дружбы, вместо нее странное и полное понимание — только в игре.

Джинсы и пропитанная запахом и пятнами бензина курточка Мишеля оставались в раздевалке. Мы играли в цветах клуба. Непонятно, кто был из нас ведущим, кто — ведомым. Наклонившись, партнер показывал на пальцах, какую подачу собирается подавать. Я кивал. Иногда нам подсказывали «Босс» или Стефан. Мишель его понимал плохо: приходилось «переводить». Позже тренер мелом рисовал подсказки на маленьком макете. Впрочем, нам было и так все ясно. Наша, брат Мишель, сила совсем не в тактике. Надо было выигрывать с третьего удара. Короткий розыгрыш: я бью слева или делаю короткий и корявый топс, Мишель убивает высоко отбитый мяч справа. Честное слово, было бы у меня побольше времени, из нас получился бы профессиональный дуэт.

Французы дивились этому пониманию. Вот срослось. Как? Почему? Да потому, что кто-то сидел на небе и направлял двух антиподов. А нельзя ли было помочь мне (хорошо, пусть Мишелю тоже) и в другом? Негоже останавливаться на одном пинг-понге.

Как-то на серьезном турнире в Страсбурге, мы почему-то чаще ездили в ту часть «шестиугольника» под названием Франция, наша пара непонятно каким образом дошла до полуфинала! Все ребята из «Пятнадцатого» уже выбыли и болели за нас. «Босс» засуетился: никто не ожидал, что пройдем так далеко, билеты до Парижа взяли на более ранний поезд. И «Босс», собрав команду, объявил: «Кто хочет поболеть за “Русского” и Мишеля, могут остаться — билеты поменяем за счет клуба». Остались все. Но мы проиграли, хотя, как всегда твердят все проигравшие спортсмены, могли и…

Перед отъездом из Страсбурга зашли всей командой в ресторан отпраздновать наше третье место. Приятно стать пусть на один вечер, но главными клубными героями. И еще через две недели вспоминали французы, какой была подлива к главному блюду и почему в Страсбурге надо обязательно заказывать вина только из шато, расположенных по «Рут дю Ва» («Дорога вина»), а совсем не «Бордо», как предлагал Стефан, и уж, понятно, не любимое «Боссом» пиво.

Необычная дружба завязалась у меня с ребятами из клуба. Однажды мы приехали на своих машинах на границу с Бельгией, где должны были сыграть с командой хозяев. Выяснилось: матч назначен по ту сторону границы, в их бельгийском городке. А у меня — только карточка временного проживания во Франции. Может, и проскочил бы на редакционном «Вольво» с парижскими номерами вместе с ребятами на их драндулетах. Но не решился я, не тот был случай. Не мог рисковать, вдруг подставлюсь. «Боссу» поручили честно рассказать о проблеме одинокому пограничнику, дремавшему у шлагбаума. Подошел, все ласково объяснил. Тот, служака, заорал, что никому не позволит пересекать границу без визы. Интеллигент Франсуа пытался уговорить его, представил меня: «Корреспондент самой большой русской газеты». Это пограничника и раззадорило. Он потребовал документы. И поразил меня, ведь тогда еще не было сплошной компьютеризации, мгновенно проверив одним нажатием толстого пальца на экран селектора: «За четыре года у тебя ни одного нарушения, а то бы отобрал все твои бумаги на проверку». Я молчал, а французов это «ты» привело в бешенство. Погранцу пришлось много чего выслушать, а уж Мишель высказал ему все, да так, что у нас дома загремел бы суток на пятнадцать. Пришлось мне, чтобы не доводить до рукопашной, выдавить: «Езжайте в эту Бельгию, а я — в Париж». Но тут вся команда встала на дыбы. Никаких соревнований, когда с нашим «Русским» вот так, по-хамски. Мы сдали назад, заехали в первый попавшийся кабачок, выпили нечто покрепче, чем сухое красное «Божоле». Вообще у французов с этим, с питьем на дорожку, гораздо проще. Мою машину вел до Парижа Франсуа.

Скажите, это дружба народов? Или клубная солидарность? Или и то и другое? Я был тронут. На следующей тренировке выразил «Боссу» благодарность. И получил в ответ: «Это чтобы ты не думал, будто французы — как тот (непереводимое) на границе».

Пришла пора уезжать на Родину, и «Босс» пригласил меня к себе. Редчайший случай среди французов. Все встречи — только в кафе и клубах, а если домой, то, значит, уважают. Крошечная однокомнатная квартирка в центре с большущей кроватью старенькой мамы («Русский», мне о тебе столько рассказывали) и раскладным спальным стулом «Босса». Вот так и живет рабочий класс.

Мама приготовила пирог — глубокий знак респекта, обычно такое покупают в кондитерской напротив, и дорогущее мясо. Пришли капитаны трех команд, за которые я играл в разные годы, а капитаном четвертой выбрали напоследок меня — дремучего иностранца. Торжественно вручили три разных вымпела с надписью «Пятнадцатый», одарили крошечными пинг-понговыми сувенирами — оценить их могут только игроки, пусть и невысокого класса, однако лицензированные профессионалы. (Да, я и правда этим горжусь.) Мы распрощались, обменявшись адресами, ибо смартфонов и компьютеров еще не было. Запомнил. Храню в душе.

Не пришел только Мишель. Ведь был же приглашен. Я не успел обидеться. Раздался телефонный звонок. Мой напарник почему-то оказался совсем в другом районе. Конечно, не смог найти дорогу. Только и сказал: «Прощай, “Русский”, прощай, Долго!»

Человек с нашего «Континента»

Писатель Владимир Максимов не был любимцем Фортуны.

Как бы уйти от простоватого описательства. Не закопаться в разборе высоких литературных штилей. Не смешать личность писателя и его творчество. Не затаскивать в порыве обожания на ненужный пьедестал. Эта главка — не совсем о большой литературе, ибо хочу рассказать, каким видел человека, ставшего для многих символом борьбы с ушедшей формацией закостенелости и не пережившего эпоху перестройки, надежд и смуты.

Владимир Емельянович Максимов явился в мою парижскую жизнь собкора поразительным откровением. Его можно было узнать из тысяч французов благодаря абсолютной русскости. Кряжистый мужик с лицом мыслителя. Но не бесстрастного, не глубоко задумавшегося роденовского, что навечно и по-французски уютно устроился в садике поблизости от моего тогдашнего дома. Сидели в этом человеке глубокая боль, тяжелая забота, бьющая в глаза любовь, но только не к себе, а к стране, из которой он вышел и с которой был вынужден расстаться.

Конец 1980-х. Смена вех. Ломка понятий. Пришедшее понимание: теперь, кажется, все еще кажется, можно общаться и нам с серпастыми паспортами, и им, этого документа лишенным.

И вот появление Владимира Емельяновича Максимова с женой Таней в съемной моей парижской квартире. Забавно, но, как выяснилось в разговоре, Максимов читал мои статьи в «Комсомолке», был в курсе событий и в принципе с самого начала относился ко мне нормально. Познакомились, созвонились, мы с женой пригласили. Чай, разговоры, обход квартиры. Кто знает, чем бы закончилась первая встреча, если бы жена гостя Татьяна вдруг не разглядела на столе серую фотокарточку с ликами стариков-журналистов. Среди них — ее отец, Виктор Полторацкий, известный литературный критик из «Известий», и мой папа, оттуда же.

И что любопытно. Полторацкий был из плеяды строжайших советских апологетов. Шаг вправо, движение влево — и тут же могла последовать в «Известиях» грозная рецензия с суровыми упреками в отходе от главной линии. А дочка вышла замуж за талантливого бунтаря, покинувшего СССР и издававшего «Континент», где печатал всех — и уехавших, и в Союзе оставшихся, но несогласных.

Ой, ай, ну надо же, родители, сколько лет работали в одной редакции — и как-то завязалось. Начали встречаться. Они жили в доме со старинными деревянными воротами, прямо из XIX века. И на первый раз мне показалось, что, входя, я взламываю врата неприступной крепости под названием «Максимов». Хотя штурма никакого не было. Это скорее он пошел на сближение, а я его с радостью, однако настороженной, принял.

Больше наезжали ко мне. Может, Татьяне Викторовне просто надоело принимать многочисленных русских гостей. Или отвыкла. Когда долго живешь вдали, обрастаешь другими связями, интересами, привычками. Да и дети их, уже в Париже взрослевшие, не слишком интересовались советскими пришельцами.

Владимира Емельяновича интересовало все. Я передавал ему прилетавшие из Москвы газеты. Он взахлеб читал все это новое, перестроечное. Листал (иногда с иронией) только вышедшие на Родине книги, вроде как томившиеся десятилетиями под запретом. Вспоминал оставшихся дома деятелей пера и телевидения, раньше ему очень близких. Его оценки не были категоричны или уж чересчур обидны, как частенько случается в писательской среде. Но абсолютно точны, и могу твердо сказать: никакие Ванга с Кассандрой с ним и рядом не стояли. Он не предугадывал, а смотрел в будущее. В человеке, без парижского лоска одетом и меньше всего похожем на ученого, поражали не встречавшаяся мне ни до того, ни после поразительная широта, безмерный охват, ломоносовская образованность.

Однако при всем том Владимир Емельянович, по-моему, не состоял в большой дружбе с иностранными языками, предпочитая полагаться здесь на свою верную Татьяну. Кстати, замечал подобное во многих писателях, выброшенных на чужбину. Словно стремясь сохранить исконное русское, не слишком они разменивались на изучение чужих наречий и так и оставшихся для них непринятыми укладов.

О его знаменитом «Континенте» разговор возникал нечасто. Созданный в 1974-м и выпестованный Владимиром Максимовым журнал благополучно выходил. И даже мне, выдрессированному советской идеологией, было понятно, что сделало издание свое дело, сохранив и выпустив в Париже весь так нужный писательский запал, уходивший в Москве в пар кухонных посиделок. Талантливая рука редактора Максимова превратила его в оплот, нет, не диссидентства, а свободной мысли.

Все максимовское читал внимательно, понимая, что стоит оно тут полным особняком, выделяясь и вкусом, и редакторским мастерством, и точной направленностью.

Владимир Емельянович чувствовал, что происходит на Родине, откуда его вытолкали, огромное нечто. И обиды заслуженные, как старые раны ноющие, уступали место огромному интересу. В СССР появлялись публикации, которые раньше посмел бы напечатать лишь он в «Континенте».

И возникла в газете идея: а не пригласить ли Владимира Емельяновича на Родину?

Сначала Максимов как-то надулся. Ясно, смущала его перспектива встречи с теми, кто в 1974-м посадил в психушку, а через год лишил гражданства и, тоже неприятно, еще раньше писательского билета за «Карантин» и «Семь дней творенья». В Париж он эмигрировал в 1975-м.

Мы встречались, обсуждали, не так и торопились. Одно время что-то совсем застопорилось, потому что Максимов с Таней и детьми собирались переезжать из одной квартиры в другую, поблизости.

Да и как ехать? Надо было просить визу в посольстве страны, лишившей тебя права именоваться ее гражданином. Для Владимира Емельяновича то были проблемы нравственные, непреодолимые.

Вот говорим: «Писатель отправился или вернулся на Родину». А для меня все нужно было, даже согласись Максимов на поездку, решать в плоскости убогой, неприятной, сугубо практической, даже бюрократической.

Деньги, билеты, визы. Откуда все это было взять? Денег моему семейству не хватало катастрофически. Да, квартира и машина, за которые первые годы исправно платила Родина. А остальное покупалось на распродажах, в далеких огромных супермаркетах, куда ездили на машинах по строгой очереди с друзьями, чтобы не тратиться на бензин и парковку. Так было не только среди журналистов. Смешно, но ко мне иногда заходили знакомые дипломаты из посольства, чтобы хоть минутку поговорить с Москвой. Как тут достать деньги на поездку Максимова?

Я как-то никогда не писал об этом, не желая задним числом влезать ни в число давних друзей Владимира Емельяновича, ни казаться «максимоведом». К нему уже гораздо позже приезжали если не многие, то некоторые осмелевшие в конце 1980-х, после разовой встречи провозглашавшие громогласно о близости, чуть не духовном родстве. Не претендую на это, хочу рассказать, как было по правде.

Так вот, когда я почувствовал, что Максимов готов, начал с визы — без нее все остальное было бесполезным. Посол СССР в Париже — лицо всегда важное. И бывший первый секретарь Свердловского обкома, он же экс-секретарь ЦК КПСС Яков Петрович Рябов оказался не только важным, но и понятливым, отзывчивым, человечным, разбирался во французских, а главное, наших хитросплетениях великолепно. Сложной задачей было прорваться к нему на прием, обойдя игравшую посла свиту, донести до Рябова присланное из Москвы приглашение, объяснить… Да что там было объяснять — Яков Петрович все прекрасно понимал и сам. Согласие было получено относительно легко, хотя и попенял мне Чрезвычайный и Полномочный за излишнее рвение.

И потом пошла самая низменная, самая плотская история. Были мы тогда так унизительно бедны, что покупка билетов даже на простой маршрут виделась непосильной. Но нашелся выход. Неучтенные деньги, которые ни к какому балансу-отчету не пришпилишь, доставил в Париж прилетевший в командировку Миша Дегтярь. Ну, тот, что потом превратился в известного телевизионного «Репортера». Встреченный в аэропорту Михаил приехал испуганным: кто-то добренький все ж таки, видно, сделал тук-тук, и в Мишиных вещичках покопались.

— А деньги где, Миш?

— А деньги вот — в плавках провез.

И с «Аэрофлотом» было непросто. Помог с билетами по доступной цене мой партнер по пинг-понгу Андрей Поляков. Мы вечерами иногда играли с ним, выставляя стол прямо в застекленный аэрофлотовский офис, выходивший на Елисейские Поля, и собирая притом бредущих по улице французов и иностранцев, с любопытством наблюдавших через огромное стекло за двумя русскими чудаками. И Андрей соорудил билет приличный, но подешевле.

Последовали тревожный полет в Москву, и радостное возвращение, и восторженные рассказы. А дом Максимовых, словно Мекка, принимал потом к нему с Родины зачастивших.

Выделю из визитеров двух чудесных людей: талантливого писателя Георгия Пряхина и отличного журналиста Сашу Афанасьева. Жора — Георгий и сейчас радует нас своими книгами. А Саши больше нет. Он не выдержал всего на него, на «Комсомолку», на страну свалившегося и ушел непозволительно рано. Но тогда успели они вовлечь Максимова и в клубы, и в поездки по миру, и в общение с россиянами. Но это уже другая история…

Неслись годы, которые называются перестройкой. Владимир Емельянович зачастил на Родину. Книги, издававшиеся мизером в зарубежье, набирали тиражи на Родине. Пошли пьесы, что его несказанно радовало. Да и идеи вроде бы и победили. Что еще надо русскому писателю?

Но стало мне вдруг казаться, будто торжества у Максимова убывает. Он погрустнел. Во время ставших довольно редкими встреч все чаще хмурился. В оценках главных действующих лиц, не собственных пьес, а российской политической жизни появились суровые, раньше не вырывавшиеся оценки. Или, может, привык ко мне, стал откровенней? Почему-то главными надеждами были для него теперь врач-офтальмолог Святослав Федоров и экономист Григорий Явлинский. Видел в них не говорунов, не политиков, а практиков. Об остальных отзывался в лучшем случае сдержанно. Терпеть не мог Ельцина, все время говорил, что «опять не на того мы поставили».

Однажды наступила кульминация. Как-то во время то ли ужина, то ли обеда вдруг стоном вырвалось, что знал бы, к чему все приведет, так, может, и вся его здешняя, парижская работа была бы не нужна. Сомнения по мере продвижения наших реформ его не беспокоили, они — терзали, гложили.

Иногда сегодня заговаривают о каких-то максимовских излишествах. Ни разу за все годы знакомства их не наблюдал. Мы садились за стол, потому что как у нас без сытного обеда или обильного ужина. Но и только, да — только. На склоне лет Владимир Емельянович был жесток в суждениях, случалось — прорывало. Но от боли за страну, за ее мучения, которые были и его мукой. Он стал ближе с собственным корреспондентом «Правды», журналистом и писателем Володей Большаковым. И все чаще статьи главного редактора «Континента» Владимира Максимова печатала эта газета. Современная история, именно история, совсем не литература, подкидывает еще те парадоксы. Сам Владимир Емельянович объяснял это тем, что либералы больше его не публикуют, а при переходе в оппозицию красные как раз более демократичны.

Виделись потом и в Москве. Пару раз захаживал он в редакцию. Кряжистости, твердой поступи у него поубавилось. А вот твердость характера оставалась. Он шел до конца. Ему с его максимовских высот было видно все. Мне кажется, он корил и истязал себя чрезмерно.

Его ранний уход в 1995-м виделся мне каким-то укором нам. Мы его подвели. Запрягали долго и «поскакали», как он повторял мне, «не туда». Эх, знал бы Владимир Емельянович, что вскоре многое, не все, дурное уйдет, наладится, перевернется…

Но в историю можно вмешаться, а переделать ее не дано даже таким глыбам, как Максимов.

Напиться с Франсуазой Саган

Беседа с великой французской писательницей проходила весьма своеобразно. Зато откровенно.

Мне никогда бы с ней не встретиться, если бы не приятель тех парижских лет писатель Эдуард Лимонов, который с моей помощью готовился вернуться на Родину из своего парижского изгнания.

Звонки мадам Саган по заветному телефону, который достал мне кто-то из приятелей-французов, всегда заканчивались одинаково. Скучный женский голос сообщал, что я действительно звоню по такому-то номеру в прачечную и могу оставить сообщение на автоответчик. Я и бросал трубку, и оставлял трогательные мольбы с просьбой перезвонить замечательному российскому журналисту — бесполезно.

Рассказал обо всем Эдику, который в начале 1990-х был еще в центре парижской богемы, но, получив обратно советское гражданство, потихоньку готовил себя, жену Наташу Медведеву и всех друзей к отъезду на историческую родину. Борьбу за паспорт Эдуард вел не без моего настырного участия, порой заходил ко мне на авеню Суффрен, что окно в окно с ЮНЕСКО, и слегка корил нас с женой за чудившуюся буржуазность.

— Да я тебе эту встречу с Саган на следующей неделе сделаю, — вдруг обнадежил Лимонов. — Никаких интервью Франсуаза теперь не дает и от вас, журналистов, бегает. Говоришь, прачечная? Типично в ее стиле. Дай-ка телефон. Я ей сначала сам позвоню.

— Но ты же не говоришь по-французски, — слегка подколол я Эдика.

— Мы с ней прекрасно находим общий язык и без этого вашего французского, — отрезал Лимонов, который вовсе не был разгильдяем и слов на ветер никогда не бросал.

Если еще короче, то ни на какой не следующей неделе, а через два дня, позвонив по выученному назубок телефону, я важно оставил послание для «прачечной от месье Лимонова». Саган мне перезвонила через пару минут и пригласила «заглянуть хоть сегодня, потому что завтра надолго уеду».

«Сегодня» не совсем входило в мои творческие планы. Должен был играть в соревнованиях по настольному теннису. Но упустить единственный шанс поговорить со своим кумиром было никак нельзя. Запихав тренировочный, ракетки и прочее в сумку, я быстро добрался до дома Саган. Жила она, оказывается, недалеко, на авеню Ренн. Заранее успел составить список вопросов. Волновался. Я вообще за десятилетия занятий журналистикой не разучился страшно переживать перед интервью. И если бы Саган только знала, какого своего верного почитателя она пускала в дом. Ее «Здравствуй, грусть!» была моей настольной книгой, а «Немного солнца в холодной воде» заставляла здоровенного мужика чуть не плакать. И я прихватил две эти книги с собой. Для меня автограф от Франсуазы Саган — что инструмент от Страдивари для скрипача.

Признаться, французский я пытался выучить, держа в руках оригинал «Грусти», и отличный русский перевод помогал. Язык Саган не академичен, кристально чист. Она пишет просто, но глубина таящегося за вроде бы нехитрыми строками неимоверна. Иногда ее называют «женской писательницей», но это так же неверно, как назвать Бёрнса шотландским или даже английским поэтом. Она никакая не француженка, и он не британец — эти люди принадлежат всему нашему человеческому роду, как и Толстой с Чеховым.

Я и машину-то с трудом припарковал. Дрожали руки. Позвонил. Открыла сама мадам Франсуаза с кислым выражением лица:

— Заходите. Тот самый русский от Эдуарда Лимонова? Вы что, друзья? Он так просил. Вот вам полчаса. Пишу новую книгу. И вы же знаете мои принципы? Я никогда не подвожу издателей и ни разу с 1954-го не нарушила ни единого срока сдачи, навязанного мне в договоре.

— А когда вы пишете?

— Да когда вы мне не мешаете. Но лучше всего убегать от вас ночами. Шесть-семь часов вашего здорового сна и моей светлой радости.

— Вам так легко пишется? — не удержался я.

— А вы — настоящий журналист, — разочарованно протянула она. — Как же может писаться легко? Разве что сочинителям детективов или этих статеек в желтых газетах. Вы, наверное, мало что из моего читали. Зато наверняка больше обо мне.

Я понял, что ошибся в вопросе, а она невольно наступила на свою больную мозоль. Время от времени, но с каждым годом все чаще и чаще пресса, и не только желтая, а скорее французская правая, жевала ее славное имя в связи с наркотиками. Она старалась доказать, что употребляет их как лекарство, чтобы заглушить страшные боли. Еще в 22 года, напившись до чертиков, писательница попала в аварию, после которой ее собрали по кусочкам, да и вытащили с того света только потому, что она уже в 19 лет стала великой Саган. С тех пор, по версии, и мне тоже мадам Саган еще раз подтвержденной, она и привыкла к болеутоляющему.

Можно ли отнести к ним кокаин, на употреблении и даже хранении которого ее поймала полиция, не сводившая бдительного взора с национальной французской гордости? Однажды только президент Франции и личный друг Франсуа Миттеран, уже смертельно больной раком, сумел непонятным образом и вопреки всем законам отменить год тюрьмы и огромный штраф, к которому ее приговорили. А не будь Миттерана, не помогла бы и вселенская слава.

Убранство кабинета удивляло скромностью. Точнее, никакого убранства и не было. Всюду бумага, книги, два потертых, хотя относительно удобных кресла и нечто вроде софы или дивана. Если в этой комнате кто-то убирался, то не сама писательница и довольно давно. Гениям не до мирских забот.

Саган нахохлилась. Вот уж кто не приоделся и не подкрасился ради прихода полузваного иностранного гостя. Одета моя собеседница была совсем небрежно. Но не нарочито, вот, мол, я какая, а привычно-обыденно. Все не модное. Простенькая кофточка, мятые брючки непонятного фасона или потерявшие его за давностью лет. Обычно француженки такого себе не позволяют. Ее вид выражал полное и неподдельное безразличие к визитеру. Однако не ради же меня, залетного, было менять ей свой обычный стиль, которым она многих отпугивала, а меня — притягивала.

Я сидел в кресле за маленьким столиком, а гениальность, сбросив нечто вроде далеко не новых шлепанцев или бесформенных плоских стоптанных туфель, устроилась на диванчике рядом.

Спросил, почему она не вступила в Академию бессмертных. Возглавлял ее одно время Анри Базен, к тому времени уже ушедший, но которого я хорошо знал. Ведь на академиков уголовные преследования не распространяются.

Саган возмутилась:

— Вы правда думаете, что я могу вот так сшить камзол, сесть с ними, тихо подчиняться? Попасть туда — что потерять свободу.

Разговор как-то не клеился. На вопросы отвечала стандартными скучными фразами, прямо как из главы учебника о себе, о Саган. «Боже, какая она великая и односложная», — подумал я. Прошло минут двадцать, и мадам пару раз совсем не украдкой бросила взгляд на часы, стоявшие на большом столе, заваленном кипами не разобранных, годами копившихся бумаг. Аудиенция, спасибо, Эдик, подходила к концу. Я вполне успевал на свой настольный теннис, да и для газеты материала в принципе хватало. Сам факт разговора с Саган уже кое-что значил. Попросил разрешения сфотографировать ее для статьи, получил милостивое разрешение и нежданное:

— Фотографируйте, фотографируйте, все равно ничего не получится.

— Почему же? — не понял я.

— Я плохо выхожу. А в последние годы все хуже и хуже. — Она даже не поправила поредевших своих волос.

И вдруг, ну ни с того ни с сего, бросила:

— А как вы относитесь к винам Луары?

Пришлось показывать свою осведомленность и бормотать что-то о «Бордо» и «Божоле»… Она прервала меня резко и безапелляционно:

— Что вы понимаете во французских винах!

Не хотел я вот так запросто сдаваться, стал объяснять, что даже вступил в международный Клуб писателей и журналистов, пишущих о вине, объездил все заповедные винные места от Реймса до Бордо со Страсбургом… Но о напитках Луары я не знал, Саган, оказывается, тоже. Но сейчас ей прислали на пробу лучшие марки. Я видел, что ей просто хочется выпить.

Саган усмехнулась:

— Бросьте вы все эти наши традиции. Вспомните еще о «Вдове Клико». Учитесь пробовать и испытывать новое.

Быстро и без моей помощи умело, в две секунды, открыла бутылку. Разлила вино по здоровенным фужерам. Мгновенно опрокинула свой. Ну а разве я не должен был играть русского рубаху-парня? Бутылку без особых разговоров и всяких тостов поглотили мгновенно. Ничем не закусывали, что противоречило всем парижским законам. Франсуазе Саган на них было глубоко наплевать. На низеньком столике стояла розеточка, на дне которой я нащупал пару приторно сладких изюминок. Не зря Лимонов предупреждал, что общаться с Саган будет тяжело. Но не настолько же…

Вторую бутылку открывал уже я. Мы пили в бешеном темпе — так у французов не принято. Но с удовольствием.

— Видите, а вы сомневались в замках Луары. И президент, когда заезжает ко мне, тоже усаживается в это кресло, где сидите вы, и дегустирует разные напитки. Не только это их «Бордо».

Когда заговорили о президенте Миттеране, она оживилась. Оказывается, ее друг жил рядом с собором Парижской Богоматери и в пяти минутах ходьбы от писательницы. Я спросил что-то вроде «вы с ним на “ты”?». Мадам Франсуаза не захотела отвечать на этот вопрос.

— Вы дружите с Миттераном? — осведомился я, чтобы сбить добирающуюся и до меня ее злобную волну.

— Видимо. И уже долгие годы. Он не предает и не бросает людей. А в нашу застывшую французскую кровь влил новую. Разрешил почувствовать вкус настоящей жизни всем, кто хотел приехать сюда из Африки. Во время войны бился с фашистами, сейчас старается превратить страну по-настоящему в свободную. Он независим: никогда ничего не брал у этих, от нас далеких. (Намек на США? Не знаю, может быть. — Н. Д.) Там это многим не нравится. Но и здесь, у нас, ради которых все и делается, тоже. Они даже меня хотят разорить.

— Это как? — уж совсем не понял я.

— Я приношу огромные прибыли. Сколько я написала романов?

— По-моему, пятнадцать.

— Скоро будет двадцать (точнее: 22 — проверил. — Н. Д.). И все издаются. Я никогда не писала просто так, для себя или для кучки критиков. Но даже этим эстетам я не даю томиться безработицей. И что?

— И что?

— Меня обложили данью, которую у нас не платит никто. Это сверхналоги, семьдесят процентов у меня отнимают. Я в долгах.

Сколько же она курила. И как быстро пила. Я искренне считаю, что творческий человек не может быть без причуд, без слабостей, и если останется прямым как столб, ничего не сможет создать. Но, наверное, она все-таки во всем, кроме писательства, перебарщивала.

Разговор пошел веселее, и остановиться не получалось. Да и зачем?

— А вы правда предпочитаете вино из долин Луары?

— Да нет, — честно и не задумываясь призналась Саган, затягиваясь очередной сигаретой. — Просто мне привезли три бутылки. Хотелось попробовать. И не верьте всем этим слухам. Все эти наскоки на меня, все обвинения — это их ответ на то, что я всегда и во всех кампаниях поддерживаю Миттерана, если не левых, то людей со взглядами, которые отличаются от убогих, консервативных. И мне тошно от этих, с их шато (замками. — Н. Д.), богатствами и персидскими коврами.

— Ваш коврик у двери затерт до блеска, — заметил я.

— На него ступали достойные люди. И им плевать, обо что вытирать ноги. Только не об меня. Ни у кого еще этого не получалось. А недавно у меня украли портмоне, — вдруг призналась Саган.

— Кто осмелился? Вас же наверняка узнают.

— Этот парень в лифте не узнал. И еще чуть не изнасиловал.

Я удивился: неужели ее не узнали? Она ответила, что обычно трудно даже пройти по улице, все узнают, да еще и просят автограф, но этот не узнал, с трудом вырвалась от него в лифте.

Она, словно следователь, нюхом почуяла мое недоверие:

— Если человек выпил, он может говорить все что угодно, даже правду. И как раз-то в этот момент ему все равно плохо верят.

— Да я верю! — абсолютно честно сказал я.

— А в портмоне — мои карточки и паспорт. Ладно карточки, я их заблокировала. Но я ехала как раз в ваше посольство. Меня пригласили: с русскими у меня всегда были хорошие отношения. Тиражи неимоверные. Секретарь из посольства обещал выдать визу, как только будет паспорт. Но я куда-то там уже опоздала.

Успею ли и я прийти в себя до вечера? Кстати, он уже незаметно наступил. Она рассказывала о сыне, с которым то ссорится, то снова мирится. Жаловалась, что ее объявили плохой матерью, бросившей единственного ребенка на произвол судьбы. Но она же сидела с ним до семи лет, а потом оставила на надежную няню.

Да, она играет в казино. Но это дает разрядку. Иногда хорошо промчаться ночью на машине по пустой трассе. Скорость тоже прибавляет вдохновения. Кто там мой любимый французский писатель? Вы что-то говорили о Дрюоне?

— О Базене и Бессоне, — поправил я, сразу почуяв ее очередной подкол.

— Бессон? Читала только его статьи. Он, возможно, способный мальчик. Наверное, и Базен с его семейными картинками тоже хорош. Литература тем и прекрасна, что каждый оценивает ее по-своему и все ценители могут считать себя большими знатоками.

Она открывала третью бутылку, называла меня уже не месье, а на «ты» и Николя. И была больше под кайфом, чем я. Прорвалась откровенность. Рассказала об отце, который ее не понимал, но в то же время именно он пристрастил ее к занятиям литературой. Вспомнила, как уходили от нее мужья и другие любимые мужчины. Я понял, что личная жизнь у великой дамы не сложилась. Как тяжело для нее бремя славы, о том, как ее объявили наркоманкой. Она все время возвращалась к этой волновавшей ее теме. Я заметил, что ведь что-то и было, но Саган ответила: нет, неправда, она пьет сильные болеутоляющие средства, чтобы заглушить последствия травм от аварий, не может уснуть.

— Вы не подпишете мне книги? — попросил я, протягивая «Немного солнца…» и «Любите ли вы Брамса?».

— Я больше не люблю Брамса, — затянувшись, призналась она. — Нет, читайте так, без посвящения.

Но все же, глянув на меня мельком, все поняла и написала два посвящения — длинное и короткое, пожелав в длинном продолжить знакомство в Москве — до встречи, месье Николя.

Да, вино из долин Луары было поглощено не зря.

На улице — ранняя весна. Саган вышла провожать меня в своих тапочках на босу ногу, и я помню, что даже смотреть на нее в тоненькой кофтенке было холодно. Мы еще о чем-то говорили. Пока я искал, где припаркована моя корпунктовская машина, Саган настойчиво твердила: подвезу на своей, огромной. Я отказывался, потому что в багажнике моей был спортивный рюкзак с формой и ракетками. А Саган настаивала, но вместо того чтобы сесть за руль своего роскошного авто, устроилась на капоте моего «Вольво». И даже в пьяном виде я понял: не продавит, легка как птичка. Она и запомнилась мне птичкой. Села — и улетела. А вскоре и навсегда. Насовсем…

Хватило соображения оставить машину. Я добрался домой не помню как, оставив спортивную сумку в багажнике.

— Где вещи? Как сыграл? Лимонов звонил, просил перезвонить, как интервью. — На все эти и другие вопросы жены я ответил назавтра.

Утром сходил за машиной. Конечно, просрочил время стоянки, и на стекло налепили квитанцию на штраф, который по совету друзей, какими же мы были нищими, платить не стал: приближалась амнистия президента для мелких и безобидных нарушителей. Надо же, Миттеран преследовал меня и в доме Саган, и после. Но амнистию он действительно объявил.

Отдал фотопленку в проявку профессионалам: ни одной, ну ни единой приличной фотографии не получилось. Вместо мадам Франсуазы — непонятное темное пятно. Она и здесь не обманывала: фотопленка, в отличие от алкоголя, ее не брала.

И еще. То ли был уже после первой бутылки не в форме, то ли от волнения, то ли включал-выключал диктофон слишком часто, но на пленке часто прорывались какие-то хрипы.

Да, Саган меня не обманывала. Лучшую французскую писательницу действительно разорили налогами. Последние годы она жила уже не в Париже, а в провинции. Там ее не так давили с наркотиками, да и воздух для больных легких был чище.

Сыну Дени она оставила наследство — 400 тысяч евро долгу, миру — свои книги. Сейчас их называют бестселлерами. Знала бы об этом Саган: как истая француженка она терпеть не могла американизмов.

Беседу с великой французской писательницей в «Комсомолке» сократили нещадно. Когда я начал качать права, мне объяснили: «Вот если бы ты взял интервью у Миттерана…»

Собственный корреспондент — самое беззащитное в газете существо, и не важно, где он работает — в Париже или в Хабаровске.

Солженицын добывался так

Получить для публикации рукопись Солженицына во что бы то ни стало. Такое задание от редакции в 1990 году было весьма необычно.

Лето 1990-го. Париж сонный, как всегда в начале августа пустой, с разъехавшимися коренными обитателями. По улицам бродят лишь подвыпившие туристы-скандинавы да всегда заполоняющие в это время французскую столицу ничего не понимающие японцы. А так город настолько безлюден, что выпадает никогда не представляющийся в остальные одиннадцать месяцев шанс припарковать машину — и даже в центре.

И среди этой праздной расхлябанности, летнего зноя, нянчанья годовалого сына — нежданное задание прямо от главного редактора смелой в ту пору «Комсомольской правды». Связаться с Никитой Алексеевичем Струве, известным славистом, профессором Сорбонны и издателем ух как опального Солженицына. Встретиться и убедить Струве, доверенное лицо Александра Исаевича, передать рукопись статьи, посвященной будущему нашей державы, «Комсомольской правде», и только ей.

Сегодня это — естественное и понятное желание первыми опубликовать классика. А тогда, в начале 1990-х, — задание ой какое спорное. Да, перестройка. И Михаил Сергеевич Горбачев, один, почти без охраны, бесстрашно бродящий по Пляс де ля Републик с Раисой Максимовной под руку и чуть не сметенный толпой французских фотографов. Чувство ожидания и предвкушения каких-то, знать бы каких, перемен. Непонятно, что уже можно, а чего еще — или никогда — нельзя. Суровое посольство СССР в бункере на бульваре Ланн с собственными твердыми мидовскими взглядами на перемены. Струве в ту пору — идейный враг, да, именно так, пособник Солженицына и прочих, властью не признаваемых.

А тут: достать рукопись статьи, в которой изгнанник из Вермонта излагает личные взгляды на обустройство страны. И здесь не обойтись без крошечной ремарки. Не рвусь в союзники, в попутчики, в смельчаки и уж тем более в солженицеведы. Тем более что не попадаю ни под один из четырех этих пунктов. Читал много версий того, как добралась до Москвы ставшая знаменитой статья Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию». Никого не опровергаю. Со всеми согласен. Но годы наши берут и, к сожалению, уже почти взяли свое, иногда до боли кажется, будто окончательно. И потому не хочу, чтобы эта история осталась только во мне и эгоистично осела лишь в моей памяти. Ведь свое собственное достижение должно или может быть у каждого. Пусть это будет частично и моим тоже. Имею право на свою не версию, на это и не претендую, а воспоминания об эпизоде из жизни собственного корреспондента.

Александр Исаевич издавался в ИМКА-Пресс. Руководил издательством Никита Алексеевич Струве. Как привычно и буднично звучит. А знаете, чем тогда были для вымотанной советской власти все ИМКА и прочие, печатавшие высланных и выехавших? Как жестко с ними боролись? И как боролись они? За провезенный в Москву солженицынский фолиант реально светило превратиться в классического невыездного. Некоторые и превращались.

Нам, собственным корреспондентам больших газет за границей, некоторые эти зарубежные издательства присылали свои изданные на русском книги, которые мы по общепринятому, безоговорочному правилу, должны были сдавать в посольство. Однако уже не сдавали. У меня они, спасибо тогдашним идеологическим противникам, до сих пор на полках.

А в 1990-м — перемены — переменами, но чтобы встречаться, разговаривать с теми, кто шел поперек и против. Да еще недавно мы, собкоры, получали из родных редакций тяжкие приказы хулить получившего в 1987-м Нобелевскую Иосифа Бродского. Вспомнили, поняли, какие были времена и нравы и что значила встреча с главой издательского дома Никитой Струве?

И вот поездка в Пятый район Парижа, где на узкой улочке де ля Монтань Сент-Женевьев, дом вроде бы 11, и сам главный издатель Никита Струве, и книжный магазин. Он пуст. Народу летом, да и не только, совсем мало, да вообще никого.

Зато книг ИМКА-Пресс на стеллажах — прямо русское раздолье. Прекрасно изданный Солженицын — «Август Четырнадцатого», «Архипелаг ГУЛАГ»… И, еще раз, угнетающее, непривычное для нас, русских книгочеев, безлюдье.

Хотя к нему я за годы «там» привык. Помню, как волновался, торопясь на встречу с читателями, а потом даже не матерился, а чуть не плакал классик Виктор Астафьев. На премьеру его книги в просоветский магазин русской книги на улице Бюси пришла жалкая и случайная горсточка людей: пара коммунистов, мы с журналистом «Литературной газеты» Кириллом Приваловым, какая-то эмигрантка из далекого прошлого… На полузабытом нашем языке допытывалась у великого писателя, не пишет ли он сказок, надо бы для внучки, которая «только франсэ и франсэ». Как неловко было. И как трогательно, с какими добрыми чувствами подписывал Астафьев несколько купленных книг, выводя редким покупателям длинные пожелания. Я тоже купил, и Виктор Алексеевич отметил крестиками то, что больше всего нравилось ему самому и что рекомендовал прочитать в первую очередь мне: «Вот это глянь, уважь старого солдатика, вы же здесь такие занятые».

А Солженицын во Франции был известен. И встречавший меня Струве с понятной гордостью говорил, что «первый тираж “Архипелага” был исключительно высок для всей эмиграции — 50 тысяч экземпляров».

Мы разговорились, и Никита Алексеевич, разглядев мою визитную карточку, тихо, полагая, что незаметно для меня, удивился. Вроде как вскользь спросил, слышал ли я, что такое земство. Как не знать, если один из моих коренных и был в относительно далекие времена среди его парижских руководителей. Я, не расколовшись, не приводя никаких подробностей, признался, что про земства слышал, и даже очень хорошо.

Вообще фамилия моя, понятное дело, коверкаемая за границей как только можно, а в Иране, где нет буквы типа нашего «о», и вообще непроизносимая, во Франции открывала многие эмигрантские двери. Тут нет моей заслуги, одна лишь грусть, что в моем роду отец был красный командир, а его сводный брат бежал в благословенную, однако чужую страну.

И, простите, что так много о себе, никогда не любимом. Иначе сложно понять, почему с моей точки зрения сложилось и здесь, в данном конкретном случае, по-моему, помогло. Мы разговорились. Беседа после обмена визитными карточками потекла как-то легче, без возникшего в первые минуты напряжения.

Мы уселись в кабинете Струве в подвале, показавшемся маленьким и каким-то неуютным. Я не сразу понял, что подвальное помещение огромное, а впечатление излишней компактности создается кипами, кипищами книг на русском языке, которыми было уставлено с пола до потолка все помещение. Вот когда я быстро и наглядно понял, что настоящему писателю надо жить там, где все, а не горстка людей, говорят на его родном языке. Наверное, единственным, к кому из классиков ушедшего века это не относится, остается Солженицын, на множество языков переведенный.

Струве, вынянчивший это издательство, был вежлив. Стало понятно, почему Александр Исаевич с ним сошелся. Никита Алексеевич, родившийся на чужбине и чувствовавший могучий русский так, как хорошо бы и нам с вами, почуял в Солженицыне силу.

Цитирую Струве по своей статье. «После 1970-го, когда мы договорились с Александром Исаевичем об издании первого тома “Августа Четырнадцатого”, пришла пора более ответственных публикаций. В 1973-м нам было поручено с Солженицыным издать “Архипелаг ГУЛАГ”. Он просил сделать это в полнейшей тайне от всех, даже близких, и завершить работу как можно быстрее. Мы приступили в августе 1973-го, — неторопливо рассказывал Струве. — А вышел “Архипелаг” в последних числах декабря 1973-го, за чем последовала высылка Солженицына из СССР, в которой я ни минуты не сомневался. Издание “ГУЛАГА” было мировым событием. Горжусь, что сделали его таковым тут, в Париже, и мы… Я сам вычитывал корректуру: все должно было быть крайне секретно… Могли выкрасть рукопись, оказать давление, оболгать, сделать что угодно… Сразу после 1940-х годов рукописи выкрадывались… Потому издание всей книги и должно было быть секретно. Три, нет, четыре человека находились в курсе того, что печатается “Архипелаг ГУЛАГ”. Зато весь мир книгу принял, — заключил Струве».

Набирали рукопись «Архипелага» в типографии Леонида Лифаря. Тут я вздрогнул. Бывают же в жизни совпадения. Брат хозяина типографии, знаменитый французский танцовщик русского происхождения Серж Лифарь был знакомым нашей семьи. При желании мог бы показать Струве даже фото, где Серж Лифарь, Галина Сергеевна Уланова и глава нашего семейства веселятся чему-то вместе на балетном конкурсе в Варне. Но было бы слишком много совпадений, получился бы перебор. О Серже Лифаре я промолчал.

По мнению Струве, после издания «Архипелага» Запад поверил Солженицыну. Многие писали правду и до того, рубили и резче Александра Исаевича. Но все это тонуло и, громыхнув на хорошо поставленной пресс-конференции, отозвавшись тонной рецензий, глохло, растворялось в мирских заботах. Лишь Александр Исаевич заставил понять, что происходило за занавесом, и сделать выводы.

Просьбу передать рукопись «Комсомольской правде» Никита Алексеевич принял. Поведал мне, что писатель, живущий в Вермонте, к телефону не подходит, «может быть, когда что-то исключительное». Я все переживал по поводу разницы во времени, но тут же, при мне, Струве позвонил жене Солженицына Наталье Дмитриевне. Спасительные мобильники были еще не в ходу. Аппарат старенький, но пошло везение: Струве дозвонился сразу. Телефонный разговор был не так долог, но все стороны всё поняли.

8 августа 1990 года в «КП» появилось интервью со Струве. В посольстве строгий дяденька — освобожденный парторг сделал мне серьезный втык. Намекал, что больно долго сижу вдали от Родины, офранцузился, потерял чутье, о чем предстоит поговорить не только с ним, но и на партсобрании, которое в целях советской конспирации повсюду за границей, как уже знает читатель, именовалось профсоюзным. Но был я уже на своей тропе. А парторга мне жаль. Он искренне верил и, когда флаг СССР был спущен, умер от непритворного горя.

Со Струве мы постоянно перезванивались. Точнее, названивал беспрестанно я, испытывая интеллигентное его терпение. Он всегда сам подходил к телефону. Иногда вести бывали радостными. Мол, да, скоро всё будет готово, все в курсе дела. Порой, когда что-то стопорилось, Никита Алексеевич просил позвонить чуть попозже, дня через два. Звонил через один.

И вот, в тот один прекрасный день, Никита Алексеевич сообщил, что он отправляется в Москву на выставку издательства «ИМКА-Пресс». Рукопись статьи «Как нам обустроить Россию» будет передана по назначению. Огромнейшая, важнейшая роль принадлежала здесь, конечно же, это Никита Струве повторил два раза, Наталье Дмитриевне.

И ни Струве, ни мои коллеги в Москве не сплоховали. Сразу по приезде в столицу тогда еще СССР со своей выставкой, посвященной ИМКА-Пресс, Никита Алексеевич передал рукопись с припиской от Солженицына о праве на публикацию прямо в надежные редакторские руки.

Сидя в далеком городе, прочитал «Как нам обустроить Россию», уже изданную в специальной вкладке. О значении статьи столько написано, да и не мой это хлеб. А в чисто журналистском, газетном плане стала она политической бомбой.

Сколько уж лет тому. Просматриваю «Как нам обустроить…» изредка, а дивлюсь всегда. Далеко заглядывал Александр Исаевич. Такие открываются глубины…

Мы — шотландцы, не британцы

Страна Шотландия мне относительно близка и, как кажется, понятна. Именно в Глазго я старательно проучился несколько месяцев в аспирантуре университета Страфклайда, параллельно проходя практику в крупнейшей шотландской «желтой» газете «Дейли рекорд».

Но первое впечатление о Шотландии оказалось жутким. Нас, группу из двенадцати весьма подкованных в английском, да и неплохо сведущих в британской жизни московских журналистов, прибывших на учебу, посадили в автобус. Вскоре в него заглянул шофер и что-то вежливо сказал. Мы все дружно ахнули: это чего, это он о чем? Никто не разобрал ни слова. А красавица, сидевшая со мной, прошептала: «Ой, зачем мы сюда приехали?»

Нас тут же успокоили: не волнуйтесь, это драйвер обратился к вам на местном языке — скотсе. А мы, успешно прошедшие тесты и экзамены за право поучиться на аспирантских курсах, о таком и не слышали.

Но ничего, обошлось. На скотсе между собой общается в основном народ простой. Мы же вращались в кругах интеллигентских — на английском. Правда, когда собеседники переходили на англо-шотландский, первый месяц приходилось трудно. Однако ничего, вскоре привыкли.

И искренне благодарили основателей Фонда Святого Эндрю за возможность поближе познакомиться со страной, получить навыки «Управления людьми в журналистике» — так назывался наш аспирантский курс, поработать в шотландских СМИ, да еще и получать за это стипендию.

Я и слыхом не слыхивал ни о каких британских грантах. Но позвонил товарищ по «Комсомолке» Саша Лопухин и твердо наказал: «Это — твое. Иди и сдашь». Я пришел, чем вызвал гнев своего будущего хорошего знакомца, тогда одного из секретарей Союза журналистов России. Сначала он вежливо объяснил мне, что от «КП» в Англию уже едет один достойный представитель, а двоих из одной газеты «я не пошлю».

Это «я» меня и раззадорило. Уперся, обменялся с секретарем неприятными репликами, потребовал представить меня пред очи британских экзаменаторов. Тот быстро понял, что наткнулся на твердый экземпляр, небрежно кинул мне листочков пять с вопросами и на прощанье приказал отдать заполненное ему в приемную. Не предупредил, что чем быстрее ответишь, тем больше баллов получишь, да и был там еще какой-то дедлайн. Я по-пижонски сделал пару звонков по стоявшему в комнате телефону, достал ручку.

Вопросник показался примитивным. В свое время Британия представлялась мне сказочным королевством, которое я заочно, однако крепко, полюбил. Не до потери памяти, но читал о ней все, что только было можно. Да и в специальной средней школе № 1 в Сокольниках, а потом в Инязе нам, как говорят англичане, втерли в мозги массу интересных и полезных знаний об этой стране. Английскую литературу вел у будущих переводчиков сам великий шекспировед Александр Аникст, на лекциях которого вместе с нами сидели специально приехавшие в СССР совсем уже взрослые аспиранты из Австралии и Новой Зеландии, а на семинарах парила изящная профессор Головня, предложившая мне пойти в аспирантуру. Но какая там аспирантура, когда надо было вкалывать, помогать вышедшим на пенсию родителям.

Так что на вопросы я ответил быстро, расстроив тем самым сотрудницу в приемной секретаря, которой и сдал листочки.

Обо всем этом как-то забылось в вихре наваливавшихся на страну и на газету перемен. Вдруг через пару недель раздался звонок: меня как выдержавшего экзамен вызывали на собеседование. И уже не секретарь, а англичане, удивившие лишь одним вопросом: «Как вы думаете, нужны ли вам эти аспирантские курсы?» В милой беседе, не признаваясь ни в каких чувствах к матушке-Англии, я сказал, что учиться «управлять людьми в журналистике» как раз и есть задача заместителя главного редактора «Комсомольской правды». Седой профессор-британец милостиво кивнул. А когда почему-то затесавшаяся среди иностранных членов комиссии наша московская дама деловито осведомилась на плохом английском, не лучше ли мне уступить это право одному из других претендентов, я откровенно признался, что не уступил бы эту честь даже ей.

Британцы честно отобрали из почти четырех сотен 12 лучших, которых и поздравили с присуждением стипендии Фонда Святого Эндрю. Потом к нам присоединилась еще одна приятная женщина, хотя и очень (как без этого) блатная.

Меня лишь слегка тревожили две буквы OQ, выведенные красным на моей анкете с вопросами. Но лишних вопросов решил не задавать: вдруг вспугну экзаменаторов. Уже в Глазго, сидя в пабе, осведомился у профессора относительно двух загадочных «иероглифов». Выяснилось, что мои опасения были не напрасны. Висел я на волоске. Комиссия сочла меня OQ — over qualified — чересчур квалифицированным, потому и спросили, нужны ли мне курсы. Полагали, что дать они мне могут уже немного. Да, в жизни, и не только на экзаменах у англичан, быть OQ не всегда полезно.

Здесь вам не Лондон

В университете профессора-кураторы сразу поправили нас, выразивших радость от приезда в Британию: «Извините, вы — в Шотландии». Тогда, в середине 1990-х, слишком озабоченные своими переменами, мы, продвинутые, равнодушно относились к тому, что Шотландия по-прежнему гордится своей независимостью. Любому из нас было известно, что в 1707 году Англия и свободолюбивая, но покоренная Шотландия подписали Акт об унии, то есть о присоединении.

И в ту, средневековую, пору, чтобы шотландцы не слишком роптали, Лондон стращал их тем же, чем и сегодня. Попытаетесь от нас отделиться, мигом отрежем вас от любого транспорта, вы не сможете пробиваться в другие страны со своими товарами, а останемся вместе — одарим вас торговыми преференциями.

Мне думалось, что стремление к свободе растет и зреет где-то на рабочей стороне, в доках Глазго, на верфях, на заводах или фабриках, производящих виски. Ничего подобного. Простому народу на все это — глубоко наплевать.

Именно шотландский истеблишмент веками ратует за независимость. И всегда — безуспешно. В университете Страфклайда, где особенно гордились, что его окончили все (ну почти все) ведущие деятели Лейбористской партии Соединенного Королевства, профессора были настроены весьма патриотично. К англичанам относились довольно холодно. Сетования на то, что Лондон с удовольствием принимает шотландские налоги и очень скупо отдает малую толику на развитие нашей страны (то бишь Шотландии), слышались со всех кафедр.

А самым настоящим пугалом была экс-премьер Маргарет Тэтчер. Вообще консерваторов ненавидели. Но Тэтчер… Это она разорила шахтеров. Ввела непомерные налоги. Этот проклятый в Глазго «тэтчеровский» капитализм мы изучали на лекциях, где профессора клеймили его как самый зверский и неприемлемый для населяющих Британию, а заодно и мир народов.

Отголоски этой классической нелюбви и неприязни к «железной леди» ощущают, по-моему, все премьеры-консерваторы. И так будет вечно. Шотландцев не переделать. Они стремятся к независимости, при каждом опросе «быть или не быть» оставаясь в шаге от отделения. Ведь боятся попасть в изоляцию. Очень хотят стать самостоятельными, однако последнее усилие предпринять не в состоянии. Так что полной свободы им никогда не видать. Таковы законы британского политического жанра.

Лермонтов — тоже наш парень

В Шотландии любят своих, исконных, из недр страны вышедших. Возможно, это покажется странным, но пять миллионов 404 тысячи 700 шотландцев абсолютно уверены, что по всему миру их раскидано больше 70 миллионов. В одних Соединенных Штатах, по прикидкам из Глазго, живут миллионов 30—40, считающих себя выходцами с родины Роберта Бёрнса. Немало их в Канаде, Австралии да и по всей Европе.

Узнав, что ты русский, любой шотландец в пабе начнет вспоминать, что есть такой русский поэт, который — настоящий шотландец. Это Лермонтов, предки которого Лермонты, или, как говорят в Глазго, Лермоны, в свое время уехали в Россию, чтобы прославить ее и свою страну великими поэмами.

В Шотландии живет прямая, как она считает, потомок Пушкина. Графиня не говорит по-русски, но о многочисленных родственниках поэта нарассказала мне немало.

К россиянам в принципе относятся неплохо. Только ничего о нас не слышали. Москва, Достоевский, Большой театр… Обычный набор незнаек, на который не следует обижаться. Он интернационален, с этим, полагаю, уже никогда и ничего не поделаешь. Удивляться не надо.

Шон Коннери сроднился с Бёрнсом

Еще одно, что вызывало удивление. В Глазго, конечно, знали Шекспира. Но мои умные разговоры о его творческом наследии как-то быстро пресекались даже на кафедре литературы. Тут были иные герои. И главный — Роберт Бёрнс. 25 января — день рождения поэта и национальный праздник Шотландии.

На семинаре по литературе я нагло продекламировал заученные еще в школе стихи Бёрнса. Стал героем, удостоившимся чести проехаться на уик-энд вместе с тичером по памятным, связанным с поэтом местам.

В каком-то городке устроили чтения. Поэмы Бёрнса декламировали местные интеллигенты и мой профессор. Народ аплодировал еще яростнее, чем футболистам «Селтика» или «Глазго рейнджерс». На сцену вытолкнули даже меня с московским квазианглийским.

А потом началось настоящее: зачитывание его стихов на скотсе. Не понимал ни слова. О чем это? Мне объясняли, что поэт писал специально для своего народа, но издавали его плохо, и поэтому все основные его поэмы — все же на английском.

Самым же ярым шотландцем, выступающим за независимость державы, является семикратный исполнитель роли Джеймса Бонда великий актер Шон Коннери. О его почти что кровных, без шуток, связях с настоящим прототипом Джеймса Бонда я напишу в следующей части книги.

Коннери — идол, символ Шотландии и самый популярный ее гражданин. И хотя к королевской династии в Эдинбурге и Глазго относятся скорее с иронией, чем с уважением, шотландцы могли бы при случае посадить на трон именно Коннери. В знак протеста английскому засилью он обосновался далеко от Шотландии, где-то в районе Бермудского треугольника. Но обещал вернуться тотчас после того, как шотландцы вновь обретут самостоятельность.

Многие в Глазго с неким пренебрежением относятся к чужим английским звездам типа «битла» Пола Маккартни и двух «камней» — Мика Джаггера и Кейта Ричардса.

Тут с шотландцами спорить бесполезно. У них есть четкое, для чужаков абсолютно непонятное деление на «свой — чужой». К примеру, Конан Дойл и его Шерлок Холмс — свои, не знаю почему, но, как нас учили и научили в университете Страфклайда, шотландские. А вот Диккенс… Да, Чарлз великий писатель. Но чужой — английский. А что скажете о нашем Вальтере Скотте? Вот кто настоящий шотландец.

Только не хаггис

У каждой страны есть свои национальные понятия, блюда, символы. У Шотландии это волынка, виски, килты, чертополох и ужасный (для меня) хаггис.

Ну, волынка и килты — это понятно. С чем ассоциируется страна, которая в принципе может занять не такое и низкое 137-е место в мире по площади, если не с волынщиками, веками выхаживающими в клетчатых килтах? Не буду их в сто первый раз описывать, хотя после нескольких месяцев учебы привык к бесконечным маршам разряженных в яркие одежды оркестров волынщиков.

Чертополох, изображенный на местном фунте, — тоже объясним. Враги, напавшие на древних шотландцев, как раз в нем и заблудились. А когда, обессиленные, выбрались, то были разбиты храбрыми шотландскими воинами.

Виски — нужны ли здесь комментарии? Если уж по пятницам и приходилось глотать этот напиток, то шотландцы, подливая, одобрительно качали головами: «Такого чистого, отборного нет нигде в мире. Пейте. Вы не в Лондоне».

А вот хаггис… Это жирнющий суп из всех оставшихся после разделки мяса потрохов. Почки, легкие, сердце и что-то из внутренних органов смешиваются, туда же добавляются лук и толокно. Получается нечто невообразимое, хотя и быстро утоляющее голод. К счастью, хаггис подается обычно с картошкой. И я «халтурил», съедая ее и стараясь оставить остальное подальше от желудка.

Тот же Бёрнс воспевал это страшнейшее для переваривания блюдо в поэмах:

В тебе я славлю командира

Всех пудингов горячих мира, —

Могучий Хаггис, полный жира

И требухи.

Строчу, пока мне служит лира,

Тебе стихи.

Дородный, плотный, крутобокий,

Ты высишься, как холм далекий[1]…

Не прочитать этого стихотворения или не выслушать его с благоговейным вниманием и умным видом во время трапезы в Глазго было не принято.

И беда вам, если откажетесь попробовать эту любимую шотландскую мешанину, приготовляемую специально для дорогих гостей. Вас не то что не поймут, могут обидеться. Шотландцы, они такие.

А теперь о шотландском фунте. Я получал в этой странной валюте еженедельную аспирантскую стипендию и газетные гонорары. В Лондоне шотландский фунт с грехом пополам, с нарочитым презрением, но принимали. А в Манчестере мне язвительно посоветовали «оставить эти бумажки для Абердина». Англичане тоже предпочитают свое. Но если так, почему бы не дать это право и шотландцам?

Поползем по пабам?

Это пятничное занятие в Шотландии называется pub crawling — ползание по пивным. Заказываешь с друзьями пару сдвинутых столиков и гордо пробираешься сквозь густую очередь. Тебя сажают и начинается. Одна кружка, вторая. Пора и закусить жестким (это вам не гастрономически гениальная Франция) куском мяса с пересоленным жареным картофелем или зажаренной сухой рыбой с той же картошкой. Отказавшись от хаггиса, лучше взять на прощание с этим питейным заведением еще одну кружечку. И всей ватагой — во вторую пивнушку. Тут уже и очередь выстоишь, но не всухую: вынесут пивка, раздадут вроде всем подряд, но именно тобою выпитое включат, непонятно каким образом, в твой до пенса точный счет. Дождешься, усядешься, тебе нальют. Часть людей тихо, по-шотландски, отколется, а с остальными — в третий паб.

Это и называется ползанием по пабам. Потому что если добраться до четвертого или даже пятого, то трезвости ни на шиллинг не останется. Выносливые шотландцы доползали и до седьмого-восьмого. Это даже не пьянство. Тогда что же еще? А национальное шотландское увлечение, если хотите — хобби. Настоящая пятничная пьянка — в ирландском Дублине, и я о ней еще поведаю.

Захотели всей московской компанией познакомиться с жизнью рабочего класса. И отправились на окраину. Откуда позорно, зато быстро бежали. Вошли, и все сидевшие разинули рты, поставили на столы свои недопитые кружки. Мы сели, и через минут пять к нашим девчонкам стали приставать. Не потому, что русские или сербы. Просто чужаки, не туда заехавшие. Классовое, не национальное расслоение витало в пропитанном пивом воздухе рабочей харчевни. Мы удачно смылись, получив в спину лишь пару плевков. Все же в России такая ненависть между вдребезги расслоенным обществом не так чувствуется. Мы ее дома не знали, в гостях же почувствовали на собственной шкуре.

Чтобы избежать надоевшего ползания по «приличным» пабам, наша российская группа пошла на отвлекающий маневр. Глазго — это не какое-нибудь захолустье. Бывали в опере. Я с блатной и очень симпатичной соотечественницей, что была у нас номером 13, сходил на концерт любимых «Битлов» — конечно, их двойников, но каких классных. Отдал честь оркестру Гленна Миллера. И всюду, предварительно договорившись, брал интервью. Зашел на шекспировскую пьесу заезжего театра. Это не лондонский «Олд Вик», но общее представление дает. А перед стипендией брели в кинотеатр. Все мировые кинопремьеры были в нашем распоряжении.

А в память врезалось ползание по пабам.

Репортера спасают длинные ноги

С восьми и до четырнадцати меня учили в университете Страфклайда «управлять людьми в журналистике». А потом все — на трудовую практику. Меня отправили не в издательство, не в пиар-контору, а в «Дейли рекорд», старинную шотландскую газету-таблоид со столетней историей. Именно шотландскую, потому что в Глазго или Эдинбурге других не бывает.

В «Дейли рекорд», где я писал о пожарах, проститутках, кражах, Горбачеве и о футболистах из киевского «Динамо», игравших за «Глазго рейнджерс», меня сразу наставили на путь истинный:

— Тебе посчастливилось работать не в какой-нибудь лондонской «Дейли телеграф», а в мировой газете. Нас читают шотландцы на всех пяти континентах. Гордись и старайся побыстрее двигать длинными ногами.

Уж не знаю, мировая ли это газета — не мировая, но где бы я ни был, в каких бы зарубежных краях ни мотался, шотландская «Дейли рекорд» была повсюду. Проникнувшись гордостью, частенько встречал ее в киосках множества стран — от США и до Кипра, где она шла нарасхват. В кипрском Пафосе я всегда просил киоскера ее для меня оставить — загорающие на острове шотландцы читали только свое, родное.

Тираж «Дейли рекорд» около 300 тысяч. После футбольных туров с подробнейшими описаниями баталий локальных идолов «Глазго рейнджерс» и «Селтика» он иногда еще и возрастал.

Где таблоид, а где нет, уразумел на практике, поглощая бизнес-ланч в переполненном ресторане Глазго, и это не анекдот. Между закуской и основным блюдом перелистывал здоровенный лондонский «Телеграф». Видно, невзначай пару-тройку раз залез на сторону соседа по столику. И вскоре получил от него по-шотландски лаконично-язвительное: «Вам бы лучше читать таблоиды». Конечно, они форматом поменьше, да и намек остряка был понятен: только читатель таблоида может вот так неловко шелестеть страницами и мешать соседу, перелезая здоровенными полосами на святую — для него — сторону. Для меня в этом вся разница между таблоидом и качественной, как говорят у них, и гораздо большей по размеру газетой, которую читают люди соответствующего интеллектуального уровня.

Вот и первое задание

В «Дейли рекорд» меня определили в отдел новостей и отправили в зал, где за большим столом роились с десяток репортеров. Теперь абсолютно то же происходит и во всех еще выживших российских газетах.

И с кем бы из коллег в Глазго я потом ни разговаривал, эта толкотня никому не нравилась. Идея, которую взяли все от того же газетного магната Мердока или такого же нехорошего человека Максвелла, была проста. Все журналисты под присмотром. И тут не забалуешь, жене или девушке звонить не будешь. Типичное, как мне поведали, заблуждение. Наоборот, толкучка, а вырваться из-под контроля — запросто, ибо у редактора отдела новостей не хватит глаз, чтобы опекать всю толпу. Но все почертыхались, подчинились, попривыкли и невзирая ни на что делали свои личные дела. Правда, в такой обстановке очень сложно сосредоточиться, если только пишешь не о каком-нибудь дежурном пожаре.

На него меня поздним вечером или ночью и послали. Горело нечто вроде склада на горе. Все окружено полицейскими, и я подумал, что близко к месту действия не пробиться. Но фотограф из отдела новостей, который меня опекал, сказал копу лишь два слова: «Дейли рекорд», и нас моментально пропустили к догоравшему складу.

Вообще я был поражен, как в Британии относятся к журналистам. Даже не удостоверение, которого у меня не было, а одна лишь ссылка на газету открывала многие двери. Британцы приучены к тому, чтобы делиться информацией с прессой. Это всасывалось в кровь десятилетиями и уж точно всосалось. А пожар был как пожар, и крошечная заметка о нем не отличалась от остальных.

Нельзя ли автограф, сэр?

Вскоре мне поручили интервью с игравшим в «Глазго рейнджерс» бывшим форвардом киевского «Динамо» Алексеем Михайличенко. Я занервничал, ибо еще по СССР помнил капризы киевских динамовцев: завтра, на следующей неделе, через месяц.

Тут все произошло сегодня и сейчас. Из «Дейли рекорд» позвонили пресс-офицеру «Рейнджеров», и через пару часов я уже брал длиннющее интервью. Мы сидели в ресторане клуба, и Михайличенко в деталях описывал свою шотландскую эпопею.

Я написал огромное интервью на своем простом английском, которое без правок и особых сокращений вышло уже на следующий день, — первая полоса плюс две таблоидные странички, по-журналистски — разворот в спортивном разделе. Несколько отличных фото Михайличенко и, к удивлению, мое собственное. Плюс чек на солидную сумму.

Через день совсем немолодая уборщица особо тщательно драила мою крошечную комнату университетского общежития. Потом подошла с двумя номерами понятно какой газеты: «Можно ваш автограф, сэр? Для меня и для сына». С тех пор у меня на столике ее молитвами всегда было вдоволь пакетиков с кофе-чаем и крекеров. После занятий с такой же просьбой об автографе обратился профессор, читавший у нас политологию. Я удивился: неужели в чопорном университете Страфклайда читают таблоиды? «Они очень хорошо и подробно пишут о футболе, — признался седовласый наставник. — А я болею за “Рейнджеров”».

На стадионе «Рейнджеров» я показал интервью с Михайличенко, и меня без всякого пропуска или билета провели в ложу. Было холодно, и стюарт укрыл ноги пледом, притащил эль, похвалил за статью: «Я и не знал, что Михайличенко такой умный».

На матчах царил идеальный порядок. А вот покидать стадион сразу после игр я побаивался. За его пределами шли бесконечные драки, похожие на толкотню. Фанаты выкрикивали непереводимое. То ли выплеск энергии, то ли агрессия. Полиция вмешивалась редко, если только начиналась массовая драка.

Пару раз я сдуру полез в метро, даже по утрам в час пик чинное с обязательными «плиз» и «экскьюз ми». Болельщики, селедками набившиеся в подземку, раскачивали маленькие вагончики так, что те едва не переворачивались. В руках у многих пакеты, постоянно прикладываемые к глоткам. Пили, однако порядок в определенной мере соблюдали: в общественных местах спиртное распивать нельзя, а если засунуть бутылку в коричневатый бумажный пакет — пожалуйста. Вот они, хваленые западные демократия и свобода, как написали бы году в 1954-м.

Меня чуть не побили. Все фаны в шапочках и шарфиках цвета любимых команд. А я с 1987 года неизменно ношу красный. И ко мне, что называется, прикололись: кто, откуда, что это за д… нацепил и за кого болею. Еле отвязались, и путешествовать в подземке после футбола зарекся.

Свобода читать и писать. Под диктовку

Журналистов ценили, обласкивали. Боялись или уважали? В Британии каста репортеров — особая. Здесь привыкли, можно я напишу так, на слово верить слову. Любому не любому, но сила британской печати ковалась веками. И вот выращены послушные верующие, которые внимают, доверяют и, кризис не кризис, покупают приручившую их газету.

Та же «Дейли рекорд», мне это было видно, поддерживала не высоко парящих тори, а лейбористов. Никаких афиш и признаний в любви, но читатель — простой человек с пресловутой британско-шотландской улицы. Зачем ему консерваторы? И партия лейбористов умело, без особого нажима подавалась честной, справедливой, помогающей как раз тем, кто и читал «Дейли рекорд».

Несколько раз был удостоен редчайшей чести беседовать с главным редактором. И так хотелось поговорить о свободе прессы. Редактор, заметьте, не местный, шотландец, а англичанин, долго не распинался. Он был откровенен. Прислан из Лондона и на время, как и все его предшественники. Зачем? Не затем, чтобы устанавливать добрые отношения с работающими тут журналистами и «хлопать их по плечу». Поддерживать порядок. Задача: направлять. Давать на полосу верные статьи. Установить точный баланс между убийствами, наркоманами, любимым футболом и политической составляющей. Понятно, из какой партии должен быть премьер. Хотя и в тори тяжелых камней не кидали. Выяснилось, что моя газета частично связана с семейством лондонских «Дейли». Да, тут не забалуешь.

Репортеры должны быть исполнительны. В первый месяц моей стажировки уволили парня, увлекавшегося поглощением пива в ньюсруме (помещение, где работают журналисты). Да, неплохой репортер с быстрыми ногами. Но это урок для других. Теперь пива на работе никто не пьет. А после нее — да хоть залейся.

Меня интересовало, как добывается вся эксклюзивная информация. Почему полицейские говорят с нами как со своими и пропускают туда, куда остальным от ворот поворот? Редактор объяснил: отношения устанавливаются десятками лет. Сдача (или слив) новости именно нам — привилегия первой в стране Шотландия таблоидной газеты, которой почитала себя «Дейли рекорд».

Бывают у журналистов и поощрения. Скромные подарки к Рождеству, к юбилеям. Зато пенсия, если отработаешь всю жизнь в этой профессии, приличная. На нее обычно выводят сразу, не дают засиживаться. К тому же газета иногда по-прежнему дает подработать и олдтаймерам (ветеранам), вызывая их на подмогу в период рождественских или летних отпусков.

Да, порой поступают иски от обиженных антигероев опубликованных статей: в основном жалуются на вторжение в частную жизнь. Но их немного. По крайней мере, деятели свободных профессий прекрасно сознают, что такое пусть и излишне назойливое, однако, внимание создает им дополнительную рекламу. И бесплатную. Так что сегодня, сейчас мне понятно, почему так долго процветал беззастенчивый Мердок. Почва была хорошо им же и взрыхлена. Читатели ждали того, что он им щедро преподносил, — желтеньких сенсаций. И им было все равно, что читают-то они заказуху или незаконно добытую информацию. И только тогда, когда его писаки перешли всякую допустимую грань, громыхнуло. Заметьте, мердокские копатели захлебнулись в грязи, когда взялись не за каких-то футболистов или кинозвезд. Дошли, подобрались к святому — истеблишменту, высшему руководству.

А журналисты… Что они — небогатые, послушные, изобретательные, с быстрыми ногами. Всегда и в любой стране (не беру телевизионщиков) скромно оплачиваемые и на все готовые ради сохранения места и права заниматься любимой профессией.

Что поражало в «Дейли рекорд», так это дисциплина. И какая! Ни разу не слышал, чтобы рядовой журналист спорил с редактором отдела или двумя замами, если те его сочинение вдвое сокращали, а то и браковали. А уж возражать главному редактору! Разве перечат всемогущему местному богу? Никто ни днем ни ночью не отказывался бежать на любое изнасилование, опознание трупа, убийство, встречу в аэропорту не важно кого и в какой час. Да куда угодно.

Атмосфера была не дружеской, но благожелательно-спокойной. Только однажды, уже под конец, я вдруг почувствовал: что-то не так. Редактор отдела без всякого спросил меня, знаю ли я, зачем меня вызывает главный. Я сказал, что, видимо, попрощаться, и шеф новостей как-то странно ухмыльнулся.

Короче, сделав из длинной истории короткую, как говорят британцы, напишу, что главный предложил мне постоянное место в редакции.

Я знаю, о чем сейчас подумали некоторые: ага, вот она, вербовка, хотел склонить к невозвращению. Мелькнуло и у меня. И сразу угасло. Уже в то время Британия была наводнена россиянами, мечтавшими любой ценой тут остаться. Да и кому я был нужен здесь в каком-то вообще качестве?

Удивило лестное предложение. А как же мой простецкий английский? Для таблоида и он подходит. А ошибки в spelling (орфографии) и грамматике? Исправят переписчики-рерайтеры, за это деньги и получающие.

Я отказался. Главный не понял и чуть прибавил жалованья. Но мне не нужна была Британия с ее Шотландией. Набравшись опыта в университете и в «Дейли рекорд», я торопился в мою родную газету, в которой на тот период вкалывал больше двадцати лет и которую основал еще и мой отец.

Правда, вскоре она превратилась, хотя бы по формату, в нечто вроде таблоида и перестала быть моей.

Зато в отличие от многих-многих остальных изданий выдержала и выжила. Как и «Дейли рекорд».

Что это было?

Помогла или не помогла учеба? Помогла — и еще как. Мне кажется, что она продвинула вперед на годы. Я понял настоящую цену журналистики и ее полную бесценность. Это как? Да вот так. Везде и всюду репортер — слуга общества, которое он обслуживает, выполняя поставленную владельцем издания задачу. А тот исполняет приказ высшего руководства. Высшее же руководство стелется перед наивысшим. Есть такая пословица, которую я услышал позже. Трудно переводимый, однако глубокий смысл: «Отличники нанимают хорошистов, а те доверяют работу троечникам». В журналистике — мы самоотверженные троечники.

И тем не менее профессия наша прекрасна. В Британии она признана, престижна, относительно неплохо оплачиваема и уважаема, пусть и не всегда заслуженно.

Полагаю, именно в Соединенном Королевстве работать в прессе легче, чем где бы то ни было. Сравниваю, к примеру, с Францией. Там журналистов, особенно зарубежных, держат на коротком поводке. Когда говоришь: помогите, я все-таки иностранец, могут сделать большие глаза: «Месье, у нас и для своих не хватает места, что тут говорить о вас». А уж тому, кто заговорит по-английски, — горе. Беседа прерывается, едва начавшись.

Чтобы взять интервью, попасть в Париже на престижную пресс-конференцию, иногда приходится переворачивать горы. Порой тебя с французской галантностью посылают: «Давайте вновь вернемся к вашей просьбе в августе». Да это же еще хуже, чем матом, ибо все, хоть капельку знакомые с парижскими реалиями, в курсе, что после 14 июля любой нормальный житель шестиугольника, не говоря уж о Париже, уезжает отдыхать. Вот такой дальний посыл. Частенько тебе вежливо говорят, что поставили в очередь на прием к звезде: вы — двадцатый или еще какой-нибудь …атый. Меня больше всего обижало другое: «Спасибо за ваш звонок (письмо), но с такой же просьбой к нас обратились представители Нигерии, Кении, Свазиленда».

Но во Франции столько событий и ньюсмейкеров, что при особой настойчивости без дела настоящий журналист не останется. Ты проникаешь, пролезаешь, заводишь связи со свитой, она же окружение, великих. Шанс всегда есть, хотя и не очевидный.

В Британии — не так. Доступ к телам интересующих тебя персонажей, конечно, более демократичный. Я на первых порах терялся: «Сегодня и завтра не получится. Давайте в конце недели». Да это же счастье, везение. Лишь бы не обманули. Но в конце недели я действительно в четверг после обеда спешил на встречу. Лафа!

Удавалось побеседовать и с политиками, и с людьми к ним близкими. В Фонде Святого Эндрю состояла и Элизабет Смит — жена лидера теневого кабинета лейбористов Джона Смита. С ней всегда было приятно общаться. Захаживала на многие мероприятия Фонда и поздними вечерами укатывала на электричке из Глазго в свой Эдинбург. Ситуация складывалась так, что ее супруг должен был стать британским премьером: скоро выборы, а у 55-летнего Смита соперников практически не было. Не считать же таковым выскочку Тони Блэра. И, поначалу отказываясь, стесняясь, миссис Смит все же рассказала мне о житье-бытье в высших сферах. Прямо дожидайся голосования и обратно, только не в Шотландию, а в Лондон, куда должна была после выборов переехать эта чета.

Но как можно предсказать что-то в этом непредсказуемом мире. Джон Смит, человек совсем не старый, на вид крепкий, может, лишь чуточку полный, скоропостижно скончался через несколько месяцев после нашего отъезда — сердце. Бедная Элизабет… Хотелось ее утешить. А как утешить старушку Британию, попавшую тогда под власть Тони Блэра, в недавние времена Терезы Мэй, а теперь Бориса Джонсона, по сравнению с которыми «железная» Маргарет Тэтчер просто лапочка.

Мне учеба принесла и еще одну неожиданность. Время подтвердило: выносившие мне вердикт экзаменаторы — не ошиблись. Нас все время тестировали. Сдавали IQ, заполняли еще какие-то бесчисленные бумажки с крестиками и минусами. Разок с каждым долго беседовал средних лет преподаватель, задававший впрямую, без бумажек, что для Британии редкий случай, множество вопросов, на которые в отличие от всех университетских экзаменов надо было отвечать устно и быстро, еще быстрее.

Был уверен, что это — продолжение, только более детальное и тщательное IQ, которое вел шотландский интеллектуал. Ошибся. То был психолог. В последнюю неделю нам тет-а-тет сообщили результаты. Профессор полагал, будто я обрадуюсь: «Ники — вы идеальный второй номер любого крупного медийного издания. Мои поздравления».

Я жутко расстроился: что не так? И профессор, хотя и не слишком такое принято, растолковал мне выводы, сделанные и по IQ, и по тестам, а главное — по собеседованию. Выходило: да, именно второй номер. Не первый. Все было так, и всего хватало, кроме… Нет уж, оставлю при себе.

И все, прямо как в сказке, сбылось. Не скажу, что «к сожалению». У каждого в большой журналистике свое, отведенное способностями место. Мое — заместителя главного, тоже призовое.

Правда и то, что некоторые методы управления, действовавшие без осечки в Британии, для России с ее не везде черноземной, в основном даже глинистой почвой, оказались абсолютно непригодны. Не буду вдаваться в подробности. Назову лишь то, что дома на командных высотах никогда не понадобилось. Ораторское искусство. Знание нескольких языков. Освоенный церемониальный протокол. Заповедь: никогда не сближаться с подчиненными, но и ни в коем случае не орать на них или, по крайней мере, не делать серьезных замечаний, не распекать, выстроив по стойке смирно при посторонних.

Пригодилось нам по одежке иное. Умение уговаривать людей — в Британии был для этого даже термин «уговорщик». Способность быстро и сугубо самостоятельно делать в критических временных рамках дедлайна (кратчайший срок) рерайтинг (переписывание, редактирование, правку) статей…

Не все пришлось к специфическому российскому двору. Да и могло ли прийтись? В первую же ночь после приезда в аспирантском общежитии объявили пожарную тревогу. Все здание было пронизано тревожным воем сирен, лестницы (никаких лифтов при пожаре!) содрогались от топочущих ног. Внизу мы с девчонкой, тем самым номером 13 из нашей группы, искали в густеющей толпе своих соотечественников: где еще одиннадцать человек? Что случилось? Ничего. Все, как выяснилось утром в столовой, дружно проигнорировали тревогу, не до нее: устали после перелета, дайте поспать. Да и красавица 13-й номер выбежала только потому, что не поняла слов «пожарная тревога». Такой шум… Думала, может, началась война.

У нас — и методы управления свои, нашенские. Коэффициент IQ ни при чем.

А Шотландия мне понравилась.

Пьяный в Дублин

Ни одному городу мира не сравниться с ирландской столицей по выпитому в ночь с субботы на воскресенье.

Господи, какая рань! 3.45 утра, но аэропорт уже ждет: пора из Дублина на Родину. Спускаюсь в холл пятизвездочного «Джурис отеля» — какая ж там гулянка. Правда, еще часов в десять, поднимаясь к себе в номер, попались на глаза кавалер в смокинге и невеста в белой фате до пят. Немного удивило другое. У входа в ресторан гости устроили нечто вроде охоты на официантов с подносами. Стаканы с крепким, а вовсе не фужеры с шампанским, сметались с быстротой молниеносной. И тут тили-тили тесто жених и невеста не отставали от приглашенных. Я почему-то еще подумал и о пьяном зачатии, и о том, что такого ураганного темпа разодетой толпе долго не выдержать.

Но ошибся. Потому что дам в роскошных платьях и их кавалеров объединяло под утро по крайней мере одно: все они здорово навеселе, или попросту пьяны. Крик, шум, ор, нетрезвый галдеж.

Пожалуй, слабый пол все-таки нагрузился в эту весеннюю прохладную ночь посильнее своих спутников. Молоденькая, шатающаяся будто на ветру девчушка, поддерживая фату и все время в ней путаясь, упорно лезет в ссору со мной и моим неизменным спутником по заседаниям и Конгрессам спортивной прессы известным журналистом Львом Россошиком. Ба, да это же сама невеста. Макияж размыт и грязными черными струйками стекает на потерявшее белизну подвенечное платье. «Я хочу вступить с вами в дискуссию, — икает бедная девочка. — Я знаю, вы понимаете по-английски!» Нетрезвый юноша едва отрывает от нас свою уже миссис. Она вырывается и лезет «в дискуссию» с гостями.

И тут к входу подкатывает большой автобус. До аэропорта — 45 минут, но мы, чуть отъехав от шикарной гостиницы, попадаем в пробку. Она, поверьте, своеобразна. Прямо на широких дублинских мостовых идет небывалая гульба, которой не бывает в Москве и на майских. Поутру зябко, всего плюс четыре градуса, но градус поглощенного, видимо, согревает: молодняк так вообще в легких безрукавках, летних платьицах. И никаких чулок. Сотни, тысячи юных и не совсем уже юных ирландцев парами, толпами, в одиночку, хаотично и пошатываясь, бредут по улице. Какие там машины и движение. Здорово выпившим не страшны никто и ничто. Наш шофер сигналит, автобус скрежещет тормозами. Вдруг мы чуть не оказываемся на полу. Это мальчуган лет пятнадцати бросается на дорогу и впечатывается в лобовое стекло. Шофер, до этого едва не ставшего трагическим момента, бесстрастный, теперь изрыгает поток ругательств из четырех заветных английских букв. Выскакивает из высоченного своего автобуса, отдирает парня от стекла. А тому хоть бы хны. До чего же верна пословица про пьяного и море. Мы тихонечко трогаемся, а щуплый паренек что есть силы молотит по автобусу ногами. Но вот мы и в центре. Здесь сплошной разгул. Тротуары, мостовые заполонены сидящими, лежащими и подгулявшими. А броуновское движение еще держащихся на ногах толп не поддается описанию. Снуют повсюду деловитые такси. Народ вываливает на мостовые, чтобы, бросившись под машину, остановить ее. Но водители, видно, в отличие от нас привычные к такому проявлению ирландской удали, ловко уворачиваются от нетрезвых пешеходов.

А что это за очереди в 4.15 утра, напоминающие по густоте и длине былые наши за докторской колбасой? Это более дисциплинированные дублинцы терпеливо ожидают такси на стоянках.

— Скажите, у вас сегодня праздник? — осмеливаюсь потревожить здоровяка-шофера, когда мы все же выезжаем из города.

— Праздник, — не оборачиваясь, кивает он.

— А как называется? — не унимаюсь я.

— Повальная пьянка с субботы на воскресенье, — отвечает водитель. — В году этих праздников ровно пятьдесят два. Вот отвезу вас, а на работу теперь только в понедельник. Так что нигде, кроме Дублина, вы таких пьянок никогда не увидите.

Точка. Конец диалогу. Действительно, нигде не видел. А шофер автобуса не обманул. Уже в Москве на сайте Би-би-си нашел сообщение из Дублина. «Безудержное пьянство распространено в Ирландии больше, чем в других странах Евросоюза. (От себя добавлю — и не только.) В среднем каждый взрослый житель Ирландии тратит на выпивку почти 2400 долларов в год. Медицинские последствия употребления алкоголя, езда в пьяном виде, связанные с этим преступления обошлись за год ирландскому обществу более чем в три миллиарда долларов». После этого грех говорить о России как о пьющей стране. Так, выпивают отдельные особи. И далеко нам до дублинцев. Как и шотландскому, упоминавшемуся уже в этой книге, городу Глазго, провозглашенному местными жителями столицей пива и пивных. Шотландский мой опыт кажется невинным развлечением. По массовости, по всеобъемлющему масштабу и охвату шотландцы — дети малые по сравнению с гигантами выпивки ирландцами.

Да будьте вы прокляты, эти пиво и виски!

Начало легенды

Итальянец Эудженио Монти, признанный самым благородным спортсменом мира, пустил пулю в лоб. Аминь герою. И Фейр-плей тоже?

Хотел бы поведать о своем спортивном кумире Эудженио Монти, чье фото вот уже сколько лет украшает мой рабочий стол в редакции. Четверть века назад президент Международной ассоциации спортивной прессы (АИПС) турок Тогай Баятли откомандировал меня, своего вице-президента, в Международный комитет Фейр-плей. Работа в нем превратилась в одну из главных даже не отдушин, а искренних радостей бренного существования.

В первые дни новогодних каникул вместе с другим вицепрезидентом итальянцем Маурицио Монего мы на пару рассматриваем десятки заявок на вручение Трофеев и почетных Дипломов Фейр-плей, поступающих со всего мира. Отметаем бесполезные, составляем аннотации по достойным, разделяя на четыре категории. Самая главная — Трофей Жана Боротра за поступок Фейр-плей — благородный жест по отношению к сопернику. Затем следуют еще три Трофея — за безупречную карьеру, за продвижение идей честной игры и молодым спортсменам до 18 лет. Отсеиваем песок, а блесточки представляем пред светлы очи коллег по Комитету. Самых достойных приглашаем на Гала — церемонию вручения, которая всегда проходит торжественно и очень искренне. Ведь приезжают к нам хорошие, благородные люди.

Да и возглавляет наше движение приятнейший венгр Йено Камути — известный фехтовальщик и знаменитый в своей стране кардиохирург. За годы в Фейр-плей Йено Камути превратился из просто президента в настоящего друга. Когда мое здоровье нежданно сплоховало, Камути пригласил меня в Будапешт. Определил на исследование в им же созданную кардиологическую клинику. Там твердо сказали, что жить буду.

А Комитет наш возник еще в 1965 году в Париже, во многом стараниями известного французского журналиста Жака Феррана. Тогда о скоростных поездах и не мечтали, и Жак, ехавший в купе с несколькими друзьями, несколько часов обсуждал злободневную тему: есть ли в большом спорте, да и в спорте вообще, место благородству — честной игре, Фейр-плей. Все сошлись во мнении: есть.

Но тогда почему герои Фейр-плей всегда остаются в тени? О них как-то не принято ни писать, ни говорить. И Ферран решил исправить несправедливость. Настойчивый парижанин для начала обратился в ЮНЕСКО и крупные международные спортивные федерации типа ФИФА. Там его поддержали, однако задав законный вопрос: мы-то «за», но кто будет помогать нам распространять идеи Фейр-плей по миру, если не журналисты? И Ферран тотчас заручился поддержкой АИПС. Так ЮНЕСКО, международные спортивные федерации и АИПС сделались с подачи неугомонного Феррана соучредителями Международного комитета Фейр-плей.

Видите, как иногда полезно человеку с идеями проехаться в поезде по маршруту Париж — Марсель.

Председателем Комитета стал француз Жан Боротра — главный спортивный теннисный мушкетер не только Франции, но и всего мира. Он выиграл 18 Больших шлемов — четыре в одиночном разряде и 14 — в парном и смешанном, несколько Кубков Дэвиса, не говоря уже о прочих турнирах. До войны не побоялся несколько раз заехать со своими друзьями Коше и Лакостом (да-да, тем самым, что создал фирму «Лакост» с символом-крокодильчиком на любом изделии) в предвоенную Москву.

Когда в конце 1980-х — начале 1990-х этот высокий, со вкусом одетый человек далеко за восемьдесят появлялся на главной арене «Ролан Гарроса», где разыгрывался Открытый чемпионат Франции по теннису, один из четырех турниров Большого шлема, весь стадион вставал.

Мне посчастливилось познакомиться с месье Боротра. Был он глух, всегда вертел в руках слуховой аппарат, регулярно его подводивший. Мы сблизились сначала не на теннисе и даже не на Фейр-плей, а на марках, которые собирали. Боротра, сделавший состояние не на игре, а на бензиновых колонках, занимал целый этаж дома в престижнейшем XVI аронидисмане (районе) Парижа. Показал коллекции, которым и цены не было.

Мы разговорились о приходе в спорт огромных — чистых и нечистых — денег, и мушкетер поведал мне свою историю. Однажды за победу в турнире какой-то болельщик подарил юному тогда Боротре золотой портсигар. Жан носил его в кармане. Но что-то его беспокоило. Выложил подарок на стол в кабинете. Беспокойство не исчезало. И тогда понял: да он же фактически принял деньги за игру в любимый теннис. Отыскал дарителя, вернул с извинениями портсигар и больше за всю свою длинную карьеру никогда не принимал дорогих подарков. Конечно, в наши дни отдает идеализмом, но именно такие, как Боротра, и должны быть в первых рядах Фейр-плей.

Пишу об этом подробно и серьезно. И клоню к тому, простите, если переход увидится неожиданным, что пора нам, россиянам, завершать все эти игры с допингом и вливанием непонятных денег в большой спорт. Наши эксперименты с полузапрещенными веществами обречены на провал. Личный позор еще смываем и забываем. На Отчизне он — грязным пятном. Помимо всего прочего, нельзя быть под международным колпаком и надеяться, что пронесет, простят, исключат, но потом допустят. Наше исконное «авось» на их языки не переводится.

Экономика — экономикой, санкции — санкциями, но даже бедность и стремление выбраться в обеспеченные ни на йоту нарушителей не оправдывают. Парадокс, но наша одна шестая часть суши и зависть по этому поводу обрекают нас быть честными. Россия — бельмо в чужом и злом глазу. Россиянам не простят того, чего тактично и умело «не заметят» у других. Мы обречены быть не только сильными, но и честными. Русским можно выигрывать только так. Остальное — бесполезные и обреченные на проигрыш суды и апелляции, слезы, которым не верят и в Москве, а в итоге — конец карьерам и, главное, национальный позор.

Нет, я не призываю обязательно отдавать основному сопернику части от собственного боба, как это сделал Монти в далеком 1964-м. И все же… Сегодня, во времена спортивной коммерциализации, гонки подлых и разрушительных допинговых технологий, тотальной эгоистичности чемпионов, о Монти вспоминают все чаще. Может, и потому, что он — та самая золотая песчинка или песчиночка, которая заставляет верить, что еще не все в большом спорте потеряно, а герои типа Эудженио все-таки вернутся?

Читал книгу о Монти. Но и из нее не совсем понял, что он за человек. И хотелось мне узнать: случайно ли стал он первым рыцарем? И почему именно Монти? Безумный порыв, или было в нем нечто иное, от других отличающее? Остался ли тот поступок единственным в спортивной карьере, и как продолжалась жизнь Эудженио дальше? Ведь единицам типа Монти сегодня, да и позавчера, нелегко существовать в переламывающей всё и вся человеческой гуще.

Я ожидал и дождался собственного выдоха «уф!». Конечно, не случайно. И не зря просидел я четыре дня в горном итальянском селении Кортона. Там в июле 2009 года на запруженной Плаза Синьорелли неподалеку от собора Святой Маргариты в Кортоне толпа стоя искренне отбивала ладони. Это награждали посмертно чуть ли не причисленного к лику святых Эудженио Монти Международной премией «Меценат» за его дела, оставленные в пример нам, в иной эпохе живущим.

Уже в 1950-е Монти — безоговорочно сильнейший, официально провозглашенный лучшим пилот мирового бобслея. Но это звание никак не удавалось подтвердить олимпийским золотом. В 1956 году в родном ему Кортина-д’Ампеццо взял две серебряные медали — в двойке и четверке. Через четыре года американцы, всегда работающие только на себя, плюнули на все обязательства и впервые за всю историю Зимних игр просто взяли и не построили бобслейную трассу на Играх в Скво-Вэлли.

Но в 1964-м, в Инсбруке, удача наконец-то была на стороне Монти. Его двойка лидировала, и ничто не могло помешать победе. Даже возраст подсказывал: пора выигрывать, уже 36 — сейчас или никогда. К тому же у главных конкурентов англичан сломался боб. Что ж, бывает.

Бывает и не бывает. Монти, признававший двойку английского пилота Тони Нэша и Робина Диксона главными конкурентами, снял со своего боба необходимую деталь и отдал соперникам. Британцы поблагодарили и выиграли. Действительно, собственными руками отдал победу соперникам. А дальше? Что было с ним дальше?

В Кортоне, в странной гостинице, перестроенной из старинного собора XVII века, жили в соседних со мной номерах-кельях хорошо знавшие Монти соратники. Врать в стенах пусть и бывшего, но храма его товарищам — олимпийским чемпионам Лучано де Паолису и Марио Армано было никак нельзя.

А началось все с легкого конфуза. По понятной причине я для начала обозвал седоволосого Марио «Армани», и он меня строго поправил: «Нет-нет, я не кутюрье. Я — бобслеист Армано». Но быстро притерлись друг к другу, вместе завтракали и ужинали. Еще одна олимпийская легенда, шестикратная чемпионка Олимпийских игр Лидия Павловна Скобликова, с интересом слушала наши беседы, Лючиано, почти забывший английский, тем не менее внимал каждому слову и подсказывал детали. Армано же, в свои 68 лет теряющий из-за старых травм слух, говорил очень громко на непривычно хорошем для итальянца английском.

— Английский — это тоже благодаря Монти, — пояснил он. — Когда я, бывший легкоатлет, пришел к Эудженио разгоняющим, он, вроде бы невзначай, обучил меня всем премудростям пилотажа. И я, бывший рядовой итальянской армии, сумел после окончания спортивной карьеры получить хорошую работу в США: тренировал их бобслейную сборную.

— Марио, а каким вообще был Монти? Вот он, по существу, отдал золотую медаль в двойке бриттам. А если бы знал, что отдает с частью боба и золото?

— Если б он знал это и тысячу раз, то все равно поступил бы так же. И его авторитет пилота был столь высок, что спорить с ним считалось неприличным. Почему-то никто не вспоминает, как на тех же Олимпийских играх 1964 года он сотворил нечто похожее, но только для канадской четверки. Их боб сломался, и Монти ринулся на помощь. Вот у кого руки были сделаны, как мы говорим, из золота. Сам починил его, долго промучившись над поломкой с итальянскими механиками. Канадцы выиграли, Монти с ребятами переехали на третье место.

Однако есть все же Господь Всевидящий. После Игр-64 Монти решил во что бы то ни стало выиграть. К двум серебряным и двум бронзовым олимпийским медалям можно и нужно было добавить золото. Азарта и желания в этом сорокалетнем человеке сидело больше, чем в нас, мальчишках. И в 1968-м Италия вместе со своим пилотом Монти выиграла Олимпиаду в Гренобле в двойке и четверке. Но и тут Эудженио решил было если не отдать золотую медаль, то поделить ее с немцами. В двойке Италия разделила первое место с ФРГ, и Монти с де Паолисом вполне законно отдали первенство: они установили рекорд трассы. Помнишь, Лучано?

Лучано выдал тотчас переведенную мне тираду на местном:

— Монти уже собирался к судьям. Мне, партнеру по двойке, он сказал, что, если я не против, медаль надо делить поровну. Эти немцы — симпатичные ребята, они ничуть не хуже нас с тобой, нам лишь повезло в первом заезде. Должна же быть в этом мире справедливость. Я молчал. Моему другу и учителю шел пятый десяток, эти Игры должны были стать для него последними, и все, включая самого Монти, это понимали. Эудженио окружили ребята из нашей четверки. Они молили: не ради кого-то, ради себя — лучшего пилота, девятикратного чемпиона мира, ты же установил рекорд с Лучано, первое место законное, ваше.

Тут продолжил Армано:

— Это мы его с трудом уговорили. Наш Монти, прозванный за рыжий цвет волос «Летающим красноголовым», был явно недоволен. Признался, что уступает только из уважения к мнению большинства. Хотя первое место было не нашим, а его с Лучано, не проронившим тогда ни слова. Таким был Монти. Другие пилоты гоняли своих ребят как хотели. Бывало, надраиваешь боб час, другой, третий. Тут каждая сотая секунды катит за тебя или против. Придет Эудженио: «Хватит, хватит, молодцы, отдыхайте». Мы уходим, а он, уже не слишком и молодой, часами драит боб в одиночку. Работал в день часов по пятнадцать, когда шли соревнования, то, клянусь, и по девятнадцать. Он был, конечно, гением пилотажа. Я не могу понять, как он вычислял все эти траектории. Однажды после финиша я с ужасом заметил, что Монти вел четверку с залепленными снежной крошкой глазами. Виднелась лишь четвертинка его зрачка. Понимаете, на бобслейных трассах легче всего сделать одно — разбиться. С Монти я не получал травм. В тот раз мы все равно выиграли, а Эудженио, поняв мой страх и за себя, и за него, потом тихо сказал мне: «Марио, я за все ручаюсь. У человека нет ничего дороже жизни своих друзей».

После Белой олимпиады в Гренобле он ушел из спорта. Занялся своей бобслейной трассой в Кортина-д’Ампеццо. Он ее лелеял, чистил, холил. Иногда я думал: можно ли и нужно ли быть таким фанатиком и перфекционистом? Требуется ли всегда отдаваться делу на сто и только на сто процентов? И у меня нет на это ответа. А у Монти — был.

Паолис тяжело вздохнул. Армано нахмурился. Тяжелым было молчание.

— А что было потом, после спорта? — спросил я.

— Потом было очень плохо. — Армано с громкого своего голоса перешел на шепот. — Как это вышло? Не знаю. Но его сын стал наркоманом и ушел в иные миры. Быть может, чрезмерная доза? Эудженио страдал. Его замучила болезнь Паркинсона. Сейчас против нее столько лекарств… Но Монти угнетала даже не сама болезнь, а то, что он уже не мог быть самим собой: сильным, решительным, постоянно вкалывающим на своей бобслейной трассе, устраивающим соревнования. И он сам, добровольно, заранее подготовившись, прервал собственную жизнь, которая уже не представляла для него смысла. Или отлично, или — никак. Эудженио Монти решил — никак. В 2003-м пустил себе пулю в лоб.

Не правда ли, откровенный рассказ?

Так осталось ли местечко для Фейр-плей, или мушкетеры ушли в прошлое?

Если честно, то, несмотря на известность, которую приобрело мировое движение Фейр-плей в последние годы, нам не так и легко найти достойных чемпионов. Я уже говорил: заявки в Международный комитет Фейр-плей есть. Но, как мне видится, благородных поступков в большом, именно большом спорте стало меньше. Причины? Когда победа оценивается в евро, рублях или юанях, благородство волей-неволей отходит на второй план. Коллега по Международному комитету американка Донна де Варона, знаменитая олимпийская чемпионка по плаванию и первая в мире женщина — спортивный телекомментатор, добившаяся мировой известности, полагает, будто знает ответ:

— Нам пора начать искать своих героев в других спортивных нишах. Не в олимпийском спорте. Там чемпион превращается в гладиатора. Миллион долларов за победу — до Фейр-плей ли тут?

Возможно, олимпийская победительница и права. Что-то из нашей жизни уходит. А приходит ли? Бесспорно, но совсем иное, к Фейр-плей отношения не имеющее.

Эудженио Монти — сильнейший пилот в истории бобслея. Нет и, похоже, не будет бобслеиста, завоевавшего больше спортивных титулов, чем уроженец деревушки Добиакко. Он был одним из лучших горнолыжников Италии, но травма колена прервала карьеру. И тогда бесстрашный Монти пересел в боб. Небывалое, но его славное имя носят бобслейные трассы. Он сделался символом Фейр-плей. Это и благодаря ему девиз нашего движения благородства: в спорте есть нечто большее, чем золото.

Но не всем же быть Эудженио Монти. Хорошо хоть, что его помнят. Но ведь Монти и сам посчитал, что его время истекло… Безвозвратно?

Сопрано умирала на сцене Ла Скала

Да, сопрано Кристин Льюис действительно умирала, и забудем о журналистских преувеличениях.

Как все происходило? А вот так. Сбылась моя давняя мечта. Я наконец попал в знаменитый театр «Ла Скала» в Милане. Был на первом спектакле, когда в сентябре 1964 года итальянцы впервые приехали в Москву на гастроли. В Большом театре собрался весь свет и цвет. Какие голоса. Побывал в райском саду. Отпил из святого источника. Не знал, что петь можно столь чисто.

Когда вскоре в ответ отправился в Милан наш Большой, отец освещал гастроли, подружился с очень и очень многолетним руководителем Ла Скала Антонио Гирингелли. Вот уж сошлись два интеллигента. Завязалась переписка. Папы уже не было, а рождественские открытки с поздравлениями от Гирингелли и вопросами «Почему не пишете?» все приходили. Потом, в начале 1980-х, ушел и Гирингелли.

Я довольно регулярно бывал в Милане, но проездом, ибо работать приходилось в городке Виджевано — не близко и не далеко, а добираться неудобно. Но однажды я решился наплевать на вечернее заседание в Виджевано и во что бы то ни стало вырваться, посмотреть.

Итальянские друзья заказали билет в театр, который я без очереди и без всяких проблем выкупил за полчаса до начала. О цене билета упоминать кощунственно. Как и о путешествии на такси туда и обратно. Искусство требует жертв из семейного бюджета.

Пусть труппа Ла Скала отправилась на гастроли. Давали оперу несравненного Джорджа Гершвина «Порги и Бесс» — главным образом в исполнении темнокожих артистов из-за океана. Ну и что? Все равно нога дилетанта ступила на святую землю Ла Скала. Мне все там понравилось. И величественное здание. И бархатная обивка кресел. И вежливые служащие, которые моментально вняли моим просьбам пересадить со второго ряда ложи в первый, да еще и ложа прямо нависала над сценой. Я видел родинки на лицах белых певцов и пот на челе темнокожих исполнителей главных партий.

А в длинных антрактах отведал яств из буфета, где трудились официанты в старинных ливреях.

Не буду утомлять пересказом либретто из жизни негритянского (афроамериканского) населения США. В роли Порги могучий и по своему басу, и по телосложению Моррис Робинсон, Бесс поет прекрасное сопрано Кристин Льюис. Все было хорошо в первом акте.

Во втором публику развеселили режиссерские новинки: артисты пели свои арии, спускаясь в зал и раздавая клубнику и булки зрителям, сидевшим в партере. И когда вдруг вроде бы и по либретто замученная жизнью Бесс — Льюис приходит после измены с любовником домой к любимому Порги, то мучается, спит в лохмотьях на полу, словом, страдает.

Но внезапно мне показалось, что сцена беспробудного сна Бесс слишком затянулась. Это же словно почувствовал и ее партнер Порги — Робинсон. Он стал будить свою Бесс, откинул одеяло, в которое та с головой завернулась, стал что-то говорить ей. Но Бесс не отзывалась. Порги — Робинсон, по либретто не поднимающийся на ноги калека, вскочил и поднял Льюис на руки. Она не двигалась. А оркестр продолжал тихо наигрывать мелодию, на которой все и затормозилось.

Публика ничего не понимала: занавес не опускали, народ полагал, будто ему преподносят современный вариант, то бишь новое прочтение оперы.

И только когда на сцену выбежал доктор с прибором для измерения давления, по партеру пронесся шорох. Перешедший в ропот. Я буквально свесился из ложи. Ни глаза, ни мой театральный бинокль не врали. Певица потеряла сознание. Затем врач стал светить лучом прямо в глаза Бесс, она же Льюис. Никакого эффекта.

Порги обратился к залу. Приложив палец к губам, он просил тишины. По радио громко объявили, что просят никого не расходиться. Затем еще раз предложили нам оставаться на местах.

Тут на сцену выскочила сначала одна бригада врачей «скорой», за ней въехала, именно въехала на машине, — вторая. Итальянцы, всегда немножко опаздывающие, на этот раз успели. Стали на глазах публики проводить манипуляции с грудной клеткой певицы. Затем человек восемь подняли ее на руки и уложили на подиум на сцене. Почему-то близко к партеру, прямо у оркестровой ямы.

Виделось, что Кристин Льюис умирает. Зал задрожал, шепоток переходил в громкий и тревожный обмен мнениями. Дали полусвет, а затем и свет. И вдруг лежавшая в полнейшей прострации Льюис очнулась и приподняла голову, закрылась рукой от света. И раздался вздох облегчения: жива!

Порги — Робинсон подошел совсем близко к оркестровой яме, где сидели перепуганные музыканты, и показал жестом нам всем: Льюис очнулась. И только тут, по прошествии четверти часа, занавес опустился.

Через несколько минут диктор объявил: актриса потеряла сознание, сейчас ей плохо, но мы будем информировать вас о происходящем.

Называйте это как хотите — чудом, актерским героизмом, волей к жизни, но еще минут через десять на сцену вышел Робинсон, принял образ калеки Порги. Спел арию. И здесь, как раз на том месте, где и потеряла сознание героиня, выпорхнула Бесс — Кристин Льюис. Исполнила свою партию. Пританцовывала, всячески подыгрывала всей труппе. А в конце второго акта, клянусь, исполнила чуть не канкан с такими трепетом и страстью, будто это не ее выпутывал из сценического тряпья партнер и не ей делал массаж сердца доктор. Думаю, и великий Гершвин никогда не видел собственную оперу в такой необычнейшей «постановке».

От себя добавлю немаловажный эпизод, который категорически прошу не считать «клубничкой», ведь не сама же сопрано его выдумала. Перед обмороком на сцене была откровеннейшим образом, хотя и в полной одежде, продемонстрирована сцена соития Бесс с любовником. И если Кристин Льюис провела ее исключительно строго и достойно, то красавец-любовник забыл о корректности и, что называется, оторвался по полной. Может, это как-то повлияло, а я думаю, именно повлияло, на самочувствие синьоры Льюис.

Доиграли спектакль, и Льюис устроили овацию.

Во мне наконец проснулся журналист. Я все-таки отыскал врачей. Объяснение звучало коротко: во время второго акта исполнительница партии Бесс упала в продолжительный обморок прямо на сцене, что не сразу заметили, ибо так и полагалось по сюжету. Но доктор Ла Скала мгновенно на глазах у зала провел нужный восстановительный процесс. Синьора Кристин Льюис очнулась, посоветовалась с докторами и решила доиграть спектакль.

Давным-давно отдаленно похожее произошло на сцене Большого с великой Улановой. Она по-прежнему оставалась великой балериной, хотя уже не молодой. Усталость мускулов сродни усталости металла. Выполняя непростое па, народная артистка СССР не смогла подняться на ноги. Публика онемела, не поняла: ведь с гением балета такого никогда не бывало. С занавесом, огромным и тяжелым, замешкались… А Уланова все держала, как казалось некоторым, паузу. По залу пошел ропот. Дали занавес. Спустя некоторое время объявили антракт, попросив зрителей не расходиться. И только в фойе завсегдатаи узнали: травма.

Балет — это вам не футбол, где матч должен состояться при любой погоде. Но и мужественный балет не сдавался. Объявили с обычной официальностью той поры, что на сцену выйдет другая балерина, тоже народная, к счастью, оказавшаяся поблизости. И балет продолжался. А Уланова в 50 лет покинула сцену, став строжайшей наставницей молодых балерин.

А еще я вспомнил, что шедевр Гершвина привозили к нам в 1950-х или 1960-х американцы. Тут холодная война, а они распевают под музыку не слишком тогда популярного у нас композитора с одесскими корнями Гершвина. Опера «Порги и Бесс» длинная, со сложной сменой декораций.

Откуда я, мальчишка, мог это знать? Потому и волновался, что родители пропали. Пришли с премьеры за полночь. И восхищенные. Но больше всего понравился Порги. И даже не голосом, а тем, что все три с лишним часа просидел и пропел, не вылезая из инвалидной коляски.

Вот какие воспоминания навеяли «Порги и Бесс». До городка Виджевано добирался на такси, пересказывая шоферу на смеси языков все перипетии. Астрономическая сумма на счетчике не расстроила, а, напротив, добавила колорита в небывалую историю.

Господи, первый раз в Ла Скала, и сразу такая жуть. Или артистический подвиг. А может, журналистское везение: ничего похожего даже не слышал.

Да, сходить в лучший оперный театр мира обязательно стоило.

Жизнь сначала, или здравствуй и прощай

Розы у рояля

Больше всего на свете композитор, пианист Александр Цфасман любил джаз и цветы.

Почему пишу о нем? Да потому, что долгие годы я, тогда совсем сопливый мальчишка, был соседом дяди Саши по даче в Ново-Дарьине.

Иногда вечерами около деревянного сруба Александра Наумовича останавливались автобусы, случалось, и грузовички, набитые молодыми людьми, которые начинали скандировать: «Са-ша Цфас-ман, вы-хо-ди!» И седой человек не выходил, а выбегал к ним в своих неизменных, невиданных тогда белых шортах. Здоровался, жал всем руки, а потом машины подъезжали ближе к забору, он садился за рояль на террасе — и звучал джаз! Начинал всегда со своего коронного «Неудачного свидания», завершал неизменно Гершвином. Он вообще считал, что настоящий джаз закончился именно на Гершвине, а все остальное — лишь более или менее удачные его перепевы.

Дачный участок Цфасмана в деревушке Ново-Дарьино напоминал настоящий розарий. Вокруг дома аккуратнейшие посадки. И каких только роз здесь не было! Алые и бархатные, белые и желтоватые, маленькие карликовые и огромные, размером чуть ли не с подсолнух. Было это во второй половине 1950-х — начале 1960-х, и немногие в те времена так увлекались цветами. Да и удовольствие было из дорогих. Но Александр Наумович Цфасман честно тратил на любимые розы изрядную часть своих немалых гонораров.

Один из основоположников советского джаза, прекрасный композитор и великолепный пианист, он известен не только «Неудачным свиданием», «Быстрыми движениями» и «Спортивным маршем», но и симфоническим концертом для фортепьяно с джаз-оркестром. Двадцатилетний студент Московской «консы» (консерватории) в 1926 году основал АМА-джаз и потом три десятилетия писал музыку и возглавлял популярные оркестры.

Прочно и основательно поселился на даче в четырех с половиной километрах от станции Перхушково в 1955-м. Жена Ксения Григорьевна и сын Роберт жили в уютной квартире на улице Горького, а он при каждом удобном случае вырывался в Ново-Дарьино. Уж не знаю, как снизошла на него любовь к розам. Был я тогда слишком молод, даже мал, а жил совсем рядом через забор, в котором была проделана между двумя нашими участками зеленая, никогда не закрывающаяся ни с одной из сторон калитка.

И едва ли не первое впечатление безмятежного деревенского детства — знаменитый композитор с неизменным здоровым ведром, а потом и тележкой, усердно собирающий навоз на местных коровьих пастбищах. В своих поначалу белых шортах, теннисных тапочках на босу ногу Александр Наумович аккуратнейше сгребал совком коровье золото в свое ведрище и тащил на участок. Роста небольшого, но очень спортивный, он натаскивал это добро и удобрял бесконечные полоски земли с розами. А как тщательно тяпкой рыхлил приготовленную для цветов землю. В Перхушкове главенствовала глина, и без навоза, торфа, других удобрений розам было бы не выжить, не прижиться.

Иногда и мне, подрастающему, казалось, что дядя Саша слишком усердствует на своих плантациях. Его длинные музыкальные пальцы пианиста разминали буквально каждый кусочек тяжелой глинистой земли. Мой отец — товарищ Цфасмана по жизни и по даче, видя все эти упражнения, изредка перевешивался через редкий забор: «Саша, ну что вы делаете! Поберегите руки. Садоводов — много, но кто будет играть джаз?» Александр Наумович только посмеивался: «Какие Гершвин и Цфасман, когда есть такие розы! Заходите, гляньте на красавиц». И следовали семейные экскурсии по розарию. Александр Наумович мог долго объяснять, какая роза в его живой коллекции самая ценная. Эту он привез откуда-то с юга, где увидел во время гастролей. Вот ту подарила жившая в паре километров поэтесса и друг дома Агния Барто. Та приобретена у знаменитого коллекционера за баснословную (по тем сравнительно дешевым временам) сумму. А вот эту — действительно королевскую — прислали из самих Нидерландов. Та же, видите, она чуть похуже, куплена в Англии. В былые годы это казалось каким-то небывалым волшебством.

В хорошие минуты дядя Саша был щедр, и кое-что перепадало соседям. То отросточки, которые изредка даже и приживались на нашем соседнем участке с суровой новодарьинской почвой, то какие-то корешки, которые мы прикапывали в надежде вырастить розу «как у Цфасманов». Но, честно говоря, получалось далеко не всегда. Не было той любви и фанатизма, которых требовали цветы. И они, родимые для Александра Наумовича, но не для нас, каким-то образом это чувствовали.

А к соседу ходили целые экскурсии. Приезжали академики из соседнего поселка. Очень часто наведывались всяческие заслуженные и народные артисты. Любовались розами футболисты знаменитого тогда московского «Динамо» — Царев, Короленков, Соколов… За них дядя Саша болел страстно. Вот и меня к динамовцам таскал на стадион в Петровском парке. К футболу приучил, а к розам и садоводству — нет. Может, лучше было бы наоборот? С удовольствием бродили по розарию еще совсем зеленые и молодые Аркадий Арканов и Григорий Горин.

Уже в студенческие годы я, набравшись наглости, спросил: «Дядя Саша, а почему вы мало тренируетесь?» Он воспринял мой вопрос неожиданно серьезно, поправил: «Хочешь сказать, репетирую? Знаешь, как это у нас — тут уж дано или не дано. Кому Бог дал играть и понимать, тот играет. А репетировать — ну, часом больше, двумя меньше…»

По-моему, он репетировал «двумя меньше». Но природный талант был таков, что выпускник консерватории Александр Цфасман до сих пор почитается в своей джазовой среде как великолепный композитор и гениальный — легкий и понятный — исполнитель.

Каково было Цфасману играть джаз в советские времена. Он никогда не жаловался, не сетовал на судьбу, иногда лишь подшучивал над нелюбовью властей к «этой буржуазной музыке», повторяя: «Разве можно не любить джаз, розы и блондинок?»

Александр Наумович, заслуженный артист РСФСР и любимейший для многих композитор, пианист, умер в 1971 году. Заболело сердце, его перевозили из какой-то больницы в Кремлевку. По дороге стало еще хуже… Ранний уход.

Сейчас, спустя десятилетия после его такой нежданной смерти холодным февралем 1971-го, к творчеству недооцененного музыковедами, но не слушателями композитора проснулся интерес. Впрочем, он всегда плевал на славу.

У него были свои увлечения. Иногда хулиганил. Всегда гонял на своей светлой «Волге», забывая о скорости. Иногда, открыв окно, на ходу кричал зазевавшимся пешеходам: «Привет с Ваганькова!» На нем он и похоронен… Милиционеры Цфасмана знали и никогда не штрафовали. Любил лихо затормозить и подвезти до Перхушкова какую-нибудь хорошенькую девушку.

…Ему, талантливому в музыке, давалось все и в спорте. Да уж, тут, действительно, дано или не дано. Великолепно играл в теннис, ездил на Николину Гору на корты и особенно гордился победами над академиком Бруно Понтекорво и чемпионкой Москвы военных и послевоенных лет Ниной Лео.

Научил меня играть в настольный теннис и переживал, даже обижался, когда стал проигрывать: «Вырастил на свою голову». Бывший игрок команды «Стрелы» из Горького Цфасман в футболе был неподражаем. Жонглировал мячом с каким-то артистизмом и отдавал очень точные пасы, всегда прорываясь по любимому правому краю. Фанатичный болельщик «Динамо», он дружил с Царевым и Соколовым, которого ласково называл Соколенком. А на дачу приглашал популярных тогда Короленкова, Фадеева… Мы не раз, разделившись на команды, играли вот в таком составе: Цфасман, Аркадий Арканов, Григорий Горин плюс кто-то из знаменитых «динамовцев» против Царева и нас, мальчишек, во главе с сыном Александра Наумовича — моим другом Робертом. Однажды дядя Саша схлопотал удар по лодыжке. Закончилось гипсом и отменой гастролей. Он шутил: «Ваша грубость обошлась нашей Родине очень дорого. Вынуждена платить мне огромные больничные».

Знаете, мне тогда показалось, что об отмене гастролей горевал дядя Саша не слишком. Теперь мне видится, что он многое не успел в музыке, не свершил того, что было действительно дано. Ни мысли о лени. Убежден, давили недовостребованность, какое-то официальное недопризнание.

Я с детства болел за «Динамо». Мама была счастлива: «За кого еще? Я на шестом месяце ходила на Хомича с Бесковым. Папе говорила, что пошла погулять с подругой Зикой, а сама с ней — на стадион. Так что “Динамо” у тебя в генах».

Оказалось, у нас с Александром Наумовичем одинаковая страсть. Композитор (Цфасман) и мальчишка (я) заполняли футбольные таблицы, всегда особо выделяя результаты родного «Динамо». Сейчас бы сказали, что Цфасман был фанатом. И, горжусь, с малолетства несколько счастливых раз брал меня на стадион. Мы всегда сидели на лучших местах, и Цфасман болел страстно, кричал, вскакивал, размахивал руками, громко комментировал. На трибуне к нему прислушивались, никогда не делали замечаний, знали — это сам Цфасман. В перерывах, оставив меня на трибуне, почти всегда бегал в раздевалку — «к нашим». Его всюду охотно пускали, и, скажу точно, был он у динамовцев любимцем. Иногда на матчи со «Спартаком» прихватывал и моего ровесника-дружка, соседа по даче Андрюшку Пташникова. Тут Александр Наумович садился между нами: болели мы с Птахом за разные команды, могли и подраться.

Но в ту пору «Динамо» давало гораздо больше поводов для радости, и однажды, когда мне только стукнуло десять, дядя Саша преподнес роскошный подарок. Взял на чествование динамовцев, завоевавших в 1959 году очередное звание чемпионов СССР.

В клуб Дзержинского, что чуть позади главного здания Лубянки, нас пропустили как по маслу. Огромный зал был забит под завязку. Цфасмана сразу же потащили в президиум, и он бросил мне на ходу: «Усаживайся и без меня не уезжай». Тут мне вроде несказанно повезло. Все битком, а одно место во втором ряду свободно. Я уселся рядом с женщиной, несколько выделявшейся на фоне строгого динамовского благолепия. Плохо одетая, она, чавкая, жевала бутерброд, завернутый в мятую газету. Началось празднество, и я впервые увидел вблизи всех, буквально всех своих любимых игроков во главе со Львом Яшиным. Вручали золотые медали чемпионов СССР, приветствовали, предоставляли слово сначала своим футболистам, а потом тренерам — гостям из других московских команд.

Вдруг, когда объявили армейцев, женщина рядом вскочила, заорала совсем не благим матом: «А Бобер не пришел! (скажем, Бобров испугался. — Н. Д.)». Да как засвистела. Мгновенно, все же клуб Дзержинского, возник хрипатый охранник: «Машка, стерва, ты как сюда пробралась? Молчи, сиди тихо. Выставлю». Женщина уселась, доедая бутерброд. Остальное происходившее на сцене ее совсем не интересовало.

Начался концерт, открывал который все тот же Александр Цфасман. После всего этого ритуала он подошел ко мне и спросил: «Ты хоть знаешь, с кем сидел?» Я, конечно, не знал. Цфасман широко улыбнулся: «Да это же Машка. То ли юродивая, то ли просто сумасшедшая болельщица армейцев. С ней никто рядом и садиться не хотел». Машку я видел, помню это точно, и в начале 1990-х, когда она, ничуть не изменившаяся, как бывает только с юродивыми, бродила по трибунам «Динамо», выкрикивая свои безумные лозунги.

Хорошо знали Александра Наумовича не только динамовцы. Я был в добрых отношениях с наставником — основателем «Спартака» Николаем Петровичем Старостиным. Иногда гуляли вместе по Садовому, и как-то он спросил меня: «А что, Сашина жена, Ксения Григорьевна, жива? Тогда передавайте ей от меня большой привет». Я оживился, вспомнил, что, уже будучи студентом, слушал рассказы дяди Саши о том, как на спор они пили коньяк со Старостиным в «Метрополе»… из спичечных коробков: чья коробочка первой расклеится. Николай Петрович рассмеялся: «Это вы, Николай, Михайлов сын, попутали. Я не пил никогда. А Саша и мой братец Андрей Петрович любили. Знаю я эти их штучки».

Быстро пролетают время и жизнь. Иногда выхожу на крыльцо, вдыхаю наш новодарьинский воздух, и откуда-то из глубины ушедших лет чудится мне запомнившийся аромат дяди-Сашиных роз. Они не пахли, нет — было какое-то чувство благоухания и неизвестно откуда взявшегося счастья. До чего же славно мы жили и какие надежды питали! Все сбудется, все будет так хорошо… Но аромата больше нет. И нет больше тех роз. Их пытались холить, лелеять, но им было неловко оставаться на этом свете без дяди Саши. Они не выдержали без хозяина. Быстро, как и он, увяли, ушли, не перенеся его смерти. Как много ушло и как мало теперь нас. Остались лишь воспоминания и музыка Цфасмана, которая в эти годы потихоньку возвращается.

Как и отец, сын композитора Роберт умер внезапно. В доме жила его жена Тамара. Земля, а не старинные дачки, на Рублево-Успенском шоссе сделалась баснословно дорогой. Многие прежние владельцы не потянули дороговизны открывшихся магазинов, наемной рабочей силы и налогов. Появлялись новые неизвестные люди, бульдозерами сносившие домишки на купленных ими участках.

По-моему, запахло жареным, и не только шашлыками. Рядом с нами новый хозяин под корень вырубил густой лес, высаженный еще Цфасманом за забором. Деревья вывозили, а кустарники мельчили и жгли, постоянно жгли, наполнив волшебный некогда воздух дурной копотью. А 9 мая 2016 года, как такой день забудешь, загорелась и дача Цфасмана. Я, с детства веривший в храброго пожарника дядю Степу, звонил по тревожному номеру, никак не понимая, почему пожарные машины выехали не из соседнего поселка в полутора километрах, а из довольно далекого от нас, особенно в такие 30 минут, города Одинцово.

Дача Цфасмана пылала. С трудом из нее выбралась бедная Тамара. Огонь перекинулся и на наш участок. И мы бы сгорели дотла, если бы не наше родное Ново-Дарьино. Ринулись на помощь все — друзья и незнакомые, бежали здоровые дядьки со шлангами и огнетушителями, детишки с игрушечными, но полными ведрами. Модно одетые дамы вручную тягали воду из колодца. Молодые ребята, из-за праздничного стола добровольно сбежавшие, забирались на крыши подсобных построек, буквально метлами сбивая пламя.

Ясно, что соседний участок самим, без всё ехавших и ехавших пожарных, было не спасти. А наш — спасли, отстояли. Сосед в России больше, чем сосед. И к приезду казавшейся Богом посланной машины мы были уже в относительной безопасности. Пожарные не очень торопились. Тушили, как могли, не то что особого героизма, просто резвости и желания не проявляли. А потом у них, так уже бывало, когда несколько лет назад приезжали тушить дачу знаменитого банкира Виктора Геращенко, закончилась вода. Я молил, просил: второй этаж, казалось, на века сооруженной соседней дачи можно было потушить. Меня, да и всех других, не слушали или не слышали: уселись отдыхать. Я спросил: «Почему?» — и мне с недостойным спокойствием ответили: «Устали». Все-таки приехала еще одна машина с цистерной, наподобие разъезжавших в довоенных фильмах. Но и там что-то не шло, сломалось, вода никак «не подавалась». Короче, дачи Александра Наумовича Цфасмана не стало. И еще пару лет мародеры тащили из нее какие-то железки, остатки кровли.

Что это было? Считайте и понимайте, как хотите. Дачу, вернее участок, продали, и теперь у нас новые соседи, с которыми пока не знакомы. А на том самом месте, на котором был высаженный композитором густой лесок и с которого примчался красный петух, мигом выросла линейка новых красивеньких магазинчиков. Сначала люди в них не заходили. Но теперь стали наезжать. Стоянка удобная. Продукты пусть «недэшевые», зато хорошие. Продавцы — «вэжливые». И над всем этим веет несокрушимый запашище жареного мяса.

Но все же иногда мне казалось, что вот-вот повеет аромат дяди-Сашиных роз. Я выхожу на крыльцо, вдыхаю воздух. Нет, аромата больше нет. Мне просто почудилось.

Но почему-то, я знаю это точно, через месяц-другой я снова выйду поздним вечером на родное крылечко и попытаюсь вдохнуть, поймать то, чего нет, что ушло.

Толпа текла мимо

Я удерживал рвущегося из моих усталых рук вора из последних сил, громко моля о помощи. Сотни и сотни людей равнодушно взирали на нашу неравную схватку.

Неужели мы полностью превратились в бездушных роботов? Скучных, эгоистичных, вяло взирающих и плюющих на чужую беду. А как же тогда сердобольная русская душа или заповедь о помощи ближнему своему? Неужели все это осталось в прошлом…

До чего славным обещал стать наступивший день. Я ехал за наградой — нечаянно-нежданной, редкой и потому очень дорогой. Белая рубашка, любимый галстук красного цвета, ботинки, начищенные до блеска сыном. Пальто — и то отгладила жена.

Настроение чудесное. И даже утренняя давка в родном моем вдоль и поперек изъезженном метро воспринималась спокойно. От Охотного Ряда до ЦПКиО, потом за город на машине: опаздывать никак нельзя.

В вагоне меня как-то развернуло, здоровый парень, со знойного юга приехавший, случайно рванул пальтишко, да так, что расстегнулись пуговицы. Хорошо, хоть извинился. Еще один, росточком поменьше, сначала прямо прилипший к моей спине, вдруг начал энергично пробиваться к выходу. Прямо непонятный водоворот, нарушивший мое умильное настроение.

И внезапно, словно само собой и без моего ведома, включилось чувство опасности: происходит не то. И вдруг почуял, ощутил, что из внутреннего левого кармана пиджака исчезли документы — редакционное удостоверение и пропуск в Олимпийский комитет. Расталкивая людей, рванул за мелким парнем, уже выходившим из вагона на «Библиотеке имени Ленина». Схватил его за шиворот. И гаденыш, улыбаясь бесстыдной своей улыбкой, протянул мне газету — в свернутом трубочкой «Московском комсомольце» две мои корочки. Работал со мной настоящий профи: мгновение, газета выбрасывается, и доказать уже через секунду ничего невозможно.

Спасибо, дорогой мой и давно ушедший дружище Алик Шумский. Гениальный журналист, а еще и прекрасный самбист, учил меня не только писать статьи. При всей своей бестолковой неспособности к боевым искусствам, освоил я с помощью Алика и единственный прием самбо, который тот называл «болевым заламыванием правой руки назад». Шумский оказался прав: чуждое мне самбо с того далекого 1975-го пару раз действительно пригодилось. И через несколько десятилетий я, сам того не ведая, выполнил прием автоматически, с непонятно откуда взявшимися злобным удовольствием и проснувшимся умением. Ворюга заорал: «Отпусти, нэ хотэл, сами выпэли. Болно, болно!»

И от того, что ложь была нагла, беззастенчива, а держал я карманника крепко, ко мне пришла дикая, нечасто посещающая уверенность: «Откуда, говори!» И карманник выдохнул название одного из любимых мною южных городов, откуда родом один из лучших моих друзей. «Документы!» — заорал я. «Нэту, нэту, правда, клянусь, дома».

Быстро глянул вверх и налево на метрошные часы — 8.41. Подталкивая вперед и держа нехорошего человека на заломе, я быстро перешел на другую сторону платформы: сразу трое молодых милицейских-полицейских ждали там поезда. «Поймал карманника», — радостно сообщил я троице в шинелях. Те отшатнулись, будто от прокаженного. «Мы с другой станции», — только и успел ошарашить меня самый, видно, совестливый, проталкиваясь к дверям подошедшего поезда. Остальные в мою сторону и не глянули.

«Милиция! — я звал громко и коротко. — Полиция!» Ну где же она, на этой центральной станции, где рядом и Кремль, и правительственные учреждения, и десятки тысяч пассажиров в этот утренний час пик. Обычно люди в шинелях только и заняты тем, что проверяют документы да гребут штрафы или что-то вроде того, у любимых своих — таких вот как мой, темноволосых клиентов сугубо восточного вида. И как охотно, с желанием, явным умением это проделывают.

Парень начал рваться: «Отпусти!» Я держал. Послышалось более грозное: «Отпусти, гад!»

И я заорал на всю станцию: «Люди, помогите, я поймал вора!» Спешащая толпа взирала на меня с удивленным безразличием. Суета, толкотня, но народ как-то очень естественно обтекал нашу живописную, наверное, пару: умело, не соприкасаясь с нами и не вставая на пути. Мы оставались картинкой или сюжетом из иной жизни, не вписывающейся в эту хорошо одетую, спешащую, рвущуюся в подходившие поезда круговерть. Иногда я даже слышал тихое, вроде как и благодарное: «Черного поймали». Или похлеще: «Ну, черно…ый, дождался». Но ко мне, словно к прокаженному, никто не подходил и близко.

На часах 8.43. И вдруг подбежал молодой белобрысый человек в спартаковском шарфике. Быстро схватил рвущегося из моих рук вора за локоть, крикнул мне на ходу: «Давайте наверх, там после лестницы — на переходе — милицейский пост. Они там всегда стоят». И мы резво заспешили вверх по лестнице. Именно быстро, потому что мы втроем двигались словно в вакууме. Вор извивался, мы держали. Толпа безмолвствовала.

Но наверху — опять ни единого стража. Единственный мой помощник отпустил чужой локоть: «Извините, больше не могу. Ну, ты, мразь… Твое счастье!» — Это уже ворюге.

А я все держал. Снова по лестнице, теперь вниз, опять на «Библиотеку». Иногда орал: «Люди, люди…» Но крик мой тонул в шуме причаливающих и отчаливающих поездов, суете, полном безразличии.

Устал я страшно. И вор учуял слабеющую хватку. Перестал клясться и божиться, рвался. Елейная восточная вежливость перешла в ругань. Потом полился тюремный мат, и моя бедная мать наверняка заворочалась на нашем Ваганькове. Не было сил ни держать, ни отвечать. А поймал я точно того: вертлявый уже сам вовсю орал мне, что захотел бы, так срезал мой толстый бумажник на кармане брюк. Он был профессионалом, от которого я мог бы хоть на время, но избавить дорогих моих москвичей. Их легкое шевеление пальцем, чуть-чуть сочувственной помощи — и карманник оставил бы их в покое хотя бы на несколько лет.

Но толпа торопливо текла мимо.

8.47 на метрошных часах. Всего шесть минут, а кажется — вечность. Иссякли силы. И я отпустил, даже не ударив напоследок по ненавистному заду. Он спокойно даже не бежал, а шел впереди, извергая матерщину. Но самым обидным был не мат, а его: «Что, помогли, а? Рагинда… Да плэвать на тебя все хотэли…»

Правда-матка из уст мерзавца колола глаза особенно больно. Ну я же хотел избавить всех от него, от ворья, и сделал, признаюсь — совершенно случайно — все, что должен был.

От этого людского холода мне хотелось рыдать. Может, и скатилась слеза. Но моя родная Москва слезам не поверила. А во что вообще верить? Наверное, помогли, если бы убивали. Или, вероятнее, тоже нет. Ведь спешили на работу, торопились по насущно важным делам. И какое кому дело, что завтра (хотя к чему откладывать плохие дела) или уже сегодня этот загнанный к нам судьбой издалека на ловлю чужих кошельков бандит влезет в поезде и в ваш карман. Кто-то из его ребят развернет в удобную для грабежа позу такого же раззяву при галстуке и белой рубашке, и проученный мною ворюга уже не даст шанса провести болевой прием заламыванием правой руки назад. Ведь на ошибках учатся.

Было у меня еще одно желание. Вернуться на «Охотный» и найти тех трех молодых полицейских, которые «с другой станции». Но почему-то ясно блеснуло: это же бесполезно. Если и найду, то присягнут по-товарищески дружно, что не были на «Библиотеке», меня не видели…

Один из бывших начальников спецслужбы поважнее милиции, побывавший на высоченных постах, учил нас, журналистов: «И не надо обращаться в милицию. Они те же, что и те, на которых вы жалуетесь, только в мундирах. Ну, только в крайнем случае».

Был ли мой случай крайним?

Не опоздав ни на минуту, я доехал до ЦПКиО. В 9.20 машина отошла. Еще через полтора часа меня нашла награда. Вернулось приподнятое настроение. Я был среди своих. Вечером меня поздравляли друзья.

Но засело в памяти не награждение с добрыми словами, а «Библиотека имени Ленина». И даже не вор, его дурной образ испарился без следа. А толпа — вялая, равнодушная, привычно растаптывающая всех и вся, и главное — веру.

Погас солнечный лучик

С уходом великого клоуна Олега Попова из цирка ушла целая эпоха. И из жизни тоже.

Он всегда появлялся на пороге нашей квартиры только по утрам. Здоровался. Аккуратно вешал на крючок свою неизменную кепку. Не ту, в цветастую клетку, что была известна всей стране, а похожую по фасону. Коридор сразу освещался копной длинных светлых, скорее даже соломенных волос — он и вне цирка оставался в своем клоунском образе.

И тут Олег громко спрашивал: «Когда будем завтракать?» или еще короче: «Завтрак готов?» Вообще, он говорил громко. Не стеснялся. Знал себе цену. Понимал, что таких, как Олег Попов, в мире нет.

Не люблю фамильярно называть уважаемых людей, о которых пишу, только по имени. Но, совершенно честно, о том, что отчество нашего доброго знакомого «Константинович», узнал только в цирке, когда к Олегу обратился заглянувший в его гримерку униформист.

«Кушать подано!»

И мы всей семьей усаживались с Олегом за раннюю трапезу. Сначала в гостиной, а потом, когда привыкли к званому гостю, то перебрались на кухню.

1960-е годы, начало 1970-х — особых разносолов не было. Но тогда еще довольно молодой для народного артиста СССР Олег Попов был парнем исключительно простым. Ел все и быстро, а за сахаром лез пальцами в нашу тяжеленную фамильную серебряную сахарницу, каждый раз вслух перечитывая надпись еще с ятями: «Прадеды наши кушали просто, да жили на свете лет до ста». И повторял моему отцу, влюбленному в цирк журналисту: «А ведь правда, а, Михаил Николаевич? И нам бы так. Вот в чем смысл».

Потом оказалось, что мы в некотором смысле соседи. Ехали как-то к нам на любимую дачу в Перхушково, и Олег вдруг попросил остановиться в Одинцове: «Здесь недалеко я родился». Тоже сближает.

А за столом говорили бесконечно долго и всегда только о цирке. Кто какой номер готовит, кого послали — не послали на гастроли «туда», у кого что получается или не получается на манеже. И особенно часто о пристрастиях циркового руководства. Как я понимаю, Олег был уверен, что наверху его не жаловали. По-моему, было у него врожденное недоверие к начальству, всегда делился некими подозрениями, мол, не пускают, зажимают.

Это уж вряд ли. Потому что, когда наш советский цирк отправился на долгие гастроли по Западной Европе, из всей плеяды великолепных в ту пору коверных выбрали именно Олега. И он сделал себе мировое имя, перешагнувшее через частично зашторенные железным занавесом границы.

Цирковые вообще любят (раньше любили) поболтать. Нет, не сплетни, а разговор цирковых фанатиков. А среди них были и генералы, и театральные знаменитости, и миллионы зрителей, которые часами выстаивали очереди, чтобы попасть в цирк. Преставления шли каждый день, но народ валил валом, и по воскресеньям давали аж три. И даже такие, как я, знали, что по праздникам-выходным на Цветной лучше не ходить — там дают не то. Артисты сил зря не тратят.

И Олег возмущался: «Халтурят. Иногда по два трюка выбрасывают. Думают, незаметно. Лентяи, профессию позорят».

Трудоголик в огромной кепке

Ему было искренне обидно. Он-то никогда себе такого не позволял. Вот кто был трудягой. Отец Олега то ли что-то украл, то ли, выпив, нахулиганил. Есть еще версия: был часовых дел мастером, изготовил часы для товарища Сталина, но они быстро сломались, остановились. И семейные отношения разладились. Спрашивать у Попова о плохом у нас дома не решались. Короче, Константина Попова посадили, и пришлось Олегу где-то лет в 13—14, еще во время войны, идти подмастерьем на полиграфический комбинат «Правда», где печаталось в ту пору множество газет.

Нелегко было. Какая учеба. А он вместе с ребятами-слесарями записался в секцию акробатики в теперь кажущемся крошечным, а в послевоенные годы гремевшем Дворце спорта «Крылья Советов» на Ленинградке, в двух шагах от «Правды». Там и познакомился с парнями из Циркового училища, которые пригласили его заглянуть к ним, на соседнюю улицу. Да, в те дальние времена все было близко, Олег заглянул. И стал «цирковым».

Его мама Мария Михайловна восприняла это неожиданно тяжело. Даже ходила в Цирковое училище, умоляла выгнать сына и «не портить жизнь парню из рабочей семьи».

Никаких генов и благородного наследства. Все своим адским трудом. Начинал эквилибристом, ибо природное чувство баланса было развито чрезвычайно. Потом «работал» (опять цирковое выражение) на свободной, то есть не натянутой, проволоке, что еще труднее, чем на натянутом канате. А потом, в начале 1950-х, в нашем цирке появился новый коверный. Он выходил без принятых тогда парика и яркого грима. Лишь маленькая накладочка на носу, чтобы казаться курносее. Пиджак обычный, только немного мешковатый, брюки широкие — обыкновенный малый с соседней улицы. За все время, а он появлялся в двух отделениях, Олег не произносил и дюжины слов. Пародировал, заменив клоунскую речь жестами. Мог экспромтом изобразить любого артиста, только что выступившего.

Подготовил классные репризы. Вдруг у него переставал удаваться номер на не натянутой проволоке. Даже режиссеры советовали: «Не мучайся, выброси труднейший трюк, потом само придет». А он десятки часов репетировал, падал, мучился, и трюк вернулся. Но не сам собой. В цирке ничего само собой не бывает.

Он выходил на арену поваром и жонглировал разнообразнейшими предметами, что считается в цирковой иерархии особенно трудным. Однажды прямо на нашей кухне принялся одной рукой жонглировать ждущими превращения в яичницу яйцами, перепугав домработницу Клаву, выстоявшую за ними очередь в «Елисеевском». Клава зря волновалась: Олег не разбил ни единого.

Любил спрашивать, какой из всех его номеров больше нравится. Я честно отвечал — «солнышко». Попов выходил один на манеж и пытался поймать лучик уходившего от него солнца. Тот убегал, прятался, а в конце концов Олег его все-таки ловил, трогательно «заворачивал» в пиджак и под гром аплодисментов уносил, прижав к груди, за кулисы.

Уж не знаю, понимал это Олег или, как это людям от Бога талантливым полагается, просто делал задуманное, но в этой сценке многим виделось нечто иносказательное, скрытое. Подумайте: пик строительства социализма, вечная погоня за счастьем — солнцем, которое все время ускользает, уворачивается, не дает к себе прикоснуться. Вот он передо мной — бывший слесарь или кто-то еще в этом роде, который совершает таинство, непосильное и для великого французского мима Марселя Марсо. Мне кажется, что за эти минуты пробегает столько воспоминаний. Ведь Олег Попов не играет — он показывает жизнь. Каждый из нас гонялся за этим солнечным лучиком. Поймали его — единицы. Олег — поймал. И дело не в том, что «академиев» он не кончал. Не нужны ему были эти «академии», как не требовались они практически всем гениальным людям. Он передавал малейшие оттенки чувств с неимоверной достоверностью. И даже выдуманные, срежиссированные ситуации в его интерпретации выглядят абсолютно естественно. В этом и отличие человека, отмеченного искрой Божьей, от трудолюбивого ремесленника.

Слухи и сплетни

В цирковой среде конкуренция еще пожестче, чем в балете. Нет, в цирке не делают друг другу «физических» подлянок типа подрезания натянутого троса. Но лидерство захватывается очень тяжело, и если и отдается, то с настоящим боем. Дружба между представителями одних и тех же цирковых профессий — случай редкий.

Иногда распускались слухи: жонглер слегка склеивает предметы, или канатоходец на туго натянутой проволоке отваживается на рискованное сальто, только когда в цирк приходит начальство. Или вдруг приставало к кому-нибудь прозвище «запойник». Я сам слышал, как народный артист Карандаш (Михаил Николаевич Румянцев) орал на подыгрывавших ему в репризах: уволю, разгоню… И все за то, что парнишка из его номера что-то наболтал. Михаил Николаевич в гневе был страшен: громкий писклявый голос мог напугать кого угодно. По крайней мере меня.

А Олег не воспринимал некоторых представителей своего жанра. Не сложилось с Юрием Никулиным. Слишком разные они были люди. И когда того назначили директором цирка на Цветном, для Олега Попова это стало большим ударом. Шрам остался на всю жизнь, и было ему не зарубцеваться.

Вообще в стране наступило тяжелое время. Перестройка, инфляция, неопределенность. Наш лучший в мире советский цирк перестал быть и советским, и лучшим. Далеко не бедный народ, как и его достойный представитель народный СССР Олег Попов, потерял годами честно накопленное. И Олег на 25 лет уехал в Германию. Как ему там жилось — видел только в документальных фильмах.

Мне же с Олегом Поповым довелось встретиться потом только два раза. В первый раз он спросил меня, где похоронен отец и существует ли еще его любимая сахарница с надписью о людях «живших лет до ста». Я его разочаровал. К тому времени сахарница каким-то образом покинула наш дом. Вторая встреча была заочной. Пошел в цирк — уже новый, московский — в первый раз в жизни по билету и расплакался, увидев игру с лучиком. За кулисы меня не пустили. Я пытался объяснить: знаю с детства, в Старом цирке раздевались мы всегда у директора, скажите, пожалуйста, Олегу. Но никто ничего никому и не думал говорить, кроме разве что «вот вызовем сейчас охрану и надают тебе». С посторонними на «ты» не общаюсь. Да, прежняя эпоха прошла для всех — и для Попова тоже. Наступала новая.

Так мечтают умереть многие

Смерть во время гастролей в 86 лет. Умереть именно так, спокойно, как ушел Олег Попов, в России мечтают многие. Добраться до рубежа старости, не ощутив ее, вкалывать до последнего — что может быть лучше?

Но почему завещал похоронить себя в Германии? Вот уж кто на все сто нашенский. А лежит в сырой земле где-то за Вислой темной.

Как я сменил профессию

Приятный женский голос в трубке меня ошарашил: «Николай Михайлович, приглашаем вас на главную роль в двухсерийной картине о Киме Филби». Предложение было невероятным. Но я почему-то сразу почуял: нет, это не глупые проделки пранкеров Лексуса и Вована.

Вот что в жизни моей никак не удавалось. Шло плохо. С никому, кроме меня, не слышным, но сердечным скрипом. Не получалось с кино. Сценарии выходили похожими на прозу. Я не чувствовал, не понимал, на что, на какую приманку взять зрителя. Чукча был не сценаристом, а оставался журналистом, писателем. Или перебарщивал с пафосом, или сочинял нечто понятное для узкой группы лиц, никак не связанных с широченным миром необъятного кинематографа.

Что не дано, то не дано. Но я рвался и пытался. Было интересно, хотелось открыть новое, неизведанное. Однако прочно закрытое для меня на электронный замок кино не открывалось. Я легко превращался в говорящую голову в полутора сотнях документальных фильмов. Без труда консультировал режиссеров, пытавшихся снять правдивые фильмы на непонятные для них темы. Некоторые, как добрейший Саша Иванкин, прекрасный документалист, блестяще чувствовавший зрительскую потребность не в дешевеньком женском детективе, а в настоящем герое, доверялись мне. Я пыхтел, старался. Увы, подводил. И ко мне, и правда мало что сделавшему, кроме своевременной сдачи сценария, потом на две трети переписанного, присоединялись в титрах как минимум две фамилии — настоящего киношного сценариста и, тут уж каждому понятно, режиссера. Все же несмотря, а точнее вопреки всему на Первом канале в серии «Поединки» с главным режиссером Александром Иванкиным были показаны и три художественные двухсерийные документальные драмы, в которых я значился одним из трех авторов.

— Саша, ну зачем ты меня терпишь? — вопрошал я.

И получал неизменный ответ от заслуженного деятеля искусств России:

— Ты знаешь тему, не ошибаешься в хронологии и оценке событий. Изредка мы даже оставляем некоторые твои диалоги.

А остальное переписывалось умелыми киноруками и доводилось до экрана Первого в прайм-тайм, как двухсерийные картины о разведчиках Абеле и Героях Советского Союза и России Вартаняне и Козлове. С большой радостью и некоторым заслуженным чувством стыда я наслаждался гонорарами, не на, а во много раз превосходившими суммы, получаемые за тщательно и годами выписываемые мною книги.

Но пришел момент, когда и я понял: начал слишком поздно, нельзя тратить так быстро пролетающее время на то, что откровенно не получается. Сначала корил себя за шесть выпущенных серий, а вскоре — вычеркнул, забыл, стер, нажав на кнопку «delete». И исчезло чувство стыда, уступив место радости работы над любимыми моими книгами.

Поэтому и ошарашил телефонный звонок по многим известным номеру моего мобильного. Приглашали сыграть главную роль в двухсерийной картине о Киме Филби.

Как это получилось? Сказать трудно. Помнится, задолго до этого ко мне обратились как к биографу Филби с довольно привычным предложением выступить говорящей головой. Тема — знакомая: не зря в серии «ЖЗЛ» «Молодой гвардии» вышла моя книга «Ким Филби». Для меня аристократ Филби — истинный герой и в конце жизненного пути подтвердивший, что если бы ему пришлось прожить жизнь заново, он бы не изменил в ней ничего, разве что работал бы на нашу разведку с еще большим упорством. В качестве эксперта я «отговорил» свое. И забыл о картине «Ким Филби. Тайная война». Прошли съемки, а фильм все не выходил. В силу разных непростых обстоятельств, а когда в кино и на ТВ было просто, создание картины затянулось на три года.

На исходе второго и раздался потрясший меня звонок: режиссер Людмила Михайловна Снигирева приглашала на роль Кима Филби. Я сразу отказался: кастинг, полная нехватка времени, а потом и неизбежное разочарование незнакомого мне режиссера. Я сочинял убогие киносценарии, а актер из меня еще хуже. Людмила Михайловна сразу убедила: «Никакого кастинга и проб». И на мой вопрос, а кто же меня утвердит, получил уверенное: «Я. Точка, главный герой найден».

В фильме с документальными кадрами — постоянная реконструкция событий. В двухсерийной картине Первого канала, идущей около двух часов, сразу четыре Филби: Ким — малыш, потом студент, затем разведчик и, наконец, Ким Филби, проживший 25 лет в Москве. И получилось так, что нежданно-негаданно главного Филби — московского — было предложено воплотить на экране мне, ни разу в жизни ничего подобного не делавшего.

Честно? Сниматься хотелось. В глубине души понимал: дело не во мне, а в типаже. Несколько лет назад, пройдя кастинг, был утвержден на роль американского коммуниста в художественном фильме. Благородный и седовласый, он безвозмездно помогал великому Советскому Союзу, выезжая для этого из Штатов в разные страны.

Я-то был уверен, что все эти выезды будут сниматься понарошку в каком-нибудь подмосковном доме отдыха или отеле «Ритц-Карлтон» на Тверской. Ничего подобного: всё по правде, съемки в трех разных странах, куда киношники отправляются на 17 дней. Чем меня и соблазняла дама-режиссер: получите за роль плюс суточные, для дебюта неплохо. Только с просьбой отпустить меня на такой срок обращаться к главному редактору при нашей работе было невозможно. Тогда я пошел в отказ.

Тут Снигирева меня перебила: «Мы все знаем, будем снимать только в ваше свободное время». Было лестно, но я расставил все точки: мы даже по воскресеньям в редакции. Если только по субботам или в отпуске. И на это, к удивлению, мгновенно согласились.

Приезжали за мной рано утром домой, вечером в пятницу в редакцию, а когда отступать уже было некуда и время поджимало, то и в подмосковный санаторий, где проводил так называемый отпуск.

Вот он, волшебный мир кино. Каким же идиотом я был, сочиняя свои сценарии, выпендриваясь со сложными диалогами. Нет такой профессии — сценарист. Это лишь очередной подносчик снарядов для режиссера, который, в данном случае — которая, и царица, и Бог, и палач на съемочной площадке. Людмила Снигирева, красивая молодая женщина, скидывала свои туфельки на высоченных каблучках, облачалась в кеды, джинсы с широким ремнем, за который были заткнуты листочки. На них расписаны, иногда и нарисованы, все шаги, жесты, реплики актеров. Короткие, очень точные, заранее продуманные объяснения, скорее приказы, что каждый из нас должен делать. Выверенные репетиции каждой не сцены, а кадра, после которых даже такому чечако (новичку), как я, было понятно, что нужно делать. Показ раскадровок. Часто бесконечные дубли. Очень редко мы заканчивали на первом. Наша импровизация если и допускалась, то лишь с согласия режиссера. Меня поразило, что и солидный оператор Александр Суворов беспрекословно подчинялся Людмиле именно Михайловне, а не какой-то там Люде или ни в коем случае не Людочке. Как-то я спросил что-то мною непонятое у оператора, Александр извинился: «Это не принято. Только к режиссеру».

Казалось, что тут сложного: действие фильма, в котором был использован и я, разворачивалось в Москве в 1970—1980-е. Но как ты, моя столица, с тех относительно недавних пор изменилась, как, родная, похорошела! К примеру, снимали на почте. Нашли, отыскали старую-престарую, но и тут декораторам и художнику Виталию Трофимову пришлось провести огромную работу. Ну никак не подходила она для съемок. Или вроде простой эпизод: Ким и Руфина принимают великого английского писателя Грэма Грина, с которым я, кстати, встречался в Париже и в Антибе. А посуда? А продукты? А конфеты-сладости и сервировка стола? Ни в коем случае не современные. Сколько сил на это потрачено. Стол ломился от яств, но никто из актеров ничего не тронул. Початая бутылка «Советского шампанского» и та осталась недопитой. Не до того. Что-то не выходило, не получалось.

Снигирева была недовольна «подготовкой локации». Актеры нервничали. Гримеры замучились стирать с нас градом катившийся пот. А что было делать, если Грин приезжал к другу Филби московской зимой, а на дворе стояло не по-столичному изнурительное лето.

Меня наряжали в одежды Кима Филби, актер, игравший писателя, был точной копией Грина, сервировка была такой брежневской, что не щедрая на похвалу съемочной группе Людмила Михайловна прямо расцеловала линейных продюсеров и художника. Мы снимали в библиотеке, переделанной в точную копию московского кабинета Кима Филби. Репетиции, установка света, переодевания, никак не удающиеся дубли, старания профессиональных, не чета мне, актеров. И жара все перечеркивала, сводила на нет. Мы, как почти всегда, задерживались. И вдруг, так бывало, неиссякаемый энтузиазм Снигиревой заставил нас, целую команду, сыграть так, что все — режиссер и оператор — закричали: «Снято! Снято!»

Увы, эта сцена не вошла в фильм. Как жаль мне было актера, как две капли воды похожего на Грина. Потому что сцена оказалась чуть похожа на такой же эпизод с английским журналистом Филиппом Найтли, приехавшим после 25 лет просьб и ожиданий на интервью с Кимом.

Или съемки на святая святых — Красной площади, куда Ким приводит приехавшего к нему из Англии сына. Это же надо было получить специальное разрешение, кого-то уговорить, нагнать кинонарод, а толпу экскурсантов и зевак жестко оттеснить, чтобы не лезли в кадр со своими мини и шортами. Мы так старались, массовка, одетая во все из сундуков вытащенное, послушно вышагивала по брусчатке. И в конце, чтобы снять последний наш с моим «сыном» дубль, вся киногруппа сгоняла с площади зевак и прочих туристов. Вышло, по-моему, неплохо. Но лишь крошечная часть вошла в фильм.

Неожиданно тяжело пришлось в любимом парке «Сокольники». Мы снимали и переснимали сцену встречи Кима с юной Руфиной и пробуждения у него чувства к ней. У нас с актрисой, игравшей будущую жену разведчика, никакой любви не получалось. Она, такая молоденькая, и я, седоволосый. Дубль за дублем — и мимо. Даже с березки, у которой мы должны были расцеловаться, начали опадать листья от жары и яркого света софитов. Вдруг с воем подъехала «скорая». Я подумал, как они узнали, что мне тяжело и плохо, вот молодцы, вызвали, успели. Но нет, это упал в обморок от солнечного удара декоратор.

Не знаю, сколько бы все это еще продолжалось, не решись Снигирева на смелую подначку: «Николай Михайлович, да будьте же мужчиной. Что вы тут нам демонстрируете влюбленную робость. Схватите ее, прижмите как следует. И она — ваша. А вы размусоливаете. Что, забыли?» И я, словно зомбированный, рванул к себе бедную партнершу, преодолевая ее искреннее девичье сопротивление, прижал, поцеловал и услышал радостное режиссерское: «Стоп, молодцы, снято!» Эта сцена попала во вторую серию, а уж с женой Леной я объяснялся потом.

Или целую ночь мы снимали объяснение в любви Филби и Руфины. Разъезжали до остервенения по маленькому участку Садового кольца, относительно нетронутого лужковскими башенками и прочими новациями. Суворова пристегивали к переднему сиденью старенькой «Волги» с оленем на капоте, и он творил, меняя ракурсы. Вокруг нас постепенно скапливалось незваное сопровождение: любопытные водители, откуда их столько глубокой ночью взялось, искренне заинтересовались происходящим. Мы были просто без сил. Отдали работе всё. А в фильме проскочил даже не эпизод, кадрик этого титанического мартышкиного труда.

Мне сложно было справиться с тем, что актеры вокруг меня постоянно менялись. Эпизод за эпизодом, я — оставался, они — уходили. Это иногда ставило в тупик. То с одной снимаешься, то приходит кто-то другой. И все время смена одеяний. За нами ездила машина-гардеробная. Хорошо, Руфина Ивановна раньше рассказывала, что Ким хоть и носил шляпу члена «Кембриджской пятерки» Бёрджесса, но она ему не шла, раздражала. А меня вообще почему-то выбивала из колеи. В отличие от теплого свитера Кима из толстой шерсти, единственным недостатком которого было то, что носить его при сорока с лишним градусах было жарковато.

Как мне платили? Этот вопрос всегда возникает у любопытных. Скажу так: работал совсем, ну абсолютно не за деньги, а сначала из чистой любви к своему герою Киму Филби. А потом тронули и азарт режиссера, и забота съемочной группы. Поняв, что горячая пицца, которую днем и ночью нам исправно доставляли мотоциклисты, не моя еда, линейный продюсер Даша, ей бы сниматься в Голливуде, закупала для меня котлетки, разогревавшиеся каким-то непонятным образом. Благодарили, хвалили, не орали. Странно — не ругали, чего я, сам знаю, заслуживал. Чувства? Счастлив. Как бы то ни было — сыграл. Фильм вышел. Как мог, отдал дань уважения моему герою — сначала книги, а теперь и фильма. Познакомился с кино не как чистоплюй-сценарист, а совсем в другом качестве, которое, понимаю, никак нельзя назвать актерским.

Фильм Снигиревой получил две премии. Не «Оскара», однако достойных. И главное, высокий зрительский рейтинг. Особенно важным с точки зрения создателей, не моей, было то, что вторую серию смотрело гораздо больше людей, чем первую. Обычно случается наоборот.

А мне открылось неизведанное. Так вот оно какое, это искусство кино, полное творчества и пропахшее актерским потом.

Между тем

О том, почему на роль Филби был выбран именно автор этой книги, обозревателю «Российской газеты» Сусанне Альпериной поведала режиссер Людмила Снигирева. А я-то об этом и не знал.

«Это детектив и трогательная история любви уже немолодого английского аристократа и молодой русской женщины. Документальные кадры, иногда редчайшие, чередуются с реконструкцией событий его сложной, порой трагической судьбы. Эту ленту режиссер Людмила Снигирева снимала, вернее, создавала, в течение трех долгих лет.

— Людмила Михайловна, вы верите в успех фильма? Он у вас получился лиричный, очень личностный. Не столько даже о разведке, сколько о жизни, о любви. Картина заставляет думать, размышлять, а публику от этого старательно отучили. Не боитесь, что телезрители, воспитанные на боевиках, две серии не одолеют?

— Почти всегда зрителя притягивает человек невероятной судьбы, как в игровом, так и документальном кино. Это не придумано. Это реальная история. Есть подтверждения и документы. Должно зацепить. Зритель сразу это считывает.

Режиссеру или артисту, художнику или писателю, безусловно, хочется быть услышанным и понятым. В то же время всем угодить невозможно. Да и не надо. Зритель все-таки разный. И тот, который “твой”, он обязательно посмотрит. Это не экшн. Это документальный фильм с элементами игрового кино. И еще это биографический фильм с элементами детектива.

Слоган нашего фильма: “Ким Филби — человек, изменивший мир. Легендарный разведчик № 1”. Нам хотелось рассказать о том, как Филби стал легендой: на протяжении стольких лет оставаться нераскрытым и работать на СССР. Как ему это удавалось? Какими качествами он обладал?

Соответственно, работа над сценарием потребовала более глубокого погружения. Его писали три года. Встречи с историками, консультантами, кураторами и ветеранами Пресс-бюро Службы внешней разведки РФ, многочасовые интервью с экспертами, с его учениками, с биографом Кима Филби Николаем Долгополовым — все это позволило создать более глубокий психологический портрет героя. Мы получили доступ к уникальным документам. Нам удалось записать интервью с журналистом Филиппом Найтли, одним из самых известных в Великобритании экспертов по спецслужбам. Успели: недавно Найтли ушел. Именно он в 1988 году, единственный из западных журналистов, взял эксклюзивное интервью у Кима Филби для лондонской газеты “Санди таймс”.

Мы приобрели права на использование видеозаписи из архива разведки Министерства госбезопасности ГДР — совершенно потрясающий документ. Ким Филби с его харизмой и обаянием говорит о себе, делится своим опытом. Вероятно, именно этого материала нам не хватало. Филби — человек фантастической судьбы. И то, как он о ней рассказывает, с каким внутренним спокойствием, поражает больше всего. Хочется всматриваться в это лицо. А для нас крайне важно показать живого человека, рассказать о его поступках и характере.

— Вы вложили столько сил — своих и всей группы, включая актеров, в съемку самых разных сцен. А многие из них в картину не вошли. Не обидно?

— Вы знаете, к этому надо быть готовым. Все, что не работает на общую драматургию, необходимо безжалостно убирать. Этому надо, конечно, научиться. У фильма три рождения: на бумаге, на пленке, на монтажном столе. Бывает, что и сцена хорошо снята, а вот на монтаже она вываливается. И ты пробуешь сначала эту сцену приклеить, а она все равно оказывается лишней. Одним словом, “надо отсечь лишнее”.

— По-моему, самая большая удача — это монологи вдовы Филби — Руфины Ивановны. При этом вам и ей удалось избежать некоторых стереотипов. Пухова-Филби придает фильму необыкновенную достоверность.

— Нам разрешили провести съемку в квартире Кима Филби. Посчастливилось записать интервью-воспоминание, интервью-погружение. Руфина Ивановна Пухова-Филби впервые рассказала о ранее неизвестных обстоятельствах жизни ее мужа. Подготовка к этой съемке была долгой. Больше года. Необходимо, чтобы героиня тебе полностью доверяла, чтобы не замечала камер, техников и операторов. В кино очень важно создать эту особую атмосферу. Тогда получается разговор по душам, а не дежурное интервью.

— В фильме роль Кима Филби московского периода сыграл наш коллега — журналист, писатель Николай Долгополов. Как вы рискнули доверить эту важную роль непрофессионалу, дебютанту?

— Роль Кима Филби сыграли четыре актера. Мы подобрали мальчишку на роль Кима. Также есть несколько небольших сцен, посвященных периоду его становления, учебы в Кембридже. И роль юного Кима сыграл студент. Сценарий был выстроен таким образом, чтобы развести эпизоды на два периода — до 1963 года и после. Роль Кима Филби в период его работы в “Сикрет интеллидженс сервис” играл актер — Артур Чиргадзе. Весь “московский период” был сыгран одним человеком — Николаем Михайловичем Долгополовым. Так что основная нагрузка в фильме легла на плечи Артура Чиргадзе и Николая Долгополова.

А почему я выбрала Долгополова? Хороший вопрос. Это занятная история. Кастинг актеров на роль Филби растянулся на несколько месяцев. Я внимательно изучала хронику с Кимом Филби. Полсотни фотографий было распечатано. Наиболее выразительные — выложила на стенде в кабинете. Это был своего рода коллаж. По сути, важно было всё: осанка, походка, мимика, жесты, взгляд, вплоть до морщин. Ведь любая профессия накладывает свой отпечаток. Был необходим умный, обаятельный человек. Интеллектуал. Интеллигент. Аристократ, если хотите. И при этом он должен иметь некоторое сходство.

Время шло. Мы уже определились с локациями, шла доработка с костюмами и реквизитом. Был подобран весь актерский состав. Не было только главного героя. Даша Рыжкова, наш линейный продюсер, ежедневно присылала фотографии актеров на роль Филби. Всё не то. Поиск продолжался.

Всё решила одна фотография. Это было фото с пресс-конференции: в кадре Руфина Ивановна и Ким Филби. Актриса была утверждена, художник ждал от меня дополнительного комментария по костюмам. Я стала пристально рассматривать прическу и очки. И в этот момент я поняла, что ошиблась… На этом фото рядом с Руфиной был не Филби, а Николай Михайлович Долгополов. И вот в эту самую секунду я все поняла. Именно этот человек должен сыграть роль Кима Филби. Сходство было поразительное!

В тот же вечер я распечатала разные фото Николая Михайловича. И стала раскладывать их, а рядом фотографии Кима Филби, сличать линию губ и подбородка, форму лба, рисунок скул. Поразили взгляд, осанка, фигура. И руки!!! Плюс ко всему Николай Михайлович — биограф Кима Филби. Он знает о герое всё. Постоянная работа с документами, аналитический склад ума — все это работало на образ героя. Абсолютно достоверные морщинки. Оставалось набраться смелости и пригласить.

Наутро я позвонила Наталье Шик, исполнительному продюсеру. Конечно, она стала меня отговаривать: “Да вряд ли он согласится”. Я решила рискнуть. Девчонки тянули, в надежде, что я откажусь от своей идеи. Я продолжала настаивать, что Николай Долгополов единственный, кто абсолютно подходит на эту роль.

А дальше случилось то, что случилось! После разговора со мной Николай Михайлович согласился на эту авантюру. И, к слову сказать, отлично справился с ролью».

Конец игры

Николай Караченцов жил достойно и в славе, и в боли.

Он навсегда останется в моей памяти графом Резановым. Не знаю в нашем театре роли лучше, чем эта, в «Юноне и Авось». Разве что Гамлет Владимира Высоцкого на Таганке.

А могло быть иначе? Февраль 2005 года. Ночью на зимней дороге он мчал на своем «фольксвагене-пассате». Рядом сидел родственник. И внезапно колесо попало в яму, понесло юзом. И Коля не удержал. Фантастика, но за день в ту же яму угодила его жена, однако скорость была поменьше, ей удалось выровнять автомобиль.

Если бы Караченцов был человеком полным, он бы погиб сразу. А так страшная сила удара протащила вперед, сломала ребра. Череп был расколот. И если бы не случайно проезжавшая мимо «скорая помощь», которая остановилась, увидев покореженный «фолькс»… Кто и когда останавливается у нас на дороге? Да еще и ночью. Святые врачи остановились и сделали первый шаг к спасению, без которого не было бы остальных. У родственника, даже не пристегнутого, «лишь» сотрясение мозга. Случай играет нами как ему заблагорассудится.

Прошло больше года после того, когда случилась беда. Мой товарищ Виталий Мелик-Карамов вез Колю и его жену Людмилу Поргину домой с теннисных посиделок. Больной, усталый после общения со множеством его любящих, Караченцов, казалось, дремал на переднем сиденье. Людмила Андреевна, которую я видел мимолетно, а сейчас изредка сталкиваюсь на каких-то телепередачах, неожиданно откровенно рассказывала мне о театре. Когда произошло страшное «это», в родном Ленкоме ввели на главную, исконно Колину роль хорошего актера. Зачем? Неужели нельзя было оставить в памяти зрителей первого и единственного, неповторимого и блистательного Резанова — по стечению обстоятельств тоже Николая Петровича?

Вдруг с переднего сиденья раздалось рычание. По мере продолжения рассказа оно становилось все громче, яростнее. И Людмила Андреевна замолчала, шепнув мне: «Коля очень не любит, когда при нем о его театре говорят так».

В этом и есть весь Николай Петрович Караченцов. Он нас любил. Знаменитых и безвестных, попадавшихся на его славной дороге. Не презирал поклонников и фанаток, не отворачивался от толпы, рвавшейся поговорить с ним, побыть рядом. И мы, даже самые черствые и испорченные, чуяли его благородство. Оно было везде — на сцене, в жизни, на теннисном корте, где нас и свели совсем вроде бы разные дороги.

Его обаяние было безграничным. Подобное нельзя сыграть — он был таким. Открытым, приятным и очень понятным. Ну где еще вы видели актера со столь редкими зубами? Другому никогда бы не простили, задвинув на второй план, а Караченцова и они неведомым образом украшали.

Однажды мы с группой совсем не театральных персонажей ввалились в самолет, вылетающий из какой-то страну в нашу. И сразу — Коля! Обрадовались, поговорили, он познакомился с моими шумными спутниками. Рассказал, что возвращаются они с выступлений, пару дней давали концерты с товарищем. В чем разница? Да в том, что знаменитый товарищ, тоже народный России, сидел насупившись, глядя в потолок. И за всю дорогу, опустив на глаза свою никогда не снимаемую шляпу, не удостоил никого из пассажиров общения. Вот так и проходит любовь к кому-то. И так она остается навсегда.

Не отношу себя к талантливому, точнее, гениальному сонму знаменитых театральных критиков, которому только и дано просвещать публику и ставить оценки нашему театру. При нынешней суматохе, диком темпе, сплошной работе вырваться куда-то трудно. До чего же я за эти годы отстал. Но все спектакли Николая Караченцова смотрел.

Не раз и до случившегося с Николаем Петровичем слышал авторитетно-убедительное: «Может, и “Лебединое озеро” с “Жизелью” тоже снять из репертуара в связи с кончиной Улановой и Плисецкой?» Да и есть в искусстве воспетое заезженное выражение «Show must go on». На всякий случай напомню перевод: что-то типа: «Шоу должно продолжаться». Однако к «Юноне и Авось» и к графу Резанову в исполнении Караченцова это никак не относится. Спектакль был его. Он вместе с режиссером Захаровым превратил его в лучшее, что было на наших подмостках. Да не только наших. Однажды в «Эспасе Кардене» на Елисейских Полях я собственными глазами видел, как чопорная, избалованная всем и вся парижская публика, скептически пришедшая на «Юнону», тихо, очень тихо плакала при монологах Караченцова — Резанова задолго до трагического финала спектакля.

А ведь у меня лично еще до появления «Юноны и Авось» возникло к спектаклю жесткое предубеждение. Вместе со сценаристкой Лидией Вильвовской мы пробились к относительно молодому тогда композитору Алексею Рыбникову. Дело в том, что музыкальная партитура Арама Ильича Хачатуряна к вахтанговскому спектаклю «Маскарад» считалась навсегда погибшей: во время войны в Театр имени Вахтангова попала немецкая бомба, много чего уничтожившая. Неугомонная Лидия Романовна каким-то чудом разыскала и в огне не сгоревшие ноты. Надо было лишь близкому к творчеству Хачатуряна композитору оранжировать, чуть дописать, что-то подправить, свести композиционно, а либретто к балету «Маскарад» они написали с моим, в пору похода к Рыбникову уже покойным, отцом. Композитор был учеником великого Хачатуряна. И уж кому, как не ему. Но Рыбников вежливо объяснил, что все время и все творческие, духовные силы отдает работе над необычнейшим спектаклем, который скоро, уже в 1981-м, пойдет в одном московском театре.

Короче, балет довел до совершенства другой ученик Хачатуряна, народный артист СССР Эдгар Сергеевич Оганесян. И «Маскарад» поставили в некоторых балетных театрах страны с костюмами Ильи Глазунова.

Я как-то обиделся и на Рыбникова, с той поры и близко мною не виданного, и, заочно, на какой-то спектакль. Но попал на «Юнону и Авось», сходил на Караченцова еще раз. Конечно, композитор Алексей Рыбников был прав. Ленкомовский шедевр, усилием мастеров созданный, стоил того, чтобы без всяких преувеличений забыть обо всем ином.

А после разговора с Поргиной в машине сходил я снова на «Юнону и Авось». Ушел расстроенный. Причиной — не только замена, твердо убедившая: и этот спектакль, и «Гамлет», для меня без сомнения, надо было закрывать.

Еще неприятно резануло, как по Резанову, продажа книг о Караченцове в фойе, сбор средств в его пользу. Да, хорошо, что скидывались всем небогатым миром на лечение. Но как-то публично. Не напоказ, а все равно нарочито. Зрители раскошеливались вяло. Тоска…

Но было же, когда Колю хватало не только на театр и кино. Но и на корты — тоже. 1990-е годы — сначала становление, а потом и расцвет российского тенниса. Заслуга двух людей — Шамиля Тарпищева и первого президента России Бориса Ельцина. По мне, если и сделал Борис Николаевич за годы царствования нечто по-настоящему хорошее, так в продвижении этого вида спорта. Шамиль научил его играть, поставил подачу, которая у бывшего волейболиста Ельцина была классной. Да и заднюю линию он держал неплохо. В паре с Шамилем они, вот удивительно, выигрывали все состязания. В закрытых для профессионалов турнирах «Большой шляпы» выступали, словно на арене, способные держать ракетку руководители страны. Плюс нарождавшееся племя олигархов, а еще известные люди искусства — Дунаевский, Кельми и Николай Караченцов.

Коля играл блестяще. Все-таки не очень и юный. Но двигался на корте необыкновенно быстро. Удары наносил грамотно. Не был, как говорят настоящие теннисисты, «ватником». Успевал выбегать к сетке, владел подачей. Порой выходил и в финал, где как-то играл, если не ошибаюсь, и против пары Ельцина.

Меня это поражало: в перерывах Коля не вынимал изо рта сигареты. Но мать-природа одарила его фантастической выносливостью. Он не задыхался. Не пыхтел. Когда изредка его пара проигрывала, никогда не ругал партнеров. На корте, где все плохое и хорошее отчетливо прорывается наружу, он оставался тем же благородным Николаем Петровичем Караченцовым.

И я отдавал дань тому же увлечению, выполняя чуть ли не лет десять роль руководителя всех теннисных пресс-центров. А тогда наши игроки были ой-ей-ей! — Кафельников, Сафин, Дементьева, Кузнецова, моя любимая Настя Мыскина. Мы, то есть они, брали под водительством Шамиля Тарпищева Кубки Дэвиса и Федерации, побеждали в турнирах Большого шлема. На Кубке Кремля в «Олимпийском», где на трибуне восседал президент Ельцин с окружением, собиралась вся Москва, и не только теннисная.

И Коля, конечно, прибегал, болел, присутствовал. Однажды перед открытием Кубка Кремля я встретил его крайне возбужденным. Стоя в уголке нашего пресс-центра, держал он два листка бумаги, будто что-то заучивая. Увидев меня, выдохнул: «Мне петь на открытии. А текст только что изменили. Не выходить же с листками». И вышел без них. Спел, как всегда, классно. Подошел: «Как?» Поблагодарил за добрые слова, признался, что переволновался, и на вопрос о памяти засмеялся: «Вот с этим у меня все в порядке». Рассказывают, что даже среди актеров, привычно быстро заучивающих монологи и диалоги, его умение запоминать написанное целыми страницами считалось феноменальным.

Представляете, как ему было потом, когда логопеды учили говорить?

Часто в раздевалке или у корта Николай баловал нас анекдотами. Каждый из них — прямо сценка из спектакля. И как сыгранная! Но ни единого рассказать не смогу. У Караченцова же они, пусть рисковые, звучали по-доброму. У меня, боюсь, получится совсем не то.

Удушливым греческим летом 2004-го перед Олимпиадой в Афинах мы сидели на скамеечке российского посольства, куда всех нас созывал Чрезвычайный и Полномочный Андрей Валентинович Вдовин. Колю, как всегда, волновали теннисисты: «Правда, что не в форме Мыскина? А Марат (Сафин) — он нормально?» Я в меру знаний честно отвечал, признаваясь, что на этот раз подготовились не очень. Тут к нам приблизились две красотки: «Пора. Мы пойдем переодеваться». Девчонки были так молоды, стройны и длинноноги. Я выдохнул: «Ну, ты даешь». Коля посмотрел на меня с укором: «Ты что? Я бью с ними степ». И это было потрясающе. Что они делали на крошечной площадке! Видел я и Колино сальто в спектаклях, слышал его пение, но еще и степ! Не уверен насчет Станиславского, но Мейерхольд этим неповторимым синтетическим актером был бы доволен.

А уже после, когда все и случилось, увидел его в марте 2006-го на турнире «Большой шляпы». Аккуратнейше одет. До блеска вычищены модные остроносые ботинки, выглажены «в стрелку» брюки и яркий, в его стиле, свитер. То, что он ходил, пытался говорить — уже великое чудо. Нельзя сравнивать его, вернувшегося с того света, с прежним. Положив голову на руки и опершись на барьер, внимательно всматривался в корт.

Людмила Андреевна уверена, что его подняли на нетвердые ноги не одни врачи, но и помощь Божья. И исходящая от множества людей вера в своего любимого Караченцова. Она, эта вера, ощущалась, висела в воздухе. Не хочу писать красиво. Но многие восприняли его трагедию словно свою. Артист, опоясанный трубочками, получал тысячи писем. Стон шел к небу. И, считает Людмила Поргина, небо услышало.

Как же было тяжело… Вдруг я занервничал, страшный мандраж. Боялся подходить: узнает, не узнает. Не друзья же, и не театральный я критик. Просто знакомый. Узнал, поздоровались, мы похлопали друг друга по плечу, сфотографировались. Он говорил в основном жестами. Просил принести спички. Потом сигареты. Что-то показывали друг другу, глядя на игроков «Большой шляпы». Были они ему не чета.

— А помнишь Олимпиаду в Афинах? Вечер в посольстве? Ты бил степ.

Караченцов кивнул: помню. И даже показал крошечный кусочек легкого — тогда, в Афинах, — степа. Теперь — до чего же иного.

Вышло спонтанно. Накатило такое… Я поцеловал его руку. Он понял и, клянусь, поцеловал мою.

С тех пор я Николая Петровича Караченцова больше не видел. Только по телевизору.

P. S. Находятся экземпляры, меня спрашивающие о Людмиле Поргиной. Так ли она все делала? Была ли права все эти годы, прошедшие с катастрофы 28 февраля 2005-го?

Люди! Что вы делаете? Во что вмешиваетесь? Как вам не стыдно! Да если бы не Людмила Андреевна, бедный Коля не протянул бы столько. Она продлила ему не существование, а жизнь, сделав ее настолько полноценной, насколько это только было в человеческих силах.

Глубокий ей поклон.

А Николаю Петровичу Караченцову — вечная память.

Куда пропали футболисты

Знаменитый художник и монументалист Александр Дейнека любил спорт, а в футбол был искренне влюблен.

В 2019 году не слишком и широко отмечалось 120-летие живописца, рожденного еще в XIX веке. Да и скончался Александр Александрович в июне 1969-го — почти 50 лет назад. Другая эпоха, иные времена и искусство, тоже совсем не похожее на сегодняшнее.

А ведь я был знаком с человеком, творившим в суровые годы социалистического реализма и так успешно от его канонов уходившим. Мы жили на седьмом этаже, а немало известных художников занимали мастерские на девятом.

Но Дейнека выделялся из всех. Он казался нам, мальчишкам, всё и всех знавшим, каким-то странным, прямо не от мира сего. Из-под редко виданного темного берета ниспадали на широкие плечи вьющиеся седые волосы. Куртка в краске, широкие брюки на болтающемся пояске, грубые и нечищеные ботинки. В доме, где жили народные артисты РСФСР и Советского Союза, одеваться так было не принято. Но он уже тогда был признан гением, ему ничего не запрещалось. И, как понял я гораздо позже, в этой вольной манере одеваться Александр Дейнека пытался походить на всеобщего кумира Пабло Пикассо, нам в ту пору неведомого.

Вечно в постоянном порыве спешивший, от суеты отрешенный и не тративший время на раньше принятое в определенных, ныне исчезнувших кругах «здравствуйте». Он поднимался на лифте нашего первого подъезда на девятый, и изредка, если везло, я помогал мастеру донести до мастерской что-то из его здоровенных ручищ падающее и рассыпающееся, удостаиваясь безразличного: «Спасибо, мальчик». Он, конечно, был слишком далек от нас и замкнут в себе, чтобы запоминать наши не нужные ему имена.

А я во всю смотрел на его руки с впившейся в кожу, не оттирающейся краской. Он всегда тащил тяжести: подрамники, свернутые высоченной трубочкой здоровенные холсты, тюбики, наверное с краской, кисти… И все это — чуть не бегом на таинственный девятый, где среди других — и его мастерская.

Заходить на этот этаж всем, не только непослушным детям, запрещалось: нельзя тревожить творческий покой мастеров. Но мы туда забегали и заходили: по требованию пожарных двери этого этажа никогда не запирались, никаких замков и в помине не было. И, точно знаю, ни разу ни единая картина не пропала из мастерских в годы «оттепели» и последующего за ней застоя.

Об этом я не случайно, не просто так.

А нам, ребятам, надо было набраться смелости, чтобы попасть в мастерские, преодолев, страшно же, полутемные и узкие проходы. Смотрели на незаконченные картины, видели неподвижно застывших натурщиков, всегда сосредоточенных и оттого кажущихся несколько угрюмыми живописцев. Этаж казался именно таинственным, потому что коридоры 9-го были заставлены десятками картин, неоконченных пыльных полотен, которые мы, ребятишки из этого дома, любили разглядывать. Может, потихоньку и приобщались к прекрасному, разглядывая этот остров сокровищ?

Пару раз по приглашению художника отец, с Александром Александровичем хорошо знакомый, прихватывал с нашего 7-го в его мастерскую и меня. Три пролета вверх по лестнице — и совсем другая жизнь. Не очень я прислушивался к разговорам о сложной доле художника. Какая там доля, когда столько всего сделано и нарисовано. Даже мы, желторотые, и то видели потрясающие мозаики Дейнеки на станции метро «Маяковская». Поражают они не только красотой. Выполнены в 1938 году, а следов культа личности — никаких. Скорее, культ спорта.

Мне и в живописи художника больше всего нравились выпуклые, яркие фрагменты фигур футболистов. «Что — сам играешь? — почему-то смеялся художник. — Вот это для вас, для народа. — И, уже обращаясь к отцу, показывал нечто более сложное: — А как вам это?»

Почему-то запомнился мне все повторявшийся вопрос человека в берете: «А потом, потом — поймут?»

У Дейнеки футболисты необычные: чересчур по сравнению даже со Львом Яшиным мускулистые. Какие-то объемные. Рвущиеся за мячом в бешеном порыве, редко на стадионе «Динамо» виданном. Но они, эти ребята в трусах и с неприкрытыми мощнейшими торсами, вызывали восхищение. Краски были подобраны так, что я чувствовал: вот этот парень ради гола сокрушит всех. А тот, громила ростом повыше, пожалеет соперника, побоится нанести ему травму.

Дейнека при жизни был увенчан всеми лаврами, в СССР существовавшими. Хотя и не совсем в ладах был мастер с обязательным социалистическим реализмом, ему все прощалось: Дейнека же.

Знаю, что у многих прекрасных полотен «жизнь» складывается чрезвычайно загадочно, не так гладко, как у их творцов… Годы спустя увидел я всех вместе собранных так знакомых мне крепышей-игроков на соседней даче коллекционера и друга нашей семьи Михаила Григорьевича Гордеева. Чего и кого в этом летнем стандартном финском домике только не было: Фальк, Малевич, любимый мой художник, стопроцентный реалист и не только социалистический, Владимиров, старинные бюсты и скульптуры. Московский бомонд, сбиваясь в кучки, съезжался по выходным в этот чудо-домик. Глазели, охали. Однажды сюда приехал на своей роскошной «Волге» генерал Калугин — тоже, видно, ценитель искусств и будущий предатель.

А после смерти Михаила Григорьевича и его милейшей жены огромная по размерам картина Дейнеки «Футболисты» висела на неотапливаемой, застывавшей зимой от холода террасе.

Не все в ней было до конца прописано. Некоторые фигуры на заднем фоне так и остались в неясных контурах. Но, пусть простят знатоки, именно это полотно и виделось мне вершиной творчества российского гения. Как хотелось купить любимых футболистов — ведь они были и частью моей молодости, чтобы каждое утро наслаждаться этим выписанным человеческим великолепием. Но откуда же… Уже в начале 1990-х цены так скакнули.

Михаил Гордеев был прозорливым коллекционером и тончайшим знатоком искусства, видел на годы вперед. Приобретал произведения, клеймившиеся прозападными, упадническими, до выставок не доходившие. В его московской квартире висели ранние шедевры Шагала. И приезжавший в Москву художник, уже старик, полчаса поднимался на пятый (или четвертый) этаж дома без лифта, чтобы встретиться с творениями молодости. За Марком Захаровичем предусмотрительный дядя Миша нес заранее приготовленную табуретку. Упорный Шагал до квартиры добрался, увидел картины, воспевавшие его Витебск. По рассказам, расчувствовавшийся Марк предлагал коллекционеру огромные деньги, но наш друг отказался продавать картины: пусть все останется как было, полотна о Родине должны и жить на ней. Святые слова… Картины, когда ты к ним привыкаешь, как ставшие родными дети. А кто же будет торговать ими ради иллюзорного богатства.

Но вернемся на пустующую дачу. Она, как и все в 1990-х, тоже подвергалась набегам. На первых порах неграмотное жулье лишь безжалостно разрезало полотна: искали за ними, на стенах висящими, тайные заначки или уж не знаю что. А потом картины стали исчезать.

И все мои уговоры, мольбы, обращенные к наследникам Гордеева, снять хотя бы Дейнеку, убрать «Футболистов» от греха, перевезти в Питер, где родственники коллекционера и жили, не были услышаны. Годы, болезни, занятость сплелись в обещание приехать будущей весной.

И я решил действовать сам. Неумелыми руками крест-накрест забил вход на террасу досками. Потом нанял таджиков, и они набили на доски фанеру да еще навесили здоровенный замок.

По-моему, кое-кому — без уточнений — мои попытки не очень-то и нравились. Обвинили в том, что хозяйничаю на чужом участке, да и вообще лезу не туда, куда надо.

Все мои упорные потуги оказались напрасны. Это вам не время загнивающего социализма. Брали и крали столько, сколько можно было украсть и унести. И «Футболисты» в один непрекрасный день, как и было тревожным безвременьем предначертано, бесследно пропали. Возведенные мной защитные укрепления были, наверное со смехом, разрушены. Огромный замок, сбитый элементарным топором, стыдливо валялся у входа.

Да, вы правильно поняли. «Футболистов» украли. И поиски их ни к чему не привели. И были ли поиски? В милиции от меня заявление не приняли. Картина — не моя, а когда начал нажимать, настаивать, умело и привычно осадили: «Странно, что проявляете такой интерес. И заколачивать, как сами признались, чужие двери да еще вешать замок права не имели. Это тоже можно признать вторжением в чужую собственность». До чего же гадкую пору мы пережили. Как трудно было в родном государстве без трезвого государя.

Впрочем, ничто не исчезает бесследно. Похищенные картины имеют обыкновение появляться на свет божий. Раньше они всплывали «через два поколения», теперь — еще быстрее. Годы спустя близкий петербургский друг и наследник коллекции вдруг огорошил меня: «Дейнека нашелся». Оказалось, что немалых размеров полотно хранилось у кого-то, неизвестно кого, где-то в подмосковном гараже. А потом всплыло в Германии. Имя (немецкого?) владельца неизвестно. Подтверждение слов моего безвременно ушедшего товарища я нашел в не слишком тиражном специализированном журнале для любителей живописи.

Может, Дейнека не потерян для своей Родины — России? Сколько стоят теперь «Футболисты», сказать не могу, в 1993-м их оценивали в «смехотворные» по сравнению с сегодняшним днем 30 тысяч долларов.

Я грущу без вас, друзья мои футболисты. Разве что выкупит вас у умного немца за свои миллионы какой-нибудь наш добренький олигарх?

Поживем — увидим.

Кто-кто в доме живет?

Великие музыканты и художники, всемирно известные балетные и оперные звезды были и прекрасными соседями.

Здесь, на улице Горького, теперь Тверской, уютно разместилось в доме Большого театра целое созвездие всемирно прославленных. Все они, без «почти», уже ушли, и память о них сохраняют лишь мемориальные доски: «Здесь с 1950-го по… жил народный артист СССР, лауреат…»

Волею благосклонной судьбы живу в желтой девятиэтажке. Здание сталинской постройки, чьи стены и ворота расписаны гениальным художником Дейнекой, чуть не официально признано исторической ценностью.

Ленский из третьего соседнего подъезда

Не знаю, можно ли писать о мужчине «красив»? Но именно красота вместе с неимоверным обаянием исходила от тончайшего тенора Сергея Яковлевича Лемешева.

Но вот кто уж точно был народным всего СССР. Не было никакого зазнайства. Ни следа того, что именуется сегодня звездностью. В поздние вечера после «Евгения Онегина» наш немаленький двор напоминал чуть не Красную площадь в дни больших гуляний. 1950-е годы — и столько после войны одиноких женщин, искавших успокоения и пусть заведомо безответной, но любви. Бедные, как их называли «лемешевки», находили ее в Сергее Яковлевиче.

Он, не очень-то и торопясь, шел по двору, в пальто, стилизованном, как мне кажется, под накидку «его» Ленского. И величественно, прямо по-царски, ну по-дворянски, хотя и не было в этом исконно русском человеке из крестьянской семьи той крови, раздавал автографы. Что-то писал в десятках протягиваемых программках. С несколько усталой улыбкой, однако все равно вежливо, с тихой благодарностью принимал цветы. В те годы о роскошных и здоровенных букетах не знали, несли цветы полевые, оттого более искренние, сердечные.

Уж сколько лет прошло после ухода Сергея Яковлевича, а на маленькой приступочке у его мемориальной доски на углу нашего дома появляются те же полевые цветы. Грустно? А по-моему, все идет своим чередом. Лемешева помнят.

Дядя Миля и тетя Мита

Вот кто тоже никогда не показывал величия. Народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, один из лучших пианистов мира Эмиль Григорьевич Гилельс был, как никто, прост в общении. Когда не гастролировал, выходил во двор прогуливать крошечную собачку, слушавшуюся его беспрекословно. Дядя Миля умел находить общий язык со всеми. И с нами, мальчишками, тоже. Знал, кто из нас за кого болеет, и обсуждал все футбольные новости. Всегда передавал привет родителям. Приглашал зайти к дочери Леночке.

Изредка мой отец просил: пойди посмотри, вернулся ли с гастролей Эмиль Григорьевич (для него никаких этих Миль и Мит не существовало). Я выходил на балкон и, если с восьмого этажа справа от нашего балкона раздавались звуки пианино, спешил с ответом. Но однажды ошибся. Отец был недоволен. Он позвонил, и домработница сообщила, что хозяева за границей. Я настаивал: нет, я сам слышал. Папа выбрался из кабинета, вышел на балкон: «Неужели ты не можешь отличить, когда играет народный артист СССР и когда его дочка?»

А к Лене Гилельс мы заходили в третий подъезд на восьмой этаж, и встречала гостей жена дяди Мили — тетя Ляля. Как я сейчас понимаю, была она, осетинка, настоящей красавицей. Быстро накрывала на стол, и мы, совсем не избалованные, щедро угощались невиданными конфетами, печеньем, привезенными оттуда. Я ужасно стеснялся, но потихоньку клал в карман яркие обертки, а то и пару-тройку конфет. Приносил их домой и получал замечание: «В приличных домах так себя не ведут». И сам это знал, но в следующий раз порой нарушал классические нормы поведения: конфеты и печенье были такие вкусные.

А у Гилельсов душой стола был все-таки дядя Миля. На огромном, потрясающей красоты рояле, правда, при нас никогда не играл. Зато рассказывал всякие интересные истории, в основном на музыкальные темы, хорошо понятные детям артистов из Большого театра. Если уж очень усложнял, его корректно останавливала тетя Ляля: «Миля, детям сложно. Возвращайся от Сметаны (надо же, почему-то засело. — Н. Д.) к Чайковскому».

А если попадали в дом сразу после возвращения Эмиля Григорьевича и всегда сопровождавшей его Ляли Александровны из зарубежных гастролей, перепадали гостям и непонятные, неведомо как пишущие ручки, называвшиеся «шариковыми». В Москве таких еще не было, и я «экономил»: писал этим волшебством изредка лишь что-то казавшееся очень важным. Вы смеетесь, а тогда немногие счастливчики, за границу выезжавшие, баловали соседскую ребятню такими шикарными подарками.

Но их дочке Леночке мы совсем не завидовали. Все свое время она проводила за роялем. Бесконечные гаммы, и только после нескольких часов того, что казалось мне, музыкального слуха полностью лишенному, бесполезным ужасом, Леночку выпускали погулять во двор. И здесь она превращалась из чинной девочки-пианистки в сорвиголову. Бегала быстро, кричала громко, была заводилой.

В какое-то время весь двор помешался на игре в появившиеся откуда-то цветные стеклышки. Мы выкладывали их на мостовой. Часто ссорились: у кого стеклышек было больше, тот получал заведомое и явное преимущество. И однажды я потянулся к Ленке за стеклом, она схватила меня за руку, а стеклышко непонятно как впилось мне прямо в лоб, полилась кровь… Все перепугались, хотя ничего страшного. Дядя Миля звонил, беспокоился, тетя Ляля, она была построже, Ленку наказала: не выпускала гулять. А я объяснял, что «она не хотела». С тех пор у меня под волосами у лба крошечный шрам от Леночки Гилельс.

Потом общение возобновилось в первой половине 1990-х, когда Лена уже была замужем. Она уверяла: интерес к классической музыке катастрофически упал. То ли шутила, то ли душу изливала: «Приезжаешь в какой-нибудь наш городок, выглядываешь перед выходом из-за кулис, а в зале человек 20—30 евреев».

К сожалению, Лена, ставшая заслуженной артисткой России, умерла рано, в 1996 году. Мы провожали Леночку в знакомой квартире. Года через два не стало и Ляли Александровны. Как-то быстро они всей семьей ушли.

Эмиль Григорьевич был энергичен, деловит. По-прежнему очень дружелюбен. Меня трогало, скорее льстило, что читал мои статьи и иногда подробно расспрашивал о между строк прорывавшемся.

Из книг, вышедших после его кончины, с удивлением узнал, будто был он всегда замкнут, неразговорчив, в личную свою жизнь никого не пускал. Возможно, и не пускал рвавшихся туда известных музыкальных критикесс, но не друзей и соседей.

При всем видимом благополучии было ему, о чем переживать. Тетя Ляля рассказывала, что серьезно и болезненно переживал всяческие политические «подписные кампании». Члена КПСС с 1942 года просили подписывать неприятные для него открытые письма в адрес из СССР в Израиль уезжавших или своим поведением властям чем-то неугодивших. Сугубо Родине преданный, он не мог отказаться. Но поднималась душевная боль, спрашивал у жены, когда это все закончится.

Первый звоночек прозвучал прямо во время концерта за границей: у него случился инфаркт. Но Эмиль Григорьевич говорил мне, что справился с болезнью, старается о ней не вспоминать. Он похудел, постоянно гулял по двору, а с восьмого этажа все так же лилась музыка…

Однажды случился у него приступ диабета, и кавалера трех орденов Ленина отвезли в Кремлевку. Думали, что быстро выйдет, а он скончался. В семье считали, будто ошиблись, проглядели врачи.

Но дух Гилельсов присутствовал. Часто на балконе появлялся верный муж Лены — Петя с сыном. Петя, Леночку до глубины души любивший, думалось мне — только ею и занимавшийся. Лишь потом узнал: Петр Никитенко — известный физик, профессор, уважаемый преподаватель. Их с Леной сын, по-моему, Кирилл, в детстве — точнейшая копия дедушки. Не был я с ним знаком, а смотреть на них с отцом, часто выходивших на балкон, было приятно. Хорошие пробуждались воспоминания. Но вскоре они съехали, продав пятикомнатную квартиру.

Не собираюсь утверждать, будто отношения между жильцами были патриархально-безупречными. Иногда возникали ссоры. Часто — творческие. Кто лучший дирижер из народных артистов — Василий Небольсин или Александр Гаук. И мы, наглецы, всерьез спорили, принимая по очереди сторону сыновей народных — Павлика Гаука или Васи Небольсина.

Иногда в спор встревал Петька Кондрашин: его отец дирижер Кирилл Петрович — тоже народный. Но ни Петьку, ни его папу мы не то что не любили, не понимали — были они оба какие-то смурные, тогда таких называли «воображалами».

А раз мой товарищ детства и ровесник (на две недели старше) Миша Мессерер, сын народный артистки балерины Суламифь Михайловны Мессерер и бесстрашного мотогонщика, руководителя аттракциона «Гонки по вертикальной стене» Григория Левитина плюс племянник Майи Михайловны Плисецкой, меня напугал. Выпалил: «А знаешь, что будет с твоим папой?» Откуда же? И Мишка пояснил: «За такую рецензию ему надо морду набить».

Я не понял, обратился к маме, она в деликатной форме передала отцу, который попросил меня рассказать поподробнее.

Отец еще раздумывал, звонить ли Суламифи Михайловне, как она сама его опередила. Попросила не обращать внимания на детскую болтовню. Отец ответил, что он все понял. Действительно, понял. Опубликованная в «Известиях» папина рецензия на премьеру Большого театра Мишиной родне явно не понравилась.

Суламифь Михайловна, родившаяся в 1908-м, прожила до 2004 года. Так получилось, что с ней в начале своей журналистской карьеры я довольно плотно общался. Была она не только великолепной балериной, но и классной пловчихой. В 1928 году выиграла три первых места в кроле на Первой Всесоюзной спартакиаде. Я об этом не раз писал, а кроме того, тетя Мита всегда была готова дать комментарий о соревнованиях пловцов.

Однажды она не вернулась из Японии, где долгие годы преподавала. И в тот же день остался за границей солист гастролировавшего там Большого театра Миша Мессерер. Явление для 1980 года небывалое. Нет, не потому что не оставались, как раз балетные и бежали. Но когда в 1979 году попросил убежища в Америке Годунов, а его жену балерину Власову с трудом вывезли в СССР, отправляться на гастроли в капиталистические страны всей семьей сразу же запретили. Уверен, обошли запрет только потому, что не уследили его установившие за перемещениями Суламифи Михайловны. Думали, она в Лондоне. А оказалось — в той же Японии. Муж и отец Григорий Левитин давно добровольно ушел из жизни. Что держало их в СССР? Но Мише было всего за тридцать, а его маме — уже за семьдесят.

Квартиру почему-то сразу конфисковали или, не знаю уж, отобрали, выселив из нее сводную — по отцу — Мишину сестру.

Наверное, мне везет на встречи. Когда людей, называвшихся «невозвращенцами», еще не пускали на родину, я увидел Суламифь Михайловну в какой-то азиатской столице, где она, уже совсем не юная, что-то успешно ставила. О неприятном мы с ней не говорили. Вспомнили старое. Рассказала о Мише — успешном балетмейстере, путешествующем по всему миру.

А у меня о нем как о балетном впечатления не сложилось. В 1973 или 1974 году был в Кремлевском дворце съездов. Солист Большого театра Михаил Мессерер выступал не в главной, но в афишной, сложной партии, выводя двух балерин, по-моему, па-де-труа. И вдруг — упал. Но как! На ровном месте со всего размаха. Наверное, поскользнулся. Белое трико испачкалось. А танцор вдруг стал неожиданно яростно оттирать грязь рукой. По партеру пронесся шепоток… Зато балетмейстер из Михаила, выходца из великой семьи танцоров, вспомним еще и Асафа Мессерера, получился прекрасный. Он много хорошего поставил в наши дни по всему миру, включая Москву и Петербург. Но с ним мы больше ни разу не сталкивались.

А вот с его мамой… История невероятная. Подтвердить ее может Надежда Александровна Хромченко-Сикорская, внучка народного артиста, певца Хромченко. Была нашей соседкой по второму этажу все того же дома. Мы с Надей случайно увидели друг друга в самолете рейса Женева — Москва. Уселись рядом и всё удивлялись: двое из дома 25/9 в одном самолете. Говорили об общих знакомых, о соседях. Надя спросила, не слышал ли о Суламифи Михайловне. Увы, ничего я не слышал, думал, ее уже нет. Но, умоляю мне поверить, через пару минут в наш экономкласс вошла старая, простите за откровенность, женщина в огромных тапочках. Она, видно, сидевшая в первом классе, заблудилась, искала свое место. «Как похожа на Мессерер», — заметила Надя. И тут мы с ней поняли: не похожа, а точно она. Сначала нас не узнала, потом мы с Хромченко встали, представились, долго говорили. В конце народная артистка РСФСР, пожалованная английской королевой Елизаветой рыцарским титулом «дама», спросила нас, где же ее первый класс. Мы показали, попрощались. И больше умершую в 2004 году балерину я не видел. Как и ее сына Мишу, чей подарок на день рождения — книга «Повесть о настоящем человеке» с трогательной подписью — по-прежнему у меня на полке.

«Откройте месье Кардену!»

Если о цветах, то один из самых красивых и первых фирменных букетов я увидел тоже в нашем доме. Представьте картину: по двору быстро и довольно нервно ходит взад и вперед какой-то человек. В руках — громаднейшая корзина — образец суперсовременной, невиданной Москвой в 1980-е флористики. И еще — маленькая бумажка, судя по всему — с записанным адресом.

Человек мечется, тыкается в разные двери, утирает катящийся от московской жары пот. А одет в костюм белее белого, галстук неимоверной расцветки, но очень подходящий к костюму, из верхнего кармашка пиджака — тонкий, заметный платочек, по-ненашему — пошетка.

Сообразил: это заплутал в чужих трех соснах — подъездах явный иностранец. Необычно одетого тоже потянуло ко мне: «Ду ю спик инглиш? — вырвалось отчаянное и с жутким французским акцентом. — Тут никто не говорит ни на одном языке…» Еще бы, откуда? Я ответил скромно, что, мол, йес. «А по-французски?» — догадливо осведомился необычный пришелец уже на языке Мольера. И я снова ответил утвердительно, вспомнив анекдот про двух затерявшихся в сибирской тайге французских космонавтов, задавших эти же два вопроса случайно встретившемуся лесорубу. Тот ответил точно так же, как и я, утвердительно: мол, да, говорю, только добавив: «Но фигли с этого толку?»

В данном конкретном случае толк был. Незнакомец радостно, будто отыскал друга, сообщил мне, что вот уже полчаса ищет квартиру мадам Майи, она известная русская этуаль — звезда балета, но в Париже другая система нумерации домов, это было абсолютной правдой, и он совершенно в нашей запутался.

Я сразу понял, что ищет французский щеголь народную артистку СССР Майю Михайловну Плисецкую. Провел его во второй подъезд, а он еще попросил меня подержать цветы — ну и тяжеленные! Аккуратно и как-то очень профессионально причесал седоватые волосы. Видно, волновался. Я попросил знакомую лифтершу доставить французского гостя на этаж к Плисецкой и ее интеллигентнейшему мужу композитору Родиону Константиновичу Щедрину. Но бдительная, честь ей и хвала, лифтерша переспросила: «А это хто?» И пришлось осведомиться у взволнованного пришельца о его имени-фамилии. «Меня зовут Карден, месье Пьер Карден», — представился великий кутюрье в белоснежном костюме.

Как хоронили Сталина

Эти демонстрации вот уже сколько лет чередой проходят перед моими глазами. И окнами тоже. Порой кажется, будто и живу на митинге, ибо стал непременным свидетелем всех шествий по улице Горького, теперь — Тверской.

Больше всего мне, тогда четырехлетнему, запомнились похороны Сталина.

Иногда мне не верят: как вы (ты) можете это помнить? Но я-то помню и точно. Иногда всплывают такие детали, что даже дожившая до 1998 года мама удивлялась: точно, правда, а я об этом забыла.

Неужели можно забыть похороны вождя?

В стране глубокий траур. Родители, отправляясь на работу, строго-настрого приказали няне сидеть со мной дома и не высовываться даже во двор: как бы чего не вышло. Поток людей, рвавшихся к Колонному залу, где стоял гроб с телом, все увеличивался. Но крестная вышла со мной в переулок Садовских (ныне Мамоновский), выбралась на запруженную улицу Горького, схватила меня, закутанного, в охапку и попыталась присоединиться к тогда еще не обезумевшей, как понимаю теперь, толпе.

Думаю, не написать бы мне этих строк, не выжить в той кромешной давке, в которой сгинули столько безвинных, пытавшихся попрощаться со Сталиным людей. Но неведомый офицер в высокой папахе, чем-то еще командовавший и что-то вроде бы в этой свалке направлявший, увидел молодую женщину с ребенком, подбежал к нам, схватил меня за башлычок и спас. В зимнюю стужу бросился на мостовую, протолкнул меня с крестной под колесами военных грузовиков, уже намертво, вот уж действительно намертво, перекрывших улицу, и вытолкал в переулок. Словами, которые мне были в ту пору непонятны, наорал на няню, приказал идти домой.

И я был спасен, ибо крестная отвела меня в нашу квартиру, заперла одного на ключ, а сама снова ринулась в человеческую гущу. Отец отыскал ее лишь через несколько дней, обходя больницы, забитые ранеными. Вытащил, насколько это было возможно, вылечил, и крестная, пусть и получившая вечную инвалидность, дожила до второй половины 1980-х.

Да, вот и вспомнилось, хотя и не забывалось. Не дано было тому спасителю в высокой серой папахе кануть во мрак, время от времени возникал он смутным тревожным предупреждением. Потому что мы беспощадны к себе в наших кажущихся благородными порывах. Сидим-сидим, откровенно раскрывая рот разве что на кухне, но уж если ринемся куда, то берегись.

Кому беречься? Нам самим? Окружающим? Власти? Осенью 1993-го, когда настала темная ночь и молодая страна под выстрелы решала, куда ей двигаться — туда или обратно, я легко добрался, промчавшись несколько кварталов, до Тверской, 13, — Моссовета, хотите — мэрии, где народ под неумелым руководством юных выдвиженцев нечто строил, что-то выкрикивал. Встретил много знакомых журналистов, нескольких засветившихся политиканов или политиков, тучу подрастающего народа. Мы, вероятно, что-то и спасали в меру своих слабых интеллигентских сил, что-то выкрикивали. Ждали чьей-то атаки. И если бы появился хоть один даже не танк, а убогий бронетранспортер с неуравновешенным солдатиком за рулем, всем бы нам наступил полный каюк. Свершили ли мы благородное дело? Было ли это фрондерством? Или мы защитили страну от макашовцев и прочих? На все три вопроса отвечаю «да», но констатирую: как же неумелы, наивны мы были. Другие прошли этот путь в 1789-м, а мы дождались товарища Робеспьера в конце XX века.

Сразу после этого наступил период, когда каждое мое ночное возвращение с работы домой с улицы Правды превращалось в пытку для семьи. Драки, матерщина, люди с красными флагами и почему-то с флагами черными сливались в клубок потасовки, отчаянной схватки, бессмысленной и кровавой. Это начиналось безвременье, когда дележ нами же нажитого превращался в схватку олигархов за им не принадлежавшее чужое.

И разговоры о выпуске собственной валюты в Свердловской области и дебаты типа: «А что тут такого? И пусть». Обещания взять Грозный такими малыми силами, что только диву давались, и затяжная военная кампания с жертвами, трудным миром.

Неужели мы это забыли? А я напомню, как возили кругалем приезжавших в Москву иностранных теннисистов на Кубок Кремля, чтобы, не дай бог, не попались им на глаза наши драки, демонстрации, суровые марши в поисках адреналина.

Так что? Не маршировать? Опять тихое бу-бу-бу по кухням? А как же в странах, где демократия еще с XVIII века? Ведь как они ловко маршируют и выкрикивают? Но тут-то как раз могу кое-что рассказать и я. Не хочу о французских «желтых жилетах». Для меня они — организованное в социальных сетях хулиганье.

Настоящие манифестации — манифы — действительно будоражат. Вот где адреналин, вот где мороз по коже. И лозунги левых, не буду об ультралевых, так понятны, так завораживают. Кажутся реальными, осуществимыми, хотя никогда — хорошо, почти никогда, — даже если власти кивают головами, не сбываются.

Я пять лет наблюдал за этими народными волеизъявлениями, выпусками пара в Париже, потом недолго в свободолюбивом шотландском Глазго. Однажды так увлекся, что присоединился к толпе, примкнул, может, что-то и кричал, поддавшись общему, нет, не психозу, а чувству единения. Но вскоре был вытащен из хорошо организованного и отнюдь не стихийного шествия. Сначала ко мне подошел один из организаторов и убедился, что я не свой. За ним полицейский: «Месье, вы, кажется, иностранец? Позвольте документы». И убедившись, что не ошибся, прочитал вполне заслуженную лекцию: манифестация разрешена для работников местной фармацевтической отрасли, а вы — не местный и уж точно не фармацевт.

Но у нас, дома, — мы хозяева или нет? Что, не правы были те, кто выходил против власти до декабря 1999-го? Кто стучал касками? Кто не принимал олигархического засилья? Кто не понимал, как можно было обещать, что дефолта не будет, и допустить его во всем неприкрашенном виде?

А знаете ли вы, что сменившие старую власть в приватных разговорах между собой соглашались: еще несколько месяцев такого вот «правления», и страна разобьется на кусочки, которые уж точно никогда-никогда не собрать.

Пришли, к счастью, новые люди. И медленно, словно выбираясь из засасывающего всех и вся болота, возвращалось дыхание. Давайте так, спокойно, без лишних слов и ссылок на подорожавшую кормилицу нефть: стало ли лучше? «Да» или «нет»? Да. В этом «да» не только демократия, но и определенное — согласен: определенное — улучшение жизни. В нем если и не прекращение, то явное стремление к подавлению криминального беспредела. Здесь и страх со стороны далеких стран, в 1990-х почитавших нас за бессловесных. В «да» и окончание эпохи народного бунта.

Митинги рядом с моим домом не прекратились, нет, но из хаотично-беспощадных превратились в относительно цивилизованные. Люди пользовались неотъемлемым конституционным правом на протест. Разве нам все удалось? Мы что, усмирили взяточников? Или победили коррупцию? Или, может, зажили лучше, чем в Западной Европе? Есть еще много чего, за что бороться. За 150 километров от Москвы и Питера жизнь идет совсем другая. Бывает, разнервничаешься-напереживаешься в жестоких московских пробках, потолкаешься поутру в суровом, с нахмуренными бровями метро и начинаешь так хулить столицу нашей Родины… Отъедешь на пару деньков в командировку куда-нибудь подальше — и возвращение в родные пенаты кажется богом данным счастьем.

Сегодня протестуют и те, кто никогда не выходил на улицу, потому что не видел по-настоящему плохого. Это новое поколение, подросшее за относительно благополучные двухтысячные годы, именуемые нулевыми. Подросшее, но в силу возраста своего не выросшее до понимания, что мы сейчас в тяжелейшем положении. Ждать? К этому не привыкли. Или отвыкли. Терпения — никакого. Хочется только сегодня, сразу и сейчас. И потому вырывается наружу строптивое нетерпение.

Можно быть против. Но зашкалит это «против» за черту цивилизованного, прорвется через край, и снова мы загремим в прошлое. Тут всем — и кто протестует, и кто сдерживает — надо взять паузу, перевести дыхание. Задуматься.

Богатая российская история известна скоропалительностью решений. Припомним октябрь 1917-го, когда надо было обязательно сегодня, ибо завтра будет поздно. То завтра затянулось на столько лет…

Тяжко приходится и в праздники, в репетиции военных парадов. Сначала попробуй выйти из ворот, ведущих на любимую мою Тверскую. Долгие уговоры полицейского-милицейского с предъявлением предусмотрительно захваченного паспорта и обычно слабо помогающего редакционного удостоверения.

Объяснения с вызванным им «старшим». Показ других документов. Мольбы: по делу, на дачу, да просто хочу погулять. Сомнения «старшего», наконец получение благословения на выход. А ведь еще предстоит пробиться в метро, миновать три ряда кордонов, умиротворить лейтенанта, который тебе: «И без вас дел хватает…»

И действительно, как не хватать, если навалится на мостовую многотысячная, все на пути сметающая толпа. И ты, гордый и бедный житель улицы Тверской, должен слушать песни ее, любоваться поступью, принимать шальные игры, впитывать лихие возгласы.

Я не ворчун. Люблю свой город как родного. Он не отец мне, а старший строгий брат. Умевший и поставить меня, случалось зарвавшегося, на место. И дать отведать плодов, иногда запретных, в иных селениях — побратимах неведанных. И с первой любовью на Остоженке познакомивший. Я люблю свой дом, потому что он мой, и я в нем коренной, не пришелец. И мой дом не уйдет тогда, когда придет черед уйти мне. Он мой Трубниковский, мой ГУМ, мой Цирк на Цветном и нежный Большой театр, и мое грустное Ваганьково, и лично моя улица Горького — Тверская.

Просьба не упрекать в чрезмерной эмоциональности. Когда любишь, она — только на пользу.

Разведчики и шпионы

Тринадцать из двадцати четырех моих вышедших книг посвящены разведке. Было бы просто нечестно по отношению и к героям, и к читателям обойти эту тему.

День Ангелова

Как выяснилось полвека спустя, мой скромный институтский преподаватель полковник Павел Никитич Ангелов оказался атомным разведчиком, добывшим для СССР секрет производства урана. С такой фамилией — и в разведку?

Военный перевод преподавался в Московском государственном институте иностранных языков имени Мориса Тореза весьма серьезно. На последних курсах два дня занятий из шести отдавались на переводческом факультете этому непростому предмету. Учили нас офицеры с богатой военной практикой. В конце 1960-х — начале 1970-х годов оставались среди них и участники Великой Отечественной войны, увешанные орденами.

У этих преподавателей было не сачкануть, да и пытаться разжалобить наших полковников было глупо. Может, потому и военный перевод все студенты-переводчики осваивали твердо. Во мне до сих пор сидят все непростые английские и американские военные термины. Разбуди и сейчас посреди ночи, допрошу на английском взятого в плен или сумею перевести характеристики чужого оружия тех времен. Пусть этого в жизни ни разу и не потребовалось, но потерянным временем занятия военным переводом не считаю.

Тем более что преподаватель был у нас отличный. Китель — в орденских планках, подтянутый, всегда выбритый. На институтских вечерах иногда появлялся в штатском и отличался от коллег по военной кафедре непривычной для тех лет элегантностью.

Учебные группы были небольшие — человек по семь-восемь. Мы приветствовали полковника, он аккуратно вешал китель, переворачивал стул, усаживаясь к нам лицом. И шла работа, бывало, часов по шесть в день. Язык он знал прекрасно.

Мы участвовали с ним, как бы сказали сейчас, в ролевых играх. Особенно нравилось допрашивать Ангелова, выступавшего англоязычным офицером. Он хитрил, сбивал нас с толку. Хотя сам же и учил нас, что по «их» уставу ради спасения жизни плененный американец имеет право ответить на некоторые вопросы.

Но переводчики — особые люди, убежденные, что их профессия самая лучшая. Даже молодые пытались разобраться в нюансах языка. И, не сговариваясь, мы решили, что английский у нашего полковника какой-то не такой. Акцент необычный, даже не американский, чем-то отличающийся.

В нашем институте задавать лишние вопросы было не принято. Проявишь чрезмерное любопытство и окажешься, как говорили только в Инязе, а не в Англии, «unabrodable» — то есть не имеющим права выезда за границу. Но мой друг-однокашник К., еще в студенческие времена награжденный боевой медалью за смелые переводы на высотах израильско-египетской границы, узнал тайну произношения полковника.

Наш милейший преподаватель в конце войны служил в военной разведке. И якобы его, нелегала, внедрили в Канаду под видом болгарина. Ведь и Ангелов скорее фамилия болгарская. Работа по атомной проблематике шла успешно. На связи у молодого офицера-нелегала было несколько серьезных источников, а один — очень важный. Этот североамериканский ученый, возможно, и передал Ангелову некие секреты, связанные с ураном.

И все было бы хорошо, если бы предатель из посольства не попросил убежища у американцев. Над многими нашими агентами — верными друзьями сгустились тучи. Вот и ученого, который помогал Ангелову, арестовали.

А советский нелегал бежал. Добрался до морского порта, как был, в домашних тапочках. Нашел корабль под серпастым флагом, поднялся на борт, и судно тотчас отчалило.

Конечно, после нескольких лет работы в Канаде у полковника остался неслыханный нами (откуда же в те годы?) канадский акцент.

С годами удалось выяснить: есть в этой легенде и доля правды. Офицер Ангелов работал в военном атташате при посольстве СССР в Канаде года с 1943-го. В 1945-м ему удалось возобновить прерванную связь с действительно важнейшим источником — английским ученым-атомщиком Аланом Нанном Мэем. Тот вступил в компартию Англии в 19 лет и, обратите внимание, в 1933 году закончил в Кембридже тот же Тринити-колледж, что и члены «Кембриджской пятерки» во главе с Филби. Случайность?

В конце войны преданный агент больше не горел желанием сотрудничать с Советами. От встреч под всяческими предлогами уклонялся. И Ангелов рискнул: пришел к Алану прямо домой. Прием совершенно для военной, да и любой другой разведки, берегущей свои источники, не характерный. Но решалась судьба создания советской атомной бомбы, порой приходилось идти напролом.

Мэй упирался, говорил, что и так много сделал, а сейчас чувствует, что попал под колпак контрразведки. Но Ангелов, действуя очень решительно и пренебрегая дипломатией, его «уговорил».

И физик передал своему куратору — молодому офицеру образцы урана-233 и урана-235, а также доклад о ядерных исследованиях.

Теперь как-то забыто, что ученые из нетронутой войной Канады принимали активное участие в Манхэттенском проекте. А у Мэя, трудившегося в Монреальской исследовательской лаборатории, к тому же были прекрасные рабочие отношения не только с английскими, но и американскими учеными. Он не раз приглашался в засекреченные места, где в США создавали атомную бомбу — от Чикаго до маленьких городишек. И вскоре Алан передал Павлу ценнейшие сведения: общие данные по Манхэттенскому проекту, фамилии ученых и точные адреса атомных заводов и лабораторий.

Но, может быть, наиболее востребованными стали образцы урана-233 и 235, которые от Мэя попали сначала к Ангелову, а вскоре и в Москву. Не знаю, правда или нет, тут снова попахивает легендой, но один из атомных разведчиков свидетельствовал, что он, а не Ангелов доставил их спецрейсом в Москву. Риск был смертельный: прятал ампулы в своем поясе. Прямо на летном поле осторожно вручил их руководителю военной разведки.

Тут и подъехала черная машина со шторками. Из окна появилась протянутая рука, взяла ампулы, и машина исчезла. Так образцы попали к куратору советского атомного проекта Лаврентию Берии.

А Мэй не зря волновался. Шифровальщик посольства СССР в Оттаве Гузенко выдал многих — и советских разведчиков, и их агентов. Весной 1946 года Мэя арестовали и дали десять лет тюрьмы, которые он отсиживал уже в Англии. В 1953 году за примерное поведение был выпущен на свободу. Никогда не раскаивался в содеянном и мирно скончался в возрасте 91 года в Кембридже.

Павел Ангелов вынужден был срочно покинуть Канаду. Ясно, что ни в какую загранкомандировку выехать больше не мог. Оперативная карьера с блеском завершена, хотя Ангелову от этого было не легче. Работал в ГРУ. Потом преподавал у нас.

И совсем не походил на обиженного жизнью человека. Не чинуша и бюрократ, а настоящий полковник. С ним можно было и поговорить, и даже посоветоваться. Павла Никитича избрали парторгом. На этом посту можно было давить, зарываться и зарывать. А полковник помогал.

Однажды меня, дурачка-четверокурсника, — вызвал на военную кафедру грубый педант-подполковник. Языкам он был не обучен, занимался другими делами. Разговор получился короткий, типа: ты чего нарушаешь, хочешь на всю жизнь невыездным стать? Сделаем. Не понимал я, в чем дело, где проштрафился. Выяснилось, виноват я по уши. Подрабатывая летом после третьего курса гидом-переводчиком в «Интуристе», дал адрес американцам. И не свой, не домашний, что категорически запрещалось, а родного института. Вот парочка старичков-туристов и написала мне, благодарила за хорошо проведенное в Москве время. Письмо попало на военную кафедру, и, как пообещал подполковник, объяснительной запиской мне было никак не отделаться.

Сидевший в уголке Ангелов разговор, вернее хамский рев, услышал. И когда я по приказу старшего офицера тут же принялся писать объяснительную, незаметно махнул мне рукой: давай садись, не спорь. А потом подполковник ушел читать лекцию, как вести себя с иностранцами. И Павел Никитич быстро подошел ко мне, подсказал, что обязательно надо не только повиниться, но и понятными для подполковника словами изложить: дал адрес не просто американцам, а верным коммунистам, друзьям СССР, которые и поблагодарили меня за то, что еще лучше узнали страну. Читай между строк: и при моем участии. «И не спорь с этим, не нашим, — приказал он. — Дождись, приветствуй по уставу, вручи бумагу и попроси выслушать». Что я и сделал. Был прощен! Хотя и отруган по всей строгости никем не писаных, однако действовавших законов. Правда, на практику в зарубежье меня после четвертого курса не пустили. Не беда, поехал на пятом.

Мне кажется, Ангелов сыграл определенную роль в моей судьбе. А может, и ошибаюсь. Вглядывался он в своих студентов внимательно.

А после пятого курса, вместо того чтобы вместе со всеми сдавать государственные экзамены и защищать диплом, я, переводчик, в третий раз за год (по тем временам — рекорд!) был отправлен в трехнедельную зарубежную командировку со сборной по парусному спорту в классе «Звездный» по фантастическим озерам — сначала в Венгрию, потом в Югославию, а на закуску — в Италию.

Вернулся в Москву, обогащенный впечатлениями: побывал даже на родине Монтекки и Капулетти — в Вероне, и с мотками фирменной итальянской шерсти, которые отдал счастливой маме. Сдавал госэкзамены и защищал диплом в гордом одиночестве. Но был готов, пересилил привычный мандраж, поверил в себя. Последним был военный перевод. Вдруг пришел принимать его сам Ангелов. Мы проработали с ним минут сорок. Горжусь его оценкой больше, чем остальными «отл.».

Прошло уже полвека, но я и сейчас помню, как мы приветствовали полковника Ангелова им же в нас и вдолбленным: «Dress right dress. Ready front! Eyes left! Comrade colonel…» («Равняйсь, смирно! Равнение налево! Товарищ полковник…»).

В гостях у агента 007

В Шотландии все уверены: именно бригадный генерал, разведчик сэр Фицрой Маклин и стал прообразом Джеймса Бонда.

Мы собрались на прощальный ужин в лучшем ресторане Глазго. Глаза горели у всех — даже у официантов. В Шотландии знают своих героев. А тут с нами восседала сама народная гордость — сэр Фицрой Маклин, только на (тех) днях удостоенный ее величеством королевой Елизаветой II звания «Рыцарь Шотландского ордена».

Не все обожают шпионов

Конечно, по строгому протоколу его усадили во главе стола. Именно сэр Фицрой, кто же еще, произнес первый спич, осушив бокал за успешную стажировку группы российских журналистов в университете Страфклайда.

И тут произошло непредвиденное. Слово самовольно, не по чину, взял наш преподаватель мистер, скажем, Хейли. «Да, мы рады, что среди нас присутствует Фицрой Маклин. Мы же знаем — он настоящий спук, c которого вылепили Бонда. Я же не ошибаюсь, сэр?» — выдохнул профессор еще только после первой.

За столом повисло тягостное молчание. Ведь именно спуками, в переводе «шпиончиками» или «шпионишками», презрительно именуют в Британии разведчиков и шпионов.

Лицо сидевшего рядом со мной Маклина налилось кровью, и совсем не от виски. Такого оскорбления он не ждал. Как бы пропустил гадкие слова мимо ушей. Отсидел с нами из вежливости еще минут десять, пожелал приятных воспоминаний об учебе в Глазго и ретировался в своем килте.

Устроители ужина зашипели на профессора, но тот держался твердо: «Разве я сказал неправду? Спук он и есть спук». Торжество было скомкано и закончилось быстро. Из чего мы поняли, что в Британии своего собственного Джеймса Бонда и других героев шпионского эпоса любят не все.

Как Флеминг вылепил Бонда

Очень просто. Они вместе с Фицроем служили в разведке. В биографии Флеминга прежняя его профессия нарочито выдвигается на первый план: ну как же, писатель знает, о чем пишет. На самом деле разведчик из Флеминга получился совсем слабенький, а по отзывам некоторых членов знаменитой «Кембриджской пятерки», вообще никакой.

А вот в биографии аристократа чуть не королевских кровей Маклина известный факт многолетней работы в разведке всячески обходится. Но секрет Полишинеля открыт для всех.

И для нас тоже, ибо Фицрой Маклин попросил Форин Оффис перевести его из скучнейшего Парижа в непредсказуемую Москву, где он под дипломатической крышей и прошпионил с 1937 по 1939 год. А с началом Второй мировой войны уехал в Британию, но и там долго не засиделся.

Лишь кратко упомяну об уже военных миссиях будущего Джеймса Бонда, с которыми он, как всегда, удачно справился. К примеру, в очень нужной Великобритании и СССР Персии. Там во втором по значению городе страны Исфагане он лично похитил командующего фронтом генерала Захеди, работавшего на немцев. Тот старательно и в полной тайне готовил правительственный переворот. Но какие-то неведомые агенты сообщили об этом Маклину, и тот ринулся в Исфаган. Генерал Захеди не сразу понял, что попал в загребущие лапы британской разведки. Фицрой доставил его в аэропорт, запихнул в самолет, и только после приземления Захеди понял, что он в Палестине и война для него завершена.

Затем приблизительно то же самое Фицрой Маклин несколько раз проделывал и в Ираке, нейтрализуя тайных и явных прислужников Гитлера.

Прошло время, и в оккупированной немцами Югославии появилось множество партизанских отрядов. И кто только в них не сражался. Премьеру Черчиллю предстояло понять, за кем из командиров реальная сила. Сведения до Лондона доходили противоречивые.

И тогда Фицрой Маклин вместе с еще одним соратником были сброшены на парашютах к югославским партизанам. Черчилль хотел знать, какую из многочисленных ветвей сопротивления на Балканах поддерживать. И Маклин дал точный ответ: только Броз Тито и его людей. Как доказала история, он не ошибся.

Флеминг, служивший в разведке в тот же период, об этом знал. И срисовывал Джеймса Бонда прямо с натуры. Оба — агент 007 и Фицрой — шотландцы. Оба — бесстрашные авантюристы. Маклин, хотя и прожил до самой смерти в 1996-м в единственном браке со своей знакомой мне супругой Вероникой, был большим ходоком. Увлеченность дамами унаследовал и Бонд. Оба метко стреляли. С парашютом эта пара — Джеймс и Фицрой — общалась будто с добрым другом, не раз прибегая к его помощи. Оба специализировались на похищении разного рода злодеев. Но главное, некоторые книжные и киношные подвиги агента 007 словно взяты из секретного досье Маклина, дослужившегося к концу войны до генерал-майора и отмеченного высшими королевскими наградами.

Еще бы, ведь Маклин сполна воспользовался правом докладывать обо всем им лично разведанном и добытом непосредственно премьер-министру Уинстону Черчиллю. Это ли не высшая степень доверия, которой может похвастать и Джеймс Бонд. Сохранились документы, напечатанные лично Маклином в одном экземпляре и адресованные только премьеру. На родине реального героя в 2008-м издана книга с красноречивым названием «Сэр Фицрой 007». Но почему ее изъяли из продажи и библиотек в 2010-м? Кто-то с чем-то поторопился?

Пусть это и покажется сюжетом из несколько другой оперы, но первый и лучший исполнитель роли Бонда шотландец Шон Коннери хорошо знал Маклина. Наезжал к нему, наверняка присматривался, что-то заимствовал. Их замки находятся неподалеку. Не хочу перебарщивать, но, пытаясь вникнуть в детали, я докопался до того, что шотландские историки приписывают актеру родство с его героем. Девичья фамилия матери Коннери — будто бы Маклин. Кстати, именно так назывался замок, в котором в Средние века обосновались предки Коннери. А принадлежал он, сами догадываетесь, родственникам Фицроя Маклина.

Что он делал в СССР? А в России?

Тут с первого взгляда все яснее ясного. Выпускник Кембриджа (опять-таки по совпадению, о котором мы говорили в главе о Павле Ангелове), он окончил университет в одно время и фактически по схожей специализации с несколькими членами знаменитой «пятерки». В книге Маклина «Восточные подступы» подробно описываются его похождения в СССР. Он побывал на Кавказе и в Средней Азии. За ним пытался следить НКВД.

Но если следили, то каким же образом проникал дипломат-разведчик-путешественник в наглухо закрытые для всех иностранцев запретные регионы? Однажды осенью 1937 года его, похитившего коня и невзначай заскочившего в секретный пограничный район Закавказья, все-таки арестовали. Но Маклин спокойно предъявил чекистам дипломатический паспорт. Те сделали вид, будто не понимают, о чем говорит шпион на своем английском, и тогда задержанный тут же перешел на довольно приличный русский, объяснив: конь занес не туда, и он заблудился. Добился освобождения.

И вскоре вновь отправился в путь. На сей раз на поезде на север. И как же теперь его опекали! Но где-то неподалеку от Новосибирска он незаметно покинул вагон, обманув наружку. Что он делал в закрытых для иностранца городах Сибири? Или, годом позже, в Средней Азии?

У него были агенты? Сообщники? НКВД с такими не шутил, а уж в 1937—1939 годах не церемонился и с дипломатами, держа их под колпаком. Но как тогда в 1938 году он, совсем не журналист, ухитрился проникнуть в Колонный зал на третий московский процесс над двадцати одним членом так называемого антисоветского «правотроцкистского блока»? Как сумел более чем на сорока страницах рассказать в книге о поведении бывшего главы Коминтерна Бухарина и снятого с председательства Совнаркома Рыкова?

И очень тонко поведать о реакции на все это Сталина. Разведчик разглядел вождя в маленьком оконце, находившемся высоко над сценой, где разыгрывалось судилище. Пишет, что туда случайно попал луч прожектора. Сталина никто не заметил. Кроме английского шпиона Маклина.

Еще одно, оставшееся для меня загадкой. Понятно: специальная миссия Маклина по разработке Тито в годы войны прошла успешно. Но почему он, Фицрой Маклин, не только допустил к Тито советских разведчиков, но даже, если верить британским источникам, организовал их доставку в труднодоступные районы? Англичане пишут, что представители СССР добрались до партизан на планерах, которые прикрывали специально вызванные Маклином британские самолеты. Правда ли это? Зачем было сводить с Тито каких-то русских, которые могли навязать тому свою волю? Да еще дружить потом с майором НКВД, возглавлявшим миссию?

И напоследок еще одно, самое непонятное. Участвовал ли Фицрой Маклин в событиях, перевернувших всю новейшую советскую историю? Давайте прямо: приложил ли руку к развалу Союза? Вот где совсем темно. Дотянется ли сюда лучик прожектора, который помог Маклину в 1938-м в Колонном зале? Английские историки уверены, будто Фицрой Маклин в конце1980-х и в самом начале 1990-х беседовал (или вел переговоры) с нашими первыми лицами. Многолетний член британского парламента делал это по поручению Маргарет Тэтчер и доложил «железной леди» о своих выводах, как докладывал в свое время другому премьеру-консерватору — Уинстону Черчиллю. И Тэтчер с его подачи сделала выбор: поставила, как утверждают бритты, на Михаила Горбачева.

Когда в 1991-м власть в СССР сменилась, Фицрой Маклин вновь появился в Москве. Виделся с новыми руководителями молодой России. О чем говорили — не знает пока никто. А ведь сэру Фицрою в 1991-м уже исполнилось восемьдесят. Но снимки Маклина с российскими вождями я видел в Англии собственными глазами. Он что, внушал что-то нашим новым лидерам? Переманивал на чью-то сторону?

Здравствуйте, агент 007

В 1993 году мы с ним и встретились. Фицрой Маклин стал председателем шотландско-российского Фонда Святого Эндрю. Повторюсь, что в числе прочего фонд отобрал из нескольких сотен претендентов-журналистов 12 наиболее продвинутых и отправил на учебу на аспирантские курсы университета Страфклайда в Глазго.

Сэр Маклин предстал перед нами в первый же день приземления в Шотландии. Национальная одежда, вызывающие уважение седины, совершенно понятная и полная глубокого смысла речь о необходимости взаимодействовать и сохранять хрупкий мир выдавали в почтенном рыцаре минимум дипломата. Он виделся мне милейшим и приятнейшим. О Фицрое как прототипе Бонда знала вся британская страна, и мы тоже.

Мечтал побеседовать с ним поподробнее. И после приглашения посетить сэра в его далеком от Глазго поместье мечта была близка к осуществлению. Но в автобус с российскими журналистами, отправлявшийся в деревушку Страчюр, где в своих огромных хоромах жил Маклин, влезли двое незнакомцев, чья профессия перестала быть тайной с первых же минут наставительного разговора. Один грубо, а второй, как и полагается, вежливо попросили-потребовали не использовать диктофон и вообще не тревожить сэра на девятом десятке лет интервью и разными вопросами.

Но все же как было не пообщаться с загадочным человеком. Он встретил нас, тяжело опираясь на специальные костыли. Его заботливо поддерживал юный секретарь, писавший диссертацию о тайной жизни сэра Маклина. А сэр подшучивал над своими недугами, извинялся, что сегодня ему никак не сыграть с нами в гольф на идеально ровной зеленой лужайке.

Разум его был светел. Лишь раз удивил меня вопросом:

— Вы понимаете мой сербский?

— Сэр Маклин, вы же сейчас прекрасно говорите по-русски.

— Да, страны, в которых ты бывал и особенно жил, становятся частичкой твоей жизни, тебя самого. Они же — твоя биография. Мечтал бы снова заглянуть в Москву. Однако, когда тебе за восемьдесят, сложно загадывать дальше ланча.

Но Фицрой Маклин продержался еще несколько лет — до 1996-го, уйдя в 85.

Джеймс Бонд или не Джеймс Бонд, но дипломат Маклин работал в СССР на британскую разведку. И тем не менее привязанность его к нашей стране на склоне бурных лет показалась искренней. Не превратился он в русофоба. Делал свое дело, однако сохранил уважение к тем, с кем соперничал. Разведчик высочайшего полета превзошел вымышленного Джеймса Бонда.

Разведчиком он и остался. Но для нас, русских, против которых работал, все же и шпионом тоже. Именно шпионом, а не каким-то там шпионишкой-спуком.

Ольга Чехова никогда не была нашей разведчицей

Миф о знаменитой немецкой киноактрисе, шпионившей на СССР, лопнул

На момент этого нашего разговора полковнику разведки в отставке Виталию Викторовичу Короткову исполнилось 92 года. В 16 лет он добровольцем попал на фронт — и сразу на Курскую дугу. После войны молодой офицер, кавалер нескольких боевых орденов был приглашен в разведку.

Среди тех, с кем работал потом в ФРГ Виталий Викторович, — великий «немецкий Ким Филби» — Хайнц Фельфе, один из руководителей федеральной разведывательной службы ФРГ — БНД. Именно Фельфе курировал деятельность спецслужб Западной Германии против СССР. Затем полковник Коротков трудился в суперсекретном подразделении внешней разведки, название которого до сих пор засекречено. Потом снова вернулся в зарубежье. Сейчас Виталий Викторович — авторитетнейший консультант по истории современной разведки.

В Службе внешней разведки есть свой жаргон. Так, сотрудников, находившихся в разных странах, называют в зависимости от географической принадлежности «немцами», «англичанами», «американцами»… Виталий Коротков, долгие годы служивший под дипломатическим прикрытием в Австрии и ФРГ, конечно, «немец». И тут, на этом направлении, для него, пожалуй, не осталось белых пятен. В нашей беседе полковник Коротков буквально растоптал устойчивый миф о государственной актрисе Третьего рейха Ольге Чеховой, считавшейся агентом советской разведки.

Звонок от Короткова

Виталий Викторович — внимательнейший читатель книг, посвященных его профессии. Оценки — не комплиментарны, а точны, лаконичны. Поэтому так ценны.

— Прочитал ваших «Гениев разведки» с первой до последней страницы и сразу звоню, — раздался в трубке знакомый глуховатый голос, который ни с каким другим не спутаешь. — Заканчивается главой «Миф или реальность: была ли Ольга Чехова агентом советской разведки?». Вы приводите много «за» и немало «против».

— Виталий Викторович, так была?

В трубке раздался вздох:

— Вынужден вас обрадовать. Или огорчить: не была. Приезжайте, расскажу.

В знакомой квартире Виталия Викторовича, как всегда, идеальный порядок. Правда, хозяин признается, что навел его только после выхода в отставку. Зато теперь — бумажка к бумажке, файл к файлу.

Пьем чай с шоколадками, спокойно беседуем. Полковник не из тех, кто торопится.

— Виталий Викторович, вы меня своим звонком огорошили. Неужели не была?

— Точно нет.

— Вы говорите об этом с несвойственной вам категоричностью.

— Я в 1952 году окончил нашу 101-ю школу — альма-матер советской разведки. Сейчас, если не ошибаюсь, Краснознаменная Академия имени Андропова.

Это было начало сентября. После отпуска пришел работать в Комитет информации МИД СССР. Он размещался тогда за ВДНХ в здании бывшего Коминтерна. Я попал в немецкий отдел. Как молодому работнику, только пришедшему с учебы, передали мне сейф, наполненный делами, для того, чтобы понял, что к чему, освоил свой участок. Ведь я должен был работать в Германии. Стал читать материалы из папок, что хранились в сейфе.

И среди них вот такой толстенный, сантиметров в семь-восемь, том: дело-формуляр на Ольгу Чехову. Естественно, меня эта фигура очень заинтересовала.

— Все же напомним читателям кто это. Племянница актрисы Ольги Книппер-Чеховой — жены великого писателя, и бывшая супруга его племянника Михаила. В 1920 году уехала в Германию, где она, этническая немка, снялась в десятках фильмов. Государственная актриса Третьего рейха, такой титул носили единицы, вращалась в высших нацистских кругах. На одном из раутов Гитлер усадил ее рядом — в первом ряду. Существует версия, что на протяжении долгих лет Ольга Чехова была агентом нашей разведки и очень ценным.

— А я внимательно, от корки до корки, прочитал фолиант. Мне надо было решить, что делать с этими папками.

— Вы помните, о чем говорилось в деле Чеховой?

— Да, помню его содержание. Речь шла о том, что после того, как наши войска разгромили немцев и вошли в Берлин, стали разбираться с теми, кто там остался. Выясняли, кто есть кто. Начали искать лиц, интересных для нас в плане и политическом, и разведывательном, и контрразведывательном.

Ольга Чехова действительно была нам интересна. Относилась, как мы говорим, к творческой интеллигенции. По рассказам очевидцев установили: была вхожа в ближайшее окружение Гитлера, он к ней благоволил. Постоянно общалась не только с ним, но и с другими лицами из фашистской верхушки. Это, естественно, привлекло внимание. И с ней установили контакт, стали приглашать на беседы.

— До или во время войны?

— После. С Чеховой беседовали наши оперативные работники. Причем если начинали практически рядовые, то потом дошло до того, что беседы с ней проводили в Германии наши руководители.

— На уровне полковников, генералов?

— Конечно — представители и контрразведки, и разведки. Естественно, о контактах докладывали в Центр, который заинтересовался ее фигурой. И Чехову вывезли на самолете в Москву.

— Когда это было?

— После войны, в 1945-м. Поселили на конспиративной квартире. И какой-то более или менее продолжительный срок, я уже не помню, две недели или два месяца, но что-то двойка мне запомнилась, она здесь находилась. С ней постоянно разговаривали, беседовали. Причем и высокие чины.

— А кто?

— Руководители органов госбезопасности. Может, это был Абакумов — комиссар государственной безопасности второго ранга или кто-то другой. Точно фамилии сейчас вспомнить не могу. И, судя по документам, беседовали о Гитлере, его окружении и нравах, о лицах, к фюреру близких. После того как любопытство, если можно так назвать, этих товарищей было полностью удовлетворено, ее вернули в Берлин на самолете.

— Не было никакой вербовки?

— Ничего не было.

— Но почему?

— Очевидно, сочли, что она не нужна. Гитлера нет, фашистская Германия разгромлена. В деле даже намеков нет, что Чехову склоняли к сотрудничеству или что-то ей предлагали, что она — наш агент. Нет такого. Это нейтральный человек, абсолютно нейтральный. Я, кстати, прочитал в вашей книге, что генерал Судоплатов направил к Чеховой, уже возвращенной обратно в Германию, Зою Рыбкину (известную разведчицу. — Н. Д.) для беседы.

— И Рыбкиной, сообщившей шефу об установлении контакта и договорившейся о встрече, вдруг по приказу того же Судоплатова было приказано прибыть в Москву первым же самолетом.

— Да. У меня единственная по этому поводу мысль: вполне допускаю, что Судоплатов в ходе пребывания Чеховой в Москве тоже с ней познакомился, беседовал. Когда возникла идея объединения Германии и Берия принялся ее продвигать, то, вполне возможно, решил прибегнуть к помощи Судоплатова. Прозондировать через генерала отношение к этой проблеме неких немецких кругов, в которые вхожа Чехова.

— Снова вхожа или по-прежнему вхожа?

— Снова. Или по-прежнему. А почему Рыбкину немедленно вернули, сказано у вас в книге: Берия был арестован.

— Уважаемый Виталий Викторович, но я столько читал о подвигах героической разведчицы Ольги Чеховой и в нашей прессе, и в зарубежной. Смотрел многосерийный фильм. Якобы указания она однажды получила от наведовавшегося к ней из СССР брата — известного композитора Льва, он же Лео, Книппера. А Лев Константинович действительно, это подтверждено и доказано, работал на советскую разведку. И 16—18 октября 1941 года, когда фашисты были совсем близко от столицы, должен был со своей диверсионной группой уйти в подполье, чтобы потом, может, и при помощи сестры Оли, убить Гитлера.

— Такие группы были. И я тоже работал в отделе вместе с одной женщиной, получившей приблизительно схожее задание. Насчет брата вы, думаю, правы. Но при чем тут сестра Оля? Об этом ничего нет.

— Но как же тогда не с одним, а с тремя радистами, передававшими в Центр из рейха все, что добывала Чехова?

— Какие три радиста! Если брат приезжал к ней из Москвы, мимо их службы безопасности это пройти никак не могло. Да ее бы при малейшем подозрении взяли в разработку.

— Хорошо, а поездка к ней во время войны боксера Миклашевского, получившего задание совершить акт возмездия — убить Гитлера? Тоже миф?

— Ничего такого в деле нет.

— Что, она вообще никогда нашим не помогала?

— Из ее формуляра это хорошо видно. Доложил своему руководству, что, по моему мнению, Чехова нам не пригодится. Из дела не следует, что человек на нас работал, давал какие-то материалы, что Чехова перспективна для разведработы. Ничем нам не помогала, никакого отношения к советской разведке не имела. Нет даже намека на то, что она с нами сотрудничала, что давала во время войны какие-то материалы, была агентом. Нет этого, и не было. Но! Фигура Ольга Чехова заметная. Была же вхожа к Гитлеру. Ну как не попытаться показать, что наш агент там был. В духе некоторых начальников того времени. А остальное — мифы, и только лишь. Я очень внимательно читал это дело. Даже помню числа, когда еще раз принялся его просматривать.

— Это через столько лет…

— Как раз в те первые дни марта «Правда» начала печатать медицинские сводки о состоянии здоровья товарища Сталина. Да, четвертого или пятого марта 1953 года. Умер он пятого. О смерти сообщили шестого марта рано утром.

— А не подумывали, что, когда вы в Германию поедете, может быть, как-то выйти на Ольгу?..

— Но зачем? Вокруг разведки немало легенд. Сейчас мы с вами одну из них опровергли. Я, проработав весь материал, предложил сдать дело Ольги Константиновны Чеховой в архив. И начальство, ознакомившись с моими выводами, согласилось.

В теннис со шпионом

Это может случиться с каждым. Особенно с работающим за границей. Случилось и со мной. Человек, которого я знал лет пять, оказался английским шпионом.

Даже среди выхоленных дипломатов нашего посольства в Париже он отличался особой элегантностью. Всегда в модном костюме, казалось, только что умелыми руками выглаженном. Ботинки, а не какие-то, даже летом, сандалики, и обязательно до блеска начищенные. Спортивная фигура скрывала груз наваливающегося полтинника. Да и держал он себя в потрясающей форме, регулярно выкраивая время, несмотря на многотрудные (и никто даже не мог представить, насколько разнообразные) обязанности, на любимый теннис.

Игроком был классным. Уверенная подача, что редко бывает у любителей, легкие передвижения по корту. Удары не слишком сильные, зато обводящие, летящие точно в цель, им заранее намеченную. С таким «ватником», как я, ему и делать было нечего. Но он терпеливо встречал неравное ему по классу присутствие и в знак джентльменства, как это принято у хороших игроков, с незаметной деликатностью позволял брать по гейму в сете, чтобы уж совсем не гвоздить позорным 0:6.

Когда в Париж приехал наш общий друг по теннису с капризной молодой женой и двумя маленькими детьми, тогда еще не обремененный высокими постами, он тактично разделил наши обязанности. Сам встречал, провожал в аэропорт, гоняя туда со своими дипломатическими номерами. Заказал гостиницу, сбросив на меня лишь мелкие повседневные заботы о товарище.

В нашей колонии он был не то что любим, но уж точно уважаем. Ни с кем ни панибратства, ни общих, что тоже сближает, пьянок. Ровные отношения, взвешенный взгляд на происходящие в СССР в эпоху слома перемены. Лишь однажды после партийного собрания, которое в целях глубочайшей и известной всему миру конспирации называлось профсоюзным, подошел ко мне с рукопожатием. Понравилось, что я предложил не бежать впереди паровоза, отдавая симпатии и голоса бывшему секретарю Свердловского обкома товарищу Ельцину, известному тогда разве что сносом исторического дома Ипатьева, куда поместили семью императора Николая II. А он, когда многие загранслужащие в знак вдруг проснувшегося протеста выходили из КПСС, вообще высказался за строгую партийную линию. Да, явный ортодокс.

Был образцовым семьянином. Жена, две дочери. Супруга работала. Причем не где-нибудь, а в посольстве. И, как говорили, на весьма ответственном участке, скрытом от посторонних глаз непроницаемой для прослушки и наблюдения специальной защитой. Тоже была проста в общении, всегда заботливо осведомлялась о здоровье моего маленького, часто болевшего сына и давала советы.

Впрочем, в замкнутом, годами складывавшемся коллективе всем (или почти всем) всё (или почти всё) друг о друге известно. Я не очень-то верю работавшим под посольским прикрытием разведчикам, будто никто из коллег не подозревал о главной цели их пребывания в зарубежье. В небольшой, закрытой и постоянно вынужденной общаться между собой группе посольских многое тайное невольно выходит наружу. Лишнее слово, жест, личная просьба сослуживца, иногда кажущаяся далекому от дел разведки необычной, настораживают. Направляют мысли в определенное русло. Та же замкнутость порой невольно заставляет кому-то довериться, что-то рассказать, поделиться необычной новостью, подчас предназначенной только для сугубо внутреннего пользования.

Да и до какой было бдительности в разгар перестройки. И в Кремле-то не понимали, что происходит и к чему катится. Что говорить о сидевших вдали от родины. Пересуды, обсуждения. Порой потеря элементарной сдержанности, не пишу — бдительности, в разговорах.

Некоторые догадывались, даже точно знали, что уважаемый дипломат, долгие годы до этого отработавший в Великобритании, хорошо знавший английский, выполнял и несколько иные функции. В посольстве занимался политикой, новыми технологиями, был специалистом в сложных областях науки. А молва называла его чуть ли не руководителем — или замом руководителя — этого важнейшего для СССР направления. Короче, наверное, относительно понятно, кем был этот мой знакомец-теннисист.

В июле 1992-го наступила пора его отъезда. Подошел, искренне признался, что было приятно со мной общаться и читать статьи, особенно о теннисе и знаменитом турнире «Ролан Гаррос», где мы порой пересекались. Оставил свой телефон. И мой срок проститься с Францией волею судьбы приближался, поэтому предложил он встретиться вскоре по приезде в нашу Москву и втроем — он, я и наш общий теннисный друг, достигший к тому времени высот не только в спорте.

Почему-то сообщил, что уже отправил домой почти все вещи и машину, на которую копил все эти годы. Особо выделил: накопил на «Волгу». В первые годы после падения советской власти это было уже необычно. Все стремились купить хоть что-нибудь французское. А он — вот какой патриот и молодец. По понятиям отечественного загранработника, отправка машины домой обозначала, что сцена прощания близко.

Но она оказалась еще ближе, чем кто-либо мог предположить. Наш коллега, дипломат и теннисист, пропал. По всем законам жанра это произошло в выходные. Вроде бы собирались они с женой поздним пятничным вечером поехать напоследок на уик-энд отдохнуть в какой-то недалекий французский городок. Или поплавать на пароходике, заглянуть в замки Луары. В субботу и в воскресенье никто и в ус не дул. В понедельник в принципе тоже. Жаркий во Франции июль — время сплошных отпусков, когда все важные и не важные парижские офисы пустуют, встречаться не с кем, а на улицах столь безлюдно, что можно припарковаться чуть не у Елисейских Полей. Во вторник появилось некое беспокойство. Официально осведомились у вежливых французов, не знают ли они о местонахождении дипломата. Те, вроде бы честно, ответили, что понятия не имеют. Начались поиски, новые запросы, снова поиски.

Через неделю полиция обнаружила его «рено» с нашим дипномером, по одним сведениям, на мосту, по другим — в недалеком от Парижа аэропорту Орли. Погиб? Может, утонул? Провокация чужих спецслужб?

Все было проще. Виктор Ощенко, так звали предателя, сбежал. А посольскую машину оставил в знак того, что совсем не намерен попадаться на возможные обвинения в краже чужого имущества.

Тут кое-что многим припомнилось. Ведь работал вторым секеретарем в посольстве в Великобритании вместе с точно установленным шпионом Олегом Гордиевским. Тот, находясь под подозрением и обманув приставленную к нему наружку, был дерзко вывезен заботливыми иностранными опекунами прямо из Москвы в одном тренировочном костюме. Может, этот подлец Виктора и завербовал? Или наоборот? Кто знает, вероятно, Гордиевский изучал своего коллегу в Англии еще в 1970-е, а в 1985-м, когда сослуживец по посольству и разведке прибыл в Париж, подал сигнал англичанам о подходящем объекте вербовки. Ощенко пробыл в загранке семь лет. Сколько же и кого предавал, какой вред мог нанести.

И нанес. Стали понятны некоторые неудачи коллег Ощенко по основной, не дипломатической, работе. Вскоре после бегства шпиона англичане поделились с французскими коллегами результатами деятельности перебежчика, и кое-кому из местных ученых среднего звена были предъявлены обвинения, для некоторых закончившиеся гуманно короткой отсидкой.

Исчезновение дало ответы и на некоторые другие вопросы.

Вскоре проводили на родину — подальше от греха — нескольких сотрудников посольства, только недавно приступивших к работе на берегах Сены.

Это дело не получило широкой огласки. Было не до того. 1992 год — большой рассып огромной страны. Столько всего свалилось, не до предателя было. Да и кто скажет, сколько их в ту пору смуты оказалось.

Появились сомневающиеся. Ведь так хорошо трудился Ощенко на наше благо, что перевели его в посольстве из секретарей в советники. Сразу после бегства говорили и писали, будто верного ленинца сломали перемены на родине. Не смог пережить, впал в тяжелую депрессию и в знак протеста покинул всех нас. Это — выдумки, что подтвердили и последующие события.

Ощенко скрылся в английских туманах и на предложение российской стороны встретиться с консулом ответил категорическим отказом: он остался в Англии.

Почему рванул? Чувствовал надвигающееся разоблачение? Ясно, из Парижа переправиться через Ла-Манш было проще, чем вырваться из Москвы. Боялся возвращения и что-то почуял?

Работая на англичан, выслужил их гражданство и покровительство. Или все это болтовня и живет Виктор с семейством где-то по ту сторону океана? Чего гадать… Даже о судьбе старшей дочери мне ничего не известно: дома или дали воссоединиться с родителями и младшей сестренкой?

Точно, что британская «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС) объявила кадрового советско-российского разведчика Ощенко своим. А наши признали его английским шпионом, занимавшимся промышленным шпионажем в пользу Соединенного Королевства.

Вместе с Гордиевским тот выступал свидетелем на суде, перед которым предстала семейная английская пара. Этих ученых Ощенко, кажется, завербовал еще в Великобритании в 1970-е. А арестовали Майкла и Памелу Смит, какая же банальная фамилия, гораздо позже. Видимо, не хотела СИС засвечивать советского крота, был он им важнее в действии, в разрушительной своей работе, чем две мелкие научные сошки. Которые тем не менее получили свой срок. С таким свидетелем, как русский экс-полковник, никак не поспоришь.

Никогда бы не поверил, что такой со всех сторон правильный и никак судьбой не обиженный человек стал предателем. Ну ни малейшего подозрения. А что, другие типа того же Пеньковского или Гордиевского публично подавали какие-то знаки — еще немножко попредаю всех вас и сейчас сбегу?

Долго ломал голову, и припомнилась мне лишь одна теннисная штучка, засевшая в памяти. Этот теннисист на каждом турнире «Ролан Гаррос» просил меня покупать ему мячики. Отыграют великие игроки сколько-то геймов на земляных кортах, и судьи меняют мячи, чтобы лучше отскакивали, не садились и не впивались после мощных подач в красный грунт. А мячи, почти новенькие, потом продавали публике за гроши. Можно и сэкономить.

Неужели шпиона можно было вычислить по этому признаку некой жадности?

Шесть жизней полковника Абеля

Полковник Вильям Генрихович Фишер, он же Рудольф Иванович Абель прожил пять разных жизней. И свою собственную — шестую.

Все с чего-то начинается. Вот и мое знакомство с разведкой началось с жизнеописания полковника Абеля, посвященного его девяностолетию, отмечавшемуся 11 июля 1993 года. Прошло больше четверти века, и тема разведки стала не просто любимой — по-настоящему родной.

И если искать какие-то истоки, роднички, пускающиеся откуда-то в свой неизменный, предначертанный путь, то для меня исходной точкой стала дача Абеля, выделенная его отцу, старому большевику, еще в середине 1920-х. Представьте назойливый шум большого города, громкий перестук колес несущихся мимо поездов, громадье высоченных строительных кранов и вдруг возникающий из ниоткуда, утопающий в зелени дачный участок, принадлежащий иному миру и другой эпохе. В глубине, спрятавшись за елями и березами, дом, который еще в 1990-е был немолод, а за эти годы постарел еще больше и быстрее нас.

Здесь до войны и до самого ухода в 1971-м жил Абель с семейством. Потом его дочь Эвелина Вильямовна, а после ее кончины — приемная дочь полковника Лидия Борисовна Боярская. Сейчас тут обосновался ее сын Андрей, внучатый племянник Абеля и последний из представителей мужской ветви рода. Зимой температура в комнатах не поднимается выше 15 градусов. Дом покосился. Годы источили фундамент, деревянные перекрытия сгнили.

Надо бы срочно отремонтировать да устроить музей великого разведчика. Вопреки всему сохранилась на втором скрипучем этаже комнатка Вильяма Генриховича. Здесь же его тиски. Ящички, набитые бесполезными теперь, но такими нужными тогда радисту триодами-диодами. На полках книги, которые он читал.

Но впереди, видимо, разруха, ибо время убегает и даже золотым рукам умельца Андрея здесь уже не справиться. Кажется, не дом, а большой по нынешним понятиям участок не прочь купить скупые богатеи. И живая память об Абеле, та самая, что можно потрогать руками, погладить, понять, — исчезнет.

Слава богу, останутся в последний момент записанные воспоминания его ближайших родственников и коллег, изученная в относительно достойных пределах биография и книги, фильмы о первом приоткрытом для нашего народа разведчике-нелегале.

Пожалуй, нет, не пожалуй, а точно: именно полковнику Вильяму Фишеру, взявшему при аресте имя друга и тоже чекиста подполковника Рудольфа Абеля, навечно оставаться самым узнаваемым и признанным народом реальным разведчиком.

Иногда с этим не соглашаются некоторые профессионалы. Ведь биография героя-нелегала Фишера — Абеля сложна и запутана настолько, что отдельные ее эпизоды в силу специфики профессии никогда не поддадутся полной расшифровке. Поэтому кто-то возвеличивает многолетнюю деятельность Фишера до немыслимых высот, а иные сводят до роли хорошего радиста-технаря и исполнительного, дисциплинированного, однако не слишком везучего «почтового ящика».

Зато все и единодушно, что в нашу эпоху разноголосицы просто немыслимо, отдают дань его поразительной стойкости, проявленной в тюремном заключении в США. Ломать людей, выколачивать и выбивать признания американцы умеют. Но и близко не получилось. Человек, назвавшийся при аресте полковником Абелем, не выдал им никого и ничего.

Я полностью на стороне тех, кто считает Абеля великим и многогранным. Всеми доступными мне средствами, методами и документами стараюсь разубедить скептически к полковнику относящихся. Долгие годы Абель нелегально работал в США. Возглавлял сеть советских атомных разведчиков и их агентов, которых принято называть друзьями. Это было первой и главнейшей задачей.

Остановлюсь на задаче второй. Гораздо меньше известно о его связях с нашими нелегалами, осевшими в Латинской Америке. В большинстве своем боевые офицеры-фронтовики, они были готовы на всё — и на ведение незаметных наблюдений за перемещениями американских сил, и, в случае возникновения такой необходимости, на диверсии. Это они вербовали преданных людей, и те уже знали, как и по какому сигналу пронести взрывчатку на корабли ВМС США, доставлявшие военные грузы на Дальний Восток. Необходимости, к счастью, не возникло.

Нелегалы Гринченко, Филоненко, годами работавшие с женами в Латинской Америке, иногда выбирались в Соединенные Штаты, встречались с Фишером, и совсем не в Нью-Йорке. Им поручалось параллельно с ним работать в Латинской Америке. Видимо, были созданы две нелегальные сети, трудившиеся в тесной связке. Это подтверждается и тем, что после ареста полковника все контакты с Филоненко и их агентурой, имевших выход на США, были заморожены. Связь с Центром шла уже не через тайники и связных, а только по радио. Анне Филоненко пришлось вспомнить свою первую специальность — радистки, а связь поддерживалась при помощи специального корабля, входившего, чтобы не вызывать лишних подозрений, в состав советской китобойной флотилии «Слава», промышлявшей ловом в Антарктике.

Есть твердое предположение, что полковник успел поработать еще с одним полковником-нелегалом советской внешней разведки — Африкой де Лас Эрас, известной также под псевдонимами Родина и Патрия. По национальности Патрия — испанка, по убеждениям — коммунистка, по профессии — разведчица высочайшего класса. Она прочно осела сначала в Западной Европе, потом в Латинской Америке, где установила связи с руководителями некоторых стран — пусть территориально небольших, зато стратегически для нас важных. И у нее не обошлось без связи с резидентом в Нью-Йорке Марком, он же Фишер.

Была, судя по всему, и третья агентурная сеть, которую контролировал или с которой сотрудничал полковник. И в Америке ему пригодилось знание немецкого. На восточном побережье США он был связан с немцами-эмигрантами, которые боролись с Гитлером еще до Второй мировой и во время нее. Это они совершали диверсии в различных захваченных фашистами странах. Тут всплывает имя боевика Курта Визеля, в годы войны помогавшего известному диверсанту Эрнсту Вольвеберу. В Штатах он сделал отличную карьеру, стал инженером судостроительной компании в Норфолке. В конце 1949-го — в 1950-х годах доступ к самой секретной информации у сподвижника Фишера, организовавшего боевую диверсионную группу, имелся.

Марк сумел быстро реорганизовать всю нелегальную сеть, оставшуюся в США после Второй мировой войны и понесшую серьезные потери из-за предательства советского шифровальщика. Началась война холодная, на десятилетия переросшая в мировое противостояние двух систем. И Фишер справился с поставленными перед ним задачами. Он передавал сведения о возможности возникновения военного конфликта между СССР и «главным противником». Нельзя было, как раньше, вести основную разведывательную работу по линии легальной резидентуры. Потому и возникла необходимость в быстром становлении, возрождении разведки нелегальной. Марк также добывал для Центра любую закрытую информацию.

Но главным делом, к этому выводу я склоняюсь твердо, стала для Марка и его людей атомная разведка.

Наиболее удачными, по мнению самого нелегала, были первые годы его пребывания в Штатах. И тут дело не только в ордене Красной Звезды, к которому его уже в 1949-м, через год после легализации в США, представили. Полковник Тарасов, под начальством которого Абель работал после вызволения из Штатов, без всяких сомнений объяснил, что эта награда была получена за быструю успешную легализацию. Удачно работали по атомной проблематике подопечные резидента — руководители группы «Волонтеры» Моррис и Леонтина (Лона) Коэн. Это при их содействии Марк передал в Центр немало технической документации по атомной бомбе.

Не хочу никого обижать, но все же у наших верных друзей Морриса и Лоны не хватало порой некого чувства осторожности, бдительности. Смелость Лоны не знала границ, но могла превратиться и в серьезную помеху при работе. Именно тогда Марку пришлось убедить Коэнов отдать на связь лично ему ценнейшего американского источника «Млада», он же «Стар», он же, как выяснил я в конце 1990-х, американский физик Тед (Теодор) Холл.

Юный ученый и не догадывался о законах конспирации. Таланту, успешно трудившемуся в секретнейшей атомной лаборатории Лос-Аламоса, было не до того. Его контакты с Питером, а затем с Лоной не обеспечивались надежным прикрытием и могли привести если не к провалу, то к серьезным неприятностям. Быть может, на короткий период, когда Марку пришлось принять Млада под свое надежное крыло, отношения советского резидента с Коэнами подверглись определенным испытаниям. Какое-то глухое, запрятанное, однако все же недовольство слышалось мне и в рассказе самого Морриса об этом периоде, когда он решительно не согласился выделять Марка из всех своих «кураторов», назвав его «одним из многих».

Но решение оказалось верным. Подразочаровавшийся в идеях коммунизма и удовлетворенный установленным и с его помощью атомным паритетом между Штатами и СССР, Млад собирался совсем отойти от контактов с советской разведкой. И умелый уговорщик Марк убедил его в 1949 году хоть на время остаться.

Вот в таких тяжелых условиях и предстояло возрождать разведку резиденту. Задача — не на пять лет, и даже не на пятнадцать. И частично, многое успев, Вильям Фишер эту задачу выполнил. Видите, какой огромный объем работы пришлось проделать. И насколько разнообразный. На этом фоне утверждения, что Абель был лишь «почтовым ящиком», передаточным звеном, звучат смехотворно. Не всё успел, не всё сделал, не на всё было отпущено время. Полковник создал все условия для работы своей собственной агентуры. Но… Помешали предатель Вик Хейханен, арест в 1957-м…

А уговорщиком Марк был отменным. «Млад», оставшийся работать на СССР, был одним из многих, испытавших на себе и принявших доводы советского резидента.

Иногда Фишера мучили угрызения совести. Дочь Эвелина рассказывала, что уже перед уходом, когда отец болел, однажды, сидя на диване, даже не признался, а вымолвил, что взял грех на душу. Приказали ему выполнить задание самого Сталина: вернуть знаменитого ученого Капицу на родину. Петр Леонидович в Англию уехал в начале 1920-х. Молодой, талантливый, он уже тогда понравился великому Резерфорду, и мэтр пригласил его в свою лабораторию. Не куда-нибудь — в Кембридж. Карьера складывалась многообещающая. Какая Москва, когда уже приходила к Капице всемирная известность.

Сначала с возвращением в СССР ничего не получалось, хотя и письма Капице из Кремля писали, и посланцев всяческих засылали. Но Петр Леонидович в Советский Союз не собирался. Понимал, к чему у нас катится. И вождь прикрикнул, чтоб вернули. Приказ повесили на Фишера. Для него задание нетипичное: со своими, с советскими, как и полагается нелегалу, он не работал. И Фишер, дочке он в этом признался без всякой радости и гордости, упрямца уговорил. Встречался, нажимал на то, что ждет Петра Леонидовича Капицу в Москве огромная и захватывающая работа над новым, чрезвычайно ответственным делом. Может, нечто, связанное с атомом? И Капица вернулся.

И хотя Капицу за границу больше не выпускали, он злобы на Вили не таил, хорошие отношения сохранились. Когда 31 декабря 1938-го Фишера уволили из органов, он сначала был вообще без работы, а потом два года — вкалывал на заводе. Больше никуда опального не брали. Капица, который никого не боялся, был связан с Патентным бюро, и Фишер именно через него получал переводы, что в наступившей голодной жизни очень помогало. Уволенного чекиста это искренне радовало и удивляло. Многие от него тогда отвернулись. Но не Капица.

До сих пор спорят: почему и за что уволили лучшего радиста-нелегала Фишера? Но сам вопрос поставлен некорректно. Он в ином: как разведчик вообще уцелел? Начался в стране террор, и в этой кровавой волне, всю страну залившей, расстреливали сотни тысяч. Волна, от которой не скроешься, накрывала всех и вся. Масштабы поражают. Убирали верхушку, лучших людей. Странно предполагать, будто кто-то старался сохранить в этом месиве нашу разведку. Перед самой войной на год-два закрывались за границей резидентуры. Чекисты в лучшем случае по лагерям — по тюрьмам, их иностранные агенты — в недоумении и простое.

Опытнейший резидент Орлов (Фельдбин) ситуацию оценил верно. Прожженный и циничный профессионал все прочувствовал, предвидел, вычислил. И — спасся. Когда люди Сталина вызвали его на встречу, он написал письмо вождю. Обещал никого не выдавать в обмен на то, что его родственников в СССР не станут преследовать. Уехал из Европы в США, где достать его было для ЧК гораздо труднее. И пришлось Сталину сыграть на сей раз по чужим правилам. Орлова не трогали, нашли в США и вышли на него только после Великой Отечественной войны.

Орлов знал почти всех сотрудников закордонных резидентур. И до войны, заметьте, до, а не после, никого из разведчиков и агентов в зарубежье с его подачи не арестовывали. Можно сказать, слово сдержал. Но те, кто поет беглецу осанну, забывают, какой нужный для палачей повод для расстрелов коллег-разведчиков дал Орлов: все, кто работал там, — предатели, негодяи, перерожденцы. И развернулась жесточайшая кампания против своей же разведки.

И как посмели чекисты не распознать предателя в собственных рядах! Это напрямую относилось и к Фишеру, долго проработавшему с Фельдбиным за границей. Так что простите, но официальное увольнение Вильяма Генриховича видится мне просто чудотворным спасением.

Орлов, самоуверенный, к своим сотрудникам относившийся с презрением, даже сесть им в своем присутствии никогда не предлагавший, до какой-то поры удачливый, проживал в Штатах государственные деньги — наши, из резидентуры прихваченные, и подкидываемые ему американцами.

Так и не состоявшийся разведчик Кирилл Хенкин, эмигрировавший из СССР сначала в Израиль, потом в США, а оттуда в Германию действительно в военные годы дружил с Абелями — настоящим Рудольфом и взявшим его имя Фишером. В своей книге о Вильяме Генриховиче «Охотник вверх ногами» Хенкин с уверенностью пишет, что одной из задач Вильяма Фишера в Штатах была «проверка» Орлова. Подал бы тот голос после ареста «полковника Абеля», значит, все-таки Орлов предатель…

В эту версию, естественно, не верю. Да, Орлов был действительно единственным в США человеком, который знал в лицо обоих — Фишера и Абеля. Так что мог и сказать что-то после ареста Вильяма Генриховича в 1957 году в Нью-Йорке. Но не сказал, вроде как промолчал. Именно вроде как. Потому что есть свидетельства: американцы на Орлова вышли, и он признался, будто видел человека, похожего на полковника Абеля, в коридорах Лубянки. Понимай как хочешь. Но чтобы Фишеру ставить себя под арест ради проверки, это уже полная чушь, в которую хотелось верить Хенкину, надеявшемуся, что его книга «Охотник вверх ногами» с такой вот оригинальной версией станет бестселлером.

После войны Орлова в США советская разведка разыскала. Была сделана неудачная попытка его перевербовать. Он и не думал соглашаться. Принялся мало-помалу называть в книгах имена советских разведчиков, ему известных. Даже намекнул, будто в самую верхушку английского истеблишмента проникли несколько советских агентов. Явный намек на «Кембриджскую пятерку». К счастью, британцы Орлова не поняли. Называть Орлова-Фельдбина честным человеком я бы ни в коем случае не стал. Изворотливым — да.

А Фишер после бегства Орлова работал инженером. И так ли уж хотелось ему обратно в органы? Свою работу на заводе он вспоминал как едва ли не самый спокойный период жизни. Наконец-то жил под своим именем и обходился без всяких явок, паролей и наружек. Благодаря приемной дочери Вильяма Генриховича Лидии Борисовне Боярской удалось мне познакомиться с семейным архивом Фишеров. Читая толстенную стопу довоенных еще писем, написанных Вильямом Генриховичем жене Эле, наткнулся на поразившее меня откровение. Не буду выкидывать слов из песни. Вили писал, что и думать не желает о бывшей работе, устал от ее бесконечных сложностей и никогда не вернется к прежнему. То ли минутная слабость, то ли обида? Или чистая правда, выложенная уже многое познавшим человеком? Но письмо-откровение так и осталось лишь женой полученным посланием.

Обязательно замечу, что и в конце военных лет еще раз мелькнуло в письме жене похожее: вот отгремит, и он займется живописью, не вернется в наркомат.

Но еще в 1927 году Фишер взялся за рискованное дело и счел, что бросить его, отказаться вернуться в трудный час, даже после того, как его оскорбили, унизили, будет нечестно перед собственной совестью. И в сентябре 1941 года уже трудился у Павла Анатольевича Судоплатова — человека талантливого и безжалостного, который не только руководил в 1942 году партизанскими и разведывательно-диверсионными операциями в немецком тылу, но и направлял всю работу агентурной сети на территории рейха и его союзников. Фишер обучал молодых разведчиков, агентов диверсионному делу, быстро натаскивал начинающих радистов.

Так что Фишер два года и девять месяцев разлуки с профессией пережил относительно хладнокровно. И замечу: навыков разведчика он никогда не терял. Летом 1941 года, в первые месяцы войны, еще мотаясь в пригородном поезде с дачи в Челюскинской на завод и обратно, услышал ранним утром на подъезде к столице тихий разговор в тамбуре. Два неприметных пассажира решали, где бы им лучше выйти. Один предлагал на вокзале в Москве, другой возражал: надо бы пораньше, а то поезд проскочит в другую часть города. И одеты были они по-нашенски, и акцента никакого, но Вильям Генрихович тут же вызвал патруль, и парочку арестовали. Фишер не ошибся. Вот так, между прочим, едучи с дачи на сугубо не чекистскую работу, взял и разоблачил двоих, оказавшихся немецкими парашютистами.

Как распознал в этой паре диверсантов, потом признавшихся, что получили задание готовить взрывы в центре города при подходе немцев к Москве? Бубнили между собой на безукоризненном русском, но Фишер услышал о поезде, что «проскочит в другую часть города». Именно так организовано движение в Берлине. А акцента и быть не могло. Оба коренные русские, в их эмигрантских семьях говорили на родном языке, так что в разведшколе под Берлином на этих отличников нарадоваться не могли. Но благодаря Фишеру взяли. Всему в разведшколе обучить невозможно, случаются обстоятельства разные. Одно из чрезвычайных и явилось в лице уволенного из органов Фишера.

Но тут у меня другой вопрос. А откуда не бывавший, если верить документам, в Берлине Фишер знал все эти берлинские тонкости и почему так быстро среагировал, почуяв фальшь? Или судьба заносила и в немецкую столицу?

Известный киносценарист и режиссер Владимир Вайншток, снявший до войны культовый фильм «Дети капитана Гранта» и написавший сценарий «Мертвого сезона» под псевдонимом Владимиров, утверждал: Абель бывал в Третьем рейхе, но не до войны, а во время нее: служил в немецком штабе. В доказательство приводилась и реплика Баниониса из «Мертвого сезона»: сначала его командиром был генерал-полковник Гальдер, которого затем сменил генерал-полковник Йодль. Место службы советского разведчика после этого установить несложно. Это оперативный штаб сухопутных сил.

Прямых подтверждений тому, что речь идет об Абеле, — нет. А косвенное — пожалуйста: Вильям Генрихович признавался Вайнштоку, что он мог вытащить бумажник из кармана Гитлера, которого видел в среднем один раз в месяц.

Но я, как биограф Фишера, это опровергаю. В военном «расписании» полковника нет зияющих временных пустот. Да, в Великую Отечественную Абель часто выезжал в командировки. Бывало, исчезал на неделю, однажды даже на месяц. Однако времени на внедрение в важнейший оперативный штаб противника у него просто физически не было. Это один из мифов, типа того, что офицер абвера Абель пинком в зад выгнал из арестантской задержанного советского партизана Конона Молодого — будущего советского разведчика-нелегала Лонсдейла.

А вот в лично мне с болью рассказанное другом Фишера полковником Павлом Георгиевичем Громушкиным, ему документы и изготовившим, верю на 100 процентов. Вильям Генрихович предчувствовал, что после возвращения из длинного отпуска 1955 года в СССР ждет его в США неладное. Старый друг Громушкин и провожал его в обратный путь. В аэропорт ехали вместе без жены и дочерей. Отпуск в Союзе прошел хорошо, но в машине Вили был сам не свой — нервный, встревоженный. Считал он свое возвращение в Штаты нецелесообразным. Сколько же можно, если прибыл в канадский Квебек на пароходе «Скифия» из западногерманского Куксхафена еще 14 ноября 1948 года. Наваливался на нелегала возраст, сам признавался, что теперь не тот, уже перевалило за пятьдесят. А в машине спросил совсем откровенно и настолько грустно, что у Громушкина защемило сердце: «Паша, стоит ли ехать обратно? В Америке я долго. Очень мне тяжело». А во Внукове вырвалось: «Поездка может стать последней». Были предчувствия. Подозревал своего связника Хейханена. В Москве просил начальство поскорее отозвать в Москву одного нелегала, в США здорово заболевшего, и срочно убрать спившегося радиста. Заболевшего быстро вернули домой. А с радистом замешкались. Требовался осторожный подход, никак нельзя было спугнуть. И, наконец, придумали: вызвать в Москву в связи с присвоением очередного звания. Но финн карельского происхождения выполнять приказ под всяческими предлогами не торопился.

Громушкин Хейханена знал. Говорил о нем с необычной для себя злостью: «Рейно был тот еще фрукт. Пьянствовал. Даже с женой, этнической финкой, с которой познакомился в США, дрался, да так, что как-то соседи вызвали полицию, а та “скорую помощь”, чтобы перевязать полученные в пьяной потасовке раны. Приходилось разведчику не только пьяницу сдерживать, но и взять всю работу Вика на себя — такая опасность и обуза».

Громушкин мне признался: «Впервые в жизни это говорю: Вили тогда в машине заплакал, чем несказанно меня удивил. Не в его это стиле. Я успокоил, все пошло нормально. И расстались мы хорошо. Был мой друг решителен, спокоен».

А дело закончилось предательством Вика и арестом.

Еще один сложный вопрос: пытали ли американцы Абеля? Прямых ответов нет. Но разве не назвать пыткой перенесенное Абелем после первых дней ареста? Его камера-клетка накалялась на солнце до 50 градусов. Пытка или нет? А когда домашние или гости спрашивали об этом вернувшегося домой Вильяма Генриховича, он сразу мрачнел, уходил в себя. Если дело происходило на даче, поднимался в свою комнату на втором этаже. Вечер был для него закончен.

Существует косвенное доказательство, что пытки применялись, и изощренные. Попадая в госпиталь, запрещал врачам колоть болеутоляющее. Было, видно, в американском заключении нечто такое, что заставляло терпеть адские муки, отказываясь от того, что, вероятнее всего, в США ему вкалывали насильно.

Даже в последние свои дни, когда боль стала невыносимой, противился любым уколам. Метался, стонал, хватался за голову, порывался встать. Упал на пол, и дочь с охранником не смогли его удержать.

Человек огромного самообладания, он и в американской тюрьме вел себя мужественно. Мне кажется, лучше всего это подтверждает то самое первое письмо, полученное через год с лишним после ареста его домашними. Вся переписка Вильяма Генриховича с семьей после смерти дочери Эвелины хранилась у Лидии Борисовны Боярской в старом сундуке под столом. Одной такую тяжесть ей было не поднять. И мы вдвоем выволакивали сундучище, ставили на стулья, рылись в бумагах, письмах, документах, пытаясь навести порядок в этом хранилище семейных тайн. И вот однажды выплыло и оно — то первое письмо домой, что ему разрешили отослать. Письмо от 13 июля 1958 года на простом и понятном английском, написано хорошим разборчивым почерком. Привожу послание в моем переводе:

«Посольство СССР, Вашингтон

От Рудольфа И. Абеля

Кому: Эллен Абель

Дорогая Эллен!

Впервые у меня появилась возможность написать тебе и нашей дочери Лидии. Я искренне верю, что это письмо дойдет до вас и вы сможете на него ответить.

Вероятно, человек, который доставит вам послание, расскажет об обстоятельствах, в которых я нахожусь в настоящее время. Однако будет лучше, если вы получите эту информацию от меня отсюда. Я в тюрьме, где отбываю 30-летний срок за шпионаж в пенитенциарном учреждении Атланты, в Джорджии.

Я чувствую себя хорошо и в свободное время занимаюсь математикой и искусством. Пока нет возможности заниматься музыкой, но, возможно, она появится позднее.

Пожалуйста, не переживайте слишком сильно по поводу случившегося. В конце концов, молоко уже пролилось. Лучше берегите себя и надейтесь на скорое воссоединение.

Вопрос о вашем здоровье важен. Пожалуйста, сообщите мне, как обстоят в этом отношении твои с Лидией дела.

Из того, что я слышал раньше (больше трех лет назад?), знаю, что твое состояние было не слишком хорошим. Пожалуйста, попытайся сделать все, чтобы его улучшить. Понимаю, это нелегко, но ты должна попытаться.

Напишите и сообщите мне, как дела у Лидии и ее мужа. Стал ли я дедушкой?

Мое письмо может показаться коротким и не очень информационным — отчасти это результат сложившихся обстоятельств. Но я постараюсь писать вам насколько это возможно часто и надеюсь, вы в свою очередь будете делать то же самое.

Передавайте мои наилучшие пожелания всем нашим друзьям и, еще раз, пожалуйста, берегите себя.

Со всей моей любовью,

Ваш муж и отец

Рудольф».

Никаких всхлипов и истерик. Письмо — как полуофициальное сообщение о случившемся. Оптимизм не бьет ключом, однако чувствуется. В послании гораздо больше тревоги за близких, чем за себя.

И по-прежнему американский сиделец остается разведчиком. Ни слова о родной дочери Эвелине. Все вопросы только о Лидии. Полковник прекрасно понимал, что упомяни он редкое для московских краев имя «Эвелина», и главный противник сразу уцепится, начнет проверять. Ну сколько может быть в Москве прекрасных дам с таким именем? Ну хорошо, пусть несколько. И проверить их для дотошных ребят из московской резидентуры ЦРУ особого труда не составит. А выйдут на дочку, поймут, кто из асов советской разведки скрывается за псевдонимом Абель. В пачке писем от Вильяма Генриховича родным имя Эвелины не встречается ни разу.

Конечно, неверно утверждать, будто в плену Абель ни разу не допускал никаких ошибок. Он за восемь с лишним лет привык к общению со своим адвокатом Джеймсом Донованом. Признаем, что именно бывший офицер морской разведки и спас подопечного от электрического стула, безукоризненно выстроив его защиту. Но бывших разведчиков не бывает. И Донован постоянно пытался перевербовать Абеля — каждый раз без намека на успех.

Но в раннее и темное утро обмена полковник все же на минуту расслабился. Увидел на той стороне моста Глинике старых знакомых по службе, понял, что обмен близок, и, выкурив сигарету «Мальборо», заметил: «Да, Джеймс, вот этого мне там будет не хватать». И тотчас получил от Донована: «Полковник, а зачем вам возвращаться? Теперь, когда все убедились, что вы честный офицер, что никого не выдали, к чему испытывать судьбу? А если дома вас ждет Сибирь? Оставайтесь!» Абель промолчал, бросил на Донована укоризненный взгляд. Неужели тот так ничего и не понял? И все же о том, что в Москве американских сигареток будет не хватать, говорить не стоило. Но что делать, если уж вырвалось.

Дома Абель служил в подразделении, которое трудно назвать оперативным. И только недавно выяснилось, какими важными делами занимался полковник Фишер с его потрясающим знанием западных реалий. До сих пор название управления, где служил Вильям Генрихович, официально не разглашалось.

Сообщение об отставке настигло его так же неожиданно, как и увольнение в последний день 1938 года. Должен был проходить медосмотр, пошел в отдел кадров, где кадровичка сообщила, что больше никаких медосмотров не надо. Служба закончена.

Он вынес и это. Занимался с молодыми разведчиками. Консультировал. Раза два в неделю приходил к себе в управление, где совестливые сослуживцы устроили для героя нечто вроде временного письменного стола, освобождая место за несколько минут до его прихода.

Зато стал постоянно жить на даче, больше рисовать, общаться с дочерьми. И тут меня снова обидело одно, может, сугубо личное. Ну почему не дотянули газопровод до домика полковника? Оставалось-то несколько десятков метров. А он, как всегда, просить не захотел. И сейчас избушка на курьих ножках того и гляди даст дуба. Ладно, осталась бы память.

Случались и в моей жизни неприятные эпизоды. Слишком высоко забрался и рухнул в немилость. Пришлось расстаться с любимой газетой. Некоторые друзья, хотя какие там друзья, увидев меня, по улице вышагивающим, спешили перейти на другую сторону. Было тяжело, плохо. Но тогда, во второй половине последнего десятилетия прошлого века, я уже «был знаком» с полковником Абелем. И так хотелось жить, работать, радоваться. Не считайте наивным или болтуном, но в иные трудные минуты приходили мысли об Абеле. Вот уж кому досталось невзгод за все его чужие пять жизней нелегала и за одну собственную. Он справился. А почему не попытаться и мне?

И Абель помог. Именно с книгой «Абель — Фишер» пробился я в казавшуюся недостижимой молодогвардейскую серию «ЖЗЛ». И книга пошла, проложила дорогу нескольким другим, тоже ставшим бестселлерами. А ведь стукнуло мне тогда уже шестьдесят. Вижу в этом чудесное знамение…

Романтик и волкодав

Таких светлых идеалистов, как американец Гленн Соутер, в мире разведки никогда не было. Жаль, что в 1989 году в Москве он покончил жизнь самоубийством.

И когда идеализм слился с мастерством советского разведчика, работавшего под «крышей» посольства, наш резидент и американский моряк-старшина сохранили хрупкий мир в безопасности.

Генерал-майор разведки Борис Александрович Соломатин был человеком жестким. Иногда, не соглашаясь с чем-нибудь, мог и голос повысить. Порой его воспоминания сопровождались лексикой, для печатных изданий не приемлемой. Меня, уже вполне в начале 2000-х взрослого, величал Колькой. Был категоричен в оценках людей, не дотянувших, по его меркам, до планки, им же самим и установленной. Иногда наши беседы прерывались. Соломатину было очень плохо. Он извинялся, его увозили на мучительный диализ. Я — уходил, но через день-два возвращался.

А еще Борис Александрович во время наших долгих встреч не переставая курил. Как можно? Все, и я тоже, знали, что болезнь не победить, уход неминуем, а он еще и ускоряет его. Однажды, осмелившись на ремарку «не губите себя», я получил по полной: «Дурак ты, Колька. Как не понимаешь, что это — единственное, что у меня осталось. Ничего другого нельзя. Затянуться — последняя радость». И я заткнулся. Не мне, журналисту, учить одного из лучших волкодавов всех времен и народов.

Волкодав на жаргоне разведчика — вербовщик. Порой, когда я заикался о его коллегах-нелегалах, он, всегда работавший под крышей посольства и дослужившийся, между прочим, до советника-посланника, пускал мне дым в лицо: «Ну что заладил: легалы-нелегалы. Главное в разведке — сведения, результат, ценные данные, которые приносят поверившие тебе люди, источники информации. Понял в чем ценность? В вербовке».

Я понимал. Потому что Соломатин, работая резидентом в Индии, в Нью-Йорке и Вашингтоне, а напоследок в Риме, вербовал ценнейших поставщиков секретных сведений, спасавших нас во времена холодной войны. Особенно удачно получалось в США. Он подробнейше рассказывал об этом, сетуя, что и спустя много лет упоминать о советских разведчиках нельзя, а уж тем более о завербованных иностранцах… Иногда требовал, чтобы я выключил диктофон. Но все равно раскрыл наивные мои глаза, говоря о добытом в США его агентами на суше и главным образом на море.

В подтверждение слов — висевшее на стене гостиной огромное фото относительно молодого Соломатина со статьей из столичной американской газеты, где в заголовке его называли «мастером шпионажа — Мaster Spy». Хозяин квартиры этим признанием заслуг со стороны противника гордился. Я даже не обещал ему молчать о важнейшем, им в жизни сделанном. Все было и так понятно. А вот об итальянском периоде исхудавший, замученный бесконечными процедурами, заходящийся в кашле и все равно неистово дымивший генерал вспоминал более охотно.

И потому частично, пока лишь частично, привожу воспоминания ушедшего в 2005-м Соломатина о нашем друге-американце Гленне Майкле Соутере. Все повидавший Соломатин признавался: никогда не встречал в разведке таких чистых, романтичных и светлых людей. Вот уж кто работал на нас за одну лишь идею.

Началось все в Риме в 1980-м, когда какой-то молодой бородач запросто обратился в советское консульство с просьбой помочь ему, американцу, с переездом из США в Советский Союз. Напорись он на какого-нибудь безукоризненного знавшего свое дело дипломата, тот наверняка нашел бы предлог отправить бородатого подальше. С такими просьбами в те времена приходили к нам лишь люди нездоровые, с психическим расстройством. Или засылали провокатора, и такая потом поднималась в газетах буря. Могло быть и хуже — подстава, что означает в переводе с жаргона попытку сотрудника или агента иностранной службы войти в доверие к советским коллегам. Но посетитель случайно наскочил на одного из подчиненных Соломатина, который, зная методы работы резидента, тут же доложил шефу о странном посетителе.

И Борис Александрович, больше всего опасаясь подставы, все же рискнул встретиться с просителем. В откровенной беседе старшина ВМС США Соутер признался, что разочаровался в своей стране. Он уже несколько лет на флоте, и всюду ложь. Его авианосец «Нимиц» напичкан ядерным оружием, а всюду трубят, что ничего такого на нем нет и не было. Врут миру на каждом шагу, не в грош не ставя и собственных союзников: шпионят даже за Израилем и Египтом. Снимают со спутников чужие объекты, не только военные. Сеют рознь по всему миру. Следят за своими же моряками. Уж он-то точно знает: служит личным фотографом у командующего 6-м, южным флангом натовского флота адмирала Кроу, плавает на штабных кораблях, беседует с матросами. А еще он с детства любит поэта Маяковского, изучает русский язык и хотел бы в СССР заняться переводом его стихов на английский. Жаль, он не знает ничего секретного, но то, что видел, — повод для отъезда в страну, строящую социализм.

Соломатин сразу понял: Соутер напичкан секретами, чего американец в силу наивности не представляет. Это даже не было вербовкой. Борис Александрович предложил Гленну сделку. За несколько лет тот докажет свою преданность СССР, а уж он лично похлопочет о предоставлении ему советского паспорта. Моряк согласился, а вот московское начальство резиденту пришлось уламывать. Ведь Соутер сразу же отказался работать за деньги — это очень настораживало. В 1980-х все агенты уже трудились только за вознаграждение — и чем больше, тем лучше. Так что история с инициативником (еще один термин) выглядела несколько фантастично.

Но фантастика уступила место реальности, когда в Центр начали поступать материалы от Гленна. Профессия фотографа вообще ценится в любой разведке: передвижение по миру, общение со множеством людей, высокие посты занимающих, допуск на объекты, от сторонних глаз закрытые. Очень естественное сближение с представителями всех служебных рангов: любому приятно получить от фотографа сувенир.

Соутер, плавая на кораблях 6-го флота США и организовывая встречи своего адмирала с прессой, являлся носителем ценнейшей информации. Соломатин ему это быстро разъяснил.

Коротко и без подробностей: Соутер передал список целей на советской территории, по которым должны были быть нанесены ядерные удары. Во внешнюю разведку регулярно поступали все фотографии образцов новейшего вооружения. Москва узнала, в каком случае, по мнению американцев, Советы могут сами начать войну, сочтя, что главный противник перешел некую критическую черту. И уж конечно, советское командование было в курсе всех планов и деталей передвижения ВМС США. Коды, перестановки в руководстве морского флота, настроение на боевых кораблях, сигналы «свой» — «чужой»… Все это передавалось в Москву с неизменной регулярностью.

Как удавалось? Соутер ухитрился непонятно каким образом пройти проверку на детекторе лжи в ВМС, получил допуск к секретным документам, которые переснимал прямо в своей лаборатории на корабле. Советской разведке не пришлось тратиться даже на фотоматериалы. А после учебы Гленн должен был стать офицером.

И вдруг к нашему бескорыстному другу пришло ощущение, будто за ним приглядывают. Соутер не ошибался: он попал под колпак.

Соломатин четко разъяснил мне его ошибки. Учил русский язык, и еще в 1980-х одно это вызывало у ФБР подозрение. Чересчур увлекался, не от кого не скрывая, советским поэтом Маяковским, в котором янки видели коммунистического пропагандиста. И главное, по словам Бориса Александровича, «слишком любил свою жену». А та, итальянка, совсем не враг рюмке, ревновала: куда исчезает муж вечерами? Не уверен, правду ли поведал мне Соломатин, но святая чистота Соутер признался супруге, что тайно встречается с русскими знакомыми. Они с женой помирились, поссорились, расстались, и под самый новый, 1983 год перебравшая экс-любовь во время вечеринки в своей квартире затащила некоего американского офицера в ванную, где выдала Соутера с потрохами.

Соломатин не понял, почему американец, оказавшийся к тому же сотрудником секретной службы, так долго переваривал информацию, почему сообщил о пьяном признании только после того, как Соутера несколько раз допросили в ФБР и предложили пройти проверку на детекторе уже не в ВМС, а в Бюро расследований, что было исключительно сложно. Наверняка бывшая жена рассказала в ФБР, как однажды Гленн взял ее на встречу с советскими, чтобы доказать супружескую верность.

И по заранее оговоренному плану Гленн купил билет итальянской авиакомпании, которая доставила его из Норфолка в Монреаль. Опасное местечко, где с людьми рискованной профессии порой случались неприятные истории. Но не с Гленном, сумевшим с пересадкой добраться до Рима. Ну а там в первой декаде июня 1986 года соратники Соломатина перебросили ценнейшего помощника в Москву.

Адаптация — момент деликатный. Некоторые наши друзья, например англичанин Гай Бёрджесс из знаменитой «Кембриджской пятерки», да и тот же Ким Филби или Герой России, атомный разведчик из США Моррис Коэн, так и не смогли выучить трудный язык. А Бёрджесс не приспособился к иному жизненному укладу.

У Соутера все пошло как надо. В ответ на его письмо председатель КГБ СССР Николай Крючков ускорил, как и обещал Соломатин, прием в советское гражданство и выдачу краснокожей, по Маяковскому, паспортины на имя Михаила Евгеньевича Орлова. Гленн сам выбрал себе новое имя: фамилия намекала на свободный высокий полет и широкие просторы.

Он преподавал слушателям в заведении, называющемся ныне Академией имени Андропова. Ему быстро присвоили звание майора КГБ, что случалось с осевшими у нас бывшими агентами редко. Впрочем, и в свои 97 лет здравствующий англичанин Джордж Блейк носит звание полковника. Кстати, Орлова познакомили тогда и с ним, и с Филби. Они сошлись, иногда встречались семьями.

Михаил Евгеньевич, как и Блейк, успешно штудировал русский, основы которого изучил еще в Штатах. Как и Блейку с Филби, улыбнулось Орлову в СССР семейное счастье. Полюбил преподавательницу русского языка Елену, и она в 1987 году ответила взаимностью. В разведке не редкость, когда слушатели — и русские, и иностранные — женятся на своих учительницах. Родилась дочка Александра. Семья поселилась в четырехкомнатной квартире, майору выделили дачу, он купил заветные — для советского человека — «жигули».

Все было бы хорошо, если бы не одно серьезное «но». Во всю развертывалась перестройка, а ее романтичный идеалист Орлов принять не смог. Советы стремились к тому, от чего он и сбежал из США. Зачем и кому это нужно? Товарищи по Службе успокаивали Михаила Евгеньевича, пытались объяснить то, что и сами не особенно хорошо понимали.

Наступало время огромных перемен, с которым романтику Орлову было не по пути. Конечно, в СССР его раздражали и длиннющие очереди, и дефицит элементарных товаров, и некоторая даже его коснувшаяся бюрократичность. Но для идеалиста все трудности меркли по сравнению с целями, к которым столько лет шла страна, которую он искренне считал своей родиной. Иногда казалось, будто сделал для нее не все, что мог.

Пытался найти забвение в семейной жизни. Сколько счастья приносила маленькая Саша. Приходила радость, когда переводил Маяковского на английский.

Откуда же страшное решение уйти? Соломатин, и это всего лишь его личная точка зрения, полагал, будто в семье не всё ладилось. И романтик сдался. Неплохо знавший Орлова полковник разведки И. придерживался иной точки зрения: майор устал. Сложно было осмыслить непредвиденные перемены. Товарищи помогали, как могли, но нервы Орлова после всего пережитого были натянуты до предела.

И 22 июня 1989 года лопнули. Будь проклят тот дачный гараж. Офицер задраил «жигули», завел мотор…

В предсмертных письмах он умолял коллег по Службе простить его как человека, который не смог выполнить задание, благодарил их за терпение и доверие. Просил не оставлять жену и дочь Сашу без помощи. Написал в США хорошо понимавшей его маме. Попрощался в послании с Джорджем Блейком. И еще одна просьба: похоронить его под сознательно взятой фамилией Орлов в форме майора КГБ. Но что поразительно: и в последние мгновения жизни думал, как бы не подвести товарищей. Если его последний шаг может как-то навредить делу, которое он по-прежнему считает общим, то хоронить в закрытом гробу. Хоронили в открытом. Все, о чем просил Михаил Евгеньевич, было выполнено.

Его могила на Новокунцевском кладбище рядом с последним пристанищем великого Филби. На памятнике — изображение так и оставшегося молодым майора: 1957—1989, фамилия выбита на русском. И гравировка размером поменьше: «Glenn Michael Souther».

По-моему, он во многом повторил судьбу своего любимого Маяковского. Вера, работа, усталость, переутомление. Слом. Возможно, как и у поэта, на какое-то время разладилось с любимой женщиной.

Идеализм иногда обходится дорого. Иногда очень дорого. Американец Гленн Соутер добровольно и сознательно заплатил за него собственной жизнью.

118 лет в разведке

По подсчетам, принятым в Службе внешней разведки, полковник-нелегал Геворк Андреевич Вартанян проработал в особых условиях зарубежья 118 лет.

Писать о Герое Советского Союза Вартаняне мне радостно и в то же время больно. Его уход пережил тяжело. Даже неожиданно тяжело. Никакой не секрет — были мы хорошо знакомы еще с ноября 2000-го, когда впервые разрешили встретиться с ним и с его супругой Гоар Левоновной.

Тоже эпизод, достойный небольшого рассказа. В одном из не совсем открытых документальных фильмов о разведке мелькнул сидящий за столом президиума человек с «Золотой Звездой» Героя Советского Союза на груди. Лица, понятно, не показали, а камера, может и случайно, остановилась на руках. Я не всезнайка, но сразу подумал, что это руки хорошо поработавшего, немолодого и абсолютно точно — восточного человека.

Однажды в канун Дня работника Службы внешней разведки довелось общаться с тогдашним директором СВР. И когда в конце нашей долгой беседы хозяин огромного кабинета задал дежурный вопрос, есть ли у меня какие-то просьбы или пожелания, рискнул ответить, но совсем не традиционным «спасибо, никаких». Эпизод из фильма не давал покоя, и я выложил все — и о Звезде, и о руках, и даже версию о том, что Герой — откуда-то с Востока. Попросил, если возможно, о встрече. Директор глянул на меня если не с укоризной, то с удивлением. Его помощник — с плохо скрытым неудовольствием. Но, выразительно посмотрев на высокого своего советника, директор кивнул головой. Обещаний не давал, но сказал, что просьба услышана.

В таких делах, уж это давно и хорошо понял, торопиться не принято. Зато через пару лет я стоял перед домом Вартанянов в тихом московском переулке. Меня ждала беседа с первым Героем Советского Союза среди разведчиков-нелегалов.

Двор вроде незакрытый, но уж никак не проходной. Вежливый охранник документов не попросил, просто осведомился, к кому направляю стопы. Что-то нажал, куда-то позвонил. Приблизительно так.

К подъезду приближался в большом волнении. А на пороге квартиры охватил трепет. Сколько же лет Вартаняну и его жене, если в 1943-м они уже работали на советскую разведку в Тегеране и вместе с другими спасали Сталина — Рузвельта — Черчилля от покушения Скорцени и его диверсантов, замысливших покончить с Большой тройкой одним подлым ударом? Как бы не разволновать людей, наверняка весьма и весьма почтенного возраста, да еще и непривычных к журналистским расспросам.

Сразу — сюрприз. Открыла приятная женщина в модном платье и, что удивило, на высоких каблуках:

— Здравствуйте, я — Гоар Левоновна.

Высокий, с бесшумными мягкими движениями хозяин по-европейски элегантен.

— Вартанян Геворк Андреевич. — И рукопожатие молодое, крепкое.

Началось знакомство с точной рассадки, которой строго руководила Гоар Левоновна:

— Жора, ты — здесь, за столиком. Николай, а вы — рядом. Я — напротив.

Вот так все те лет двенадцать и устраивались. Когда Геворка Андреевича уже не стало и я снова появился в квартире, то, растерявшийся от его непривычного и окончательного отсутствия, сел не так. Гоар Левоновна меня тотчас поправила:

— Давайте, как раньше. Тут — Жора, а вы — рядом.

Отдам должное поварскому искусству Гоар Левоновны. Она не просто готовила — творила блюда восточной кухни. Без всяких излишеств, с дисциплинированной умеренностью мы отведывали их с прекрасным национальным армянским напитком, всегда из Еревана. Тосты тамады и его юмор были незабываемы.

И еще мне просто нравилось в их квартире. Есть понятия уюта, ухоженности, вкуса, сияющей чистоты, поддерживаемой хозяйкой. Все это относится и к жилищу Вартанянов. Всего именно в меру. Но сразу, с порога ясно, что двое обитателей побывали «там». На стенах несколько хорошо выписанных картин с порой узнаваемыми видами. Некоторые приятные вещицы в столовой напоминают о странах, где жили нелегалы. Преобладают, я бы заметил, ранние восточные, иранские тона. Не думаю, что это конспирация. Просто из Ирана выезжали официально, собирались спокойно.

Встречались мы и на некоторых торжественных праздниках, где Геворк Андреевич и Гоар Левоновна выступали в роли хозяев, именно хозяев, никаких не свадебных генералов, а я — в роли приглашенного.

В те первые наши встречи мы не знали, о чем уже разрешено поведать, а о чем совсем нельзя. Поэтому начали, понятно, с Тегерана. О конференции у нас знали в основном по фильму «Тегеран-43». Мне он показался несколько неправдоподобным, и я спросил, как в картине насчет правды жизни.

Разведчики рассмеялись. И объяснили, что да, есть в картине один правдивый момент: диверсанты собирались проникнуть в английское посольство через водопровод и совершить теракт как раз в день рождения Черчилля. Действительно, через старинную систему каналов это было возможно. Остальное здорово накручено: Ален Делон, Париж, бандиты и красавицы… Зато они познакомились с Игорем Костолевским, игравшим в «Тегеране-43». Как всегда, отзывы обоих совпали: прекрасный актер и милый человек.

А мне запомнилась и другая маленькая тегеранская история. По существу — тоже киношная. Несмотря на кажущуюся киношность, ее отличие от шпионских фильмов в полной правдивости. Вот она, коротенькая и невероятная, озвученная Геворком Вартаняном:

— Никак в ГРУ не могли понять, чем занимается немецкий разведчик Фармацевт. Идут агентурные сведения, что он проник в иранскую верхушку, проводит встречи с генералами, а доказательств — ноль. Целый месяц наружка за Фармацевтом ходит и не обнаруживает за ним ну совершенно ничего. Бродит по Тегерану, часами на базаре или чаи в кафе пьет. И тогда военные разведчики обратились к нашему резиденту Агаянцу, а он — к нам.

Работаем по Фармацевту — ничего интересного, но агентура-то сообщает: снова провел встречу с иранцем из Генштаба. Решили посмотреть, чем он занимается у себя на вилле ранним утром, еще до ухода. Это в северной части Тегерана, где жили в основном люди обеспеченные. Все крыши соседних домов облазили, пока не нашли идеальной точки обзора. И тут с чердака видим: сидят у бассейна два абсолютно, как две капли воды, похожих друг на друга человека и спокойненько беседуют. Понимаете? Немцы использовали близнецов. Прием в разведке не слишком новый, но все наши на него попадались. Брат-близнец демонстративно уходит из дома, уводит цепляющуюся за ним наружку, а второй брат — Фармацевт — спокойно отправляется на встречи с агентурой. Прямо какой-то Голливуд. Мы на несколько дней к братишкам буквально приклеились. И быстро поняли, что тот, кто уходит первым, — чистое прикрытие, нам не нужен. А вот второй…

Немцы тоже здесь ошиблись. Могли бы хоть изредка менять порядок ухода, чтобы подбросить наружке побольше сложностей. Но оказались они людьми уж слишком дисциплинированными, и потому Фармацевт, всегда выходивший за братом, быстренько вывел нас на всю свою агентуру.

Голливуд не Голливуд, а мы с Вартанянами потихоньку приближались и к совсем современной истории, которую — без преувеличений — вершили и они, нелегалы, с оперативными псевдонимами Анита и Анри.

С годами появлялись новые статьи, беседы. Кое-что все же приоткрывалось. Детали, события, даже эпизоды, называющиеся в разведке «оперативными». Правда, никаких имен и названий стран. Однако мне, по свету поездившему, иногда чудилось, что узнаю и крутую горку в центре большого города, и опасный поворот в нескольких километрах от крошечного полусказочного княжества. Да и два-три лишь туманными мазками описанных Геворком Андреевичем персонажа виделись тоже узнаваемыми.

Однажды накануне 85-летия Вартанян преподнес подарок. Раздвинул временные границы. Никакой географии, и все же ширина охвата, масштабы действа, развивавшегося по всему земному шару в государствах больших и малых, раздвинулись. Хотя, подчеркиваю, не приобрели конкретных географических очертаний.

И все равно размах сделанного сидящими передо мной двумя людьми понятен. Я писал о паре, долгие годы спасавшей нашу страну от великих бед.

Кое-какие странички из их гораздо более поздней деятельности мне относительно понятны. Непонятно только одно: как сумели они, не допустив ни единого промаха, осуществить ее на территориях ста, точнее, девяноста девяти стран?

Например, один эпизод, часто появляющийся в повествованиях о Вартанянах. Находясь в далеком зарубежье, они вдруг довольно неожиданно для себя были переброшены в страну, где и не чаяли оказаться. И, выполняя задание, Анита и Анри оказались на переполненной возбужденным народом центральной площади, где шли прямо-таки вселенские дебаты о будущем этого сравнительно небольшого, однако очень важного для СССР государства. Ждали выхода местного руководителя, который и должен был обратиться к разогретой, взбудораженной толпе.

Внезапно что-то изменилось. Люди взялись за руки, образовали некий танцующий круг, постепенно приближавшийся к входу в резиденцию президента. Гоар Левоновна, по ее собственному признанию, чуть замешкалась и в этот ни с того ни с сего образовавшийся самодеятельный ансамбль не попала. А Геворк Андреевич ворвался в него сразу, решительно, словно только этого и ждал. Вел себя, за этим Гоар наблюдала уже издалека, словно заправский танцор. Он, высокий, уверенно встал между двумя девушками, вместе с ними то воздевал руки к небу, то опускал их к чужой, ставшей враждебной для нас земле.

И вот этот самый извивающийся под национальную мелодию круг людей, и только он, был допущен во дворец. Президент решил посоветоваться с народом. Разговор о том, что делать дальше, оказался откровенным. Среди них, пусть не участником, зато внимательным слушателем был и советский разведчик-нелегал Вартанян. О сделанных после этой встречи выводах, а были они cовсем для СССР неутешительны, моментально узнала Москва.

Как думаете, где такое случилось? Мне казалось, в какой-то далекой стране — скорее арабской: танцы с поднятием рук, прямо-таки ориентальный энтузиазм, несколько бесшабашный президент, вот таким оригинальным способом пообщавшийся с согражданами плюс Вартаняном.

Я на 100 процентов ошибался. Все произошло в братской — тогда — Чехословацкой Социалистической Республике в дни Пражской весны 1968 года, так изменившей мир, наше устоявшееся понятие о социалистическом содружестве да и баланс сил в Европе.

Как Вартанян угадал, что произойдет? Да и угадал ли? Может, было это наитием? Или чисто профессиональным поведением постоянно настороженного, готового на любой шаг и поступок нелегала?

Еще один эпизод из жизни пары, требующий объяснения. Вартаняны считались счастливчиками-везунчиками. Сам Геворк Андреевич любил повторять: с предателями не пересекались ни разу. Но были же и встречи лицом к лицу со старыми друзьями, знавшими их по жизни в Тегеране под другими именами. И знаменитый эпизод, всегда эмоционально рассказываемый Гоар Левоновной. Пришла на прием и, к счастью, сразу увидела наверху лестницы, по которой предстояло подниматься и ей, близкого раньше человека, встреча с которым в новой стране означала бы провал. Она разыграла полуобморочное состояние. Несмотря на уговоры хозяев остаться и немного отлежаться, вырвалась на улицу. Ее под руки довели по машины, она села за руль… И не забуду не свойственного обычно идеально хладнокровной Гоар Левоновны: «И тут я по газам, по газам».

Но был же не менее серьезный момент в их успешной карьере, когда работа Вартанянов «в особых условиях», начатая в 1950-х годах, могла завершиться не во второй половине 1980-х, а гораздо раньше. И не было бы Геворку Андреевичу присвоено закрытым указом и на чужую фамилию звание Героя Советского Союза. И многие чужие секреты так и остались бы неразгаданными. В … году советская легальная резидентура, скажем, в крупной стране Западной Европы, презрев некие правила и законы, вышла на находившегося в стране разведчика Анри. Обычно нелегалы если и общаются с кем-то из соотечественников, то только со своими сподвижниками по штучной профессии, а уж никак не с посольскими.

Однако повод, как был уверен местный легальный резидент, оказался серьезным. В результате отличной работы одной из его служб было перехвачено тревожнейшее сообщение. За Вартаняном началась охота. Не ясно, каким образом, но человек, исключительно схожий, по описанию полиции, с Анри, попал под подозрение в совершении серьезного преступления. И потому, нарушив правила, люди советского резидента назначили ему срочную встречу прямо на знаменитой городской площади. Вартанян, недовольный этим странным вторжением в наглухо закрытый нелегальный мир, не имел права отказаться. Пришел и опытным своим взглядом сразу засек резидента плюс двух типично наших здоровенных парней, начальника прикрывавших, да еще и стоящую — пусть вдалеке, машину с советским дипломатическим номером.

Резидент приказал срочно проехать в посольство. А оттуда Вартаняна уже доставили бы в сопровождении генерального консула, однако тайно, в аэропорт: успели приготовить и билет на Москву.

И Вартанян, уверенный в себе, посмел ослушаться приказа. Объяснил старшему по званию резиденту, что это — недоразумение, которое вскоре разъяснится. А он не собирается бросать налаженную, дающую результаты работу и вдобавок жену, находившуюся в другой стране. Посоветовал посольскому не светить его, побыстрее убрать двух типичных «ребят» и набраться спокойствия. А впредь не назначать таких рандеву поблизости от посольства.

На всякий случай Геворк Андреевич колесил по городу до позднего вечера: никаких хвостов. Вечером вернулся в свой хостел, именно так — ни в какой не отель. И совсем успокоился, когда там ему передали повестку с требованием через два дня явиться в ближайший полицейский участок.

Я этого не понял. Как успокоился, когда вызывают в полицию? Вартанян усмехнулся: захотели бы взять, арестовать, никакого вызова не потребовалось бы. Схватили бы без всяких повесток. А тут у него истекал вид на жительство, надо бы и продлить.

Ну что же все-таки тогда произошло? Редчайшее, как выяснилось позже, совпадение. Человек, похожий по приметам на Вартаняна, совершил уголовное преступление. Его приметы были разосланы по всем полицейским участкам, вскоре преступника арестовали. Но дрогни Вартанян, и хотевший «как лучше» советский резидент в крупной европейской столице «спас» бы нелегала, закрыв его в целях излишней безопасности навечно в Москве. Если бы в тот раз нервы сдали, Анри и Анита много бы чего не сделали. И Вартанян бы не стал Вартаняном и первым героем-нелегалом.

Кстати, все наши беседы, все публикации Геворк Андреевич визировал сам, без всякого начальства. Мы занимали свои традиционные места, и начиналось чтение вслух в его неторопливом исполнении. Иногда он поглядывал на свою Гоар. И она, очень осторожная, переспрашивала: «Жора, это тоже можно?» И Вартанян, как правило, кивал: «Теперь — да. Точно можно».

Гоар Левоновна на профессиональные темы говорила неохотно. А о каких-то житейских, порой комичных случаях, имеющих к разведке отношение относительно косвенное, рассказывала с удовольствием. Например, любила вспоминать, как на первых порах вживания в новый образ, еще в «промежуточной» стране, она надолго задержалась в парикмахерской. И, расслабившись под сушилкой для волос в обществе таких же уже подстриженных, но не высушенных дам, увидела через большое окно заждавшегося и чуть заскучавшего мужа. Воскликнула по-женски, инстинктивно и, главное, по-русски: «Жора, я сейчас!» Муж исчез, потом шутил, что на всякий случай искал пути к отходу. А Гоар Левоновна осмотрела ряд женщин, сидевших под здоровенными — в те времена — фенами. Никто ничего и не услышал. Пронесло.

Особых поправок в наш текст Геворк Андреевич не вносил: иногда ограничивался коротким вычеркиванием. А вот эпизод с тем, как незнакомый резидент чуть не отправил по ошибке Вартаняна домой, мы переписывали вместе и тщательно. Я поинтересовался, в чем мой прокол. Переглянувшись с Гоар, Геворк Андреевич широко улыбнулся: «Совсем не прокол. Вы догадались, где и в каком месте все происходило. Точно привели мои описания. Но если догадались вы, то к этому могут прийти и другие. А чтобы этого не произошло, мы изменили детали».

Вообще профессия полна точнейших деталей и многих рисков. Есть этические моменты, обойти которые реально, лишь прибегнув к определенному обману. Об этом мы тоже говорили нередко. Вот Геворк Андреевич, разглядев в сыне одного из своих американских источников определенную перспективу, воспитывал его в нужном для нашей разведки направлении. Мальчишка называл старшего друга «дядей», настолько близкими были отношения. Парень даже больше, чем это принято в США, любил деньги, и Анри «подвел» к нему, повзрослевшему, одного зарубежного журналиста, в роли которого выступал коллега-нелегал. Молодой человек вырос в государственного чиновника определенного ранга. И притом старавшегося не пропустить ни доллара, который кто-то, не дядя, мог предложить за его информационные услуги. В конце концов «племянник» стал работать с подачи дядюшки на нашу разведку. Только вербовали, а использовали его под «чужим флагом», и воспитанник даже и предположить не мог, что трудится на СССР.

Есть ли в этом этика? Паренек поверил, дядя внушил, другой опытный нелегал обработал, предложил плату за услуги — якобы стране-союзнице, и американец невольно предал. Но кто сказал, что разведывательная деятельность ведется по строгим этическим нормам? Вартанян работал ради главного — обеспечения безопасности своей страны. Не было у нелегала цели выше этой. Он добился своего. Остальное ушло в издержки. Пусть и морально-нравственные. И как измерить ценность добытой информации для твоей страны с точки зрения высокой морали? Таких весов никогда не изобретут. Разведчик увидел, проанализировал, предусмотрел, нашел талантливый ход, добился результата. Неужели раздастся здесь осуждающий голос? Для кого рисковал? Для родины. Для нас с вами.

Исключительно уважаемый всей разведкой Юрий Иванович Дроздов обычно рассказывал о своих подопечных-нелегалах без громких фраз. Но однажды и сдержанный генерал-майор слегка изменил собственной манере. В голосе его зазвучало восхищение:

— В Европе Вартаняны общались с американским адмиралом Тернером. Были близко знакомы. Тогда тот командовал силами НАТО на юге Европы. И однажды, когда мы решали сложную комбинацию, Тернер нам очень помог. Меньше чем за сутки Анри получил визу в США. Торопился, нам надо было обязательно успеть. И добраться до Соединенных Штатов помог сам адмирал, предоставивший для этого Анри свой самолет. А ведь Тернер не был каким-то разухабисто-доверчивым служакой. Потом стал директором ЦРУ. Вот где высший класс!

Вообще о деятельности Вартаняна известно и много, и очень мало. Получилось так, что лет через пятнадцать после ухода Евгения Максимовича Примакова из Ясеневского леса мы встретились на торжестве за городом. Шумное празднество, несколько затянувшиеся приветствия юбиляру. Гости чуть устали. Примаков вышел на причал размять ноги, где мы и встретились. Небывалый случай: мы прогуливались не торопясь. И, разговорившись, вспомнили недавно ушедшего Вартаняна. Ну не мог я не спросить у первого директора СВР о моем любимом герое. Евгений Максимович ответил неожиданно очень откровенно. Больше, чем о Геворке Андреевиче сказано и написано, не узнать. Его личное дело «не располагает (так говорил Примаков) к рассекречиванию». Сделано столько… Неверно показывать Вартаняна лишь эдаким интеллигентнейшим интеллектуалом, как это представлено в вышедшей в молодогвардейской серии «ЖЗЛ» книге (между прочим, моей). Он был не только аналитиком, вербовщиком, советником и душой компании. Пришлось выполнять, особенно в военные годы, да и в 1950-х, немало серьезных заданий, связанных с физическим, смертельным риском для жизни. Тут уж было: кто первый и кто кого. Да, полагал академик, Вартанян брался и за оружие. Конечно, не Николай Иванович Кузнецов, тоже разведчик-нелегал, только действовавший по линии «Т» — терроризм. Но все же, все же… С точки зрения Евгения Максимовича, некоторые страницы из биографии величайшего разведчика никогда не будут раскрыты.

— Не пытайтесь, не мучьте никого расспросами, — посоветовал Примаков, когда мы возвращались с прогулки. — Добавьте эти штрихи, и Геворк Андреевич предстанет перед читателями несколько иным. Более разноплановым.

Поэтому и хочу добавить.

Геворк Андреевич был теплым человеком. У всех в жизни случается: я заболел. И некоторые, даже казавшиеся близкими, как-то быстро вычеркнули меня из друзей. Почти за три месяца — от иных ни звонка, а если по наивности дозванивался им из больницы я, разговор был предельно краток. А Геворк Андреевич Вартанян звонил, спрашивал. Он никогда в жизни ничем не болел, если и ходил к врачу, то только к зубному. А мне советовал, что-то узнавал, передавал приветы.

Долгожданная выписка совпала с выходом книги о разведке, которую я писал, лежа на боку. О презентации мне сообщили в последнюю минуту. Чтобы показать, что я еще есть, решил обязательно пойти. И пригласил Вартанянов. Они о мероприятии не подозревали. Но моментально, без раздумий и уговоров, согласились. Гоар Левоновна потом перезвонила: «А “звездочку” брать?» И пришли бодрые, веселые, со звездой Героя и принеся хорошее настроение. Тут и до меня дошло: «А ведь я — снова на ногах».

А как-то мы с Геворком Андреевичем работали над статьей, которая, с моей точки зрения, никак не получалась. В принципе поставленную тогда сверхзадачу выполнить было невозможно. Разрешалось приоткрыть неизвестного до того момента разведчика, практически ничего не раскрывая из его многообразнейшей деятельности. Я пыхтел, Вартанян успокаивал. Большой материал вышел в «Российской газете». Вдруг мне позвонил главный редактор, находящийся где-то на встрече вне стен редакции. Уже несколько раз ему пытался дозвониться по «кремлевке» Геворк Вартанян: не знаю ли я, что случилось, не наделал ли ошибок? Через час Геворк Андреевич дозвонился: просил поблагодарить автора за статью. Это поймут только журналисты. У нас получить такую благодарность — редкость, роскошь, а уж услышать ее из уст Вартаняна было лестно не только мне, но и главному.

Но пусть не создается впечатление, будто Геворк Андреевич всегда был вот таким мягким, меньше всего походил он на миротворца или эдакого голубя мира. Однажды присутствовал при профессиональном споре между несколькими асами разведки. Каждый был спокоен, убедителен и доказателен. Только каждый отстаивал собственное, ему близкое. Трудно судить, однако, на мой любительский взгляд, Геворк Андреевич был прав. И когда благодушные аргументы иссякли, он со всей прямотой, резко, хотя и корректно, сурово опроверг все возражения спорщиков, приведя свои и разбив их аргументы. И сидевший рядом со мной старший офицер X осведомился у меня: «Вы поняли, кому возражает и против кого пафос?» Я понял. Не согласиться с Вартаняном, отработавшим, по сложным подсчетам, 118 лет в нелегальной разведке, было никак нельзя.

Неудобно писать «мы подружились». Нет, это было бы чересчур. Разница в возрасте, абсолютно несхожие профессии. Но общий язык был моментально найден. Гадать о причинах? Вероятно, пришлось очень кстати случайное совпадение. Свой диплом Иняза я отрабатывал в Иране и два с половиной года с переменным успехом учил фарси, столь хорошо знакомый Вартаняну и мною не совсем забытый. Иногда несколько простых слов, традиционных приветствий произносились нами и по-персидски.

Он называл меня «Николай, мой биограф». Об этом говорили и по его просьбе до меня дозванивавшиеся — в основном журналисты, хотя и не только. Геворк Андреевич просил меня рассказать тот или иной эпизод из их с Гоар Левоновной жизни представителям самых разных печатных изданий, дать интервью о нем в документальном или телевизионном фильме. Развернулись двухсерийные съемки документально-художественного фильма о Тегеране-43 из цикла «Поединки». Узнав, что в соавторах сценария и «биограф», Вартанян искренне, я это чувствовал, обрадовался. Может, это говорит во мне тщеславие, пусть и оно, но таким доверием я гордился. Я не был придворным певцом, вот уж нет, однако Геворк Андреевич возвел меня в ранг специалиста, которому можно верить.

По-моему, несколько он меня переоценивал. Перед встречей с внучкой Черчилля, приехавшей в Москву снимать документальный фильм о деде, попросил на всякий случай сесть за спиной и, если что-то не поймет, не сможет сам сказать, перевести. На третьей минуте разговора с внучкой стало смешно: Вартанян знал английский классно. А еще итальянский, французский, не говоря о фарси и родном армянском. Кстати, каждый раз ставя на стол коньяк, Геворк Андреевич предупреждал: «Николай, не забывайте, мы же армяне».

А я убеждал Геворка Андреевича, что надо работать над откровенной книгой об их жизни: потихоньку наговаривать на магнитофон, день ото дня добавляя новые эпизоды. Ведь кто знает, что в будущем далеком или близком будет можно и что нельзя. Он лишь посмеивался и молчал: только он знал о своей жизни всё. Наверное, понимал, что это знание останется при нем.

Геворк Андреевич ушел неожиданно. Мы общались. Перезванивались. И вдруг, именно вдруг, он исчез. Человек, практически никогда не болевший, занемог. Серьезно. И с тяжелой болезнью он боролся достойно. Кажется, что по некоторым признакам врачи поняли: болезнь не преодолеть. За день до Нового, 2012 года его отпустили из госпиталя домой. Гоар Левоновна вспоминает: встретили спокойно, по-семейному. Посидели, дождались боя курантов. Проснувшись утром, увидела мужа, аккуратно складывавшего вещи. Он снова собирался в госпиталь. Пыталась отговорить. 1 января и врачи отдыхают, можно еще денек побыть дома. Он был тверд: «Надо не сдаваться, лечиться. Поеду. Надо». До последних дней, их оставалось до 10 января так мало, не терял в свои 88 лет веры.

Гоар Левоновна была рядом днем и ночью. Вот эпизод, над которым я долго думал: приводить ли его в книге «ЖЗЛ» «Вартанян»? Очень уж личное, интимное, неимоверно тяжелое. Но решил: надо, чтобы знали, как биться и хранить гордое достоинство до последнего вздоха.

Геворк Андреевич уже уходил. И вдруг он глазами показал жене на тумбочку у кровати, попытался что-то произнести. Она, всегда понимавшая его с полувзгляда и полуслова, поняла и сейчас. Взяла зубной протез, вставила. Он знал, что все заканчивается, и хотел даже тут, в этот самый последний момент выглядеть достойно. И еще хотел, чтобы в часы прощания люди видели его привычным, сильным, таким, каким он был всегда.

Один из коллег Вартаняна, генерал, нелегал и Герой, только более поздней эпохи, мне за эти откровения выговаривал: «Это все она тебе рассказала? Все равно зря. Зачем написал? Очень уж откровенно. Поймут ли?» Поняли. Этот эпизод, как последний вздох. Именно «не прости», а напутствие вечного бойца и навсегда уходящего красиво.

Очень горько. Понимаете? Исчезала незыблемая основа. Даже человеческие глыбы подвластны болезни с коротким смертельным названием. Чего-то стало не хватать. Оставалась ли без него вера, которую он давал нам, его знавшим, естественно и, казалось, без усилий? Нет, не зияющая пустота, но потеря, и теперь, годы спустя, понятно — невосполнимая. Он успел больше, чем выпадало даже самому энергичному, деятельному человеку.

Геворку Андреевичу было много лет, которых никто не чувствовал. 88 — для кого-то предел, но не для него. Мы как-то встречали его с шофером, и тот, впервые увидев хорошо одетого, подтянутого, уверенно вышагивающего Вартаняна, выпалил: «Европеец. Да ему всего-то лет шестьдесят».

Вартаняна не стало. На моем компьютере я поместил фото улыбающегося Геворка Андреевича. Есть же, должны быть люди, остающиеся для тебя примером. Мой покойный отец, работавший до последнего дня, теперь вот Геворк Андреевич…

Я звонил Гоар Левоновне, спрашивал: «Как?» Она отвечала: «Сижу. Пью чай. Что я, когда ушел он». Не хандра, но пустота. Нет Героя, имеющего право поставить свою точку в любом споре. Интересно, как без него? Хотя нет — без него неинтересно.

И мне, которому, возможно, повезло больше других журналистов, писателей, историков разведки знать Героя Советского Союза Вартаняна ближе, предоставлена честь поведать о нем правду. Люди одной с Вартаняном профессии понимают: это — часть правды, толика. Некоторые уже выражали мне по этому поводу свое сочувствие: будете крутиться вокруг разрешенного Тегерана. И нет смысла отвечать им: «Не только».

Я очень боюсь сфальшивить. Сделать что-то не так. Нарисовать икону. Хотя в разведке он и остался ею.

И еще важное. Хочу, чтобы поняли. Даже то немногое, что было после Тегерана и о чем он разрешил рассказать при жизни, всего лишь островок в море неизвестности.

Я согласился с такими условиями игры. Прошу и вас, дорогой читатель, принять их. Мы с вами будем играть по правилам разведки.

…Уже и время прошло, и с тяжестью утраты, которая уступила место светлой памяти, я свыкся, а боль иногда просыпается. В моем небольшом буфете вот уже сколько лет хранится бутылка армянского коньяка десятилетней выдержки. Этот давний сувенир от Геворка Андреевича я хотел было почать в вечер его смерти 10 января 2012 года. Потом потянуло еще раз, через несколько лет, когда стало что-то совсем горько. А потом я привык изредка смотреть на этот подарок, как смотрят на драгоценность, преподнесенную дорогим человеком. Думаю, коньяку оставаться нетронутым.

И один «Топаз» против НАТО — воин

Повезло. Я встретился с «Топазом» — самым ценным агентом иностранной державы, в данном случае ГДР, когда-либо проникавшим в НАТО. Его настоящее имя — Райнер Рупп.

Место встречи не изменить

Столько слышал об этом доме, хотя никогда здесь не бывал. О нем, спрятавшемся в улочках исконной Москвы, еще давно рассказывал мне старейший чекист России Борис Игнатьевич Гудзь, доставлявший сюда в начале 1920-х годов секретные донесения от агента ЧК Опперпута. Шла знаменитая теперь «Операция “Трест”», и юный Гудзь был связным между Опперпутом, будущим предателем, и жившим как раз в том самом доме Артуром Христиановичем Артузовым — основателем Иностранного отдела ВЧК, предтечи внешней разведки.

Место для встреч очень удобное — совсем близко от Лубянки. К тому же в старинном особняке помимо парадного есть, как тогда говорили, и черный ход: по лестнице — и сразу в извилистые московские дворики.

Предполагают, будто этажом выше жил ненавистный Ягода, возглавивший после смерти Менжинского мощнейшую спецслужбу. Какой трагедией это закончилось — знают все. Сколько чекистов было истреблено — спорят до сих пор.

Артузов с семьей прожил в трех просторных комнатах до 1935 года. Потом наступило тривиальное, житейское — развод с женой, и он съехал, по-честному оставив квартиру семейству. Так что брали его уже не отсюда. Расстреляли, обвинив в преступлениях, которые не совершал. Еще раньше такая же участь постигла Ягоду.

О нем теперь забыли. А Артуру Артузову последователи установили памятную доску, правда, не на фасаде, а внутри, на лестничной площадке — чтобы не светиться. В квартире скромная выставка, посвященная Артуру Христиановичу: фото с семьей, небольшой бюст, стенд.

Бытует легенда, а может, и не легенда, что подвал дома прочно замурован. Раньше отсюда начинался подземный ход. Несколько сотен метров — и руководители ЧК добирались прямо из своих квартир до Лубянки. Что ж, очень практично, ведь работали днем и ночью.

В этом доме мы и встретились.

Смотрите, кто пришел!

— «Бирюза», — представилась худенькая, неброско одетая женщина.

— «Топаз», — протянул руку ее бородатый спутник.

Так началось наше путешествие в относительно недалекое прошлое, в котором 73-летний бородач Райнер Рупп был одновременно и агентом «Топазом» разведки ГДР, и ведущим экспертом НАТО в штаб-квартире в Брюсселе, допущенным ко всем секретам военного альянса. А его жена англичанка Энн Кристиан, оперативный псевдоним «Бирюза», на первых порах помогала мужу, работая секретарем в том же серьезнейшем учреждении до 1980 года, когда у них родился первый ребенок. Тогда ей пришлось оставить разведку.

Немец из Саара, Рупп отлично говорит по-английски. Пригодилось: в беседе затрагивались чисто технические термины, использовались разведывательные жаргонизмы, и «Топаз» спокойно растолковывал мне их значение.

Иногда среди историков спецслужб разворачиваются споры: кто же принес в годы холодной войны наибольшую пользу странам Варшавского договора (или нанес наибольший урон НАТО): «Топаз», завербованный в 1968 году и арестованный в 1993-м, или другой разведчик из ГДР — Гюнтер Гийом, трудившийся с 1972 по 1974 год помощником у канцлера ФРГ Вилли Брандта, затем раскрытый, арестованный и обмененный? На мой, сугубо мой, взгляд, 10 тысяч переданных разведке ГДР суперсекретных документов и долгие годы работы склоняют чашу весов в пользу «Топаза».

Маркус Вольф не собирался уходить

Сначала мы с «Топазом» вспомнили Маркуса Вольфа, как раз и создавшего восточногерманскую разведку, которую именуют «Штази». Самому Вольфу это словечко не нравилось, он его не употреблял, да и мне советовал избегать неверных терминов. Но все же название иногда в разговорах прорывается.

Райнер Рупп познакомился с Вольфом, уже отсидев семь лет в одиночной камере за шпионаж. До этого «Топаз» никогда не видел своего руководителя и даже не представлял, кто именно направляет его работу. Конспирация у Вольфа была поставлена на уровне высочайшем.

А Маркус Вольф, в 1958—1986 годах начальник Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР, выйдя из тюрьмы, занимался литературным трудом. Книги генерал-полковника, в которых вся правда о созданной им организации по добыванию секретов и выверенные рассказы о работавших на МГБ агентах, становились бестселлерами.

Единственное, что беспокоило 83-летнего Вольфа, так это ноги: он жаловался Руппу на постоянную боль в коленях, сокрушался, что придется делать операцию. Но как выбрать для этого время, которое у него на месяцы вперед расписано? Много планов, бьющая ключом энергия, поразительный оптимизм, поражавший даже не страдающего от отсутствия оного «Топаза». Маркусу долго, с остановками приходилось взбираться на верхний этаж в снимаемую им квартиру: лифта в доме не было, как не было и загородной дачи с удобными низкими ступеньками. Нашлись люди, как выяснилось из рассказа Райнера Руппа, такие в ФРГ по-прежнему есть, предложившие поставить за свой счет лифт для генерала, но владелец дома отказался. А Маркус Вольф, которого Райнер привычно для русского уха называл «Миша», принял окончательное решение: расправиться со срочными делами, а уж в будущем году заняться второстепенными проблемами типа больных коленей и, возможно, чтобы не тратить драгоценное время, сделать операцию сразу на обеих ногах. И Рупп, понимая чувства товарища, шутил, что пока в распоряжении Миши остаются две мускулистые руки, с коленками можно подождать.

Маркус радовался жизни и особенно новым книгам. С удовольствием встречался с друзьями. Его, как всегда, поддерживала молодая и любимая жена Андреа. На здоровье не жаловался, если бы не ноги…

И мне посчастливилось познакомиться с генерал-полковником во время одного из его приездов в Москву уже во второй половине 1990-х. Никакого зла на Россию Вольф не держал. Но неприятные воспоминания — да, остались. Он хранил их при себе. Потом я звонил ему, получал новые книги с авторской подписью на русском. А когда снимали документальный фильм по моему сценарию о Герое России полковнике-нелегале Алексее Михайловиче Козлове, попросил Маркуса об интервью. Ведь Козлова, как и еще нескольких наших разведчиков, обменивали при помощи коллег из ГДР.

Вольф согласился на съемки. И какой же откровенный, глубокий получился разговор. Это было последнее интервью генерала Маркуса Вольфа.

Райнер разузнал все о последних часах Маркуса. Тот всегда с удовольствием принимал приглашения посольства России. Вот и осенью 2006-го был на ноябрьском приеме. Вернулся в прекрасном настроении. Лег спать. И больше не проснулся. Его лучший агент «Топаз» полагает, что эту легкую смерть друг заслужил всей своей жизнью, отношением к коллегам, добротой и вечной верой в то, что плохое пройдет, отступит.

А ведь этого плохого было немало. Конечно, генерал Вольф тяжело пережил падение Берлинской стены. Был искренне обижен на советских друзей: после исчезновения своей страны добрался до второй родины — СССР. Просил убежища. И кому, как не Маркусу Вольфу, столько для нас сделавшему, было его предоставить. Но из растерзанной проблемами России генерал-полковника, по существу, выставили. Сначала Горбачев боялся обидеть канцлера ФРГ Коля, потом категорически отказал в помощи Ельцин. И Вольф вынужден был отправиться в Австрию, где, конечно, его арестовали и экстрадировали в ФРГ.

Началась долгая сага с тюремными отсидками, залогами, приговором, суровым для его возраста. В 1993-м получил шесть лет. Обвинения были сняты в 1995-м.

Рупп точно знает: второго такого руководителя разведки в ГДР не было. Немного жаль, что еще в 1982 году, как считает «Топаз», генерал Вольф отошел от чисто оперативной работы. Занимался скорее даже не политическими проблемами, а морально-нравственными, философскими.

Арестованного Вольфа в ФРГ допрашивали, ему угрожали. На допросах он не назвал ни единого имени, не выдал никого из агентов. Райнер Рупп благодаря мужеству Вольфа и некоторых других людей продержался исключительно долго — до 30 июля 1993 года.

Арест неминуем

Арест любого разведчика — беда для него и для службы, на которую он работал. Райнер Рупп испытал это на себе. В любой стране разоблачения чужих разведчиков, шпионов, агентов воспринимают болезненно.

Но из всех спецслужб мира «Штази», противники называют ее только так, и сегодня не просто одна из наиболее преследуемых и гонимых. Она больше не существует, а за ее сотрудниками по-прежнему ведется настоящая охота. Поймать, посадить, привлечь к суду человека из «Штази» в Германии, США, да везде, считается и в наши дни особым успехом. Именно ее агенты десятилетиями водили противника за нос. Западным немцам возмездие видится именно таким. Само понятие «Штази» усилиями прессы и общественного мнения превратилось едва ли не в ругательство. Но кто скажет, дожил бы мир до ХХI века, если бы внешняя разведка ГДР не добиралась до секретов, способных разорить, а то и стереть с лица земли государства из другого лагеря. Может, установившийся в холодную войну относительный паритет между Востоком и Западом как раз и есть главная заслуга Министерства государственной безопасности ГДР.

— Не хочу сейчас сравнивать восточногерманскую и советскую разведки, да и западные спецслужбы. Не принесут пользу все эти ассоциации. Каждая выполняла свои задачи. Методы — разные. И на этом фоне разведчики из ГДР выглядят хорошо. Что бы о них ни говорили и как бы их ни проклинали, — тверд в своей оценке «Топаз».

— Райнер, давайте все же обратимся конкретно к вашей деятельности. Маркус Вольф, конечно, рассказывал мне о вас еще в конце 1990-х. К сожалению, не так много, как хотелось бы, в детали не вдаваясь. Объяснял, что через несколько лет ваша работа перестанет быть секретом, но пока надо подождать.

— Может, период ожидания подходит к завершению. То, о чем промолчал Миша, разрешено раскрыть мне! — И мы все втроем дружно рассмеялись. — Гийом, как вы знаете, скончался в 1995-м. Как и удачливая Габи. А Гизелла, еще одна исключительно результативная разведчица, жива, но совсем отошла от политики. Никаких встреч, отказ от любых интервью, ничего, ни слова.

— Вы работали на ГДР с 1968 года, и возможно, благодаря конспирации оставались вне подозрений.

— Для этого делалось всё. На встречи с курьерами выезжал в третьи страны.

Уловив, что я не совсем понял, о каких курьерах речь, «Топаз» пояснил:

— Курьер — это связник. Брюссель небольшой город, напичкан кем и чем угодно. Рисковать нельзя. Разве если приходилось передавать курьерам что-то необычайно срочное. К примеру, документы, только что принятые на совещании министров стран НАТО. Такое случалось, проводил мгновенные личные встречи. Я фотографировал секретные бумаги хорошо освоенной минифотокамерой, закладывал кассеты в банки от пива — они у меня были с двойным дном, передавал курьеру. И всё — никаких объяснений и разговоров. Никогда не использовал почтовые ящики — это точки, в которых оставляют информацию. Не было и рации, по которой выходил бы на связь. Мой обычный радиоприемник всегда настраивался на определенную волну. И в оговоренный заранее час передавались условные, лишь мне понятные сигналы. Часто именно так давали знать, в получении каких секретных данных заинтересована моя служба.

— Не представляю, как вы доставали эти секретные документы.

— Они в НАТО тоже разные. Есть грифы «секретно», «совершенно секретно» и «космик» — то есть абсолютно и строжайше секретно. Третья категория — важнейшая. Добраться до документа с грифом «космик» — честь для любого разведчика. За ними я и охотился. Часто — довольно успешно. Есть и четвертая категория. Два-три руководителя обмениваются информацией исключительно между собой, не доверяя никаким носителям информации — ни бумажным, ни компьютерным, не говоря уже о подчиненных.

Скажу, что прочитать документ под грифом «космик» при моей должности в НАТО было в принципе можно. Но запомнить многостраничный текст — нельзя, нереально. Заснять его микрофотоппаратом, когда рядом может оказаться хоть кто-то, — неоправданный риск. А вдруг привлеку чье-то внимание? Однако я эти документы доставал, переснимал, передавал по назначению. А как доставал — тоже расскажу, но только при вашем выключенном диктофоне.

Последовало довольно откровенное описание процесса. Исключая какие-либо подробности, замечу: основную роль играли настойчивость, смелость «Топаза» и, конечно, все тот же человеческий фактор. Умение воспользоваться представившимся случаем и превратить его усилиями разведчика из отдельно взятой благоприятной ситуации в сложившуюся и потому повторяющуюся закономерность.

Так в ГДР, а вскоре и в Москве появился подробнейший документ «космик топ сикрет» под литерой «МС-161». В нем детально и исключительно профессионально натовцы анализировали все попадавшие к ним сведения о Варшавском договоре. Становилось понятно, что знает о нас потенциальный противник. И, что тоже важно, о чем не имеет представления. Документ каждый год обновлялся. В его составлении участвовали от 40 до 43 комитетов и подкомитетов НАТО. Особенно заметную роль в постоянном совершенствовании «МС-161» играли военные комитеты.

Но не только. Его ценность была бы не так высока, если бы в работе над ним не принимали участие эксперты, специализирующиеся в самых различных областях — не только в военной, но и в политической, экономической, научной… Они собирались вместе, анализировали данные по «своим» странам — Советскому Союзу, Польше, Румынии, ГДР…

Например, как под микроскопом в НАТО изучались малейшие перемены в советской военной доктрине. Внимательнейше и со всех сторон обсуждались перестановки в военном руководстве Варшавского договора. Любое становившееся известным натовцам усовершенствование в вооружении живо не только раскладывалось по полочкам в комитетах НАТО, но и доводилось до сведения его экспертов, высказывавших затем свое мнение по эффективности внедряемых СССР и его союзниками новинок. Огромное внимание придавалось ракетам пока неизвестного еще типа, поступавшим в распоряжение армий Варшавского пакта. Разрабатывались планы по их дальнейшей оценке, рассчитывались сроки, когда страны Договора смогут применить их на практике. А потом эксперты давали еще один прогноз: как, в какой степени достоверны выводы, предоставленные тем или другим комитетом и подкомитетом и привлеченными ими специалистами.

Советский Союз считался наиболее важным объектом изучения. Каковы намерения противоборствующей стороны, на что она способна, как обучают применению новейших вооружений, как отреагируют Советы с союзниками на то или иное действие НАТО? В чем слабость СССР и правильно ли нащупано разведкой западных стран то, что выдано за слабость Пакта или рассматривалось таковой? Но и ни одна другая страна Варшавского договора не была обделена вниманием.

Наибольшую лепту в составление и обновление «МС-161» вносили США с их разветвленной разведывательной системой. Никто из союзников по НАТО и близко не приближался к Штатам по глубине погружения в дела противника.

Документы «МС-161» позволяли СССР понять, как противодействовать НАТО. Заставляли работать на то, чтобы предотвратить утечки. Давали возможность проанализировать, что натовцы знают и чего не знают о Варшавском договоре. Как осуществляется сотрудничество и обмен данными о Пакте внутри НАТО. Какие районы обороны СССР и его союзников натовцы рассматривают как наиболее уязвимые. Обладание «МС-161» открывало если не все, то многие натовские козыри. Я бы даже решился предположить, что практически все.

И еще немаловажный аспект. Министерство госбезопасности ГДР несло на содержание разведчика минимальные расходы. Не приходилось ничего покупать или кого-то подкупать. «Топаз» работал за идею.

Но как удалось разведке ГДР разгадать в 23-летнем парне будущего суперагента?

Райнер Рупп отвечает на этот вопрос коротко:

— Это случилось еще в 1968 году. Старшее поколение, возможно, не забыло о молодежных волнениях, потрясших тогда Европу. Я был среди демонстрантов. Однажды после очередной манифестации, сидя с приятелем за кружкой пива, горячо, и уж точно громко, обсуждал грядущую революцию, возможно, и мировую. А когда пришло время расплачиваться с официантом, на первый план вышла проза жизни: мы с другом слишком увлеклись: чтобы расплатиться, не хватает пфеннигов пятьдесят-шестьдесят. И тогда сидевший в углу пивной человек вежливо попросил записать наши ничтожные расходы на его счет и заказал всем еще по кружке. Мы обсуждали с ним приближение революции.

Потом снова встретились. Спорили. Я не соглашался с чересчур радикальными взглядами нового знакомца. Меня, в отличие от него, нельзя назвать твердым приверженцем коммунизма. Но в том, что обществу нужно меняться, мы точно сходились. Это сближение и привело меня в том же 1968-м в школу разведки: наш собеседник оказался офицером Министерства государственной безопасности ГДР. Я не назвал бы это вербовкой. Скорее, произошло некое не полное, однако совпадение политических взглядов. Потом я попал в Брюссель.

— Как же вам повезло. Из ГДР и сразу в НАТО.

— Какое там сразу. Я в Бельгии с 1969-го, а в штаб-квартире НАТО работал с 1977-го. Прошел долгий путь. В 1972 году женился на моей Энн Кристиан (тут прислушивавшаяся к разговору молчаливая «Бирюза» сделала приветственный жест рукой). А в 1977-м меня приняли в политический отдел управления экономики НАТО. Я правильно именую свое место работы? — обратился Рупп к Энн Кристиан, переведя ей название на немецкий.

И та поправила:

— Возможно, не «управление», а «директорат», что в принципе совпадает.

«Бирюза» очень редко вставляла реплики. В основном кивала. Иногда, переводя по просьбе мужа какой-то технический термин с немецкого на английский, задумывалась. Кажется, родной английский она подзабыла.

Но продолжу рассказ о «Топазе».

— Как же вы попали в штаб-квартиру НАТО? — Вот что было мне искренне не понятно. — Повезло?

«Топаз» снова улыбнулся:

— Не в одном везении дело. На это престижное место претендовало еще шестьдесят девять человек. Пришлось пройти собеседования, которые можно приравнять к экзаменам. Видимо, я оказался подготовленным лучше остальных, и НАТО интересовало меня больше, чем других кандидатов. По крайней мере, последнее на двести процентов верно. Меня и жену проверили. Ей было легче: отец Энн Кристиан — майор британской армии, и супругу тоже приняли в одно из управлений НАТО секретаршей. В 1980 году у нас родился ребенок, и ее работа в содружестве со мной на том завершилась. А я вгрызался в заинтересовавшую меня, и не только, как вы понимаете, меня, профессию эксперта, аналитика НАТО.

Как разгадали ребус СОИ

— Райнер, ответьте на вопрос: как вы распознали, что Стратегическая оборонная инициатива — СОИ — это, как сказали бы сегодня, фейк? СОИ, «Звездные войны» были выдуманы США, чтобы заставить СССР тратить миллиарды и миллиарды на вооружение, на защиту от американских смертельных игрушек, в реальности не существовавших. А советская казна и без того трещала к тому времени по всем швам.

— Вы несколько упрощаете ситуацию, смотря на нее из сегодняшнего дня. А тогда у СОИ была своя цель. И, я бы сказал, что подкинутая Америкой СОИ, с точки зрения США, поставленную задачу в определенной степени выполнила.

— План президента США Рейгана до конца сработал?

— Скорее, план неоконсерваторов, входивших в ближайшее окружение этого «принца тьмы». Тут придется потратить на объяснение несколько наших с вами драгоценных минут. Чрезвычайно сложно распознаваемая инициатива. Она ввела в определенное заблуждение и союзников по НАТО. Американцы ее проталкивали. И в некоторых государствах Западной Европы всерьез начали размышлять, какое влияние окажет СОИ на мировой стратегический баланс сил. В ФРГ над инициативой особенно задумались. Ведь в случае чего именно эта часть старого континента подверглась бы сокрушительному военному воздействию. Поэтому западноевропейцы подталкивали Штаты к взаимодействию, им бы хотелось превратить СОИ в некий совместный проект. Это дало бы возможность быть в курсе, по существу следить за продвижением развития СОИ. А американцам этого как раз и не нужно было.

Но все же решили в целях координации создать подкомитет, занимающийся только этим вопросом. Он бы находился под крышей управления оборонительной поддержки НАТО. А я, напомню вам, работал в НАТО по политическим проблемам.

В штаб-квартире было принято, чтобы каждый заместитель генерального секретаря курировал свое направление. А за этим новым наблюдал американец, приближенный к администрации Рейгана. Мультимиллионер или даже миллиардер, он как только мог поддерживал СОИ, хотя, являясь сугубо политическим протеже администрации, не слишком представлял, что она из себя в действительности представляет. Я же к тому времени был хорошо известен в натовских кругах.

— Сколько лет вы уже там проработали?

— С 1977-го, как я вам говорил, а все это активно закрутилось в 1982-м. Пять лет позволили уразуметь, что такое НАТО и как именно организация функционирует. И американец, пригласив меня раз-другой на ланч, убедился, что я неплохо разбираюсь в натовских делах, да и СОИ меня интересует. Он не ошибался ни в том, ни в другом, а если бы он еще и догадывался о мотивации этого интереса… Действительно, я погрузился в проблемы НАТО исключительно глубоко. Американец выяснил, что я работаю добросовестно, не так, как некоторые другие, отсиживающие положенное время и поскорее смывающиеся домой. Поэтому он логично предположил, что в новый подкомитет хорошо бы включить такого, как я, с задачей изучать политическое влияние создания СОИ.

— Но это существенно расширяло круг ваших обязанностей. Могло и отвлечь от чисто политической работы.

— Тут все удачно совпало. Моим непосредственным начальником был немец в ранге посла. И ему, представлявшему в определенной степени интересы любопытствующей Германии, как раз и требовался свой человек в этом подкомитете. Да и его самого как моего шефа туда тоже допустили, что добавляло необходимого лично ему престижа. Он позвонил мне и познакомил с предложением заместителя генсека американца. Понимая, к чему идет, пришлось сразу заупрямиться: «Ведь я ничего не знаю о СОИ. И без этой стратегической инициативы работы у меня достаточно. Чтобы не подвести вас, шеф, и свой отдел, требуется, чтобы кто-нибудь подробнейше ввел меня в курс проблемы».

Все было логично. И меня отправили в двухнедельную хорошо оплачиваемую командировку в Вашингтон, где знающие люди просветили, ответив на многочисленные вопросы. Дошло до того, что я читал личные послания президента Рейгана, касающиеся СОИ. А я был настойчив, прося американских специалистов свести меня то с тем, то с другим отцом-разработчиком СОИ.

(Вставлю две фразы, не выходившие из головы на протяжении всего долгого рассказа. Только представьте себе, уважаемый читатель, сколько же по силам сделать одному талантливому разведчику. Райнер Рупп — «Топаз» передал около десяти тысяч секретных материалов!)

А «Топаз» продолжал:

— Один рабочий завтрак в Штатах следовал за другим, переходя в деловые обеды. Я и правда поначалу знал о СОИ лишь по весьма приблизительным описаниям газет. Но уже через неделю в Вашингтоне неожиданно осознал: да я имею почти полное представление об инициативе в отличие от щедро информирующих меня специалистов в отдельных ее областях. А в конце второй недели пришло понимание, что я, пожалуй, осведомлен о Стратегической оборонной инициативе лучше, чем любой из моих американских собеседников, даже наиболее высокопоставленных. Итогом командировки явились доклады — в НАТО и, как догадываетесь, в еще одну организацию.

Стало понятно техническое программирование СОИ. И если в наши дни программированием занимаются компьютеры, то в те годы программы писались собственными руками, их печатали на машинках. Тут исключительно важно понять: если в программе будет хоть малейшее несоответствие — лишняя запятая или ее отсутствие, неправильная буква, опечатка — всей гигантской СОИ никак не сработать.

Возникал вопрос: а как вообще может функционировать система, если вы лишены возможности протестировать ее в реальности? И, в таком случае, можете ли вы вообще положиться на СОИ, которая не прошла ни единого непосредственного испытания? Если идти дальше, считая, что на СОИ нельзя до конца положиться, то как же вы сможете использовать ее в качестве средства настоящего политического давления на другие страны?

Было ясно, что реальная ситуация с СОИ совершенно отличается от предполагаемой, запланированной. Подтверждение этим выводам: даже сегодня СОИ не сможет сработать. А провести тестирование невозможно. Допустим, вы запустите свою ракету откуда-то с Гавайских островов. Программное обеспечение сработает, проквакав ква-ква-ква. И что? (Здесь мы с Руппом вдались в технические подробности, для понимания которых читателю потребовалась бы, как и мне, сложнейшая, насыщенная техническими терминами лекция.) Суммируя всё изученное, сказанное и в деталях обсужденное, я представил свой уже упоминавшийся отчет. Если коротко, то мой доклад был полон критических замечаний. Чтобы не вступить в противоречие с американцами, я не писал: СОИ практически не сработает. Однако мой доклад наводил именно на эту мысль. В таком случае как же тогда НАТО сможет политически надавить на Советы, если они не воспримут эту инициативу всерьез? И в СССР не стали тратить миллиарды, чтобы противостоять Штатам с их СОИ.

— Райнер, а вы знали, что разведка ГДР представляет Советскому Союзу всю полученную информацию?

— Еще бы, конечно. Прекрасно понимал: мы делимся с Москвой всем, что хоть как-то может ее заинтересовать. Обо всем первостепенно важном и не очень важном. А уж что СССР интересуется СОИ, было понятно и глупцам, к коим себя не отношу.

— Вы встречались с русскими связниками?

— Никогда. Но, что удивительно, в СССР, в Ленинграде, мы вместе с женой побывали в туристической поездке. Да, точно, в конце 1970-х, потому что в 1980-м у нас родился первый ребенок и вместе нам уже было никуда не выбраться. Потом, уже в двухтысячные, мы с дочкой однажды отдыхали в Сочи.

А 1980-е годы были напряженными. Тогда с благословения Рейгана Штаты решились в ноябре 1983-го на рискованную провокационную операцию. Как же она называлась? Кажется, «Опытный лучник».

«Лучник» промахнулся

— Не совсем понятно, при чем здесь был «Лучник», — слегка ухмыльнулся «Топаз». — Но на всех границах, контролируемых НАТО, началось некое бурление. В движение пришли войска. Дороги, словно намеренно, забила военная техника. Американские самолеты появлялись на самых северных окраинах Советского Союза. Турецкая граница кишела диверсантами. Все это делалось единым скоординированным усилием, узлы затягивались все туже. В печати поднялась бешеная антирусская кампания. И надо же, чтобы в эти же месяцы не вдруг запланированных маневров советская ракета сбила южнокорейский пассажирский «боинг» с 249 пассажирами на борту. Все погибли. Это еще больше накалило страсти.

— Но полет был явно шпионским. Да американцы просто подставили корейцев, усложняя международную обстановку. Как сейчас помню последние строки в сообщении ТАСС: самолет ушел в сторону моря…

— Не слишком удачная фраза, исключительно сложный эпизод холодной войны, использованный американцами в своих целях. А тут уже вскоре, в ноябре, эти проклятые маневры.

В СССР заволновались. Некоторые ваши руководители пришли к неверному выводу: НАТО во главе с США готовит по Советскому Союзу необъявленный и мощный ядерный удар. Как я узнал уже в этом, XXI веке, положение сравнивали с Карибским кризисом 1962 года. Ждали войны.

И нам удалось несколько успокоить друзей. Я тогда работал в Ситуационном центре НАТО. Сюда стекалась вся информация, исходя из которой вырабатывались решения. В тот раз НАТО пыталось сыграть на нервах всех членов Варшавского пакта: как раз во время учений «Опытный лучник» противнику пытались внушить, что силы альянса готовы нанести ядерный удар без всякого предупреждения.

— К чему было так нагнетать страсти? Чего хотели добиться?

— Это был тщательно проработанный план. Искали бреши в обороне. Прикидывали, можно ли устраивать акты саботажа на чужой территории. Анализировали, как Варшавский пакт готовится ответить на явную угрозу. Координировали действия армий разных государств — членов НАТО. Мы часто вспоминаем Карибский кризис 1962 года и только недавно до конца поняли, чем грозил он миру. «Лучник» был тоже крайне опасен. Представьте, что у какой-то американской сорвиголовы возникает желание нанести настоящий ядерный удар. Ведь люди на взводе, они готовы на всё. А если у армий на той стороне в ответ на это тоже пробудится инстинкт прощупать противника и кто-то чересчур нервный также бросится к ядерной кнопке?

В Брюсселе создали две группы: постоянной разведки и постоянных оперативных действий. Я возглавил обе.

Предполагалось, что пик учений с получением ложного приказа о нападении должен наступить в самое неудобное для любого из нас время суток.

— Это когда же?

— В пять утра, когда обычная работа еще не началась, привычный ритм не набран. Наши две группы должны были держать ситуацию под контролем, отдавать приказы, следить за их выполнением. Нас было совсем немного — четыре-пять человек. Старались быть в курсе передвижения всех русских войск, местонахождения их подводных лодок. Особое внимание уделялось здесь Норвегии. Информация, в основном поставляемая натовской разведкой, постоянно взвешивалась, оценивалась. Разведка и военные действовали в полном контакте.

Но, как вы понимаете, мы успели предупредить советских друзей, что все это — не подготовка к нанесению ядерного удара без предупреждения, а провокация, прощупывание намерений противоборствующей стороны. В НАТО многого не знали, не имели представления о нахождении командных пунктов Советской армии. Они именовали такое балансирование на грани «выяснением возможностей гибкого ответа» со стороны противника. Конечно, средства для этого были выбраны негодные, опасные для всего человечества.

Но мы в нашей постоянной группе поняли и иное. Извините, что употребляю специальные термины. Американцы попутно выясняли возможности «победы в ограниченной ядерной войне». Для этого, считали они, надо «обезглавить командные пункты противника», что парализует сопротивление армии врага, то есть Советского Союза. Советы даже не успеют направить свои ядерные ракеты в сторону США: приказы отдавать будет некому. Разрушив коммуникации, сразу уничтожив командный состав и партийную верхушку, они вынудят СССР капитулировать, перережут еще оказывающих сопротивление как цыплят в курятнике. В Вашингтоне пытались убедить меня: в случае неожиданного нападения с конкретно обозначенными целями уничтожения и точечными бомбардировками НАТО сумеет избежать крупных потерь. А в СССР, где благодаря лимитированным ударам по его территории не все население будет уничтожено, приход натовских войск выжившие встретят восторженными криками.

Ядерные бомбы меньшего разрушительного потенциала помогут сохранить личный состав натовских сил. И к тому же потери гражданского населения в странах западного альянса хотя и неизбежны, но тоже «лимитированы».

— Неужели верхушка США сама в это верила?

— Верила. Она жила своими представлениями и своей жизнью. Эти маневры совпали, полагаю не случайно, с последующей модернизацией ядерного вооружения.

А в штаб-квартире НАТО в Брюсселе в закрытом для посторонних глаз помещении была установлена сотня специальных щитов. На них отражались три цвета — зеленый, желтый, красно-оранжевый. И каждый цвет соответствовал ситуации, сложившейся на том или ином участке расположения сил противника. Например, красно-оранжевый обозначал, что, по мнению разведки и наших военных, ядерные ракеты, например в Восточной Германии, приведены в положение боевой готовности к пуску. Или около штаба, где заседают руководители Варшавского пакта, даже ночью припаркованы два десятка лимузинов и почти во всех окнах горит свет — в этом случае у нас на щите — желтый. И чем отчетливее опасность, тем больше красного и оранжевого цвета.

Полагаю, если в КГБ существовал такой же Ситуационный центр, положение в стане НАТО отмечалось похожим образом. Когда в Брюсселе возникало общее понимание того, что в чужом Ситуационном центре происходили некие изменения, в НАТО немедленно реагировали, отдавая соответствующие команды, быстро доводившиеся до руководства войсками.

Я знаю, что в СССР это вызывало немалое беспокойство. Потом НАТО начало свои маневры, беспокойство перешло в тревогу, которая достигла пика в последние два года противостояния между блоками. И каждый раз при встрече со связником меня стали расспрашивать, как я оцениваю все происходящее. С советской стороны считалось, что ситуация постепенно превращается в более опасную, близкую к критической.

Мое положение в Ситуационном центре давало основание успокаивать русских. Что-то совсем непредвиденное, роковое, несущее угрозу всему миру могло произойти только в одном случае. Если бы американцы плюнули на НАТО и принялись действовать только по собственному усмотрению. Я понимал: такое очень и очень маловероятно. Да они просто не решатся. И я давал понять: серьезность положения нельзя недооценивать, и все же оно не угрожающее, одним оранжево-красным цветом не окрашенное.

Тут было очень важно ни в коем случае не ошибиться. И мне приходилось следить за положением дел денно и нощно. Чтобы не сбиться, снимал все документы на пленку.

— Позвольте перебить вас, Райнер. Как это удавалось? Наверняка поток секретных бумаг шел огромный.

— И работа моя превращалась в такую же. Каждые шесть недель приходилось смотреть, какие изменения произошли, и сообщать о них. Надо было все время находиться в офисе, внимательно анализировать, что же нового появляется в Ситуационном центре, сравнивая результаты с теми, что были отражены до того. И как проводить сравнительный анализ? Держать под рукой мой отчет шестинедельной давности? А если кто-то заметит, как я смогу это объяснить? Приходилось рисковать. Не стану вдаваться в подробности, как мне все это удавалось. И даже вам здесь не откроюсь.

Очень и очень сложно! Понятно, не я один трудился в этом центре. За мной могли наблюдать. Кто-то мог и предположить, догадаться, какие аспекты меня явно интересуют. И прийти к определенному выводу. ГДР и Москва нуждались в непрерывно обновляемой информации. Иногда даже я не мог представить весь риск, которому подвергался.

Пик поджидавшей опасности пришелся на осень 1983 года — всё на те же маневры «Опытный лучник».

Впервые, по крайней мере на моей памяти, американские баллистические ракеты «Першинг», расположенные в Европе, были выведены в конце осени — начале зимы 1983 года из укрытий и отправлены для развертывания в боевых условиях.

Высшее военное руководство ГДР пришло, как я и боялся, к неверному выводу: мир на грани. И попыталось убедить в этом советских коллег по оружию.

Тут я вынужден был использовать некоторые методы связи, которые позволялось приводить в действие лишь в чрезвычайной ситуации. Она, как полагали в Восточном Берлине, и настала. Каждый день я выходил на связь. Докладывал: в Ситуационном центре Брюсселя ничто не свидетельствует о приближающемся нападении.

И в это же время поток обмена информацией между Брюсселем и Вашингтоном превратился в необузданный водопад. В Москве полагали, что все это связано с уже закончившимися учениями «Опытный лучник». И мне, к счастью, удалось сообщить, что это не так. Продолжалось бряцание ядерным оружием. А нападать на СССР — побоялись.

Знаю, что председатель КГБ СССР Крючков годами позже поведал об этом в интервью одному из крупнейших телеканалов ФРГ. В СССР знали, что войны на этот раз не будет. Но вот Рейган об этом и не подозревал, думал, будто американцам и НАТО удалось ввести Москву в заблуждение.

Впоследствии и в США согласились: да, осенью 1983 года мы были на грани войны. Подтверждение тому и документы, хранящиеся в Национальном архиве Соединенных Штатов. Директор архива написал об этом в своей книге. Но, естественно, перевернул все на американский лад, обозвав опасения СССР «советской военной паранойей». А его соотечественники лишь «играли в войну».

И потом в Германии, после двух документальных фильмов на эту тему, поднялась небольшая дискуссия: действительно ли благодаря усилиям разведчика из ГДР была предотвращена третья мировая война?

— Можно считать и так.

— В те годы о подобных глобальных вопросах геополитики я не задумывался. Делал то, что, как был уверен, и нужно было мне делать.

Нашелся предатель

— Дорогой Райнер, из всего сказанного напрашивается еще один вывод. За все годы, начиная с 1968 года и заканчивая вашим арестом в 1993-м, вы не допустили ни одной ошибки, не сделали ни единого промаха. Но как же получилось, что контрразведка БНД все-таки на вас вышла?

— Самый трудный вопрос, из всех сегодня заданных. У меня нет на него абсолютно точного ответа. Есть лишь предположения, размышления, выводы, близкие к истине. Полагаю, выдал меня полковник, доктор Буш, перешедший на ту сторону.

— В некоторых трудах по истории разведки также называют имя одного генерала из «Штази».

— И ошибаются. Генерал, не хочу даже упоминать его фамилии, ни при чем. У доктора Буша была высокая репутация в «Штази». Иначе бы его не послали в командировку в Москву, где он проработал три года. Он был действительно хорошим военным аналитиком. Весной 1989 года вернулся в Берлин, где во многом занимался тем же, чем и в Москве. Вполне объяснимо, что ему пришлось работать и с документами, переданными человеком, известным лишь под оперативным псевдонимом «Топаз». Да, Бушу и в Берлине попадалось это имя. Но выяснить, кто это лишь по псевдониму, было невозможно. В моем регистрационном номере имя не значилось. Прошло месяцев шесть-девять после возвращения Хайнца Буша. И под Рождество, числа 23 декабря, он с разрешения руководства отправился на некую важную встречу — круглый стол в Восточном Берлине. Участвовали в ней и представители оппозиции. Но вместо круглого стола Буш рванул в Западный Берлин и сразу в БНД — разведку ФРГ. Никаких документов при нем не было. Все, что он знал обо мне, — это оперативный псевдоним. Ему был также известен и регистрационный номер — именно мой. Но чей он, кому принадлежал, Буш не догадывался. Зато знал, что где-то там, на западной стороне, долгое время действует разведчик, предположительно работающий в брюссельской штаб-квартире НАТО и передающий оттуда «чувствительную информацию».

— Тогда непонятно, каким же образом предатель смог вас идентифицировать.

— В то время — никак. Все развивалось медленно, но развивалось. Начался поиск «Топаза». В НАТО создали специальную группу расследования. В нее вошел и достаточно квалифицированный западногерманский эксперт по внешней разведке ГДР. Другой аналитик занялся дотошным изучением информации, которая, как предполагали в Брюсселе, могла быть передана именно «Топазом». Слились воедино усилия нескольких спецслужб: военной разведки, западногерманской контрразведки, криминальной полиции, государственной безопасности ФРГ, офиса генеральной прокуратуры, экспертов НАТО… И уж не помню, чего и кого там еще. Между прочим, моего начальника назначили заместителем руководителя всей этой группы, что мне совсем не вредило. Хотя сведений о «Топазе», казалось, набралось немало, это никак не ускорило ход расследования. Напрашивался вывод: вряд ли одному человеку под силу передавать столько документов. Расследователи предположили, что под псевдонимом «Топаз» скрывается разветвленная разведывательная сеть. Эту догадку подтверждало и то, что «чувствительная информация» касалась самых разных направлений деятельности НАТО. Было точно подмечено, что с течением лет поток секретной информации нарастал. Мне трудно было не согласиться с этим выводом, о котором я узнал еще тогда. Ведь приходилось с каждым годом работать все больше, все быстрее, охватывая разнообразные направления.

А расследование словно зависло. Ближе всех к разгадке находился все тот же Буш. Как военный аналитик он преуспел в анализе именно секретных военных материалов. Но и он избрал ошибочный путь. Раскрылось еще одно имя агента из «Штази» — «Мозель».

— Так это же ваш первый оперативный псевдоним.

— Именно. В 1979 году его изменили на «Топаз», который мне не сразу понравился: какой-то слишком громкий. Потом привык. А «Мозель», видно, запутал расследователей, даже Буша.

Впрочем, я понимал, что развязка близится. После падения ГДР многие документы из нашего архива были захвачены БНД. Я был в курсе.

— Спрошу прямо: в декабре 1989 года вы узнали, что ГДР перестала существовать, как и «Штази». Вас арестовали летом 1993-го. Почему не бежали? Тем более, если говорите, «развязка близилась».

— А куда было бежать?

— Ну хотя бы к нам.

— Это после того, как Маркуса Вольфа в Москве не приняли, а тяжело больному Эрику Хоннекеру — бывшему руководителю ГДР — отказали в убежище и он уехал в Чили, потому что его дочь была замужем за чилийцем? Вспомните, что и как было в России в первые годы после распада Советского Союза. Кому было доверять? Я уничтожил все, что могло навести на мысль о сотрудничестве с нашей разведкой и с СССР. Но архив «Штази» по-прежнему под микроскопом изучался спецслужбами ФРГ и США. Цепочка не то что должна была, а могла где-то порваться. И порвалась. Меня арестовали 30 июля 1993 года прямо на дне рождения моей мамы.

Я не решаюсь сказать со стопроцентной точностью, кто и как сумел, сопоставив все факты, доказать, что «Топаз» — это я, Райнер Рупп. Уверен: никто из бывших коллег по службе меня не предал. А винят в этом многих — и бывших коллег, и генерала Министерства госбезопасности. Не думаю. Меня уверяли, что кое-какие подробности выплыли после предательства перебежчика из КГБ. Наиболее вероятно иное: расследователи натолкнулись на некие данные из той части картотеки, что не успели сжечь наши.

— Вы полагаете, время было безжалостно? Пятнадцать лет службы — и арест.

— Суд. Прокурор — вот кто был суров. Его раздражало, что я все отрицал. Признался — и получил бы меньший срок. Судопроизводство в Германии устроено так, что для обвинения в нем не требуется прямых доказательств. Достаточно и косвенных. Суд пришел к заключению, что я делал то, в чем меня обвиняют. Приговорили к двенадцати годам, так и не предоставив доказательств.

— Вы отсидели семь лет. В одиночке. Как выдержали?

— Как выдержала моя бедная жена, а, «Бирюза»? Ей дали двадцать два месяца условно.

«Бирюза» вздохнула:

— Тяжело было. Столько всего вылилось. Как я переживала за Райнера.

— Да, я сидел в одиночке. Что тут расскажешь? Все же не называл бы условия невыносимыми. Даже процентов восемьдесят охранников относились ко мне с сочувствием. Тюремщики знали, что я боролся за доброе дело. Хотел, как и многие, предотвратить ядерную войну и использовал для этого средства, находившиеся в моем распоряжении. Это понимали даже меня судившие. Мне разрешали читать, не ограничивали в переписке.

— Кто вам писал?

— Люди со всей Германии, не одной Восточной. Я даже составил нечто вроде картотеки писем и ответов. Не поверите, но в тюрьму присылали не только пожелания выдержать, но и подкрепляли их продуктами. Это очень скрашивало жизнь.

— А кто-то из тех, на кого вы пятнадцать лет работали, на вас выходил?

— Друзья этого делать не могли. Нашей разведки больше не существовало.

— А из России?

— Тяжело говорить. Но никто, никто и никогда на меня не выходил. Ну совсем ничего. После семи лет, в 2001-м, выпустили. Никакой пенсии, как понимаете, не положено. Я занялся журналистикой, документалистикой. Увы, в последнее время две газеты, в которых я писал, перестали отличаться от всех остальных изданий. И они теперь видят главного врага в России. Нет, это не для меня.

Кремлевские звезды над нами горят

Райнер Рупп устал. Беседа шла долгая. Непростая. И, за это я особо благодарен Руппу, откровенная.

Отправились на прогулку. Спустились в метро, объяснения о котором супружеская чета слушала прилежно.

Поднялись на Тверскую. Полюбовались кремлевскими звездами. Побродили в шумном и нарядном, как всегда бывает только в центре, праздничном потоке.

Пришло время расставания. Еще заранее обменялись координатами. Поцеловав руку «Бирюзе», крепко обнялся с «Топазом». И расцеловались не так, как у них, а как у нас принято — троекратно. Какая же человеку выпала трудная судьба. Сколько он сделал для ГДР, для нас, для мира. Как трагически все закончилось, и с каким достоинством мужественный Райнер Рупп — «Топаз» вынес все невзгоды.

Встретиться бы с ним еще.

Перед эпилогом

Из рода Пешковых

Марфа Максимовна Пешкова, 95-летняя внучка Горького, говорит о прошлом и пристально вглядывается в будущее.

Виделись и беседовали несколько раз. Марфа Максимовна пригласила заглянуть в ее загородную квартиру, в которой витает дух Алексея Максимовича. Вспоминала своего отца и великого деда, поставив точку в спорах о причинах их смерти. Рассказывала о браке с Серго Берией, сыном того самого Лаврентия. И о том, как хочется увидеть, каким будет наше завтра.

Трудно поверить, но походка у тоненькой и легонькой Марфы Максимовны такая быстрая, что только поспевай. Всем напиткам предпочитает кофе, десертам — шоколад с орехами. В ее двух комнатах, что в многоквартирном жилом доме в Подмосковье, прибрано так, что и обувь, как это делает хозяйка, снимаешь сразу при входе. В движениях ловка. Лишь одно выдает возраст: в наших долгих разговорах иногда берет паузу: прошлое порой уходит из памяти.

В голову мою лезет постоянное: боже, как это в такие годы? Ничего не потерять, сохранить интерес и оптимизм. Вот бы и нам…

Марфа Максимовна Пешкова — один из последних мостиков между прошлым и будущим. Появление на свет в 1925 году (!)в итальянском Сорренто, где провела счастливое детство. Возвращение всей семьи в СССР, жизнь с дедушкой — символом социалистического реализма. Приезд французского писателя Ромена Роллана с русской женой и английского гения Герберта Уэллса. Появление рядом с дедом баронессы Марии Будберг. Приходы в дом главного чекиста Генриха Ягоды и многих других высокопоставленных и прославленных. И странный уход отца, а потом смерть деда. Брак с Серго Берией, сыном Лаврентия. Рождение троих детей. И новая эпоха: устранение Берии-старшего. Превращение из неких небожителей в обыкновенных совграждан. Терпеливое привыкание. А потом вновь слом — распад государства, для создания которого ее дедушка столько сделал.

Вопросов, кажущихся мне трудными, не избегает, правда, отвечает коротко. Признается: все плохое забывается и забылось. Предпочитает говорить о счастливых моментах жизни.

— А какие, Марфа Максимовна, самые счастливые?

— Сначала Сорренто. Потом дача в Подмосковье и мамино к нам с сестрой Дарьей: «Зовите дедушку к обеду». Мы бежали, звали. Дедушка приходил. Обед — вот где мы всегда были вместе и общались. А так дед все время работал.

— По утрам?

— По утрам — любимое время. Но и днем. До поздней ночи засиживался. Иногда мой отец Максим Пешков увозил его куда-то в город на встречи. Дед отправлялся в путешествия — не в заграничные, по стране.

— Как Алексей Максимович вас c сестрой называл?

— Марфуша и Дашуня. Он нам имена и придумал. Очень любил. Беспокоился о здоровье — переживал, когда заболевали. Весь в творчестве, заботах, в посетителях и просьбах, а о любимицах не забывал.

— А как называли дедушку вы с Дарьей?

— Деда.

— Дарья Максимовна вас на три года моложе. Как она?

— На два. Она ничего. Я если и выбираюсь в Москву, то только к ней. Новых ролей у Дарьи нет, не играет. Но в Театре имени Вахтангова они собираются, обсуждают.

— Она же заслуженная артистка РСФСР.

— У нас в семье бывал главный режиссер этого театра Рубен Николаевич Симонов — само обаяние. И предложил Дарье зайти. Она застеснялась, понимала, что хороша, но как без актерского образования? Симонов сказал: надо попробовать, не получится — спокойно уйдете. У сестры получилось.

— А как получилось у вас сохранить такую форму?

— Само собой. Всю жизнь любила спорт — каталась на велосипеде, у нас на даче играла в теннис, бегала. Вон видите: мы идем, а рядом у дорожки велосипед. Я бы и сейчас села — и на педали, но запрещают: «В вашем возрасте опасно для здоровья». Но как раз на здоровье не жалуюсь.

— Довольно давно наблюдаю за вами. Всегда в хорошем настроении, доброжелательны, улыбаетесь, со всеми здороваетесь. Как сохраняете такой настрой?

— У меня нет никакого настроя, как нет и никаких рецептов. Об этом даже не думаю. Живу так, как мне удобно. В последние годы стараюсь не делать ничего лишнего.

— Марфа Максимовна, извините за прямой вопрос. Так он и просится: вы делали подтяжку?

— Никогда. Вот посмотрите — никаких следов и намеков.

— Можно вас сфотографировать?

— Ой! Я вся лохматая. Ну, попробуйте для внутреннего пользования.

(На новую встречу Марфа Максимовна пришла тщательно причесанная, и мы сделали несколько фото.)

— Не жалеете, что переехали сюда, бросили Москву?

— Нисколько. Бросила давно. Мы всегда жили за городом. И когда была замужем, тоже жила с тремя моими детьми под Москвой. Муж Серго утром рано уезжал на работу.

— Читал, что у вас есть двухкомнатная квартира в Испании.

— Не у меня — у сына. Иногда зимой туда наведываюсь.

— А можно еще о житейском? Вы здесь совсем одна? Не боитесь, справляетесь?

— Не боюсь. Что мне справляться? Обедать всегда хожу в этот дом отдыха.

— Недалеко, но и не близко. А зимой, в слякоть, когда скользко?

— Ничего, люблю ходить. Не нужны здесь страхи. Сестра меньше двигается, и теперь ноги, коленки болят. Я — все время в движении. Помогает. Но, действительно, чем старше становлюсь, тем больше хочется общения. А друзья? Они в разных местах, мало кто приезжает.

— Вы — одна из немногих, кто застал три эпохи…

— Как вы насчитали целых три?

— Первая: от Сорренто — до смерти Сталина в 1953-м. Потом до распада СССР в 1991-м. И третья эпоха — новая Россия.

— Вот вы как считаете. Была я от политики далеко.

— А она невольно присутствовала рядом с вами.

— Скорее люди, ее олицетворявшие. Светлана Сталина была моей подружкой, учились в школе, где было много родственников известных людей. Она тяжело пережила смерть матери. Причину от Светланы скрывали. И что застрелилась, ушла не просто так, узнала от чужих. Страшно трудно ей было, опасались, чтобы она с собой что не сделала. И стали Светлану окружать сверстниками спокойными, ровными. Отсюда и наше знакомство.

— Была Светлана человеком сложным?

— Светлана? Не знаю. Мы с ней много что обсуждали. Она признавалась: когда узнала, что мать покончила с собой, очень изменилась. Пропала в ней любовь к России, все хотела уехать в Америку и своего потом все-таки добилась.

— С отцом Светланы общались?

— Со Сталиным? За столом, когда я к Свете в гости приходила. Принимал он гостей радушно. Никаких с нами серьезных разговоров. Был Сталин доволен, что дочка со мной. Светлана очень уж разбрасывалась. Характер такой: хотела то туда, то сюда. Эмоции у нее проявлялись. Я, наоборот, была очень спокойной, уравновешенной. Поэтому мы друг другу подходили. Она меня заводила, я ее — успокаивала.

— Марфа Максимовна, вы упомянули отца. А как он умер? Помните? Что это было?

— Нянька у нас была, немка Магда Александровна. Она все время с нами, а с родителями мы, особенно с папой, реже. Папа был всегда очень занят и почти все время при деде, при машине. Ему поручалось привозить гостей, которые хотели встретиться с дедушкой. Или решил Алексей Максимович кого-то увидеть, куда-то заехать. И отец постоянно с ним рядом.

— А как же тогда Крючков — помощник официальный?

— Ну, Крючков больше по литературным делам, по связям с тем миром, где печатают, издают. Мне в 1934 году лет было мало. Если хотите заглянуть в неприятное прошлое, то потом у меня, уже взрослой, создалось впечатление: отец кому-то мешал. И его напоили. Что-то в питье добавили.

— Яд?

— Может, снотворное. Я даже помню папу в тот его майский день. Когда он только садился на ту скамейку, где заснул ночью и замерз, хотела я примоститься рядом. А он мне: «Погуляй, погуляй». И потом заснул. Когда принесли отца в дом, сразу поняли — ему совсем плохо. Так мой папа ушел. Диагноз поставили «воспаление легких».

— Кто помог уйти вот так жестоко? Сталин? Нарком внутренних дел Ягода?

— Мы считаем: Ягода. Потому что он очень хотел жениться на моей маме. А свою жену он фактически запирал дома, чтобы она вокруг всего этого не поднимала шум. Все старался сделать тайно.

— И что ваша мама?

— Никакой взаимностью не отвечала. Вообще им не интересовалась. И уход отца — это месть Ягоды. Я лично так думаю. Но точно сказать, что и как было, уже невозможно. И возможным никогда не станет. Все это мы между собой с Дарьей обсуждали, когда стали взрослыми. А тогда были слишком юны.

— А уход Алексея Максимовича Горького? Он был естественным?

— Я полагаю, да. Болел, лежал в постели. Мы каждое утро к нему бегали. И деда не выздоровел.

— Очень много разговоров о баронессе, будто бы отравившей Горького конфетами.

— О Марии Игнатьевне Будберг? Нет, это не она. Умная была женщина. С дедушкой они начали встречаться еще в молодости. А уже под конец появилась у нас в доме по его, к сожалению, настоянию. Хотел, чтобы она приехала. Считаю, что привязанности было к ней больше с его стороны. А она создала свою семью в Англии. Потом Будберг тоже к нам приезжала.

— Вы сохранили с ней отношения?

— Да. Хорошие.

— Никаким агентом она не была?

— Конечно, не была. Жила в Лондоне с семьей.

— И не только со своей. С Гербертом Уэллсом тоже.

— Видно, была человеком интересным. Очень приятна в общении. А многие другие, когда дедушки не стало, приезжать к нам перестали. И политические деятели, и писатели в том числе. Раньше было столько, что дедушка иногда даже прятался. Ему всегда надо было что-то сделать, с кем-то договориться, кого-то к чему-то подготовить. Сколько было просьб: можно хоть на минуточку, мы вашего времени не займем.

— Но Алексей Максимович Горький многим людям помогал.

— В основном после возвращении из Италии помогала моя бабушка.

— Но с привлечением мужа.

— Иногда, когда к нам с этим приезжали, он ходил в плохом настроении, раздраженный. Были люди, с происходящим в той, как вы говорите, эпохе несогласные. Их высылали. А бабушка старалась вернуть обратно или пыталась спрятать в нашей же стране. Иногда тех, кого не так широко знали, отправляли куда-нибудь в деревушку. Пожить там, пока уляжется и забудется. Тут происходили целые истории.

— Алексей Максимович так поддерживал большевиков. И деньги им давал, и имя свое. А потом долгое лечение на Капри, жизнь в отрыве от страны, возвращение сюда. И разочарование.

— Именно разочаровался. Вы правильно подобрали слово. А деньги давал не большевикам, он считал, что помогает людям. Хотел, чтобы народ был счастлив. Разочаровался, увидев, что не получилось. А ведь многие верили.

— А вы?

— Не в детстве, во взрослой жизни — не очень. Столько отрицательных моментов.

— Если откровенно, теперь, когда пролетело столько лет: ошибся ли Алексей Максимович, дав уговорить себя вернуться с Капри в РСФСР?

— Дедушка любил Россию. Он здесь в Нижнем Новгороде родился — родина. Не смог бы остаться в Италии. Много думал, прежде чем снова приехать. Решение не легкое. Для него — единственно возможное.

Но и после кончины деда некоторые нас не бросили. Регулярно приходил — и тогда, и потом поэт Самуил Маршак, за что я ему благодарна. Скульптор Сергей Конёнков сделал мой портрет. Ездила к нему в мастерскую на Тверском бульваре, позировала. Сейчас скульптура в Одессе. Конёнков к нам хорошо относился, приезжал домой.

— Марфа Максимовна, мы все еще остаемся в сталинской эпохе. Замуж за Серго Лаврентьевича Берию вы вышли по большой искренней любви?

— Еще со школьной скамьи.

— С вашей стороны?

— Мы с ним всегда вот так на переменах переглядывались. Он — на меня, я — на него. Заканчивая десятый, понимали, что друг другу мы уже нравились. Последовала школьная вечеринка, и Серго старался быть около меня. Я на это — с удовольствием. Был он очень красивый, а тогда внешность для меня еще имела большое значение.

— И вы были прекрасны.

— Говорят, что симпатичная, но он — просто красавец.

— Светлана Сталина к Серго тоже была неравнодушна. Обиделась?

— Не думаю. В школе все было несерьезно. Серго бывал на даче у Светланы, приглашали и меня. Был у нее еще один друг. По-моему, дальний родственник. С Серго после школы друг друга из виду не теряли, все время встречались то тут, то там. Училась я в институте у Никитских Ворот.

— А вы знали, что отец Серго деятель, ну, скажем, необычный?

— Понимаете, ко мне он относился очень хорошо. Видимо, был доволен, что его сын выбрал меня. Мы с ним встречались только у них на даче и только по воскресеньям. Единственный его свободный день. Много слухов о его женщинах, о круглосуточных авантюрных похождениях. Но вы вдумайтесь: откуда на это время? Он всегда в городе, работает до ночи, вызывает его постоянно Сталин, к чему надо быть готовым в любое время дня и ночи. И он в своем особнячке на углу Никитской и Садового.

— Особнячок известный. Говорят, много там чего происходило. Берия — не Ежов, но и на его совести людей немало.

— Большая жизнь и политика. Дома всегда улыбчивый, внимательный, любил пошутить. Общаться с ним было легко, производил хорошее впечатление.

— Сейчас, когда многое о Лаврентии Берии известно, как на него смотрите?

— Никак. Стараюсь свое мнение не менять. Мне в его семье было хорошо, Нина Теймуразовна (жена Берии. — Н. Д.) тоже очень ко мне хорошо относилась. Они оба повторяли: какое счастье, что вы с нами. Радовались, что я попала в их семью. Жила с тремя детьми на даче. Изредка выезжали с мужем, просила: «Давай все-таки познакомь меня с городом Москва». Серго смеялся.

— Наступил 1953-й. Сегодня запущена новая версия: Берию арестовали и сразу в особняке убили.

— Не в особняке, а во дворике того самого дома. Возможно, пытался бежать. Мне даже место показали — на улице около забора.

— А кто же тогда сидел на скамье подсудимых, если не Берия? А письма Хрущеву и товарищам по партии, в которых умолял пощадить, простить?

— Не знаю… Очень он хотел, чтобы у нас с Серго детишек побольше было.

— Детей у вас трое.

— Да, две дочки и сын. После всего этого велели Серго поменять фамилию. Он взял фамилию мамы Нины Теймуразовны — Гегечкори. А мне и менять было нечего — я при замужестве оставила свою — Пешкова.

— Зачем придумали эту смену?

— Чтобы все пальцем не показывали: вот идет сын этого… К чему портить жизнь. Он после тюрьмы, высылки обосновался в Киеве. Многие и не знали, кто он и что он. После развода я снова задумалась: как бы уехать в Италию — в Сорренто или на остров Капри. Столько перемен, и пришли такие мысли. Мечтала познакомиться с итальянцем. Не получилось. Потом я все эти мысли бросила: дурочка, ну попаду туда, а дальше что?

— Иностранные языки знаете?

— Английский. Девочкой говорила в Сорренто на итальянском, здесь с няней на немецком.

— А как ваши с Серго дети?

— Наш сын в Киеве, дочка Ниночка в Финляндии, а сейчас работает в Москве. Надюшка здесь. Нет, не в Подмосковье, в городе.

— Разрыв с Серго — это ваше сознательное решение, ни с какой политикой не связанное?

— Какая политика? И как сознательное? Появилась дама-блондиночка, и кто-то мне шепнул: он встречается.

— Вы ее не знали? Не вашего круга?

— Нет.

— Вы потом выходили замуж?

— Официально — нет. Я Серго очень любила, тяжело пережила разрыв. Но иначе не могла.

— Вижу, и сейчас говорить нелегко. Давайте о другом. Всю жизнь жил в центре. Надолго уехал в командировку, приехал в новую страну и на улицу с новым названием: не улица Горького, а Тверская. Я даже обиделся. А вы как на это смотрите?

— Я смотрю плохо. История — за то название улицы, на которой произошло много-много всяких событий. Менять не стоило. И я про себя опять начала думать: если бы вернуться в Сорренто. Дома мне сразу же закрыли рот, чтобы не болтала глупостей. В Сорренто оставались подружки. Вспоминала наш дом. И выбралась туда в теперешнюю, как вы говорите, эпоху. Собирала по крохам. И поехала с тургруппой, выбирала, чтобы поближе к югу. Они на экскурсию по Неаполю, а я на такси — и в Сорренто. В доме нашем живут англичане. А перед домом — бюст Горького. Установили, когда дедушка уехал. И бюст так и остался.

— Меня задели слова «собирала по крохам». А разве нет авторских за издания Алексея Максимовича?

— Что вы. Были несколько лет после его смерти. Считается, авторские на пять лет. Но мы даже не знали об этом, год у нас проскочил. Четыре года — да, получали. Мама много чего продавала. Подарки, вазочки всякие. Все ценное. Но кое-что осталось. Да я вам покажу. А некоторые вещи деда, рукописи переходили в музей, с которым я три десятилетия сотрудничала.

— Что скажете о нашем сегодня?

— Сегодня читаю газеты, журналы. Смотрю две программы телевидения, чтобы быть в курсе всех новостей. Люблю «Время покажет». Иногда «Пусть говорят». А тут у нас идет обмен новостями и интересными статьями.

— Видел вырезки у вас дома. С компьютером в дружбу не вступили?

— Мы с ним с этой дружбой опоздали. Собираемся, гуляем, обсуждаем. Есть темы. Раньше боялись вслух, сегодня говорим свободно.

— Преимущество эпохи.

— Она мне очень интересна. Даже больше, чем прошлое. Так хочется узнать, что будет, куда пойдем. Прошлое осталось в прошлом. А за сегодня наступает завтра.

Между прошлым и будущим

Что здесь в квартире сразу — и в глаза, так это старинное вырезанное из дерева кресло-скамейка для двоих. Тут и фигурки, и рисунки. Как сквозь годы сохранилось в показательно-образцовом, совсем не музейном состоянии? На нем сидеть приятно. Особенно когда узнаёшь, что Горький с женой привезли его с собой еще из Нижнего Новгорода.

В спальне автопортрет матери Марфы Максимовны. До чего хороша. Не случайно многие теряли голову из-за красавицы. Здесь же и рисунки отца Максима — скорее шаржи, карикатуры, и, если бы дали выбирать, понятно, кому бы отдали предпочтение.

И множество фотографий. Не мог не подержать в руках, а теперь не могу не перечислить. Максим Горький и Лев Толстой, с невиданной даже для Льва Николаевича не просто огромной, а главное — наигустейшей бородой. Дедушка с Марфушей. Вся семья в сборе. Прекрасна была не только мама — отец, Максим Пешков, к некоторому моему удивлению, тоже. Лицо — интеллигентное, улыбка приятная. Лысеющий Ромен Роллан в полупоклоне пожимает руку принимающему его Горькому.

Немало фото Марфы Максимовны с мужем — Серго Берией. Я видел его только по телевидению — немолодым. Полным. Отца своего Лаврентия Павловича защищающим и оправдывающим. А тут с Марфой и детьми подтянутый человек в хороших костюмах и галстуках, чувствуется — был обходителен, выражение лица умное, нет в нем свойственной его родителю самоуверенности.

А на застекленной веранде уже современная коллекция морских раковин, необычных камешков. Ее хозяйка квартиры пополняет до сих пор.

И, может, вот она — разгадка долгожительства. Цветная фигурка ослика, что-то на себе тянущего. Одна из легенд или правда? У кормящей Марфушу мамы вдруг пропало молоко. И посоветовали ей использовать молоко ослиное — самое полезное в мире! Так и сделали.

А вот и эпилог

Влюблен в Ново-Дарьино

Если на душе плохо, если не пишется, если в тесной квартире еще не затопили и уже выключили все, что возможно, если Москва превращается в Сахару, то спешу в мое родное, гостеприимное, шелковистое Ново-Дарьино. Пять километров от сугубо пролетарского Перхушкова или шесть — от чопорной Николиной Горы.

Для меня центр вселенной, благословенное место, где можно плодотворно вкалывать за столом, сладко спать в старинном, вечно ремонтируемом деревянном доме, гулять по любимому поселку и чувствовать себя настоящим жителем Подмосковья. Какая там Швейцария — мое Ново-Дарьино лучше, потому что оно сердечнее, березестее, а белые с маслятами попадаются прямо на моем участке.

Эту дачу построил еще в 1955-м мой папа Михаил Николаевич, и мой сын Михаил Николаевич унаследовал нашу общую родовую любовь к простоватой розовой постройке прямо около сделавшегося неугомонно шумным шоссе.

Да, город наступает, его атака на зеленые просторы ведется десятилетиями и с неизменным успехом. Однако ему все равно эту битву никогда не выиграть. Пусть шумит забитая «мерсами» и «жигулями» расширившаяся дорога — мы нашли противоядие в виде здоровенного забора. Бескрайние зеленые леса, что были напротив, уступили место трехэтажным боярским дачам, а мы с женой высадили по периметру участка такие раньше крошечные, а сегодня уже здоровенные ели.

Недавно вырублена любимая зеленая роща вдоль дороги, по которой мы любили ходить со станции. Сколько художественных фильмов тут было снято, увековечив эту частичку исчезающего Подмосковья. Но сын утешает тем, что путь домой выпрямился, сделался короче. Будем довольны и этим.

Иногда чувствую себя в долгу перед моим Ново-Дарьином. Оно дало мне друзей детства, оставшихся товарищами на всю жизнь. Здесь я написал почти все свои книги, ибо кто бы дал в Москве наслаждаться в тиши работой часов по пятнадцать в сутки. Тут мы, не помню, сколько лет подряд, встречаем Новый год с семьей подруги детства Ольги Светцовой, ставшей Никитиной. И каждый год я загадываю: дай бог еще один Новый год, здесь, в НовоДарьине, — с моими близкими и с оставшимися — немногочисленными — друзьями.

На Рождество всегда в церковь — одну и ту же, неподалеку. И помощь наша этой обители выглядит такой скромной по сравнению с тем, что дает нам жизнь в Ново-Дарьине.

Нет, мы — не дачники. Мы — счастливчики.

Примечания

1

Ода шотландскому пудингу «Хаггис». Перевод С. Я. Маршака. — Прим. ред.

Content

Николай Михайлович Долгополов
Из блокнота Николая Долгополова. От Франсуазы Саган до Абеля

Энциклопедия нашей жизни

О книге мемуаров Николая Долгополова

Без предисловия не обойтись

Корни

Специальный корреспондент

Немного о Маяковском и Булгакове

Дружили мы с «Веселыми ребятами»

«Граница на замке»

До Канн не добраться

Парад-алле

«Эрдман живет этажом ниже»

В коляске диктора Левитана

Шофер для Шостаковича

Шаляпин рисовал Уланову

Загадки без ответов

Когда взяли рейхстаг

История по домашнему учебнику

Часы капитана Неустроева

Фюрер наплодил двойников

Фотокоры были в смельчаках

Русланова коней поила в Шпрее

Капитуляция

Нюрнберг, который нельзя забыть

Что было после приговора

Мой дядя Коля

Все было не так

Автопортрет

Притча

За век с лишним до того

Портрет на фоне отъезда

Заповедь

Кавалер ордена Почетного легиона

Напрасные поиски

Back to the USSR (Обратно в СССР)

Футбол 1943-го

Путь в посланцы доброй воли

Взятие Норвегии

Прием на королевском уровне

Мечты остались грезами

Простота

Я другой такой страны не знаю

Строка в биографию

Есть такое слово: «продление»

Отступление о тонкостях перевода

Жадный посланец доброй воли

Привет из дома

«Тебе письмо, пляши!»

Плохо человеку, когда он один

Игра в чекистов

САВАК держал под колпаком

На волю на тройку деньков

Голливудский культпросвет

По законам строгости

Народ безмолвствовал

Физкультурный комсомол

Как я купил и продавал дубленку

После шаха

Все течет, и очень быстро

Хватит сражений

Уход означает поражение

Прыгун

Канамекс вскружил голову

«Я выбрал свободу…»

Как было по правде

Бабушка и спецслужбы

Обратно в Штаты

Приказ: спасти Шпаро

И на Шпаро бывает проруха

На волоске

Награда нашла не героя…

…И настоящих героев

Раннее прощание

Шрам на сердце

Жуть

Любовь

Подвиг

Сострадание

Слом

Конец?

Там, где остались наши следы

На стройку — за бесплатно

Хоккеиста Мальцева — хоть в собкоры

Было здорово!

Плохих что-то не встречали

Откройся, мир!

И с царями можно ладить

Мой безумный напарник Мишель

Человек с нашего «Континента»

Напиться с Франсуазой Саган

Солженицын добывался так

Мы — шотландцы, не британцы

Здесь вам не Лондон

Лермонтов — тоже наш парень

Шон Коннери сроднился с Бёрнсом

Только не хаггис

Поползем по пабам?

Репортера спасают длинные ноги

Вот и первое задание

Нельзя ли автограф, сэр?

Свобода читать и писать. Под диктовку

Что это было?

Пьяный в Дублин

Начало легенды

Сопрано умирала на сцене Ла Скала

Жизнь сначала, или здравствуй и прощай

Розы у рояля

Толпа текла мимо

Погас солнечный лучик

«Кушать подано!»

Трудоголик в огромной кепке

Слухи и сплетни

Так мечтают умереть многие

Как я сменил профессию

Конец игры

Куда пропали футболисты

Кто-кто в доме живет?

Ленский из третьего соседнего подъезда

Дядя Миля и тетя Мита

«Откройте месье Кардену!»

Как хоронили Сталина

Разведчики и шпионы

День Ангелова

В гостях у агента 007

Не все обожают шпионов

Как Флеминг вылепил Бонда

Что он делал в СССР? А в России?

Здравствуйте, агент 007

Ольга Чехова никогда не была нашей разведчицей

Миф о знаменитой немецкой киноактрисе, шпионившей на СССР, лопнул

Звонок от Короткова

В теннис со шпионом

Шесть жизней полковника Абеля

Романтик и волкодав

118 лет в разведке

И один «Топаз» против НАТО — воин

Место встречи не изменить

Смотрите, кто пришел!

Маркус Вольф не собирался уходить

Арест неминуем

Как разгадали ребус СОИ

«Лучник» промахнулся

Нашелся предатель

Кремлевские звезды над нами горят

Перед эпилогом

Из рода Пешковых

Между прошлым и будущим

А вот и эпилог

Влюблен в Ново-Дарьино

Примечания