Артем Рудницкий

Верхом на тигре. Дипломатический роман в диалогах и документах

Я хотел бы выразить глубокую признательность коллегам в Историко-документальном департаменте МИД России за дружескую и моральную поддержку при работе над книгой.

Особая благодарность – сотрудникам издательства «Книжники». Такой высокий класс редакторской работы – редкость в наше время. Спасибо!

Посвящается советским дипломатам – жертвам сталинских репрессий

От автора

Массив научной и публицистической литературы, посвященной советско-германским отношениям в предвоенный период, столь огромен, что возникает вполне законный вопрос: неужели к этому можно что-то добавить?

Думаю, что да. Иначе я не взялся бы за эту работу.

Конечно, не стоит повторять избитые истины, топтаться вокруг хорошо изученных фактов и заниматься сведением политических счетов с помощью топорно сработанных идеологических клише. Если уж рассказывать – так что-то действительно новое или по крайней мере малоизвестное.

Я попытался это сделать, обратившись к той стороне советско-германских отношений, которая обычно остается в тени. Речь идет о дипломатической практике, если угодно – непосредственно о «дипломатической кухне». Лидеры государств определяют международную стратегию, а воплощают ее люди малоприметные, непубличные: сотрудники центральных аппаратов министерств иностранных дел, посольств, консульств и прочих дипломатических миссий. То, как это делается, безумно интересно, но чаще всего остается «за кадром» и лишь изредка становится общедоступным. Дипломатические документы – шифртелеграммы, почтовая переписка, официальные ноты, меморандумы, служебные справки – оседают в недрах архивов, и мало кто до них добирается. Между тем в этих материалах содержатся сведения о ярких, порой кажущихся невероятными страницах истории, судьбах людей, втянутых в водоворот событий. Советскую дипломатию представляли сотрудники Народного комиссариата иностранных дел (сокращенно – НКИД, наркомат) и заграничных представительств. К ним относились полпредства (то есть полномочные представительства, термин «посольства» ввели только в 1941 году) и консульства.

Тот факт, что в Германии правил бал нацистский режим, не мог не накладывать отпечаток на работу дипломатов в полпредстве в Берлине и генеральных консульствах в Гамбурге и Кенигсберге. Постоянная слежка, провокации, контроль со стороны местных властей. Вместе с тем немецкая сторона во многом соблюдала международные нормы. Даже в самые худшие и острые периоды двусторонних отношений советские представители корректно и непринужденно общались с немецкими чиновниками. Посещали официальные мероприятия, званые обеды и ужины, обменивались рукопожатиями с Гитлером, сидели бок о бок с Герингом, Геббельсом и другими нацистскими главарями, вели светские беседы. Ради дела, разумеется.

СССР добивался у Германии новых кредитов, предлагал расширять торгово-экономические отношения. Регулярно заключались кредитно-финансовые и торговые соглашения.

Путь к советско-германскому договору о ненападении 23 августа 1939 года (вкупе с пресловутым секретным протоколом) был извилист, стороны вели сложную дипломатическую игру, в который случались свои откаты и неожиданные повороты. Разве не будоражит воображение полудетективная история о направлении в Москву высокопоставленной германской делегации в январе 1939 года? Если бы она прибыла в советскую столицу, пакт мог бы быть заключен гораздо раньше августа. Но делегацию тормознули в Варшаве, ее руководителя на пару дней фактически посадили под домашний арест, а Москве представили неубедительные объяснения. Советское правительство сделало из этого выводы и, когда гитлеровцы снова захотели пойти на сближение, долго держало их в напряжении, выжидало.

Обе стороны учитывали малейшие детали, по которым составляли мнение о позициях друг друга. Пригласили главу советской миссии на парад, на концерт или не пригласили? Откликнулся он на приглашение? Насколько радушно приветствовал его Гитлер на новогоднем приеме? Можно назвать это мелочами, но в дипломатии мелочей не бывает.

В предвоенной истории и советско-германских отношениях важную роль сыграли сюжеты, связанные с Мюнхенским соглашением 29–30 сентября 1938 года. Новый свет проливает на них обмен шифртелеграммами между советским полпредом в Праге и центром. Яснее становятся причины, заставившие советское правительство воздержаться от помощи Праге перед лицом германской агрессии.

Вряд ли кого-то оставят равнодушными подробности советско-германских дипломатических контактов во время польской кампании вермахта и польского похода Красной армии в сентябре 1939 года. Или спасение советского полпредства в осажденной Варшаве. Спасало, между прочим, немецкое командование по просьбе руководства НКИД.

Не менее драматична судьба посольства Польши в Москве, которое с началом польского похода в одночасье лишили статуса представительства суверенного государства. Сотрудники утратили дипломатический иммунитет, их жизнь и свобода были поставлены под вопрос. Это уникальный пример в мировой практике. Трудно оставить без внимания перипетии последовавших переговоров с руководителями НКИД при содействии дуайена дипломатического корпуса в Москве и его заместителя. В этом качестве выступали послы Германии и Италии, то есть на выручку полякам пришли главы миссий государств фашистского блока. Они исходили из корпоративных и этических соображений.

Многие страницы книги посвящены деятельности советского полпредства в Берлине в 1939–1941 годах. В этот недолгий период дружбы советских коммунистов и германских нацистов двустороннее сотрудничество претерпело любопытные метаморфозы от своего рода эйфории в связи с внезапным преображением заклятого врага в «заклятого друга» до осознания, что эта перемена носит временный и совершенно неубедительный характер. Дипломаты были свидетелями того, как элементы советско-германского сотрудничества сочетались с нараставшими противоречиями.

Поскольку мы взялись исследовать «дипломатическую кухню», то нельзя было не упомянуть и о ее малоприглядной изнанке, о распрях, кляузах, наветах, которых хватало в советской дипломатической среде. Это была эпоха Большого террора, массовых чисток, в ходе которых физически уничтожался цвет дипломатии СССР. На смену выбитому поколению приходили новые люди, которые всеми правдами и неправдами доказывали свою преданность режиму. Если для этого требовалось настрочить донос – строчили. Не все, ясное дело. Но многие.

К осени 1939 года высококвалифицированных профессионалов, формировавших советско-германские отношения, почти не стало. Во-первых, убирали всех «старых» нкидовцев, представителей революционной интеллигенции, тех, кто независимо мыслил и мог самостоятельно принимать решения. Во-вторых, работавшие на германском направлении рисковали больше других. Вождям, которые разыгрывали не всегда чистоплотные комбинации, ни к чему были лишние свидетели. Это касалось не только сотрудников полпредства в Берлине и курирующего отдела наркомата. Под каток попали все «смежники» – дипломаты из Варшавы, Праги, Вены…

В советской дипломатии в это время начинается новая эпоха. Во главу угла ставятся жесточайшая исполнительская дисциплина и безусловное подчинение решениям центра, которые нельзя было оспаривать. Как говорится, шаг влево, шаг вправо… При этом резко упал общий интеллектуальный уровень сотрудников. Возобладали чиновничья психология и чиновничьи подходы.

Но не все так однозначно. Остатки профессионализма сохранялись, пробивались и новые ростки. Руководство этому способствовало, сознавая, что иначе попросту вся работа заглохнет. Парадоксы в деятельности НКИД олицетворял Вячеслав Молотов, ближайший соратник Сталина. Сместив своего предшественника Максима Литвинова, он основательно вычистил наркомат, убрав лучших, но потенциально нелояльных сотрудников. Вместе с тем, обладая исключительной работоспособностью и соответствующей квалификацией, Молотов требовал того же от подчиненных.

Иногда поражает, как советская дипломатия, искалеченная и обескровленная, оказывалась в состоянии эффективно выполнять поручения центра. И кое-что делать вне зависимости от этих поручений. Самое важное – бить тревогу в связи с готовившейся Гитлером агрессией против СССР. Мы увидим, насколько ясно и отчетливо в полпредстве в Берлине оценивали грядущее бедствие.

В ряде разделов книги затрагивается еврейская тематика – в русле исследуемых событий, конечно. Сквозь призму дипломатической переписки показано отношение Москвы к Хрустальной ночи, к проблеме еврейских беженцев. После сентября 1939 года советские власти, по сути, отказались принимать переселенцев из районов Польши, оккупированных немцами. Евреев принудительно возвращали назад.

В начале 1941 года в полпредство в Берлине из различных источников поступали сообщения из оккупированной Варшавы, в которых в том числе рассказывалось о геноциде евреев. Такие сообщения безотлагательно пересылались в центр.

Структурно книга состоит из трех частей. Первая посвящена периоду, который предшествовал заключению пакта и характеризовался резкими колебаниями советско-германских отношений. Подъемы чередовались со спадами. Вторая отражает развитие ситуации с сентября 1939 до конца 1940 года. Этот этап отличался определенной стабильностью. Москва и Берлин уверяли друг друга в дружеских чувствах, хотя подозрительность и недоверие постепенно усиливались. В третьей речь идет о событиях, которые привели к краху советско-германского «проекта».

В книгу вошел ряд эпизодов, скажем так, ненаучного свойства.

Я задавался вопросом: что думали советские руководители той, предвоенной поры, почему они действовали так, а не иначе? В первую очередь, главный вождь Сталин и его ближайший соратник, вождь рангом пониже, Молотов.

Я попытался представить, каким мог быть диалог двух вождей, рассуждающих о том, как выстраивать сотрудничество с нацистской Германией и надо ли выстраивать его вообще. Два самых влиятельных человека в СССР встречаются то на даче Сталина, то в Кремле, и в ходе задушевных разговоров становится понятна возможная подоплека судьбоносных решений тех лет…

Эта книга – не строго научное исследование, хотя необходимые атрибуты присутствуют: анализ источников и литературы, оценки и выводы, научно-справочный аппарат. Скорее это документальное повествование с элементами исследования.

Есть такое выражение: «идти от фактов» или «танцевать от фактов». То же самое – с документами. Так вот, я «танцевал» от документов. Отбирал те, которые казались новыми и важными и наталкивали на обобщения и интересные выводы. Многие из этих документов впервые вводятся в научный (и общественно-политический) оборот.

Источником послужил Архив внешней политики Российской Федерации МИД России, основной центр хранения документации, связанной с внешней политикой и дипломатией нашего государства.

Избранный подход обусловил некоторую фрагментарность исследования. Оно сосредоточено на отдельных узловых моментах, многое опущено. Прежде всего это касается тех исторических вопросов, которые были уже основательно отработаны специалистами.

Один из таких вопросов – советско-германский договор о ненападении и непрекращающаяся полемика вокруг него, которая порой принимает излишне острые формы. Однако высказать свое отношение к пакту, хотя бы в двух словах, было бы уместно.

Подписание этого документа явилось для Москвы вынужденным решением, тут можно согласиться с официальной советской историографией. Но «вынужденное» не всегда означает «правильное». Судят по результату, а результат известен.

Пакт произвел ошеломляющее впечатление на весь мир. Это событие казалось невозможным, из ряда вон выходящим. Дружеских рукопожатий с нацистскими главарями ожидали от кого угодно, но только не от советских вождей.

Илья Эренбург писал: «Умом я понимал, что случилось неизбежное. А сердцем не мог принять…»{1} Аналогично отреагировал Константин Симонов: «Что-то перевернулось в окружающем нас мире и в нас самих. Вроде бы мы стали кем-то не тем, чем были, вроде бы нам надо было продолжать жить с другим самоощущением после этого пакта»{2}.

Люди поколения Эренбурга и Симонова интуитивно чувствовали: нельзя заигрывать с фашизмом, сделка с дьяволом ни к чему хорошему не приведет.

А вот Сталин так, скорее всего, не думал. Он был предельно циничен и свободен от ненужных рефлексий. Помимо заботы о национальных интересах и национальной безопасности (как он их понимал), заключение пакта явилось для него ответом на длительное унижение советского государства со стороны западных демократий, которые мешали верховному правителю вернуть СССР его место в ряду великих держав, утраченное после Революции 1917 года. Англичане и французы общались на равных с Гитлером и Муссолини, но не снисходили до Сталина. Торпедировали его инициативы по формированию системы коллективной безопасности. Мешали помогать республиканцам в Испании. Отставили в сторону во время чехословацкого кризиса. Не позвали в Мюнхен. Юлили и хитрили на весенне-летних переговорах 1939 года и направили в Москву делегации, лишенные значимых полномочий. Это ли не оскорбление? Это ли не унижение?

Сталин видел, что Гитлер – враг, но, подписав с ним договор, преподнес урок «двуличным демократам». Вывел СССР в ряд крупнейших международных игроков, и в этом смысле заключение пакта было вполне оправданно. Другое дело, как советское государство распорядилось своим вновь обретенным влиянием и великодержавным статусом, как использовало выигрыш во времени для подготовки к отпору агрессии.

Гитлера пытались по очереди «оседлать» британский и французский премьер-министры, а затем коммунистический диктатор. Все они в конечном счете попали впросак. Последствия для нашей страны были очень тяжелыми, советский народ дорого заплатил за самоуверенность и ошибки Сталина. Но выдержал все испытания, выстоял в битве с фашизмом и победил.

Часть первая

Диктаторы ездят верхом на тиграх, боясь с них слезть. А тигры между тем начинают испытывать голод.

Уинстон Черчилль

Взялся есть суп с дьяволом – выбирай ложку с длинной ручкой.

Пуштунская поговорка

«Товарищи Сталин и Молотов».

Журнал «Огонек», 1940, № 7–8.

Молотов здесь уже в статусе наркома иностранных дел СССР.

Два вождя

В один из холодных дней февраля 1940 года в кремлевском кабинете беседовали два вождя, руководившие первым в мире социалистическим государством. Точнее, в одну из холодных ночей февраля. Главный вождь, Иосиф Виссарионович Сталин, предпочитал ночной образ жизни. В ночное время ему лучше работалось и отдыхалось.

Уже восемнадцать лет он занимал должность Генерального секретаря Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков[1]. Без его ведома ничего существенного и важного в стране не происходило.

Второй вождь, Вячеслав Михайлович Молотов, к тому времени десять лет занимал пост Председателя Совета народных комиссаров, правительства СССР. Совсем недавно он возглавил и Народный комиссариат иностранных дел.

Разговор шел серьезный и обстоятельный – об отношениях Советского Союза с нацистской Германией, которые за последние полгода ощутимо изменились к лучшему. 23 августа 1939 года Молотов и министр иностранных дел Третьего рейха Иоахим фон Риббентроп подписали двусторонний договор о ненападении и секретный дополнительный протокол, что привело к большим переменам в судьбах СССР и Европы.

Сталин верил, что перемены – во благо, и всё же тень сомнения закрадывалась в душу вождя. В таких случаях соратник по партии и глава внешнеполитического ведомства старался укрепить веру Хозяина.

– Ну, чем порадуешь, Молотковский? – поинтересовался Сталин, прищурившись и скрестив ноги в мягких сапожках. Шутливое обращение народного комиссара не обманывало (вождь любил над ним подтрунивать): отвечать следовало по делу. Но Вячеслав Михайлович почувствовал, что собеседник хочет услышать что-нибудь колоритное, не обязательно из области наводивших скуку военно-политических и экономических материй.

– ВОКС[2] выставку народного творчества в Берлине развернул, – с некоторой гордостью поведал нарком.

Рябое лицо вождя осветилось ехидством.

– И что выставили? Самовары и матрешки?

– Не только, – позволил себе тень улыбки Молотов, который вообще-то был неулыбчив. – Используя технику народных ремесел, наши умельцы создают композиции, отражающие созидательный труд советского народа – хлеборобов, шахтеров, металлургов… Перед тем как немцам отправлять, мы эту выставку совместно проинспектировали с Потемкиным, Александровым и Пушкиным.

Александр Александров, заведующий Центральноевропейским отделом НКИД, и сотрудник этого отдела Георгий Пушкин принадлежали к новому призыву советских дипломатов, который пришел на смену прежнему поколению, посаженному и расстрелянному. Из прежнего поколения уцелели немногие, включая первого заместителя наркома Владимира Потемкина.

– Фашистам понравилась?

В то время термин «нацисты» в Советском Союзе не был в ходу. В основном им пользовались англичане и американцы. Так уж повелось, что с начала 1920-х годов, когда в Италии появились чернорубашечники и Муссолини устроил поход на Рим, советские граждане всех своих врагов принялись зачислять в фашисты. Были польские фашисты, венгерские фашисты, болгарские, румынские фашисты и другие, которые в строгом смысле таковыми не являлись. Были еще социал-фашисты, то есть представители западной социал-демократии. Но в качестве главных фашистов выступали, конечно, члены НСДАП, германской национал-социалистской рабочей партии, гестапо, командование вермахта и все главари Третьего рейха.

– Понравилось, – застенчиво подтвердил Молотов. – Выставку Риббентроп изучил вместе со своим помощником по культурным вопросам Гляйстом. Дали добро возить по всей Германии. Но мы считаем, что эту экспозицию нужно развивать, дополнять, совершенствовать. – Молотов всмотрелся в рябую физиономию вождя в надежде обнаружить положительный отклик.

– Как именно, Молотошвили?

– Твой портрет добавить, Коба, – разъяснил нарком. В иные, редкие минуты общения со Сталиным, воспринимавшиеся как дружественно-непринужденные, он полагал возможным обращаться к Хозяину как в добрые старые времена совместной революционной деятельности.

– Чьей работы?

– Космина.

– А-а-а, – протянул Сталин. – Хороший художник. Раньше Врангеля рисовал, теперь меня рисует.

Молотов вспотел. Этой подробности он не знал.

– Можем, конечно, не посылать…

– Отчего же. А они нам Гитлера пришлют. Будем его портрет показывать. Так надо понимать?

– Нет, – смешался Молотов. – Они не стали картины присылать. Они выставку дорожного и автомобильного строительства прислали.

– Вот и вы пошлите что-нибудь такое, без художеств, – буркнул Сталин, давая понять, что сюжет с выставкой себя исчерпал. – Скажи мне лучше… Как наши люди к дружбе с фашистами относятся? Привыкли?

Нужно сказать, что за годы советской власти население Советской России, а затем СССР привыкло ко многому. Научилось не удивляться и быстро приноравливаться к внезапным поворотам и зигзагам курса социалистического государства. Сначала военный коммунизм, потом НЭП, потом без НЭПа – с индустриализацией, коллективизацией и истреблением крестьян. Героев Октября и Гражданской войны замучили и убили. Полководцев и создателей Красной армии арестовали и казнили. Народ перестал удивляться. Борьба с фашистской Германией не на жизнь, а на смерть сменилась дружбой с фашистской Германией. Еще в середине августа 1939 года договаривались с англичанами и французами о взаимной помощи, а через месяц англичане и французы превратились в поджигателей войны, которым противостояла миролюбивая Германия.

Все это Молотов в своих публичных выступлениях неоднократно подчеркивал. Поэтому отреагировал так, как ожидал Сталин. Без тени фамильярности, со всей серьезностью:

– Люди верят вам и Коммунистической партии, Иосиф Виссарионович. Раз мы подписали пакт, значит, в том была необходимость. Никто не сомневается. Англичане и французы сами виноваты. Крутили, финтили, сколько раз обманывали, хотели нас под монастырь подвести… Гнилые они, ненадежные. Гитлеровцы от них в лучшую сторону отличаются. За рабочих, за трудящихся, как и мы.

– Социалисты, но национальные.

– Вот резидент в Берлине, Кобулов, докладывает, что говорят в фашистских верхах: «Настроение берлинского бюргера мало нас трогает. Рабочего мы, конечно, должны защитить, а бюргер нас не интересует. Национал-социализм ведь враг буржуазии»{3}. Буржуазия и наш враг.

Сталин усмехнулся.

– Ты флаги забыл упомянуть, Молотштейн. Что они почти одинаковые. Красные. Только у них свастика, а у нас серп и молот.

– Это очень показательно, – воодушевился нарком. – Цвета крови. Пролитой рабочим классом в борьбе с помещиками и капиталистами. Красного знамени нет ни у англичан, ни у французов. Или американцев. А у Гитлера есть.

– Как бы не обмишулил он нас.

– Не позволим, Коба! – Вячеслав Михайлович приободрился и в очередной раз перешел на почти дружеский тон. – Конечно, они дулю в кармане держат и в один прекрасный момент попробуют пойти на нас. Не дадим. Я слежу. Чуть что, одернем. А пакт мы правильно подписали.

– Во-первых, ты. Ты подписал, ты, Молотков. Я лишь тост предлагал за фюрера. А во-вторых, чтобы окончательно убедиться в нашей правоте… Время должно пройти. Подтвердить. Что правильно мы согласились на сделку.

– Вроде все к тому шло.

– Да, – согласился Сталин. – Все к тому шло…

Дух Рапалло

Когда Сталин и Молотов говорили, что «все к тому шло», они подразумевали не только конкретную международную ситуацию, сложившуюся к концу лета 1939 года, но и определенное геополитическое притяжение между двумя державами. Об этом уже много писали{4}, но нелишне кое-что добавить.

После Октябрьской революции Германия была единственным западным государством, с которым Советская Россия не просто враждовала, но вступала в непосредственную вооруженную конфронтацию. В начале 1918 года – столкновения на Псковщине, позже – на Украине. С англичанами, французами, американцами и прочими интервентами ничего подобного не происходило.

Тем не менее именно Германия оказалась первой европейской державой, с которой Советская Россия 3 марта 1918 года установила дипломатические связи и подписала мирный договор в Брест-Литовске. Спустя несколько лет в отношениях между двумя государствами возникнет «дух Рапалло». Российский исследователь С. А. Горлов констатировал: «…Основы рапалльской политики закладывались уже в заключительный период Первой мировой войны, когда состоялись первые контакты представителей генерального штаба кайзеровской армии и российской социал-демократии. Именно эти связи, скрепленные щедрой германской финансовой помощью, привели к власти в России правительство В. И. Ленина и помогли ему затем удержаться на плаву»{5}.

Советско-германские дипломатические отношения не были разорваны даже после убийства немецкого посла графа Мирбаха, их развитие приостановила только Ноябрьская революция в Германии. Однако почва для сближения сохранялась. Оба государства нуждались в том, чтобы высвободить ресурсы и силы не для сведения счетов на полях сражений, а для конструктивного взаимодействия.

Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику (РСФСР) и Веймарскую республику объединяла общая неудовлетворенность международной архитектурой Европы, которую разработали участники Парижской мирной конференции. На этот пир победителей ни русских, ни немцев не допустили. Русских возмущала та легкость, с какой державы Антанты забыли их вклад в победу в Первой мировой войне, а немцев – чрезмерно жесткие условия мира. В итоге РСФСР и Германия стали париями Европы.

Большевики какое-то время питали надежды договориться с «законодателями моды» в международных отношениях, Великобританией и Францией, чтобы те не вмешивались во внутренние дела Советской России, вывели войска с ее территории, прекратили помогать силам, которые старались свергнуть коммунистический режим.

Эти надежды обернулись разочарованием. Не удалось реализовать мирный выход из Гражданской войны (несостоявшаяся конференция на Принцевых островах в 1919 году). Антанта упорно поддерживала Белое движение в его различных реинкарнациях. Когда же советское правительство сделало ставку на налаживание мирного сосуществования с ведущими европейскими державами, то не нашло достаточного сочувствия и понимания у англичан и французов. Это повлекло за собой провал Генуэзской конференции 1922 года.

Договор, подписанный тогда РСФСР с Веймарской республикой в небольшом итальянском городке Рапалло, открыл путь к восстановлению дипломатических связей, к масштабному экономическому и военно-техническому сотрудничеству, о котором было не принято упоминать в советской историографии. Развивалось оно неровно, с откатами, с оглядкой на другие европейские центры силы, но в целом стало важным фактором в упрочении внутренних и международных позиций Германии и Советского Союза.

Свою роль сыграло еще одно обстоятельство, подталкивавшее советских коммунистов к Германии, а не к Великобритании или США, – обстоятельство культурно-психологического или, если угодно, ментального свойства. Исторически, еще с петровских времен, Германия была ближе России, чем далекие и менее знакомые и понятные страны, расположенные на Британских островах и в Северной Америке. Относительно близка была Франция, но все же не так, как Германия. К тому же французы в межвоенный период постепенно теряли влияние и уходили в «английскую тень».

Л. А. Безыменский, автор содержательного труда «Гитлер и Сталин: перед схваткой», вспоминал о том, как уже после 22 июня 1941 года рассуждали в его студенческой компании: «Самое удивительное, что и тогда нам как-то ближе была ставшая врагом Германия, чем совсем чуждые и далекие Англия, Франция и США»{6}.

В 1920-е годы РСФСР, а затем СССР тайно помогали друзьям-немцам обходить «неудобные» пункты Версальского договора, запрещавшего подготовку высших офицеров артиллерийских и танковых войск, развитие авиации и химических средств ведения войны. Все это осуществлялось на советской территории. Со своей стороны, Красная армия получила возможность пользоваться услугами германских военных советников. Обе армии обменивались информацией. В течение всего десятилетия советско-германская торговля процветала. Немцы вкладывали свой капитал в советскую промышленность и получали концессии в Советском Союзе. Советское правительство закупало в Германии оборудование и приглашало на работу немецких технических специалистов.

С. А. Горлов собрал многочисленные свидетельства формирования в обеих странах мощного лобби, выступавшего за их конструктивное взаимодействие{7}. С началом массовых репрессий в СССР было ликвидировано большинство членов этого лобби, выдающихся военачальников, государственных и политических деятелей. И все же не приходилось говорить о его полном исчезновении хотя бы потому, что это лобби возглавлял сам Сталин, длительное время акцентировавший дружбу с Германией: «…если уж говорить о наших симпатиях к какой-либо нации или, вернее, к большинству какой-либо нации, то, конечно, надо говорить о наших симпатиях к немцам. С этими симпатиями не сравнить наших чувств к американцам»{8}.

Многие современники подтверждали сталинские симпатии. Слово Вальтеру Кривицкому, высокопоставленному советскому разведчику, ставшему невозвращенцем:

Если в Кремле и был кто-то, чье настроение можно было назвать прогерманским, то таким человеком с самого начала был Сталин. Он приветствовал сотрудничество с Германией с самого момента смерти Ленина и не изменил ему, когда к власти пришел Гитлер. Напротив, триумфальная победа нацистов укрепила его убежденность в необходимости искать дружбы с Берлином. Японская угроза на Дальнем Востоке только подстегнула его шаги в этом направлении. Он питал величайшее презрение к «слабым» демократическим правительствам и в равной степени уважал «могучие» тоталитарные государства. Он неизменно руководствовался правилом, что надо поддерживать добрые отношения со сверхдержавой{9}.

Мнение Александра Некрича, автора книги «1941, 22 июня», в свое время ставшей сенсацией и запрещенной в СССР:

В Советском же Союзе наиболее влиятельным сторонником развития советско-германских отношений был сам Сталин. Его не пугало усиление в начале 30-х годов национал-социалистов. К националистам он относился вполне терпимо, если речь шла о националистах на Западе, разумеется. Кроме того, он рассчитывал, что если национал-социалисты придут к власти в Германии, то они выметут ненавистных социал-демократов, а в своей внешней политике будут поглощены ревизией Версаля, то есть их усилия будут направлены против западных стран, Антанты, к выгоде Советского Союза.

…С начала 20-х годов Сталин привык смотреть на Германию как на естественного союзника. В конечном счете Германия, согласно указаниям классиков марксизма-ленинизма и директивам Коминтерна, должна была стать социалистической. Сталина, озабоченного превращением Советского Союза в мощную военную державу и утверждением собственной, никем не оспариваемой диктатуры, устраивала любая дружественная СССР Германия, вне зависимости от ее режима. Национал-социализм даже был лучше, чем любой другой режим, ибо начисто вымел демократию из Германии. Образ мышления немецкого диктатора был советскому диктатору ближе и понятнее, чем позиция государственных деятелей демократического Запада[3]{10}.

От любви до ненависти

С приходом к власти Гитлера у кремлевских руководителей должны были зародиться сомнения в возможности и целесообразности советско-германского сотрудничества. Социалистическое государство не могло оставаться безучастным к преследованиям коммунистов и всех левых сил внутри Германии, а также к переменам в сфере ее международной политики. Претензии немецкого фюрера на Lebensraum im Osten[4] не составляли секрета, и открытые призывы к «колонизации новых территорий на востоке» вызывали тревогу.

К советским дипломатам стекалась информация о том, каким образом Гитлер намерен был приступить к осуществлению своих агрессивных планов. В феврале 1934 года заместитель наркома иностранных дел Борис Стомоняков написал полпреду СССР (то есть полномочному представителю – так до 1941 года назывались советские послы) во Франции Валериану Довгалевскому: «Получено сообщение, что в руководящих гитлеровских кругах обсуждаются за последнее время два варианта разрешения проблемы Советского Союза: переворот при помощи русских национал-социалистов или война между СССР и одним из его соседей (Япония, Польша), которым Германия должна оказать всякую поддержку»{11}.

В апреле 1933 года рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс рассказал министру иностранных дел Польши Юзефу Беку о планах нацистской верхушки по оккупации советских территорий. О своих намерениях в отношении Польской республики гитлеровцы в то время помалкивали. Германо-польские переговоры состоялись в Париже, и подробные сведения о них советская разведка получила от секретаря тогдашнего шефа французского внешнеполитического ведомства Поля Бонкура. Приведем высказывание Геббельса, которое было передано в шифртелеграмме полпредства:

На Западе Германии делать нечего. Запад перенаселен и слишком цивилизован. Ни о какой экспансии на Запад мы не думаем. Наши помыслы устремлены на Восток, на украинские равнины. Здесь наши интересы совпадают с вашими. Ключ к двери, запирающей эти равнины, в Ваших руках. Не стоит ломать эту дверь силой – лучше, если Вы поможете нам ее отпереть. Польша и Германия могут удовлетворить все их нужды за счет России и лимитрофных государств. Мы предлагаем Вам взять Балтийское побережье от Мемеля[5] до Либавы[6] и таким образом получить действительный выход к морю, с прекрасными портами, несравнимыми с Данцигом[7] и Гдыней. Далее, на юге, начиная от Восточной Галиции, Польша получит выход к Черному морю с Одессой, и таким образом исполнится мечта поляков о Польше, протянувшейся от моря к морю{12}.

Польша сама хотела расширить свои границы за счет Украины, но в Берлине надеялись ограничить ее аппетиты лишь частью этой территории, при этом уступив Варшаве всю Литву. Латвию и Эстонию, доверительно сообщил Геббельс, Германия желала оставить за собой. Кавказу также предстояло войти в состав Германии. О бо́льшем на том этапе вроде бы не помышляли – в конце концов, шел только 1933 год. Но главный принцип уже тогда формулировался четко, на века: «…Россия будет отброшена в северные леса, из которых она выберется через добрых 200 лет; в течение этого времени мы можем жить спокойно»{13}.

Геббельс заявил Беку, что озвученный им проект разделяется «всей партией и правительством» Германии{14}.

В Москве не могла остаться незамеченной антисоветская кампания в германской прессе, которая с приходом к власти нацистов приняла системный характер. Советская пресса не оставалась в долгу.

Стороны обменивались и другими «любезностями». Советских граждан притесняли и преследовали на германской территории, а германских – на советской. В тюрьмах и лагерях СССР находились сотни немцев. С каждой неделей и месяцем их число росло. В стране поднималась волна шпиономании, присущая советскому образу жизни и восприятию окружающего мира. В середине 1930-х годов в основном ловили «германских шпионов». Незавидная участь ждала немцев, включая технических специалистов, приезжавших на работу в Советский Союз – способствовать социалистической индустриализации. С середины 1930-х годов их уже не жаловали, равно как немецких бизнесменов.

К 1935 году в Москве оставалось не так много представителей германских фирм, и власти чинили им всевозможные препятствия в работе. Тем же, кто хотел приехать в СССР, нередко отказывали в визе. В течение года семеро германских коммерсантов и промышленников получили предписание о выезде или отказ во въезде{15}. Сам факт, что человек – иностранец, делал его уязвимым и подозрительным в представлении советских органов безопасности. Немцев, учитывая испортившиеся отношения, «шерстили» с особым пристрастием.

Германский посол Вернер фон дер Шуленбург в 1935 году ходатайствовал об освобождении инженера Курта Адольфа Фукса, осужденного на 10 лет лагерей. Зондировалась возможность его обмена на кого-то из арестованных в Германии советских граждан или германских коммунистов. Заместитель народного комиссара иностранных дел Николай Крестинский сообщал об этом Якову Агранову, первому заместителю наркома внутренних дел, и просил выяснить, «есть ли среди арестованных в Германии товарищей интересующие нас настолько, что мы могли бы отдать в обмен за них Фукса». В случае согласия чекиста Крестинский предлагал вынести обмен на обсуждение ЦК{16}.

Не будем гадать, было ли сфабриковано дело Фукса, трудившегося на ленинградском мясокомбинате, действительно ли он являлся «резидентом тайной германской полиции»{17}. Этот персонаж вполне годился для обмена, но Крестинского беспокоило: выживет ли Фукс в условиях советской неволи? Не отдаст ли богу душу до того, как его решат обменять (если вообще решат)?

Условия содержания иностранных граждан в советских тюрьмах и лагерях мало чем отличались от условий содержания граждан СССР. Высокий уровень смертности среди узников был вызван побоями, пытками, отвратительным питанием и прочими способами, которыми сотрудники «органов» добивались признательных показаний. Разумеется, в свидетельствах о смерти назывались другие причины, но звучали они малоубедительно. Для сотрудников НКИД это создавало серьезную проблему: передавать подобного рода сфабрикованные свидетельства в посольства было по меньшей мере неосмотрительно, это могло повлечь за собой дипломатический скандал.

Наглядная иллюстрация – письмо первого заместителя наркома иностранных дел Потемкина заместителю народного комиссара внутренних дел Всеволоду Меркулову. Оно относится к более позднему периоду, но суть от этого не меняется:

1-й Спецотдел НКВД прислал нам для передачи в германское посольство три свидетельства ЗАГСа о смерти содержавшихся в местах заключения германских граждан Аве Готлиба, Вильмерса Германа и Линке Бруно. Указанные в этих свидетельствах причины смерти могут вызвать у немцев нежелательные сомнения и подозрения. Латинские термины, которыми обозначены причины смерти, настолько искажены, что могут породить всякого рода догадки и предположения.

Посылку германскому посольству таких свидетельств о смерти считаю неудобной. Германское посольство, естественно, проявляет особый интерес к каждому случаю смерти германского гражданина, умершего в заключении. Отсюда вытекает необходимость в более тщательном подходе к составлению свидетельств о смерти арестованных{18}.

Потемкин, конечно, рассуждал здраво. Причины смерти, сформулированные чекистами, трудно было принять на веру. Указывалось, что Готлиб скончался от «упадка сердечной деятельности», Вильмерс – от «кровавого поноса», Линке – от «выпотного плеврита»{19}.

Словом, у Крестинского имелись все основания позаботиться о сохранении физического здоровья Фукса. В письме Агранову упоминалось, что только за последний год было 5–6 случаев смерти в тюрьмах и концлагерях содержавшихся там германских граждан. «Каждый такой случай, – писал заместитель наркома, – ведет к очень неприятной переписке и разговорам с немцами». При этом указывалось, что Фукс лишен права переписки с посольством и родственниками, что его состояние успело ухудшиться и за его судьбой немецкие дипломаты следят «особенно внимательно»{20}. Крестинский предлагал смягчить режим содержания Фукса, перевести его в лагерь, находящийся в местности «в умеренном климате», предоставить возможность переписки и т. п.{21}

Менять Фукса, как и других «немецких сидельцев», было на кого. Советские власти располагали подробными сведениями о гражданах своей страны, находившихся в заключении в нацистской Германии. Условия их содержания были не лучше, чем у «инженера-резидента», над ними издевались, их жестоко избивали. Были среди них и женщины, с которыми обращались не лучше. В дипломатических документах упоминается советская гражданка, некая Фрида Кнапп, с которой в гестапо обходились именно таким образом{22}.

Стороны не гнушались и мелкими пакостями. В феврале 1935 года НКИД отказал германскому посольству в просьбе возложить венки к могилам немецких солдат, сражавшихся в Первой мировой войне. Они попали в плен, умерли в России и были похоронены на Введенском кладбище в Москве. Посольство просило провести поминальную службу с участием представителей немецкой диаспоры, но ответ получило отрицательный{23}.

Шпионаж в интересах Германии стал излюбленным обвинением в годы Большого террора. Его предъявляли крупным военачальникам, государственным и партийным деятелям и сошкам поменьше. Летели головы.

Два вождя

– Не мы первыми начали ссориться, – напомнил Молотов. – Мы мудрость и сдержанность проявили. Не оценили фашисты. Занесло их. Долго не могли определиться, кто враг: мы или гнилые империалисты. Трудное было время. Непонятное.

Сталин согласно кивнул, расстегнул верхнюю пуговицу на своем сером кителе и взял со стола бутылку легкого и ароматного «Цинандали».

– Выпьешь, Вячеслав?

Молотов не возражал. Разве можно возражать Хозяину, который не любил пить в одиночестве, а еще больше не любил, когда ему отказывали, неважно, по какому поводу. К тому же было приятно, что вождь обратился к нему по-дружески. Не «Молотковский» или «Молотосян», а «Вячеслав». Это вдохновляло и стимулировало.

– За наш союз с Гитлером, – предложил тост Сталин и с усмешкой проследил, чтобы председатель правительства выпил свой бокал полностью. – Ты веришь в этот союз?

– Ну как… – смутился Молотов. – Сейчас – одно, а тогда мы здорово расплевались.

Сталин пригубил вино.

– Германия была нашим крупнейшим внешнеторговым партнером. И все коту под хвост… Так казалось.

– Ага, – поддакнул Молотов. – Казалось. Но мы им показали! Сколько фашистских шпионов и прихвостней расстреляли! – Он радостно потер руки, наблюдая, как Сталин вновь наполняет бокалы. – И не сосчитать. Тухачевский, Эйдеман, Корк, Уборевич, Паукер… А сколько мерзавцев помельче обезвредили!

– Не все из них были шпионами.

– Правда? – Нарком чуть не поперхнулся, делая очередной глоток. Закашлялся.

– Правда, – ядовито усмехнулся Сталин. – Но могли быть. К чему голову ломать, сомневаться? В рабоче-крестьянском деле сомнений быть не должно. Следовало показать нашу твердость, готовность отвечать ударом на удар. Чтобы дошло до них. Не зря мы Литвинова на хозяйство поставили. Им в пику. Чтобы еврей их Восточным пактом стращал. Коллективной безопасностью.

Параллельными курсами

В конце весны – летом 1933 года Москва приняла решение свернуть военное сотрудничество с Германией. Это была реакция на враждебные СССР политические установки гитлеровцев. Следовало проучить партнера{24}.

Но поведение советского руководства было продиктовано не только примитивной обидой и стремлением следовать принципу «око за око». Разыгрывалась сложная комбинация, в которой одним из главных действующих лиц стал Максим Литвинов – человек волевой, мыслящий, обладавший международным весом и авторитетом. Такая фигура раздражала и пугала Гитлера, опасавшегося, что Европа объединит свои силы и поставит надежную преграду на пути его экспансии.

Максим Литвинов, народный комиссар по иностранным делам СССР. Журнал Newsweek. 1939. 15 мая.

Литвинов развернул необычайную активность по формированию Восточного, или Восточноевропейского пакта, который должен был объединить государства континента для защиты от германской агрессии. В качестве ядра планировавшегося договора предполагались СССР, Великобритания и Франция, то есть ключевые международные игроки. Хотя уже к концу 1934 года стало ясно, что этот масштабный многосторонний проект в полной мере реализовать не удастся, дипломатическая работа продолжалась. Нарком возлагал большие надежды на договоры о взаимопомощи, заключенные Москвой с Парижем и Прагой 2 и 16 мая 1935 года.

История Восточного пакта и трудности, которые в конце концов помешали формированию системы коллективной безопасности, досконально освещены в научной литературе{25} и нет необходимости подробно останавливаться на этих вопросах. Вместе с тем важно отметить, что даже на том этапе, характеризовавшемся всплеском взаимной враждебности СССР и Германии, определенный прагматизм в двусторонних отношениях сохранялся. Дипломатические связи не разрывались, не прерывался политический зондаж по различным вопросам.

Фактически в советской внешней политике сочетались два курса. Первый, ориентированный на создание системы коллективной безопасности, озвучивался во всех официальных заявлениях и продвигался на всех уровнях. Второй, нацеленный на поддержание, а в перспективе – на дальнейшее развитие сотрудничества с Германией, осуществлялся без помпы, лишней огласки, в тиши дипломатических кабинетов.

Версия Кривицкого, будто забота СССР о коллективной безопасности была всего лишь способом давления на Германию с целью вернуть ее в советские объятия, представляется излишне эмоциональной и субъективной. Перебежчик писал: «Вся сталинская международная политика последних шести лет представляла собой серию маневров, рассчитанных на то, чтобы занять удобную позицию для заключения сделки с Гитлером. Когда Сталин вошел в Лигу Наций, когда он предлагал создать систему коллективной безопасности, когда он заигрывал с Францией, флиртовал с Польшей, обхаживал Великобританию, посредничал в Испании, он действовал с оглядкой на Берлин в надежде, что Гитлер учтет его старания завязать дружбу»{26}.

В реальности оба советских внешнеполитических курса развивались параллельно и в Москве долгое время не знали, какому из них отдать предпочтение. А в том, что усилия в сфере коллективной безопасности могли использоваться для давления на Гитлера, видится элементарный расчет, в котором трудно усмотреть что-то из ряда вон выходящее и предосудительное. Столь же элементарно и естественно советское сближение с Гитлером могло использоваться для воздействия на политику Лондона и Парижа, подталкивания их к союзу с Москвой. Не только СССР, но и другие ведущие державы вели сложную политическую игру, стараясь выгадать для себя максимум преимуществ и не ошибиться в окончательном выборе.

Непросто дружить с Гитлером

Сталин не рассматривал приход Гитлера к власти как непреодолимое препятствие к восстановлению взаимовыгодных отношений. Такой вывод можно было сделать из его выступления на XVII съезде партии в 1934 году: «Конечно, мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной»{27}.

Сотрудники советского полпредства в Берлине не могли пожаловаться на несоблюдение немецкой стороной правил дипломатического протокола и этикета. Главу советской миссии не обходили приглашениями на официальные приемы у Гитлера или у других руководителей Третьего рейха.

В январе 1934 года Крестинский инструктировал временного поверенного в делах СССР в Германии Сергея Бессонова, приглашенного на заседание рейхстага в связи с годовщиной прихода Гитлера к власти: «Если в речи Гитлера будут содержаться оскорбления по адресу СССР или членов его правительства, Вам нужно будет подняться, уйти из дипложи[8] и из рейхстага». Но поступить так следовало только в крайнем случае, поскольку «демонстративный уход является острой и резкой формой протеста». Прибегнуть к нему рекомендовалось, если в речи действительно будут «элементы оскорбления». Если же дело ограничится «просто критическими замечаниями в адрес советской системы», то они не должны были рассматриваться «как достаточный повод для ухода»{28}.

Торгово-экономические и даже военно-технические контакты, пусть на невысоком уровне, но поддерживались. Регулярно возобновлялись кредитно-финансовые и торговые соглашения.

Литвинов, несмотря на свое категорическое неприятие нацизма, не был упрямым германофобом, не призывал к разрыву советско-германских отношений и в принципе не возражал против их вывода из тупика.

Показателен момент личного характера. Уже при нацистском режиме нарком неоднократно проезжал через Берлин, направляясь на чешский водолечебный курорт Мариенбад (сегодня Марианске-Лазне). В архиве сохранились его записки, адресованные полпредству, с просьбой встретить и оказать содействие при проезде через германскую столицу. Это был самый удобный путь. В апреле 1934 года Литвинов ездил на курорт лечить мучивший его бронхит{29}.

Вместе с тем в политическом плане для него главной и определяющей установкой, конечно, было достижение союза с Великобританией и Францией. Отношения с Германией, в том числе торгово-экономические, следовало поддерживать на приемлемом, но не высоком уровне. Иного нацисты не заслуживали. Вот как Литвинов сформулировал свою точку зрения в письме к полпреду СССР в Берлине Якову Сурицу в декабре 1936 года:

Я согласен с Вами также относительно нашей дальнейшей экономической работы в Германии, но буду, однако, теперь против того, чтобы львиная доля возможного нашего импорта на ближайшие годы была отдана Германии в ущерб другим странам. Нам незачем слишком укреплять экономически нынешнюю Германию. Достаточно будет, на мой взгляд, поддерживать экономические отношения с Германией в той лишь мере, в какой это необходимо во избежание полного разрыва между обеими странами{30}.

Подобного подхода Литвинов придерживался и в отношении других сфер двустороннего взаимодействия. Говорил, что в Германии не нужно открывать представительство Народного комиссариата здравоохранения и расширять с этой страной культурные связи, когда там у власти находятся нацисты{31}.

Возвращение к духу Рапалло в условиях существования в Германии нацистского режима Литвинов считал недопустимым: отсюда оставалось бы два шага до дружбы с гитлеровцами, что, собственно, и случилось после 23 августа 1939 года, когда бывший нарком, снятый с высокого поста, пребывал в опале.

Сталин отличался от Литвинова бо́льшей гибкостью, бо́льшим цинизмом и меньшей щепетильностью. Политическую и экономическую выгоду ставил выше всяких моральных соображений. 29 марта 1935 года, во время переговоров с приехавшим в Москву британским министром иностранных дел Энтони Иденом, он дал это понять вполне определенно: «Мы не стремимся к изоляции Германии. Наоборот, мы хотим жить с Германией в дружеских отношениях. Германцы – великий и храбрый народ. Мы этого никогда не забываем. Этот народ нельзя было надолго удержать в цепях Версальского договора. Рано или поздно германский народ должен был освободиться от версальских цепей».

Естественно, были сделаны оговорки насчет того, что немецкие «формы и обстоятельства этого освобождения от Версаля таковы, что способны вызвать у нас серьезную тревогу» и потому необходим европейский пакт о коллективной безопасности, к которому могла бы присоединиться и Германия{32}. Суть от этого не менялась. Сталин не исключал сближения с Гитлером и зондировал британскую позицию. Ему было известно о прогерманских настроениях в правящих кругах Соединенного королевства и о готовившемся англо-германском морском соглашении[9].

Судя по всему, вождь не исключал различные схемы, которые могли вернуть Советскому Союзу статус великой державы, дать возможность вершить судьбы Европы и мира. С Великобританией, Францией против Германии – один вариант. Другой – не отталкивать Германию, приблизить ее, посулив слом Версальского договора, который в СССР изначально не приветствовали. Если в результате образуется «международный концерт» с участием Великобритании и Франции (наподобие того, который возник после Венского конгресса 1814–1815 годов), то тем лучше. Главное, чтобы Советский Союз играл в этом «концерте» такую же видную роль, как ту, что играла императорская Россия в «концерте» первой половины XIX столетия.

Последний сценарий на самом деле представлялся наименее вероятным: Великобритания исключала совместное участие с Советским Союзом в каком-либо международном объединении. Значительная часть британских правящих кругов проявляла прогерманские симпатии и инициировала политику умиротворения гитлеровцев, в рамках которой французы играли роль не ведущего, а ведомого.

Видным представителем этой политики был британский посол в Берлине Невил Гендерсон[10], славившийся своими прогерманскими симпатиями и ненавистью к СССР. В июне 1937 года он заявил советскому временному поверенному в делах Георгию Астахову: «Я не хотел бы ехать в СССР. Меня там, наверное, арестовали бы. Ведь я стою за дружбу с Германией»{33}. Когда в мае 1938 года в Берлин прибыл полпред Алексей Мерекалов, Гендерсон не потрудился ответить на его первый визит, что с протокольной точки зрения было «актом исключительной невежливости»{34}.

Астахов составил колоритный политический портрет британского посла, акцентируя германофильство Гендерсона. «Отношения его с немцами переходили грани дипломатического контакта. В дипкорпусе говорили, например, что он обращался к немцам с просьбой разрешить пользоваться садом министерства иностранных дел, чтобы там прогуливать свою собачку (здание британского посольства находится рядом с МИДом). Гендерсон играл активную и усердную роль в проведении политики англо-германского сближения, давшей свои плоды в виде мюнхенского соглашения. Приезды Лондондерри и Галифакса[11] (еще во время пребывания Идена в кабинете) прошли при его усиленном содействии»{35}.

Позиция Великобритании служила основным препятствием для осуществления любых планов советского руководства, будь то формирование системы коллективной безопасности или сближение с Германией. Гитлеровцы не собирались портить отношения с Лондоном. К тому же контакт с СССР означал для них своего рода идеологическое отступление, к которому они тогда еще не были готовы. В общем, было большим вопросом, удастся ли попытка придать импульс советско-германским отношениям и восстановить двустороннее сотрудничество. В конце 1934 – начале 1935 года такая попытка была предпринята по указанию Сталина и связана с так называемой миссией Канделаки.

В декабре 1934 года Литвинов сухо информировал Сурица: в Москве «принято решение принять предложение немцев о 200-миллионном кредите», но «только если немцы дадут товары по той номенклатуре, которая нас интересует»{36}. В том же письме сообщалось о приезде в Берлин торгпреда Давида Канделаки, которому Сталин поручил договариваться с германской стороной. «Новым торгпредом назначен наш торгпред в Швеции т. Канделаки… имеется в виду, что переговоры о 200-миллионном кредите поведет он»{37}.

Нарком не был в восторге от этого назначения, ведь миссия Канделаки носила не только торгово-экономический, но и политический характер. Такое решение уязвляло и отодвигало в сторону Литвинова, а вместе с ним и НКИД[12]. Однако поступок Сталина был по-своему логичен. Литвинова в Берлине воспринимали отрицательно, а в Сурице (который был евреем, так же как и нарком) видели его протеже. Вдобавок советская дипломатическая служба была проникнута антифашистским духом, и сотрудники НКИД далеко не всегда отдавали себе отчет в том, что при необходимости в Кремле могут «поступиться принципами».

Евгений Гнедин, советский дипломат, работавший в 1930-е годы в полпредстве СССР в Берлине в должности пресс-атташе{38}, а позднее возглавлявший Отдел печати НКИД, вспоминал о своей беседе в 1936 году с заместителем наркома внешней торговли Шалвой Элиавой. Тот близко общался со Сталиным и имел представление о планах и настроениях вождя. Элиава дал понять, что «наверху» гитлеризм оценивали иначе, чем в советской прессе и в полпредстве в Берлине{39}.

Сталин умело распределял роли: Литвинову полагалось заниматься коллективной безопасностью, а Канделаки – налаживать диалог с Германией.

Немцы это понимали. Канделаки, пусть в скромном качестве торгового представителя, они рассматривали как личного посланника и доверенное лицо советского вождя. Не будем вдаваться во все подробности его миссии, которая тщательно изучена{40}. Важно отметить, что тогда (до начала 1937 года) двусторонние отношения с Берлином действительно потеплели, снова повеяло духом Рапалло. Едва ли Гитлер на том этапе собирался отказаться от своих захватнических планов. Однако вполне можно допустить, что тактически, в интересах «большой европейской игры», он уже тогда помышлял о перспективах разрядки в отношениях с СССР, на которую решился через четыре года. В известном смысле миссию Канделаки можно расценивать как «пробу пера», генеральную репетицию (правда, не вполне успешную) советско-германского сближения 1939–1941 годов.

Переговоры носили тайный характер. Основным партнером выступал рейхсминистр экономики Ялмар Шахт. В своих донесениях полпредство информировало центр, что этот крупный чиновник настроен на возобновление торгово-экономического взаимодействия с СССР. 20 марта 1935 года было подписано соглашение об экспорте германских товаров в Советский Союз, 9 мая заключен договор о предоставлении германским правительством 200-миллионого кредита сроком на пять лет. В обмен на промышленное оборудование Советский Союз обязался поставлять железную руду, марганец, нефть и цветные металлы. Затем Канделаки принялся обсуждать с Шахтом выделение СССР кредита на 500 миллионов, а потом на миллиард марок сроком на 10 лет. Возлагались надежды на размещение в Германии крупных оборонных заказов.

Но с этим масштабным проектом возникли трудности, поскольку Москву в первую очередь интересовали именно оборонные заказы: военное оборудование и техника. Немцы же не давали гарантии на их размещение на своем рынке, и в результате увеличение кредита во многом теряло смысл для Советского Союза.

В Москве строили далеко идущие планы, основанные на предположении, что сторонником сближения с Советским Союзом выступит Герман Геринг, правая рука Гитлера. В 1936 году Большой Герман возглавил Верховный комиссариат рейха по валютным и сырьевым вопросам. В полпредстве внимательно следили за его высказываниями, фиксируя все случаи, когда этот нацистский главарь воздерживался от оголтелой антисоветской риторики. На этом основании делался вывод о том, что он благожелательно отнесется к сближению с Советским Союзом.

Однако Геринг должен был еще убедить Гитлера, а фюрер относился к сближению с Москвой чрезвычайно конъюнктурно. В середине 1930-х годов ему было важно в первую очередь сближение с Великобританией и Францией, а для этого следовало разыгрывать антисоветскую карту.

Исходя из переданных ему инструкций, Канделаки добивался улучшения не только торгово-экономических, но и политических отношений. В ходе встреч с Шахтом торгпред подчеркивал, что СССР не был инициатором ухудшения этих отношений и хотел бы восстановить их в полном объеме. Что касается курса на коллективную безопасность (конкретно назывался советско-французский договор о взаимопомощи), то указывалось, что этот договор, дескать, не направлен против Германии и никак ей не повредит. На деле он, конечно, носил ярко выраженный антигерманский, точнее, антифашистский характер, как, впрочем, и вся политика коллективной безопасности, являвшаяся детищем Литвинова. Но Сталин сразу бы от нее отказался, если б появилась уверенность, что Германия пойдет ему навстречу. К этому сводилась суть наставлений Канделаки{41}.

Обнадеживало, что референтом Шахта был двоюродный брат Геринга, Герберт, по сути выступавший посредником на переговорах. По мнению полпредства, на его встречи с Канделаки давалась санкция самого фюрера. Энтузиазм Герберта насчет сотрудничества с СССР воспринимался как «вдохновляющий»{42}. В донесениях полпредства сообщалось, что этот деятель считал «принципиально вполне допустимым выполнение заказов СССР военной промышленностью Германии»{43}.

Со статс-секретарем министерства авиации Эрхардом Мильхом обсуждались вопросы «авиасотрудничества»{44}. Мильх изъявлял желание посмотреть советские документальные фильмы – «Оборона Киева»{45} и особенно интересовавший германские авиационные круги «Воздушный десант»{46}.

Большой Герман лично встречался с Канделаки в мае 1936 года (возможно, были и другие встречи), и ближайшее окружение второго человека в рейхе «было чрезвычайно поражено доброжелательными заявлениями Геринга о советско-германских экономических отношениях»{47}.

Одновременно с Канделаки шаги по нормализации и расширению советско-германских отношений предпринимали Суриц и Бессонов. 21 декабря 1935 года последний призвал дополнить советско-германский договор о нейтралитете 1926 года пактом о ненападении{48}. В Москве заявление о важности сотрудничества с Германией сделал первый заместитель наркома обороны Михаил Тухачевский.

Складывалось впечатление, что в двусторонних отношениях наметился перелом. В конце 1935 и начале 1936 года все разговоры советских дипломатов вращались вокруг одной темы – «ненормальности теперешних германо-советских отношений»{49}. Суриц информировал Крестинского об изменении тона германской печати: резкая критика СССР и советских порядков пошла на убыль. Публиковались статьи о необходимости корректных отношений с СССР{50}. Отмечались изменения в поведении Гитлера, который теперь не проявлял открытой враждебности к Советскому Союзу, а демонстрировал «суховатую сдержанность»{51}.

О развитии позитивной тенденции свидетельствовали и высказывания Шуленбурга, надеявшегося на прорыв в отношениях двух стран. В феврале 1936 года, находясь в Киеве, он подробно беседовал с уполномоченным НКИД на Украине Адольфом Петровским. «…В последнее время заметен, по мнению Шуленбурга, явный перелом в настроениях», – констатировал Петровский. По его словам, посол обращал внимание на то, «что в одном из своих недавних выступлений Гитлер говорил о нас в примирительном тоне», и «даже Розенберг[13] начинает считать свое старое отношение к нам ошибочным»{52}.

При этом советские дипломаты указывали на двойственность германской политики: «С одной стороны, принципиальная непримиримость, неприятие какого-либо компромисса, а с другой стороны, желание усилить экономические связи вплоть до предложения новых и крупных кредитов». Налицо было стремление «не порывать с нашей картой и хранить ее в резерве»{53}.

Однако этот период неопределенности длился недолго. Уже к концу 1936 года стало очевидным, что миссия Канделаки забуксовала и все дело ограничилось 200-миллионным кредитом. Ни о каком кредите на 500 миллионов и тем более на миллиард марок речь уже не шла, поскольку так и не удалось договориться о его использовании для закупок военной техники. Вопрос о военно-техническом сотрудничестве вообще снимался с повестки дня. Все возвращалось на круги своя, включая воинственную риторику в СМИ.

Причины, по которым переговоры постигла неудача, могли быть разными. И противодействие со стороны Литвинова, и якобы допущенная Молотовым утечка информации о переговорах (случайная или намеренная) в ходе его публичного выступления на заседании Центрального исполкома СССР 18 января 1936 года, что раздосадовало немцев. Но очевидно, главное заключалось в другом: партнеры были не до конца уверены, что пришло время для осуществления искомой комбинации – ситуация не созрела.

Гитлер ставил перед собой задачи захвата Австрии и Чехословакии, для чего требовалось молчаливое согласие или по крайней мере бездействие Великобритании и Франции. Раздражать эти западные державы преждевременным заигрыванием с СССР было ему не с руки. Лондон и Париж могли предоставить Берлину карт-бланш на европейскую экспансию только в одном случае: если они были уверены, что в дальнейшем эта экспансия будет развиваться на восток, а не на запад. Что касается Сталина, то он не сбрасывал со счетов идею коллективной безопасности и при любых обстоятельствах был не прочь показать фюреру зубы, чтобы в перспективе тот был сговорчивее. В общем, в то время советский вождь и нацистский фюрер ограничились взаимным зондажем, не отрезая себе возможность вернуться к «наведению мостов» в будущем, если обстановка сложится подходящая.

С точки зрения германской верхушки поводом для минимизации контактов послужила неослабевающая антифашистская пропаганда со стороны Коминтерна (Коммунистического интернационала), объединения рабочих и коммунистических партий, следовавшего установкам из столицы мирового пролетариата. В беседе с Канделаки в конце декабря 1936 года, уже на излете переговоров, Шахт сказал об этом без обиняков. Из его отчета министру иностранных дел Константину фон Нейрату: «Во время беседы я заявил, что оживление торговли между Россией и Германией будет возможно только в том случае, если русское правительство воздержится от любой политической пропаганды вне России». Имелась в виду пропаганда Коминтерна. Фактически это был ультиматум Сталину, который тот не мог тогда принять{54}.

В принципе, Сталин мог приструнить всецело ему подчинявшийся Коминтерн, умерить его антикапиталистическую риторику и сократить поддержку зарубежных компартий. Но для этого ему нужно было убедиться, что партнер или партнеры действительно идут ему навстречу и подкрепляют свои заявления практическими шагами. Сталин ликвидировал Коминтерн в 1943 году, когда всестороннее сотрудничество СССР с другими ведущими державами антигитлеровской коалиции – с Великобританией и США – длилось уже почти два года и его результаты были вполне осязаемы. А в 1935–1936 годах делать это авансом для Германии вождь не собирался.

Тем более что риторика с обеих сторон становилась острее и жестче. И советско-коминтерновская, и германская. Определенная сдержанность осталась в прошлом, ее место заняли «пятиминутки ненависти». Впрочем, оруэлловское выражение тут не подходит. Для излияния ненависти пяти минут не хватало.

Понятно, что каждая сторона кивала на партнера. Еще в марте 1935 года, когда Канделаки только разворачивался, обиженный Литвинов заявил: «Мы приветствовали бы более спокойный и корректный тон германской печати и, главным образом, официальных выступлений. Конечно, если Германия предпочтет, однако, политику дальнейших пикировок, то мы в долгу не останемся»{55}.

В конце 1935 года нарком уже призывал не сдерживаться в критике нацистов: «В виду все усиливающейся и заостряющейся антисоветской кампании, как со стороны членов правительства, так и прессы, я возбуждаю вопрос о контркампании в нашей прессе. Нынешнюю нашу толстовскую позицию я считаю вредной, поощряющей дальнейший размах антисоветских выступлений»{56}.

«Взрыв неустраним»

Канделаки вернулся в Москву в марте 1937 года, когда отношения Германии и СССР вышли на новый виток напряженности. В сентябре бывшего торгпреда арестовали и вскоре расстреляли по фиктивному обвинению. А в Германии немецкие промышленники, не терявшие надежды на возобновление экономического сотрудничества с СССР, выражали «большое беспокойство в связи с отсутствием т. Канделаки и неизвестностью относительно номенклатуры советских заказов»{57}.

Тогда же произошла «смена караула» в полпредстве в Берлине. Суриц оставил свой пост для того, чтобы возглавить советскую миссию в Париже, а в Берлин в июле 1937 года прибыл Константин Юренев. Впрочем, пребывание в германской столице нового полпреда оказалось кратковременным. Уже в ноябре, сразу после официального приема по случаю годовщины Октябрьской революции, его отозвали в Москву – чтобы арестовать и казнить вместе с другими руководящими дипломатическими работниками.

Но, пожалуй, основным событием в развитии двусторонних дипломатических контактов стал приезд в Берлин в 1937 году советника Георгия Астахова, сыгравшего неоднозначную роль в развитии советско-германских отношений. Как и Бессонов, Гнедин, Крестинский, Петровский, Суриц, Юренев и десятки других советских дипломатов, он принадлежал к плеяде, которую выпестовали нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин и сменивший его Литвинов. Эти руководители нередко расходились в конкретных оценках и в личном плане друг друга недолюбливали, однако в одном были едины: приветствовали интеллект, независимость суждений, преданность революционным идеалам и принципам интернационализма. Они сформировали свою школу работников, которые в конце 1930-х годов были почти все уничтожены.

Георгий Астахов

Астахов успел поработать в Англии, Турции, Китае, на Ближнем Востоке, в Японии и Германии. Он был человеком эрудированным, большим умницей. О нем рассказывал в своих воспоминаниях Гнедин:

Худой и нервный человек с угловатыми движениями, неспокойными руками, он то и дело теребил свою редкую бородку на еще молодом лице. Георгий Александрович был прямодушный человек, смело формулировал свои мысли, не задумываясь над производимым впечатлением… Георгий Александрович не был ни сектантом, ни догматиком, он был революционным романтиком. Астахову пришлось сыграть своеобразную роль в истории: он был поверенным в делах СССР в Берлине летом 1939 года, когда был подготовлен и заключен советско-германский договор, предшествовавший началу войны в сентябре 1939 года. Мы с Астаховым познакомились в 1924 году… а виделись в последний раз в 1941 году на пересыльном пункте лагеря в республике Коми; Астахов погиб в лагере от дистрофии{58}.

Астахов оказался в непростой ситуации. На протяжении большей части своего пребывания в Германии он фактически возглавлял советскую миссию. То есть в период, когда из штата полпредства были выбиты лучшие сотрудники, отозванные в Москву и репрессированные. Из книги Безыменского: «В начале 1939 года советская дипломатия жила в Берлине в состоянии изоляции. Уже не было Давида Канделаки, ряд известных дипломатов (Крестинский, Юренев, Бессонов) очутились на скамье подсудимых как “враги народа”. Посол Алексей Мерекалов, недавно и поспешно переквалифицировавшийся из инженера-хладобойщика в дипломата, делал лишь первые шаги на скользком дипломатическом паркете. Языка он не знал. Посольство было не полностью укомплектовано. В этой ситуации особая роль выпала Астахову»{59}.

Пострадали не только дипломаты – сотрудники НКИД, но и разведчики, работавшие «под крышей» полпредства. С 1938 года берлинская резидентура была по существу обескровлена. Почти всю информационно-аналитическую работу приходилось вести самому Астахову. Времени хватало, в основном, на контакты с официальными лицами Аусамта (германского министерства иностранных дел, Auswärtiges Amt), с коллегами по дипломатическому корпусу и журналистами. Это не позволяло получать полностью адекватное, выверенное представление о намерениях и мотивах германского руководства, прежде всего в отношении СССР.

В глазах сталинской команды, вычищавшей из Наркоминдела старую гвардию, репутация Астахова была небезупречной. В его личном деле копились десятки доносов, и выехать в очередной раз за рубеж он сумел лишь благодаря поддержке наркома и его заместителей – Крестинского и Стомонякова{60}. Эти руководящие работники НКИД еще находились «при исполнении», хотя оставалось им недолго… Что касается Астахова, то советское руководство использовало его в той мере, в какой это отвечало целям, ставившимся официальной Москвой.

В. В. Соколов подчеркивает: сразу после своего приезда в Берлин Астахов понял – долговременной целью советской внешней политики является налаживание сотрудничества с Германией. Он присутствовал на первой встрече Юренева с министром иностранных дел фон Нейратом. Полпред заявил, что является сторонником улучшения отношений и налаживания экономического взаимодействия, для чего потребуются «надлежащие предпосылки политического порядка». Министр со своей стороны призвал «к выдержке и терпению», замечая, что «отношения между нашими странами могут неожиданно улучшиться»{61}.

При вручении Юреневым верительных грамот Гитлер сделал акцент на важности нормализации отношений{62}.

1 марта 1938 года при активном содействии Астахова было подписано советско-германское соглашение о торговом и платежном обороте, которым продлевалось до 31 декабря 1938 года предыдущее соглашение такого рода.

Вместе с тем после провала миссии Канделаки негативных моментов в двусторонних отношениях стало намного больше. СССР и Германия сваливались в пропасть жесточайшей политической конфронтации. Складывалось впечатление, что они вот-вот сойдутся в беспощадном поединке. Гитлер щеголял своим антикоммунизмом и антисоветизмом, чтобы добиться расположения англичан и французов, а Сталин наносил ответные удары.

Какое, спрашивается, могло быть сотрудничество, когда СССР и Германию разделяла схватка в Испании? Если воспользоваться современным термином, гражданская война в этой стране была типичной proxy war, опосредованной войной, в которой они действовали через своих союзников: Советский Союз – через республиканцев, а Германия – через фалангистов, сторонников генерала Франсиско Франко.

Взаимные обвинения и оскорбления в прессе приобрели массовый и постоянный характер. При этом в советской дипломатической переписке подчеркивалось, что немцы ведут себя намного хуже русских. Сотрудники полпредства в Берлине и центрального аппарата НКИД с обидой отмечали, что германские средства массовой информации нарушают определенные «правила», которые, мол, соблюдают в Советском Союзе. Имелось в виду, что немцы «переходили на личности». В беседах с германскими официальными лицами Астахов обращал внимание на «личные оскорбления членов совпра»[14], а также «наших представителей за границей»{63}.

При этом в немецких СМИ советских руководителей изображали апологетами «юдентума» (то есть еврейства), а также «жидобольшевизма». В первую очередь доставалось деятелям еврейского происхождения, в частности Лазарю Кагановичу и Генриху Ягоде. Заодно почему-то немецкие газеты взялись за советника советского полпредства в Лондоне Самуила Кагана. На это обратил внимание Генеральный консул в Данциге Владимир Михельс.

В начале 1938 года Астахов докладывал в центр о своей беседе с Г. Асманом, директором Отдела печати Аусамта:

После краткого общего разговора я коснулся оскорбительной кампании германской прессы против СССР. Я указал, что не собираюсь касаться общеполитической враждебности германской прессы в отношении СССР и принципиальных доктрин. Но мы все же считаем, что систематически оскорбительные выходки германской печати против официальных лиц СССР, против наших представителей за границей, Красной армии и т. п. представляются нам далеко выходящими за пределы существующих между нашими странами отношений. Наша пресса, отношение которой к доктринам национал-социализма известно, воздерживается все же не только от оскорблений, но большей частью и от персональных характеристик официальных лиц Германии. У нас не принято обозначать на карикатурах Гитлера, присоединять к его имени оскорбительные эпитеты. Наша пресса избегает каких-либо некорректностей в отношении фон Нейрата и германских дипломатов. У нас не оскорбляют рейхсвер. Даже такие лица, как д-р Геббельс, не оскорбляются в печати. Мы называем германских официальных лиц по их официальным именам, хотя далеко не все носят те фамилии, под которыми они родились (это я повторил дважды, намекая на Гитлера, который, как известно, носит фамилию своей матери, а не мало благозвучную фамилию своего отца). Асману же, несомненно, лучше, чем мне, известно, что германская пресса ведет себя абсолютно не так. Личные оскорбления, грубые эпитеты, недопустимые карикатуры, двойные фамилии, имеющие явно оскорбительное предназначение, не сходят со столбцов печати. Журнал «Дойче Вер» выпустил специальный номер о Красной армии, составленный в недопустимо оскорбительных тонах{64}.

Астахов приводил пример «оскорбительной карикатуры на руководство РККА в журнале “Дер Арбейтсман”»{65}.

Когда он изложил свои претензии статс-секретарю МИД Германии Гансу фон Макензену (их посадили рядом на новогоднем приеме у Гитлера), тот высокомерно ответил: «Я ее [прессу][15] вообще не читаю. Мне дают лишь отдельные вырезки»{66}.

Трудно сказать, насколько объективно оценивал Астахов сдержанность советской прессы: ее антифашистский накал в 1920–1930-е годы был достаточно силен. Если говорить о советских карикатуристах, то Гитлера как отрицательного персонажа они не обходили вниманием. В журнале «Крокодил» в этой роли он появился уже в 1929 году и позднее не сходил с его страниц. Что касается политики и повседневности Третьего рейха, то они рисовались самыми чёрными красками – если только это образное выражение применимо к карикатуре, нередко цветной{67}. Вообще в международных сюжетах советских карикатуристов германская тематика превалировала{68}.

И немецкая, и советская пресса с особенной силой обменивались пропагандистскими выпадами в периоды ухудшения двусторонних отношений, что вполне закономерно. В 1937 году начался как раз такой период, длившийся до начала 1939 года и характеризовавшийся ожесточенным политическим соперничеством и массированными идеологическими атаками. Литвинов неутомимо бичевал нацистов в Лиге Наций и на всех международных площадках, гитлеровцы не оставались в долгу. Опираясь на советско-французский и советско-чехословацкий договоры о взаимопомощи, Москва удесятерила свои усилия по консолидации европейских государств для отпора германской экспансии.

Антифашистская риторика и пропаганда носили масштабный и наступательный характер, но не всегда прямо указывали на Германию как на главного и «естественного» противника. Зато это могли себе позволить авторы художественных произведений и популярных антифашистских фильмов («Профессор Мамлок», «Болотные солдаты» и «Борьба продолжается» и др.){69}, рассказывавших о жизни в Третьем рейхе, преследованиях инакомыслящих, евреев и т. д. Когда же режиссеры и сценаристы пытались воссоздать на экранах будущую войну, в которой, конечно, Красная армия сразу начинала громить врага, то этот враг изображался несколько условно. Германия не называлась, хотя легко угадывалось, какое именно государство совершило агрессию. Обмундирование и прочие приметы войск агрессора являлись плодом творчества костюмеров: оно было похоже на форму немецких военнослужащих и эсэсовцев, но только похоже.

В фильме «Танкисты»{70} форма солдат и офицеров армий стран коалиции, атаковавших СССР, напоминала скорее польскую. И говорили эти солдаты и офицеры то по-немецки, то по-румынски, то по-польски.

В фильме «Если завтра война»{71} на танках нарисовали свастику с лучами, загнутыми в «неправильную» сторону.

Отметим сборник речей, приказов и приветствий Климента Ворошилова, напечатанный «Воениздатом» в начале 1939 года. В «произведениях» маршала и наркома обороны найдется немало высказываний о «разнуздавшемся» и «озверелом» фашизме, который «развертывает мировую бойню»{72}. Но ни разу фашизм или фашистский лагерь не отождествлялись с Германией. Конечно, советские люди прекрасно понимали, откуда исходит главная угроза миру. С другой стороны, кого только ни называли фашистами. Тех же поляков или румын…

Ну а германские журналисты нисколько не стеснялись и использовали любой повод для «подогрева страстей». Так, 6 июля, в годовщину убийства в 1918 году в Москве германского посла Вильгельма фон Мирбаха, в немецких газетах «появились личные оскорбления членов совпра»{73}. На это, естественно, обратил внимание Астахов.

В отчете полпредства за 1939 год говорилось (имелись в виду первые месяцы года): «В германской прессе продолжалась с прежней силой антисоветская кампания, находившая свое выражение в распространении различного рода небылиц и слухов о положении в СССР»{74}.

В октябре 1937 года лорд Уильям Бивербрук, влиятельный британский политический деятель и медиамагнат, спросил Гитлера о его отношении к СССР. Как передавало полпредство, «Гитлер сразу пришел в сильное волнение, произнес резкую речь против нас, усиленно подчеркивая, что только он спасает Европу, в частности, Англию, от большевизма». Бивербрук вынес убежденность, что глава рейха «не пойдет ни на какие соглашения, которые связали бы его свободу действий и гарантировали бы советские границы. Бивербрук вынес впечатление, что Гитлер готовится к войне»{75}.

Полпредство исправно доносило до центра высказывания иностранных наблюдателей об агрессивных намерениях рейха в отношении СССР. Гнедин сообщал о своей беседе с одним из редакторов британской «Таймс», который высказался без обиняков: «Германия с неизбежностью идет к войне; взрыв неустраним»{76}.

В распоряжении полпредства оказались «Тезисы лекций для политических руководителей», которые нацистские пропагандисты читали в Гамбурге в декабре 1937 года. В них говорилось: «Положение Германии улучшится тогда, когда Германия получит обратно те места в Европе, которые когда-то ей принадлежали и которыми русский крестьянин не в состоянии владеть. Занять эти земли можно будет только при помощи войны. На занятие этих земель имеется обещание Польши»{77}.

Даже Шуленбург, обычно призывавший к улучшению двусторонних отношений и излучавший оптимизм, держался по-другому. Находясь в Берлине в мае 1938 года, он встретился с Астаховым и не счел нужным, как он это раньше делал в подобных случаях, «говорить о смягчении отношений как о новых веяниях»{78}. Вернувшись в Москву, германский посол дипломатично воздерживался от каких-либо оценок, чтобы еще больше не накалять атмосферу. «Гитлера он не видел и, само собой разумеется, что не от Риббентропа можно было ожидать каких-либо указаний на улучшение отношений»{79}.

С обеих сторон участились провокации против дипломатических представительств, отдельных граждан, всевозможные проявления враждебности. После аншлюса Австрии полпредства в Вене и в Берлине докладывали в центр о том, что немецкие военные и местные нацисты издеваются над советскими гражданами, в том числе работниками загранучреждений. Были арестованы австрийцы, работавшие в представительстве ТАСС.

11 мая 1938 года полпред Иван Лоренц покинул Вену (в Москве был репрессирован), и миссия в Австрии прекратила свою работу. Рассматривалась возможность ее перепрофилирования в генконсульство, но это произошло значительно позже. Какое-то время советские дипломатические и технические сотрудники оставались в австрийской столице, занимаясь ликвидацией представительства. Приходилось быть начеку. Фашисты устраивали антисоветские демонстрации, забрасывали камнями здания полпредства и торгпредства. В результате одного такого нападения в ноябре 1938 года в полпредстве было выбито «около 20 оконных стекол, повреждены мебель и печи, напуганы дети»{80}.

Чинились препятствия советско-германской торговле. В сентябре 1938 года была сорвана поставка в СССР 20 дальномеров и одного перископа фирмы «Цейс»{81}. Эти приборы сочли товарами двойного назначения.

Резко возросло количество случаев намеренно грубого обращения германских властей с советскими гражданами. Чаще всего это были сотрудники ведомств, направлявшиеся в командировку либо в Германию, либо через территорию Германии в другие европейские страны. Пересечение границы превращалось в мучительную процедуру.

Нарком оборонной промышленности Лазарь Каганович информировал об этом Литвинова и просил повлиять на ситуацию. Глава НКИД 19 января 1938 года направил письмо Астахову: «От советских учреждений, в частности, от Наркомата оборонной промышленности продолжают поступать жалобы на грубое обращение с советскими гражданами на германских пограничных пунктах, на применение физического насилия, не говоря уже о личных обысках, раздеваниях и т. п.». Отмечалось, что прежние заявления Астахова по этому поводу не возымели на немцев никакого действия, «а потому требуется более энергичное заявление»{82}.

Германские пограничники и таможенники часто пользовались тем, что советские граждане не соблюдали определенные требования германской стороны. Литвинов был осведомлен на этот счет и аккуратно давал понять Кагановичу, что сотрудники его ведомства порой сами подставлялись, нарушая немецкие таможенные правила: пытаясь вывозить из страны незадекларированную валюту и ввозить некоторые запрещенные предметы, «как, например, дамские вещи»{83}. Нарком уточнял: «Надо иметь в виду, что нередко недовольство у наших людей вызывает таможенный досмотр, а тем более личный обыск. Необходимо, однако, внушить командируемым Вами инженерам, что лишить права таможенного досмотра Германию или другое государство мы не можем…»{84}

Примерно о том же шла речь в справке помощника заведующего Вторым Западным отделом НКИД Владимира Михельса. Он буквально повторял слова Литвинова, когда писал, что «значительная часть инцидентов могла бы быть устранена при условии, что наши командируемые товарищи будут достаточно проинструктированы о линии своего поведения за границей (валютные правила, таможенные правила, порядок следования транзитом и т. п.)»{85}.

Михельс не преминул заметить, что к германским гражданам советские пограничники и таможенники относятся не лучше («все это заурядное явление и в отношении германских граждан»{86}).

В то же время Литвинов прекрасно понимал, что в демарше германскому МИД акцент следует делать не на частичной правомерности немецких действий, а на ужесточении советских ответных мер. Нарком предлагал Астахову пригрозить Берлину и напомнить, что в этом случае Германия окажется в худшем положении, чем СССР. «Вам следует напомнить, что пассажирский транзит имеет большее значение для немцев, чем для нас, ибо мы и другие европейские страны можем находить другие довольно удобные пути, а немцы для проезда на Ближний и Дальний Восток таких путей, помимо СССР, не найдут». Астахов должен был сказать, что это последнее предупреждение, и если жалобы не прекратятся, то Москве придется «вступить на путь нам самим нежелательный и сулящий мало выгод немцам»{87}.

С германскими гражданами в СССР и без того обходились весьма сурово. В том же письме Кагановичу Литвинов признавал: «…мы сами практикуем очень строгий таможенный досмотр в отношении немцев и других иностранцев. Практикуется нами иногда даже личный обыск с раздеванием, когда есть основания подозревать провоз контрабанды»{88}.

Трудно сказать, кто кого опережал в стремлении досадить гражданам другой страны, унизить их, создать невыносимые условия для функционирования дипломатических и консульских представительств. В. В. Соколов пишет: «…внутриполитические процессы, происходившие в СССР и нередко затрагивавшие германские интересы (закрытие германских консульств во Владивостоке и Одессе, задержка выдачи выездных виз германским гражданам, неправомерные аресты советских служащих в германских учреждениях и многое другое) не способствовали нормализации отношений между двумя странами»{89}.

Помимо обысков с раздеванием, немцев попросту сажали в тюрьмы и в лагеря. По имевшемуся с Германией соглашению советские власти были обязаны предоставлять возможность сотрудникам посольства и консульства встречи с заключенными, однако на практике соответствующие запросы не удовлетворялись. В апреле 1939 года Литвинов по этому поводу писал наркому внутренних дел Лаврентию Берии, что с начала 1938 года посольство «не может добиться ни одного свидания с арестованными, между тем как количество этих арестованных растет чуть ли не с каждым месяцем». Только в новосибирской тюрьме содержалось 65 немцев, включая бывшего сотрудника германского консульства в Новосибирске Павла Пауша{90}.

Литвинов завершал свое письмо достаточно резко: «Прошу сообщить, имеются ли с Вашей стороны возражения, учитывая, что формальных оснований для отказа в удовлетворении просьбы посольства у нас нет. Можно еще иногда откладывать свидания с подследственными, но невозможно придумать какой-либо предлог для отказа в свиданиях с осужденными»{91}.

Широко практиковались аресты жен германских граждан из числа советских гражданок. Cтатус мужей – дипломатов, консульских работников – не мог защитить жен, как и приобретенное женами германское гражданство. На них дипломатический иммунитет не распространялся. Тем же, кому посчастливилось остаться на свободе, власти запрещали выезд из страны.

В переписке между посольством и Вторым Западным отделом (ее, в частности, вели Михельс и исполнявший обязанности заведующего отделом Григорий Вайнштейн с советником посольства Типпельскирхом и вторым секретарем Вальтером) приводились разные случаи. Например, супруга бывшего австрийского посланника Пахера ходатайствовала за свою домработницу Плоткину, вышедшую замуж за австрийского гражданина Летингера{92}. Ходатайство заключалось в том, чтобы девушке позволили сменить советское гражданство на австрийское. Но сталинским режимом смена гражданства рассматривалась как предательство. Количество жен, которых отняли у немецких мужей, составляло по различным сведениям от 35 до 70 человек, и к началу 1938 года удалось добиться разрешения на выезд только 19 из них{93}.

По данным, которые НКИД предоставляли органы госбезопасности, в январе 1938 года в заключении находились порядка 100 германских граждан обоих полов, разного возраста, служебного и социального положения. Цифра эта была явно заниженной, но точными данными, судя по всему, не располагали ни НКИД, ни Аусамт. Германское посольство на тот же момент собрало сведения о 800 своих гражданах, которых отправили в «места не столь отдаленные»{94}. Очевидно, речь шла о заключенных и ссыльных. В тюрьмах и лагерях, по всей видимости, содержались 400 немецких граждан. Во всяком случае, в январе 1939 года такую цифру называл референт МИД Германии по вопросам СССР Мейер Хайденхаген{95}.

Немецкие дипломаты прилагали немалые усилия для их освобождения, но советские власти уступали неохотно и только в отдельных случаях. При этом действовали изощренно. Нередко, отпуская в Германию мать или отца, препятствовали выезду детей. 24 мальчиков и девочек отобрали у родителей и поместили в детские дома{96}.

Некоторые арестованные бесследно исчезали (на это обращал внимание Шуленбург{97}), и в этом отношении судьба немцев ничем не отличалась от судьбы советских граждан. Этим методы НКВД не ограничивались. Тех, кого все-таки освобождали и отправляли на родину, лишали всякого имущества, в том числе личных вещей.

Здесь, однако, нужно обратить внимание на определенный нюанс. Германская сторона соглашалась принять далеко не всех своих граждан, подлежащих высылке. Случалось, что советские власти предлагали передать немецких граждан, выдачу которых посольство не запрашивало. Срабатывали опасения, что среди них могли быть лица, завербованные с разведывательными целями, в том числе члены германской коммунистической партии. В германском посольстве и консульствах их паспорта либо аннулировались, либо снабжались специальной пометкой, означавшей, что они действительны только в СССР, но не в Германии и других странах. Излишне говорить, что подобная практика вызывала недовольство в НКИД{98}.

Дипломатический иммунитет сотрудников германского посольства и консульств не позволял применять против них крайние меры, но многое делалось для того, чтобы сделать их жизнь в Советском Союзе невыносимой. Не скрывали своего враждебного отношения к ним работники госбезопасности, которые неотступно следовали за своими «подопечными». Формально – чтобы обеспечивать их безопасность, на деле – для психологического прессинга и предотвращения несанкционированных контактов с местным населениям.

Как-то второй секретарь Вальтер пожаловался Михельсу на оскорбление со стороны «охранителей», которые «не всегда остаются на высоте своего служебного призвания». Немец прибегнул к такой осторожной дипломатичной формулировке, хотя, вероятно, предпочел бы высказаться жестче. Происшедшее того заслуживало. Вот что случилось:

…Было уже два случая, когда он и жена секретаря германского посла Шуленбурга – Гарвардт – подверглись личным оскорблениям со стороны его охранителей, причем последние обозвали В[альтера] и его спутницу сволочью, хулиганами и пр. При этом Вальтер заявил, что не возражает против того, чтобы за ним следовала машина НКВД. Однако он просит, чтобы его охранители следовали вслед за машиной, в которой он едет, а не становились поперек дороги, как это недавно имело место. В последнем случае случайные прохожие обратили внимание шофера машины НКВД на то, что он действительно совершенно неправ, став поперек дороги. Однако пассажиры этой машины НКВД подняли шум, стали свистком вызывать милицию и ругаться. В[альтер] просил принять меры к ограждению его от оскорблений со стороны сотрудников НКВД, охраняющих его{99}.

Разумеется, Михельс выразил сомнение в том, «что такие случаи могли иметь место», но пообещал передать заявление Вальтера «надлежащим органам»{100}.

Досаждали немецким дипломатам и более невинными способами. Например, не выдавали виз для приезда в СССР специалистам-упаковщикам из Германии. Их услуги были необходимы дипломатам, отбывавшим домой, для упаковки вещей надлежащим образом. Если это делалось не официально, то есть не уполномоченной компанией, то нельзя было застраховать транспортировку вещей{101}.

Иногда германские представители сами нарывались на неприятности вследствие своего, скажем так, непринужденного поведения. Так, 17 января 1938 года находившийся в Ленинграде секретарь посольства Гейниц был «обнаружен в квартире, где скрыта была контрабанда, в компании пьяных полуголых женщин и, желая скрыть свое действительное имя, назвался “членом Коминтерна Свенсоном”». Информируя об этом случае Типпельскирха, Вайнштейн идеологически правильно расставил акценты: «…Я отметил, что меня мало интересует участие секретаря германского посольства и врио германского консула в Ленинграде Гейница в оргии контрабандистов – “всяк забавляется на свой манер”, – но что я считаю совершенно недопустимым самозванство со стороны официального представителя иного государства, который к тому же еще сделал попытку свалить ответственность и позор за свое отвратительное поведение на вымышленного им “члена Коминтерна”»{102}.

Свидетельством дальнейшего роста напряженности стало решение советского правительства сначала сократить количество немецких консульств в Советском Союзе, а затем полностью их ликвидировать (на паритетных, разумеется, началах). Эти учреждения рассматривались как шпионские центры, которые вели активную агентурную и подрывную деятельность против СССР. Аналогичные меры предпринимались против консульств Японии, Польши, Великобритании, Швеции, Эстонии, Литвы и ряда других стран. Однако в этом ряду германские консульства рассматривались как наиболее «вредоносные».

Ясно, что в аналогичном ключе работали и советские консульства в рейхе, но во-первых, их было меньше (три против семи), а во-вторых, немецкие разведчики находились в особо благоприятных условиях, принимая во внимание большое количество этнических немцев, проживавших в различных районах СССР.

Органы госбезопасности сумели создать соответствующие условия для германских консульских сотрудников, вынуждая Берлин пойти навстречу советским требованиям. Чиновники из МИД Германии жаловались Астахову на трудности, с которыми сталкивались работники консульств в Новосибирске, Киеве и других городах. На новогоднем приеме, который уже упоминался, Макензен посетовал: «…Ему не хотелось бы касаться в парадной обстановке неприятных тем, но раз уж мы сидим рядом, он не может умолчать о невыносимом положении германского консульства в Киеве. Консульству препятствуют буквально во всем. Оно не имеет возможности купить бензин для автомобиля. Прислугу систематически арестовывают, визы для нового персонала задерживаются месяцами. Консулу приходиться питаться консервами»{103}.

Когда Макензен и другие представители германского МИД замечали, что действия советских властей могут привести к закрытию всех советских консульских учреждений, поверенный в делах отвечал без экивоков, по инструкции из центра: «…мы не слишком заинтересованы в сохранении наших консульств в Германии»{104}.

К началу 1938 года у Германии в СССР остались только генеральное консульство в Киеве и консульство в Новосибирске (у СССР – в Гамбурге и Кёнигсберге), но такое положение сохранялось недолго. Советское правительство готово было пожертвовать всеми своими консульскими учреждениями, лишь бы избавиться от всех немецких и добиться этого как можно скорее. 11 марта 1938 года Литвинов писал Астахову: «Хотя мы и договорились с немцами о ликвидации консульств к 15 мая, я считал бы возможным закрыть наши консульства в Гамбурге и Кенигсберге раньше. Это могло бы побудить немцев ускорить закрытие своих консульств и избавить нас от их ежедневных жалоб»{105}.

Аналогичным образом торопил поверенного в делах Потемкин: «Договоренность с немцами, однако, не должна помешать закрытию консульств ранее указанного срока, если к этому имеется возможность. Нам поэтому и хотелось бы узнать Ваше мнение, к какому более или менее твердому сроку, между 1 апреля и 15 мая, наши консульства в Гамбурге и Кенигсберге могли бы, без ущерба для дела, закончить свою работу по ликвидации консульского имущества, пересылке архивов, передаче текущих дел полпредству и пр.»{106}

Все это не могло не сказываться на работе советских дипломатов в Германии. Однако, как принято в дипломатической службе, они и немецкие коллеги продолжали заверять друг друга в желании восстановить нормальные связи. Это следовало отнести не только к дежурному обмену любезностями, то есть к соблюдению определенных правил, принятых в дипломатической практике, но и к стремлению не закрывать полностью двери для возвращения к былым временам, когда Берлин и Москва тесно общались и дружили.

Всякий раз под Новый год сотрудниками полпредства осуществлялась «Операция “Икра”», которой придавалось большое значение. Из Москвы присылали большое количество этого продукта, который в Европе считался дорогим и редким деликатесом.

Банки с икрой направлялись сотрудникам германского министерства иностранных дел, высокопоставленным чиновникам других ведомств, ведущим журналистам, политическим деятелям – словом, всем важным персонам. Однако в декабре 1937 года в эту операцию пришлось внести коррективы, учитывая опыт прошлого года. Тогда икру доставляли по месту работы «фигурантов» и они, не желая рисковать своим положением, передавали деликатес в больницы. Теперь было решено разносить икру по домашним адресам, что обеспечило желаемый результат. Нацисты, не опасаясь нагоняя на службе, без помех полакомились русским деликатесом{107}.

Астахову присылали приглашения на официальные приемы, которые он посещал по согласованию с Москвой. Из его отчета в конце августа 1938 года: «В 8.30 я с женой на обеде у Гитлера. Присутствуют все главы миссий (кроме греков, которые в трауре). Румынский посланник отсутствует ввиду срочного отъезда – присутствуют его жена и поверенный в делах с женой. С немецкой стороны кроме Гитлера присутствует вся верхушка: Гесс, Геринг с женой, Геббельс с женой, Функ, Риббентроп, Нейрат, Гиммлер, Розенберг, Мейснер, ген[ерал] Браухич и большое число прочих чиновников, военных и пр. Общее количество гостей около 190 человек. На месте главной хозяйки – жена Геринга»{108}.

Астахова приглашали и в более непринужденные компании, где местная публика веселилась, не стесняясь «русского большевика». Однажды он наблюдал, как на одном из таких сборищ напился до бесчувствия имперский министр экономики Вальтер Функ «танцевал на столе, ходил по столу с раскрытым зонтиком на ладони. Пикантность ситуации усиливалась тем, что он был украшен лентой с итальянским орденом, полученным от Муссолини»{109}.

Не нужно объяснять, что все это не означало потепления межгосударственных отношений. Враждебность в поведении немцев присутствовала и проявлялась по-разному.

На приеме 30 января 1938 года по случаю прихода Гитлера к власти (в этот день в 1933 году его назначили рейхсканцлером) Астахов почувствовал возросшую неприязнь со стороны хозяев. Хотя среди руководителей дипломатических представительств он считался одним из старожилов, его допустили к фюреру одним из последних. Астахов об этом докладывал: «Когда шеф протокола… говорит рейхсканцлеру, что следующим является советский поверенный в делах, Гитлер делает едва уловимое внутреннее усилие, но моментально овладевает собой, производя ту же церемонию, что и с другими. Рукопожатие и какая-то нечленораздельная фраза»{110}.

Чтобы компенсировать нелюбезность рейхсканцлера, стоявший рядом с ним министр иностранных дел фон Нейрат приветствовал Астахова гораздо радушнее{111}. Министр был кадровым дипломатом и знал, как держаться на официальных приемах.

Со своей стороны, Астахов, следуя указаниям центра, также не демонстрировал особого дружелюбия. Например, не принял приглашение того же фон Нейрата посетить оперу{112}.

Приведем эпизод, запечатленный в донесении советника полпредства Михаила Николаева. 20 апреля 1938 года вместе с другими сотрудниками он наблюдал из окна представительства за парадом по случаю дня рождения Гитлера. Полпредство располагалось на одной из центральных улиц Берлина, по которой маршировали воинские части, принимавшие участие в параде, шла военная техника. В телеграмме Николаев изложил свои впечатления следующим образом: «Большинство сидящих в автомашинах, проезжая мимо нашего дома, задирали головы на наше здание. Ехавший в машине Геббельса один из его сопровождавших, поравнявшись с нашим зданием, сделал на лице гримасу, кивнул в сторону наших окон, в которые смотрели. Что означал этот знак – определить трудно, но во всяком случае было похоже на проявление хулиганского бравурства. “Мол: эй вы, там”»{113}.

Возможно, это было некоторым преувеличением, но даже в этом случае приведенная деталь достаточно характерна, поскольку отражает восприятие двусторонних отношений советскими дипломатами. Допустим, нацистские бонзы не так уж сильно «задирали головы на наше здание», но хотелось, чтобы задирали. Это позволило украсить сухую депешу колоритным пассажем и лишний раз подчеркнуть взаимную враждебность.

В дипломатии традиционно принято демонстрировать свое критическое или неприязненное отношение к партнеру затягиванием выдачи виз новым сотрудникам посольства, агремана главе миссии и процедуры вручения верительных грамот. Новый советский полпред Мерекалов ждал агремана больше месяца, и Астахову приходилось не раз посещать по этому поводу с демаршами германское министерство иностранных дел. Прибытие полпреда произошло в мае 1938 года, и только 12 июля он смог вручить верительные грамоты Гитлеру. Это произошло в баварской резиденции рейхсканцлера в Берхтесгадене. Полпред и фюрер обменялись короткими приветствиями, а затем последовал официальный обед. Однако эта церемония не свидетельствовала о готовности сторон развивать отношения.

К осени 1938 года отношения достигли низшей точки. На фоне продолжавшегося конфликта в Испании и резко обострившегося чехословацкого кризиса СССР демонстрировал свою антифашистскую позицию.

Сталин и участники Мюнхенской конференции. «Что, меня не позвали?» Карикатура в британской газете Evening Standard. 1938. 30 сентября.

Два вождя

Молотов отхлебнул из бокала, облизнулся, преданно и прочувствованно взглянул на Сталина. Важно продемонстрировать свою заинтересованность в беседе, способность ее поддержать. И как бы невзначай обронил:

– Фашисты нам регулярно гадили. Кто бы мог подумать, что через год-два…

Лицо Сталина приобрело такое выражение, что у второго человека в государстве пропало желание продолжать начатую тему. Презрительная насмешка – вот как можно было охарактеризовать это выражение. Сталина забавляли попытки председателя правительства вести разговор на равных.

– Я бы мог подумать, – сказал он. – К примеру. Ну, гадили, что с того? Мелочи. Гитлеру важно было не оттолкнуть англичан и французов. А те примитивно мыслили. Раз фашисты против СССР, значит им многое позволено. Австрию слопать, Чехословакию сожрать. Только бы демократов в покое оставили.

– Абсолютно! – энергично закивал Молотов. – Конечно, мелочи, а в главном они нам ничего плохого не делали. И мы не делали. Литвинов больше шумел, чем делал.

– Ну, – протянул Сталин, – если бы нас не обманули французы и выполнили условия по договору о взаимопомощи, тогда бы нам пришлось вмешаться, поддержать Прагу. Как по-твоему, Молотковский? – Вождь с любопытством наблюдал за Вячеславом Михайловичем. Ему нравилось смущать и озадачивать своего соратника, который старался угадывать мысли вождя, чтобы не дай бог не разойтись с ним во мнении. Только не всегда удавалось.

Молотов покраснел и заерзал на стуле.

– Да ты не ерзай! – со смешком сказал Сталин. – Не то сиденье продавишь. Своей каменной жопой.

Он употребил не культурный термин «задница», а это не вполне приличное слово. Что, конечно, задело Молотова.

Второй человек в государстве выдавил из себя: «Ну вообще-то…» и запнулся. Тогда вождь махнул рукой, снимая неловкий момент, и начал сам подробно объяснять.

– Что для нас было главным? Коллективная безопасность? Антифашистский фронт? Дружба с Гитлером? Нет. Главным всегда является то, что может и должно служить средством достижения главной цели. А в чем заключалась главная цель? Укрепить позиции социалистического государства, утвердить Советский Союз как великую державу. Чтобы нас не отставляли всякий раз в сторону, когда судьбы мира вершились. Пошли бы нам навстречу господа из Лондона и Парижа, признали бы равными – хорошо. Мы бы тогда совместно прищемили хвост фюреру. Но они не пошли. Дали понять, что мы мелкая сошка, грязь под ногами. Что нас можно водить за нос, не соблюдать заключенные с нами соглашения. Кто такие эти советские? А, да никто. На нас можно не обращать внимания. В Мюнхен не пригласили, за нашей спиной с Берлином и Римом сговорились, без нас Чехословакию поделили. Могли мы им это простить?

– Не могли, – с самым серьезным видом сказал Молотов.

– Конечно не могли. – Сталин рубанул по воздуху рукой. – Такое не прощается.

Никто не хотел воевать

Несмотря на все признаки возросшей враждебности между Германией и СССР, воинственную риторику с обеих сторон, унижения и издевательства над гражданами чужой страны, двусторонние отношения были далеки от разрыва.

Когда Гитлер осуществил аншлюс Австрии 12 марта 1938 года, Париж и Лондон прореагировали довольно слабо – в виде нот, предъявленных посольствами. Особенно формальным был английский демарш. «Из фактов внешнеполитического порядка, ободривших Гитлера, – писал Астахов, – наиболее существенным оказалась позиция Англии. Английский протест, врученный Аусамту одновременно с французским, отличался от последнего тем, что был подписан не послом, а кем-то из второстепенных персонажей. Этим Англия дала понять, что ее протест носит лишь формальный характер и большого значения придавать ему не нужно. Это окончательно развязало руки фюреру…»{114}

Великобритания еще задолго до захвата Гитлером Австрии смирилась с этим как с неизбежностью и считала нормальным пожертвовать независимым европейским государством ради достижения своих стратегических целей. Однажды на одном из официальных приемов в Берлине Невил Гендерсон во всеуслышание «обратился к австрийскому посланнику с недоуменным вопросом, отчего собственно австрийцы не хотят аншлюса»{115}.

Советское полпредство вообще не выступило с заявлением, в котором осуждались бы действия гитлеровцев, однако через пять дней Литвинов дал интервью представителям печати. По дипломатическим каналам оно было передано правительствам Великобритании, Франции и Чехословакии. В нем, в частности, говорилось:

Советское правительство… предостерегало, что международная пассивность и безнаказанность агрессии в одном случае фатально повлекут за собой повторение и умножение таких случаев. События международной жизни, к сожалению, подтверждают правильность этих предостережении. Новое подтверждение они получили в совершенном военном вторжении в Австрию и насильственном лишении австрийского народа его политической, экономической и культурной независимости.

Если случаи агрессии раньше имели место на более или менее отдаленных от Европы материках или на окраине Европы, где, наряду с интересами жертвы агрессии, были задеты интересы лишь нескольких ближайших стран, то на этот раз насилие совершено в центре Европы, создав несомненную опасность не только для отныне граничащих с агрессором 11 стран, но и для всех европейских государств, и не только европейских. Создана угроза пока территориальной неприкосновенности и, во всяком случае, политической, экономической и культурной независимости малых народов, неизбежное порабощение которых создаст, однако, предпосылки для нажима и даже для нападения и на крупные государства.

В первую очередь возникает угроза Чехословакии, а затем опасность, в силу заразительности агрессии, грозит разрастись в новые международные конфликты и уже сказывается в создавшемся тревожном положении на польско-литовской границе. Нынешнее международное положение ставит перед всеми миролюбивыми государствами, и в особенности великими державами, вопрос об их ответственности за дальнейшие судьбы народов Европы, и не только Европы. В сознании Советским правительством его доли этой ответственности, в сознании им также обязательств, вытекающих для него из Устава Лиги, из пакта Бриана – Келлога и из договоров о взаимной помощи, заключенных им с Францией и Чехословакией, я могу от его имени заявить, что оно со своей стороны по-прежнему готово участвовать в коллективных действиях, которые были бы решены совместно с ним и которые имели бы целью приостановить дальнейшее развитие агрессии и устранение усилившейся опасности новой мировой бойни. Оно согласно приступить немедленно к обсуждению с другими державами в Лиге Наций или вне ее практических мер, диктуемых обстоятельствами. Завтра может быть уже поздно, но сегодня время для этого еще не прошло, если все государства, в особенности великие державы, займут твердую недвусмысленную позицию в отношении проблемы коллективного спасения мира{116}.

Несмотря на решительный и серьезный тон, в практическом плане интервью лишь подтверждало приверженность СССР идее коллективной безопасности и не содержало новых и конкретных предложений по борьбе с агрессором, если не считать готовности приступить к их обсуждению «в Лиге Наций или вне ее». О том, что агрессор – Германия, прямо сказано не было.

Понятны мотивы Парижа и Лондона – они не скрывали своего намерения умиротворить германского фюрера. Ну, а советское правительство не хотело окончательно расставлять точки над i, опасаясь, что тем самым сыграет на руку англичанам и французам и подтолкнет западные державы к формированию антисоветской коалиции. Призрак такой коалиции преследовал советских вождей со времен международной интервенции в годы Гражданской войны. Поэтому в Москве предпочитали маневрировать и в оценках происходящего тщательно подбирали слова.

«Пакты, пакты… подписывают, подписывают… А чем рискуют?»

Внизу: «Кто следующий? Кто еще хочет подписать? Кто еще доверяет фюреру?»

На подборке фотографий из французского журнала Vu (1939. Октябрь. № 604): «Г-н Штреземан подписывает пакт Келлога (Париж, 27 августа 1928 г.). Риббентроп, граф Чиано и барон Хотта подписывают «Антикоминтерновский пакт» (Рим, 6 ноября 1937 г.); фон Мольтке (сидит в центре) подписывает с Польшей Декларацию о неприменении силы сроком на 10 лет (Берлин, 26 января 1934 г.); Гитлер подписал в Мюнхене 30 сентября 1938 г. документ, который Чемберлен с гордостью предъявляет соотечественникам; Риббентроп подписывает с г-ном Жоржем Бонне франко-германскую декларацию (Париж, 6 декабря 1938 г.); Риббентроп подписывает договор о ненападении с Эстонией и Латвией (Берлин, 7 июня 1939 г.); самое последнее подписание: товарищи Риббентроп и Сталин (Москва, 23 августа 1939 г.)»

Российский исследователь В. Я. Швейцер отмечает ограниченность заявления Литвинова. Аншлюс трактовался «не как самостоятельное и чрезвычайное событие тогдашней международной жизни, а как иллюстрация отсутствия в Европе системы коллективной безопасности». Агрессор не был назван по имени, равно как не были осуждены «фашизм, идеология и политика агрессивной державы». В советских внешнеполитических документах той поры, подчеркивает ученый, трудно найти подтверждение известному тезису советской историографии о том, что СССР был единственной из великих держав, которая выступила против аншлюса, призывая защитить независимость и суверенитет Австрии{117}.

Не менее показательна позиция СССР периода чехословацкого кризиса и Мюнхенского соглашения 1938 года, которые обозначили один из ключевых рубежей на пути Европы и мира к большой войне. Распространено мнение, что Советский Союз готов был встать на защиту Чехословацкой республики, от которой Гитлер хотел отторгнуть Судетскую область. Уберечь Чехословакию от посягательств агрессора не получилось вследствие предательской позиции Франции, которая ориентировалась на Великобританию. Все просто и ясно{118}. С другой стороны, критики внешней политики СССР приписывают Москве коварные замыслы: столкнуть лбами англичан, французов и немцев, раздуть пожар мировой войны и ловить рыбку в мутной воде. «Но не вышло, “Мюнхен” обломал весь хитрый план. В следующем году объектом давления стали сами англо-французы, которых в августе 39-го тов. Сталин “кинул” с легкостью и проворством профессионального шулера»{119}.

На самом деле все ведущие европейские державы были не прочь подставить друг другу ножку, преследуя собственные интересы. Национальный эгоизм торжествовал, и если полагать, что Сталин подталкивал к конфликту западные демократии и нацистов, то с таким же успехом можно говорить, что западные демократии мечтали о столкновении двух тоталитарных режимов. У Гитлера был свой подход: одно за другим устранять препятствия на пути германской экспансии, заключая с этой целью временные соглашения то с одним участником сложной международной игры, то с другим.

Сталин ставил перед собой несколько взаимосвязанных задач. Конечно, предотвратить экспансию Германии на восток. Добиться этого можно было совместно с Великобританией и Францией и такими «малыми» странами, как Польша, Чехословакия и Румыния – политическими, договорно-правовыми либо силовыми методами. Тем самым СССР обеспечивалось широкое европейское и мировое признание как великой державы, восстанавливался статус Российской империи, утраченный после 1917 года. Если же англичане и французы станут увиливать от такого конструктивного взаимодействия, то у Сталина оставался запасной вариант – сближение с Германией, с той же целью.

Это явилось одной из причин осторожного и взвешенного подхода Советского Союза в период чехословацкого кризиса лета-осени 1938 года. Москва была готова защищать Прагу, но не любой ценой. Когда выяснилось, что это придется делать в одиночку, советское руководство воздержалось от конфронтации с нацистским рейхом.

Начнем с того, что в случае чехословацко-германского военного конфликта сухопутные силы Красной армии могли прийти на помощь Праге только через территорию Польши или Румынии. Общей границы у двух стран не было, но ни Варшава, ни Бухарест не собирались открывать коридор для советских воинских частей. Там прекрасно сознавали, что последствия такого шага могли стать непредсказуемыми. Нетрудно было предположить, что присутствие РККА на польской или румынской земле воспламенит трудящиеся массы и выльется в социально-политические волнения, в свержение «власти буржуазии и помещиков». Советский Союз длительное время действовал по принципу «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем», у него имелся богатый опыт подрывной деятельности за рубежом.

Предоставление коридоров для Красной армии могло произойти лишь под давлением Англии и Франции, являвшихся гарантами безопасности Польши. Если бы на это согласилась Варшава, то согласился бы и Бухарест, с учетом существовавшего с 1921 года польско-румынского союза. Но 11 августа Варшава поставила Берлин в известность, что ничего подобного делать не собирается, принимая во внимание, во-первых, традиционно враждебные отношения с СССР, а во-вторых, ее собственное желание поучаствовать в разделе Чехословакии. Ни Лондон, ни Париж не хотели оказывать давление на поляков, у них были другие планы.

Заметим, что даже если бы румыны и поляки, скажем, в силу какого-либо временного умопомрачения согласились пропустить «красных», то не факт, что в Москве воспользовались бы такой возможностью. Для этого требовалась общая договоренность, скрепленная англичанами и французами. Опция почти невероятная, это в Кремле прекрасно понимали. А в реальности пришлось бы бросать перчатку Германии без серьезной международной поддержки и в итоге противостоять объединенному западному фронту.

Реализация еще более фантастического сценария – с боем прорываться через польскую или румынскую границу – окончательно похоронила бы планы Сталина на признание великодержавного статуса СССР и его лично как одного из самых влиятельных государственных деятелей в мире. Перспектива в компании с маленькой Чехословакией противоборствовать крупнейшим европейским державам не прельщала. С большой долей вероятности это означало бы большую войну, в которой «один в поле не воин».

Того же опасались чехословаки, надеявшиеся на советскую поддержку, но не рисковавшие заявить о своем желании вслух, чтобы окончательно не рассориться с Парижем и Лондоном. Поэтому просьбы руководства республики передавались на рабочем уровне, через советского полпреда в Праге Сергея Александровского и чехословацкого посла в Москве Зденека Фирлингера. Они не облекались в официальную форму, столь важную для дипломатии и межгосударственных отношений. 23 сентября 1938 года, выступая на заседании Лиги Наций, Литвинов признал, что «чехословацкое правительство не ставило вопроса о нашей помощи независимо от французской, и не только по формальным, но и по практическим соображениям»{120}.

За полгода до этого, 16 марта, в интервью американским журналистам Литвинов сказал, что Советский Союз в случае нападения на Чехословакию выполнит свои союзнические обязательства перед этим государством. Когда американцы, хорошо зная об отсутствии между двумя странами общей границы, спросили, как СССР может оказать помощь, Литвинов ответил, что «уж какой-нибудь коридор найдется»{121}. Каким образом, не уточнялось – ни до, ни после Мюнхена.

Эта цитата часто приводится в подтверждение решимости советского правительства биться за чехословаков при любых обстоятельствах, что на самом деле не соответствовало реальности. Не будем забывать, что Литвинов говорил в марте, когда надежды на то, что удастся уломать французов, поляков или румын еще окончательно не угасли. А спустя пять-шесть месяцев уже не подлежало сомнению, что на Францию рассчитывать не приходится и «проложить коридоры» не удастся. Единственный вариант военной поддержки Чехословакии против гитлеровской агрессии, при условии, конечно, соответствующей просьбы Праги, заключался в помощи с воздуха, то есть посредством военной авиации.

Теоретически такое было возможно. Если советские летчики сражались в небе Китая и Испании, то тем более могли это сделать в Чехословакии, географически менее удаленной от СССР. Правда, имелся в нюанс: авиационные поставки в Испанию и Китай не приходилось осуществлять через территорию или воздушное пространство третьей страны, а в случае с Чехословакией их было необходимо согласовывать с Румынией (о враждебно настроенной Польше речь не могла идти по определению). Впрочем, прецедент имелся. Весной и летом 1938 года через румынское воздушное пространство перегонялись скоростные бомбардировщики СБ-2, которые закупала Прага (было закуплено 60 машин), рассчитывавшая наладить их лицензионное производство на заводах «Шкода».

Идея воздушной помощи со стороны СССР была в Чехословакии весьма популярна. Люди верили в мощь советских ВВС. В кинотеатрах при полных залах шел фильм «Родина зовет»{122}, в котором отпор агрессору давали «сталинские соколы». Возникало ощущение, что стоит лишь разместить на чехословацких аэродромах советские бомбардировщики и истребители, как Германия откажется от своих агрессивных планов. Александровский докладывал в центр об огромных надеждах в обществе на то, что СССР будет защищать Чехословакию и «при малейшей попытке напасть на Чехословакию Германия будет уничтожена Красной армией и ее авиацией»{123}.

Дело было за малым: оборудовать аэродромы, обеспечить их прикрытие средствами ПВО, наладить работу инженерно-технических служб. Чехословаки готовы были спешно заняться этим, а вот Москва… формально соглашалась, а на практике тормозила процесс.

В конце августа в советской столице находился командующий чехословацкими военно-воздушными силами генерал Ярослав Файфр. В советском академическом издании «История Второй мировой войны» утверждалось, что совместно с советским военным руководством Файфр разработал стратегический план, предполагавший направление в Чехословакию 700 истребителей{124}. И далее: «Свое обязательство Советское правительство готово было реализовать независимо от позиции Франции, но чехословацкие власти под влиянием своих западных союзников помощь СССР не приняли»{125}.

Другая картина вырисовывается из шифрпереписки Александровского, который подробно беседовал с Файфром после его возвращения в Прагу. Чех был озадачен и расстроен тем приемом, который ему оказали в Москве. Процитируем телеграмму полпредства, пришедшую в Москву 13 сентября:

Приходил начальник военной авиации генерал Файфр. Рассказывая о своем пребывании в Москве, он очень осторожно, но достаточно определенно выражал неудовлетворенность результатом, поскольку имел возможность говорить о своих планах, но не получил никакого ответа с советской стороны. Он выражал непонимание того, почему нельзя делать практических шагов для подготовки сотрудничества авиаций, если даже политически этот вопрос не решен. В его представлении в худшем случае работы, которые проводились бы для этой цели, остались бы в пользу каждой авиации, если уж практически не будет достигнуто соглашение. Он отказывался понимать, почему такая «чехословацкая практика» должна зависеть от предварительных общих заявлений Франции. Францию нужно заставить сесть с нами за стол и говорить, но тем временем можно подготовлять аэродромы и другие практические вещи. Еще большее неудовольствие существует у начальника артиллерии генерала Нетика. Тот прямо жалуется, что его держали на даче, поили водкой, но ничего не показывали и ничего не сказали. Аналогичные жалобы вслед за Нетиком высказывал торгпреду Гендину директор шкодовских заводов Громадко[16], настроение которого также значительно понизилось. Файфр выдвигает предложение, чтобы в Прагу приехало то лицо, которое в Москве намечается командующим советскими силами в Чехословакии и изучило вопросы на месте. Если правительства «не дождутся единогласия и тройного сотрудничества», то такое лицо может вернуться и никакого обязательства для СССР не проистечет. Думаю, что это последняя личная инициатива Файфра, который несколько нервничает{126}.

Александровский писал четко и прямо, хотя, возможно, другой полпред на его месте поостерегся бы сообщать центру то, что там однозначно придется не по вкусу. Но полпред душой болел за советско-чехословацкое сотрудничество и переживал при мысли о том, что в Москве настроены не столь решительно. Последняя фраза, внешне спокойная и взвешенная (о том, что Файфр «несколько нервничает» и это его «последняя инициатива»), должна была донести до советских руководителей эмоциональное напряжение, которое испытывали чехословаки. Конечно, они побаивались идти наперекор Лондону и Парижу. Чтобы пойти на такой риск, требовались твердые гарантии со стороны Москвы, которых та никак не давала.

В начале сентября Файфр и другие представители чехословацкого военного командования не раз передавали через Александровского просьбу о направлении в Прагу «командующего советскими силами в Чехословакии с его штабом» или «советскую военную миссию во главе с генералом»{127}. Другими словами, речь шла о прибытии высокопоставленного офицера, который взялся бы за проведение оборонных мероприятий. Москва не решилась на подобный шаг.

Сюжет с миссией Файфра и других чехословацких военных, побывавших в Москве, затрагивал Фирлингер в беседах с первым заместителем наркома иностранных дел Потемкиным 9 и 19 сентября. Посол не скрывал, что у гостей из Праги остался крайне неприятный осадок от визита, причем не только из-за отсутствия конкретных результатов.

Из отчета Потемкина о беседе 9 сентября 1938 года:

…Фирлингер явился ко мне сегодня, чтобы в порядке неофициальном пожаловаться на прием, оказанный у нас военным специалистам, прибывшим в последнее время в СССР из Чехословакии с особыми поручениями.

Фирлингер ссылался на следующие факты:

1. Генералы Шара и Нетик, якобы, были весьма сухо приняты т. Шапошниковым[17]. При отъезде их из Москвы вместе с представителем «Шкоды» Громадко их личные вещи подверглись на московском аэродроме самому тщательному досмотру. Обыскивались карманы запасного обмундирования, находившегося в их чемоданах. Прочитывалась их семейная переписка. Отправление самолета было задержано почти на полчаса, вследствие того что у Громадко оказалось 2000 долларов, необходимых ему для оплаты специального самолета, ожидавшего его в Амстердаме. Фирлингер утверждает, что по прибытию в Москву Громадко намеревался было заявить на таможне о наличии у него этих денег, однако, встречавшие его товарищи из НКО[18] посоветовали ему не задерживаться из-за этой формальности.

2. Чехословацкие офицеры-артиллеристы, прибывшие в СССР через Румынию с орудиями и снарядами, упакованными с особыми предосторожностями и находившимися под пломбами, по приезде в Ленинград были поселены в условиях строгой изоляции, под наблюдением многочисленной охраны. Груз, который они сопровождали, был взят от них и отправлен куда-то отдельно. Когда затем они прибыли на полигон, ими было установлено, что с орудий и снарядов сняты пломбы и что секретнейшие детали были уже сфотографированы.

3. Начальник ВВС Чехословакии Файфр, прибывший в СССР в экстренном порядке для обсуждения некоторых практических вопросов, уехал обратно, якобы, разочарованным. По заявлению Фирлингера разговор Файфра с т. Шапошниковым носил формальный характер и не дал ничего конкретного.

Фирлингер утверждает, что приведенные им факты истолкованы в Праге как доказательство нашего нежелания оказать Чехословакии какую бы то ни было практическую поддержку в переживаемый ею критический момент.

Я выразил удивление по поводу того, что Фирлингер с таким опозданием сообщает нам вышеприведенные факты. Я добавил, что ответ, данный нами на официальный запрос французского правительства о возможностях помощи Чехословакии со стороны СССР, совершенно достаточен для того, чтобы рассеять клевету относительно позиции СССР в чехословацком вопросе…{128}

Из отчета о беседе 19 сентября:

…Фирлингер просил у меня позволения поставить мне не политический, а, как он выразился, «технический вопрос». Генерал Файфр, имевший в Москве беседу с т. т. Шапошниковым и Локтионовым[19], просит посла осведомиться – предприняты ли какие-нибудь практические меры для обеспечения эвентуального перелета советских воздушных сил между известным пунктом в СССР и таким же пунктом в Чехословакии?

Я ответил Фирлингеру, что лишен возможности ответить на его вопрос. Содержание разговоров генерала Файфра с представителями нашего Генштаба мне неизвестно…{129}

По всей видимости, в Москве с самого начала не горели желанием принимать Файфра и отругали полпреда за то, что он санкционировал приезд чехословацкого генерала, не дождавшись окончательной отмашки из центра. «Вы, не дожидаясь нашего ответа, сообщили, что Файфр уже выехал на Варшаву-Ригу», – отчитывал Молотов Александровского и добавлял: «Считаем нужным указать, что мы по-прежнему стоим на позиции необходимости участия в переговорах и представителя Франции»{130}. Итак, снова все упиралось в готовность Франции оказать помощь. Точнее, в неготовность.

Александровский, вызывая раздражение начальства (ему еще припомнят это чрезмерное рвение), практически ежедневно сообщал о настроениях чехословаков, которые надеялись на советскую помощь как на единственное спасение, но уже начинали догадываться: СССР не пойдет на конфликт с ведущими западными державами ради независимости маленькой республики. Из телеграммы 15 сентября: «В широких массах чехословацкого народа существует непоколебимое убеждение в том, что СССР не оставит народных масс на произвол озверевшего гитлеровского фашизма и окажет помощь при всех условиях и независимо от формальных возможностей и препятствий. Разочарование в этом направлении имело бы катастрофические последствия не только в смысле боеспособности масс, но и в смысле отношения рабочего класса и всех трудящихся к СССР»{131}.

В этих строках сквозили явное сожаление в связи с позицией центра и вместе с тем надежда на ее изменение.

Полпред определенно позволял себе, пусть завуалированно, осуждать политическую тактику Москвы. Дальше – больше. 20 сентября он снова предупреждал начальство о последствиях такой тактики. «Широкие массы трудящихся непоколебимо верят в помощь СССР тоже при всех условиях. Заминка с нашей стороны может вызвать глубокое разочарование в низах и будет нашим поражением и победой фашизма раньше, чем произойдет прямое столкновение с ним. Срочите[20] ответ»{132}.

Эта шифровка ушла в четыре часа пять минут утра, а в девять сорок того же дня последовало продолжение. «Острым вопросом является поведение СССР, почему необходимо внести ясность в основной вопрос о нашей линии поведения в случае нападения Гитлера и отказа Франции под давлением Англии оказывать помощь Чехословакии. С нетерпением ожидаю указаний»{133}.

Президент, чехословацкое правительство и военное командование с нетерпением ожидали конкретной информации из Москвы. От этого зависело, как Праге реагировать на нажим немцев, на сторону которых встали англичане и французы. В последнюю декаду сентября Бенеш и министр иностранных дел Камиль Крофта регулярно спрашивали полпреда: есть ли ответ из Москвы? Время шло, Москва тянула, ответ запаздывал, и Александровский на свой страх и риск напоминал центру, что текущая ситуация не терпит промедления, подчеркивал: «Я ожидаю ответа каждый час»{134}. В девять пятьдесят вечера 20 сентября в НКИД пришла его очередная депеша: «Необходим немедленный ответ на вопросы Бенеша. Поползли слухи, пускаемые аграрной партией, что СССР решил уклониться от ответа, ссылаясь на дальность расстояния, сложность вопроса и краткость срока»{135}.

Когда ответ поступил, он вызвал в Праге разочарование. Москва обещала «немедленную и реальную помощь Чехословакии, если Франция остается ей верной и тоже окажет помощь»{136}. В Праге давно уже поняли, что Франция предала Чехословакию. Следовательно, и советская помощь становилась фикцией.

Нельзя забывать, что чехословаки сами были непоследовательны, колебались и надеялись, что вся ответственность за решение о совместном отпоре врагу будет возложена на Советский Союз. Что ж, можно сказать, это была удобная позиция. Но нельзя было слишком многого ожидать от небольшой европейской республики, равнять ее с великой державой, какой стремился выглядеть СССР. Перейди Москва Рубикон, Прага бы тоже вступила в бой с фашизмом.

21 и 22 сентября Александровский докладывал в Москву о настроениях в правительственных кругах Чехословакии. Ссылаясь на высказывания министра социального обеспечения Яромира Нечаса, полпред пришел к выводу: «Ответ СССР был сообщен правительству Бенешем в той форме, что СССР готов помогать вместе с Францией безоговорочно, а в случае отпадения помощи Франции делает оговорку в том смысле, что требуется предварительное решение Совета Лиги Наций с определением агрессора. Не знаю, Бенеш или Нечас делают из этого вывод, что СССР уклоняется. В газетах “Вечер” и “Венков” уже появились заметки, говорящие о том, что СССР предал Чехословакию. Резко протестовал против попыток свалить ответственность за капитуляцию. Не считаете ли правильным осведомить мировое общественное мнение о действительном положении вещей? Друзья в этом очень нуждаются»{137}.

Далее Александровский уточнял: «Из заявлений министра Нечаса, генерала Гусарека, редактора Рипки, Лаурина[21] и целого ряда других устанавливаю, что совету министров наш ответ на вопросы Бенешем был доложен в том смысле, что СССР окажет помощь только совместно с Францией. В случае же отказа Франции помогать, СССР будет исполнять обязанности члена Лиги Наций, что практически обозначает отказ от помощи»{138}.

По словам полпреда, именно «то обстоятельство, что возникает серьезное сомнение в помощи СССР, выходит в форме паники по всей Праге». Александровский докладывал эмоционально, чувствовалось, насколько сильно он переживал создавшуюся ситуацию. «Люди доходят до истерики и с плачем и проклятиями за измену, не исключая политиков, считающихся серьезными фигурами. Ко мне явилась спонтанно созданная делегация социал-демократических рабочих коммунальных предприятий с требованием объяснений, потому что их руководство утверждает, что СССР уклоняется от помощи без Франции и так предает Чехословакию. Речь Литвинова в Женеве, как им стало известно по иностранной корреспонденции, снова подтверждает, что для СССР вопрос помощи стоял только в плоскости совместной с Францией помощи. Настроение в широких кругах общественности требует прямого ответа на вопрос, поможет ли СССР без Франции, и этого не находят в речи Литвинова. Мне прямо говорят, что в этом якобы причина дальнейшей уступчивости правительства»{139}.

Вряд ли центр обманула фигура речи в телеграмме Александровского («Настроение в широких кругах общественности требует…»): было ясно, что это и требование полпреда, нуждавшегося в прояснении позиции его страны. Он не сомневался, что иначе Чехословакия проявит еще бо́льшую уступчивость нажиму со стороны Германии и «ассистировавших» ей Великобритании и Франции.

В последние дни сентября события развивались в ускоренном темпе. Из телеграммы полпреда от 25 сентября: «Бенеш повторил, что нападения следует ожидать еще до 1 октября, и просил узнать у правительства СССР, какие подготовительные меры оно принимает. Бенеш ждет также ответа на свои предыдущие практические вопросы. Дело идет очевидно о воздушном десанте и подобном. Мобилизация прошла блестяще. В стране полный порядок и отличное настроение масс»{140}.

Из телеграммы от 26 сентября: «Бенеш снова интересовался, получил ли я ответ из Москвы»{141}.

Из телеграммы от 27 сентября: «Бенеш сказал, что сегодня в 17 часов получил письмо Чемберлена, в котором тот сообщал об ультиматуме Гитлера. Если Бенеш до 14 часов 28-го его не примет, то будет отдан приказ к переходу чехословацкой границы…»

Из той же телеграммы: «…Бенеш еще раз просит в самой торжественной форме оказать воздушную помощь. По его достоверным сведениям, на чехословацких границах сосредоточено не менее 800 германских самолетов. Гитлер будет пытаться в первый же день стереть Прагу с лица земли. Только советская авиация может оказать серьезное сопротивление. Бенеш повторяет убедительную просьбу»{142}.

Из телеграммы от 30 сентября (последний день чехословацкого кризиса – в Мюнхене уже подписано позорное соглашение, но Бенеш все еще надеется на помощь Советов):

Бенеш просит поставить перед правительством СССР следующий вопрос. Великие державы, даже не спрашивая Чехословакию, позорнейшим образом принесли ее в жертву Германии ради своих собственных интересов. Окончательное решение формальностей предоставляется Чехословакии. Это обозначает, что она поставлена перед выбором либо начать войну с Германией, имея против себя Англию и Францию, по меньшей мере в смысле отношений их правительств, которые также обрабатывают общественное мнение, изображая Чехословакию как причину войны, либо капитулировать перед агрессором. Еще неизвестно, какую позицию займут парламент и политические партии. Оставляя этот вопрос открытым, Бенеш хочет знать отношение СССР к этим обеим возможностям, то есть к дальнейшей борьбе или капитуляции. Он должен знать это как можно скорее и просит ответ часам к 6–7 вечера по пражскому времени, то есть часам к 8–9 по московскому{143}.

Эта телеграмма пришла в НКИД в пять часов вечера по московскому времени, то есть за три-четыре часа до истечения срока, указанного Бенешем. Время на ответ имелось, однако он не понадобился. Через 45 минут поступила телеграмма, аннулировавшая предыдущую. Александровский докладывал о том, что в чехословацких верхах, где шел напряженный и острый обмен мнениями относительно поисков выхода из кризиса, победила примиренческая точка зрения:

Бенеш больше не настаивает на ответе на свой последний всплеск потому, что правительство уже вынесло решение принять все условия. Занятие Судетской области германскими войсками начнется завтра утром{144}.

Суммируем причины, побудившие Прагу отказаться от борьбы. Бесспорно, сыграли свою роль противоречия в чехословацких верхах, отсутствие единого мнения относительно целесообразности опоры на СССР. Прага так и не обратилась к Москве с официальной просьбой о помощи, без реверансов и ссылок на Францию и Лигу Наций. Это объяснялось вполне понятными опасениями, что смычка с Советами станет вызовом не только Германии, но и всему Западу. Заместитель начальника генштаба чехословацкой армии генерал Карел Гусарек информировал Александровского 30 сентября или 1 октября:

В Мюнхене Гитлеру удалось убедить Чемберлена и Даладье, что в данной ситуации большой опасностью для Европы является не он, а СССР объективно является большевистским форпостом и может сыграть роковую роль поджигателя новой войны. Следовательно, это убеждение явилось не формальным, а фактическим созданием блока четырех против СССР. Если Чехословакия сегодня будет сопротивляться и из этого проистечет война, то она сразу превратится в войну СССР со всей Европой. Возможно, что СССР и победит, но Чехословакия так или иначе будет сметена и будет вычеркнута с карты Европы. Эти утверждения сыграли крупную роль в деле прямого решения правительства»{145}.

Однако если бы СССР проявил твердую готовность предоставить военную помощь инициативно, невзирая на предательство Франции, итоговая картина могла оказаться другой. Разумеется, при сложившемся раскладе Москва ставила бы на кон неизмеримо больше, чем Прага, но на то она и Москва… Это тоже был способ выдвинуться в первый ряд европейских держав, чего так хотелось Сталину. Правда, более рискованный по сравнению с другими, вот почему вождь от него отказался.

Два вождя

– Этот твой Александровский – смелый. Слишком смелый и… недалекий. Раз так упорно настаивал на том, что противоречило нашей линии. – Сталин выбил трубку о массивную хрустальную пепельницу, не заботясь о том, что часть пепла просыпалась на скатерть. Эка важность. Подотрут. Вооружившись щеточкой, ершиком и другими специальными инструментами, принялся чистить трубочную чашу и чубук.

В этот раз вожди беседовали на даче Сталина в Кунцеве. Зима еще не кончилась, снаружи прихватывал морозец. А в помещении было тепло и уютно.

– Литвиновская креатура, – хмыкнул Молотов. – Из этих… Не рабочая косточка. Из тех, которые лучше нас во всем разбирались. Так думали. Свое мнение имели. Он еще книжонку успел тиснуть: «Угроза Чехословакии – угроза всеобщему миру». Ее потом изъяли.

– Читал, – обронил Сталин. – Кстати, неплохая. О том, как мы хотели помочь и не смогли из-за англичан и французов. Мысль верная. Но изъяли правильно. Другие авторы имеются.

– Глупец, – развел руками Вячеслав Михайлович. Дескать, жаль, что Александровский таким оказался. Был бы поумнее…

– «Недалекий» не значит «глупец», – поправил Сталин. – Возможно, совсем не глупец. Возможно, прекрасно видел, чего мы хотим, к чему стремимся, и намеренно пытался помешать. Повлиять на наш курс. «Недалекий» – потому что не понимал, что ничего из этого не выйдет. Зря старался этот твой Александровский.

– Говорю же, не мой он, – забеспокоился Молотов. – Литвиновский. Я его уволил из наркомата. Когда Гитлер Чехословакию окончательно захватил, в Праге полпредство ликвидировали. Вернулся Александровский, рассчитывал на новое назначение, Литвинов ему Варшаву или Бухарест сулил… А я взял и уволил.

Сталин в полуулыбке дернул щекой.

– Уволил, значит…

– Да, и документ сохранился, – с удовлетворением заявил Вячеслав Михайлович. – Там я четко написал: «Надо бы тов. Александровского уволить из НКИД». Вот и выставили. Как прочих. Ты же знаешь, Коба, я этот наркомат основательно почистил. Чтобы блестел во славу советской внешней политики и дипломатии.

– Как твоя лысина.

Молотов озадаченно вскинул голову, машинально почесал кожу надо лбом.

– Вижу, не понял. – Сталину нравилось озадачивать своих ближайших сподвижников. – Я украсил твою мысль метафорой. Твоя лысина – вещь простая и понятная, без извилин и оттенков. Вот и НКИД таким же станет. Или уже стал. Блистающим. Одна линия, и достаточно. Партийно-государственная.

Возникла пауза. Сталин взял трубку, принялся заново набивать ее табаком.

– Знаешь, Молотушкин, чем ты отличаешься от Литвинова?

– Ну, – замялся Молотов и выпалил наугад: – Преданностью?

– Почти. Пойдем прогуляемся.

Сталин накинул шинель, Молотов – пальто, и они вышли на воздух. Двор был расчищен от снега, в центре стояла елка, украшенная гирляндами из разноцветных лампочек. Лампочки горели, как и мощные фонари, установленные вдоль забора.

– С Нового года стоит, – с нежностью произнес Сталин. – Добрые чувства внушает. Я сказал не убирать. Но сейчас пора, конечно. На днях. Лошадку видишь?

На лошадку Молотов сразу не обратил внимания. Обыкновенная деревянная лошадка-качалка, такие детвора обожает. С чубом, веселой мордой, вся в яблоках, с нарисованным седлом.

– Это для тебя, Молоткастый, – ласково сказал Сталин. – Садись – и по кругу. Кровь разогнать в жилах, чтобы настроение стало совсем хорошим.

Вячеслав Михайлович растерялся.

– Но как… Это же детская игрушка… А я тяжелый… Еще раздавлю. И потом, на ней качаться надо, не ездить…

– Вот непонятливый! – повысил голос вождь. – Смотри, рассержусь. Ты жопой своей каменной не дави, пружинь. И подпрыгивай. В прыжке как Чкалов полетишь. Прыгнул – и полетел. Представь, что на линию Маннергейма скачешь. Или летишь. Вперед! Пошел!

Молотов втянул в себя воздух, словно набирался храбрости. Аккуратно опустил зад на седло, но весь свой немалый вес с ног не переносил. Затем скакнул. Раз, второй, третий… Сталин принялся хлопать в ладоши и приговаривал: «Ай да нарком! Ай, буденовец! Вот молодец!» С восторгом наблюдал, как глава внешнеполитического ведомства прыгал по двору, зажав между ног детскую игрушку.

– Шибче! Шибче! – Сталин вошел в раж и хлопал все ритмичнее и быстрее. – Аллюр три креста! За нашу советскую родину!

Нарком набрал такой темп, что шляпа свалилась у него с головы и лысина, приглянувшаяся вождю, призывно и разноцветно засияла в свете фонарей и гирлянд. Полы длинного черного пальто развевались у него за спиной не хуже чапаевской бурки. Похоже, нарком вошел во вкус и не собирался останавливаться. Но всему приходит конец, и в какой-то момент лошадка не выдержала перегрузок, несмотря на старания ездока не слишком давить на ее круп. После очередного прыжка жалобно хрустнула, треснула, и Вячеслав Михайлович кубарем покатился по двору.

Сталин в упоении захохотал. Наверное, был доволен, что у придуманной им шутки получилось такое завершение. Но спустя несколько секунд перестал смеяться, подошел к наркому, помог ему встать и очистить пальто от снега.

– Что, славно покатался, Молотильник? – похлопал он товарища по плечу. – Не век же тебе за столом сидеть, бумажки перебирать да писать. Бодрее стал, здоровее.

Вячеслав Михайлович этого не замечал. Он судорожно дышал, сопел и подергивался всем телом. Возможно, казалось ему, что все еще скачет.

– Ну все, все, успокойся, – Сталин приобнял главу советского правительства и повел обратно в дом. – Так ты понял, что я хотел до тебя донести? Чем ты от Литвинова отличаешься? – Молотов промолчал, не мог отдышаться. – Преданностью, несомненно. Но еще исполнительностью. Ты всегда все делаешь, что велено. И не задаешь лишних вопросов. Прикажу тебе, допустим… – в глазах вождя нехорошо полыхнуло, – супругу твою арестовать[22]. Не сомневаюсь, что исполнишь. И преданность сохранишь. Верно?

Молотов чуть не споткнулся на пороге и упал бы, не поддержи его вождь.

– Ладно, не отвечай. Это я так… Для примера. Пока не собираюсь. Давай выпьем. Согреться надо. А вообще все хорошо. Правильно мы тогда рассчитали, в 1938-м. Думали, что Мюнхен – наше поражение, а в действительности это была наша победа, хотя и не всем очевидная. Чего мы добились?

– Ну, – замялся Молотов, не зная, что ответить. Потом нашелся. – Определенности, вот чего.

– Да, – подхватил Сталин, – но не только. Мюнхен полностью дискредитировал демократов, этих англичан и французов. Обосрались они, слабину свою показали, позором себя покрыли. Союзника своего сдали и ни хрена взамен не получили. Нас обидели… Эти спесивые аристократы и месье. Нос воротили. Кто я для них? Недоучившийся семинарист, даже бандитом меня называли.

– Сами они бандиты! – в гневе воскликнул Молотов.

– Бандиты, этого у них не отнять. Но с лоском, с фанаберией. По чести говоря, далеки они от нас, Молотушкин. Может, оно и к лучшему, что не сладилось у нас с ними. Трудно большевикам находить общий язык с лордами и пэрами. А вот Гитлер…

Сталин сделал паузу и испытующе посмотрел на Вячеслава Михайлович, как бы ожидая: сумеет верный соратник закончить его мысль? Поймет, что это за мысль? Мыслит ли соратник в унисон с вождем? Это была своего рода проверка, Молотов сразу догадался. Но не рискнул сказать что-то определенное. Ограничился тем, что с видимой значительностью и раздумчивостью произнес:

– Да… Гитлер на них не похож. Гитлер другой…

Сталин усмехнулся в усы, даже подхрюкнул от удовольствия. Нравилось ему поддразнивать и «проверять на всхожесть» своих ближайших товарищей. Наблюдать, какими они пугливыми становятся, опасаясь разойтись во мнении с вождем.

– Он не просто другой. Он очень похож на нас. Из простой семьи. Своим горбом на хлеб зарабатывал. Фронтовик. Выбился на самый верх, потому что отстаивал революционные идеи, созвучные настроениям масс. И не боялся драться за них. Социалист, неважно, что национал… Всех крупных банкиров и промышленников прижал к ногтю, взял их за горло железной рукой.

– Не зря мы пошли с немцами на сближение.

– Ну, с выводами торопиться не будем. Пока складывается. Только не забывай, что сходство – это еще не доказательство любви. Они стали подбирать к нам ключики, потому что им выгодно тогда было, после Мюнхена. И нам показалось выгодным. Гитлеру с этого момента англичане и французы стали ни к чему. Отыгранная карта. Он на Польшу нацелился. А чтобы с ней разделаться, ему кто был нужен? Мы. И он к нам начал ластиться. Не сразу, понятное дело. И мы не спешили. Спешить было нельзя…

Шаг навстречу

Мюнхенское соглашение, казалось, должно было резко ухудшить советско-германские отношения, однако прошло немного времени и стало ясно: картина иная. 10 августа 1938 года, когда нарастала политическая конфронтация между Москвой и Берлином, в полпредство в Берлине явился Шуленбург. В беседе с Астаховым он подтвердил «в целом отрицательное отношение правящих кругов к развитию отношений с СССР», однако с оговоркой. «Но из этого есть два исключения: Гитлер и Геринг. Для них теперешнее состояние отношений не есть постоянный факт, не подлежащий изменению»{146}.

Сказанное могло охарактеризовать и подход Сталина, который с легкостью жертвовал принципами, если цель оправдывала средства. Мюнхен стал для него колоссальным унижением, и в этом он винил не Германию, а Великобританию и Францию. Что немцы? Они не обманывали, а четко и открыто следовали своему курсу. А вот французы сжульничали, предали своих партнеров по договорам взаимопомощи, Москву и Прагу. Англичане всю эту комбинацию ловко срежиссировали, без них удалось бы убедить французов выполнить свои обязательства.

Предателей следовало наказать и сыграть с ними такую же «шутку», какую они сыграли с СССР. Отчего было снова не попробовать навести мосты с Берлином за счет интересов западных демократий?

После Мюнхена это становилось реальным, ведь и нацистские лидеры смотрели дальше текущей конъюнктуры, оставляя простор для маневра. Чтобы добиться своего, они не гнушались никакими средствами. В том числе временным сближением с ненавистными им коммунистами.

Ближайшей целью была Польша, и пока было неясно, удастся ли Гитлеру взять ее под свой контроль. Пробным шаром должна была стать реакция поляков на немецкие требования о передаче Германии Данцига (Гданьска) и прокладке через польскую территорию экстерриториальной автострады и железной дороги, которые бы соединили основную часть Германии с Восточной Пруссией.

С октября 1938 года в польско-германских отношениях все отчетливее звучали враждебные нотки. В Берлине активно использовали в своих интересах антипольские настроения украинских националистов. Центром этой деятельности стала Вена, откуда велось пропагандистское вещание украинских радиостанций на Польшу. На протесты Варшавы немцы отвечали, что они обращаются к услугам украинцев исключительно для борьбы против СССР{147}.

Примерно так же, как Шуленбург, рассуждали некоторые иностранные дипломаты в Берлине. Болгарский посланник Прван Драганов говорил, что, как только «встанет проблема коридора и Познани»[23], немцам придется задуматься о коренном улучшении отношений с СССР. Болгарин был убежден, что «переменить антисоветские установки Гитлер сможет за 24 часа, т. к. военные и промышленники и сейчас поголовно стоят за сближение с СССР, а среди черно– и коричневорубашечников авторитет Гитлера настолько силен, что они примут от него любую установку»{148}.

Несколько фактов.

В октябре 1938 года Шуленбург проявил беспокойство в связи с тем, что двустороннее соглашение о товарно-платежном обороте истекает 31 декабря, а перспективы заключения аналогичного соглашения на следующий год пока неясны{149}. Эту тему он регулярно поднимал и в последующие месяцы, вплоть до 19 декабря, когда соглашение продлили.

В октябре немцы содействовали освобождению советских моряков, интернированных в Испании франкистами. Речь шла о членах команд теплоходов «Комсомол» и «Смидович» («Комсомол» потопили, а «Смидович» был захвачен).

15 октября при встрече с исполнявшим обязанности заведующего Вторым Западным отделом Григорием Вайнштейном Шуленбург сообщил, что капитан «Смидовича» Глотов вот-вот будет освобожден, и немцы хлопочут «в направлении» освобождения последних семи человек из команды «Комсомола». Конечно, ничего не делалось просто так и соблюдался принцип «услуга за услугу». Советские власти в ответ освобождали из тюрем немецких граждан (не всех) и разрешали им выезд в Германию{150}.

Берлин снял запрет на вывоз в СССР цейсовского оборудования, а Москва перестала чинить препятствия транзиту германских грузов в Иран{151}.

По случаю годовщины Октябрьской революции в полпредстве по обыкновению был устроен торжественный прием. На него пригласили весь дипкорпус, высокопоставленных нацистских чиновников, которые откликнулись на приглашение. Безошибочный показатель улучшения отношений. В качестве главного гостя фигурировал заместитель Риббентропа статс-секретарь МИД Эрнст фон Вайцзеккер{152}.

Германская пресса немного сбавила обороты в своей антисоветской риторике и стала чуть более корректно высказываться о СССР. В министерстве иностранных дел на это обращали внимание не только Астахова и советских корреспондентов, но и всего журналистского корпуса в Берлине{153}.

Руководство германского МИД обращало внимание иностранных журналистов на то, что «против СССР не было никаких выпадов в связи с делом Грюншпана и всей еврейской проблемой»{154}. Имелось в виду покушение на немецкого посла в Париже, которое 7 ноября 1938 года совершил 17-летний еврей Гершель Гриншпан[24]. Это был акт возмездия за преследования евреев нацистами, но нельзя исключать, что германские спецслужбы спровоцировали его, чтобы получить повод для массовых еврейских погромов. 9 ноября на Германию опустилась Хрустальная ночь. Практически во всех городах страны штурмовики сжигали синагоги, а также магазины и кафе, принадлежавшие евреям, врывались в их дома и квартиры, убивали и насиловали.

В отличие от англичан, французов и особенно американцев, заявивших Берлину официальные протесты, НКИД воздержался от проявлений негодования. Никаких протестов, никаких демаршей. Поэтому и против СССР выпадов не было.

Астахову, не имевшему конкретных инструкций центра, оставалось докладывать о том, как отнеслись к Хрустальной ночи другие страны. Отдадим ему должное, делал он это так, чтобы в завуалированной форме намекнуть Москве на сомнительность ее подхода. Во всяком случае, такое мнение складывается при чтении его донесений.

Во-первых, подчеркивалась эффективность позиции Великобритании и США, которая «сильно расстроила игру Берлина». «Прогитлеровские элементы в других странах оказались в неловком положении и несколько приутихли, германской пропаганде пришлось отвлечь значительную часть внимания от новых объектов экспансии и заняться неблагодарной полемикой по еврейскому вопросу. От наступления пришлось на ряде участков перейти к обороне и четкий динамизм и активность германской политики первых недель после Мюнхена разменялись и ослабели»{155}.

Во-вторых, указывалось, что Лондон и Вашингтон руководствовались не только собственными интересами, но и «мотивами общего порядка»{156}. То есть общечеловеческими ценностями, если перевести на современный политический язык. В центре трудно было не воспринять это как своего рода упрек, учитывая, что советское правительство в данном случае исходило исключительно из своих конъюнктурных интересов.

Астахов давал провидческую оценку погромам Хрустальной ночи как первому акту разворачивавшейся трагедии. «Судя по последней статье “Шварце Кор” [официальный печатный орган СС Das Schwarze Korps], гермпра ставит целью довести евреев до полного отчаяния, толкнуть их на преступления и затем либо выгнать, либо физически уничтожить»{157}. Косвенно давалось понять, что происходит нечто совершенно ужасное и молча взирать на это недопустимо. Подобную точку зрения мог разделить Литвинов, пока что занимавший кресло главы НКИД, но не другие члены советского руководства, включая Сталина, настроенные более прагматично, цинично и – скажем прямо – не принимавшие близко к сердцу страдания еврейского народа.

Отношение к еврейской проблеме и начинавшемуся Холокосту было сдержанным и чисто утилитарным. Если это способствовало достижению определенных международных или внутриполитических целей, ее следовало поднимать на щит. Если нет – можно было отставить в сторону, как, собственно, и происходило в предвоенные годы. Преследования евреев в Германии не должны были мешать серьезной политической игре, которую вела советская верхушка.

Обозначившееся в конце 1938 года постепенное наведение мостов между коммунистическим и национал-социалистским государством далеко не всем было очевидно. Подавляющее большинство населения в обеих странах, да и за рубежом, сохраняло убежденность в том, что два тоталитарных колосса – навечно заклятые враги. А вот эксперты, включая дипломатов, подмечали противоположную тенденцию. Оригинальную точку зрения высказал в беседе с Астаховым болгарский дипломат Караджов. «Говоря о советско-германских отношениях, утверждает, что немцы, как это ни кажется странным, все время думают об улучшении отношений с СССР, но не знают, как это сделать. Их ожесточение против СССР он объясняет тем, что проводя ряд мер, имеющих сходство, по крайней мере внешнее, с нашими, гитлеровцы хотят ожесточенной кампанией не допустить мысли о возможности этого сходства»{158}.

О том, что советский и нацистский режимы обладали по крайней мере внешним сходством, написано и сказано немало. Совпадение или близость взглядов по тем или иным политическим и другим вопросам не могло не создавать почвы для сотрудничества. Это во многом относится к культурной сфере – например, к взаимному неприятию «дегенеративного искусства», которое не работало на укрепление и возвеличивание режима.

В июле 1937 года Шуленбург обратил внимание Астахова на открывшуюся в Берлине в здании галереи в парке Хофгартен выставку, которая так и называлась: «Дегенеративное искусство». Сама идея мероприятия принадлежала Геббельсу, пожелавшему внушить германским гражданам отвращение к модернизму и авангардизму в их различных воплощениях. В Советском Союзе такого рода направления в культуре и искусстве тоже не поощряли, хотя до изысков, подобных геббельсовскому, не додумались. Но Шуленбург был абсолютно прав, когда говорил, что «экспонаты отрицательного искусства, показанные в Берлине, были бы в большинстве осуждены также в СССР»{159}.

«Кадры решают все»

Намечавшееся советско-германское сближение требовало соответствующих дипломатических кадров, соответствующим образом подготовленных и настроенных. К концу 1938 – началу 1939 года была практически завершена трансформация полпредства в Берлине в загранучреждение, которое выполняло указания центра и при этом не раздражало его самостоятельными предложениями и инициативами. Это отвечало общей установке на замену прежней дипломатической когорты. «Если в период с 1936 по 1938 г., по некоторым данным, было уволено 62 % ответственных работников наркомата, то при Молотове – уже 90 %. Многие освободившиеся места заняли работники НКВД»{160}.

Существенно изменился стиль руководства. Теперь для homo diplomaticus sovetiсus послушание и исполнительность являлись главными критериями успешной деятельности. Попытки возражать начальству могли повлечь выговоры и более суровые наказания.

Подчиненные сталкивались с грубостью, хамством и неприкрытыми угрозами. Молотов, сменивший Литвинова в мае 1939 года, при всех своих деловых качествах, не отличался деликатностью и в выражениях не стеснялся. Он не просто распекал, а нередко стремился унизить и оскорбить человека ниже его по званию. Даже если это был старший дипломат.

В начале 1942 года подобное отношение испытал на себе Федор Гусев – начальник Второго Европейского отдела (в будущем – посланник в Канаде и посол в Великобритании, сыгравший значительную роль в переговорах по открытию Второго фронта). Неизвестно, что послужило причиной гнева наркома, об этом Гусев не рассказывал. Но он записал некоторые слова и фразы Молотова: «Врете, говорите ложь», «спекулируете, что Вам не дают объяснять по существу», «если Вы еще раз это проделаете, я поступлю с Вами иначе», «Вы саботажник», «когда Вы входите ко мне в кабинет, мне противно Вас видеть»{161}.

Причина конфликта, скорее всего, заключалась в характере Гусева. Он был человеком негибким, прямым (это отмечали многие коллеги), в том смысле, что не привык кланяться руководству.

По запоминающемуся выражению Владимира Павлова, советского дипломата, работавшего в 1939–1940 годах первым секретарем в полпредстве в Берлине (в будущем – переводчика Сталина), новое пополнение НКИД представляли люди «от сохи», которые заменили «обуржуазившихся дипломатов чичеринско-литвиновской школы».

Новые нкидовцы не были «от сохи» в буквальном смысле, у них имелось образование, правда, чаще непрофильное. Некоторые из них, включая самого Павлова, сравнительно быстро освоили дипломатическое мастерство и сделали завидную карьеру. Но были выдвиженцы, которые так и не сумели прижиться в новой профессии.

Дипломатический состав полпредства в Берлине и курировавшего германское направление Второго Западного (затем – Центральноевропейского) отдела НКИД основательно почистили. Помимо уже упомянутых сотрудников, расправы не избежал и Крестинский, возглавлявший представительство в 1920-х годах, а позже занимавшийся германскими делами в качестве заместителя Литвинова. Список репрессированных пополнили Григорий Вайнштейн и Владимир Михельс (последний, помимо того, что был помощником заведующего отделом, в другое время занимал должности генерального консула и резидента ГРУ в Данциге). Евгения Гнедина продержали в тюрьме с 1939 по 1956 год.

Александровского поначалу не тронули, только уволили из наркомата. Какое-то время он работал адвокатом в юридической консультации № 32 Бауманского района Москвы. В свободное время занимался переводами на русский язык произведений чешских писателей – Карела Чапека, Алоиса Ирасека и других. В начале войны ушел добровольцем на фронт. Попал в плен, очутился в концлагере. Бежал, партизанил. Затем о нем неожиданно вспомнили. Вывезли в Москву, арестовали, подвергли жесточайшим пыткам и в конце концов приговорили к расстрелу «за измену Родине и шпионаж в пользу фашистской Германии»{162}.

Положение самого наркома Литвинова к концу 1938 года становилось все более неустойчивым. Сталин пока не отказывался полностью от курса на коллективную безопасность, но активно готовил условия для поворота внешней политики в другом направлении.

Рано или поздно должен был наступить черед Астахова, но Сталин и Молотов с этим медлили. Астахов оставался единственным опытным дипломатом в полпредстве в Берлине, который мог квалифицированно выстраивать отношения с немцами.

Репрессии затронули все советские дипломатические представительства, везде ощущалась катастрофическая нехватка профессиональных кадров. Условия работы по меньшей мере не благоприятствовали выполнению прямых задач миссий: поддержанию контактов с широким кругом представителей страны пребывания и иностранными дипломатами для сбора информации и защиты интересов своего государства. Шпиономания, которая культивировалась советским правительством и партийным руководством, приводила к изоляции заграничных представительств и ограничивала профессиональные возможности сотрудников. На это наслаивались другие проблемы. На некоторые из них указывал Астахов в своих письмах, адресованных Литвинову.

Одна из них касалась проблемы немецких служащих посольства, так называемых принятых на месте. Нанимать людей в стране пребывания считается нормальным для загранпредставительств. Во-первых, экономятся средства на заработной плате технических сотрудников, присылаемых из центра, а во-вторых, создается более комфортная обстановка для работы дипломатического состава. Конечно, «принятые на месте» могут оказаться агентами или осведомителями органов контрразведки и разведки, однако сферу их деятельности в помещениях миссии несложно контролировать. Кроме того, сами по себе они могут являться источниками информации, через них можно выходить на важные контакты в различных кругах. В настоящее время в посольствах и генконсульствах многих крупных государств, где принимаются чрезвычайно серьезные меры безопасности, по-прежнему берут на работу «местных» – секретарей, водителей, сторожей, садовников, рабочих разного профиля. В советских (а сегодня в российских) загранучреждениях эта практика не столь распространена, а в периоды ухудшения двусторонних отношений сводится к минимуму.

Процитируем Астахова:

Поверьте, что мне крайне неприятно быть своего рода адвокатом дьявола, развивая соображения в пользу сохранения в нашем аппарате немецких служащих. Я отлично отдаю себе отчет в том риске, с каким это связано. После отъезда Юренева я потратил немало усилий на ликвидацию немецких служащих. За это время нами уволено 8 человек (штатных и нештатных), хотя из Союза на их место прислано всего трое (портье и две уборщицы). Остальные заменены главным образом за счет интенсификации труда советской части. Излишне говорить, что если мои доводы Вас не убедят, то мы уволим (в том или ином темпе) и всех остальных. Но я считаю своим долгом отметить, что сейчас мы подошли к такому минимуму (трое в полпредстве и один в Консульстве), когда дальнейшее сокращение вызывает угрозу серьезных отрицательных явлений не только по линии оперативной работы, но и по линии, которую мы мыслим, когда произносим слово «бдительность»{163}.

Письмо Астахова Литвинову о положении дел в полпредстве и с просьбой отозвать его в Москву от 12 декабря 1938 г. Архив внешней политики РФ.

В Москве, где бушевал Большой террор, по обвинению в шпионаже в пользу Германии сажали и расстреливали тысячи ни в чем не повинных граждан. Поэтому, выступая против неоправданных увольнений немецких служащих, Астахов сильно рисковал. Но ситуация в полпредстве выводила его из себя.

В условиях кадрового голода он вел работу фактически в одиночку и, судя по всему, смертельно устал. К тому же его удручал общий образовательный и культурный уровень новой дипломатической «поросли». Люди не умели правильно, без ошибок написать обычное письмо, служебную записку, справку. Документы полпредства, сохранившиеся в архиве, – наглядное тому подтверждение. Безграмотность сочеталась с высокой идейностью, но это не способствовало нормальной работе, и Астахов не хотел с этим мириться. Он раздражал руководство независимостью суждений, то есть вел себя так же, как Александровский в Праге. Это ему припомнят, но лишь после того, как окончательно перестанут в нем нуждаться.

В декабре 1938 года, примерно через полтора года после своего прибытия в Берлин, Астахов попросил наркома отозвать его:

Глубокоуважаемый Максим Максимович,

Весьма признателен Вам за усилившуюся присылку информационных материалов (дневников, писем и др.), помогающих ориентироваться в не вполне порой ясных моментах. Но при всем том должен сказать, что общее положение нашей работы за границей, насколько я могу судить по положению на здешнем участке, далеко не удовлетворительное. Мы имеем в Берлине большой аппарат, но он занят преимущественно обслуживанием [здесь и далее подчеркивание Астахова] самого себя (вопросы финансовые, хозяйственные, школьные, обществ. работа и пр.). В этом, быть может, заложен корень разъедающих нас склок. Для работы во вне, для связей с иностранцами, для изучения литературы, прессы, для ознакомления со страной и пр. в этом аспекте, за единичными исключениями пригодных людей нет, а те, какие есть, поставлены в условия, позволяющие лишь в минимальной степени осуществлять задачи подобного рода. Мы тратим огромные средства на содержание здания, имеем школу (я не против этого!), где для двенадцати детей работают четверо педагогов (плюс обслуживание), мы собираемся затратить многие сотни тысяч на перестройку здания и на постройку многих домов (!), но ничего не делаем, чтобы дать возможность работникам, могущим поддерживать внешние связи, осуществлять сейчас эту задачу (квартира, прислуга, то есть то, что имеют самые маленькие чины самых захудалых миссий). В самый разгар сезона в исключительно важный исторический период мы не имеем здесь не только полпреда и торгпреда, но здесь нет уже больше года ни одного представителя нашей прессы, хотя у него было бы гораздо большие возможности внешнего характера, чем у любого из дипломатов. Здесь нет уже 1 1/2 года военного атташе и единственный военный работник (пом [ощник] военного атташе) находится уже около 2-х месяцев в Москве, хотя военные «приемы» и рауты идут полным ходом и все страны держат здесь по многу людей. Имея маленький журнал, который мог бы давать печатную информацию о СССР, мы его не выпускаем (т. к. торгпредство до сих пор не может договориться с НКВТ[25] о том, кто его должен составлять и кто за него отвечает). Не перечисляю дефектов менее значительного свойства, ибо это заняло бы много времени и места. Подобное положение совершенно не дает возможности наладить работу и поставить ее хотя бы в приблизительное соответствие с теми задачами, какие перед ней стоят и какие она должна была бы выполнять.

Я надеюсь, что по приезде сюда т. Мерекалова Вы дадите мне возможность приехать в Москву. В данной обстановке работа моя крайне малопроизводительна, и я предпочел бы переход хотя бы на менее ответственную, но более практически эффективную работу в Союзе на любом поприще. Хотелось бы сказать еще многое, но не хочется заниматься благочестивыми пожеланиями по Вашему выражению.

С тов. приветом Г. Астахов{164}.

Литвинов отказал Астахову, о причинах этого скажем немного позже. Так или иначе, он остался на своем посту, и трудно даже представить, какой огромный объем работы приходилось ему выполнять. Ее всё прибавлялось, а квалифицированного кадрового пополнения полпредство не получало. Не решался и вопрос с военным атташе, который в той ситуации руководителю полпредства был крайне необходим. 15 июня 1939 года Астахов писал уже не Литвинову, а Молотову:

Я хотел бы обратить Ваше внимание на ненормальное положение военной работы полпредства. Пом[ощник] военного атташе т. Герасимов в течение этого сезона отсутствовал (находясь в Москве) с октября по половину февраля. Затем он снова был вызван в 20-х числах апреля и находится в Москве до сих пор. Кроме него ни одного военного работника, который имел бы дипломатическое звание, дающее право на установление внешних связей, в полпредстве нет. Об отрицательных сторонах этого явления вряд ли нужно распространяться… Между тем, обстановка такова, что в этом чувствуется самая острая необходимость{165}.

Обстановка в полпредстве спровоцировала у Астахова тяжелое нервное состояние. На это многие обращали внимание, включая иностранных дипломатов и сотрудников германского МИДа. Мейер Хайденхаген, референт по вопросам СССР, в разговоре с первым секретарем полпредства Николаем Ивановым сказал, что Астахова «необходимо срочно отпустить в отпуск, он страшно устал, изнервничался, он вообще страшно нервный человек и отпуск ему необходим»{166}.

Этот разговор имел место в июне 1939 года, то есть через полгода после того, как Астахов просил Литвинова перевести его на другую работу.

Нельзя исключать, что эта просьба была вызвана не только непомерной нагрузкой, но и нежеланием работать под началом человека, который недостаточно хорошо разбирался во внешнеполитических делах вообще и в советско-германских отношениях в частности. Мерекалов, которому немцы наконец выдали агреман, в искусстве дипломатии был несведущ и, как уже говорилось, не знал немецкого языка. Как полпред он подписывал все шифртелеграммы, но многие из них писал Астахов. Когда же глава миссии докладывал о собственных впечатлениях по тем или иным вопросам, становилось очевидным: ему не хватает аналитических способностей. Но какие могли быть претензии к работнику внешней торговли и бывшему чекисту, который до неожиданного назначения в Берлин не соприкасался с внешнеполитической работой?

«В отличие от опытных советских дипломатов Я. З. Сурица и К. К. Юренева, – писал В. В. Соколов, – новому руководителю полпредства только предстояло осваивать азы дипломатической службы. Но особого рвения к этому он не проявлял»{167}.

Мерекалов не рвался на дипломатическую работу, это было не его призвание, и он прямо говорил об этом Сталину, когда решался вопрос о назначении. Возможно, новый полпред чувствовал, что пробудет в Берлине не так уж долго, и не стремился заниматься тем, что, как он считал, вряд ли ему понадобится в будущем. Вместе с тем не будем преувеличивать: как отмечает Безыменский, Мерекалов хоть и был человеком малоинтеллигентным, зато отличался прилежанием и трудолюбием{168}.

По правде говоря, не все донесения, которые полпред составлял самостоятельно, были совершенно беспомощными. Один из примеров – телеграмма о визите в Германию руководителя Венгрии адмирала Хорти, верного союзника Гитлера. Вначале в ней рассказывалось о военном параде в честь высокого гостя (туда пригласили дипкорпус) с перечислением принявших в нем участие подразделений вермахта, военной техники и сравнением их с подразделениями и военной техникой Красной армии, которые Мерекалов наблюдал на параде в Москве в мае 1938 года. Кое-что было точно подмечено. «Обмундирование по внешнему виду более или менее равноценно с немцами… Немцами было представлено очень мало пехотных частей и кавалерии… Отсутствовали танкетки и тяжелые танки… Слабо по сравнению с нами представлены прожектора и звукоуловители… Совершенно отсутствовали нашего типа тягачи… Обращали на себя внимание оркестры, шедшие впереди своих частей, выдерживающие прусский шаг не хуже строевых частей».

Изложенное представлялось небезынтересным, пускай это мало напоминало серьезный сравнительный анализ. Констатация некоторых моментов, бросившихся в глаза полпреду, тоже имела важность. К тому же он вполне здраво предлагал центру направить в миссию военных специалистов – «для изучения сил вероятного нашего противника»{169}. Кадры военного атташата Москва чистила не менее основательно, чем дипломатический состав, и незаполненных вакансий там хватало (как мы помним, на это жаловался Астахов).

Вместе с тем отдельные пассажи полпреда нельзя было назвать содержательными, они явно сочинялись для того, чтобы «заполнить пустоты». Это относится к описанию посещения им оперного театра по случаю того же визита. Мерекалов ограничился следующим: «А вечером 25 августа на “Лоэнгрине”[26] в оперном театре тоже в честь Хорти (приглашение Гитлера). Театр полон военных и чиновников. Особенно выделяются члены правительства и военные с зеленой лентой и повешенным на нее орденом, это обильная награда Хорти в связи со своим приездом. Впечатление от приема также убеждает, что руководит страной фашиствующая военная клика»{170}.

Что-то особо ценное и новое из этой констатации извлечь было трудно. Не зная языка, полпред фактически не располагал собственными контактами и не мог в профессиональном плане использовать для сбора сведений и завязывания знакомств такую удобную возможность, как посещение оперы.

Некоторые моменты непродолжительной деятельности Мерекалова на посту полпреда весьма колоритны.

Одна из первых проблем, решением которой он озаботился по приезде в Берлин, заключалась в аренде дачи в пригороде. Первому заместителю наркома иностранных дел Потемкину пришлось разъяснять, что дача для полпреда – не приоритет, тем более в такой загранточке, как германская столица:

Желание законное, особенно, принимая во внимание нынешнюю жару. Но на этот счет у меня имеются некоторые сомнения. Что Ваши предшественники обходились без дачи – может быть, не столь уж важно. В конце концов одни легче, другие труднее мирятся с жизнью в городе в летнее время. Более существенно другое. Во-первых, Вы сами убеждаетесь, что Вам не хватает рабочего дня, чтобы справиться с работой, выпавшей на Вашу долю. Стоит ли при этих условиях выезжать на дачу? К тому же Вам нужно внимательно приглядываться ко всему, что делается в полпредстве и в колонии: необходимо, чтобы присутствие полпреда ощущалось в Берлине ежеминутно. Учтите, что кое-кто, быть может, и прямо заинтересован, чтобы тут продолжалось то положение без хозяина, которое уже порядочное время существует в нашей берлинской колонии. Наконец следует весьма серьезно обдумать, достаточно ли может быть обеспечена на даче Ваша личная безопасность, связь с полпредством, целость Вашей переписки и прочее. Все это необходимо обстоятельно взвесить. Посоветуйтесь с компетентными товарищами и сообщите мне о результатах. Добавлю в заключение, что всего несколько дней отделяют Вас от августа месяца, когда жара неминуемо начнет спадать. Располагая автомобильным транспортом, всегда можно этим путем, хотя бы и каждый день, подышать свежим воздухом вне города»{171}.

Две вещи обращают на себя внимание.

Первое. Чрезвычайно мягкий тон первого заместителя наркома, который вместо того, чтобы одернуть полпреда, думающего о личном комфорте в обстоятельствах, мало к тому располагающих, мягко его пожурил. Очевидно, это объяснялось тем, что Мерекалова назначали на должность полпреда в Берлине по личному указанию Сталина, и Потемкин остерегался подставлять себя под удар. Второе. Упоминание о том, что «кое-кто» может быть заинтересован в «положении без хозяина», – это определенно камень в огород представителей органов госбезопасности, которые с началом Большого террора и вплоть до смерти Сталина, ареста и осуждения Берии хозяйничали в советских загранучреждениях, оттесняя на второй план обыкновенных мидовцев.

Но вернемся к Астахову. Литвинов, воспротивившись его отъезду, написал: «Ваш отъезд из Германии я считаю, по крайней мере, преждевременным, ибо т. Мерекалову без Вас все же трудно будет там работать. Для здешней работы нам легче находить людей, чем для заграничной, да я и не представляю себе, как мы могли бы Вас использовать теперь в Центральном аппарате»{172}.

Ответ наркома заслуживает внимания не только потому, что свидетельствует о том, насколько глава НКИД ценил Астахова. Возможно также, что Литвинов надеялся уберечь дипломата от тех опасностей, которые поджидали его на родине. Люди, находившиеся на загранработе несколько лет, даже всего год-полтора, вообразить не могли всю глубину перемен, происходивших в СССР, иначе количество невозвращенцев возросло бы в разы.

Конечно, знания и опыт Астахова пригодились бы в Москве, и Литвинов кривил душой, когда писал, что не знает, «как мы могли бы Вас использовать теперь в Центральном аппарате». Новые сотрудники, которыми затыкали кадровые бреши, не шли ни в какое сравнение со старой гвардией. Кто-то набирался опыта и становился отличным дипломатом, но это требовало времени. Заявление, что для «здешней работы нам легче находить людей, чем для заграничной», не соответствовало действительности. Обе задачи становились все более сложными. Повторим: с нашей точки зрения Литвинов попросту не хотел приносить в жертву машине террора еще одного человека, надеясь, что тот отсидится в Берлине. Это не спасло Астахова и лишь отсрочило трагическую развязку. Он оставался в полпредстве до августа 1939 года, и подготовка судьбоносного пакта связана с его именем.

Часть вторая

Два вождя

Близился рассвет. Сталин не отпускал Молотова, хотя вряд ли ожидал от него откровенных и интересных мыслей. Пожалуй, ему нужен был не собеседник, а безмолвный визави, который открывает рот, только когда его попросят, в чьем присутствии можно самому выговориться и поразмышлять. Вождь мог сомневаться в правильности принятых им решений, но не позволял усомниться в этом кому-то из соратников. Такое каралось. Поэтому Молотов или молчал, или находил правильные, но малозначащие слова, когда все же приходилось говорить. А Сталин мерил шагами комнату и рассуждал.

– Вот ты захотел мой портрет гитлеровцам послать…

Вячеслав Михайлович вздернул брови и затряс руками в протестующем жесте, и Сталин снисходительно фыркнул.

– Ладно тебе… Ну, допускал возможность. А я вот был бы не против, если бы такой портрет англичане с американцами запросили. Далеко мы уедем с одними немцами? Такой вопрос. Пока хорошо все развивается, но надолго ли? Германия больше Англии, может, и сильнее, но Соединенным Штатам она уступает. Соединенные Штаты немцам не забодать. Ты как считаешь?

У Молотова ответ был наготове.

– У них изоляционизм, они в европейские дела толком не вмешиваются. Так, частично…

– Так-то оно так, – продолжал рассуждать Сталин, – но рано или поздно будут вмешиваться. Уже сейчас Англии помогают, потому что родственные души. Англосаксонские. А когда с японцами рассорятся окончательно, то и с немцами рассорятся. Вот и получится, что мы с немцами в одном лагере окажемся, с моим портретом, а в другом – американцы с англичанами. Без портрета. Не захотят на него смотреть. Не будет он их души радовать. Поэтому скажи мне честно, Молотильщиков: верное мы решение приняли тогда, в начале 1939-го? Договариваться с немцами?

– Вовсе не в начале. – Вячеслав Михайлович угодливо заглянул в желто-кошачьи глаза вождя. – Мы не ставили все на одну карту, это было твое мудрое решение, Коба. Англичанам и французам первое место отводили, хотели с ними… Престижнее и выгоднее было с англичанами, а через них – с американцами…

Сталин благосклонно кивнул.

– …заодно с лягушатниками, хотя они на подхвате у англосаксов все время были…

– Пожалуй, ты прав. – Сталин потер подбородок и вздохнул. – На тот момент мы немцам осторожно авансы давали. Про запас держали.

– И не зря, – охотно согласился Молотов.

«Решающая гиря»

Немцы взялись «ковать железо» с самого начала года. 5 января к Мерекалову напросился на прием находившийся в Берлине советник германского посольства в Москве Густав Хильгер. Его сопровождал Рудольф Надольный, дипломат в отставке, в 1933–1934 годах посол Германии в СССР. Он был известен как сторонник развития сотрудничества с Советским Союзом, и нацисты решили, что его участие в «наведении мостов» с русскими окажется небесполезным. Надольный давно находился в опале из-за неприятия нацизма и трезвого подхода к развитию отношений с СССР. Его внезапное появление на сцене было хорошо просчитанным шагом со стороны гитлеровского руководства. Немцы посылали сигнал Москве: в Берлине готовы к улучшению отношений.

Узнав об этом, Литвинов написал Мерекалову: «Меня очень удивило Ваше сообщение о визите Надольного. Я полагал, что он не только в опале, но чуть ли не в концлагере. Сообщаю для Вашего сведения, что Надольный, будучи послом в Москве, последовательно проводил линию теснейшего советско-германского сотрудничества, вследствие чего он и был отозван. Он и после этого часто захаживал к нашему полпреду в Германии, т. Сурицу, и не скрывал своего отрицательного отношения к внешней политике Гитлера. Мне передавали, что за эту критику он чуть ли не был лишен пенсии»{173}.

Присутствие бывшего посла придало вес предложению, с которым пришли к Мерекалову гости: с целью расширения торгового оборота Германия готова была возобновить переговоры о предоставлении 200-миллионного кредита. Получив одобрение центра, полпред через два дня явился к директору экономического департамента германского МИД Виллю и сказал, что СССР принимает немецкое предложение, но на следующих условиях: понижение процентов за кредит, принятие заказов по специальному списку, сокращение сроков немецких поставок. Местом переговоров должна была стать Москва{174}. К удивлению Мерекалова, Вилль быстро согласился, отметив, что выдвинутые условия вполне приемлемы. Германская сторона приступила к формированию делегации, которой предстояло отправиться в Москву.

Событием стала беседа Гитлера с Мерекаловым на новогоднем приеме 10 января, который нацисты устроили в Имперской канцелярии. По обыкновению, туда приглашали весь дипкорпус, и все тщательно следили: как Гитлер будет разговаривать с послами, в какой очередности, сколько продлится каждая беседа. С советским полпредом – сенсация! – канцлер разговаривал около десяти минут, причем заинтересованно и любезно. Осведомился о семейных делах, пожелал успехов в работе. Под конец оба обменялись новогодними поздравлениями и пожеланиями мира и счастья народам и правительствам Германии и СССР{175}.

В отчете полпредства этот момент был должным образом зафиксирован: «Гитлер несколько дольше, чем с другими дипломатами, беседовал с советским полпредом. И хотя беседа носила исключительно личный характер и не была отмечена германской печатью, печать других стран увидела в этом серьезный намек на сближение между СССР и Германией»{176}.

Чтобы возглавить делегацию, собиравшуюся отправиться в Москву, из отпуска в срочном порядке отозвали Карла Шнурре – тайного советника Аусамта, шефа восточноевропейской референтуры политико-экономического отдела. Согласовали, что делегация отправится в Москву 29 января из Варшавы, где у Шнурре были намечены торговые переговоры с поляками. Но дальше дело неожиданно застопорилось. Шнурре добрался до Варшавы и там застрял.

Мерекалов и Астахов встревожились, однако немцы поначалу уверяли, что все идет своим чередом и заминка носит технический характер. 27 января Мерекалов завтракал у Шуленбурга. Посол информировал полпреда, что по дороге в Москву задержится на два дня в Варшаве, чтобы заказать сапоги (видно, польских сапожников он предпочитал немецким и русским), а затем «выедет вместе с ждущим его там Шнурре»{177}. Трудно сказать, удалось ли Шуленбургу сшить сапоги (в этом вопросе ему вряд ли что-то могло помешать), но в советскую столицу он выехал один.

28 января Мерекалову позвонил Вилль и сообщил, что Шнурре в Москву не поедет, так как дела требуют его присутствия в Берлине. Но какие именно, не уточнил{178}. А 6 февраля Вилль вызвал полпреда и информировал, что переговоры с советскими представителями пока поручено вести не Шнурре, а Шуленбургу и Хильгеру. Это был уже совершенно другой уровень, означавший другое отношение к инициативе, выдвинутой самими немцами. Вилль проговорился о том, что 13 февраля Шнурре снова ждут в Варшаве{179}, из чего можно было заключить, что в своих внешнеполитических контактах Германия отдала предпочтение не СССР, а Польше.

По мнению полпредства, отмена миссии Шнурре объяснялась преждевременной утечкой информации в прессу и рядом других причин. «Газетные слухи породили немало беспокойства у фашистских друзей [то есть союзников Германии], которые, возможно, стали запрашивать немцев и даже упрекать в том, что, мол, проводя кампанию за изоляцию Советского Союза, вы сами же развиваете отношения с ним. Если ко всей этой кутерьме прибавить поездку Риббентропа в Варшаву, созыв 30 января рейхстага, то все это вместе взятое, видимо, и явилось основанием к отмене поездки Шнурре в Москву»{180}. Это было объяснение Мерекалова.

Главное, однако, определялось тем, что в немецком руководстве еще окончательно не сформировалось единое мнение относительно того, в какой степени Берлину нужна Москва. Одновременно с «русским вариантом» рассматривалась возможность достижения договоренности с Польшей, что позволило бы Германии мирным путем поставить эту страну под свой контроль, то есть реализовать «второй Мюнхен», при посредничестве англичан и французов или без них.

5–6 января Гитлер принимал Юзефа Бека, а 25 января, в одно время с подготовкой миссии Шнурре, в Варшаву прибыл для переговоров Риббентроп. В обоих случаях от поляков требовали отказаться от сближения с СССР и просили не принимать в Варшаве Литвинова. Заодно соблазняли перспективой совместной агрессии против Советского Союза и обещали не покушаться на Украину и Литву, которые немцы, дескать, готовы были полностью отдать Польше. Гитлер и Риббентроп заверяли, что не намерены отбирать у литовцев Мемель (Клайпеду), поскольку это прерогатива поляков. Но в бочке с медом имелась ложка дегтя: в обязательном порядке уступки Берлину в вопросе о Данциге (присоединение его к Германии) и экстерриториальной железной дороги и автострады через данцигский коридор.

В отношении Советского Союза Бек не возражал и заверил, что Литвинова в Варшаве не ждут (через несколько месяцев туда приехал Потемкин). Заверения по поводу Украины, Литвы и Мемеля были восприняты с удовлетворением. Даже возможность строительства экстерриториальной дороги априори не отрицалась.

По всей видимости, по результатам общения с Беком Гитлер и Риббентроп пришли к выводу, что с розыгрышем русской карты можно повременить. Аналогичную реакцию вызвала встреча Риббентропа в Варшаве с президентом Польши Игнацием Мосцицким. Все это не могло не повлиять на миссию Шнурре. Свою роль сыграла и упоминавшаяся утечка информации в западную прессу, к чему в германском МИДе не были готовы.

Через несколько десятков лет после окончания Второй мировой войны Безыменский встретился со Шнурре и задал ему вполне закономерный вопрос: как можно было совместить визит Риббентропа в Варшаву – последнюю попытку «вербовать» Польшу в качестве союзника против СССР – с намеченной им же поездкой Шнурре в Москву для ведения переговоров с тем же СССР? Последовало такое разъяснение:

– Я согласно указаниям приехал в Варшаву, встретился с Шуленбургом. Договорились, как будем вести переговоры. За несколько дней до этого в Берлине Шуленбург встречался с Мерекаловым, все было условлено: на 30 января был назначен первый разговор с Микояном. Но здесь разразился скандал: сначала одна лондонская газета сообщила о предстоящих советско-германских переговорах…

Шнурре вспомнил точно: это была та самая статья Вернона Бартлета[27] в «Ньюс кроникл», которую «Правда» перепечатала 31 января с явным намеком на то, что эти переговоры могут иметь далеко идущие последствия.

– Риббентроп вызвал меня в отель «Бристоль», – вспоминает Шнурре, – и был очень резок:

– Вы возвращаетесь в Берлин!

– Но, господин министр, у меня на 30-е прием у Микояна…

– Это не пойдет! Вы возвращаетесь обратно. Это прямое указание фюрера…

Испуг Риббентропа мой собеседник объяснял так: конечно, немецкая сторона была заинтересована в советских поставках, но тогда еще не собиралась придавать торговым переговорам столь далеко идущий смысл. Скандала же Риббентроп старался избежать. Поэтому немцы были вынуждены нарушить все дипломатические каноны и просто отказаться от поездки, что нанесло советской стороне явное оскорбление. И он, Шнурре, долго чувствовал это…{181}

Итак, визит Шнурре отменили. По некоторым данным, немцы даже ограничили его свободу, чтобы помешать выехать в Москву. Временный поверенный в делах СССР в Польше Павел Листопад докладывал 30 января о том, что Шнурре «в течение шести дней сидит как бы под домашним арестом». Кроме того – тоже показательная деталь, – ни поляки, ни немцы не пригласили руководителя советской миссии на официальные приемы по случаю пребывания в Варшаве делегации во главе с Риббентропом{182}. Главы загранпредставительств других стран на них, конечно, присутствовали.

Случившееся притормозило процесс сближения Германии с Советами. Непоследовательность Берлина не могла не сказаться на поведении Москвы, лишний раз убедив ее: не следует спешить обниматься с немцами. Однако Берлин очень скоро вернулся к прежней позиции, ориентированной на СССР.

Увидев, что поляки не желают идти на все уступки, которых ждали от них (отдавать Данциг не собирались), руководство рейха решило применить в отношении Варшавы силовые методы. Возможно, свою роль сыграл и личный момент – неприязнь, разделявшая Бека и Риббентропа. Польский министр недолюбливал своего германского коллегу, считал его позером и, по слухам, называл «лакированной обезьяной»{183}. Трудно сказать, соответствовало это действительности или нет, но Риббентроп в принципе был «сторонником нажима на Польшу и дружбу с ней рассматривал как самый кратковременный маневр»{184}.

Уже в марте в Германии началась масштабная подготовка к польской кампании. Немцы открыто показывали, что не собираются принимать во внимание интересы Варшавы. Первой ласточкой стало присоединение к Германии Мемеля 22–23 марта, вопреки обещаниям, дававшимся Беку и Мосцицкому.

Сражаться с Польшей, не прояснив при этом позицию СССР, было немыслимо, и германский МИД с новой энергией принялся обрабатывать советское правительство. Однако теперь оно проявляло осторожность и осмотрительность и ограничивало контакты уровнем дипломатических миссий.

В течение зимы и весны 1939 года Шуленбург в Москве, а Вайцзеккер и Шнурре в Берлине регулярно напоминали о возможности визита германской делегации, заключения торгово-кредитного соглашения и намекали на то, что одновременно можно было бы обсудить и вопросы политического характера. Молотов в Москве, Мерекалов и Астахов в Берлине внимательно выслушивали эти предложения, но не обещали ничего конкретного.

С немецкой стороны к полпреду проявляли повышенное внимание, что также свидетельствовало о заинтересованности Берлина в улучшении отношений. 1 марта Мерекалова с супругой пригласили на обед к Гитлеру, где присутствовали все министры и дипкорпус. Мерекалову выделили самое почетное место за столом – напротив Гитлера и Геринга. Слева от полпреда с супругой усадили бывшего министра иностранных дел фон Нейрата, а справа – польского посла Юзефа Липского и жену Геринга. Полпред обменялся любезностями с Гитлером. В ходе беседы глава рейха вернулся к вопросу о положении Мерекалова в Берлине (это уже обсуждалось на новогоднем приеме). «В разговоре я ответил, что не вижу со стороны Гитлера по отношению ко мне никакой-либо [так в тексте] дискриминации и могу выразить свое удовлетворение, чего, к сожалению, не могу сказать о печати и даже о бюллетене МИДа, и что мне хотелось бы и в этой части одинакового со всеми к себе отношения»{185}.

Мерекалов был прав. Немцы смягчали антисоветскую риторику, но делали это плавно, ожидая встречных шагов со стороны СССР. Однако на замечание полпреда отреагировали. В отчете полпредства указывалось: «С апреля месяца, особенно со второй половины его, германская пресса заметно изменяет свой тон в отношении СССР. Тон этот становится все более сдержанным»{186}.

Сталин, Молотов и другие члены советского правительства понимали, что Гитлер не просто так делает авансы: ему нужно обезопасить себя от возможных враждебных действий Москвы в случае большой войны. А в том, что дело идет именно к войне, которая начнется с нападения Германии на Польшу, в советском руководстве почти не сомневались. О том, что в своих требованиях, предъявляемых Варшаве, немцы намерены идти гораздо дальше передачи Данцига и строительства экстерриториальной трассы, писало полпредство{187}. Четкого понимания, как поступать в такой ситуации, в Москве пока не было.

Во второй половине апреля Мерекалова срочно вызвали в центр и пригласили на заседание Политбюро, которое состоялось 21 апреля. Он выступил с докладом, подготовленным не без помощи Астахова. Суть заключалась в том, что, расправившись с Польшей, а затем с Францией и Великобританией, Гитлер обязательно обратит свою военную мощь против СССР. Об этом рассказывает Безыменский, опиравшийся на записки Мерекалова. На вопрос Сталина, когда можно ожидать германского удара, полпред ответил: через два-три года, что, как потом выяснилось, было весьма точной оценкой{188}.

Могло быть несколько выходов из подобной ситуации: заключение союза с Великобританией и Францией, союз с Германией, следование политике нейтралитета. Сталину импонировал третий вариант, который позволял реализовать его давнюю идею: остаться на какое-то время в стороне от схватки, наблюдая «с вершины холма», как в кровопролитной борьбе слабеют его враги (к ним он относил и нацистов, и западные демократии). В подходящий момент можно будет выступить, чтобы разделаться с одним или обоими противниками и утвердить свое международное превосходство. Эту идею вождь озвучил еще в январе 1934 года на пленуме ЦК ВКП(б): «Если война начнется, нам не придется сидеть сложа руки – нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов»{189}.

Однако нейтралитет в чистом виде был чреват изоляцией и уязвимостью государства, поэтому его следовало подкрепить – пусть не союзом, а чем-то вроде дружественной договоренности с одним из ключевых игроков.

По сути, на это же нацелились англичане и французы. Им тоже хотелось найти партнера, готового нести на себе основное бремя борьбы, чтобы самим отсидеться в сторонке. И Сталин, и лидеры западных демократий долго не могли определиться с выбором. В Лондоне и Париже выбирали между Москвой и Берлином, а в Москве – между Берлином, Лондоном и Парижем.

Сталин не забывал ни о политике «умиротворения» с унизительным для СССР Мюнхенским соглашением, ни о поведении «демократов» в период испанской войны, когда они заняли позицию, выгодную Франко, Гитлеру и Муссолини, что в корне подорвало советский курс помощи республиканцам. С другой стороны, после того как Гитлер разделался с Чехословакией в нарушение всех обещаний, дававшихся Лондону и Парижу, там как будто поняли: немцам верить нельзя, нужно договариваться с Советским Союзом.

В апреле 1939 года начались трехсторонние переговоры с англичанами и французами, но быстро выяснилось, что те по-прежнему не готовы к конкретным договоренностям. От СССР они требовали односторонних гарантий безопасности Польше, а советское предложение о подписании трехстороннего договора о взаимопомощи не нашло у них отклика.

В результате ушел с поста «отец коллективной безопасности» Литвинов, который постоянно конфликтовал с Молотовым. Теперь Вячеслав Михайлович совмещал должности председателя правительства и главы внешнеполитического ведомства. В отличие от своего предшественника, принципиально настроенного на сближение с демократическими государствами и противодействие фашизму, Молотов по природе своей был оппортунистом и мог следовать любой линии. Главное, чтобы ее санкционировал «вождь и учитель» советского народа.

Установка на сближение с Германией была немыслимой при Литвинове, но стала вполне допустимой при Молотове. Тем не менее перемены в руководстве НКИД еще не означали окончательного выбора в пользу «германского варианта». Как отмечал Гнедин: «…Хотя Сталин в те дни и задумал совершить поворот в советской внешней политике, но в тот момент ему не нужно было открыто демонстрировать свои намерения; новые переговоры с Англией и Францией еще только предстояли, а непосредственный контакт с Гитлером еще не наладился»{190}.

Колебания советской верхушки сохранялись на протяжении всего периода до начала августа 1939 года. Сталин и Молотов внимательнейшим образом отслеживали поведение «претендентов на союз», определяя, кто из них менее конъюнктурен и достоин доверия. Впрочем, доверять нельзя было никому, и конъюнктурность отличала все стороны, не желавшие преждевременно связывать себя конкретными обязательствами. Все игроки были готовы при удобном случае круто менять свои позиции и разыгрывать сложные комбинации. Было много неясностей: инструкции, которые получало полпредство в Берлине из центра, часто носили противоречивый характер.

В конце мая 1939 года, когда в Берлине готовились к визиту югославского регента принца Павла (состоялся 1–4 июня), весь дипкорпус был приглашен на два торжественных и официальных мероприятия: военный парад и вагнеровскую оперу «Нюрнбергские мастера пения». В соответствии с правилами Астахов запросил центр: ходить или не ходить? Сначала (исходящая телеграмма Потемкина) он получил такое указание: «Приглашение примите, на спектакль не ходите». На парад идти следовало, поскольку германская военная техника всегда интересовала Москву. Ну а Вагнером, которого так любил Гитлер, можно было пожертвовать. Но буквально через пару дней последовала корректива: «Оба приглашения примите. Следует пойти в театр и на парад одному или двум лицам»{191}.

Изучение советских дипломатических документов этого переходного периода заставляет прийти к выводу, что приоритетом курса Москвы длительное время все же оставалось достижение договоренности с англичанами и французами. Интуитивно Сталин ощущал высокую степень опасности, исходившей от Гитлера, чьи экспансионистские планы в отношении Советского Союза были известны. Советско-германские контакты поддерживались на тот случай, если Лондон с Парижем в очередной раз проявят непоследовательность.

Известен тезис о том, что советское руководство «водило за нос» англичан и французов, используя переговоры с ними как способ давления на Германию, чтобы побудить ее поскорее броситься в советские объятия. Трудно с этим полностью согласиться. Во-первых, если говорить про «давление», то оно также оказывалось на Париж и Лондон, которым было известно о советско-германских контактах и которые могли сообразить: если они не договорятся с Советами, это сделает Берлин. Во-вторых, Москве было ни к чему давить на Берлин, поскольку активной стороной в «наведении мостов» и инициатором сближения выступали немцы, а не русские. Русские оставались «невестой на выданье», благосклонности которой добивались, с одной стороны, нацисты, а с другой – лидеры демократических государств.

Такое положение Сталину льстило: наконец-то он мог выбирать. И, судя по тому, что с англичанами и французами всю весну и лето 1939 года шли серьезные переговоры, а с немцами – мало обязывающие рабочие контакты по линии дипломатических представительств, чаша весов склонялась в сторону Лондона и Парижа.

Вплоть до конца июля Астахов получал от Молотова простые и скучные инструкции: выслушивать Шнурре и Вайцзеккера, обещать передать их предложения в Москву, тем и ограничиваться{192}. Дальше этого не шло. Когда 15 мая Шнурре спрашивал Астахова, что нужно, чтобы рассеять недоверие Москвы, и в который раз поднимал вопрос о своей поездке (говорил об этом, словно о деле уже решенном) Астахов отделывался общими фразами. «Так как Шнурре произносит все эти тирады в виде монолога и не настаивает на прямом ответе, то я повторяю обычные доводы о том, что плохие отношения между нами и Германией созданы не нами, а Германией, что гермпра должно подумать о способах их улучшения и т. п.»{193}.

Тем временем общение с «демократами» развивалось на гораздо более высоком официальном уровне. Это относится и к контактам с поляками, которые существенно улучшились с конца 1938 года. В Варшаве правящие круги опасались, что Франция и Великобритания поступят с Польшей так же, как с Чехословакией. Почему бы в этой связи не заручиться поддержкой Советского Союза?

20 октября 1938 года польский посол в Москве Вацлав Гжибовский приступил к зондажу соответствующих возможностей. В разговоре с заместителем наркома иностранных дел Потемкиным он начал с того, что «Франция резко отступила от своей прежней линии во внешней политике». Она «оставила Чехословакию, отвернулась от Малой Антанты[28], фактически прекратила свое сотрудничество с Польшей, проявила пренебрежение к франко-советскому пакту». По словам посла, «резко изменившаяся международная ситуация ставит перед Польшей и Советским Союзом вопрос: не следует ли им подумать о существенном улучшении своих взаимоотношений»{194}.

Кое-что в этом плане было сделано. Стороны подписали торговое соглашение, снизили накал взаимных выпадов в прессе, однако ни на йоту не продвинулись в вопросах обеспечения безопасности. Советское правительство в течение 1939 года неоднократно предлагало свою помощь в отражении гитлеровской агрессии. 25 мая в Варшаву прибыл с рабочим визитом Потемкин. В советско-германских отношениях на том этапе контакты подобного уровня были невозможны.

Варшава не отрицала, что нуждается в помощи, это видно из переговоров Бека и Потемкина. Польский министр утверждал, что Польша твердо решила не следовать политике «мир любой ценой» и «ищет сочувствия и поддержки». Иными словами, давалось понять, что она не намерена выступать в роли «второй Чехословакии», следовательно, ей придется выдержать натиск Германии и в этом случае «сочувствие и поддержка не помешают».

В адресованной Потемкину телеграмме Молотов написал: «Ввиду желания Бека иметь с Вами беседу можете задержаться на день в Варшаве. Главное для нас – узнать, как у Польши обстоят дела с Германией. Можете намекнуть, что в случае если поляки захотят, то СССР может им помочь»{195}.

Потемкин заверил Бека, что, если Польша окажется жертвой германской агрессии, СССР займет в отношении нее «дружественную позицию»{196}. Было подчеркнуто: «СССР не отказал бы в помощи Польше, если бы она того пожелала»{197}. Вместе с тем, чтобы перевести такую позицию в практическую плоскость, требовалась конкретная договоренность. Заместитель наркома резонно обратил внимание на это обстоятельство. «Я ответил, чтобы помогать, надо быть готовым к помощи, и если Польша сегодня скажет “помогите немедленно”, то мы можем, не имея заранее договоренности, быть неготовыми помочь»{198}. Подобная постановка вопроса поляков не устроила. Любая договоренность – улица с двусторонним движением, так что им бы пришлось брать на себя определенные обязательства. В случае нападения Германии речь могла идти о пропуске через свою территорию Красной армии для ведения боевых действий с немецкими войсками. Однако в Варшаве постоянно опасались, что присутствие советских войск в Польше может иметь для нее серьезные внутриполитические последствия.

Отвечая отказом Потемкину, Бек весьма замысловато аргументировал свою позицию и явно лукавил. Мол, соглашение о взаимопомощи между Польшей и Россией – дело «сложное», поскольку Польша «никак не в состоянии помочь Советскому Союзу», если не считать обязательства не участвовать в каких-либо коллективных вооруженных акциях против СССР. Но последнее «не может служить основой для соглашения». Другими словами, гордость не позволяла Варшаве заключить договоренность, в которой она выступала бы неравноправным партнером{199}.

Конечно, такого рода уловка не могла обмануть Потемкина. Скорее всего, он не до конца поверил поляку и тогда, когда тот заявил, что польское правительство ничего не имеет против переговоров о взаимопомощи между СССР, Великобританией и Францией. Впоследствии подтвердилось, что Варшава этим переговорам, мягко говоря, не способствовала. Позиция Польши стала главным фактором, пустившим их под откос, помешавшим заключению в августе трехсторонней военной конвенции. Слишком высокой была степень враждебности, которую польское руководство испытывало к Советскому Союзу, да и вообще к России.

В нашу задачу не входит подробный разбор всех хитросплетений, возникавших летом 1939 года в переговорном треугольнике СССР – Великобритания – Франция, а если добавить Польшу, то в «квадрате». Каждая из сторон считала другую виновной в срыве переговоров. Ученые еще долго будут дискутировать по поводу того, на ком тут лежит бо́льшая ответственность. Конечно, все участники хитрили, стремясь соблюсти свои интересы, но Советский Союз все же выгодно отличался от своих партнеров, которые прислали в Москву 11 августа делегации невысокого уровня, не уполномоченные на подписание конвенции. Для Сталина подобное пренебрежение стало очередным оскорблением. После Мюнхена, наверное, это была самая сильная обида, которую нанесли ему англичане и французы, и, будучи владыкой восточного, азиатского склада, вождь, вполне вероятно, захотел преподнести им урок. Правда, еще до приезда военных делегаций, в конце июля – начале августа, он склонялся к германской опции, и его верный соратник Молотов запустил дипломатические механизмы на все необходимые обороты.

Таким образом, крен в сторону Германии обозначился в обстановке, когда «стало очевидным, что у Англии и Франции не было намерения достичь договоренности с СССР о совместном отпоре Гитлеру». Это мнение разделяли большинство советских дипломатов и историков{200}. Итак, «…полномочий не было, плана тоже, о проходе советских войск говорить не захотели. Переговоры ничем не кончились. Впрочем, и у англичан, и у французов наставления были определенными: тянуть время, ничего не подписывать»{201}.

С конца мая немцы постепенно повышали уровень, на котором делались соблазнительные (как они считали) предложения СССР{202}. Этим продолжал заниматься Шнурре, но главную скрипку теперь играли Вайцзеккер и Шуленбург. Свой вклад в Берлине в обработку Астахова вносил уже знакомый нам Драганов, который представлял государство, тесно сотрудничавшее с Третьим рейхом. Болгарский посланник был рьяным поклонником фюрера (как вспоминал Павлов, у себя дома, в гостиной, на рояле, он держал портрет Гитлера с дарственной надписью{203}). Вполне возможно, что Драганов действовал с ведома и по прямой подсказке Аусамта. Говорил, что «вступить в войну вы всегда успеете», а пока Советский Союз мог бы договориться с немцами о разделе сфер влияния в Восточной Европе{204}.

В версии болгарина Астахов отреагировал положительно, заметив, что в отсутствие германской угрозы Россия не стала бы заключать договор с Англией, а «была бы готова договориться с Германией». В. В. Соколов делает вывод, что таким образом советский дипломат на свой страх и риск осуществлял зондаж немецкой позиции{205}.

В конце весны – летом 1939 года в Германии произошли дальнейшие положительные сдвиги в отношении к СССР и советским дипломатам со стороны представителей гитлеровского режима. В июле Астахов посетил «неделю искусств» в Мюнхене, где ощутил это в полной мере. В выступлениях Гитлера и «баварского фюрера» Адольфа Вагнера не содержалось даже намеков на антисоветские выпады. К Астахову и его супруге Вагнер отнесся с повышенной предупредительностью (дарил мюнхенские сувениры, организовал экскурсии по Мюнхену и поездки за город). «В течение этих дней немцы подчеркивали любезность, обходительность, обошлись без малейших ущемлений и уколов как в отношении лично нас, так и в отношении СССР. Все это заметно контрастирует в лучшую сторону по сравнению с обращением в аналогичных случаях в прежние годы»{206}.

Астахов также отмечал «подчеркнуто вежливое обращение на приемах, отсутствие придирок по линии практических и оперативных вопросов, полную остановку антисоветской кампании в прессе». Если прежде в полпредство подбрасывали анонимные письма с «антисоветской руганью», то теперь призывали «не договариваться с Англией, дружить с Германией, пойти на раздел Польши и т. п.». Вскоре газеты начали положительно отзываться о жизни в Советском Союзе, о строительстве новых промышленных объектов{207}.

Исчезла грубая ругань, советские деятели называются их настоящими именами и по их официальным должностям без оскорбительных эпитетов. Советское правительство называется советским правительством, Советский Союз – Советским Союзом, Красная армия – Красной армией, в то время как раньше эти же понятия передавались другими словами, которые нет надобности воспроизводить{208}.

Карикатуры на советскую тематику не исчезли, но приобрели более, если так можно выразиться, уважительный характер. Если прежде СССР выступал в виде уродливого уголовника семитской внешности, то теперь его изображали в виде медведя с красной звездой, страшного, но не отталкивающего{209}.

Директор отдела печати МИД Шмидт целый час разговаривал с Астаховым (что само по себе было беспрецедентным), «доказывая отсутствие у Германии агрессивных намерений в отношении нас»{210}.

Перемены коснулись не только прессы и поведения официальных лиц, но и широких общественных кругов, людей с улицы: «Можно отметить, что в общественных местах в случае надобности гораздо выгодней назвать себя советским гражданином, чем, скажем, английским, французским или польским (раньше было наоборот)»{211}.

Аусамт вставал на сторону советских дипломатов в случаях грубого отношения к ним силовиков, еще не успевших «перестроиться». Когда Германия отняла у Литвы Мемель (Клайпеду), гестаповцы и штурмовики сорвали со здания советского консульства консульский герб и потребовали снять флаг. В ответ на жалобу полпредства МИД дал указание местным властям принять меры к охране консульства и не третировать его сотрудников{212}.

Приведем оценки из другого материала полпредства:

Что же касается нас, то в населении уже вовсю гуляет версия о новой эре советско-германской дружбы, в результате которой СССР не только не станет вмешиваться в германо-польский конфликт, но на основе торгово-кредитного соглашения даст Германии столько сырья, что сырьевой и продовольственный кризисы будут совершенно изжиты{213}.

Если говорить о практических шагах с германской стороны, то к их числу относилось удовлетворение советских претензий по поводу выполнения военных заказов на заводах «Шкода» (после захвата Чехословакии этот вопрос какое-то время находился в подвешенном состоянии). Было достигнуто соглашение о «перепрофилировании» советского полпредства в Праге в консульство.

Таким образом создавалась благожелательная атмосфера для улучшения двусторонних отношений. Было много приятных мелочей. Например, Шнурре со ссылкой на Риббентропа уведомил Астахова о том, что Гитлер заинтересовался советскими фильмами, смотрит советскую кинохронику, обращая особенное внимание «на те кадры, где показаны руководящие политические деятели СССР»{214}.

И Шнурре, и Шуленбург говорили о желательности дополнения торгово-финансовых и экономических договоренностей политической базой. В частности, такую задачу поставил германский посол в беседе с Молотовым 20 мая{215}, и со временем нарком признал обоснованность такой точки зрения.

Немцы нервничали из-за того, что Москва медлила с ответом на их призывы, и с тревогой следили за ходом трехсторонних переговоров. Чтобы не допустить их успешного завершения, они не скупились на посулы. Шнурре обиженно говорил Астахову, что Германия дает возможность СССР сблизиться с ней, «но СССР на это не реагирует», а на замечание поверенного в делах, что «мы не уверены в серьезности изменения германской политики», отвечал, что «они готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии»{216}.

Однако Москва намеренно не спешила открывать карты и, подобно опытному игроку в покер, повышала ставки, чтобы в конечном счете сорвать банк. Это, конечно, было связано и с непрекращавшимися колебаниями Сталина и Молотова: в чью пользу сделать выбор, англичан и французов или немцев. Ход трехсторонних переговоров держался в строгом секрете, в Берлине не должны были знать, что они пробуксовывают. Вероятно, именно поэтому даже главу миссии, Астахова, держали в неведении, и ему оставалось лишь жаловаться Молотову: «Прошу учесть, что я до сих пор не имею ни малейшего представления о сути наших переговоров с Англией и Францией, если не считать того, что вычитываю из англо-французской прессы, на которую полагаться опасно. Это ставит меня в исключительно трудное положение в разговорах с иностранными дипломатами, которые отлично подкованы и, говоря с которыми, постоянно рискуешь попасть впросак»{217}.

29 июля Астахов получил шифртелеграмму, в которой Молотов указывал, что улучшение не только экономических, но и политических отношений с Германией возможно, однако немцы должны точнее сформулировать свои предложения:

Конечно, при улучшении экономических отношений между СССР и Германией могут улучшиться и политические отношения. В этом смысле Шнурре вообще говоря прав. Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений. До недавнего времени немцы занимались тем, что только ругали СССР, не хотели никакого улучшения политических отношений с ним и отказывались от участия в каких-либо конференциях, где представлен СССР. Если теперь немцы искренно меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. У меня был недавно Шуленбург и тоже говорил о желательности улучшения отношений, но ничего конкретного или внятного не захотел предложить. Мы, конечно, приветствовали бы всякое улучшение политических отношений между двумя странами. Но дело зависит здесь целиком от немцев{218}.

Посыл был ясен. Москву интересовало, какова будет цена за согласие пойти навстречу немцам. А пока советское руководство делало вид, что для него приоритетом остается торгово-кредитная проблематика. Из шифртелеграммы Молотова от 4 августа:

В ответ на Ваш запрос в связи со Шнурре:

По первому пункту мы считаем желательным продолжение обмена мнениями об улучшении отношений, о чем было мною заявлено Шуленбургу третьего августа;

Что касается других пунктов, то многое будет зависеть от хода и исхода торгово-кредитных переговоров, ведущихся в Берлине{219}.

Воодушевленный неподдельной заинтересованностью Молотова, Астахов оперативно прояснил «другие пункты» и доложил, что «немцы готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши[29] (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину»{220}. Так прозвучали конкретные предложения о разделе Восточной Европы, что было позитивно воспринято наркомом. Он информировал Астахова, что «перечень объектов, указанных в Вашем письме от 8 августа, нас интересует», но переговоры по данным вопросам лучше вести в Москве{221}. Содержание всех депеш Молотова согласовывалось со Сталиным и отражало общее мнение советского руководства.

Спустя несколько дней перспектива улучшения политических отношений приобрела более определенные очертания, и советская сторона пришла к выводу, что не следует смешивать вопросы политики, торговли и финансов. Политическое соглашение начало вырисовываться как самостоятельное, тем более что его предполагалось дополнить секретным протоколом. С торгово-кредитным соглашением такой протокол как-то не сочетался. Это четко обозначил Молотов:

Во введении к договору, имеющему чисто кредитно-торговый характер, неудобно говорить, что торгово-кредитный договор заключен в целях улучшения политических отношений. Это нелогично и кроме того это означало бы неуместное и непонятное забегание вперед. О том, что мы действительно хотим улучшить политические отношения, уже заявлено германскому правительству. Если германское правительство расположено верить нам, то этого нашего заявления должно быть вполне достаточно на первое время. Предложение о секретном протоколе при подписании торгового соглашения считаем неподходящим{222}.

Из сказанного очевидно, что идея секретного протокола возникла еще до визита Риббентропа в Москву и, по всей видимости, принадлежала германской стороне. Этому, на первый взгляд, противоречат факты, которые приводит в своих воспоминаниях Павлов. В «Автобиографических заметках» он писал, что предложение о секретном протоколе, который разграничил бы сферы интересов двух государств в Восточной Европе, сделал Сталин в ходе встречи с германским министром, и для Риббентропа это стало полной неожиданностью. «Он объявил, что не располагает необходимыми полномочиями и попросил отложить этот вопрос. Сталин на это ответил: “Мы ждать не можем”». Для советского вождя без протокола пакт терял смысл, он стремился добиться от Гитлера максимальных уступок. Расчет оказался верным, фюрер настолько нуждался в пакте, что готов был поступиться любыми территориями, полагая, что в будущем они вернутся к нему после разгрома Советского Союза. Поэтому, когда Риббентроп позвонил Гитлеру, глава рейха не колеблясь санкционировал этот шаг{223}.

Едва ли Павлов фантазировал; скорее всего, описанная им сцена имела место в действительности. Риббентроп, разумеется, был в курсе тематики протокола, не раз поднимавшейся в дипломатической переписке, причем по инициативе германской стороны. Однако нельзя исключать, что они вместе с Гитлером все же не были окончательно уверены в целесообразности оформления протокола. Уж слишком большой куш доставался Сталину. Вдруг удалось бы ограничиться одним пактом о ненападении? Или свести все дело к устной договоренности? Однако советский вождь потребовал облечь соглашение в конкретную и письменную форму.

На Нюрнбергском процессе Риббентроп следующим образом подал этот эпизод:

Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана – Келлога, а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира…{224}

Сталин и Молотов рассуждали в их понимании вполне здраво. Секретный протокол должен был стать отдельным документом, имевшим первоочередную важность для советского правительства, а не германского. Немцы готовились воевать и новые территории оплачивали своей кровью. Русские же воспользовались случаем получить вознаграждение за свой дружественный нейтралитет. Поэтому было необходимо самым серьезным образом документально оформить переход к ним новых земель.

В целом ситуация складывалась удачно, и поверенный в делах в Берлине радовал наркома сообщениями о возраставшей с каждым днем уступчивости немцев. Гитлер готов был удовлетворить все территориальные запросы Сталина, лишь бы тот отказался от соглашения с англичанами и французами и пошел на заключение двусторонней договоренности, которая обезопасила бы Германию от советского военного вмешательства в ходе запланированного нападения на Польшу. В донесении Молотову от 12 августа 1939 года Астахов делился своими впечатлениями от очередной беседы со Шнурре:

События развиваются быстро и сейчас немцам явно не хотелось бы задерживаться на промежуточных ступенях… а непосредственно приступить к разговорам на темы территориально-политического порядка, чтобы развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе. Кроме того, их явно тревожат наши переговоры с англо-французскими военными и они не щадят аргументов и посулов самого широкого порядка, чтобы эвентуальное военное соглашение предотвратить. Ради этого они готовы сейчас, по-моему, на такие декларации и жесты, какие полгода тому назад могли казаться совершенно исключенными. Отказ от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши (не говоря уже об Украине) – это в данный момент [подчеркивание Астахова] минимум, на который немцы пошли бы без долгих разговоров лишь бы получить от нас обещание невмешательства в конфликт с Польшей{225}.

Если раньше Берлин резервировал для себя Литву, то теперь это ограничение снималось. 17 августа Астахов написал: «Положение сейчас таково, что немцы по моему впечатлению согласились бы в отношении прибалтов на любые даже односторонние обязательства, не требуя таковых от нас»{226}.

И до и сразу после подписания пакта фюрер и вся нацистская верхушка уверяли советское руководство в том, что советско-германская «сцепка» всерьез и надолго. Когда в последние дни августа англичане попытались договориться с немцами и решить польский вопрос мирным путем (в частности, активной челночной дипломатией занялся с этой целью британский посол в Берлине Невил Гендерсон), Риббентроп тут же сообщил об этой попытке в советское полпредство, чтобы в Москве не подумали, будто Берлин тайно сговаривается с британцами. Он подчеркнул, что в переговорах с англичанами немцы выдвинули обязательное условие: «Договор между СССР и Германией безусловно не подлежит пересмотру, остается в силе и является поворотом в политике Гитлера на долгие годы. СССР и Германия никогда и ни в коем случае не будут применять друг против друга оружия»{227}.

«Риббентроп также просил “передать Совпра, – докладывал уже после отъезда Астахова новый поверенный в делах, первый секретарь Николай Иванов, – что изменение политики Гитлера по отношению к СССР абсолютно радикально и неизменно. Германия не будет участвовать ни в одной международной конференции без участия СССР. В вопросе о Востоке все свои решения она будет выносить вместе с СССР”»{228}.

Германия готовилась напасть на Польшу, от советских дипломатов немецкая сторона этого уже не скрывала. Полпредство докладывало, что «немцы хотят все сделать скорее». Шнурре говорил о «невыносимых провокациях поляков и близости развязки»{229}. 29 августа Пауль Шмидт, руководитель секретариата Риббентропа и личный переводчик Гитлера, сообщил представителю полпредства, что «мобилизация в Германии на полном ходу и польский вопрос на днях любой ценой, но будет разрешен»{230}.

Когда наконец определились основные положения советско-германской договоренности, Сталин и Молотов перестали нуждаться в услугах Георгия Астахова. Он выполнил то, что от него требовалось, и теперь должен был разделить судьбу своих товарищей по «старой нкидовской гвардии». С ним поступили примерно так же, как с Александровским. Молотов обманул своего подчиненного, вызвав в Москву якобы для участия в подготовке к переговорам с Риббентропом. «Ввиду неясности некоторых вопросов с немцами и необходимости в связи с этим получить более конкретные материалы, прошу немедля выехать в Москву на один день»{231}.

Астахов прибыл в столицу утром 23 августа, то есть в день подписания пакта. Было бы вполне логично и естественно включить его в советскую делегацию, пригласить на церемонию, ведь он столько сделал, чтобы это событие состоялось. Вероятно, Астахов ощущал воодушевление, чувствовал себя победителем и предвкушал, как его работа получит успешное и эффектное завершение. Казалось, теперь он будет еще больше востребован, нежели прежде{232}. Однако вышло иначе. Нарком его даже не принял. На подписание пакта не позвал. Перевел в резерв и отправил в длительный отпуск, а 1 декабря 1939 года уволил. Если Александровский занялся адвокатурой, то Астахов устроился в Музей народов СССР, где возглавил сектор Кавказа.

Его уход из НКИД стал реальной потерей для советской дипломатии. Практически не оставалось опытных аналитиков, способных просчитать возможное развитие ситуации с учетом замыслов Берлина. Астахов ясно понимал, что договоренность с СССР нужна гитлеровцам только для того, чтобы «нейтрализовать нас в случае своей войны с Польшей», и речь вовсе не идет о возрождении советско-германской дружбы{233}. Однако ни Сталину, ни Молотову, ослепленным своим внешнеполитическим успехом («натянули нос» англичанам и французам) и в какой-то момент поверившим в «дружбу» с нацистами, опытные аналитики были ни к чему.

В музее Астахов трудился недолго, до февраля 1940 года. Затем его арестовали как «польского шпиона» (шпионаж в пользу Германии временно вышел из моды, с Германией тогда дружили), допрашивали с применением пыток и отправили в ГУЛАГ. 14 февраля 1942 года он умер в Усть-Вымлаге (Коми АССР){234}.

Пакт: pro et contra

Подписание пакта не свидетельствовало о намерении советского государства и его вождя развязать мировую войну. Сталин войны не хотел, он войны боялся и всеми правдами и неправдами пытался оттянуть вступление в нее СССР. Резонно высказывание российского историка: «Это решение вряд ли можно сравнить с действиями злоумышленника, задумавшего разжечь мировой пожар. Оно скорее сравнимо с поведением человека, попытавшегося спасти свой дом от пожара, разожженного другими»{235}.

Но с тем, что это был вынужденный шаг, предпринятый после провала попыток создания в Европе системы коллективной безопасности, многие не согласны{236}. Возражения сводятся к тому, что Сталин всегда оставлял за собой свободу выбора, и каждый вариант – коллективная безопасность с англичанами и французами или союз с нацистами – был для него приемлем. Может, альянс с Гитлером ему был даже больше по нраву, учитывая, что от бесноватого фюрера он претерпел меньше унижений, чем от высокомерных бриттов и спесивых галлов.

Однако, если проследить все перипетии деятельности советской дипломатии в 1930-е годы, мы увидим, что ее основные усилия были сосредоточены на формировании системы коллективной безопасности. Это была главная «колея» (если воспользоваться выражением Безыменского), самая широкая и расчищенная. Германская колея тоже существовала, но была у́же и хуже. Правда, именно вторая колея привела к конкретной договоренности, поскольку первая завела в тупик.

Но было ли решение Сталина о заключении пакта «единственно правильным»?{237} Может ли быть правильным решением циничная и аморальная сделка с дьяволом?

Можно не обращать на это внимания, подчеркивая, что подписание пакта и протокола не выходило за рамки принятой в то время международно-правовой практики и сослужило хорошую службу своей стране, то есть Советскому Союзу{238}. Пакт даже называют «большим успехом» советской дипломатии «с позиций современного исторического знания»{239}. Предлагается «перестать посыпать голову пеплом» и «заняться пересмотром тех обвинительных заключений, которые были приняты еще на Съезде народных депутатов СССР в декабре 1989 года»{240}.

Некоторые журналисты и публицисты, охваченные стремлением доказать, что «мы всё всегда делали правильно», договорились до кощунственных заявлений. О том, например, что «без 23 августа 1939-го не было бы и 9 мая 1945-го». Это высказывание взято из фильма «Суд над победой», подготовленного телеканалом ТВ Центр{241}. То есть для того, чтобы разгромить фашизм, нужно было принимать у себя Риббентропа и пить за здоровье фюрера.

Упускается из виду, что выгода, которую принес пакт, носила кратковременный характер. Нет ни одного серьезного доказательства пропагандистского тезиса о том, что пакт позволил Советскому Союзу лучше подготовиться к войне и выстоять в трудные месяцы 1941 года. Если то, что произошло после 22 июня, не было катастрофой, как это еще можно назвать? Осенью 1939 года Гитлер не чувствовал себя достаточно сильным для нападения на СССР. Для этого ему потребовалось завоевать Европу, что в разы увеличило его военно-экономические возможности.

Евгений Гнедин отзывался о пакте как о «союзе о разделе мира между сталинским и гитлеровским правительствами», как о «сговоре», который «через два года в начале войны стоил стране еще новых сотен тысяч погибших из-за неподготовленности к войне»{242}. Когда Гнедин говорил «еще», он имел в виду тех погибших, которые «прибавились» к жертвам сталинских репрессий. Они катком прошлись по всей стране, причинив огромный ущерб и внешнеполитическому ведомству. Из него были устранены практически все сотрудники, способные возражать против альянса с Гитлером.

Разумеется, посыпать голову пеплом – занятие бесперспективное и установлению истины не способствующее. Но политическая необходимость подписания договора с гитлеровцами еще не означает, что этим нужно гордиться и считать случившееся национальным достижением. Нельзя гордиться официальным и радушным приемом военного преступника и беспринципным разделом сфер влияния в Европе.

Можно сколько угодно повторять, что главные преступления Риббентропа и всей нацистской своры были еще впереди и в августе 1939 года трудно было разглядеть монструозную сущность режима Третьего рейха. Но к тому времени уже случились поджог Рейхстага и процесс над Георгием Димитровым, широко освещавшийся в Советском Союзе и во всем мире. Кампания арестов и казней развернулась по всей Германии, оттуда бежали Эрих Мария Ремарк, Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Марлен Дитрих, сотни других деятелей культуры и ученых, рассказавших о том, что творится на их родине. А бомбежки самолетами люфтваффе испанских городов, уничтожение Герники? Хрустальная ночь?

Понятно, что коллективной безопасностью пришлось пожертвовать ради обеспечения национальной безопасности, однако, временно выводя Советский Союз из-под удара агрессора, пакт способствовал реализации планов Гитлера по захвату Польши.

Согласимся с тем, что «советское правительство постаралось выжать из своего партнера по переговорам все возможные уступки для обеспечения безопасности страны и начертания более выгодной конфигурации западных границ»{243}. Но оно не сумело по-настоящему воспользоваться этими уступками.

Отчасти можно разделить аргументы, которые Молотов привел в своем выступлении на заседании Верховного Совета СССР 31 августа 1939 года, когда заслушивался вопрос о ратификации пакта. Смысл сводился к тому, что англичане и французы повели себя двулично, переговоры с ними зашли в тупик, а поляки, так те от советской помощи попросту отказались. «В немногих словах дело заключается в следующем: С одной стороны, английское и французское правительства боятся агрессии и ввиду этого хотели бы иметь пакт о взаимопомощи с Советским Союзом, поскольку это усиливает Англию и Францию. Но, с другой стороны, английское и французское правительства имеют опасения, что заключение серьезного пакта о взаимопомощи с СССР может усилить нашу страну… что, оказывается, не отвечает их позиции. Приходится признать, что эти опасения у них взяли верх над другими соображениями. Только в этой связи и можно понять позицию Польши, действующей по указаниям Англии и Франции»{244}. Они стремились «столкнуть лбами Германию и Советский Союз»{245}, и, чтобы избежать подобного исхода и не позволить втянуть себя в войну, Москва сделала то, что сделала…

Однако негативно воспринимаются другие откровения наркома иностранных дел. «Теперь раздаются голоса, – говорил он, – в которых сквозит непонимание самых простых основ начавшегося улучшения политических отношений между Советским Союзом и Германией. Например, с наивным видом спрашивают: как Советский Союз мог пойти на улучшение политических отношений с государством фашистского типа? Разве это возможно? Но забывают при этом, что дело идет не о нашем отношении к внутренним порядкам другой страны, а о внешних отношениях между двумя государствами. Забывают, что мы стоим на позиции невмешательства во внутренние дела других стран…»{246}

Молотов, как и положено политику, кривил душой. Во-первых, Советский Союз традиционно вмешивался во внутренние дела других стран (и до, и после 1939 года) и охотно вмешался бы и во внутренние дела Германии, если бы располагал для этого средствами. Во-вторых, нарком иностранных дел лукавил, умалчивая о том, что договор о ненападении, безусловно, способствовал укреплению внутренних порядков Третьего рейха и в этом смысле как раз являлся определенного рода «вмешательством». В-третьих, «невмешательство» однозначно было на руку фюреру в русле его планов по уничтожению Польши и развязыванию мировой войны. Пройдет пара месяцев, и на очередном заседании Верховного Совета, 31 октября 1939 года, Молотов выступит с осуждением призывов Англии и Франции к «уничтожению гитлеризма», поскольку гитлеризм – это идеология, а идеологию можно признавать или отрицать, но уничтожить ее, дескать, нельзя. «Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”»{247}.

Насчет истории и сослагательного наклонения всем всё известно, и тем не менее скажем несколько слов о том, что было бы, если… Как говорится, чисто гипотетически. Предположим, СССР отказался бы от заключения договора о ненападении с Германией и в результате ее вторжения в Польшу вступил бы в войну на стороне поляков, англичан и французов. Могла ли уже тогда сложиться антигитлеровская коалиция? Или западные державы предпочли бы воздержаться от участия в боевых действиях, как это произошло в период «странной войны», длившейся с сентября 1939 по май 1940 года?

Вопрос остается открытым.

Сколь бы конъюнктурными и нечистоплотными ни были помыслы правящих кругов Великобритании и Франции на первом этапе Второй мировой войны (расчеты на то, что Гитлер все же «оставит их в покое» и нанесет удар по СССР), по крайней мере формально они противостояли нацизму. К ним примкнули правительства в изгнании Польши и Чехословакии, и этот общий фронт де-факто поддержали Соединенные Штаты Америки. Что касается Советского Союза, то он оказывал морально-политическую и материальную поддержку Германии и ее союзникам, публично обвиняя в агрессии и развязывании войны англичан, французов и, естественно, поляков.

Один из факторов, сыгравших свою роль в выборе СССР, заключался в особенностях утвердившейся там модели принятия государственных решений. К концу 1930-х годов внутрипартийная демократия была полностью ликвидирована и ключевые решения принимались не правительством, не Пленумом Центрального комитета Коммунистической партии и даже не Политбюро, а несколькими руководящими деятелями и прежде всего Сталиным. Это исключало политические дискуссии, споры, характеризовавшие, например, принятие решения в 1918 году о заключении Брестского мирного договора. Тогда большевики не боялись перечить Ленину или Троцкому, отстаивая собственное мнение. Со второй половины 1930-х годов подобное стало немыслимым: оппонирование Сталину могло стоить свободы и жизни.

К концу 1930-х годов отсутствие коллегиальности стало нормой для советской системы, авторитаризм торжествовал, за всех думал и решал один человек, консультируясь лишь с несколькими ближайшими сподвижниками. Особенно когда речь шла о крайне чувствительных, сверхделикатных вопросах, а подписание советско-германского договора относилось именно к таким.

Несколько человек, входивших в ближний круг кремлевского горца, не рисковали ему перечить. Возможно, представители старой большевистской гвардии, будь они живы, постарались бы отговорить Сталина от заключения пакта, во всяком случае, стимулировали бы нечто вроде мозгового штурма с привлечением политических и военных экспертов. Так бы, наверное, посоветовал поступить Литвинов, если бы его не отлучили от должности.

Ни в одном из советских ведомств не нашлось никого, кто открыто усомнился бы в целесообразности нового курса. Загранслужбы (дипломатическая и разведывательная) понесли огромный урон в результате массового террора и лишились многих профессионалов, способных добывать и направлять в центр объективную информацию из разных источников. В критический, переломный период, наступивший в международных отношениях после Мюнхенского соглашения, советское полпредство в Германии выступало в качестве связующего звена между Москвой и Берлином (наряду с германским посольством в СССР), но лишь в малой степени снабжало центр данными, которые позволили бы критически взглянуть на вырисовывавшуюся советско-германскую сделку.

Разумеется, возникает законный вопрос: захотел бы Сталин обратить внимание на эти данные? Возможно, что и нет. Скорее всего, закрыл бы на них глаза, так же как сделал это весной и в начале лета 1941 года в отношении информации о подготовке Германией нападения на СССР.

Два вождя

– Ты не умеешь отдыхать. – Сталин с осуждением посмотрел на Молотова. – Смотри, какая ночь! Теплая, безмолвная. И звезды на небе! Словно на юге.

Ночь и впрямь была чудесной и довольно необычной для второй половины августа, когда в Москве и Подмосковье начинают гулять холодные ветры. А тут – сказка. Затянувшееся лето настраивало на отдых, непринужденные беседы о чем угодно, только не о скучных политических материях. Только не в гостях у кремлевского горца.

У фонтана, перед входом на Кунцевскую дачу, стояли столики с фруктами, орешками и винами. Тут же – патефон. Вокруг расставлены удобные шезлонги. В одном вальяжно развалился главный советский вождь – в легком кителе и свободных шароварах. Рядышком примостился председатель правительства и народный комиссар иностранных дел. Вячеслав Михайлович краснел от напряжения, смущения и нетерпения. Ему хотелось поскорее обсудить интересовавший его вопрос и уехать домой спать. Но вождь не отпускал и по обыкновению подтрунивал над своим соратником и подчиненным.

– Надо уметь отдыхать, Молотухин, – говорил он назидательно. – А ты не умеешь. Нехорошо.

– Ты сам предложил сюда поехать, Коба, – уныло отозвался Молотов. – Я в Кремле хотел… А ты сказал, что поздно, давай на дачу, выпьем и спокойно все решим.

– Ну, – саркастически улыбнулся Сталин. – Разве ты не выпил?

Молотов кивнул.

– Вот видишь, я знаю, как принимать гостей, обязанности хозяина выполняю. Я даже музыку завел, вот как обхаживаю тебя. Сейчас еще что-нибудь послушаем.

Сталин встал, подошел к столику с патефоном, принялся перебирать пластинки.

– Так… «Марш танкистов» ставили, «Бессарабский марш» тоже… На тебя впечатления не произвело. Не развеселился. «Запорожец за Дунаем», а? Дуэт Карася и Одарки?

Молотов не возражал. Да и как можно?

Сталин поставил пластинку, крутанул ручку.

Прослушивание заняло несколько минут, Молотов делал вид, что наслаждается оперным пением и музыкой Гулака-Артемовского.

Сталин обиженно фыркнул.

– Не умеешь обманывать. Не можешь сосредоточиться на искусстве. Зануда. Ну, что там за дело такое срочное?

Молотов потянулся к портфелю, стоявшему у него в ногах, открыл и извлек оттуда тонкую папку.

– Верстки редакционных статей к годовщине нашего договора с немцами. Сегодня 21-е, через два дня в печать. Это принципиально… Учитывая все, что происходит…

А происходило действительно многое. Каждая из сторон извлекла массу выгод из прошлогодней договоренности, но начинало казаться, что германский выигрыш больше советского. Гитлеровцы ради своих завоеваний сражались, теряли людей, расходовали деньги и материальные ресурсы. Москва ничего не расходовала и ничего не теряла. Почти бескровно отхватила Восточную Польшу, Бессарабию, Прибалтику. Правда, не обошлось без потерь в конфликте с заартачившейся Финляндией, армия которой почему-то сражалась лучше РККА. Но осилили, завалили трупами. Все это, конечно, было значительным достижением, результатом точного расчета.

И все-таки тревожило, что германские приобретения чрезмерными получились. Неважно, что железом и кровью оплачены. Берлин хапнул не только Польшу, но и всю Западную Европу. Кроме Швеции, Швейцарии и Англии, конечно. И всяких там лихтенштейнов. Невольно приходилось задуматься: станут немцы добивать Великобританию или обратят свои взоры на восток? Других вариантов не было, а куда-то обратить свои взоры они должны были непременно. Хищник не мог остановиться, он только входил во вкус.

– А что такого происходит? – с напускным удивлением спросил Сталин. Ему было отлично известно, что происходит, но хотелось услышать это от Молотова. Посмотреть, как станет изворачиваться нарком иностранных дел, пытаясь сказать правду и при этом не бросить тень на мудрую стратегию главного вождя.

– Гитлер занял всю Европу, вот что, – с оттенком дерзости ответил Молотов.

Сталин прищурился, язвительно хмыкнул, но не рассердился. Иногда ему нравилась смелость подчиненных. Нельзя их все время в узде держать. Иначе закрепостятся. На каждом шагу врать начнут. Но слишком потакать тоже не следовало.

– Открыл Америку. Ну, занял. Что с того?

– Остановиться Гитлер не сможет. Обязательно пойдет на нас. Ты знаешь. Помнишь, когда с Риббентропом договор подписали и когда все стали расходиться, ты мне шепнул: «А воевать все-таки придется…»

– Допустим, – кивнул Сталин. – Помню. Я и сейчас это могу повторить.

– Так вот, – приободрившись, продолжал Молотов, – вопрос в том, в какой момент придется. В какой момент он на нас пойдет. Когда задавит Англию или не дожидаясь, сразу… А с англичанами примириться может.

– Есть такой вариант? – вздернул брови Сталин.

– Есть, – удрученно развел руками Молотов. Можно было подумать, что он переживает из-за непоследовательности сынов Туманного Альбиона, которых так и тянет упасть в объятия гитлеровцев.

– По-моему, я догадываюсь, к чему ты клонишь, – пробурчал вождь. – Опередить немчуру? Выхватить у них из-под носа англичан? Договориться с Лондоном? Это предлагаешь?

Молотов промолчал, но по его виду было ясно: он клонит именно к этому.

– Да ты ловкач. – Трудно было понять, с какой интонацией произнес это Сталин, с осуждающей или одобрительной. – Вообще-то подобный выверт исключать не могу… Однако есть несколько «но», через которые ты, Молотня, не перепрыгнешь.

Вячеслава Михайловича передернуло. Обращение «Молотня» не сулило ничего хорошего. Не возвышало. Не было в нем признания очевидных достоинств народного комиссара как крупного политика и стратега.

– Начнем вот с чего. – Вождь подергал себя за рыжий ус. – Если с англичанами мириться, что с Польшей прикажешь делать? Они за нее горой. А мы там все зачистили. Про немцев я и не говорю. Правильно наша пресса пишет. Это обанкротившееся государство, несостоявшееся, гнилое. В смысле, было гнилым. Сейчас его уже нет ни в каком виде. Не нужно оно никому, нам не нужно. От поляков всегда одни неприятности были. Хватит с нас. Мы их с немцами под орех разделали. Какие замечательные новости каждый день приходили! Тогда, во второй половине сентября. Настроение поднимали, вдохновляли, настраивали на новые свершения. На социализм и светлое будущее. Помнишь, ты документ нашей комиссии по границе зачитывал? Замечательные в нем слова были. Генерал-губернатор Франк сказал: «Мы с Вами курим польские папиросы как символ того, что мы пустили Польшу по ветру».

«Пустили Польшу по ветру»

Подписание пакта Молотова-Риббентропа еще не было гарантией четвертого раздела Польши. Во всяком случае, по тем лекалам, которые были обозначены в секретном протоколе. Выполни англичане с французами свои обязательства по защите своего союзника, СССР мог передумать и вступить на территорию Польши для ведения совместных действий против Германии. Конечно, для этого Лондон, Париж и Варшава должны были постараться, и сильно постараться.

В этой связи отметим одну из шифртелеграмм польского посла в Лондоне Эдварда Рачиньского, умевшего анализировать и просчитывать ситуацию. 23 августа 1939 года он докладывал в Варшаву о своей беседе с британским министром иностранных дел лордом Эдуардом Галифаксом. Советско-германский договор еще не был подписан, но визит Риббентропа в Москву уже начался, и не вызывало сомнений, что с пустыми руками этот нацистский руководитель в Берлин не вернется.

Телеграмма Рачиньского содержала любопытные моменты.

Она охарактеризовала позицию Галифакса, отражавшую позицию его страны. Суть ее сводилась к поиску мирных развязок с Германией, которые могли быть достигнуты только за счет Польши, в виде «второго Мюнхена». «Из беседы с Галифаксом у меня сложилось впечатление, что правительство в Лондоне, не возвращаясь к своим обязательствам, решило снова искать компромисс»{248}. Под обязательствами имелись в виду английские гарантии безопасности Польше, которые были даны 31 марта 1939 года. Выполнять их англичанам явно не хотелось. 25 августа они подписали с поляками договор «об общей защите», который тоже не выполнили.

«Сомнительные друзья». Карикатура из британского журнала «Панч» от 27 сентября 1939 г.

Рачиньский (как и польское правительство) был заинтересован в том, чтобы британцы свое слово сдержали, что могло коренным образом повлиять на поведение как Германии, так и Советского Союза. Поэтому посол изложил Галифаксу свое видение возможного развития событий:

Я убежден, однако, что советское соглашение с немцами не может послужить основой для искренней дружбы и даже для сколько-нибудь долговременной. С советской стороны оно является следствием страха в сочетании со стремлением получить выгоду. Если западные державы будут действовать отважно и при необходимости станут сражаться вместе с нами плечом к плечу, Советы (которые так или иначе получат политические дивиденды) не скомпрометируют себя единением с Германией… Но если Польше придется защищаться в одиночку и если произойдет «дипломатическое отступление», германо-советское взаимодействие осуществится в полной мере, причинив огромный ущерб Франции и Англии, угроза которым приобретет непосредственный характер{249}.

Аргументы Рачиньского не подействовали на англичан, что явственно продемонстрировали последующие события. Объявив войну Германии 3 сентября 1939 года, англичане, а также французы по-настоящему так и не начали боевые действия. СССР не предавал Польшу. Она не была его союзником, напротив, рассматривалась как враждебное государство, препятствовавшее реализации всех советских внешнеполитических начинаний в межвоенный период, в особенности в канун войны. Поэтому предать Польшу было невозможно по определению. Предают только друзей. Своего союзника предала Великобритания, готовая жертвовать кем и чем угодно ради своего благополучия.

Польша под бомбовыми ударами гитлеровцев. Сентябрь 1939. Фото из французского журнала Vu от 11 октября 1939 г.

Отчаяние сквозило в каждой строчке телеграмм, которые в начале сентября Бек направлял Рачиньскому. «Передайте без промедления лорду Галифаксу, хотя бы ночью… Мы ведем бои по всему фронту с основными силами Германии, бьемся за каждый метр, даже гарнизон Вестерплятте обороняется. Действия военно-воздушных сил [германских] приобретают особенно жестокий характер. У нас огромные гражданские потери. Прошу без промедления сообщить о решении британского правительства относительно статьи о предоставлении безотлагательной помощи»{250} (имелась в виду статья соглашения о взаимопомощи).

Польшу оставили все, даже святой престол. Несмотря на просьбы польского посла в Ватикане, Папа Пий XII не выступил в защиту одной из крупнейших католических стран{251}.

Варшава, хотя уже сознавала бессмысленность всех просьб, все еще умоляла Лондон прийти на выручку. Хотя бы поддержать авиацией, учитывая варварский характер немецких бомбежек. Но англичане и пальцем не шевельнули. Галифакс цинично сообщал, что «германские воздушные силы настолько сильны, что любые наступательные операции британских ВВС на западе не облегчат положение Польши»{252}.

Ну а Советскому Союзу вроде бы не в чем было себя упрекнуть. В течение всего 1939 года он напрашивался на союз с англичанами, французами и поляками, но союз равноправный, при котором учитывались бы его интересы. Москву не услышали, отнеслись к ней с пренебрежением. Убедившись в этом, она повернулась лицом к Германии, которая всеми силами демонстрировала уважительное отношение к советским коммунистам (немецкие сидели в тюрьмах и концлагерях). Вести переговоры прибыл Риббентроп, министр иностранных дел, крупная фигура в рейхе. Не то что главы британской и французской делегаций – не располагавшие полномочиями адмирал Дракс и генерал Думенк.

Начало Второй мировой войны как будто подтвердило правильность выбора, сделанного СССР. Однако в дальнейшем та легкость, с которой Гитлер завоевал Западную Европу, заставила задуматься. Не пришла ли пора готовиться к внешнеполитическому развороту, учитывая, что Германия, уладив все дела на западе, непременно займется востоком? С другой стороны, такая перемена была чревата определенными издержками: можно было утратить столь «изящно» и легко осуществленные территориальные приобретения, и в первую очередь – земли Восточной Польши.

Переориентация на Великобританию, за которой стояли Соединенные Штаты Америки, неизбежно поставила бы под вопрос судьбу Западной Украины и Западной Белоруссии, отнятых у Польши в сентябре 1939 года. В начале Великой Отечественной войны, когда начала складываться антигитлеровская коалиция, так, собственно, и произошло. В Соглашении между правительством СССР и правительством Польской республики 30 июля 1941 года (его подписали премьер-министр польского эмигрантского правительства в Лондоне Владислав Сикорский и советский посол в Лондоне Иван Майский) было зафиксировано, что Советский Союз «признает советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу»{253}.

На том этапе подобная сговорчивость была понятна. Исход военной кампании лета 1941 года, в ходе которой немцы отхватили себе не только польские «восточные кресы»[30], но и обширные исконно русские, украинские и белорусские земли, представлялся неясным. Речь шла о выживании советского государства, и Сталин соглашался на что угодно, лишь бы получить международную поддержку. Впрочем, даже тогда советское руководство оставляло для себя лазейку, которая позволила бы в перспективе отказаться от выполнения обязательства о возвращении Польше отобранных у нее земель или сделать это частично. Пункт о «территориальных переменах» носил достаточно общий характер, и, в принципе, его можно было наполнять различным содержанием. В инструкции, направленной Майскому, Молотов написал: «…мы стоим за создание независимого польского государства в границах национальной Польши, включая некоторые города и области, недавно отошедшие к СССР, причем вопрос о характере государственного режима Польши советское правительство считает внутренним делом самих поляков»{254}.

Возникал резонный вопрос: каковы же границы «национальной Польши»? В Польше и СССР мнения на этот счет существенно расходились. Если «некоторые города и области, недавно отошедшие к СССР» следовало отнести к «национально польским», то это ставило под сомнение всё пропагандистское обоснование польского похода Красной армии в сентябре 1939 года, да и вообще сам этот поход.

Кроме соглашения Сикорского – Майского, планировалось принять «Декларацию Совета народных комиссаров Союза ССР о государственной независимости Польши». Ее проект с правкой Молотова сохранился в архиве. Помимо тезисов о поддержке польского народа «в его борьбе за свою свободу и независимость против германских оккупантов и поработителей», о восстановлении дипломатических отношений и формировании на советской территории польской армии (все это было отражено в соглашении), декларация дополнительно акцентировала ряд других моментов.

Среди оккупированных и порабощенных германским фашизмом народов польский народ объявлялся «самым угнетенным и порабощенным». Молотов скорректировал эту фразу, и польский народ стал «одним из самых угнетенных и порабощенных», но это было не так уж принципиально. Далее указывалось, что «советское правительство стоит за создание независимого польского государства в границах национальной Польши». Молотов уточнил: «национального независимого польского государства», а окончание фразы – «в границах национальной Польши» – взял в скобки. Следующий пункт, звучавший особенно весомо, нарком оставил без изменений: «Советское правительство считает делом самого польского народа определять характер государственного устройства независимой Польши»{255}.

Как и в соглашении Сикорского – Майского, подчеркивалась недействительность советско-германских договоров, но теперь они назывались конкретно: договор от 23 августа 1939 года и договор от 28 сентября 1939 года{256}.

Даже с поправками Молотова «Декларация Совета народных комиссаров Союза ССР о государственной независимости Польши» производила впечатление сильного и обязывающего документа и, возможно, поэтому так и осталась проектом: 4 декабря 1941 года в ходе визита в Советский Союз Сикорского была принята другая декларация. Пассажи о степени порабощенности польского народа, его праве самостоятельно определять характер государственного устройства своей страны, о поддержке польской государственной независимости «в национальных границах» исчезли. Теперь это была уже не декларация советского правительства, а совместная советско-польская декларация, подписанная Сталиным и Сикорским[31]. В ней провозглашались базовые принципы «боевого сотрудничества» СССР и Польской республики в борьбе против «немецко-гитлеровского империализма», подчеркивалось, что он является «злейшим врагом человечества» и «с ним невозможен никакой компромисс»{257}.

Советское правительство не вполне комфортно чувствовало себя в общении с «лондонскими поляками». Трудно было сразу забыть прежние заявления о Польше как «прогнившем» государстве, не имеющем права на существование. Оставалось обходить «острые углы» в надежде, что рано или поздно ситуация прояснится и все станет на свои места. Борьба против фашизма являлась приоритетной задачей, и спорные вопросы деликатного свойства откладывались на потом, что, очевидно, было правомерным.

На этот счет имелась негласная договоренность между обоими правительствами. 28 февраля 1942 года в Лондоне Александр Богомолов, советский посол в Лондоне, при союзных правительствах Польши, Югославии, Греции и Норвегии (то есть правительствах в эмиграции) передал премьер-министру Сикорскому памятную записку, в которой, в частности, говорилось следующее: «Советское правительство в интересах успешного развития сотрудничества между обоими Государствами признало нежелательным публичное обсуждение вопросов, которое оба Правительства решили оставить временно открытыми»{258}. Поляки согласились с такой постановкой вопроса, но при этом придирчиво следили за советскими официальными заявлениями – не промелькнет ли в них прямое или косвенное отрицание принадлежности Польше территорий, которые вошли в состав СССР в 1939 году.

В адресованном Молотову письме польского посла Станислава Кота от 19 мая 1942 года обращалось внимание на ноту наркома, датированную 27 апреля того же года. В ней шла речь о преступлениях и зверствах гитлеровцев в захваченных ими советских городах. В их числе указывался и Пинск, находившийся на территории, ставшей частью Белорусской советской социалистической республики. В этой связи посол подчеркивал: «Польское правительство, стоящее, как известно, с начала настоящей войны на почве территориальной целостности Польской Республики, считает город Пинск польским городом, ибо он находится в границах Польского государства, каким оно (это государство) было до германской агрессии, начатой 1 сентября 1939 года»{259}.

Это был уже не первый случай такого рода. НКИД рассматривал подобные заявления как «неприемлемые» и предупреждал, что будет возвращать ноты польского посольства, не отвечая на них{260}. Заместитель наркома иностранных дел Андрей Вышинский предложил Сталину на выбор два варианта ответа. Первый, предельно короткий, – сообщить, что польская нота не может быть принята к рассмотрению, и вернуть ее. Второй, более корректный и уважительный, – объяснить, что СССР никоим образом не поступает вопреки Памятной записке от 28 февраля, поскольку упоминание Пинска в числе советских городов не является «публичным обсуждением»{261}.

Коллега Вышинского, заместитель главы НКИД Владимир Деканозов, высказался за второй вариант ответа. Однако Сталин склонялся в пользу первого варианта, правда, при этом оговорившись: «Я за первый вариант, либо, если имеете возражения, можно вообще не отвечать»{262}. Намек был понят, и на письме Вышинского (судя по всему, рукой Молотова) было подытожено: «Решено было вовсе не отвечать»{263}.

Ситуация с советско-польским территориальным вопросом прояснилась к концу войны, когда СССР обрел невиданные прежде силу и влияние и считал себя вправе диктовать союзникам свои условия, в том числе в плане установления в Европе новых границ. С польским правительством в эмиграции (с которым подписывалось соглашение 30 июля) отношения были разорваны. Катынский расстрел, Варшавское восстание, вооруженная конфронтация отрядов Армии Крайовой и Красной армии сделали их восстановление невозможным, и Сталин приказал создать «народное правительство» Польши, которое не претендовало бы на «восточные кресы».

Но мы отвлеклись. Вернемся в 1939 год, когда руководство СССР не скрывало своего удовлетворения переменами на карте Европы и не сожалело по поводу той участи, которая постигла Польскую республику, – напротив, считало ее закономерной и справедливой. В ходе изучения архивных документов возникает ощущение, что советское руководство пребывало в состоянии некоторой эйфории. Если воспользоваться выражением Сталина (которое, правда, появилось значительно раньше и по другому поводу), возникло «головокружение от успехов». Сразу, можно сказать, одним махом удалось устранить двух злейших врагов. Один превратился в закадычного друга, а второй был обращен в прах и пепел. Такие вот метаморфозы.

Произошло это не в мгновение ока, в первой половине сентября 1939 года не все еще встало на свои места. Немцы нервничали в связи с тем, что Советский Союз не торопился реализовать положения секретного протокола. Они-то сами пошли ва-банк, отступать им теперь было некуда, и участие СССР в разделе Польши было для Берлина крайне необходимым. Не приведи господь, большевики изменят своему слову и начнут помогать полякам. Риббентроп постоянно напоминал Молотову о том, что в рейхе надеются на скорейшее наступление Красной армии.

Германские дипломаты стремились ускорить решение Москвы каждодневными реляциями о победах германского оружия, порой выдавая желаемое за действительное. Этим занимался советник Хильгер, вручавший сводки с германо-польского фронта старшему помощнику наркома иностранных дел Семену Козыреву (в будущем крупному дипломату) для передачи Молотову.

«Сегодня в 19 часов 50 минут по московскому времени германские танковые части вступили в Варшаву», – сообщал советник 8 сентября{264}.

Молотов вежливо отвечал: «Ваше сообщение о взятии германскими войсками Варшавы получил. Передайте германскому правительству мои поздравления и привет»{265}.

На самом деле танковые атаки немцев были отражены, и оборона Варшавы продолжалась до конца сентября. Поляки мужественно сражались, и в случае внешней поддержки неизвестно, чем бы закончилась польская кампания вермахта.

Репортаж с выставки военных трофеев «Красная Армия в боях за неприкосновенность границ СССР». Журнал «Огонек». 1940. № 20 (20 июля).

Поэтому Сталин выжидал? Не исключал, что Великобритания и Франция заступятся за своего союзника и начнут боевые действия не понарошку, а всерьез? Тогда правильно было бы примкнуть к тем участникам конфликта, у которых имелось больше шансов на победу. Однако проходил день за днем, а Лондон с Парижем невозмутимо наблюдали за разгромом страны, которую обещали защищать. Бесконечно тянуть было нельзя, и в Москве наконец решились. 17 сентября Красная армия пересекла границу польского государства, что сразу подбросило дровишек в топку советско-германской дружбы. Не советско-польской, разумеется. В Москве были убеждены, что с Польшей покончено навсегда.

В политической риторике руководителей советского государства присутствовало нескрываемое удовлетворение в связи с крахом Второй Речи Посполитой. В лучшем случае ее именовали «бывшим Польским государством»{266}, а в худшем – «обанкротившимся», «внутренне несостоятельным» государством» и «уродливым детищем Версальского договора». Как не радоваться редкой возможности расправиться со своим заклятым врагом, причем чужими руками. По сравнению с трудной и кровопролитной польской кампанией вермахта, поход Красной армии в Западную Украину и Западную Белоруссию протекал с гораздо меньшими осложнениями.

Было четыре часа утра 17 сентября 1939 года, когда советские воинские части приступили к осуществлению приказа № 16 634, который накануне подписал Ворошилов. Группа советских войск, перешедших границу, включала 620 тысяч солдат, 4700 танков и 3300 самолетов. Это была могучая сила (кстати, существенно превышавшая военный контингент вермахта, ударивший по Польше с запада), которой поляки мало что могли противопоставить.

Поначалу они не поверили, что советские войска представляют для них такую же опасность, как германские. О существовании секретного протокола к советско-германскому договору о ненападении они не знали, а антифашистская позиция СССР была хорошо известна. Сразу после нападения Германии Варшава даже просила Москву помочь боеприпасами и оружием. Сейчас такого рода просьба воспринимается как наивная. Возможно, и тогда поляки не слишком верили в поддержку Советского Союза, однако не могли хотя бы не попытаться использовать подобный шанс, тем более что об этом заявил… полпред в Польше Николай Шаронов.

Министр иностранных дел Польши Юзеф Бек и полпред СССР в Польше Николай Шаронов. Июнь 1939 г.

Подробнее расскажем об этом эпизоде. В начале сентября в шифртелеграмме польским послам в Лондоне и Париже Юзеф Бек сообщал, что к нему явился советский представитель и спросил: «Почему вы не ведете переговоров с Советским Союзом о поставках?» Шаронов пояснил, что эта возможность реальна с учетом интервью, которое Ворошилов дал 27 августа{267}.

О чем шла речь в этом интервью? В основном о причинах срыва трехсторонних англо-франко-советских переговоров. Вполне понятно, что ответственность за это возлагалась на западных участников и Польшу. Однако, когда наркома спросили: «Не говорилось ли во время переговоров о помощи Польше сырьем и военными материалами?», он ответил таким образом: «Нет, не говорилось. Помощь сырьем и военными материалами является делом торговым, и для того чтобы давать Польше сырье и военные материалы, вовсе не требуется заключение пакта взаимопомощи и тем более военной конвенции»{268}.

Из этого можно было сделать вывод, что советские поставки реальны, нужно только попросить. Вопросы и ответы для интервью деятелей такого калибра, как Ворошилов, всегда официально утверждались. В СССР журналисты никогда не спрашивали «просто так» и не получали «просто так» ответы. Но и с учетом такой особенности Шаронов едва ли посмел бы инициативно прийти к Беку и, по сути, предложить ему обратиться к Москве за помощью. Следовательно, на этот счет полпред располагал поручением центра.

Напомним о том, что в первые дни сентября Москва не могла окончательно определиться. Было неясно, насколько эффективным окажется сопротивление Варшавы, вступят ли в войну Великобритания и Франция и как они в этом случае поведут боевые действия против Германии. Ясность пришла позднее, ближе к середине месяца. Тогда уже не вызывали сомнения превосходство вермахта и неминуемый разгром Польши, как и то, что англичане и французы этому не помешают. Объявив войну Германии 3 сентября, они ничего не сделали, чтобы перевести это «объявление» в практическую плоскость.

Но это, как говорится, «потом». Пока же дипломатический зондаж относительно поставок Польше представлялся вполне уместным. Бек был озадачен, однако поручил польскому послу в Москве Гжибовскому выяснить данный вопрос. Результат оказался вполне ожидаемым. 5 сентября Гжибовского принял Молотов и дал ему следующее разъяснение: «В 1939 году между СССР и Польшей было заключено торговое соглашение, которое советская сторона намерена в точности выполнять. Что же касается поставки из СССР в Польшу военных материалов, а также их транзита через СССР из других стран, то это маловероятно в данной международной обстановке, когда в войне уже участвуют Германия, Польша, Англия и Франция, а Советский Союз не хочет быть втянутым в эту войну на той или другой стороне и должен, в свою очередь, принимать меры по обеспечению своей внешней безопасности»{269}.

Между тем положение Польши становилось все более катастрофичным, и Бек снова и снова просил Гжибовского: «Пожалуйста, спросите Молотова, может ли Польша в этой трудной ситуации рассчитывать на: 1) закупки продовольствия, 2) закупки санитарно-гигиенических средств, 3) на транзит через советскую территорию военных материалов от союзников»{270}.

Наступило 17 сентября, и все встало на свои места. Польское правительство расценило действия Советского Союза как агрессию. Бек направил телеграмму в польское консульство в румынском городе Черновцы (в Северной Буковине, которая вошла в состав СССР в 1940 году):

Сегодня советские войска осуществили нападение на Польшу, перейдя границу в нескольких местах значительными силами. Польские части оказывают вооруженное сопротивление. С учетом того, что силы неравны, они отступают с боями. Мы заявили протест в Москве. Данные действия представляют собой классический пример агрессии{271}.

Консульству было поручено передать соответствующую информацию в польские миссии в Париже, Лондоне, Бухаресте, Риме, Вашингтоне и Токио.

Содержание советской ноты, подписанной Молотовым и переданной Гжибовскому Потемкиным 17 сентября (с этой целью посла подняли с постели в 2 часа ночи), известно. В ней назывались причины советского вторжения в интерпретации Москвы: в частности, необходимость позаботиться о «единокровных» украинцах и белорусах в условиях, когда «Варшава как столица Польши не существует больше» и «польское государство и его правительство фактически перестали существовать»{272}. С точки зрения Гжибовского, беспрецедентная лживость этой ноты была очевидна, и он отказался ее принять. Его страна продолжала сражаться с нацистами, Варшава сопротивлялась до 28 сентября, польское правительство не покинуло страну (хотя вот-вот собиралось это сделать) и функционировало.

Посол четко и ясно высказал свое мнение: вступление советских войск означает «четвертый раздел и уничтожение Польши»{273}.

Советские аргументы характеризовались явной конъюнктурностью, их трудно признать убедительными. Позже, стоило Германии напасть на СССР, и все оккупированные ею европейские государства, включая Польшу, вновь стали «существующими»: как по мановению волшебной палочки. Москва признала их правительства, нисколько не смущаясь, что те пребывали в изгнании. А созданные Гитлером марионеточные режимы (Тиссо в Словакии, Петэна во Франции), куда Москва в 1939–1940 годах поспешила отправить своих полпредов, внезапно перестали быть государствами, достойными дипломатического признания.

Потемкин, наверное, допускал, что польский посол откажется принять ноту, и принялся разъяснять, почему, с его точки зрения, так поступать не следует. Мол, в ноте содержатся «заявления чрезвычайной важности», которые Гжибовский просто обязан немедленно довести до сведения своего правительства: «Слишком тяжелая ответственность легла бы на посла перед его страной, если бы он уклонился от выполнения этой первейшей своей обязанности. Решается вопрос о судьбе Польши. Посол не имеет права скрыть от своей страны сообщения, содержащиеся в ноте Советского правительства, обращенной к Правительству»{274}.

Потемкину было крайне важно заставить Гжибовского принять ноту, в противном случае он не выполнил бы поручение наркома, вызвав гнев Молотова. Мог разгневаться и Сталин, которому докладывали обо всем, связанном с походом Красной армии в Польшу. Но посол упорствовал. Сначала сказал, что ноту следовало передавать через советское полпредство в Варшаве. Этот довод Потемкин мгновенно отмел, заявив, что полпредства там больше нет. «Весь его персонал, за исключением, быть может, незначительного числа чисто технических сотрудников, уже находится в СССР»{275}. Это лишь отчасти соответствовало действительности. Руководство полпредства и вправду покинуло Варшаву, но в городе оставались как технические сотрудники, так и дипломаты. Впрочем, опровергнуть слова заместителя министра Гжибовский не мог, поскольку связь с Варшавой прервалась, с покинувшим ее правительством – тоже.

Это стало вторым доводом посла. Раз нет контакта с правительством, то принимать ноту бессмысленно. Ее никуда не передать. Из составленной Потемкиным записи беседы: «Тогда Гжибовский заявил, что он не имеет регулярной телеграфной связи с Польшей. Два дня тому назад ему было предложено сноситься с правительством через Бухарест. Сейчас посол не уверен, что и этот путь может быть им использован»{276}.

Гжибовский высказал предположение, что польский министр иностранных дел мог находиться в пограничном городе Кременце (к югу от Львова), и Потемкин немедленно предложил организовать телеграфную связь с Кременцом для передачи информации о ноте. Сообразив, что допустил ошибку, посол заявил, что принятие ноты невозможно при любых обстоятельствах, так как это «несовместимо с достоинством польского правительства»{277}. Тогда в НКИД поступили самым простым способом: отправили ноту с машиной в польское посольство, где ее вручили под расписку. Когда Гжибовский вернулся, она его уже ждала.

В связи с беседой Гжибовского и Потемкина уточним некоторые детали. Польское правительство, включая Министерство иностранных дел, находилось не в Кременце, а в карпатском местечке Куты (населенном, кстати, в основном евреями). Через него шли польские войска и беженцы, устремившиеся в Румынию. Генштаб обосновался рядом, в селении Коломыя. На заседании правительства с участием президента Мосцицкого и главнокомандующего Рыдз-Смиглы обсуждался вопрос о переходе Красной армией польской границы, но в отсутствие достоверной информации никаких конкретных решений принято не было.

30 сентября в Париже будет сформировано новое правительство во главе с Владиславом Сикорским. Он же займет пост главнокомандующего.

Какое-то (очень недолгое) время поляки надеялись, что Красная армия пересекла границу, чтобы прийти к ним на помощь. Утопающий хватается за соломинку. Будто в тяжелый час большевики могли подняться над застарелой враждой, забыть о прежнем поведении «польских панов» и протянуть им руку помощи. Черта с два.

20 сентября секретарь полпредства в Варшаве Николай Чебышев докладывал:

К нам обратился командующий обороной Варшавы, он же представитель Западного фронта, генерал Руммель[32], с письмом следующего содержания: «Запрашиваемый командующими польскими частями на восточной границе, как должны они отнестись к советским войскам, перешедшим границу, ответил, что части советских войск необходимо рассматривать как союзников. В связи с этим генерал Руммель запрашивает, как отнесутся к его указаниям советские войска»{278}.

На тексте донесения Молотов начертал резолюцию: «Не отвечать». Такая вот дипломатическая реакция. Варшава входила в сферу влияния гитлеровцев, пусть делают там, что хотят.

Осталась без ответа и просьба Руммеля, переданная Чебышевым 26 сентября:

Командующий армией Варшавы генерал Руммель обратился с просьбой разрешить им в момент подхода наших войск к Праге эвакуировать тяжело раненых, а также население районов, занятых нашими войсками, т. е. то население, которое эвакуировалось в Варшаву из местностей, занятых советскими войсками{279}.

Генерал ошибался не только в том, что Красная армия собиралась приближаться к Праге, варшавскому предместью. Он ошибался в более принципиальных вещах: в оценках намерений Советского Союза в отношении Польши и польских граждан, оказавшихся в СССР. О судьбе польских солдат и офицеров в советском плену написано немало, эта тема выходит за рамки настоящего исследования. Но было бы уместно сказать несколько слов о том положении, в котором оказались польские дипломаты.

Первый замнаркома Потемкин известил посла Гжибовского о том, что сотрудники польских представительств в СССР больше не пользуются дипломатическим иммунитетом, и теперь местные суды могут преследовать их за любые противоправные действия. Такой подход явился результатом простейшего умозаключения: раз польского государства больше нет, значит, нет и польских дипломатов. Теперь они – бывшие польские дипломаты и с ними можно поступать как заблагорассудится. Принимая во внимание незавидную судьбу множества поляков, репрессированных в СССР, перспектива вырисовывалась довольно мрачная.

Формально Польша не объявляла войны Советскому Союзу, однако это даже усложнило ситуацию. Когда война официально объявлена, интересы сторон конфликта представляют избранные ими представительства других государств и осуществляется эвакуация дипломатических миссий на взаимной основе, в соответствии с принятыми международно-правовыми нормами. Так произойдет летом 1941 года с советскими и германскими представительствами в Берлине и Москве.

30 сентября 1939 года был арестован польский консул в Киеве Ежи Матусинский. В полночь его вызвали в представительство Наркоминдела. Это произошло 30 сентября. Он вышел из здания консульства в сопровождении двух своих шоферов, однако в представительство так и не попал.

В Москве польские дипломаты обратились за помощью к дуайену дипломатического корпуса и его заместителю. Эти должности занимали Шуленбург и итальянский посол Аугусто Россо, то есть представители фашистских государств, враждебных Польше (Италия, правда, на тот момент еще не вступила в войну). Тем не менее оба исходили не из идеологических и политических соображений, а из норм международного права, дипломатической этики и корпоративного духа. И Шуленбург, и Россо просили Молотова и Потемкина разыскать и спасти Матусинского. Ответом были заявления о том, что, скорее всего, консул бежал в какую-нибудь соседнюю страну.

Матусинский не был «чистым» дипломатом, он работал под дипломатической «крышей», будучи сотрудником так называемой двойки, Второго отдела польского генштаба, занимавшегося внешней разведкой. Это обычная международная практика: замещать консульские должности представителями спецслужб, чтобы защитить их дипломатическим иммунитетом. Но у польских дипломатов этот иммунитет отняли. Матусинский не был единственным польским разведчиком под прикрытием, но, наверное, он особенно насолил советским органам контрразведки, раз его не пощадили. Чекистов не остановила советско-польская консульская конвенция 1924 года, как не останавливали формально существовавшие советские законы, включая Конституцию.

После восстановления дипломатических отношений между СССР и Польшей 30 июля 1941 года польское посольство неоднократно обращалось в НКИД с просьбой выяснить судьбу Матусинского. Ответы поступали однотипные: «У нас его нет». Скорее всего, консула уже не было в живых. Кое-что рассказал шофер консульства Анджей Оршинский, вступивший в армию Андерса. По его словам, он был арестован вместе с Матусинским и еще одним шофером и перевезен на Лубянку. Оршинского выпустили, когда была достигнута договоренность о наборе поляков в армию Андерса{280}.

Эпизод с Матусинским и его шоферами, к счастью, оказался единичным. Другие сотрудники польских представительств оставались на свободе. Как вспоминал атташе посольства в Москве Ольгерд Чарлинский, ситуация «не носила характер преследования». В частности, он отмечал: «Не применялось ни арестов, ни репрессий, кроме обычной административной озлобленности[33], усердно проявляемой годами по отношению ко всем польским представительствам. Посольство не лишили ни газа, ни электроэнергии, ни телефонной связи. Никто из нас не был задержан на улице, и не было проблем с передвижением автомобилем»{281}.

Однако в целом польских сотрудников загранпредставительств, конечно, не могла не угнетать обстановка неопределенности и отсутствие ясных перспектив.

Гжибовский поставил своей целью собрать всех сотрудников посольства и консульств в Москве (всего 116 человек с женщинами и детьми), чтобы организовать их отъезд. Первоначально планировался маршрут в Румынию. 19 сентября посол информировал об этом Потемкина и попросил содействия. Речь шла также о том, чтобы интересы Польши в СССР представляла какая-нибудь из нейтральных стран, которая взялась бы, в соответствии с международной практикой, проследить за сохранностью имущества дипломатических представительств, зданий посольства и консульств. В здании бывшего посольства предполагалось оставить «одного чиновника и одного технического служащего для охраны имущества»{282}.

Такое вполне нормальное пожелание встретило отрицательную реакцию заместителя наркома:

Я разъяснил Гжибовскому, что он принимается мною сегодня как частное лицо. После распада польского государства и исчезновения его правительства в СССР больше нет ни польского посольства, ни польских консульств. Поэтому и содействие, за которым обращается ко мне Гжибовский, может быть оказано ему и его сотрудникам только в частном порядке.

В связи с вышесказанным передача имущества бывшего польского посольства и консульств под опеку какой-либо нейтральной иностранной миссии в СССР не может иметь места. Не согласимся мы и на оставление в здании бывшего посольства какого-либо из его сотрудников. Имущество, являющееся личной собственностью персонала посольства, может быть вывезено из СССР. Все остальное будет принято соответствующими советскими органами по согласованию с НКИД{283}.

Главным в ответе Потемкина, однако, было то, что он в принципе не отказался помочь в организации отъезда. Заверил, что «местные власти в Ленинграде, Минске и Киеве, равно как и пограничные советские органы, окажут сотрудникам бывшего польского посольства и консульств в СССР должное содействие при их эвакуации»{284}. Вряд ли заместитель наркома дал такое заверение, не получив на то санкции высшего руководства. В то же время мнение этого руководства могло меняться, причем в худшую для поляков сторону. Можно было допустить, что на выезд дипломатов «исчезнувшего государства» наложат запрет.

Особенно тревожная ситуация сложилась вокруг консульства в Киеве. Местные власти традиционно недоброжелательно относились к полякам, что объяснялось украинско-польскими противоречиями и застарелой национально-этнической враждой. Теперь же, после 17 сентября, Киев на некоторое время стал почти прифронтовым городом. Советское командование допускало возможность налетов польской авиации и ввело режим светомаскировки. Консульство Польши было блокировано, покидать его сотрудникам было запрещено. Это стало источником личного беспокойства для Гжибовского, поскольку в Киеве находились его жена.

Польские дипломаты из Ленинграда и Минска тоже не сразу смогли приехать в Москву. На просьбу Гжибовского и советника посольства Янковского выделить с этой целью транспорт был дан негативный ответ. Заведующий Восточноевропейским отделом НКИД Анатолий Лаврентьев сослался на «транспортные технические трудности», которые «не позволяют осуществить немедленный выезд указанных лиц»{285}. Несложно догадаться, что истинные причины поведения советских властей не имели ничего общего с «транспортными трудностями», которых не существовало. Во-первых, в НКИД хотели дождаться эвакуации сотрудников советского полпредства из Варшавы, остававшихся в осажденном городе. Польских дипломатов в этой связи фактически рассматривали как заложников. Во-вторых, нельзя полностью исключать, что в Москве вообще сомневались, стоит ли выпускать из страны поляков.

24–25 сентября сотрудники советского полпредства были благополучно вывезены из Варшавы (более подробно об этой истории мы еще расскажем), так что по крайней мере это препятствие было устранено. После этого в польское посольство смогли приехать дипломаты из Минска и Ленинграда. С представителями консульства в Киеве все оказалось сложнее, но после переговоров и этот вопрос решился. Сначала выпустили жену и дочь Гжибовского, а затем остальных сотрудников, которым для поездки в Москву выделили специальный вагон. Исключение составили Матусинский и сопровождавшие его шоферы.

10 октября последовал отъезд польских дипломатов в Финляндию. Вполне вероятно, что свою роль сыграло заступничество Шуленбурга и Россо, которое оказалось более эффективным, нежели в случае с Матусинским. Во многих публикациях утверждается, что окончательная эвакуация «команды» Гжибовского произошла не без помощи дуайена и его заместителя{286}.

Правда, эвакуироваться пришлось не в Румынию, как раньше планировалось. Обстановка в этой стране для поляков сложилась не совсем благоприятная. Румыны интернировали поляков, оказавшихся в их власти, включая высших руководителей республики: Мосцицкого, Бека, Рыдз-Смиглы и других. Тогда было решено выезжать через Финляндию, и здесь, конечно, не лишней была поддержка Шуленбурга. Третий рейх поддерживал с Финляндией тесное сотрудничество, и германский посол мог составить протекцию беглецам. Его вмешательство представлялось логичным и по другой причине. Германия воевала с Польшей официально, в целом соблюдала международно-правовые нормы в отношении польских дипломатов на своей территории (хотя в отдельных случаях их права также нарушались) и могла позаботиться об их коллегах в Москве. В конце концов удалось убедить советское правительство дать полякам возможность выехать в Хельсинки.

На фоне драматичного распада советско-польских отношений контакты работников НКИД с немецкими представителями становились все более культурными и уважительными.

Встречаясь с Козыревым, Хильгер не скупился на славословия в адрес советского руководства: «очень много распространялся на тему о гениальности и мудрости тт. Сталина и Молотова», говорил, что «он восхищен ими». Козырев, конечно, не возражал: «Я заметил, что сообщение г. Гильгера{287} не является для меня новым. Гениальность и мудрость тт. Сталина и Молотова уже давно известны всему миру»{288}.

Возникавшие вопросы решались быстро, к обоюдному удовлетворению. Это касалось подготовки совместного коммюнике, приема немецкой военной делегации для обсуждения демаркации границы, отвода войск, которые в ходе боевых действий оказались в сфере влияния партнера, и т. д. Последнее, в частности, имело отношение к ситуации во Львове, который входил в советскую зону оккупации. Там произошло боевое столкновение между германскими и советскими частями, принявшими друг друга за поляков. 24 сентября немецкий военный атташе в Москве генерал Кестринг направил письмо в Отдел внешних сношений при Народном комиссариате обороны СССР (стиль, орфография и пунктуация оригинала сохранены):

На претензию, предъявленную германскому послу вечером 23.9, я получил 24.9 половина второго следующее сообщение от Германского военного командования после расследования на месте:

«Командир XVIII стрелкового корпуса генерал Бейер встретился лично с комкором Ивановым от стрелкового корпуса частей Красной армии, находящихся подо Львовым. Теснейшая связь между обоими командующими, так же как между командирами частей восстановлена, которые сговорились о всех подробностях в товарищеском духе. Германский XVIII стр[елковый] корпус находился ночью на привале на рубеже Гродека, 20 км на запад от Львова и сегодня утром будет продолжать марш на запад. Южнее в районе г. Стрый обстоятельства те же самые.

Севернее, около г. Самош, в течение 23.9 происходили довольно крупные бои, которые задержали германские VII и VIII стр[елковые] корпуса. Но и здесь на 24.9 будет продолжаться марш на запад, оставляя за собой сильный арьергард»{289}.

Новый формат отношений снимал прежние раздражители. Теперь советские власти стали более либерально относиться к вопросу освобождения арестованных немецких граждан, хотя с органами НКВД далеко не всегда удавалось договориться (те не любили упускать добычу). Но при необходимости Молотов проявлял настойчивость. Когда возникла заминка с детьми и женами арестованных, он высказался категорично. Сообщение Козырева, который докладывал о жалобе Шуленбурга, 29 сентября украсилось следующей резолюцией: «Тт. Берия, Потемкину. В моей беседе было дано обещание благожелательно рассмотреть вопрос также о женах и детях. Из этого следует исходить практически»{290}. Столь определенный и твердый вердикт говорил о том, что нарком придерживался линии, утвержденной Сталиным, и чувствовал себя уверенно, даже адресуя свое указание Берии.

Правда, как мы увидим, вопрос о женах и детях решался еще не один месяц.

Были и другие просьбы немцев, на которые советское правительство позитивно и без промедления реагировало. Например о том, чтобы Красная армия «доброжелательно отнеслась к немецким колонистам на Волыни»{291}.

Но и немцы не оставались в долгу и шли навстречу советским просьбам. Пожалуй, самый наглядный и интересный пример такого отношения – их вмешательство в судьбу советского полпредства в Варшаве.

Этот эпизод характеризует не только перемены в советско-германских отношениях, но и специфику обстановки в советских загранучреждениях. Уже говорилось, что в связи с «чисткой» и устранением квалифицированных дипломатов старой школы образовавшиеся лакуны нередко заполнялись случайными людьми. Кроме того, новая дипломатическая поросль далеко не всегда отличалась интеллигентностью, образованием, общей культурой, что не способствовало формированию в полпредствах нормальной психологической атмосферы. Коллективы колоний были в значительной степени изолированы от окружающего мира, варились в собственном соку, что, конечно, ненормально. Однако дипломатические сотрудники пуще огня опасались доносов и обвинений в шпионаже и поэтому контакты с коллегами по дипкорпусу и с представителями страны пребывания поддерживали с крайней осторожностью. В основном на официальных мероприятиях, а если нет, то не в одиночку, а вдвоем или втроем: чтобы имелись свидетели проявленной в ходе бесед благонадежности и патриотической преданности. А технические сотрудники… так те вели совсем замкнутый образ жизни. Неудивительно, что советские колонии разъедали взаимная неприязнь, распри, склоки.

В 1937 году полпред в Варшаве Яков Давтян был отозван в Москву, арестован и расстрелян. До начала 1939 года его заменял временный поверенный в делах Павел Листопад, но его постигла такая же участь. Как и многих других дипломатов, работавших в Польше.

В июне 1939 года, в самую горячую пору, в Варшаву прибыл очередной глава миссии – Николай Шаронов. Он находился на дипломатической работе с 1937 года, то есть принадлежал к новому дипломатическому поколению. Прошло несколько месяцев, и Шаронов оказался в исключительно сложной ситуации, как и любой руководитель посольства (полпредства) в воюющей стране. Особенно когда эта страна де-факто воюет с твоей страной.

Отдадим должное польским властям: хотя Советский Союз воспринимался как враждебное государство, репрессий против советских дипломатов не последовало. Однако безопасность миссии в Варшаве, равно как и консульств в Данциге и Львове, находилась под угрозой.

В Данциге ситуация разрешилась быстро и для советских дипломатов безболезненно. Немцы за один день захватили город. Заминка произошла лишь в связи с боем за почтамт, где польские защитники продержались 15 часов. Вечером 1 сентября заместитель заведующего Иностранным отделом Сената Данцига (орган городского управления, формировавшийся практически полностью из немцев) официально сообщил генеральному консулу Михаилу Коптелову, что в городе установлена власть Германии. При этом немцы заверили, «что нашему консульству будет обеспечена особая защита»{292}.

С генеральным консульством в Львове дело обстояло хуже. 11 сентября от Храпунова, секретаря генконсульства, поступило сообщение о том, что Львов горит. Осада еще не началась, но город был подожжен авиационными и артиллерийскими ударами немцев. Дипломат просил указаний: «эвакуироваться или оставаться на месте»{293}. Информацию принял заместитель главы НКИД Владимир Деканозов, который ответил: «Поступать в зависимости от обстановки, если обстановка требует – эвакуироваться разрешаю»{294}. Указание поступило вовремя, поскольку на следующий день подошли гитлеровцы и начался штурм Львова.

Особенно тяжелым оказалось положение полпредства в осажденной польской столице. Исходя из того, что говорил Потемкин Гжибовскому 17 сентября, можно было предположить, что дела обстояли не так уж страшно. На самом деле ситуация сложилась катастрофическая.

Первого сентября Шаронов дважды звонил Деканозову, сообщив о том, что «все без исключения посольства и иномиссии [иностранные миссии] спешно отправляют из Польши женщин и детей» и «большая часть уже выехала». Характерно, что в вопросе о возможности эвакуации советских женщин и детей полпред высказался двусмысленно, о чем свидетельствует запись телефонного разговора: «Тов. Шаронов считает, что особой необходимости еще нет в эвакуации женщин и детей, но, учитывая начавшиеся военные действия между Польшей и Германией, следовало бы их отправить в СССР» {295}. Как видно, руководитель миссии боялся прослыть паникером, но совесть не позволяла ему просто заявить о том, что в эвакуации членов семей нет необходимости.

В результате эвакуировались… только сам полпред, военный атташе и ряд старших дипломатов. Они выехали в город Кременец, располагавшийся восточнее Львова, рядом с польско-советской границей. Заместителю министра иностранных дел Польши Яну Шембеку было сказано, что руководство полпредства отбыло для консультаций в Москве и вернется через несколько дней. Вряд ли Шембек в это поверил{296}.

Все гражданские авиарейсы из Варшавы в связи с налетами германской авиации были отменены, поэтому в Кременец добирались на автомобилях. Уже на месте, 11 сентября, Шаронов со товарищи получили телеграмму Молотова: «Предлагаю Вам, тов. Шаронов, и Вам, тов. Рыбалко, немедленно приехать в Москву для доклада. Можете оставить в Польше секретаря и шифровальщика. Исполнение телеграфировать»{297}.

Был ли отъезд полпреда, военного атташе и старших дипломатов из Варшавы санкционирован центром или же они устремились в Кременец по соображениям собственной безопасности? Если допустить, что была разрешена эвакуация в пределах Польши, из столицы в Кременец, то непонятно, почему это касалось только «верхушки» полпредства.

Не хотелось бы считать случившееся бегством, проявлением трусости. Наверное, какие-то указания полпредство получало и до телеграммы Молотова. В противном случае судьба Шаронова оказалась бы незавидной и вряд ли бы он занял следующую высокую должность – главы советской дипломатической миссии в Венгрии.

Отметим, что военным атташе был Павел Рыбалко, впоследствии – участник Великой Отечественной войны, маршал бронетанковых войск и дважды Герой Советского Союза. Обвинить такого человека в трусости немыслимо. Его можно было упрекнуть разве что в определенной бесцеремонности, проявленной по отношению к хозяину квартиры, которую он снимал в Варшаве.

Этот видный и высокопоставленный командир покидал польскую столицу в спешке и, по всей видимости, не сумел захватить с собой все имущество. Пришлось кое-что оставить, и военный атташе тревожился: как бы хозяин не воспользовался его вещами. Чтобы предотвратить такую неприятность, Рыбалко забрал из квартиры два чемодана ценностей (столовое серебро и пр.) как залог за оставленное там имущество. Правда, он утверждал, что это имущество – собственность наркомата обороны. Вполне вероятно, что это соответствовало действительности и речь шла, допустим, о предметах обстановки, приобретенных за казенный счет. Очевидно, Рыбалко предполагал вскоре вернуться. Не предполагал, что война так быстро закончится и Варшаву займут немцы на целых шесть лет.

Скорее всего, данная операция была произведена в отсутствие хозяина, который едва ли бы по доброй воле отдал два чемодана серебряных вилок и ложек и прочих ценных вещей. Возможно, его призвали в армию или он отсутствовал по какой-то другой причине. Так или иначе, чемоданы были доставлены в полпредство, где их содержимое сохранилось лишь частично. Очевидно, в условиях военной неразберихи, осады города, артобстрела и выстраданной эвакуации кто-то польстился на столовое серебро. Или его расхитили уже после эвакуации, когда здание полпредства на какое-то время оказалось без присмотра.

Этот вопрос выяснял атташе (не военный) полпредства в Германии Журавлев, посетивший Варшаву для осмотра здания миссии уже после ее захвата гитлеровцами. Констатировалось следующее: «Хозяин дома, по-видимому, находится вне Варшавы и пока не требует ценности обратно. Хуже всего то, что один из этих чемоданов пропал совсем, а из другого половина ценностей похищена. Кража произошла, по-видимому, во время отсутствия наших сотрудников в Варшаве. Тов. Муравкин [технический сотрудник, выполнявший обязанности коменданта здания полпредства] просит поставить его в известность, что должен он предпринять, если ценности потребуют вернуть»{298}.

Развязка этой занимательной истории нам неизвестна. Главное заключалось в том, что руководители полпредства поспешно отбыли из прифронтовой столицы, оставив там рядовых сотрудников миссии. С моральной точки зрения трудно одобрить начальство, которое в ситуации, опасной для жизни, бросает на произвол судьбы своих подчиненных. Но московское руководство почти всегда исходило из того, что спасение командиров важнее спасения рядовых. Гибель в пылающей Варшаве какого-нибудь младшего дипломата, истопника полпредства или рабочего, возможно, осталась бы незамеченной. Иной резонанс у гибели полпреда или военного атташе.

11 сентября заведующий Восточноевропейским отделом НКИД Анатолий Лаврентьев докладывал Молотову: «По телефону из ГУПВО[34] (тов. Яценко) мне сообщили, что сегодня в 20 часов около пограничного столба 1820 переехал границу полпред СССР т. Шаронов и военный атташе т. Рыбалко и еще 13 сотрудников»{299}.

Итак, часть дипломатов, женщины, дети, а также технические сотрудники полпредства были брошены на произвол судьбы. Они остались в Варшаве, в осажденном городе, где шли уличные бои. Шансов на эвакуацию у них почти не имелось, связь с Москвой прервалась.

Это становится ясным из разговора Лаврентьева и советника польского посольства Янковского, состоявшегося 8 сентября. Лаврентьев сказал, что в НКИД «очень обеспокоены неизвестностью об их местонахождении», и интересовался, нет ли у польского дипломата сведений о сотрудниках полпредства и о движении пассажирских поездов в сторону советской границы. Предполагалось, что правительство Польши перебралось в Люблин, вслед за ним дипкорпус, а значит, и полпредство. Лаврентьев также упомянул, что, по информации Шаронова от 5 сентября, начали эвакуироваться советские женщины и дети{300}. Все эти сведения не соответствовали действительности; как обстоят дела в реальности, не знали ни Лаврентьев, ни Янковский. Поляк мог только сообщить, что железнодорожное сообщение на линии Варшава – Брест – Столбцы (Брест принадлежал Польской республике, а Столбцы были первой крупной станцией на советской стороне) функционирует со сбоями, и польский дипкурьер прибыл в Москву с опозданием в один день. Советнику было также известно, что в Столбцы прибыла на автомобиле жена японского посла.

На следующий день Янковский сказал, что правительство Польши и дипломатические представительства перебазировались в Кременец, что также не имело ничего общего с действительным положением дел. Лаврентьев немедленно телеграфировал в Кременец, но телеграммы остались без ответа{301}.

О том, что польское посольство было дезориентировано и могло только гадать об обстановке на родине, свидетельствовали и другие заявления Янковского. Будто бы отступление польской армии было заранее стратегически спланировано, чтобы дать решающее сражение немцам на люблинском рубеже. Дескать, тогда не пришлось бы распылять силы, поскольку линия фронта сузится от 1600 до 600–700 километров{302}. Конечно, дипломатам не хотелось думать, что война по сути проиграна и никаких решающих сражений уже не предвидится.

Адекватную информацию о положении полпредства в Варшаве НКИД получил только 22 или 23 сентября. Сотрудник представительства Костин (он, кстати, был секретарем партийной организации) каким-то образом сумел выбраться из осажденной Варшавы и доехать до Кенигсберга. Оттуда он позвонил в полпредство в Берлине и сообщил о бедственном положении миссии в Варшаве. Полпред в Германии Алексей Шкварцев позвонил Козыреву. Тот безотлагательно сообщил о положении дел Молотову. Затем по указанию наркома 24 сентября встретился с Хильгером и попросил о помощи.

Фрагмент из дневника Козырева:

…я по поручению наркома сделал ему следующее заявление.

В Варшаве, в здании нашего полпредства остались 61 чел. советских граждан, из коих: 23 человека детей и 22 женщины. У нас имеются сведения, что здание полпредства разрушено польской артиллерией, и половина здания сгорела. Дети и женщины сидят в подвале без хлеба, воды и света. Из подвала не выходят, боясь расправы со стороны поляков. Эти сведения о судьбе наших граждан в Варшаве мы получили от нашего полпреда в Берлине тов. Шкварцева, которому об этом дал знать сотрудник полпредства в Варшаве Костин, покинувший Варшаву еще 21-го сентября вечером и находящийся сейчас в Кенигсберге.

О судьбе указанных 61 человека советских граждан за время с 21 сентября нам ничего не известно. Поэтому нарком поручил мне просить Вас довести об этом до сведения посла и передать послу нашу просьбу предпринять соответствующие шаги к выяснению судеб оставшихся в Варшаве советских граждан и к оказанию им необходимой помощи.

Гильгер обещал немедленно сообщить мое заявление послу и связаться по телефону с Берлином, чтобы просить МИД сделать все возможное{303}.

Информация, переданная Козыревым, почти дословно повторяла содержание телеграммы Шкварцева. В ней также уточнялось, что все дипломатические миссии, кроме советской, покинули Варшаву. Полпредство, со своей стороны, обратилось в германский МИД с просьбой помочь в эвакуации советских граждан, которые «ждут очередного обстрела»{304}.

Что ж, похвальная, хоть и запоздалая забота о советских гражданах – сотрудниках загранучреждения. Правда, вызывает сомнения пассаж о том, что здание полпредства было разрушено польской артиллерией. Едва ли польская артиллерия стреляла по своей столице; скорее всего, Шкварцеву по политическим соображениям было неудобно и неосмотрительно говорить, что Варшаву разрушает немецкая артиллерия. Ведь немцы теперь стали друзьями. И не факт, что намечалась польская «расправа» с полпредством. Когда полпредство загорелось в результате попадания в него нескольких снарядов, тушить его приехала польская пожарная команда. Так что расправы не последовало. Поляки сражались с гитлеровцами и не собирались сводить счеты с женщинами и детьми. Отношение к дипломатической миссии СССР польских властей отличалось от отношения советских властей к польским дипломатическим миссиям.

О том, что конкретно сделали немцы в ответ на советскую просьбу, расскажем позднее. А пока – некоторые факты, иллюстрирующие положение дел в полпредстве в отсутствие полпреда и других начальников. Эти факты содержались в справке, составленной членами партийного комитета миссии уже в Москве. Она была направлена в Центральный комитет ВКП(б) и Деканозову. С ней также ознакомился Молотов.

Приведем текст справки в оригинальном виде:

1. На поставленный перед т. Шароновым вопрос о необходимости принятия мер к эвакуации женщин и детей, подготовки убежищ для остальных сотрудников, остающихся в Варшаве, приобретения противогазов и продовольственных запасов, т. Шаронов, несмотря на всю серьезность обстановки, отвечал, что все обойдется миром и никаких мероприятий проводить не следует. «Бросьте вы паникерствовать, надо знать лучше международную обстановку».

2. В первый же день войны тт. Шаронов, Рыбалко и Чебышев не допускали мысли о какой бы то ни было эвакуации или проведении подготовительных мероприятий, а заявляли, что через пару дней война прекратится.

3. Вопрос об эвакуации был поставлен лишь 5-го сентября. Т. Шаронов совершенно потерял самообладание, весь день не выходил из кабинета, поручив вопросы эвакуации тт. Чебышеву и Шкляренко. На вопрос секретаря парткома относительно эвакуации ответил, что ему впору заниматься только политическими вопросами, и он не может заниматься вопросами эвакуации. Ни полпред, ни I-й секретарь не явились на вокзал лично и не поинтересовались, при каких условиях отъезжает колония, и отъезд в условиях многотысячной толпы на вокзале не состоялся.

4. 6.IX т. Шаронов заявил на партийном собрании: «Хорошо, что колония вчера не уехала, этот поезд был бомбардирован немецкой авиацией, что гораздо лучше будет для колонии провести эти дни в самом здании. Оно довольно крепкое и безопасное. В нем никто не посмеет ни обстрелять, ни бомбить». На этом же собрании т. Шаронов заявил, что через 2–3 дня придут немцы, заберут Варшаву и оставшимся здесь будет хорошо и безопасно.

5. 6.IX вечером т. Шаронов, забрав свою семью и все вещи, выехал в Люблин [через Люблин лежал путь в Кременец], заявив, что он будет находиться в гораздо большей опасности, чем оставшиеся в Варшаве члены колонии. Вместе с ним выехали тт. Никитин, Рыбалко и Шкляренко со своими семьями.

6. Т. Шаронов поверенным в делах оставил т. Чебышева, заявив на партсобрании, что ему должна принадлежать вся полнота власти ввиду военного времени и его распоряжения должны беспрекословно выполняться. Тем самым он постарался исключить парторганизацию из действия в такой острый момент, когда она могла бы сыграть решающую роль.

7. Т. Шаронов не обеспечил убежищ на случай воздушных или газовых нападений. Подвалы были забиты разным хламом и совершенно не приспособлены к размещению людей. Т. Чебышев только после неоднократных требований членов колонии вынужден был перенести вентилятор из клуба в подвал.

8. Т. Чебышев назначил комендантом колонии Зарубина (из торгпредства), совершенно спившегося человека.

9. За период с 7.IX по 26.IX т. Чебышев, как поверенный в делах, вел себя недостойно руководителя советской колонии, на всех кричал, ругался, требовал исполнения самых нелепых приказаний и восстановил против себя подавляющую часть членов колонии. Так, например:

а) в ночь с 6-го на 7-е, когда была опасность провокационных действий со стороны банд пилсудчиков[35] или белогвардейцев, отдал приказ т. Дорофееву (СШО[36]) – никому оружия не выдавать без его разрешения. Никаких запасов продовольствия по линии полпредства не сделано.

б) кухня стала работать на дровах, используя для этого старый лом из подвалов. 18.IX т. Чебышев приказал собрать этот лом в котельную и закрыть на ключ, заявив: «Мне нужны эти дрова для зимы», а предместкома[37] Рябову и секретарю парткома Костину заявил: «Пошлите людей на угольные склады в очередь, каждый может получить по два кило угля и вам будет достаточно». На замечание, что люди будут подвержены опасности, т. к. город обстреливается из орудий, он ответил, что это его не касается и дров он не даст.

в) в просьбе предоставить кабинет детям для игр отказал, заявив: «А где я буду сидеть?» Впоследствии же т. Чебышев с женой заняли этот кабинет для себя.

г) 17.IX – т. Костина с другими товарищами послал в румынское посольство за продуктами, тогда как город в этот день интенсивно обстреливался из орудий.

10. 21.IX в здание полпредства попало 9 снарядов, и оно загорелось сразу в 2-х местах. Ликвидация пожара была затруднена тем, что противопожарное состояние полпредства неудовлетворительное, из 8-ми огнетушителей работали только два, шланг оказался порванным и непригодным, вода доставала только до 3 этажа. Пожар был ликвидирован только прибывшей пожарной командой. Тов. Чебышев никакого участия в тушении пожара не принимал.

11. 21.IX, когда представлялась возможность эвакуироваться со всем дипкорпусом, тт. Чебышев и Кнопов собрали колонию и неправильно информировали ее. Тов. Чебышев заявил: «Здесь я за вас несу ответственность, а если вы уедете, там я за вас не отвечаю». А т. Кнопов заявил: «Лучше умирать всем вместе, чем ехать куда-то и там умирать». Комендант Зарубин, напившись пьяным до того, что не мог стоять на ногах, на собрании кричал диким голосом на выступающих, что он перестреляет всех, кто вздумает уехать и порывался избить Костина.

12. 26.IX при отъезде колонии т. Чебышев заявил всем, чтобы брали с собой только самое необходимое, а сам, забрав все свои вещи, с женой занял целую автомашину, детей же и беременных женщин посадил в открытые грузовики. На вопрос т. Дорофеева о необходимости забрать оставленные в сейфах ценности военного атташе и печати ответил: «Они (Рыбалко и Шаронов) свои головы спасали, а мы за них будем спасать эти ценности и документы? Мы этого не будем делать».

Заключение.

Полпред т. Шаронов по линии полпредства, торгпред т. Никитин по линии торгпредства не приняли решительных мер о своевременной и организованной эвакуации советской колонии из Варшавы. В самый острый момент они обманули колонию, успокоив ее быстрым окончанием всех действий и стали спасать только себя, свои семьи и свое имущество, бросив на произвол судьбы 72 человека советской колонии, в числе которых было 26 детей и 24 женщины. Эти оставшиеся люди подвергались смертельной опасности. Только исключительная выдержка самих членов колонии, вопреки безобразному поведению случайно попавшегося к руководству самодура, спасла людей{305}.

Несколько комментариев. Бесспорно, мы имеем дело с доносом или кляузой, которые в советскую эпоху считались делом нормальным и приветствовались. Но, судя по всему, многие факты не выдуманы. Люди действительно находились в тяжелом состоянии, ощущая себя брошенными. Что же касается отсутствия чувства локтя, товарищества, неспособности сплотиться в кризисный момент, то это отражает общее неудовлетворительное состояние дипломатической службы. Ее сотрудники испытывали постоянное чувство страха (по поводу и без повода) и нередко готовы были «топить» друг друга, чтобы самим остаться целыми и невредимыми.

Обратим внимание на решение отказаться от эвакуации полпредства вместе со всем дипкорпусом. Иностранных дипломатов перевозили не в Советский Союз; можно не сомневаться поэтому, что советским работникам с ними было не по пути. А тех, кто дал бы добро на подобную эвакуацию, в Москве бы по головке не погладили.

Сотрудникам полпредства в конце концов удалось выбраться из передряги (иначе не была бы написана «справка» Костина и Большакова), и произошло это, как можно было уже догадаться, при прямом содействии немцев. Шаронов кое в чем ошибался, когда говорил, что «через 2–3 дня придут немцы, заберут Варшаву и оставшимся здесь будет хорошо и безопасно». Немцы пришли не через два-три дня, польская столица сражалась до конца сентября. Но то, что полпредовцев спасли именно немцы, – это факт.

В 11 часов утра 26 сентября Хильгер сообщил Козыреву, что командование частей вермахта, которые вели бои в Варшаве, выполнило просьбу руководства НКИД.

…в полном согласии с советским полпредом в Берлине германское Верховное командование сообщило варшавскому командованию, что с целью освобождения и передачи сотрудников советского полпредства в Варшаве с германской стороны 25 сентября от 10 до 14 час. будут приостановлены всякие военные действия. Польский парламентарий обещал передать сотрудников советского полпредства, однако последние еще не прибыли. Срок прекращения военных действий 25 сентября был продлен до 19 час 30 мин., но и в этот промежуток времени советские граждане не прибыли.

С нашей стороны [со стороны немцев] старания к освобождению продолжаются. Сегодня германское командование предложило варшавскому командованию новую приостановку боевых действий с 7 до 10 час. утра. Прибыли ли в это время советские граждане на германскую сторону, пока сообщения нет{306}.

Подтверждение поступило вечером того же дня. В 16 часов 25 минут пришла шифртелеграмма из полпредства, в которой говорилось: «По наведенной справке в Мининделе[38] 26 сентября в 11 часов дня 62 человека советской колонии в Варшаве покинули подвал и перешли в расположение немецких войск»{307}. В половине шестого Хильгер позвонил Козыреву и сообщил радостную весть о том, что «все 62 человека сотрудников советского полпредства в Варшаве находятся в безопасности на германской стороне. Все эти граждане будут направлены в Кенигсберг»{308}.

После отъезда сотрудников полпредства советские дипломаты, работавшие в Берлине, не раз наведывались в Варшаву и другие польские города, оккупированные гитлеровцами. Каждый из этих случаев представлял определенную важность для центра, позволяя получить информацию о том, что происходило в той части Польши, которая отошла к Германии.

В ноябре 1939 года туда приехали члены советской части Советско-германской смешанной пограничной комиссии, созданной для делимитации и демаркации границы между двумя государствами. Работа велась в Москве, Берлине и на местах шестью смешанными подкомиссиями. Делегацию, отправившуюся в «германскую Польшу» (теперь она именовалась генерал-губернаторством), возглавил заведующий Центральноевропейским отделом НКИД Александр Александров (впоследствии посол в ряде стран). В нее также вошли представители Генштаба РККА и НКВД. В архивах сохранились записи из официального дневника Александрова о поездке в Варшаву. Это небезынтересное свидетельство характера новых отношений между советскими и германскими официальными лицами, а также иллюстрация «нового порядка», созданного в Польше нацистами, и их намерений в отношении этой страны. Приведем указанный документ с незначительными сокращениями:

24. X. Предполагавшийся в 10 ч. утра вылет советской делегации совместно с председателями советских делегаций в смешанных подкомиссиях и германской делегацией в Центральной комиссии в Варшаву не состоялся из-за плохих метеорологических условий.

В 20 ч. в специальном вагоне минским поездом выехали на Брест-Литовск в следующем составе: Александров А. М., Иванов В. Д., Леонтьев А. М. и Александров В. П. (члены советской делегации в Центральной комиссии), Громадин, Зуев, Долгов, Платонов, Гусев и Бодин (председатели советских делегаций в смешанных подкомиссиях), Лундт Е. В. (переводчик), Генке, Кребс, Шефер, Конрад, Эллергорст и Крапф (германская делегация в Центральной смешанной комиссии).

25. X. После пересадки в Барановичах в 19 часов прибыли в Брест-Литовск.

Официальных бесед не было.

В Брест-Литовске для делегации в столовой Военторга был устроен ужин.

В течение ночи полковник Воронов из штаба армии в сопровождении переводчика Лундта и Начальника Штаба пограничного отряда уточнили время перехода всей делегации на западную сторону Буга.

26. X. В 6 час. утра советская и германская делегации по железнодорожному мосту через р. Буг перешли на территорию, занятую германскими войсками, и на 12 легковых автомобилях, прибывших из Берлина, направились в Варшаву, куда приехали в 12.30.

Путь следования: Тересполь – Бяла Подляска – Калушин Седлец – Минск Мазовецкий – Варшава.

На всем протяжении дороги от Бреста до Варшавы, особенно от Бяла Подляски и до Варшавы, отмечено большое движение повозок с жителями, преимущественно евреями, на восток. Установить причины и пункты следования не удалось.

На зданиях посольств США, Болгарии и Швеции выставлены большие национальные флаги. У всех посольств, в том числе и у здания советского полпредства, выставлены парные постовые.

По сообщению тт. Кобулова и Евтюхина немцы обратились к нам с просьбой дать советский флаг, чтобы повесить его на здании полпредства СССР.

По прибытии на Центральный варшавский вокзал (Варшава-Главная) советская делегация была размещена в специальном поезде в двух смежных вагонах, отдельно от германской делегации.

В 17 час. состоялось первое заседание Центральной комиссии.

В 20 час. советская делегация вместе с присутствующими в Варшаве советником полпредства СССР в Берлине Кобуловым и сотрудником полпредства Евтюхиным была приглашена на ужин, устроенный начальником гарнизона генерал-лейтенантом Нейман-Нейроде в гостинице «Бристоль», на котором присутствовали правительственный комиссар города Варшавы д-р Отто, его заместители – руководители партийных организаций, руководители штурмовых отрядов и офицеры гарнизона.

Во время ужина Нейман-Нейроде и председатель советской делегации Александров обменялись тостами. В отдельных разговорах выражалось стремление более детального знакомства с Советским Союзом и Красной армией. По просьбе устроителей ужина советские делегаты дали свои автографы.

27. X. 9.30 – заседание Центральной комиссии, совместно с представителями смешанных подкомиссий.

20.30 – раздельные совещания советской и германской делегаций.

В 12 час. советская делегация в полном составе была приглашена на обед генерал-губернатором оккупированных областей Польши рейхсминистром Франком[39]. Резиденция Франка находится в здании градоначальника Варшавы, которое почти полностью уцелело от бомбардировки.

В течение получаса происходила довольно оживленная беседа между председателем советской делегации Александровым и Франком, членами советской делегации и присутствовавшими германскими военными и представителями Министерства иностранных дел.

Франк поинтересовался, хорошо ли устроена советская делегация в Варшаве, нет ли каких-нибудь пожеланий. Тов. Александров высказал полное удовлетворение приемом.

Далее Франк в нескольких фразах подчеркнул значимость договоров о ненападении и дружбе, заключенных между обоими государствами. Александров ответил в пределах опубликованных материалов.

Далее Франк, предлагая папиросы, бросил следующую фразу: «Мы с Вами курим польские папиросы как символ того, что мы пустили Польшу по ветру». Далее Франк поинтересовался стахановским движением, различием между ним и американской системой рационализации труда (тейлоризм), реконструкцией Москвы.

Коснувшись вопросов Всемирной выставки в Париже, Франк поинтересовался, правда ли, что автором скульптуры, выставленной на советском павильоне, является женщина. Получив утвердительный ответ, Франк далее заявил, что павильоны советский и германский посещались на выставке более других.

Присутствовавший здесь Правительственный комиссар д-р Отто вставил замечание о том, что во время выставки в Париже был в ходу следующий афоризм: «Фигуры советской скульптуры повернуты лицом к входу в германский павильон, над которым закреплен германский герб. Орел герба имеет голову, повернутую в сторону. Французы острили, повернется ли орел когда-нибудь лицом к Советскому Союзу?» Франк при этом добавил: «Нас пытались столкнуть, даже павильоны на выставке расположили друг против друга, но это им не удалось».

Коснувшись разрушений в Варшаве, Франк примерно сказал следующее: «Это печально, но это следствия безумного упорства и сопротивления. Разрушения в основном произошли за последние 48 часов сдачи. Вообще вся война произошла из-за упорства бездарного польского правительства. Мы искали всех средств к сохранению мира. Я сам ездил к Беку, но эти люди совершенно лишились разума».

Во время обеда Франк и Александров обменялись тостами.

Во время обеда Франк обратился к Александрову с вопросом, кто является на территории Западной Белоруссии и Западной Украины представителем власти, т. е. примерно исполняющим те же функции, что и сам Франк? На это Александров ему ответил, что такого специального лица в областях Западной Белоруссии и Западной Украины не имеется. В настоящее время происходят выборы в народные собрания, которые сами изберут органы власти.

После обеда нам была преподнесена почетная книга, в которой Александров записал: «Благодарим за радушный прием, оказанный Советской делегации». Все члены Пограничной комиссии подписались.

В 15 час. состоялось заключительное заседание Центральной комиссии, совместно с членами Подкомиссий.

В 20 час. в дипломатическом поезде Министерством иностранных дел был устроен ужин в честь нашей делегации. Председатель германской делегации Генке и председатель советской делегации Александров обменялись тостами.

В 24 часа специальным поездом в составе одного вагона мы выехали из Варшавы до Бреста.

Очевидно, что железнодорожная линия между Варшавой и Брестом не совсем спокойна, т. к. вагон сопровождал наряд германских унтер-офицеров, вооруженных ручными автоматическими винтовками.

28. X в 9 час. утра прибыли к мосту через Буг в Брест-Литовске, перешли его и специальным поездом отправились до Негорелое, где, пересев в вагон широкой колеи с минским поездом, выехали обратно в Москву, куда прибыли 29 числа.

Председатели шести советских делегаций в смешанных подкомиссиях из Варшавы выехали 28 числа на автомобилях к месту первых встреч на границе{309}.

Во многих отношениях представленный документ не нуждается в комментариях, однако кое-что особенно любопытно. Например, высказывания генерал-губернатора оккупированной Польши Ганса Франка, нацистского преступника, приговоренного к смертной казни Нюрнбергским международным трибуналом в 1946 году. Пожалуй, можно согласиться с тем, что польское правительство проводило «бездарную» политику в вопросах обеспечения международной и национальной безопасности, во многом благоприятствовавшую осуществлению агрессивных замыслов рейха. Но то, что нацисты «искали всех средств к сохранению мира» – конечно, ложь, как и то, что поляки «совершенно лишились разума», защищая свою родину. Какие бы грубые промахи ни были допущены ими перед войной, в трудный час поляки проявили героизм и мужество, какие позже проявят советские люди, оказавшиеся летом 1941 года в схожей ситуации.

Эвакуация, которой не было

Помимо делимитации и демаркации границы, образовавшейся между СССР и Германией, предстояло «разобраться» с местным населением. Подразумевалось, что все лица немецкого происхождения будут перемещены в Германию или в оккупированные ею районы, а Советский Союз примет граждан «своих» национальностей: украинцев, белорусов, русских и русинов[40]. В конце концов, исходя из официальных заявлений Москвы, освободительный поход затевался ради воссоединения народов.

Поэтому наряду со Смешанной пограничной комиссией была создана еще одна комиссия. Ее назвали Смешанной комиссией «об эвакуации украинского и белорусского населения с территорий бывшей Польши, отошедших в зону государственных интересов Германии, и немецкого населения с территорий бывшей Польши, отошедших в зону государственных интересов СССР». О русских и русинах упоминалось в тексте, но не в названии, то есть акцент делался на титульных народах. О евреях не упоминалось вообще.

16 ноября 1939 года было подписано соответствующее двустороннее соглашение, следовавшее положениям доверительного протокола к советско-германскому Договору от 28 сентября 1939 года («О дружбе и границе»). В протоколе говорилось:

Правительство СССР не будет создавать никаких препятствий на пути имперских граждан и других лиц германского происхождения, проживающих на территориях, находящихся в сфере его интересов, если они пожелают переселиться в Германию или на территории, находящиеся в германской сфере интересов. Оно согласно с тем, что подобные перемещения будут производиться уполномоченными Правительства империи в сотрудничестве с компетентными местными властями и что права собственности эмигрантов будут защищены. Аналогичные обязательства принимаются Правительством Германии в отношении лиц украинского или белорусского происхождения, проживающих на территориях, находящихся под его юрисдикцией{310}.

Председателем советской делегации в Смешанной комиссии назначили Литвинова. Бывшему наркому, который избежал ареста, было оказано доверие, теперь он мог рассчитывать на продолжение своей карьеры в НКИД. С немецкой стороны Комиссию возглавил бывший советник германского посольства в Москве Фриц фон Твардовски.

Соглашение и деятельность Комиссии можно рассматривать как один из примеров крепнувшего сотрудничества СССР и Германии. В данном случае предмет этого сотрудничества был весьма острым и чувствительным. Нужно было отделить зерна от плевел, то есть своих от чужих, и должным образом отсортировать их. Но при этом подходы и конечные цели сторон различались весьма существенно.

Задача объединения всех немцев ставилась Гитлером в качестве одной из самых важных и принципиальных, национализм лежал в основе гитлеровской политики. Поэтому соотечественников немцы брали всех, хотя, конечно, проверяли их благонадежность. По-другому рассуждало советское руководство, одержимое шпиономанией и старавшееся отгородиться от остального мира непроницаемой стеной. Польшу, конечно, поделили с удовольствием, однако все тамошние обитатели вызывали подозрение по одной только причине: раз они жили в Польше, значит, неизбежно испытывали влияние польско-буржуазного образа жизни. То, что среди них могло оказаться немало агентов польских спецслужб или каких-либо других иностранных агентов, также тревожило. В этой связи советским властям не особенно хотелось впускать в страну кого-либо из германской части Польши.

Между тем количество желающих покинуть германскую зону оккупации было огромным. Сразу после нападения Германии на восток потянулись тысячи беженцев. Исследователь Д. Толочко, подробно изучивший эту проблему, пишет:

О масштабах бегства населения Польши свидетельствует, в частности, фрагмент из письма Я. Говорской (непосредственной очевидицы указанных событий): «Весь край был в походе на восток. В этом непрерывном потоке беженцев, бежавших от немцев, были и дети, и грудные младенцы, которые попросту умирали с голоду, так как ничего нельзя было купить». Корреспондент газеты «Чырвоная змена»[41] В. Ильянков, побывавший в конце сентября 1939 г. в районе Белостока, был поражен количеством беженцев, идущих с немецкой территории{311}.

В Западную Украину и Западную Белоруссию стремились не только украинцы, белорусы, русские, русины, но и евреи, причем последних было большинство. Поляки предпочитали искать убежища в Румынии или Литве. Подобные массовые перемещения вынужденных мигрантов неизбежно сопряжены с материальными лишениями, вспышками болезней, голодом. Сегодня ситуации такого рода квалифицируются как гуманитарные катастрофы, заставляя государства принимать меры к их ликвидации. В 1939 году ничего похожего не происходило. Немцы заботились только о немцах, а советские власти беженцы вообще мало интересовали.

В первые послереволюционные годы социалистическое государство широко открыло двери для иностранных единомышленников, товарищей по борьбе, спасавшихся от реакционеров, консерваторов, фашистов, капиталистов и прочих недругов рабочего класса. С конца 1920-х годов этот поток сильно поредел, пришлых тщательно просеивали, нередко объявляли буржуазными наймитами, троцкистами, отправляли в ГУЛАГ или сразу ставили к стенке. Поэтому осенью 1939 года советская власть не собиралась принимать беженцев с запада. Ей хватало тех украинцев, белорусов, русских, русинов и евреев, которые в ходе раздела Польши оказались на «советской половине».

Д. Толочко объясняет позицию советского руководства сложной экономической и санитарно-эпидемиологической обстановкой в западных областях Украины и Белоруссии. Дескать, туда успели перебраться тысячи беженцев, которые влачили жалкое существование в антисанитарных условиях: нищенствовали, ночевали на вокзалах и т. д. Тем самым создалась обстановка, не благоприятствовавшая приему новых партий переселенцев. Их и так хватало. В разных источниках называются разные цифры – до 100 тысяч человек только в Западной Белоруссии{312}. Речь шла о тех, кто бежал от немцев в «восточные кресы» еще до того, как туда вошли части Красной армии.

Наверное, санитарно-эпидемиологические сложности принимались во внимание, но это не могло быть единственной причиной, побудившей советское правительство саботировать свое собственное решение о воссоединении народов. В годы Великой Отечественной войны количество эвакуированных составило миллионы граждан, и это не привело к массовым инфекционным заболеваниям, тем более к пандемии. Поэтому осенью – зимой 1939/40 года власти главным образом волновали не вопросы здравоохранения. С одной стороны, они опасались «шпионов и диверсантов», с другой – попросту не нуждались в притоке мигрантов.

Глава Переселенческого управления при СНК СССР Евгений Чекменев писал о возможном количестве переселенцев: «Советская делегация в комиссии [то есть в Смешанной комиссии] дает различные цифры: от 524 тысяч до 2 миллионов человек. Переселенческим управлением грубо ориентировочно был взят один миллион человек и на это количество проведен расчет»{313}. Однако органы советской власти этим расчетом руководствоваться не стали.

К концу 1939 года, то есть к тому времени, когда работа Комиссии должна была развернуться в полном объеме, обнаружилось разительное несоответствие в результатах, достигнутых германской и советской стороной. 10 декабря Литвинов адресовал Молотову служебную записку, в которой обрисовал сложившееся положение дел.

Практическая деятельность Комиссии началась 8 декабря, когда 307 германских уполномоченных перешли границу в Перемышле и приступили к работе. К ним приставили 105 советских представителей для помощи и контроля. 9–10 декабря на германскую сторону отправились советские уполномоченные в составе 107 человек. Констатируя, что вся «необходимая организационно-подготовительная работа по эвакуации проведена на месте», Литвинов делился своими сомнениями относительно того, как быстро удастся запустить процесс с нашей стороны и удастся ли это сделать вообще. Он указывал, что немцы назначили эвакуацию своего населения на 15 декабря и этот срок, скорее всего, будет выдержан. «Иначе обстоят дела с эвакуацией украинского, белорусского и русского населения на нашу сторону. Советская делегация в советско-германской Смешанной комиссии по эвакуации не имеет точных указаний о том, какое количество населения мы намерены принять или, больше того, намерены вообще кого-либо принимать с территории государственных интересов Германии».

Литвинов заключал: «Этот вопрос требует немедленного разрешения, так как наша переселенческая сеть на германской территории (главные и районные уполномоченные) направилась туда без директивных указаний по этому вопросу. Прошу Ваших указаний»{314}.

На полях, слева от абзаца, в котором шла речь о том, что советская делегация «не имеет точных указаний», Молотов написал: «Установка по этому вопросу дана. В чем же дело?»{315} На первой странице записки начертал резолюцию: «Тт. Потемкину, Александрову. Непонятна эта записка. Вместо того, чтобы самому что-нибудь предложить на основании ознакомления с делом на месте, т. Литвинов “вопрошает”? Почему? Александров не смотрит за работой Комиссии т. Литвинова? В. Молотов, 13.XII»{316}.

Судя по резолюции, нарком был раздражен. Литвинов не маленький, должен понимать установку партии – свести до минимума количество переселенцев с германской стороны и не требовать каких-либо официальных указаний. Для виду кого-то нужно было взять. У немцев не должно было возникать вопросов, хотя они, конечно, все равно возникали.

Информация о том, что советское руководство приняло негласное решение сократить количество переселенцев из занятой немцами Польши до минимума, не дошла не только до Литвинова. 4 декабря Александров докладывал Потемкину о своем разговоре с заместителем наркома внутренних дел Иваном Масленниковым. Тот находился во Львове и решал практические вопросы, связанные с деятельностью смешанных комиссий. По словам Александрова, Масленников поставил вопрос о принятии беженцев из Польши, и на этом основании заведующий отделом пришел к выводу, что тот «не знает решения правительства по этому вопросу»{317}. Процитируем часть докладной записки Александрова:

Тов. Масленников просил меня поставить перед руководством НКИД следующие вопросы:

1. Германская сторона интересуется, намерено ли советское правительство брать из Германии украинцев, белорусов и русинов в соответствии с соглашением об эвакуации. Тов. Масленников не знает решения правительства по данному вопросу. Он мне заявил, что он, якобы, получил в свое время указание от Вячеслава Михайловича о принятии нами 10.000 дворов, но т. Берия сообщил ему по телефону, что пока не следует принимать ни одного двора.

3 декабря я поставил в известность об изложенном Вячеслава Михайловича, который заметил, что никаких указаний т. Масленникову он не давал и предложил мне выяснить это дело у Вас и т. Берия{318}.

Со стороны Германии никаких сомнений относительно приема этнических немцев не возникало. Всего из Западной Украины и Западной Белоруссии предполагалось эвакуировать 125 тыс. хозяйств{319}.

По состоянию на 14 января 1940 года для отправки в Германию записались 110 656 граждан немецкого происхождения, и 79 700 из них уже выехали. Рассматривалась возможность эвакуации 150 человек, находившихся в тюремном заключении{320}.

А вот советские уполномоченные, назначенные Комиссией (их было в три раза меньше, чем германских{321}), явно не собирались форсировать эвакуацию. Это вызывало удивление партнеров и ставило советских членов Комиссии в неловкое положение. Они не знали, что говорить, как отвечать на вполне закономерные вопросы.

Нацисты хотели очистить занятую ими территорию от «расово неполноценного населения» – поляков, евреев, русских, украинцев и белорусов. Эвакуация представителей этих народов в районы, отошедшие к СССР, отвечала интересам Берлина. И нежелание советских властей выполнять свои обязательства немцев, разумеется, раздражало.

Вот что указывалось в одном из отчетов советской части Комиссии, датированном 24 января 1940 года:

По сообщению наших главных уполномоченных на немецкой стороне немецкие представители обнаруживают удивление и даже тревогу в отношении наших уполномоченных в части практической эвакуации с германской стороны, причем наши мотивировки и объяснения кажутся им неубедительными. Немцы даже предлагают помочь нашим уполномоченным своими работниками, освободившимися от работы на нашей территории. По настоящее время наши главные районные уполномоченные на германской стороне лишь производят регистрацию желающих эвакуироваться из состава украинского, белорусского и русского населения. Практически мы не вывезли с той стороны еще ни одного человека [курсив мой. – Авт.]. Аппарату наших уполномоченных на германской стороне приходится иметь дело с большим наплывом еврейского населения, причем очереди на прием к нашим уполномоченным устанавливаются с пяти часов утра и иногда достигают 400 человек. В отношении украинско-белорусского населения в районе Холмского и Грубешовского уполномоченных зарегистрирован 21 случай обращения целых сел с просьбой об эвакуации на территорию СССР с общим населением до 8000 человек. Население этих сел знает места и условия предстоящего переселения и согласно на эти условия{322}.

На 5 января только по районам «северного и южного» советских уполномоченных было зафиксировано 40 тысяч желающих выехать, из них 94 % составляли украинцы. При этом члены комиссии откровенно признавались, что они намеренно старались не «активизировать работу по регистрации и приему заявлений на эвакуацию» и зарегистрировали только 10 тысяч человек из 40. В противном случае, «если бы мы дали директивы активизировать работы по регистрации и приему заявлений на эвакуацию, то эти цифры могли бы весьма быстро увеличиться в несколько раз»{323}.

Широко муссировавшийся и разрекламированный лозунг о «воссоединении» народов Украины и Белоруссии как главной цели «польского похода» Красной армии не соответствовал действительности. Советское правительство в первую очередь исходило из военно-стратегических и политических соображений, а забота о «братских народах» играла подчиненную роль.

Что же предлагали авторы отчета, члены советской правительственной делегации в Смешанной комиссии – И. Д. Злобин, И. И. Масленников и Г. П. Аркадьев, представлявшие соответственно Наркомфин[42], НКВД и НКИД? Они никоим образом не ставили под сомнение официальную линию, а лишь считали целесообразным создать видимость усилий в области эвакуации, чтобы исключить неприятные вопросы со стороны немцев: «Правительственная делегация полагает, что в целях устранения у немцев впечатления о нашей пассивности и нежелании осуществить эвакуацию с германской стороны, можно было бы эвакуировать на нашу территорию в общей сложности до 20 000 человек»{324}.

Молотов согласился с таким половинчатым решением. Его резолюция гласила: «Совнарком согласен с вашим предложением об эвакуации в СССР украинцев, белорусов и русских максимум до 20 тысяч человек (душ)»{325}.

Употребление термина «душ» будило воспоминания о периоде крепостного права, когда с «человеческими душами» обращались вольно и незатейливо. Этого – продать, этого – купить, этого – освободить… Причем освобожденных всегда было немного.

Помимо материалов Смешанной комиссии, сохранились другие документы, в которых нашли отражение проблемы эвакуации населения с польской территории, занятой немцами. Дополнительная информация содержалась, в частности, в донесениях генконсула в Данциге Михаила Коптелова.

Он указывал, что после событий сентября 1939 года и захвата немцами Данцига и близлежащих городов (так называемое польское троеградье – Данциг (Гданьск), Гдыня и Сопот) гитлеровцы изгоняли из этого района всех представителей «этнически чуждого» населения, чтобы сделать его стопроцентно немецким. Исключение делалось только для членов организаций, активно сотрудничавших с новыми властями и которые могли пригодиться Германии для «похода на восток». Частично это были русские эмигрантские организации, но главным образом – украинские. Их не трогали, и они могли безбедно существовать.

Однажды, рассказывал вице-консул в Данциге Т. Н. Хоробрых, «встретились в поезде с членами украинской организации, которые, услышав русскую речь, подошли к нам и начали агитировать, что в Россию ехать не надо, нужно вступить в их организацию. Те, кто вступит в их организацию, говорили они, получают те же права, что и немцы. Достать можно все, что захочешь, даже лавочку открыть и торговать»{326}.

Вместе с тем резко увеличился поток желающих получить советское гражданство и переехать в СССР. В основном это были уроженцы Западной Украины и Западной Белоруссии, которые приехали в Польшу на заработки и теперь не могли вернуться на родину. «Очутившись в безвыходном положении, они пачками стали обращаться в генконсульство с просьбой взять их и их имущество под защиту и отправить в Западную Украину и Западную Белоруссию»{327}. Положение этих людей без преувеличения было аховое. «Формы выселения были самыми дикими. Гестапо и полиция, производящие выселение, не считались ни с чем. Семьи выгонялись из квартир на улицу в дожди и в холод. Все это сопровождалось издевательством и надругательством над людьми только потому, что они не немецкого происхождения»{328}.

Первыми кандидатами на выселение становились те, кто подавал заявления на выезд в СССР. С такими вообще не церемонились. К 24 апреля 1940 года было выселено 130 семей. «На сборы дают 0 минут, поэтому вынуждены уезжать и оставлять все, кроме ручного багажа»{329}.

Никаких указаний из НКИД об организации переселения украинцев и белорусов, которые хотели выехать в СССР, Коптелов не получил. На свой страх и риск генконсул регистрировал всех обращавшихся к нему на основе заявлений и польских документов. У него просили справки в надежде, что это спасет от выселения, но справки выдавать Коптелов отказывался. Требовалось разрешение центра, а оно не поступало.

Генконсульство получало прошения от военнопленных и интернированных, содержавшихся в «лагерях принудительных работ». Они «также просили и умоляли вызволить их из плена и из лагерей и отправить на родину». В ответах им обещали рассмотреть такие просьбы, но только после того, как «разрешится вопрос о переселении»{330}.

5 ноября Коптелов сообщал, что в Гдыне (немцы переименовали ее в Готенхафен) стихийно образовался комитет по возвращению на родину украинцев, поляков и евреев. 4 ноября в консульство явилась делегация желающих переселиться во главе с польским художником Александром Высоцким. Они принесли список из 1217 человек. Уточнялось, что все они считали себя советскими гражданами и жаловались на притеснения со стороны немцев. Говорилось, что немцы сами предлагают им эвакуироваться{331}.

Не лучшим было отношение немцев к польскому населению. Об этом рассказал один из посетителей генконсульства – украинец Орест Сухаревский: «Польскую интеллигенцию просто истребляют. Он знал очень многих своих коллег, преподавателей гимназии, которые были арестованы и увезены в Германию. Часть из них расстреляна, а часть замучена на принудительных работах и в концентрационных лагерях»{332}.

Из беседы с другим посетителем генконсульства:

…Поляки поставлены сейчас на положении рабов. В Бронницах, откуда он сам, подразделяют поляков на две категории. Поляки русского происхождения и поляки немецкого происхождения[43]. Те поляки, которые считаются русского происхождения, хозяйство у них конфискуется, детей в школу не берут, молодежь всю вывезли в Германию. Стариков и детей вывозят неизвестно куда. Брать с собой ничего не разрешается, кроме 2-х марок на одного человека{333}.

У тех поляков, кого сразу не убивали и не заключали в концлагерь, по сравнению с украинцами, белорусами (не говоря уж о евреях) было определенное преимущество. Их отправляли в центральную Польшу, в генерал-губернаторство, где они могли как-то обустроиться, учитывая их происхождение и сохранившиеся родственные связи. Ситуация же, в которой оказались представители других этнических общин, становилась безвыходной вдвойне. Генконсульство ничего не могло дать им, кроме обещаний, немцы наседали, денег на жизнь не было. В донесениях в центр эмоционально констатировалось: «Имеющиеся сбережения были прожиты. Работы нет. В перспективе – голодная смерть»{334}. Отчаявшиеся самостоятельно направлялись к советско-германской границе (немцы с готовностью выдавали пропуска), рассчитывая перейти ее нелегально. Легко догадаться, чем заканчивались многие такие попытки.

Из писем генконсула Михаила Коптелова видно, что он сочувствовал горемыкам, писал об их крайне тяжелом положении и подчеркивал трудовое социальное положение претендентов на эвакуацию: «Больше всего рабочие, батраки, крестьяне, кустари, мелкие служащие, которые по своей бедности не могли в начале войны уехать к себе домой».

По итогам беседы с членами делегации, которую привел художник Высоцкий, генконсул писал в Центр:

В настоящее время они не имеют ни работы, ни средств для своего существования. При выселении им разрешают взять с собой только 50 кг ручного багажа, а остальное забирают немцы. В последнее время им начинают отказывать даже в продаже съестных продуктов под предлогом, что они продаются только для немцев и немецких граждан. Оставленные на произвол судьбы, они слезно просят и молят, чтобы советское генконсульство в Данциге взяло их и их имущество под свою защиту и оказало им хоть какое-нибудь содействие. Сами они уже теперь считают себя советскими гражданами.

В процессе беседы делегация указала, что если генконсульство замолвит за них перед местными властями, чтобы их не выселяли и не отказывали им в продаже съестных продуктов до окончательного решения вопроса об их судьбе, то их положение и отношение к ним значительно изменится. Местные власти им заявляют, что если Советский Союз пропустит их через границу и возьмет под свою защиту, то они предоставляют все транспортные средства для отправки их на родину.

Положение всех этих людей действительно очень тяжелое. Я выслушал все заявление делегации и заявил им, что я этим вопросом заинтересуюсь. По вопросу о вмешательстве в их положение указал им, что Гдыня и другие бывш[ие] польские территории не являются нашим консульским округом.

Мой вывод: всех украинцев, белорусов, поляков, евреев, уроженцев с Западной Украины и Западной Белоруссии, очутившихся не по их вине теперь на немецкой территории и в крайне тяжелом положении нужно как можно скорее эвакуировать, соблюдая при этом известную осторожность. Всех этих лиц и их имущество взять под консульскую защиту.

Прошу Вас, тов. Молотов – указать, как нам поступить в этом вопросе{335}.

Не совсем типичный пример для советской дипломатической службы (особенно после вала репрессий конца 1930-х годов), когда сотрудник, даже такой как генконсул, высказывает свое мнение, не дожидаясь инструкции из Центра. Обращает на себя внимание и то, что Коптелов заступался не только за «социально-этнически близких» украинцев, белорусов и русских, но также за поляков и евреев. Подобное расхождение с линией руководства было чревато неприятностями. Со всей очевидностью Коптелов был человеком порядочным, совестливым и старался выполнять свои консульские обязанности, которые предполагали заботу о соотечественниках.

О желающих переехать на постоянное жительство в СССР сообщало и полпредство в Берлине. Впрочем, без категоричных выводов и рекомендаций:

По данным консульского отдела за время с 1-го октября по 20-е ноября обращалось по вопросу гражданства и въезда лично 278 человек, имевших ранее польское гражданство и урожденцы [так в шифртелеграмме] бывшей Польши. Из них 221 человек украинцев и 57 белорусов. Поступили ходатайства на въезд от украинцев 39 человек и белорусов 13 человек. Кроме того поступили письменные запросы приблизительно от 650 человек. Подавляющее большинство обращавшихся являются урожденцами Западной Украины и Западной Белоруссии. Выехавших за границу в связи с германо-польской войной единицы. По некоторым данным претендуют на въезд 1500 семей евреев бывших польских граждан и без гражданства, урожденных в этих областях, имеющих там родственников и имущественные интересы{336}.

Это была только верхушка айсберга. Количество желающих уехать в СССР было значительно больше, с каждым днем в советские загранучреждения в Германии поступали все новые заявления. Было отчего «схватиться за голову», ведь массовый приток иммигрантов в СССР не входил в планы советского правительства. Показательна резолюция Молотова на этой шифртелеграмме полпредства: «Т. Потемкину. Боюсь, что мы дали повод раздувать без смысла это дело»{337}.

Приходилось рассматривать заявления и граждан Западной Украины и Белоруссии, чьи родственники находились на службе в польской армии и остались на германской территории. Приведем одно из таких заявлений, адресованное маршалу Ворошилову и датированное 4 ноября 1939 года (стиль, орфография и пунктуация сохранены):

Узнали мы от возвращающихся пленников, что германское командование задерживает пленников бывшей польской армии, отправляя их на принудительные работы в разные места, причем пленники находятся в оплаканном виде, особенно издеваются немцы над пленниками евреями. Как граждане Западной Белоруссии города Пинска, во имя 22-й годовщины Октябрьской революции и Советской власти – освободительницы угнетенных народов, – апеллируем до вас как вождей победоносной Красной армии, горячо просят интернировать[44] у германского командования об освобождении наших детей, отцов, мужей, братьев, терпящих в плену голод и холод. От имени нескольких сот семейств – Клемпнер Сора Малка, Плотник Бенцион, Гелер и Готлиб {338}.

На обращении Ворошилов поставил резолюцию: «Т. Молотову. Для принятия по линии НКИД. Инф[ормация] направлена»{339}.

Маловероятно, что эта просьба была услышана. Проблема заключалась не в германской стороне, которая действительно удерживала военнопленных, но не возражала против их передачи советской стороне. Что характерно, речь шла не только о евреях, но и о 50 тысячах украинцев и белорусов – бывших военнослужащих польской армии. Молотов без всякого энтузиазма отреагировал на соответствующее предложение Шуленбурга{340}.

В СССР не только не хотели обременять себя беженцами из «германской Польши», но и требовали от немцев вернуть в генерал-губернаторство тех граждан, которые самовольно перебрались на советскую территорию. Их численность составляла примерно 60 тысяч человек. Обратившись к германскому послу с этим предложением, Молотов мотивировал его тем, что «наплыв беженцев причиняет большие затруднения СССР» {341}.

Немцы отреагировали сдержанно, но все же не стали возражать – при условии, что им вернут всех немецких граждан, в том числе находящихся в заключении в тюрьмах Западной Украины и Белоруссии{342}. В беседе с Молотовым 17 мая 1940 года Шуленбург сказал: «Берлин не с большим восторгом отнесся к этому предложению, но согласился принять этих беженцев, поставив ряд условий». Их было три: эвакуация лиц немецкой национальности, которые не успели перебраться на германскую сторону в период действия Смешанной комиссии по эвакуации (формально она завершила свою работу 15 марта); эвакуация всех заключенных немецкой национальности, находившихся в тюрьмах в Западной Украине и Белоруссии; эвакуация семей польских чиновников, которые работали на немецкую администрацию в генерал-губернаторстве{343}.

Как видим, в отличие от советских властей, немцы осуществляли свою программу переселения тщательно, всесторонне, не забывая ни о ком и ни о чем. Для них особую важность имел пункт об освобождении и передаче заключенных, учитывая, что в этом вопросе советские власти шли навстречу со скрипом. Шуленбург 10 апреля 1940 года пожаловался, что прогресс в этой области минимальный. На тот момент были освобождены и переданы только шесть граждан, причем лишь один из них входил в список, подававшийся германской стороной{344}. Поэтому советское требование в известном смысле было ему на руку. Можно не сомневаться: когда немцы согласились принять 60 тысяч беженцев, в которых не нуждалась советская сторона, дело с возвращением «сидельцев» сдвинулось с места.

Два вождя

Молотов поежился. Неожиданно теплая и такая приятная летняя ночь куда-то улетучилась. Уже повеяло утренней прохладой, и было бы неплохо перейти в дом. Или надеть легкое пальто, которого он, конечно, с собой не захватил. Или уехать к себе и лечь спать. Но без разрешения Хозяина от него еще никто не уезжал. К тому же нарком так и не показал ему бумаги. Это следовало обязательно сделать.

Молотов поднял портфель с земли, положил к себе на колени, щелкнул никелированным замочком.

– Эй! – поднял руку Сталин. – Оставь свои бумажонки. Ночь какая изумительная. А ты все о делах. Так мы коммунизм никогда не построим. Вот что такое коммунизм, скажи мне, Молоток.

– Ну, что… – Вячеслав Михайлович тотчас вспотел от охватившего его напряжения. – Такое… Равенство и братство. Всем по потребностям…

– Не то говоришь, Кувалдин, – расстроился вождь. – Коммунизм – это красота нашей природы, нашей страны, возможность ощущать эту красоту. Которую, в смысле возможность эту, должны иметь все советские граждане. Впитывать в себя родную красоту. Всеми фибрами. Разумеется, для этого необходимо быть сытыми, обутыми, одетыми, со всеми удовлетворенными потребностями. В этом ты прав. Но это средство, а не цель. А цель – красота. Поэтому сиди на природе и не думай сбежать. Наслаждайся моментом. Дарю тебе этот момент.

– Ага, – судорожно выдавил из себя нарком, отставил в сторону портфель и обхватил себя руками, стараясь согреться.

– И вообще, мы про Польшу не закончили. Хочу от тебя услышать. Зачем она нам?

– Как – зачем? – Вячеслав Михайлович слегка оторопел. – Чтобы воссоединить братские народы…

– Это раз, – усмехнулся Сталин и загнул палец на правой руке.

– Распространить на них социализм…

– Скажем так. – Сталин загнул второй палец.

– Отодвинуть наши границы на запад. Чтобы, когда враг нападет, встречать его на дальних рубежах.

– Это три. – Сталин загнул третий палец. Затем разогнул все три и ласково помахал растопыренной ладонью перед физиономией соратника. – Три причины…

– Ну да.

– «Да», но не «да», – фыркнул Сталин. – Все вроде верно сказал, Киянкин. Если для передовой в газете или для монографий, которые ученые о нас сочинять станут. А если по существу, то смотри… – Вождь ненадолго задумался, наверное, чтобы лучше сформулировать свои мысли. – Насчет дальних рубежей я, пожалуй, соглашусь. Хотя наши ближние рубежи тоже неплохо были укреплены. Мы укрепрайоны разворотили, чтобы перенести на новые места, а это времени требует. А если не успеем? Хотя, может, и успеем. А вот с воссоединением я бы на твоем месте не стал бы торопиться. Лишнее население нам ни к чему. Со своим бы справиться… Сколько лет мы учили его социализму? Так до конца и не выучили. А тут еще Восточная Польша. Гуцулы, русины, лемки, кто там еще…

– Так может, не надо было ее брать? – осторожно спросил Молотов. – Но ты сам это условие выдвинул. О Западной Украине и Белоруссии. И о других территориях. С Риббентропом когда обсуждали…

– А как иначе? Если бы мы у Гитлера и Риббентропа ничего за наш нейтралитет не потребовали, они бы нас уважать перестали. Перестали бы видеть в нас серьезных переговорщиков. Мол, что ни попросишь, то русские дадут и сделают. За просто так. Это было бы неосмотрительно. Фашистов в тонусе нужно держать, демонстрировать нашу твердость и непреклонность. И о своих интересах заботиться. Те польские области, что перешли к нам, мы, конечно, приведем в порядок. Людишек построим, объясним, проведем воспитательную работу. Но от немцев брать больше никого не будем.

– Я как раз об этом, – забеспокоился Молотов. – Они же всех своих граждан и фольксдойче к себе забрали, а мы – почти никого.

– И правильно. Ты в корень смотри. У них этих граждан тысяч сто с гаком. Только и всего. А к нам из генерал-губернаторства сколько могло переехать? Миллиона два.

– И всех немцы готовы были выпустить, – с некоторой растерянностью в голосе пробормотал Молотов.

– Верно. Хотели. Очень хотели. Знаешь почему? – Не дожидаясь ответа Вячеслава Михайловича, Сталин ответил сам: – Чтобы создавать нам трудности. Провоцировать неустойчивость нашего общества. Обострять внутренние конфликты. Разве это наша задача? Наша задача…

– То же самое у них делать! – обрадованно воскликнул Молотов. – Обострять и провоцировать. Пусть это будет их проблема, а не наша. Пусть их ослабляет, а не нас.

– Теперь в корень зришь. Правильно рассуждаешь. – Сталин осклабился и довольно потер руки. – Не напрасно столько лет правительством руководишь. Хвалю.

– Но вот… – Вячеслав Михайлович дрожал от холода, стремился в тепло. Хорошо было бы завершить дискуссию с вождем. Однако имелся один вопрос, который он не мог не задать.

– Что – «вот»? – Сталин пристально взглянул на собеседника.

– Я о евреях. Это особый случай, Коба. Одно дело русские, украинцы и белорусы, русины, скажем… Они у немцев выживут. Особенно украинцы. А евреев убивают. Всех. Разве их не нужно спасти? К нам просятся.

– Это жена тебя настропалила[45]. – Сталин с досадой крякнул. – Своими мозгами думать надо. Как фашисты к евреям относятся, я знаю. Освободиться от них хотят. К нам перекинуть. Чтобы не им, а нам проблемы создавали. И что, нам навстречу идти? Себе в ущерб? Я не антисемит, Кувалдос. Товарищей по национальности не делю. Делю по преданности, верности коммунистической идее, родине. Не важно, еврей он, мордвин или татарин. Главное, чтобы дело делал. И не изменял идеалам. Когда вижу Лазаря или Льва[46], не думаю, что передо мной евреи. Думаю, что это люди, на которых можно положиться. Понял?

– Понял, конечно, понял, Коба. – Молотов заерзал в шезлонге, пытаясь таким образом немного согреться.

– Но со всем еврейским народом сложнее. У нас родина советская, социалистическая, а они себе родину еще окончательно не выбрали. Приедут они к нам, миллионов пять, а может, и шесть, что с ними прикажешь делать? Всех в Биробиджан не отправишь. Как себя поведут? Это же умный народ. Способный. Возможно, даже самый способный. И что тогда русским останется? Учиться у них? Они уже поруководили нами после революции. Хочешь вернуть это время?

Молотова дрожь пробила. Он мгновенно сообразил, что Сталин имеет в виду Троцкого, и поспешно выкрикнул:

– Никогда, Коба! Ни за что!

– То-то… – примирительно проворчал Сталин. – Пусть эту проблему фашисты расхлебывают. Пусть она Гитлера напрягает. Это ему не на пользу. Это та проблема, которая будет подтачивать его режим. Что бы там ни было написано в твоих бумажонках, – Сталин ткнул рукой в сторону портфеля, – немцы нам не друзья. Нам их могущество ни к чему. Чтобы подорвать его, все средства хороши. Многим можно пожертвовать. И многими.

«Еврейское счастье»

С эвакуацией меньше всего повезло евреям. Они даже не упоминались в советско-германском соглашении, речь шла об украинцах, белорусах, русских и русинах, и только. Между тем уже тогда не вызывало сомнений, что именно евреи являются главным объектом преследований со стороны нацистов, именно они составляли основную часть беженцев, которые безуспешно пытались перейти на советскую сторону.

17 октября 1939 года Твардовски докладывал в Берлин о позиции советских представителей комиссии, которые заявляли, что «заинтересованы в переселении только украинского и белорусского пролетариата и широких масс, а не богатеев и евреев». 21 октября 1939 года по итогам первого дня заседания смешанной комиссии представители немецкой делегации сделали вывод, что «советскую делегацию не интересует судьба евреев»{345}.

В чем причина подобного подхода? Официально советская власть осуждала антисемитизм, причем делала это жестко, в крайне резкой форме. 12 января 1931 года, отвечая на вопрос «Еврейского телеграфного агентства из Америки», Сталин назвал антисемитизм «крайней формой расового шовинизма» и «наиболее опасным пережитком каннибализма». Отметив, что коммунисты, как последовательные интернационалисты, «не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма», вождь обещал карать «активных антисемитов» по законам СССР смертной казнью{346}.

Однако за все время существования Советского Союза не было известно ни одного случая смертной казни за антисемитизм. К антисемитам традиционно относились с пониманием. Зато в эпоху борьбы с «космополитизмом» евреев фактически казнили за то, что они евреи (разумеется, под другими предлогами).

Вместе с тем нельзя исключать, что в 1931 году Сталин высказывался достаточно искренне, другое дело, что он с легкостью менял свои подходы в зависимости от политической конъюнктуры и государственных интересов, которые определял он же. Показательно свидетельство генерала Владислава Андерса, который в августе 1941 года был освобожден из тюрьмы и стал командующим польской армией в СССР. Еврейская тема была ему небезразлична, как любому поляку и русскому, и он составил свое мнение об уровне антисемитизма в Советском Союзе: «Оказавшись на свободе, я убедился по различным рассказам и даже просто по анекдотам, как сильно антисемитизм укоренился в Советской России. Грузин Сталин манипулировал антисемитскими настроениями не хуже, чем это делал немец Плеве[47] при царе, а может и лучше»{347}.

Андерс помнил, как пренебрежительно Сталин отозвался о евреях во время советско-польских переговоров в декабре 1941 года. Советский вождь и не подумал осадить поляков – премьер-министра Владислава Сикорского и самого Андерса, – когда те упражнялись в антисемитских высказываниях, заявляя, что в военном деле на евреев рассчитывать нечего и в польскую армию они вступают, только чтобы «прокормиться». Со своей стороны Сталин добавил, что евреи – плохие вояки{348}.

Андерсу было хорошо известно, что евреи, подвергавшиеся в довоенной Польше чудовищной дискриминации, в сентябре 1939 года встречали солдат Красной армии как освободителей. Тем большее удивление у этого представителя польской военно-политической элиты вызвало то, что отношение к евреям, этим вечным изгнанникам и странникам, которые не могли найти себе пристанище в мире, в стране победившего социализма оказалось не однозначно положительным.

В течение 1930-х годов оно неуклонно менялось к худшему. По мере того как руководство СССР все больше ориентировалось не на всемирную революцию, а на укрепление социалистического государства, наследника и продолжателя Российской империи, принцип интернационализма становился условным и призрачным. Одновременно усиливался антисемитизм.

Персонаж книги «Золотой теленок» журналист Паламидов говорил, что в Советском Союзе нет еврейского вопроса. Однако он выдавал желаемое за действительное. Никуда этот «вопрос» не делся.

Иногда обращают внимание на ту видную роль, которую евреи сыграли в революции 1917 года и в Гражданской войне: это, дескать, способствовало подъему антисемитизма. Красная армия повиновалась еврею Троцкому, в высшем комсоставе было немало евреев, евреи заняли высшие посты во многих советских ведомствах, включая органы ВЧК/ГПУ/ОГПУ/НКВД. Красный террор, который практиковался чекистами, не прибавлял популярности самим чекистам, а значит, и евреям, которые служили в их рядах. Коммунисты, призывавшие отречься от старого мира, безжалостно уничтожали традиционное русское общество с его древней историей. Это тоже ставилось в вину евреям.

В 1922 году по этому поводу высказался Максим Горький, который поделился своими мыслями с еврейским писателем Шоломом Ашем. Запись этой беседы была опубликована в нью-йоркских газетах «Форвертс» и «Дер Тор». Ее тут же перевели в НКИД. Кое-что процитируем:

Русский писатель, «русская совесть», говорил о растущем антисемитизме в России и без предисловий заявил, что главным образом повинны в этом антисемитизме те безответственные еврейские мальчики, которые служат у советского правительства в качестве комиссаров и которые имеют бесстыдную бестактность осквернить религиозные святыни русского народа.

…Они превратили церкви и кинематографы в читальни. Они не считаются с чувствами народа.

…Русский человек, как и русский мужик – хитер, скрытен. Он вам улыбнется, сделает дружескую мину, но глубоко в сердце он никогда не забудет, что еврей осквернил его святыни.

…Как это они не понимают, что этим они возбуждают против евреев русский народ навсегда?

…То же самое было, когда происходили реквизиции в деревнях. И тогда на беду выпало то, что еврейские комиссарчики реквизировали у крестьян хлеб. Не одна искра ядовитого огня запала благодаря этому в душу невежественной русской массы и не один, может быть, огонь погрома возгорелся от этой искры.

…Русский мужик бросит вину небольшой группы комиссарчиков на весь еврейский народ без разбору.

…Растущий антисемитизм в России – одно из новых несчастий, падающих на много испытавшую голову русского еврея…{349}

Горький постоянно оговаривался, не желая окончательно испортить отношения с советским руководством, в котором до конца 1930-х годов еврейская прослойка была весьма заметна. Он постоянно подчеркивал: во всем виноваты не высокопоставленные чиновники-евреи, а «мальчишки», те самые «комиссарчики»{350}. В действительности русского мужика, о котором пекся знаменитый писатель, раздражали не только низовые исполнители, но и люди, принимавшие решения.

Однако это была далеко не единственная и не основная причина роста антисемитизма в Советском Союзе. Слишком глубокие корни он пустил в обществе, слишком долго использовался правящими кругами для манипулирования массами – чтобы в кризисных ситуациях направлять протестные настроения в «правильное» русло. В СССР антисемитизм сохранялся и в 1920-е, и в 1930-е годы. Когда Сталин взялся за коллективизацию сельского хозяйства, что привело к уничтожению крестьянства, евреям нередко доставалось больше других. Особенно на Украине, где голод, прямое следствие политики коммунистического режима, лютовал с особенной силой.

В 1930 году Литвинов, возглавивший тогда Наркоминдел, получил письмо от группы евреев, сельских жителей Украины. Там, как и на юге России, антисемитизм был особенно силен. Свое послание они подписали «дети Якова», то есть дети праотца Яакова бен Ицхака, еврейского праведника и пророка. Люди к тому времени стали учеными, знали, что подписаться своими именами – легчайший способ оказаться в Соловках или в местах похуже.

Литвинов сообщил о полученном письме в Управление делами Совета народных комиссаров (СНК), изложив его содержание своими словами:

Суть письма заключается в следующем.

Начиная с 1795 г.[48] и вплоть до окончания Гражданской войны евреи переносили нечеловеческие страдания и невзгоды: погромы, убийства и т. д. Эти гонения усилились при Николае II в связи с тем, что еврейская молодежь принимала активное участие в революционном движении. Наконец, евреи дождались советской власти, когда они стали полноправными гражданами. Первые годы во время гражданской войны евреи пострадали больше всех. По окончании гражданской войны мы думали, что нашим страданиям пришел конец. В действительности же наши мучения и страдания не прекращаются и по сей день. На местах в советах сидит еще много людей, которые устраивали погромы, убивали нас и насиловали наших матерей и дочерей. Евреям при проклятом царизме нельзя было ничем, кроме торговли заниматься. Торговля у нас мелкая, грошёвая, у многих из нас маленькие домишки. И вот всех нас лишили гражданства, всё отбирают и выбрасывают на улицу. Главное, нам хлеба не продают, и наши дети обречены на голодную смерть. Наша просьба, дайте нам возможность честно заработать кусок хлеба. Возвратите нам наши жилища, т. к. мы сейчас ютимся на улицах, в подвалах. Пусть возвратят нам отобранный скарб, наше постельное и носильное белье и одежду. Пусть возвратят в школы выгнанных оттуда наших детей, которые в будущем принесут пользу советскому государству. Пусть освободят из тюрем невинно-заключенных наших братьев{351}.

Эти несчастные, конечно, знали, что Литвинов – еврей. Надеялись, что он поможет соплеменникам, и просили о встрече. Зря надеялись, зря просили. Нарком уведомил СНК: «Я, конечно, принимать их не буду, но счел нужным довести письмо до вашего сведения»{352}.

Наряду с предубеждением против евреев, которое веками культивировалось в русской ментальности, на отношении к ним сказался поворот Сталина к национально-государственной идеологии. Это стало особенно заметным с конца 1930–х годов. С точки зрения советского лидера, еврейский народ не мог помочь ему в строительстве великой державы. Евреи, разбросанные по всему свету, мыслили интернационально, к тому же среди них была велика доля людей образованных. Таким не просто было промывать мозги, превращать в винтики государственной машины.

Вместе с тем антисемитизм в СССР, усилившийся в конце 1930-х годов, нельзя ставить вровень с антисемитизмом в нацистской Германии или Польше. В Советском Союзе практически всегда (за исключением печально известного периода борьбы с «космополитизмом») антисемитизм носил во многом неформальный, скрытый характер. Не принимались государственные законы, лишавшие евреев гражданских прав и имущества, не было массовых погромов и насильственного выселения, наконец – геноцида. Издевательства, избиения, не говоря уже об арестах и заключении в ГУЛАГ, конечно, имели место, но эти карательные меры применялись ко всем народам Советского Союза. Евреи оказались в фокусе репрессий только в период борьбы с космополитизмом на рубеже 1940–1950-х годов.

В СССР, например, было бы немыслимо введение в высших учебных заведениях «еврейского гетто» – правил, в соответствии с которыми для студентов-евреев выделялись специальные места в аудиториях, подальше от представителей «государственной нации». Между тем в Польше в 1937 году был установлен именно такой порядок{353}. То же самое можно сказать о запретах на религиозные обряды или массовое лишение гражданства под тем или иным предлогом. Поляки собирались это проделать с евреями, приехавшими в Польшу после 1918 года, в основном из России. Их так и называли – «русские евреи»{354}.

В Советском Союзе даже наиболее рьяным бюрократам-антисемитам не приходило в голову разрабатывать и осуществлять планы изгнания евреев из страны. Гитлеровцы, напротив, этим активно занимались, и поляки вслед за ними. Идея переселения евреев – не только в Палестину, но и на остров Мадагаскар – находила своих приверженцев в Берлине и в Варшаве. Считалось, что этим изгоям нет места на территории Германии и Польши. Характерно, что переселение власти рассматривали как смягчение антисемитской политики: ведь не громят, не избивают и убивают, а всего лишь выбрасывают из своих квартир и домов, отбирая все деньги и ценности, и отправляют в неведомые края. В марте 1939 года советское генконсульство в Данциге сообщило о том, что местные власти «начали полулегальным способом и без шума выселять евреев из Данцига и отправлять их в Палестину. Первый транспорт в 500 человек уже отправили 3-го марта»{355}.

В Советском Союзе насильственным выселением и переселением евреев не занимались (хотя другие народы такой участи не избежали, а евреи теоретически могли ее разделить в разгар борьбы с космополитизмом) и в созданную на Дальнем Востоке Биробиджанскую республику они отправлялись в целом добровольно. Другое дело, что природные условия там были слишком суровые и место это находилось не на меньшем расстоянии от Москвы и других культурных центров СССР и Европы, чем Мадагаскар. Возможно, поэтому численность еврейского населения в Биробиджане всегда была небольшой. Отметим еще одну особенность: туда главным образом направлялись «свои» евреи, а не иностранные.

Переселение евреев из-за рубежа в Советском Союзе, мягко говоря, не поощрялось. Во-первых, потому что в 1930-е годы страна все больше ограждалась от внешнего мира и иммиграция вообще не приветствовалась. Во-вторых, именно потому что это были евреи. В 1934–1935 годах была создана специальная комиссия по вопросу о въезде еврейских рабочих в СССР под председательством советского функционера Петра Смидовича. В Биробиджанской республике не хватало рабочих рук, свои евреи туда не стремились, и предполагалось пополнение ее населения евреями из-за рубежа.

Однако результаты деятельности комиссии оказались ничтожными. В связи с «близостью Биробиджана к дальневосточной границе и нежелательности допуска туда элементов, которые могут быть использованы нашими врагами для шпионской и диверсионной работы», органы госбезопасности отнеслись к идее массового приезда иммигрантов без всякого энтузиазма{356}. Они настолько тщательно проверяли желавших принять участие в строительстве социализма, что из кандидатов мало кто был отобран. К тому же члены комиссии самыми подходящими для СССР считали польских и литовских евреев (те знали русский язык), то есть выходцев из стран, к которым Советский Союз относился априори весьма враждебно. Естественно, это исключало массовый приток переселенцев. На январь 1935 года в Биробиджане проживало 250 иностранных колонистов, и в последующем их число не возросло{357}.

Через несколько лет вопрос о еврейской иммиграции был окончательно закрыт. В обстановке Большого террора поднимать его стало попросту немыслимо. Многих евреев-переселенцев репрессировали, а деятельность внутрисоюзных и международных организаций, занимавшихся переселением евреев в СССР, была прекращена. В 1938 году ликвидировали «Агро-Джойнт», отдел американской еврейской благотворительной организации «Джойнт», и сотрудничавший с ней Комитет по земельному устройству трудящихся евреев СССР (КОМЗЕТ).

Прекратилось сотрудничество с Американским комитетом по переселению иностранных евреев в Биробиджан. Эта организация сокращенно называлась «Амбиджан». Еще в 1935 году она перевела в Госбанк СССР на счет КОМЗЕТа 10 тысяч долларов, предназначенных для переселения 50 семей. Всего же планировалось переселить в Биробиджан тысячу семейств. Когда выяснилось, что на иммиграцию в СССР фактически наложено вето, американцы потребовали от советского полпредства в Вашингтоне вернуть деньги, однако процесс затянулся. В апреле 1941 года заместителю наркома Соломону Лозовскому для решения данного вопроса пришлось обратиться к заместителю председателя правительства Николаю Булганину.

Отмечая, что переселение американцев практически не состоялось, «а о переселении иностранных евреев в Биробиджан в настоящее время и речи быть не может», замнаркома просил дать указание о возвращении 10 тысяч долларов, «не допуская этого дела до суда». Упоминание о возможности суда, очевидно, подействовало, и 12 апреля Госбанк перевел деньги{358}.

В канун войны антисемитизм все больше приобретал характер государственной политики{359}. Сошли со сцены практически все коммунисты-евреи из поколения старых большевиков. «Во второй половине 1938 г. прекратился прием новых партийных функционеров-евреев в аппарат ЦК ВКП(б), а с конца того же года их стали под различными предлогами переводить на другие руководящие должности». Очевидно стремление советского руководства таким способом не только создать благоприятный фон для советско-германского сближения, но и опровергнуть утверждения нацистской пропаганды об СССР как «иудейско-коммунистическом царстве», что «находило негативный для власти отклик в определенных кругах населения страны»{360}.

Уже отмечалась советская реакция (точнее, ее отсутствие) на Хрустальную ночь. Как мы помним, гитлеровцы это оценили.

Правомерны обвинения в адрес западных государств, не пожелавших организовать в массовом порядке прием евреев, пытавшихся спастись из нацистской Германии. Известна безрезультативность Эвианской конференции, созванной в марте 1938 года для обсуждения вопросов о помощи еврейским беженцам. Справедливо говорить, что западный мир в тот момент предал евреев. США приютили 27 500 человек, что было, конечно, каплей в море.

Но СССР выглядел не лучше. Он принял только тех, кому повезло оказаться на территории, занятой Красной армией в сентябре 1939 года. Сотни и тысячи изгоев пытались нелегально перейти советско-германскую границу и переправиться через Нарев, Вислу или Сан – реки, которые разделяли державы, оккупировавшие Польшу. Гитлеровцы не препятствовали этому, даже поощряли отток представителей «неполноценной расы». А советские пограничники открывали огонь по «нелегалам».

В январе 1940 года Потемкин специально вызвал Шуленбурга, чтобы выразить свое неудовольствие «насильственной переброской через границу на советскую территорию значительных групп еврейского населения». Первый заместитель наркома подчеркнул человеческие жертвы в результате «обратной переброски». Другими словами, несчастных выдворяли с советской территории обратно к гитлеровцам. Теперь в них стреляли уже германские пограничники. «…При попытках обратной переброски этих людей на германскую территорию германские пограничники открывают огонь, в результате чего десятки людей оказываются убитыми». Потемкин потребовал от посла связаться с Берлином, «чтобы оттуда германскому командованию были даны распоряжения немедленно прекратить указанные действия»{361}.

Эта ситуация отчасти напоминала спор, разгоревшийся между Германией и Польшей в октябре 1938 года. Тогда польские власти лишили проживавших в рейхе евреев гражданства, чтобы не допустить их перемещения обратно на родину. Германские же власти не отказались от планов принудительного возвращения польских евреев, что вызвало межгосударственный конфликт, нашедший отражение в донесениях советского полпредства в Берлине:

Фашисты насильно посадили их в вагоны (около 20 тысяч человек) и начали перебрасывать составы на польскую территорию. Первому составу удалось проскочить польскую границу. Остальные задержали на границе. Насильно посаженные в вагоны не сумели даже захватить с собой необходимые вещи, т. к. фашисты им не разрешили их брать. В ответ на это поляки стали спешно формировать составы из германских подданных и отправлять их в Германию. В результате получилось обострение польско-германских взаимоотношений{362}.

В тот раз обошлось без кровопролития, но на советско-германской границе с евреями уже совсем не церемонились.

По этому вопросу говорил с Шуленбургом и Молотов, конкретно упомянув «о неоднократной насильственной переброске с германской стороны на территорию СССР человек по 200 австрийских евреев». То есть помимо польских евреев нацисты заставляли переходить советскую границу, рискуя жизнью, евреев из захваченной ими Австрии. Шуленбург, что характерно, не спорил. Посол признал, что «факты переброски евреев действительно имели место, но что, по его представлению, германским властям даны указания не допускать подобного»{363}.

По различным данным, советские власти «вернули» гитлеровцам от 14 до 25 тысяч «евреев-перебежчиков»{364}.

В то время власти рейха еще не приступили к массовому уничтожению евреев в Германии и на оккупированных территориях и в ряде случаев предпочитали избавляться от них, высылая в другие страны. СССР в этой связи предлагалось принять из генерал-губернаторства евреев, имевших советское гражданство. Их выселяли из своих домов. Полпредство протестовало против подобных акций, и не только по гуманитарным причинам: в Советском Союзе принимать изгнанников не собирались. Однако гитлеровцы соблюдали свои интересы и предупреждали, что «МИД оповестит полпредство с тем, чтобы указанная категория советских граждан была бы принята на границе советской стороной»{365}.

Полпредство, со своей стороны, стремилось добиться от немцев согласия оставить советских евреев в их домах – в Варшаве и других городах оккупированной Польши. В памятной записке, переданной советником полпредства в Берлине и резидентом внешней разведки Амаяком Кобуловым младшему статс-секретарю Эрнсту Берману (заместителю Вайцзеккера) 30 апреля 1941 года, говорилось: «…ожидаем, что советские граждане-евреи не будут подвергаться каким-либо ограничениям в отношении проживания, передвижения, а также пользования имущественными и иными правами»{366}.

В то же время нельзя обойти вниманием тот факт, что среди евреев, легально оказавшихся в Западной Украине и Западной Белоруссии, находились и те, кто хотел перебраться в немецкую часть Польши. Этот феномен объясняет Д. Толочко: «Надо сказать, что подобная, во многом парадоксальная ситуация имела свои веские основания. Она объяснялась отсутствием у значительной части из них [евреев] работы, жилья, желанием воссоединиться с семьями. Беженцы из западных областей БССР вели активную переписку с родственниками, знакомыми, которые остались на территории бывшего Польского государства. Последние нередко сообщали в письмах, что “жизнь при нацистской оккупации не так уж страшна”»{367}. Кроме того, на евреев, прежде проживавших в Польше, нередко гнетущее впечатление производили «прелести» советской системы: всевластие номенклатуры, бесправие простого народа, репрессии, доносы и пр. Не все сознавали, что положение евреев при нацизме окажется гораздо страшнее. При регистрации для возвращения в генерал-губернаторство некоторые немецкие офицеры даже открыто предупреждали «возвращенцев» об опрометчивости их решения: «Евреи, куда вы едете? Вы что, не понимаете, что мы вас убьем?»{368}

На отношении к евреям со стороны советских властей могло сказываться и стремление не создавать лишних «раздражителей» в рамках советско-германского сотрудничества, но это, конечно, был частный момент. В гитлеровской Германии после заключения пакта антисоветская юдофобия ненадолго перестала муссироваться официальной пропагандой столь активно, как прежде. Однако в общественном сознании уже успел укорениться стереотип «еврея-большевика».

21 января 1941 года полпредство получило письмо на немецком языке от «группы единомыслящих товарищей». В нем указывалось, что при входе в один из берлинских магазинов (возможно, прежде принадлежавший предпринимателю-еврею) среди антиеврейских надписей нашлось место и для антисоветской, но с антиеврейским уклоном. Она гласила: «Большевизм – это радикальное еврейское господство». По сравнению с другими надписями («Евреи – величайшие плуты, которые когда-либо населяли землю», «Евреи вырвали целые деревни у их владельцев, евреи – это куча сволочей»), эта надпись выглядела еще не столь оскорбительной, но руководство полпредства, понятно, расстроила. Деканозов тут же доложил об этом неприятном факте Молотову{369}.

Анонимное письмо, полученное полпредством СССР в Германии в январе 1941 г. Архив внешней политики РФ.

Примечательно, что авторы анонимного письма отнюдь не являлись защитниками евреев. Вот что они написали (перевод сотрудников полпредства):

Однажды, идя по Курфюрстендамм, мы увидели на одном из магазинов «Унифарм-Пригниц» № 134 (недалеко от Галензее-моста) большие стеклянные вывески с антиеврейскими лозунгами. Это нас не касается.

Что же нас, друзей германо-русского союза, касается, это следующая фраза:

«Большевизм – это радикальное еврейское господство».

От имени группы единомыслящих мы этим выражаем протест{370}.

Полпредство подробно информировало Центр о трагическом положении евреев в Германии. Советский дипломат, посетивший одно из нацистских сборищ, рассказывал о том, что там говорили: «Германия борется за полное уничтожение еврейства», «евреи не должны считаться людьми и “должны уехать в Южную Америку, где много крокодилов и ядовитых змей”»{371}. И это еще было сравнительно мягким подходом. Пройдет не так много времени, и гитлеровцы отдадут предпочтение не изгнанию евреев, а их тотальному уничтожению.

Вместе с тем забота о евреях не входила в число приоритетов советской дипломатической миссии, даже если речь шла о советских гражданах. Наличие у еврея паспорта СССР не ставило его в привилегированное положение. Из записки полпредства, датированной концом декабря 1939 года:

Несколько слов о евреях: евреи, проживающие в Германии и имеющие советские паспорта в абсолютном своем большинстве влачат жалкое существование. Положение их стало буквально невыносимым с 1933 г., т. е. со времени прихода фашистов к власти. С сентября 1939 г. с заключением пакта о ненападении между СССР и Германией отмечается некоторое, но недостаточное улучшение со стороны германских властей к евреям. Например, евреям с советским паспортом выдают продуктовые карточки, карточки же на промышленные товары отказывают. Затем до сентября месяца 1939 г. в связи с гонением на евреев, многие из них с советскими паспортами вынуждены были покинуть пределы Германии. Большинство евреев устремилось в Шанхай, куда для въезда никаких выездных документов не требуется. Причем, как правило, выезжали главы семей, чтобы не попасть в концлагеря, оставляя жен и детей в Германии, которые находятся в весьма тяжелом материальном положении. Приведем примеры:

а) В Берлине жил Вигдорчик, Шлем Иосифович, 1899 г. рождения, из мелких торговцев, уехал в Шанхай с сыном, оставив в Берлине жену и двух дочерей с советскими паспортами.

б) Зеликина, Иоганна Францевна, родилась в Пруссии в 1894 г., немка, без определенных занятий. Муж Зеликин, бывший военнопленный, в настоящее время в Шанхае.

Другая часть еврейского населения являлась владельцами частных предприятий. Лишившись с 1933 г. частной собственности, также переживает затруднения. Например:

а) Либерман, Нахим Абрамович, родился в 1885 г. в Чите, сын купца, выехал из России в 1909 г., якобы как политический эмигрант по убеждениям, «близко стоявший к большевикам», с тех пор безвыездно проживает в Берлине. В настоящее время не имеет определенных занятий, занимается мелкой торговлей.

б) Штильман, Иосиф Львович, в Германии с 1915 г. как военнопленный. Происходит из Гомеля, имел в Берлине маленькую фабрику по пошивке белья. После конфискации – безработный.

в) Пресман, Семен Рувимович, из Киева, в 1915 г. попал в плен. С тех пор проживает в Берлине, имел вулканизационную мастерскую с наемной рабочей силой. В настоящее время без определенных занятий. В 1919 г. возбуждал ходатайство о въезде в СССР, но было отказано.

Есть и такая категория людей, которые из Советского Союза в период некоторых продуктовых затруднений выехали в Германию «искать счастья», но оказались у разбитого корыта. К примеру, Бергман, Матильда, 1896 г., и Бергман, Татьяна, 1894 г., родились в Киеве, отец был директором еврейского училища в Одессе и Киеве. До 1930 г. были артистками, выехали за границу к брату, также артисту «с целью изучения заграничной культуры». Вместо этого пришлось им открыть киоск по продаже сигарет, а затем даже выделывать кожаные ремни. В настоящее время, как евреи, лишены этой возможности и весьма настойчиво стремятся обратно в Советский Союз{372}.

Полпредство это стремление поддерживать не собиралось. Советских евреев, проживавших в Германии, оно рассматривало как лиц, не заслуживающих советского гражданства, и предлагало лишить их «серпастых и молоткастых» паспортов. Правда, почти ничего антисемитского в этом предложении не было. Таким же образом руководство миссии предлагало поступить с согражданами других национальностей, которых судьба занесла на чужбину.

Часть третья

Торжественная встреча нового полпреда СССР в Германии Шкварцева в Берлине 3 сентября 1939 г.

Дружба на подъеме?

Советско-германская дружба, закрепленная в Договоре о дружбе и границе 28 сентября 1939 года (кстати, в немецком варианте в названии этого документа слово «дружба» было аккуратно поставлено на второе место, после «границы»), переживала, может быть, свои лучшие времена. Складывалось впечатление, что после шести лет вражды и неприязни стороны стараются в сжатые сроки наверстать упущенное.

3 сентября 1939 года встреча нового полпреда Алексея Шкварцева была обставлена пышно и торжественно. Обычно так принимают президентов и премьер-министров, а не послов. Прилетевших из Москвы Шкварцева и сопровождавших его военного атташе комкора[49] Максима Пуркаева и первого секретаря Владимира Павлова приветствовали военный комендант Берлина и группа высокопоставленных чиновников Министерства иностранных дел. На аэродроме был выстроен почетный караул. По пути в полпредство «военные, штурмовики, полицейские при виде автомобилей с советским флагом вытягивались и приветствовали нас по-фашистски»{373}.

Вручение верительных грамот Шкварцевым 3 сентября 1939 г.

Совместный парад советских и германских войск в Брест-Литовске 22 сентября 1939 г. Фото из французского журнала Vu от 11 октября 1939 г.

Вручение верительных грамот было организовано сразу же, в день приезда, – случай редкий в дипломатической практике. В рейхсканцелярии главу советской миссии встречали Гитлер, Геринг, Риббентроп и высшие военные чины. В своей речи, утвержденной Молотовым, Шкварцев сказал, что «советско-германский договор о ненападении кладет прочную основу для дружественного и плодотворного сотрудничества двух великих европейских государств в экономической и политической областях, суживает поле возможных военных столкновений в Европе и, отвечая интересам всех народов, служит делу всеобщего мира». Гитлер, со своей стороны, заявил: «Немецкий народ счастлив, что заключен советско-германский договор о ненападении». Заодно было сказано, что Германия ведет тяжелую борьбу, но выйдет из нее победительницей, Польша будет разгромлена, и будет восстановлено положение, существовавшее до подписания Версальского договора. «При этой ревизии, – добавил фюрер, – Германия и Россия установят границы, существовавшие до войны [Первой мировой]»{374}.

Необыкновенно представительным был официальный прием в полпредстве в связи с годовщиной Октябрьской революции. На него явились все сливки общества: Геринг, Риббентроп, начальник имперской канцелярии Отто Мейснер, командующий германским ВМФ гросс-адмирал Эрих Редер, крупные бизнесмены, деятели культуры, актеры театра и кино (среди последних – Эмиль Яннингс[50], чья карьера пошла в гору при нацистах). «Прием привел в восхищение всех присутствовавших, – констатировал Шкварцев, – своим порядком и своей величественностью»{375}.

Полпред СССР Шкварцев, помощник военного атташе СССР комбриг Беляков и министр иностранных дел Германии Риббентроп на берлинском аэродроме Темпельхоф перед отлетом в Москву 27 сентября 1939 г. Фото из французского журнала Vu от 11 октября 1939 г.

Риббентроп обходит строй почетного караула по прилете в Москву 27 сентября 1939 г.

Подписание советско-германского Договора о дружбе и границе, Москва, 28 сентября 1939 г. На фото в центре рядом с подписывающим договор Риббентропом стоит полпред СССР в Германии Шкварцев, позади – начальник генштаба РККА Шапошников, наркоминдел СССР Молотов и Сталин.

20 декабря Гитлер и Риббентроп направили Сталину телеграммы с поздравлениями к шестидесятилетию. Телеграммы опубликовала германская печать, как и телеграмму с ответом Сталина. Это стало беспрецедентным событием в советско-германских отношениях. Обмен не только поздравлениями, но и телеграммами прежде не практиковался.

Конкретные свидетельства, иллюстрирующие торгово-экономическое сотрудничество двух стран, хорошо известны. СССР, поставляя в Германию нефть, древесину, редкие металлы, фосфаты, зерно и другие продукты, помогал рейху вести войну в Европе, преодолевать блокаду со стороны англичан и французов. Эти и другие факты позволили известному историку М. И. Семиряге утверждать, что «советско-германский договор от 23 августа 1939 г. по своему содержанию стоит ближе к типу договоров о взаимопомощи, чем договоров о ненападении»{376}.

Отдельные эпизоды находили отражение в дипломатических документах.

10 октября 1939 года бухта Западная Лица «была предоставлена правительством СССР в распоряжение германского военного флота для нижеследующих нужд: починка и снаряжение судов, снабжение судов продовольствием, горючим и прочими материалами, а также как место стоянки для военных кораблей, судов для снабжения и плавучих мастерских»{377}.

Бухта Западная Лица – один из пунктов базирования советского Северного флота. В частности, там обслуживались «Ян Веллем» – крупнейший немецкий танкер, который использовался для вторжения гитлеровцев в Норвегию в апреле 1940 года, и судно снабжения «Фениция».

7 января 1940 года Шуленбург информировал НКИД о том, что «германское главное военно-морское командование намерено в ближайшее время произвести снабжение топливом в бухте Западная Лица одного тяжелого крейсера водоизмещением в 10 000 тонн. Германское правительство выражает надежду, что правительство СССР даст на это свое согласие так же, как оно ранее дало согласие на снабжение подводных лодок»{378}.

Германская просьба была удовлетворена.

Помимо бухты Западная Лица гитлеровцы просили предоставить им в пользование бухту на восточном побережье Камчатки: «Германское военно-морское командование просит правительство СССР предоставить ему на восточном побережье полуострова Камчатка бухту для целей, аналогичных тем, которым служит бухта Западная Лица, т. е. как временное местопребывание и для снабжения германских судов»{379}.

12 декабря 1939 года Советский Союз вернул Германии океанский пароход «Бремен» компании «Норддойче Ллойд», который нашел убежище в Мурманске в связи с началом войны и находился там в течение трех месяцев{380}.

В начале февраля 1940 года советское правительство разрешило проход по Северному морскому пути с помощью советского ледокола немецкому вспомогательному крейсеру, который затем прибыл в район Тихого океана и потопил несколько британских торговых судов{381}.

М. И. Семиряга считает, что «никакими обстоятельствами нельзя оправдать преступное согласие советского руководства обслуживать немецко-фашистские военные корабли в советских портах в бассейне Баренцева моря, а также согласие на перегрузку товаров немецких торговых судов, прибывавших в Мурманск, на поезда, следовавшие в Ленинград, откуда они направлялись далее в Германию»{382}.

Опираясь на немецкие документы, историк отмечает показательную деталь: «В ноябре 1939 г. Шуленбург напомнил Молотову просьбу, чтобы находившимся в Мурманске германским морякам предоставить теплую одежду, необходимую им при несении зимней вахты. Молотов оперативно распорядился выполнить эту просьбу, за что через несколько дней удостоился из Берлина благодарности»{383}.

Иллюстрация другого рода. После завершения польской кампании многие раненые немецкие солдаты и офицеры находились на излечении в советских медицинских учреждениях. 25 января Шуленбург выразил «искреннюю признательность» Молотову за оказанное германским солдатам в Киевском 408-м госпитале внимание со стороны руководителя и врачебного персонала. Одновременно посол передал свою «глубокую благодарность» Ворошилову{384}.

Германский авиационный атташе «совместно с одним членом посольства» проинспектировали этот госпиталь, где находились «германские солдаты, раненные во время похода против Польши» и «попавшие туда под советское покровительство». «На обоих названных лиц произвело глубокое впечатление, с какой предупредительностью и с каким вниманием германские солдаты были приняты и снабжены всем необходимым в названном госпитале. В особенности они были поражены, с какой предусмотрительностью и с каким мастерством производилось лечение солдат, благодаря чему здоровье всех раненых, включая тяжелораненых, теперь восстанавливается»{385}.

Советское правительство проявляло заботу не только о раненых военнослужащих вермахта, но и об останках их погибших товарищей по оружию. Как заявляло в официальной ноте германское посольство, «речь идет о 1100 павших германских воинов, потеря которых помогла советской власти в ее борьбе с польской армией. Для германской армии погребение павших воинов в родной земле является делом чести»{386}. Имелись в виду потери, понесенные вермахтом в боях под Львовом. В целом же количество убитых оказалось больше – с учетом немецких потерь в других районах. В документах говорится о 13 тысячах гробов, отправленных в Германию{387}. Трудно сказать, сколько времени заняла перевозка всех погибших. В июне 1940 года германское посольство сообщило, что тела германских солдат, убитых в боях к «югу от Ломжи и к северу от Львова» и «погребенных на присоединенной к Советскому Союзу территории бывшей Польши, были отправлены на родину»{388}.

Одновременно германские власти продолжали настаивать на освобождении и выдаче германских граждан, находившихся под следствием, в тюрьмах и лагерях на территории Западной Украины и Белоруссии и в «основной части» СССР. По немецким оценкам, в тюрьмах и лагерях находились 295 человек, под следствием – 55. Для решения данного вопроса между двумя странами была достигнута договоренность о предоставлении дипломатическим и консульским работникам возможности встреч с этими гражданами.

Немцы также требовали «выпуска из советского гражданства жен высланных германских граждан» и предоставления им возможности покинуть Советский Союз. Таких жен насчитывалось 70, а «выпущено» было всего 19. Еще одну категорию составляли дети, родившиеся от смешанных браков. В мае 1941 года немцы ставили вопрос о возвращении уже не 24 детей (как прежде), а 42 мальчиков и девочек{389}.

Дети в основном находились в московском детдоме № 6 (Калашный переулок, 12). Воспитатели разделили их на два списка. В первый вошли дети, на отъезде которых настаивало германское посольство. Однако указывалось, что некоторые из них не хотят ехать в Германию. Во второй вошли дети, «об отправке которых германское посольство не хлопочет». Зато хлопочет администрация детдома, «настаивает на возможно скорейшей отправке их ввиду наличия у этих детей антисоветских настроений»{390}.

Эта информация содержалась в записке исполнявшего обязанности заведующего Вторым Западным отделом НКИД Григория Вайнштейна, подготовленной для беседы Молотова с Шуленбургом. Указывалось также, что Шуленбург будет настаивать на «усилении темпов высылки из пределов СССР германских граждан, находящихся в заключении»{391}. Процесс этот шел ни шатко ни валко. С марта 1940 по март 1941 года советские власти освободили и передали германским властям только 40 человек из числа бывших заключенных или находившихся под следствием{392}.

Советское правительство, судя по всему, не требовало освобождения и выдачи советских граждан, которые могли находиться в германских тюрьмах и лагерях. Во всяком случае, это не отражено в дипломатической переписке. С учетом известных фактов (позиция полпредства в отношении «бывших», фактический саботаж эвакуации представителей «родственных» народов с отошедших к Германии польских территорий), логично выразить сомнение в том, что советская сторона была способна проявить подобный альтруизм.

В общем контексте советской политики прибытие в страну в массовом порядке граждан из-за рубежа (с советскими паспортами или без, соотечественников или представителей «несоветских» народов, в рамках репатриации, эвакуации или иммиграции) воспринималось как нежелательное явление.

В этот контекст органично вписывалось отношение к лицам, которых социалистическое государство, казалось, должно бы приветить не по национально-этническим или юридическим, а по идеологическим соображениям. Речь идет о коммунистах, подвергавшихся преследованиям в нацистской Германии. Советское руководство ровным счетом ничего не сделало для спасения членов братской партии и председателя ее центрального комитета Эрнста Тельмана.

Отчасти это было понятно: зачем хлопотать за тех, кого в СССР могли уничтожить с такой же легкостью, как и в Германии? Ведь по своему размаху репрессии против коммунистов в Советском Союзе были сравнимы с репрессиями против коммунистов в Третьем рейхе. Уничтожались как «собственные» коммунисты, так и коммунисты-иностранцы, рассчитывавшие обрести в СССР политическое убежище. В атмосфере всеобщей подозрительности людей, приехавших из-за рубежа и сохранявших связи с остававшимися там друзьями, родственниками и коллегами, запросто объявляли иностранными агентами и фашистскими наймитами, будь они хоть трижды коммунистами. Заявления Сталина о том, что «не бывало и не может быть случая, чтобы кто-либо мог стать в СССР объектом преследования из-за его национального происхождения»{393} были столь же правдивы, как заявления о том, что «сын за отца не отвечает».

Иностранных коммунистов арестовывали, расстреливали или отправляли в ГУЛАГ. Жертвами сталинского террора стали десятки членов и кандидатов в члены ЦК КПГ. К концу 1930-х годов, кроме Вильгельма Пика и Вальтера Ульбрихта, в живых не осталось ни одного из ключевых руководителей Коммунистической партии Германии. Репрессивное безумие не знало границ. В январе 1989 года на IX съезде Социалистической единой партии Германии была обнародована информация о том, что в Советском Союзе погибли по меньшей мере 242 видных деятеля германской компартии{394}.

После заключения пакта Москва выдала гестапо около 900 немецких и австрийских граждан, многие из которых были антифашистами и преследовались за свои убеждения{395}. Таким образом, забота о Тельмане представлялась по меньшей мере неуместной.

Владимир Павлов вспоминал о напутствии Сталина советским дипломатам, отправлявшимся на работу в полпредство в Берлине. 1 сентября 1939 года к вождю пригласили главу миссии Шкварцева, Павлова и военного атташе Максима Пуркаева. «Сталин сказал, что к нам в Берлине, возможно, будут обращаться разного рода лица по вопросам деятельности находившейся на нелегальном положении компартии Германии. В таких случаях мы должны неизменно отвечать им, что советское полпредство не вмешивается во внутренние дела Германии»{396}.

Прежде советское руководство не было замечено в столь трепетном следовании нормам международного права и дипломатического общения. Советские загранпредставительства широко использовались для организационной и материально-финансовой поддержки коммунистического и революционного движения в зарубежных странах. Отечественная дипломатия грешила этим до последних дней советской власти. Но Германия стала исключением. Сталину не нужны были никакие раздражители в отношениях с Гитлером: слишком многое было поставлено на кон.

Приведем в этой связи некоторые факты о судьбе Эрнста Тельмана, арестованного 3 марта 1933 года и по приказу Гитлера содержавшегося в одиночном заключении.

В сентябре 1935 года заместитель наркома иностранных дел Николай Крестинский в письме заместителю народного комиссара внутренних дел Якову Агранову поднял вопрос о возможности освобождения схваченных нацистами германских коммунистов. В то время, как уже упоминалось, немцы просили отдать им инженера Фукса, и вариант с обменом был вполне реален. Однако Крестинский понимал, что в тогдашней ситуации Тельман – не та фигура, которую выпустит из своих лап Гитлер: гипотетический обмен Тельмана на Фукса был бы со всей очевидностью неравноценным. «Я просил бы Вас выяснить… есть ли среди арестованных в Германии товарищей интересующие нас настолько, что мы могли бы отдать в обмен за них Фукса. Речь, конечно, не может идти о Тельмане, которого менять вообще немцы вряд ли согласятся»{397}.

Положение принципиально изменилось после подписания пакта. В новых условиях Сталин мог настоять на освобождении Тельмана даже до 23 августа, когда оговаривались все условия заключения договора о ненападении и Гитлер готов был идти на любые уступки, лишь бы нейтрализовать СССР на начальном этапе войны. Но Сталин этого не сделал. Фигура такого влиятельного и известного коммунистического деятеля, как Тельман, ему была ни к чему. Достаточно было иметь во главе Коминтерна (серьезно обескровленного репрессиями) такого человека, как Георгий Димитров.

В краткий период советско-германской дружбы полпредство в Берлине не поднимало вопроса об освобождении Тельмана и избегало даже каких-либо контактов с близкими пребывавшего в заключении руководителя КПГ. Любопытно в этой связи то, как сотрудники полпредства, помня о наставлениях Сталина, отреагировали на просьбу о помощи, с которой обратилась к ним жена Эрнста Тельмана, Роза. В воспоминаниях Павлова этот эпизод выглядит вполне презентабельно и достойно. Вместе с Амаяком Кобуловым они приняли Розу Тельман. С сочувствием выслушали рассказ измученной женщины о ее горестной жизни, материальных лишениях. Якобы взяли у нее письма мужа, которые тот написал в тюрьме. Срочно запросили телеграммой Москву и уже на следующий день получили разрешение Молотова выдать Розе Тельман две тысячи марок, пояснив, что помощь оказывается советскими профсоюзами из фонда помощи борцам революции{398}.

Этот рассказ плохо согласуется с архивными документами. Вот что говорилось в шифровке Шкварцева, отправленной 8 ноября 1939 года:

8 ноября в полпредство явилась женщина, назвавшаяся женой Тельмана. Она просила свидания со мной или с Перловым (так именовали Павлова в немецких газетах). Принявшие ее Кобулов и Павлов спросили о целях ее посещения. Женщина передала просьбу мужа узнать, заботится ли о нём Москва. Она хотела передать им для напоминания Москве личные письма Тельмана из тюрьмы. Кобулов писем не принял, несмотря на то, что она настаивала на этом, и ответил, что она может зайти через неделю{399}.

Итак, писем не взяли, сочувственного разговора не было. Сотрудники полпредства в точности следовали указанию Сталина. По всей вероятности, надеялись, что жена Тельмана все поймет и перестанет обивать пороги в полпредстве. Но та проявила упорство и настойчивость и вновь появилась там 22 ноября. На этот раз Роза конкретно просила о материальной помощи, так как она «не имеет абсолютно никаких средств существования». И «снова Кобулов, беседовавший с ней, ответил, что ничем помочь не можем»{400}.

Этот эпизод характерен для поведения советских дипломатов. Опасение что-либо сделать без одобрения Центра или вопреки инструкциям перевесило желание (если оно, конечно, вообще присутствовало) поступить порядочно по отношению к супруге антифашиста и коммунистического вождя Германии. Шкварцев, Кобулов и Павлов исходили из того, что теперь не Тельман, а Гитлер – большой друг Советского Союза и проявление элементарного внимания к находившемуся в заточении лидеру КПГ и его супруге может дорого им обойтись. Конечно, они понимали, что в полпредство пришла не самозванка, а настоящая Роза Тельман, проверить это не составляло никакого труда. Но удобнее было сделать вид, что они в этом сомневаются, и докладывать: «…женщина, назвавшаяся женой Тельмана…»

Этот поступок можно квалифицировать как подлость, продиктованную политической целесообразностью. В случае огласки последствия могли быть нежелательными, пострадал бы имидж СССР как государства, отстаивавшего интересы мирового коммунистического движения. Примечательно, что Молотов одернул Шкварцева и его подчиненных, предложив своего рода паллиатив. «Вы поступили неправильно с женщиной – Розой Тельман. Если она вновь придет в полпредство или Вы сможете ее найти, передайте для Тельмана две тысячи марок. Писем не берите. Результаты сообщите. Молотов»{401}.

Это было фактическим признанием того, что Роза – действительно жена Эрнста Тельмана и ей следует материально помогать, чтобы избежать скандала. Однако никакие контакты с вождем КПГ на официальном уровне не предусматривались. «Писем не берите»! Незачем было раздражать нацистов из-за человека, который возглавлял практически уже полностью уничтоженную партию.

Раз руководство признало в «женщине, назвавшейся Розой Тельман» Розу Тельман, значит, признало и полпредство. Кобулов с Павловым сокрушались в связи с тем, что не спросили ее адрес, однако смогли получить его в городском справочном бюро. Дипломаты выполнили указание и передали деньги. «Я гордился тем, – вспоминал Павлов, – что советские люди, как всегда, показали себя и в этом случае верными своему интернациональному долгу»{402}.

Характер советско-германских отношений проявлялся в различных вопросах. Не упустим и такой момент, как удовлетворение охотничьей страсти Риббентропа. Когда он захотел поохотиться в районе Сколе, в Львовской области, его пожелание было удовлетворено. Молотов ответил, что «он обеспечит г. Риббентропу, если он пожелает, в любое время охоту в районе Сколе»{403}.

Вместе с тем двусторонние отношения отнюдь не являлись безоблачными, и публичные заверения в дружбе и взаимной верности далеко не всегда отражали истинное положение вещей. И в Германии, и в СССР не сомневались, что рано или поздно «медовый месяц» завершится и столкновение двух колоссов станет неизбежным. Как любил говорить российский военный и политический деятель позднейшего периода, «два пернатых в одной берлоге не живут».

В этой связи существенно возрастала роль советского полпредства в Берлине: необходимо было доводить до сведения Центра истинные намерения гитлеровской верхушки. К сожалению, дипломатов, способных поддерживать контакты, собирать важную информацию, грамотно ее анализировать, оставалось немного.

Алексей Шкварцев не принадлежал к числу квалифицированных дипломатов. Бывший ученый-текстильщик не владел немецким языком, толком не умел поддерживать контакты и в первую очередь демонстрировал свою преданность идеалам советского режима. Выражалось это по-разному, например, в постоянных проверках сотрудников полпредства на предмет «идейности» и в поощрении доносительства.

Он был осведомлен об увольнении Астахова и догадывался, что ждет бывшего поверенного в делах. В Советском Союзе все происходило по хорошо отработанной схеме: снятие с должности, перевод на другую работу, арест, лагерь или расстрел. Поэтому в донесениях в Центр полпред не ленился прямо или косвенно напоминать о своем отрицательном отношении к Астахову, а также к его супруге.

Шкварцев обследовал кабинет Астахова (заодно и Мерекалова) в надежде обнаружить улики, компрометирующие его предшественников. Эти старания были вознаграждены. Он доложил в НКИД «о наличии в делах Мерекалова и Астахова порнографической и черносотенной литературы»{404}. Под «порнографической литературой» чиновник, воспитанный в духе советского ханжества, мог подразумевать все что угодно. Рекламу женского белья, например, в иллюстрированных журналах. Под категорию «черносотенных» могли подойти эмигрантские издания, которые полпред и поверенный в делах использовали для работы.

Причинить вред Мерекалову новый полпред не мог. Тот был членом Верховного Совета СССР и к тому же пользовался расположением Сталина. Ну а топтать уже уволенного и беззащитного Астахова было делом несложным и безопасным.

В полпредстве еще оставалась жена Астахова. Поскольку считалось, что муж отбыл в короткую командировку, она ждала его возвращения. Наверное, думала, что он съездит в Москву и вернется обласканный начальством (какое дело провернул!), а вышло по-иному. Уехал и не вернулся, в то время это могло означать все что угодно, самое страшное… Можно представить, в каком она находилась состоянии. Естественно, пыталась поговорить с дипломатами, прибывшими из Москвы. Но Шкварцев и его коллеги опасались, что общение с супругой Астахова может им повредить. Хотя по-человечески разве не следовало ее приободрить и поддержать?

Возможно, взволнованная женщина была наслышана о характере полпреда и поэтому обратилась за разъяснениями не к нему, а к первому секретарю Павлову. Сделала это 3 сентября, сразу в день приезда в Берлин новых руководителей миссии. Очевидно, предположила, что первый секретарь окажется не черствым человеком и поделится какими-то сведениями. Но на беду, звонок раздался в то время, когда молодой дипломат беседовал со Шкварцевым и от общения с супругой потенциального врага народа он, разумеется, отказался. По указанию Шкварцева Павлов составил отчет (секретный), который должен был обезопасить его от наветов со стороны коллег:

В 7 часов вечера мне позвонила Астахова, с которой я совершенно незнаком. Она приглашала меня зайти к ней на квартиру послушать радио. Я отказался и предложил Астаховой зайти в кабинет полпреда, где я в то время находился, и сообщить мне то, что она желает. Но Астахова не явилась, позвонив еще раз, когда в кабинете меня уже не было. Подошедший к телефону т. Шкварцев ответил, что в кабинете меня нет{405}.

Вряд ли Астахова приглашала «послушать радио» – конечно, ее интересовала только судьба мужа.

Инспектируя полпредство, глава миссии рапортовал в Центр о сотрудниках, которые, с его точки зрения, вели себя неподобающим образом. В консульском отделе Шкварцеву пришелся не по вкусу секретарь отдела Глебский, и он тут же сообщил в Москву: «Тов. Глебский в Германии уже полтора года, говорит по-немецки, с посетителями держит себя недостаточно солидно, не так как бы полагалось работнику нашего полпредства»{406}. В подобном контексте даже факт владения Глебским немецким языком вызывал подозрения, ведь именно это позволяло секретарю вести себя «недостаточно солидно».

В ноябре 1939 года в полпредство прибыл первый советник Михаил Тихомиров. Первым делом он отчитался о том, как добирался в Берлин через Латвию и Литву, а в завершение своих путевых заметок вопреки всякой логике без какого-либо перехода поместил кляузу на первого секретаря Николая Иванова: «Из разговоров с сотрудниками выяснилось, что тов. Иванов абсолютно не пользуется авторитетом. Сам заявляет о своем отъезде из Берлина в ближайшее время. Многие сотрудники вечерами играют в шашки, в карты в своих комнатах. Коллектив разобщен, многие скучают. Это отсутствие профработы»{407}.

Вот так следовало вести себя советскому дипломату. Сразу после приезда заявить о своей бдительности, очернить коллегу, даже не познакомившись с ним, со слов других. Только так можно было удержаться «на плаву», быть на хорошем счету у начальства. А Иванов, без сомнения, попал «под раздачу» не случайно, в полпредстве уже какое-то время собирали на него компромат.

Через несколько дней после того, как Тихомиров сочинил свое донесение, первого секретаря отправили на родину. Провожал его бдительный атташе П. С. Филиппов, который не упустил ни одной детали, чтобы затем отразить их в собственном отчете:

Кроме меня тов. Иванова провожали: работник полпредства тов. Гуторов, жена тов. Иванова и хозяйка дома немка, у которой долгое время на квартире проживал тов. Иванов.

Хозяйку квартиры – немку мы встретили на платформе вокзала, которая по договоренности с Ивановым ожидала его с запасом продуктов в дорогу. Пока мы ждали отхода поезда, это время было заполнено разговорами, причем Иванов больше разговаривал с хозяйкой дома на немецком языке, разговор был следующего содержания: он обращался к немке: «Не забывайте нас, не обижайте жену» (перевел с немецкого т. Гуторов). Мне так кажется Иванов будет поддерживать с ней переписку, так как между ними есть тесная дружба, это можно подтвердить следующим обстоятельством, что хозяйка дома очень усердно проявляла материнскую заботу к Иванову, поправляла воротничок, галстук и т. д. В общем, если посмотреть со стороны, то можно подумать, что мать провожает сына.

Перед отходом поезда он попрощался с нами, потом расцеловал жену и хозяйку-немку, они долго стояли, посылая прощальные знаки удаляющемуся поезду{408}.

Не будем останавливаться на косноязычии и безграмотности письма: уже отмечалось, что владение русским языком не являлось сильной стороной многих советских дипломатов нового поколения. А хорошее владение немецким, как и в случае с Глебским (да и в других случаях), заставляло насторожиться: это давало возможность налаживать несанкционированные контакты с представителями страны пребывания, а начальство за такими контактами толком не могло проследить, поскольку изучением немецкого языка себя особенно не утруждало.

Атташе Филиппов мастерски расставил акценты с явной целью обратить внимание на подозрительную связь Иванова с хозяйкой квартиры. Тут же напрашивался вывод о передаче через нее германской стороне секретных сведений. Это бросало тень и на супругу Иванова, которая не препятствовала дружескому общению между своим мужем и немкой. Супруга осталась в Берлине, вероятно, потому что сама работала в полпредстве и должна была дождаться замены, чтобы присоединиться к мужу. Но в центре, ознакомившись с доносом, могли принять решение отправить ее домой без замены.

Тогда же, в ноябре 1939 года, Шкварцев доложил о подозрительном поведении помощника военного атташе Михаила Белякова. Он проживал совместно с военным атташе Максимом Пуркаевым, но несколько раз не приходил ночевать. Со слов самого Белякова, он снимал номер в гостинице «с целью изучения страны». В докладной записке, составленной Шкварцевым на основе информации Пуркаева, говорилось: «На следующей неделе Беляков отпросился, заявив Пуркаеву, что пойдет послушать пластинки по изучению немецкого языка у работников военного атташе, в здании полпредства. Эту ночь опять не пришел ночевать… Пуркаев потребовал в категорической форме объяснения, но Беляков отказался отвечать, заявив, что он не помнит место своего пребывания»{409}.

На Белякова падало еще одно подозрение: как-то он и два работника военного атташе, Седов и Бажанов, пришли в берлинский универсальный магазин за покупками. Ввиду того что никто из них не владел в достаточной мере немецким языком, дирекция магазина предоставила им переводчицу – русскую женщину. Беляков, как заявили Седов и Бажанов, отстал от них и беседовал с этой женщиной примерно 15 минут. Разумеется, это расценили как нечто вопиющее.

«Все эти обстоятельства, – докладывал Шкварцев, – привели нас к твердому убеждению поставить о Белякове вопрос на профбюро полпредства и потребовать от него ответ. На заседании профбюро Беляков назвал гостиницу, где он ночевал, но заявил, что ему удалось остановиться без прописки (очевидно, этим Беляков хотел изучить возможность проверки). Профком постановил – поручить тов. Пуркаеву проверить. В этот же вечер в гостиницу был направлен Бажанов, который не подтвердил данные Белякова, что дало основание профбюро на следующем заседании вынести решение – поставить вопрос перед командованием отозвать Белякова с заграничной работы»{410}.

По всей видимости, Беляков (имевший, кстати, звание комбрига, то есть генеральское) не сторонился женщин, что в условиях советской дипломатической миссии считалось большим недостатком. Особенно если речь шла о местных дамах, особенно русского происхождения. Однако это не означало, что он был плохим военным дипломатом, разведчиком и плохим боевым офицером.

Ознакомившись с донесением Шкварцева, Молотов начертал резолюцию: «Т. Ворошилову. Подозрительно ведет себя Беляков. Что за человек?»{411}

Помощника военного атташе отозвали, и 23 ноября 1939 года он выехал в Москву.

В Москве его не арестовали, только объявили выговор и понизили в звании. В годы войны Беляков командовал артиллерией танковой дивизии, затем танкового корпуса, был награжден двумя орденами Ленина, четырьмя орденами Боевого Красного Знамени и орденом Отечественной войны первой степени.

Твердость идейных и моральных принципов Шкварцева не сочеталась со способностью овладевать навыками дипломатической профессии. Эта способность, в общем-то, отсутствовала. Как вспоминал Павлов, Шкварцев «не умел формулировать свои мысли на бумаге». Да и значимых в политическом плане мыслей у него, по всей видимости, не было{412}.

Полпред фокусировал свое внимание далеко не на самых важных вещах. Видно, стремился добиться расположения центра своей идеологической преданностью и пролетарской сознательностью. Если в СССР повсюду искали врагов и шпионов, почему было не заняться тем же самым в Берлине и Германии? Шкварцев, возможно, опасался прослыть «мягкотелым» и предлагал рубить сплеча во имя советского патриотизма.

Скорее всего, по согласованию с Кобуловым (который в своей области был не более профессионален, чем полпред в своей) он занялся проверкой соотечественников, то есть находившихся в Германии граждан СССР. Это было инициативой полпредства, поручения центра на этот счет не приходило{413}. Данному вопросу посвящались многостраничные депеши с подробными характеристиками обладателей советских паспортов.

Подход Шкварцева не имел никакого отношения к реальной заботе о соотечественниках. У нового поколения советских дипломатов люди, постоянно проживавшие за границей, сразу же вызывали подозрение как «утратившие связь с родиной». Это составляло разительный контраст с той линией, которой следовала прежняя дипломатическая когорта, не одержимая шпиономанией и стремлением любыми способами обезопасить себя от доносов сослуживцев.

Например, Астахов в июне 1939 года болезненно отреагировал на предложение консульского отдела НКИД лишить гражданства 78 человек, проживавших в Германии, и запретить им въезд в СССР. Он прямо заявил, что не располагает данными, бросающими тень на этих людей, конкретно положительно отозвался о женщине, талантливой художнице и преподавателе немецкого языка в школе при полпредстве. С возмущением отметил, что в «проскрипционный список» вошли люди, брошенные гитлеровцами в тюрьмы и концлагеря{414}.

Что касается Шкварцева, то у него и в мыслях не было за кого-то ходатайствовать, кого-то защищать.

В Германии на 1 сентября 1939 года количество советских граждан (исключая сотрудников загранучреждений) составляло тысячу человек (состояли на учете в полпредстве), из них 115 проживали в германской столице{415}. Содержание, стилистика докладов полпреда и их выводы весьма красноречивы и говорят сами за себя. Несколько примеров:

Баккал И. Ю., 1893 г. рождения, уроженец г. Севастополя, юрист – окончил Петроградский университет. Во время Октябрьской революции и до 1922 г. был членом ЦК партии левых эсеров. В 1922 г. в числе многих реакционных интеллигентов был выслан из Советской России[51] и с тех пор проживает в Германии с советским паспортом, который по непонятной причине был у него оставлен.

Баккал в настоящее время является управляющим одного берлинского театра (Ренесанс театр) и представляет собой, как и в прошлом, явно антисоветского человека.

Его жена, Баккал Мария Константиновна, урожденная Тимофеева, и сын Юрий 18 лет, также имеют советские паспорта.

Считаю, что семья Баккал недостойна носить высокое звание советских граждан.

2. Лемке Владимир Петрович, 1885 г. рождения, уроженец г. Риги, по специальности кинооператор. До 1928 г. жил в Советском Союзе и работал на многих кинофабриках (в Баку, Киеве, Одессе и др.). В 1928 г. под предлогом повышения квалификации выехал в Германию и назад не вернулся. С тех пор проживает в Германии. Попыток вернуться в Советский Союз не делал. Несмотря на то что является иностранцем, немцы держат его на работе в качестве кинооператора при Центральной Берлинской радиостудии по телевещанию.

Последнее обстоятельство говорит о неблагонадежности Лемке.

Считаю, что Лемке не заслуживает, как невозвращенец, звания советского гражданина.

Прошу Ваших санкций и указаний о лишении указанных лиц советского гражданства{416}.

В составленный Шкварцевым список людей, которые «не заслуживают», вошли практически все соотечественники, проживавшие в Берлине.

Полпред с неприязнью писал о людях, «выброшенных революцией за пределы СССР», и называл их «бывшими». «Бывшие крупные фабриканты и заводчики и члены их семей, бывшие княгини и люди с опороченным политическим прошлым». Сюда же относилась «молодежь, которая выросла и воспитывалась в фашистской Германии». Проверка показала, пафосно повторял полпред, «что подавляющее большинство лиц, имеющих советские паспорта, не имеет ничего общего с нашим социалистическим государством» и «не имеет никакого права носить документ, определяющий гражданство Великой Социалистической Державы»{417}.

Шкварцев писал: «В значительной своей части эти люди представляют нетрудовой элемент с чуждой и антисоветской идеологией, торговцы, коммерсанты и проч.». Полпред не делал исключения даже для тех, кто занимался «трудовой деятельностью», наемных рабочих и батраков, поскольку это «люди малограмотные и неграмотные, никогда не бывавшие в СССР, имеющие смутное представление о нем». «Это касается главным образом военнопленных империалистической войны, имеющих свои семейства и работающих на предприятиях и у помещиков. По понятным причинам взаимоотношений с Германией даже с трудовой частью советских граждан никакой политико-воспитательной работы не велось. Таким образом они находились под непрерывным воздействием антисоветской среды и в значительной части превратились в балласт нашего государства, не отображающий собой лица советского гражданина». Глава миссии заключал: «…Иметь такую обузу нет никакой необходимости, наоборот, если бы мы освободились от ненужных нам людей, от этого была бы только польза»{418}.

Подробный список неблагонадежных граждан Шкварцев направил заместителю наркома иностранных дел В. Г. Деканозову «с просьбой возбудить вопрос перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении этих лиц права гражданства»{419}.

Исключение не делалось и для евреев, хотя к тому времени было хорошо известно, что в Германии они обречены на вымирание или уничтожение.

Сколь бы бедственным ни было положение владельцев советских паспортов, это не трогало руководство полпредства. Они воспринимались как лица, утратившие связь с социалистической родиной, и их возвращение не могло способствовать ее дальнейшему процветанию.

Характерно, что Молотов, которого Деканозов не преминул ознакомить с материалами Шкварцева, не оценил ретивости главы миссии. Видно, ему претил непрофессионализм, который не могла компенсировать показная идейность. Наркому было известно, что Шкварцева до его отъезда в Берлин несколько раз принимал Сталин, и это, естественно, исключало резкую критику полпреда (по крайней мере до поры до времени). Поэтому Вячеслав Михайлович ограничился тем, что украсил один из докладов Шкварцева о лишении соотечественников советского гражданства резолюцией, адресованной Потемкину: «Т. Потемкину. Нужно ли это делать? Не закинем ли в лагерь активных врагов?»[52]{420}

Назначение Шкварцева на должность полпреда в сложнейший, полный противоречий период оказалось провальным. Судьба Советского Союза зависела от правильного понимания намерений гитлеровского руководства, и донести до Москвы это понимание миссия в Германии могла только отчасти. Положение в какой-то степени спасали первый секретарь Павлов и первый советник (советник-посланник в нынешнем понимании) Михаил Тихомиров. Они были не в восторге от того, что вынуждены подчиняться человеку, далекому от внешней политики и дипломатии. Судя по всему, особенно переживал Павлов, рискнувший вступить в конфликт с полпредом.

Немного подробнее расскажем об этом дипломате, который достаточно уверенно чувствовал себя в полпредстве, в том числе и потому, что мало кто мог сравниться с ним в умении находить и поддерживать контакты, добывать информацию, анализировать ее и составлять донесения в центр. На способности Павлова, которыми он выделялся в массе советских дипломатов, обращали внимание и немцы и при этом рассматривали его как одного из своих главных врагов в полпредстве. Первый секретарь не заблуждался насчет истинных намерений гитлеровцев в отношении СССР и критически оценивал нацистские порядки.

Неудивительно, что отъезд Павлова в конце 1940 года не прошел незамеченным для немцев, которые следили за его «большой служебной карьерой»{421}. Он стал заведующим Центральноевропейского отдела НКИД и по оценкам Аусамта «представлял собою круги, наиболее резко выступающие против дружбы с Германией». В Берлине «его изучали больше, чем Шкварцева, и ненавидели»{422}. По сведениям полпредства, в гитлеровском МИДе было собрано целое досье на Павлова.

Этот незаурядный и амбициозный дипломат придирчиво оценивал способности полпреда. Вскоре после их приезда в Берлин «обнаружилось, что Шкварцев не умеет формулировать свои мысли на бумаге». Павлов вспоминал: «У меня появилась еще одна обязанность – вести его дневник, т. е. записывать его беседы с иностранными дипломатами. Все это было бы полбеды. Хуже было то, что он не имел ни малейшего представления, как следует вести свой разговор с иностранцами. Порой он говорил им всякие глупости»{423}. Павлов выражался даже сильнее: «несет околесицу»{424}.

Первый секретарь не захотел мириться с подобным положением вещей, наносившим ущерб государственным интересам. Возможно, он также исходил из соображений личного порядка, демонстрируя руководству НКИД свое отношение к делу, а заодно подставляя своего шефа. В информационных материалах, подкрепляя собственные выкладки, он мог написать: «Такой вывод можно было бы сделать из разговора тов. Шкварцева в сентябре месяце 1939 г. с руководителем культурного отдела МИДа Твардовски на тему…» и т. д.{425} Из этого можно было заключить: сам полпред этого вывода не сделал, пришлось за него думать первому секретарю.

Этим дело не ограничилось. 27 апреля 1940 года Павлов адресовал Молотову большое письмо, критиковавшее Шкварцева, точнее, методы его дипломатической деятельности. «Считаю долгом большевика довести до Вашего сведения, что т. Шкварцев в беседах с иностранными дипломатами держит себя неуравновешенно, не отражая своего истинного поведения в дневниках, которые отсылаются в НКИД», – сообщал первый секретарь. В вину полпреду ставилось его стремление «учить» коллег по дипкорпусу марксистско-ленинской грамоте, забывая, что главная задача – заводить и поддерживать полезные связи для получения нужных сведений.

Шкварцев вел «лишние разговоры на темы, связанные с марксистскими взглядами на историю человеческого общества… неизбежность социалистической революции…» И при этом обижал собеседников. «Ваша страна бедная, некультурная, у вас много неграмотных», – сказал он югославскому посланнику. Японцу рассказывал о «бедности японского народа», о том, что он «тянется к СССР» и от него «скрывают правду об СССР»{426}. Словацкий посланник был огорошен заявлением Шкварцева о вооруженных силах своей страны. «Какая у вас там армия, – презрительно сказал полпред, – наверное, 1 полк, 2 плохих танка, 4 слабых самолета». Посланник попытался возразить, что не один полк, а целых три дивизии, но на главу советской миссии это не подействовало{427}.

Павлов исправно переводил сентенции полпреда и при этом обращал его внимание на их неуместность. Однако Шкварцев не прислушивался и упорно продолжал идеологическую обработку иностранных дипломатов, и не только их. На официальном приеме 9 марта 1940 года по случаю подписания советско-германского хозяйственного соглашения он отчитал высокопоставленного чиновника Аусамта Боле. Тот собирался в Москву и в шутку заметил, что хотел бы познакомиться с диктором радиостанции, «который до советско-германского сближения назвал его организатором шпионажа во всем мире». В ответ на это Шкварцев попросил Павлова передать Боле, что это ведь правда «и мы знаем, чем занимается Боле». Павлов сказал, что делать этого не станет, и полпред, поразмыслив, все-таки согласился. Напрасно заинтригованный Боле требовал перевода…{428}

Некоторые «ляпы» Шкварцева приводятся в воспоминаниях Павлова. Однажды болгарский посланник Драганов провокационно спросил: как будет реагировать советский военно-морской флот, если англичане введут свои подводные лодки в Черное море. «Шкварцев сказал мне, что все понял и просит меня больше не переводить, выпалив: Unsere Flotte kaput (“Нашему флоту капут”), и рассмеялся»{429}. Полпред обладал своеобразным чувством юмора.

С тем чтобы дискредитировать Шкварцева, Павлов старался сохранять в записях его бесед (их составление входило в обязанности первого секретаря) все моменты, компрометировавшие полпреда. И не забывал докладывать «наверх» о тех случаях, когда полпред, спохватившись, вычеркивал явные свидетельства своей оплошности. Из записки Павлова: «В составленной мной записи беседы было воспроизведено все содержание разговора. Однако т. Шкварцев вычеркнул упомянутые выше моменты. Я сказал т. Шкварцеву: “Вы отредактировали, т. Шкварцев, беседу с Черняком и многое оттуда вычеркнули?” Т. Шкварцев ответил: “Да, это я сделал сознательно”»{430}.

Молотов положительно отреагировал на донос первого секретаря и ознакомил Шкварцева с копией письма Павлова, «в котором он правильно пишет о некоторых допускаемых Вами ошибках в беседах с иностранными дипломатами». На двух страницах нарком преподал полпреду урок дипломатической грамоты. В частности, резонно указывал, «что в отношениях с иностранными дипломатами, официальными представителями буржуазных государств коммунистическая агитация совершенно неуместна», более того, она «не только бесполезна, но и вредна». Молотов пенял Шкварцеву и за то, что тот допускает высокомерно-пренебрежительный тон в отношении представителей некоторых малых государств, например Словакии и Югославии, и за попытки не отражать в записях бесед все, что в них говорилось. «…Вы обязаны точно записывать свои беседы с иностранными дипломатами, не исключая и тех частей беседы, которые впоследствии Вам кажутся ошибочными»{431}.

Полпреду было велено показать письмо Молотова Кобулову, Тихомирову и Павлову. 30 мая 1940 года Шкварцев отрапортовал наркому: «Благодарю Вас за данные мне указания, которые будут точно выполнены»{432}. Однако, как отмечал первый секретарь, в поведении Шкварцева ничего не изменилось{433}, наверное, и не могло измениться. Полпред объективно не соответствовал занимаемой им должности и в отличие от других дипломатов «от сохи» (вспомним это чудесное определение Павлова) не мог в сжатые сроки овладеть хотя бы азами своей новой профессии. Тем не менее до смещения главы миссии пройдет еще около полугода. В течение этого времени полпредство передавало в центр сведения, носившие отрывочный характер, по которым было трудно составить объективное представление о политике Германии.

Во многом это была информация, которую советским дипломатам «скармливали» немецкие официальные лица. Не так много полезного и ценного можно было извлечь из сообщения Шкварцева о его встрече с Риббентропом 6 сентября 1940 года.

Отмечалось, что германский министр «высказал удовлетворение годовщиной советско-германского пакта». Риббентроп заявил, «что полностью разделяет мое удовлетворение и что думает, что этот год принес большие выгоды как Германии, так и СССР. Германия, сказал он, одержала большие победы и будет одерживать их. Я думаю, что они были полезны СССР, так как СССР смог осуществить свои ревизии. Это было бы невозможно, продолжал Риббентроп, без разрушения англо-французской политической системы»{434}.

Затем последовала встреча с Вайцзеккером. Шкварцев добросовестно передал слова статс-секретаря о создании оси Берлин – Рим – Токио: «Когда демократические страны ищут возможности для расширения и затягивания войны, Германия, Италия и Япония обменялись мнениями, результатом чего явилось заключение союза между ними… Договор не имеет агрессивных целей, а ставит перед собой задачу образумить те элементы, которые стремятся расширить и затянуть войну»{435}.

Полпред излагал мнение Вайцзеккера без комментариев, которые на его месте добавил бы Астахов или другой опытный дипломат. Шкварцев сделал вывод, что «заключенный японско-германско-итальянский пакт направлен против демократических стран», то есть тот вывод, который ему подсказывал немецкий собеседник. «Хотя об этом и ничего не сказано в договоре, но из его редакции ясно, о чем идет речь». Эта претензия на аналитику никого не могла обмануть. Глава миссии повторял лишь то, что лежало на поверхности и ни для кого не составляло секрета. При этом ни слова не было сказано о том, что тройственный пакт представляет не меньшую, а то и большую угрозу для СССР. Без комментариев приводилось высказывание статс-секретаря: «Три державы, подписавшие договор, пришли также к соглашению, что отношение каждой из них к СССР должно оставаться неизменным. Это было зафиксировано в статье 5 пакта»{436}.

Москва нуждалась в оценках, в понимании подоплеки событий, скрытых мотивов германских политических шагов, а не в трансляции заявлений Риббентропа, Вайцзеккера и других чиновников Аусамта, нацеленных на то, чтобы ввести в заблуждение советское руководство.

С другой стороны, можно ли было пенять за отсутствие аналитики человеку с недостаточным образованием, определенным складом мышления и полным отсутствием дипломатического опыта? В конце концов, он ориентировался на официальную позицию Москвы, неоднократно изложенную в центральной советской печати и в выступлениях Молотова. Разве не говорил нарком на Седьмой сессии Верховного Совета СССР, что в основе советско-германского сближения лежат «не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как СССР, так и Германии»?{437} Разве не писали «Правда» и «Известия», что германские планы захвата советской Украины – это выдумка англо-французской и североамериканской печати? Что Советский Союз протянул нацистам руку помощи, чтобы не позволить «англо-французским империалистам обречь на голодную смерть германских женщин и детей»? Демократы мечтали «задушить Германию костлявой рукой голода», а СССР не стал им помогать, отказался участвовать в блокаде Германии, не позволил ее задушить! И отношения с рейхом у него сложились очень даже взаимовыгодные. Германия «получает сырье, в котором она особенно нуждалась в течение всего этого периода из-за организованной Англией блокады», а в Советский Союз «поставляет промышленные изделия, в том числе и предметы вооружения, что является достаточно существенным в нынешней отравленной мировой атмосфере»{438}.

В мае 1940 года, после начала масштабного вторжения Германии в европейские страны, Риббентроп доверительно сообщил Шкварцеву, «что у него на складе имеется большое количество документов, добытых в Польше и Норвегии, которые интересны для СССР». Министр разъяснил, что «они свидетельствуют с большой убедительностью о планах и закулисной работе некоторых дипломатов, направленной к тому, чтобы столкнуть СССР с Германией. Только лишь благодаря проницательности Сталина и Гитлера удалось сорвать эти планы…»{439}

Полпред с удовольствием выслушал столь льстивое замечание и сказал, «что это большое счастье, когда два великих народа живут в мире и дружбе»{440}. О чем и сообщил в Москву.

Шкварцев не забывал информировать Центр о любезностях Риббентропа. Министр «интересовался есть ли в полпредстве газоубежище[53] и приглашал меня в случае особо сильных налетов на Берлин в свое бомбоубежище, которое должно быть готово через 10 дней»{441}. Заодно приводил слова министра о бесперспективности британских воздушных бомбардировок Берлина. «Говорил также о том, что англичане вряд ли смогут еще продолжительное время совершать налеты на Берлин. Погода им не благоприятствует. Кроме того, дела в Лондоне обстоят очень плохо. Ни в одном доме нет целых стекол»{442}.

Ненавязчивое напоминание советскому руководству, что нужно держаться стороны Германии, а не ее противников.

В центр передавались различные сведения, которые свидетельствовали о позитивном настрое гитлеровского руководства в отношении СССР. Павлов докладывал о том, что фильм «Петр I» демонстрировался «Герингу и его штабу». Геринг «пришел в восхищение от фильма, артистов и особенно от батальных сцен, не идущих ни в какое сравнение с тем, что было достигнуто в этой области американцами». Рейхсмаршал пообещал показать эту советскую киноленту Гитлеру, а заодно устроить показы в общественных кинотеатрах и на Западном фронте{443}. Наверное, чтобы поднять боевой дух солдат вермахта в боях с французами и англичанами.

Германская дипломатия старалась убедить советское руководство в своей верности пакту о ненападении и приверженности идее дружбы между двумя режимами. Это делалось по линии как советского полпредства в Берлине, так и немецкого посольства в Москве.

В марте 1940 года Шуленбург сообщил Молотову о визите помощника госсекретаря США Самнера Уэллеса в Германию. Американцу объяснили: «Не Германия объявила войну западным державам, а они объявили войну Германии без каких бы то ни было на то оснований. Германия рассматривает восточноевропейское пространство как область интересов, о которой она договорилась с Союзом ССР и которая не может явиться предметом каких-либо переговоров с Англией и Францией». Уэллесу также было сказано: «В начале октября 1939 г. фюрер сделал Англии и Франции последнее мирное предложение, которое они приняли за признак слабости и издевательски отвергли. Германия сделала из этого соответствующие выводы и приняла вызов Англии и Франции»{444}.

Посол прилежно информировал Москву о переговорах Риббентропа с Муссолини в Риме (в том же месяце, в октябре), где опять-таки шла речь о Советском Союзе. «Г-н фон Риббентроп изложил г-ну Муссолини характер отношений между Германией и СССР, подчеркнув, что эти отношения становятся все более тесными, развиваясь на окончательной и твердой основе существующих политических и экономических соглашений», что они «покоятся на твердой основе и что Германия надеется их еще более углубить»{445}.

Без комментариев улетали в центр телеграммы с сообщениями об успехах германского оружия в боях против союзников. За ужином, который в полпредстве устроили для сотрудников Русского отдела и Отдела печати Аусамта, немецкий консул по фамилии Эрт заявил, что немцы непременно высадят десант в Великобритании «и покажут английским лордам-спортсменам, на что готов немецкий национал-социалистический солдат». А затем добавил, что Германия будет драться «до полного разгрома Англии как империи»{446}.

Не менее «аналитично» готовил доклады в центр Кобулов. Без должных комментариев он направлял в центр записи рассуждений офицера и разведчика профессора Оскара Нидермайера о том, как Германия и СССР «будут сосуществовать в любви и дружбе, разделив сферы влияния “на европейско-азиатском континенте”. Германии достанется “юго-восток Европы, СССР – Монголия и Иран”»{447}. Заодно Кобулов передавал высказывания немца о том, что советский и нацистский режимы похожи друг на друга, ведь в каждом из них главная фигура – рабочий. «Настроение берлинского бюргера мало нас трогает. Рабочего мы, конечно, должны защитить, а бюргер нас не интересует. Национал-социализм ведь враг буржуазии»{448}.

31 августа 1940 года в Берлине был подписан советско-германский договор о пограничных правовых отношениях. В итоге была завершена демаркация границы, работа над которой заняла 10 месяцев. Шкварцев докладывал в Центр о дружественной атмосфере, в которой проходили переговоры, о том, как тепло принимали советскую делегацию во главе с Александровым. В тостах, которыми они обменялись с главой немецкой делегации Берманом, говорилось о мудрости Сталина и Гитлера, заложивших год назад «основы для заключения этого договора»{449}.

Вместе с тем советские дипломаты (во всяком случае, некоторые из них) не были настолько близоруки, чтобы однозначно позитивно оценивать гитлеровскую Германию и ее политику. Тревожные нотки нет-нет да и проскальзывали в их донесениях. Даже отчет полпредства за 1939 год, готовившийся в период, когда отношения внешне выглядели самыми дружескими, не сводился к одобрению политики рейха. В частности, в нем на Германию возлагалась ответственность за развязывание «империалистической войны». Ликвидация Чехословакии квалифицировалась как «крупнейший акт германской агрессии», а «польско-германская война» освещалась сухо, без славословий в адрес агрессора{450}. Судя по таким оценкам, а также строгому и взвешенному стилю, отчет писал в основном Павлов, об отношении которого к гитлеровскому режиму уже говорилось.

В разделе о внутреннем положении Германии акцент делался на «полицейском терроре», который «продолжает свирепствовать», преследовании инакомыслящих, массовых арестах и казнях. Отдельно упоминалось о закрытом судебном процессе над писателем и философом Эрнстом Никишем, осужденным на пожизненную каторгу и помещенным в концлагерь. «Положение политических заключенных в Германии, – подчеркивалось, – особенно сейчас в период войны и недостатка продовольствия ужасно. Заключенные в концентрационных лагерях, доведенные побоями и недостатком продовольствия до отчаяния, кончают жизнь самоубийством, бросаясь на окружающую лагерь колючую проволоку, находящуюся под током высокого напряжения. В страхе перед гестапо никто не говорит на улице о политике… Всякая живая мысль, бичующая режим, подавляется, а носители ее немедленно изолируются»{451}.

В качестве еще одного примера приведем докладную записку Павлова «Об антисоветской литературе в Германии», датированную 6 апреля 1940 года. Тема достаточно узкая, но в действительности автор затрагивал более широкие вопросы, связанные с отношением нацистов к Советскому Союзу.

В СССР с началом «дружбы» с Германией попала под запрет вся антифашистская литература, с экранов исчезли фильмы, причем не только те, которые осуждали Гитлера и созданный им «новый порядок», но и носившие общий антифашистский характер. Перестали показывать «Карьеру Рудди» (ленту, показывавшую во всей красе штурмовиков и рассказывавшую о преследовании евреев в Германии), «Профессора Мамлока», «Болотных солдат» и «Борьба продолжается», даже «Александра Невского» Эйзенштейна. Из магазинов и библиотек изымались все произведения, отрицательно отзывавшиеся о нацизме.

Немцы тоже умерили антисоветскую и антироссийскую пропаганду. Это, в частности, отметил в своем отчете генеральный консул в Данциге Михаил Коптелов. «По НСДАП в районе Данцига разошлось соответствующее указание партийного руководства. Против тех, кто ему не следовал, принимались строгие меры, вплоть до исключения из партии. Данцигские газеты начали печатать статьи и заметки, положительно характеризовавшие жизнь в СССР. Ко дню рождения Сталина поместили передовицы, славившие прозорливость великого революционера и советского вождя, который установил дружественные отношения с Германией»{452}.

Вместе с тем, в отличие от советских коммунистов, немецкие нацисты не так уж старались смягчить антисоветский накал своей пропаганды. Фильмов о борьбе с Советским Союзом или Россией им, правда, не пришлось запрещать: германский кинематограф их не производил, и в этой области запрещать было нечего. Ну а литературу пришлось «пошерстить», хотя не так основательно, как в СССР. На это обратил внимание Павлов. Но, констатировав, что «после пакта изъята большая часть клеветнической антисоветской литературы», он посетовал на то, что немцы не довели дело до конца. «Несмотря на установление дружественных отношений с Советским Союзом германское министерство пропаганды не только не пропускает на рынок доброкачественной книги о Советском Союзе, хотя бы даже написанной и людьми из их лагеря, но считает целесообразным оставить некоторое количество антисоветской литературы на книжном рынке. Эти два факта свидетельствуют о том, что Германия не желает, чтобы ее население узнало бы хотя бы приблизительную истину о Советском Союзе»{453}.

Павлов цитировал некоторые образцы антисоветской литературы. В брошюре «Россия и мы» интерес к России был обусловлен исключительно возможностью выкачивания из нее сырьевых богатств. Книга Михаила Цулукидзе «Украина» была пожестче. Речь в ней шла об угнетении украинцев русскими и о том, что спасения украинский народ может ждать только со стороны Германии. «45 миллионов украинцев живут без собственного государства», – сокрушался автор. Павлов возмущался, указывая, что в этой книге «каждая страница проникнута звериной ненавистью к Советскому Союзу и симпатиями к Германии, в которой автор видит будущего спасителя Украины»{454}.

Затем дипломат обращал внимание на то, что министр пропаганды Геббельс «почти ни в одной из речей, начиная с августа месяца [то есть с подписания пакта], ни единым словом не упоминал о Советском Союзе и политическом сотрудничестве его с Германией»{455}. Интересный контраст с похвальными речами о нацистской Германии, которые произносили советские руководители.

Павлов позволил себе общую критику нацистского режима, отметив, что «единый внутренний фронт германского народа» построен на «беспримерном, невиданном в истории обмане народа». Нацисты «пускают в ход все средства (печать, выступление с демагогическими речами своих вожаков перед собраниями рабочих и служащих на предприятиях, расклейка плакатов, маскарады, балаганы и т. д.) для того, чтобы подкрепить свои аргументы»{456}.

В развитие своей мысли первый секретарь затронул совсем уже опасную тему о сходстве двух режимов, нацистского и советского, которая проявилась в оценке начальной фазы Второй мировой войны. И в советской, и в германской интерпретации ее поджигателем изображался «англо-французский империализм». В Германии в ходу был тезис о том, что «английская плутократия якобы объявила войну против рабочего класса». Шеф Трудового фронта[54] Роберт Лей с удовольствием использовал лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», имея в виду борьбу против англо-французской буржуазии. «Иногда кажется, – заключал Павлов, – что нацисты своей демагогией хотят убедить народ, что по существу нет никакой разницы между СССР и Германией, правда, они оговаривают, что Германия установила у себя в отличие от СССР “национал-социалистический порядок”»{457}.

Павлов добавлял, что в Германии соблюдались самые строгие ограничения на ввоз советской литературы. Не допускалась даже продажа советских почтовых марок, которые также могли служить инструментом пропаганды{458}. В отчете полпредства за 1939 год констатировалось: «Германские правящие круги боятся, что правда о Советском Союзе может дойти до народа. Поэтому они не пропускают советских фильмов на германские экраны, запрещают публиковать фотографии Москвы, отдельных советских сооружений и прочее. На книжный рынок не проникло еще ни одной книги, правдиво рассказывающей о политическом устройстве Советского Союза. Наоборот, и сейчас еще можно найти книги об СССР с антисоветскими выпадами»{459}.

Заведующий отделом культуры Аусамта фон Твардовски категорически возражал против показа советских фильмов в связи с их «тенденциозностью». Он же тормозил открытие выставки «Творчество народов СССР», хотя на это, как подчеркивалось в отчете, дал разрешение сам Гитлер{460}.

Показательным примером отношения германских властей к Советскому Союзу являются указания Гитлера германской прессе, которые давались в период самого расцвета германо-советской «дружбы»:

8 ноября 1939 г.: «О торжествах Коминтерна, посвященных годовщине большевистской революции, само собой разумеется, не разрешается упоминать ни в какой форме».

20 декабря 1939 г.: «Запрещается публиковать сообщения, освещающие внутриполитическую жизнь Советского Союза, в том числе запрещается перепечатывать сообщения на этот счет из иностранных источников».

21 декабря 1939 г. [в связи с 60-летием Сталина и официальным поздравлением в его адрес, направленным германским правительством]: «Соответствующее сообщение ДНБ[55] можно опубликовать на первой странице в одну колонку, без какой бы то ни было сенсационности; комментарий не должен превышать 30 строк. Этот комментарий по своему содержанию должен быть сформулирован очень осторожно и касаться не столько личности Сталина, сколько его внешней политики».

1 февраля 1940 г.: «Сообщения о Советской России – страна и люди – публиковать, руководствуясь принципом: чем меньше, тем лучше. На будущее запрещается публиковать также безобидные рассказы о России»{461}.

А вот свидетельства из дневника Геббельса:

29 декабря 1939 г.: «На пресс-конференции изложено наше отношение к России. Здесь мы должны быть очень сдержанными. Никаких книг и брошюр о России, ни позитивных, ни негативных».

12 апреля 1940 г.: «Фюрер вновь резко выступает против попыток министерства иностранных дел устроить германо-русский культурный обмен. Это не должно выходить за рамки чисто политической целесообразности»{462}.

С весны 1940 года наступает постепенное охлаждение советско-германских отношений. Поведение нацистов наводило на тревожные размышления. Еще в начале года между двумя государствами было достигнуто соглашение об учреждении новых консульств. С учетом того урона, который был нанесен консульским связям в 1938 году, это был, конечно, конструктивный и ободряющий шаг. Немцам предлагалось открыть консульства в Ленинграде, Львове, Одессе, Батуми и Владивостоке. Советский Союз собирался это сделать в Варшаве, Вене, Гамбурге, Кенигсберге и Кракове. Однако в отношении польских городов гитлеровцы попросили повременить и открыть там консульства только через год. Но и через год этого не произошло. Немцам ни к чему было размещение советских дипломатов и разведчиков на территории страны, где предстояло сконцентрировать военные силы для удара по СССР{463}.

Уже не тревожный звонок, а набат прозвучал летом 1940 года, когда Третий рейх разгромил в Европе англо-французские войска и превратился почти в полновластного хозяина всего континента. Для Сталина и Молотова, рассчитывавших, что Гитлер надолго увязнет в боевых действиях на западе и СССР останется в роли «третьего радующегося», это стало шоком.

Вначале Молотов исправно и с претензией на искренность передавал свои поздравления Шуленбургу, а через него германскому правительству. В апреле 1940 года, после захвата нацистами Дании и Норвегии (под предлогом, что там могли высадиться британские войска), он сказал послу, что «ему понятны действия германского правительства, так как, видимо, Англия слишком далеко зашла в отношении нейтралитета Норвегии и Дании». Нарком добавил: «Не исключено, что Англия действительно готовилась к занятию побережья Норвегии и Дании. Поэтому меры Германии в отношении Норвегии и Дании следует считать вынужденными»{464}.

17 мая 1940 года он сказал, что известия о победах германского оружия «чрезвычайно важны» и «положение нужно расценивать как оптимистическое»{465}. Но спустя месяц в его поздравлении зазвучали нотки, свидетельствовавшие о том, насколько в Москве ошеломлены германским блицкригом. «Молотов поздравил германского посла с победами германской армии и заметил, что вряд ли Гитлер и германское правительство ожидали таких быстрых успехов»{466}.

На самом деле немцы как раз ожидали таких успехов, планировали и готовились к ним. А вот в Москве их действительно не ожидали, и советское руководство, поставившее на дружбу с нацистами, почувствовало, что может попасть впросак.

В октябре 1940 года по указанию Молотова в НКИД была составлена справка, отражавшая деятельность гитлеровцев по созданию «нового порядка» в Европе. Эта справка готовилась на основе анализа открытых материалов, включая публиковавшиеся в СМИ выступления, заявления и статьи руководителей Третьего рейха. Хотя они старались не афишировать свои планы в отношении СССР, многое было подмечено советскими дипломатами.

Во-первых, они обратили внимание на пренебрежительное отношение нацистской верхушки к СССР как к сырьевому придатку Германии. Слова министра экономики Вальтера Функа: «Россия является естественным дополнением для высокоразвитых индустриальных государств. Мы считаем, что Россия в качестве поставщика сырья и покупателя германских готовых изделий и в будущем займет еще большее место, чем до сих пор»{467}.

Во-вторых, делался явный намек на то, что роль России в качестве сырьевой базы германской индустрии вовсе не предполагает сохранение самостоятельности России. Иными словами, подразумевалась возможность германского нападения на СССР. Авторы справки, зная, что в кремлевских верхах исключают такое развитие событий в ближайшие несколько лет, благоразумно оговаривались: мол, это произойдет не раньше, чем гитлеровцы совладают с Англией. «Если бы германо-итальянскому финансовому капиталу удалось разбить Англию и осуществить свою диктатуру на европейском континенте, то естественно, что их отношение к СССР могло бы очень быстро измениться в худшую сторону, и при выборе географического направления империалистической экспансии на запад или на восток у германо-итальянского империализма будет больше оснований для выбора восточного направления, чем западного, во-первых, из классово-политических соображений и во-вторых, из военно-стратегических соображений»{468}.

При этом достаточно убедительно доказывалось, что наступление на Великобританию фактически захлебнулось и нацистам ее не одолеть. Одна из причин такого провала заключалась в поддержке, которую англичанам оказывали США. Другая – в том, что Германия является прежде всего сухопутной, а не военно-морской державой и покорить морские державы англосаксов ей не по зубам{469}. Это относилось как к Великобритании, так и к США. Вывод напрашивался: «…Германия не морская, а первоклассная военная держава, обладательница огромной сухопутной армии и военно-воздушного флота. При наличии тысячекилометровых сухопутных границ с нами эта армия, понятно, может быть гораздо лучше использована, чем при попытках вторжения в заокеанскую республику через Атлантику…»{470}

Уже весной – летом 1940 года стало очевидно, что Германия не торопится выполнять свои обязательства по торговым соглашениям с СССР. Советская сторона исправно снабжала рейх лесоматериалами, нефтью, редкими металлами и другими природными ресурсами, рассчитывая получать взамен промышленное оборудование прежде всего военного назначения. Однако в Берлине задерживали поставки, постоянно просили отсрочить их минимум до апреля 1941 года. То есть до того времени, когда ориентировочно могло состояться нападение на Советский Союз и эта проблема потеряла бы актуальность.

Примечательна мотивировка, которой Шуленбург оправдывал просьбы о переносе сроков поставок: «Принимая во внимание те усилия, которые положила Германия во время войны с Польшей»{471}. Имелось в виду, что в отличие от Германии СССР особых усилий не проявил, отнял территорию у уже фактически поверженного противника и теперь, учитывая состояние германской экономики, ослабленной боевыми действиями, должен компенсировать ее вклад в общее дело. В действительности германская экономика отнюдь не была ослаблена или истощена и стремительно росла, опираясь на ресурсы Польши и других завоеванных стран.

Вопреки прежним договоренностям немцы пытались опротестовать термин «военные поставки», хотя, по мнению советской стороны, именно об этом шла речь на переговорах Молотова и Риббентропа в ходе второго визита в СССР германского министра (27–29 сентября 1939 года). В феврале 1940 года прибывший в Москву особо уполномоченный германского правительства по торгово-экономическим вопросам Карл Риттер заявлял Молотову, что «слова “промышленные поставки” во время сентябрьских переговоров не дискутировались, так как в первоначальном тексте слов “военные поставки” совершенно не было, а были слова касательно экономической поддержки Германии во время войны со стороны СССР…»{472} При этом Риттер ссылался на текст письма Молотова Риббентропу от 28 сентября 1939 года. Молотов против такого подхода категорически возражал, и Риттер в конце концов перестал придираться к формулировкам, согласившись с тем, что действительно имелись в виду поставки военного оборудования. Но при этом он нашел другую лазейку, позволявшую германской стороне всячески их затягивать. Дескать, на изготовление предметов, которые заказывала советская сторона, требовалось продолжительное время: 10, 12 месяцев и даже 15 месяцев и дольше{473}. Это подчеркивал и Риббентроп в обращении к Сталину от 5 февраля 1940 года, указывая также на приоритетный характер обещаний советского правительства помогать Германии: «оказать Германии экономическую поддержку в навязанной нам войне»{474}. Германские поставки в этом контексте рассматривались как вторичные и «компенсационные»{475}.

В целом все это можно было расценить как неявный, ползучий саботаж в расчете на то, что, когда наступит срок поставок, уже начнется война с Советским Союзом.

Целый ряд запросов со стороны СССР о закупках вооружений немцы не сочли возможным удовлетворить, ссылаясь на секретность и другие обстоятельства. Так, например, было отказано в закупке неконтактных мин, поскольку Германия «производит их в недостаточном количестве и сама испытывает в них большую нужду»{476}.

Когда в Германию приезжали представители советской промышленности, им не показывали новейшие образцы вооружений и военной техники. Вместо этого «в подавляющем большинстве случаев демонстрировали образцы вооружений вчерашнего дня»{477}.

Конечно, у советской стороны имелись свои возможности для оказания давления на Германию. И они использовались. Чтобы отрезвить гитлеровцев, ставивших препоны на пути запланированного торгово-экономического обмена, советское правительство задерживало поставки зерна и нефти, повышало цены на нефть на 150 %, задерживало выдачу виз немецким хозяйственникам{478}. Последовал отказ на просьбу не отбирать у немецких владельцев целлюлозную фабрику на берегу Ладожского озера, доставшуюся СССР по результатам зимней войны с Финляндией{479}.

В марте 1941 года началось размещение германских воинских контингентов в Болгарии, которая стала членом Тройственного пакта. Это произошло несмотря на возражения со стороны СССР. В переданной Шуленбургу ноте Молотова говорилось: «Очень жаль, что несмотря на предупреждения со стороны Советского правительства в его демарше от 25.XI 1940 года, Германское правительство сочло возможным стать на путь нарушения интересов безопасности СССР и решило занять войсками Болгарию». Одна фраза прозвучала весьма жестко, почти угрожающе: «Германское правительство должно понять, что оно не может рассчитывать на поддержку его действий в Болгарии со стороны СССР»{480}.

Аналогичное неудовольствие вызвал ввод германских войск в Финляндию и Румынию.

Впрочем, еще раньше, летом – осенью 1940 года, советское правительство своими действиями тоже нанесло ущерб германским интересам – так, по крайней мере, считали в Берлине. Имеется в виду присоединение к Советскому Союзу прибалтийских стран. 9 сентября 1940 года Вайцзеккер в беседе со Шкварцевым проговорился о том, как была сформулирована позиция Германии в инструктивном письме Шуленбургу: «Акция Советского правительства в Литве и вообще в Прибалтийских странах представляет собой захват территории»{481}. Правда, статс-секретарь спохватился, «тотчас же слово “захват” заменил словом “приобретение” и просил слушать в этой редакции»{482}. Но слово не воробей…

Симптоматичными являлись перемены в отношении немецких властей к сотрудникам советских учреждений, как с дипломатическими, так и с обычными паспортами, и вообще к советским гражданам.

24 ноября 1940 года в Вене на выставке «Победа на Западе» был задержан и препровожден в гестапо сотрудник полпредства А. Я. Седых за то, что «делал записи», хотя никто официально подобный род деятельности не запрещал. На выручку примчались генконсул в Вене Переверзев, секретарь генконсульства Волков и вице-консул Васильев. Но это вмешательство не помогло. Гестапо задержало еще и Волкова, «который был грубо схвачен чинами полиции и отведен в автомашину». В конце концов инцидент был улажен, но неприятный осадок остался{483}.

Неоднократно случалось, что немцы препятствовали передвижению дипкурьеров. Однажды пришлось неделю ждать разрешения МИД, чтобы доставить почту из Берлина в Брюссель, где находилось советское генконсульство{484}.

Крайне недоброжелательным было отношение германской оккупационной администрации к советским гражданам в Польше. Это подтвердила поездка в Варшаву Кобулова. Он отправился туда в октябре 1939 года для участия в работе Смешанной пограничной комиссии, а также чтобы выяснить, в каком состоянии находится здание полпредства. Увиденное произвело малоприятное впечатление:

…здание полпредства в Варшаве разбито, имущество полпредства СССР сложено в нижнем этаже и подвальном помещении. Часть имущества расхищена. Почти все несгораемые шкафы взломаны. Немцы объясняют, что грабеж был произведен отступающими польскими частями при сдаче Варшавы. Варшава разрушена. В городе громадные очереди за продуктами, регистрация евреев, сдача радиоприемников и фотоаппаратов. Настроение в городе подавленное. Наше полпредство осаждают граждане, которые просятся в Союз. Продовольственное положение в Варшаве крайне напряженное. Приезду нашей пограничной делегации в Варшаву немцы придали пышный характер. Было устроено два банкета в честь советской делегации. Тов. Кобулов дважды обращался к рейхскомиссару г. Варшавы д-ру Отто с просьбой получения материалов для реставрации здания полпредства СССР, но материалы до сих пор еще не получены»{485}.

Кобулов сообщал, что советским гражданам в завоеванной немцами Польше отказывают в выдаче пропусков на въезд и выезд хотя бы для посещения консульского отдела полпредства в Берлине и генконсульства в Кенигсберге. Кобулову приходилось обращаться в этой связи с протестами и просьбами к младшему статс-секретарю Берману{486}.

Гитлеровцы, например, не позволяли приехать в Берлин из генерал-губернаторства советскому гражданину Глазеру, которого вызвали в консульский отдел полпредства. Кобулов ставил об этом вопрос перед Берманом 24 декабря 1940 года, затем 3 и 17 февраля 1941 года, но он никак не решался. Берман утверждал, будто власти генерал-губернаторства совершенно самостоятельны и МИД не может давать им «никаких указаний»{487}. Очевидно, проблема заключалась в том, что Глазер был евреем, ведь с выездом из генерал-губернаторства эстонцев, латышей и литовцев, ставших советскими гражданами после присоединения Прибалтики к СССР, проблем возникало гораздо меньше{488}. Лишь в конце марта, после длительных усилий, Глазер получил возможность приехать в Берлин, однако разрешение было дано только на один день{489}.

Также не разрешался выезд из Варшавы и других польских городов детям, родители которых проживали в СССР{490}. Этот вопрос немцы были готовы уладить, но лишь при условии передачи немецким родителям детей, которые удерживались в советских детских домах{491}.

С конца 1940 года советские граждане, даже в тех случаях, когда они, казалось, были защищены служебными или дипломатическими паспортами, нередко подвергались унизительному личному досмотру при пересечении границы, причем в грубой форме{492}. Только в ноябре 1940 года таких случаев было девять. При этом констатировалось, что «личный обыск германских граждан, тем более следующих со служебными паспортами, советскими пограничными властями пока не применялся»{493}.

Советское полпредство неоднократно указывало чиновникам Аусамта, в том числе заведующему Восточноевропейским отделом Шлиппе, на недопустимость «грубого обхождения» с советскими гражданами. Немцы, в свою очередь, обращали внимание на то, что советские граждане при пересечении границы не всегда соблюдали таможенные нормы. В апреле 1941 года у Кузьмы Ефименко и Георгия Волосатого обнаружили «большое количество мыла и папирос». Папиросы у них отобрали и потребовали уплатить пошлину за мыло. «Из-за этого оба пришли в возбужденное состояние»{494}. Отмечались и неприятные инциденты на советской границе, случавшиеся с германскими гражданами. Шлиппе, например, сообщил, что «у родственницы секретаря германского посольства Мейснера были, якобы, отобраны с руки золотые часы, а у одного из проезжавших немцев отрезан воротник от шубы»{495}.

Все эти мелкие детали постепенно складывались в большую картину…

Два вождя

Светало. Выпала роса. Про себя Молотов клял на чем стоит кунцевскую дачу и ее хозяина, из-за которого он мог подхватить воспаление легких. Но вслух ничего такого, конечно, не сказал. Тем более что Сталин наконец сжалился над продрогшим главой правительства и Народного комиссариата иностранных дел и увел его в дом, в тепло. Там приказал принести горячего чаю с сушками, что придало соратнику бодрости. Понаблюдав, как розовеют щеки наркома, Хозяин бросил коротко и властно:

– Ну давай, показывай, с чем пришел.

Вячеслав Михайлович расщелкнул портфель и вытащил папку с бумагами.

– Ровинский прислал. Он написал, что тебе копию тоже направил, а ты не ответил. Вот он и волнуется. 23-е уже скоро…

Лев Яковлевич Ровинский был заместителем главного редактора газеты «Правда», идеологического рупора Коммунистической партии и государства.

Сопроводительное письмо заместителя главного редактора газеты «Правда» Л.Я. Ровинского народному комиссару иностранных дел В.М.Молотову 21 августа 1940 г. Архив внешней политики РФ.

– Ну, не ответил, – нехотя признал Сталин. – Не было времени. Сейчас почитаем.

И он стал читать вслух:

– «…этот договор является одним из важнейших документов в истории международных отношений нашей эпохи, ибо он ознаменовал резкий перелом в развитии советско-германских отношений и явился “поворотным пунктом в истории Европы, да и не только Европы”».

– Про «поворотный пункт» – это меня цитируют, – заметил Молотов. Сталин искоса глянул на него, ничего не сказал и продолжил:

– «Подписанием договора был положен конец вражде между Германией и СССР, которая искусственно разжигалась провокаторами войны, загнавшими в тупик дружбу между народами Германии и СССР».

– Ага, – хмыкнул Сталин. – «Провокаторы» – англичане и французы, а наша дружба с немцами – вещь естественная и непреходящая. Так?

– Получается, что так, – неуверенно согласился Вячеслав Михайлович.

– Ладно… Дальше… «Советско-германский пакт был подписан в момент, когда над Европой нависли грозовые тучи империалистической войны, задолго и исподволь подготовлявшейся в дипломатических канцеляриях Лондона и Парижа… Провокаторы войны делали главную ставку на разжигание вражды между Германией и СССР… двойственная игра англо-французского блока была полностью разоблачена в ходе переговоров между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР – с другой. Эти переговоры потерпели неудачу, ибо СССР стремился к укреплению мира, а англо-французская дипломатия к организации войны и вовлечению в нее Советского Союза… В результате подписания договора весь Восток Европы был выведен из-под угрозы превращения в театр военных действий… Весть о советско-германском пакте прозвучала как последнее предостережение организаторам и вдохновителям империалистической войны – остановитесь, пока не поздно, не ввергайте народы Европы в войну! Это предостережение не возымело действия. Война началась. Первой жертвой ее стало насквозь прогнившее польское государство, бросившееся в военную авантюру в расчете на пресловутые “гарантии” Лондона и Парижа. Панская Польша не выдержала удара, распалась, развалилась как карточный домик… После распада Польского государства Германия предложила Англии и Франции прекратить войну, Советское правительство поддержало инициативу Германии. Но ни германское предложение, ни выступление СССР не нашли отклика… Советско-германский пакт от 23 августа 1939 года заложил основу для могучего развития дружбы между народами Германии и СССР. И эта дружба будет процветать, несмотря ни на какие ухищрения и козни провокаторов, заинтересованных в дальнейшем раздувании пламени войны»{496}.

– Ну, достаточно. – Сталин отложил в сторону листки бумаги с напечатанным текстом. – Это всё?

– Не всё, – почему-то извиняющимся тоном произнес Молотов, – но по сути всё. Вообще-то… Еще статья в «Известия», там, гм, больше аналитики, как бы по-научному все излагается, но смысл тот же. Договор прошел испытание на прочность. Мы с немцами дружим и будем дружить, а войну развязали англичане с французами. И дальше ее разжигают. С французами уже покончено, одни англичане остались. Они теперь в одиночку с фашистами воюют. Франция уже ничего не разжигает, потому как не может. Нету ее. Как и Польши.

– Но с вишистами мы дипломатические отношения установили? С Петэном?

– Установили, – вздохнул Молотов. – И с другими режимами, которые Гитлер создал. С Тиссо в Словакии…

Сталин помолчал, затем осведомился, прищурившись:

– В чем-то усомнился, Молотухин? Опять на англичан намекаешь? Я же тебе объяснил. Про Польшу и вообще…

Вячеслав Михайлович, расхрабрившись, высказался откровенно:

– Все тревожно, ты и сам это видишь, Коба. Лучше потерять эти польские земли, чем всю страну. Надо бы поаккуратнее с англичанами. Особенно сейчас. Мало ли… Вдруг с немцами не заладится, тогда придется горшки склеивать.

– Такое у тебя предложение, значит. – Сталин наморщил лоб. – А знаешь, я с тобой соглашусь. На перспективу. На будущее. Потому как наше прошлое безупречно. Наша совесть чиста. Мы были готовы драться с немцами, если бы англичане не повели себя так, как повели. «Англичанка гадит». Помнишь, кто сказал?

– Не помню, – сокрушенно вздохнул Молотов. На самом деле он никогда этого не знал.

Для Сталина это не было секретом, и, посмеиваясь, он поднял вверх указательный палец правой руки в поучающем жесте.

– Нужно знать историю и литературу нашей великой страны. Читать поэтов и писателей. Николай Вентцель сказал. Поэт.

– Обязательно прочту, – заверил вождя Вячеслав Михайлович. – Вот вернусь домой и тут же попрошу мне принести этого…

– Вентцеля, – подсказал Сталин. – XIX век. И англичане с тех пор не изменились. Как и англичанки. По-прежнему гадят. Мы сколько раз шли им навстречу, прощали все? Много. Подрубили нам Восточный пакт – простили. Посадили нас в лужу с Комитетом по невмешательству в Испании – простили. Заставили французов похерить пакты о взаимопомощи с чехословаками и с нами – простили. Не взяли нас в Мюнхен, обидели – тоже простили! Что мы еще простили?

– Когда они нас прошлым летом обманули. С переговорами. Тянули резину, под любыми предлогами уклонялись от подписания соглашения. Сами вынудили к немцам пойти.

– Вот этого не простили, – покачал головой Сталин. – Но шанс у них все же оставался. Мы не торопились на Польшу наступать, выжидали. Мало ли как могло сложиться. Если бы англичане с французами всерьез ударили по немцам в сентябре, мы бы еще подумали, как себя повести. С Гитлером в одной лодке оставаться? Нет уж. Возможно, сформировали бы тогда антифашистскую коалицию. Настоящую.

Черновик статьи в газете «Известия» к годовщине советско-германского пакта о ненападении. Архив внешней политики РФ.

– А как же договор с Риббентропом? – вкрадчиво поинтересовался Молотов.

– Любой договор – это клочок бумаги. Всегда и во все времена. Кто сказал? – Сталин вперил в соратника испытующий взор. – Ах, Молотушкин, опять ты ничего не знаешь. Это немецкий рейхсканцлер Бетман-Хольвег сказал. В отношении договора, гарантировавшего безопасность Бельгии. В августе четырнадцатого Германия прошлась по этой стране своими стальными легионами. «Клочок бумаги». Крылатое выражение. Золотые слова. Годятся для любых договоров. И для риббентроповского.

– А вот… – попытался перебить Молотов, но Сталин не позволил. Ему хотелось самому закончить свою мысль.

– Именно «а вот»! Не стали англичане с французишками воевать. Надеялись, что немцы пройдут сквозь Польшу и с нами схватятся. А они в стороне радоваться станут. Пришлось нам с немцами якшаться. Кому от этого стало хуже?

– Если клочок бумаги, так немцы и сами наш договор порвут. Мы же у них на очереди, что тебе объяснять, Коба. Англичане с французами нам пригодятся при таком развороте.

– Только не французы. – Сталин пренебрежительно махнул рукой. – Французы уже вместе с ними. С немцами. Добрые друзья Германии. Немцы им скажут, они тут же против нас пойдут. А с англичанами… Ну да. Может, и придется склеивать. Но не сейчас. Надо подождать, пока они с немцами по-настоящему сцепятся, чтоб увязли поглубже. Те и другие. Много воды утечет, пока они эту кашу расхлебают. Британская империя большая. Там видно будет. Но готовиться надо. Впереди крутые повороты, Киянкин.

Прибытие Молотова в Германию 12 ноября 1940 г.

«Я пользуюсь особым доверием»

К концу 1940 года уже не вызывало сомнений: советско-германские отношения дали трещину, единодушие и дружба пошли на убыль. Рубежом можно считать ноябрьский визит Молотова в Берлин. Стороны не сошлись в вопросе о разделе сфер влияния, противоречия между ними обострились. Не требовалось быть провидцем, чтобы понять: в недалеком будущем Германия может предпринять агрессивные действия против СССР.

Еще весной германское военное командование приступило к подготовке войны. Для переброски на восток новых дивизий на территории Польши в срочном порядке ремонтировались железные и автомобильные дороги, строились фортификационные сооружения, лагеря для военнопленных{497}. Эти факты не оставались незамеченными, сведения направлялись в центр советскими дипломатами и разведчиками. Возникла необходимость более подробного и адекватного информирования центра о планах Третьего рейха.

Одним из источников сведений служили советские дипломатические миссии, функционировавшие в целом ряде европейских стран, в том числе полностью подчиненных нацистам, но формально сохранявших независимость. Например, в вишистской Франции (режим Петэна) и Словакии (режим Тиссо). В ряде городов оккупированных стран (Брюссель, Вена, Прага) действовали консульские представительства СССР. Но главную роль должно было играть полпредство в Берлине – там находилось сердце Третьего рейха и принимались ключевые решения о дальнейшей экспансии Германии.

Выполнять поставленные задачи с таким руководителем, как Шкварцев, полпредство могло только отчасти. Пообщавшись с ним в ноябре 1940 года, в ходе своего официального визита в Берлин, Молотов окончательно это понял. Шкварцев шокировал наркома уровнем своих познаний. Когда Молотов поинтересовался мнением главы миссии о мотивах, которыми руководствовались немцы, организуя визит, тот ничтоже сумняшеся ответил: «Для подписания торгового договора». Молотов отреагировал эмоционально: «Эх вы, еще называетесь полпредом»{498}.

Обстановка требовала назначения в германскую столицу дипломата, имевшего политический вес и способного наладить информационную работу. Высокопоставленных кадровых профессионалов в НКИД после вала репрессий оставалось немного, и выбор был сделан в пользу человека, пришедшего во внешнеполитическое ведомство недавно. Он не имел дипломатической квалификации, зато обладал значительным влиянием, будучи приближенным всемогущего Лаврентия Берии. Это Владимир Деканозов, длительное время проработавший в органах госбезопасности и в начале мая 1939 года занявший пост заместителя наркома иностранных дел. В НКИД он пришел одновременно с Молотовым, после смещения Литвинова. Помимо дружбы с Берией, Деканозов пользовался благосклонностью Сталина, о чем сам любил время от времени напомнить. Уже сделавшись полпредом, он докладывал в центр о своем первом общении с Риббентропом: «Он [Риббентроп] знает, что я пользуюсь особым доверием Сталина и Молотова, и поэтому они особенно рады приветствовать меня на моем посту»{499}.

Одна из задач Деканозова заключалась в дополнительной «чистке» дипломатической службы, чтобы окончательно освободить ее от людей, не вписывавшихся в новую внешнеполитическую парадигму и систему руководства наркоматом. Сотрудников арестовывали прямо в кабинете заместителя народного комиссара, как, например, случилось с Гнединым. Заведующий Отделом печати поделился своим впечатлением о Деканозове, сложившимся у него в результате первой встречи с новоиспеченным заместителем наркома: «Деканозов слушал молча, со специфическим глупо равнодушным и скучно угрожающим видом. В нем было какое-то малопочтенное сочетание мелкого торговца, подражающего в манерах крупным коммерсантам, и мелкого полицейского, подражающего жандармскому полковнику»{500}.

Ни у Гнедина, ни у его коллег не было иллюзий относительно методов карательных органов сталинского режима. Тем не менее в начале мая 1939 года, то есть сразу после смещения Литвинова, произошло нечто из ряда вон выходящее. «Даже более циничные и лучше осведомленные люди, чем я, – вспоминал Гнедин, – не предполагали, что Молотов и Деканозов просто-напросто ночью соберут дипломатических работников в Наркоминдел, как в пересыльный пункт для переотправки арестованных в тюрьму»{501}.

24 ноября 1940 года Деканозов был назначен чрезвычайным и полномочным представителем СССР в Германии с сохранением за ним поста заместителя наркома. Нисколько не пытаясь обелить этого деятеля, отметим, что он обладал определенными способностями и заслужил репутацию небесталанного организатора. Как отмечал В. В. Соколов, «будучи послом в гитлеровской Германии он многому научился», то есть приобрел определенное дипломатическое умение{502}. Это подтверждается документами, свидетельствовавшими о том, что новый глава миссии проникся важностью момента и серьезно относился к своим обязанностям.

Деканозов решил поднять престиж полпредства, подчеркивая свою личную значимость. При этом не упускал мелочей, которые играют немаловажную роль в дипломатической деятельности. Так, его покоробило пренебрежительное отношение к советской миссии, проявлявшееся, например, когда главу этой миссии и других сотрудников приглашали на различные официальные мероприятия, в том числе на театральные спектакли. Однажды он возмутился тем, что в опере ему «обещали ложу Геббельса, а дали обыкновенную ложу 2 разряда, причем предложили уплатить по 9 марок за место». В другой раз предложили места уже по 11 марок, в то время как в Москве иностранным дипломатам выделялись бесплатные билеты во все театры, да и кормили там бесплатно. «Я думаю, – написал Деканозов Молотову, – что нашему Протокольному отделу следовало бы по части предоставления бесплатных мест и угощений в театрах быть более сдержанным по отношению к иностранным представительствам». С этим трудно было спорить, ведь вся дипломатическая жизнь построена на основе взаимности{503}.

Другая «мелочь», о которой сообщил Деканозов, была связана с обеспечением дипломатических сотрудников продовольствием и бензином. В Москве «германское посольство снабжалось продовольствием и горючим без ограничений», в то время как в Берлине советским дипломатам приходилось долго ждать карточек для того, чтобы «отовариться», и не бесплатно{504}.

Признавая деловую хватку полпреда, нужно сказать и о том, что он позаботился о материально-бытовых условиях, в которых проживали дипломаты. Прибыв в Берлин, обнаружил, что лучшие квартиры в жилых секторах миссии отданы сотрудникам военного атташата. Сочтя это несправедливым, тут же пожаловался Молотову: «Оперативные сотрудники полпредства размещены очень скверно: маленькие темные комнаты, теснота, отсутствие элементарных удобств для работы и приема посетителей. Вместе с тем военные работники занимают лучшие комнаты и размещены в сравнительно лучших условиях»{505}.

С новым военным и военно-воздушным атташе генерал-майором Василием Тупиковым (назначенным в декабре 1940 года, вскоре после приезда Деканозова) полпред договорился «перевести атташат в другое место». Тупиков не возражал, однако запросил Москву для принятия окончательного решения. «Вопрос таким образом затянулся, – писал Деканозов, – и может быть неправильно понят в Москве. Я взвесил всё и решил, что переселение надо провести не откладывая, т. к. это уже начинает отражаться на нормальной работе аппарата»{506}.

Вряд ли другой руководитель, не обладающий столь основательной поддержкой «наверху», решился бы настаивать на своем так твердо и безапелляционно. Но этот человек знал свои возможности. Письмо полпреда Молотов украсил резолюцией: «Т. Тимошенко. Считаю, что с этим надо согласиться»{507}. Семен Тимошенко являлся наркомом обороны.

Оставляя в стороне детали спора из-за «квартирного вопроса», следует сказать, что Тупиков был хорошим военным, грамотным разведчиком и выполнял порученное ему дело с полной отдачей и результативно. Прибытие военного атташе такого уровня, наряду со множеством новых сотрудников, командированных НКИД (включая первого советника Тихомирова), придало новый импульс работе полпредства.

Как у многих высокопоставленных деятелей службы госбезопасности, репутация у Деканозова была не самая лучшая. Тем не менее в полпредстве он не произвел впечатления человека, помешанного на шпиономании, выявлении внутренних врагов, и не торопился принимать на веру поступавшие на его имя доносы.

В частности, это относилось к кляузам, которые генеральный консул в Бельгии писал на торгового представителя в этой стране. Генконсул уведомлял полпреда о том, что торгпред, «который недавно вернулся из Москвы, где был в командировке», ведет с сотрудниками миссии неподобающие разговоры. Говорил о «тяжелом прожиточном минимуме в СССР», о том, что в Советском Союзе «в настоящее время до 30 000 безработных шоферов», что жить на зарплату в 500–600 рублей невозможно, а также о том, как трудно «приезжим из заграницы после загран[ичной] работы» устроиться на работу в СССР»{508}.

Деканозов в докладе Молотову формально не ставил под сомнение сообщение генконсула, но дал понять, что не стоит принимать это сообщение всерьез и давать ему ход. Аккуратно расставил акценты, охарактеризовав генконсула как «недостаточно опытного, но честного человека, и намекнул, что тот слишком долго находится в Брюсселе, да еще один, без жены. Можно было сделать вывод, что от этого все проблемы: устал товарищ от заграницы, вот и мерещится ему разное. «Он уже год восемь месяцев находится безвыездно в Брюсселе, холост. Полезно было бы послать в Брюссель нового генконсула, а прежнего отозвать в НКИД и дать ему соответствующую работу в аппарате»{509}.

Деканозов, возможно, со скрытой иронией развивал тему негативного влияния полового воздержания на микроклимат в загранпредставительстве: «Дело там усугубляется тем, что вице-консул Сергеев (на днях вызван в командировку в Москву) холостой человек, а единственная там техническая работница – машинистка Шалапайкина – тоже незамужняя девушка. Видимо, надо подумать о личном составе консульства и торгпредства в Брюсселе»{510}.

Таким образом, все дело свелось к Шалапайкиной и трудностям, которые испытывают «мужчины без женщин». Это, конечно, смазало остроту доноса. Полпред не нуждался в конфликтных ситуациях и внутренних расследованиях. Ему хотелось наладить политическую работу и наилучшим образом зарекомендовать себя в глазах центра.

Деканозов прибыл в Берлин вскоре после визита Молотова. Этот визит разочаровал обе стороны и обозначил определенный рубеж в двусторонних отношениях. С этого момента они вступили в фазу прогрессирующего ухудшения. Впрочем, это не сразу бросалось в глаза. Нацистская верхушка отнеслась к Деканозову с подчеркнутым пиететом, его принимали Риббентроп и Гитлер.

Деканозов вручил Риббентропу ценный подарок Сталина – портрет вождя. Нацистский министр иностранных дел «был очень польщен вниманием, рассматривал портрет, нашел его очень хорошим, просил передать Сталину сердечную благодарность и добавил, что будет хранить этот портрет как воспоминание о своем пребывании в Москве, встречах со Сталиным и как память о пакте, который тогда был заключен»{511}.

Трудно сказать, какую цель преследовал советский лидер, передавая Риббентропу в качестве подарка свое изображение. Возможно, хотел таким образом скрепить отношения. Или же напоминал о своем могуществе, предупреждая гитлеровцев против шагов, могущих повредить СССР.

Риббентроп принимал Деканозова с большой теплотой, расспрашивал о семье, о бытовых мелочах, выражал свою готовность сотрудничать с советским полпредом.

Фюрер при вручении верительных грамот (это произошло 19 декабря) также был любезен. Подчеркнул, что в условиях военного времени послы, бывает, по два-три месяца ожидают аудиенции с этой целью, а главе советской миссии ее предоставили почти сразу после приезда (правда, не день в день, как Шкварцеву). Гитлер отметил необходимость продолжить в «служебном порядке» переговоры, начатые с Молотовым, и Деканозов тут же заявил о своей готовности дать пояснения по всем вопросам{512}.

Узнав, что в полпредстве плохое бомбоубежище, Гитлер предложил поручить его реконструкцию руководителю военного строительства в Третьем рейхе Францу Тодту, шефу «Организации Тодта», которая занималась строительством военных объектов, железных дорог и знаменитых немецких автобанов.

Возглавив миссию, Деканозов принялся искать дополнительные источники получения информации. Бесед с немецкими официальными лицами и членами дипкорпуса было явно недостаточно. От сотрудников консульского отдела полпред потребовал использовать для сбора сведений контакты с посетителями, что дало немедленный эффект. Начали поступать разнообразные данные по военным вопросам, внутренней и внешней политике Германии{513}. Особенно ценной информацией делились поляки, украинцы, русские и белорусы, которые хотели вступить в советское гражданство. Они рассказывали о продукции военных заводов (краны для установки тяжелых береговых батарей, понтоны, авиабомбы, танки-амфибии, детали самолетов, военные корабли и т. д.), а также о поддержке немцами украинских и белорусских националистов. В лагерях для интернированных осуществлялась вербовка добровольцев «Белорусским комитетом в Германии под флагом будущей борьбы за независимость»{514}.

В отличие от своего предшественника, Деканозов не предлагал отбирать советские паспорта у проживавших в Германии советских граждан. На 1 января 1941 года, по оценкам консульского отдела посольства, их было 1234 человека. Отмечая ограниченность их «политического и культурного кругозора» и «разнохарактерность», он требовал работать с ними, создавать «актив», приглашать в клуб полпредства на просмотр фильмов, лекции, различные другие мероприятия{515}.

Загрузив работой консульских сотрудников, Деканозов взялся за советских приемщиков, то есть представителей ведомств, которые по соглашению с германской стороной принимали технику и оборудование для отправки в СССР. Их было больше тысячи, они ездили по всей стране и поддерживали разветвленные связи, которые могли послужить источником важной информации{516}.

Еще одним источником являлись советские граждане, проживавшие в оккупированной Польше, и командированные туда сотрудники полпредства. Их информация имела особое значение, учитывая, что территория генерал-губернаторства и других польских районов, оккупированных немцами, стала полигоном, на котором отрабатывался гитлеровский «новый порядок», предназначенный для славянских стран. Кроме того, именно там концентрировались группировки вермахта для нападения на СССР. Сведения по этой теме поступали как через полпредство, так и через генеральное консульство в Данциге.

Кремлевскому руководству было полезно узнать, как обращаются немцы со славянами. То, что эти славяне – поляки, которых советские коммунисты привыкли считать своими заклятыми врагами, не могло служить достаточным утешением. Трезвый анализ подсказывал: в скором времени и русские, и поляки окажутся в «одной лодке».

Сообщения из генерал-губернаторства освещали также трагическое положение еврейского населения. Эти документы представляют исключительный интерес как с научной, так и с общечеловеческой точки зрения. Поэтому автор счел оправданным включить их в это исследование почти полностью, с незначительными сокращениями. В большинстве случаев сохранены стиль и орфография документов. Исправлены только некоторые явные ошибки, возможно допущенные при перепечатке текстов машинисткой полпредства. Сохранены рисунки, вставленные в текст авторами сообщений.

«Верная и медленная смерть зачумленных»

Автором первого документа, рассказывавшего о том, что происходит в Польше (конкретно в Варшаве), был врач полпредства в Берлине В. И. Успенский. Его направили в польскую столицу для оказания медицинской помощи «управляющему домом» представительства СССР Васильеву, техническому сотруднику, которому поручили присматривать за недвижимостью. Дипломатические отношения с Польшей ушли в прошлое, а собственность осталась.

Доктор записал свои впечатления о поездке, состоявшейся 20–26 февраля 1941 года:

При осмотре города бросается в глаза большое количество разрушений. Наиболее сильно разрушен центр. Здесь буквально на каждом шагу видишь развороченные многоэтажные дома, церкви, театры. Разрушения почти не исправляются. Лишь в некоторых зданиях производится небольшой ремонт. Внешне город выглядит очень грязно. На улицах много грязи, грязного снега и вообще мусора. Главный вокзал Варшавы с его полутемным перроном, заколоченным досками, производит впечатление небольшого провинциального вокзала.

Трамвайное движение восстановлено не полностью. На улицах много извозчиков. Есть еще так называемые рикши – люди, перевозящие пассажиров с помощью велосипедной тяги. Автомобилями пользуются исключительно немцы. Руководство уличным движением осуществляют польские полицейские. Хождение по улицам разрешается до 11 ч. вечера. После этого времени можно рисковать быть избитым или отправленным на принудительные работы. В центральном кафе «Адрия», где я был, висит объявление, что пребывание там гражданского населения разрешено лишь до 10 ч. Всё кафе было заполнено военными, которые сидели на лучших местах, впереди. На улицах много нищих, детей и взрослых, которые бегают за прохожими и просят милостыню. В городе также очень много проституток, разгуливающих на глазах у полиции свободно по улицам.

В телефонной книжке гор. Кракова есть даже телефонный номер публичного дома. Подобного рода заведения существуют и в Варшаве. Особой «достопримечательностью» Варшавы и вообще генерал-губернаторства является гетто. В Варшаве, почти в центре города, на небольшой территории собрано полмиллиона евреев. Территория гетто обнесена стенами. Вход и выход по специальным пропускам. Входы охраняются немецкими солдатами, польскими и еврейскими полицейскими. На воротах надпись «Seuchensperrgebiet» (область поражена чумой). Евреи в гетто совершенно бесправны. Еврея можно избить, ограбить, даже убить. Немец может прийти в квартиру еврея, набрать мебель, ценные вещи и т. д. И это считается в порядке вещей.

Продовольственного снабжения никакого. За продажу продуктов евреям по новому закону предусмотрено строгое наказание. Иногда спекулянтам все же удается продать небольшое количество продуктов, но это также карается законом. Через гетто проходят городские трамваи, без права остановки. Я проезжал через это место 2 раза. Бросается в глаза огромное скопление людей. Все куда-то спешат. Что-то ищут – муравейник. Все с повязками и знаком . Подобного рода гетто, но более мелкого размера я видел в 30 км от Варшавы, в г. Отвоцке.

Польская культура в загоне. В театрах и в кино почти либо немецкие, либо белогвардейские фильмы{517}. Издавать что-либо на польском языке воспрещено. Я пытался купить патефонные пластинки на польском языке, но сделать этого было нельзя, т. к. производство их прекращено. Доцент Заворский, который оперировал Васильева, показывал мне иллюстрации к книге по оперативной хирургии, которую он хотел издать. Иллюстрации желтеют, покрываются пылью, а издание книги является лишь мечтой. Знаменитые артисты и актрисы б[ывшей] Польши, некогда блиставшие на сцене, работают официантами в кафе. Таких кафе много и в одном из них я был. Я разговорился с одной из актрис. Она жаловалась на то, что приходится работать целый день, выполнять черную работу, что она страшно устает и все же она говорит, что играть для немцев она не согласилась бы. На улицах играют группы музыкантов классические вещи, а их представитель с нотами в руках просит у прохожих вознаграждение. Университеты и школы закрыты. Есть несколько начальных школ, да и то частного типа. Картинная галерея вывезена немцами и теперь в этом доме базар и кафе. Из памятников остался лишь памятник Адаму Мицкевичу да 2–3 других, остальное переплавлено и вывезено немцами. Вообще немцы вывезли из Варшавы все, что можно было вывезти, причем по рассказам немцы вначале прямо грабили, и любое сопротивление влекло за собой смерть.

…Поляки немцев боятся и в то же время страшно ненавидят. Когда проходит немец, поляки снимают шляпы. В то же время поляки не любят, если говорят по-немецки и употребление немецкого языка в обществе считается нежелательным. Как мне говорили на вилле у адвоката Дурача, немцы сажают многих в концлагеря. Говорят, что оттуда выхода нет. Я читал сам объявления о смерти, происшедшей в ноябре, декабре месяце, напечатанные в февральских газетах. Такое объявление означает смерть в концлагере. Немцы периодически порайонно разбирают молодежь для различного рода работ, причем работы протекают в очень тяжелых условиях. Адвокат Дурач говорил мне, что немцы всячески издеваются над работающими, заставляют бегать на морозе, потом отдыхать по полчаса, сидя на холоде раздетыми, что многие не возвращаются. Настроение в генерал-губернаторстве явно антинемецкое. Адвокат Брандсбург, гражданин СССР, говорил мне, что генерал-губернатор Франк, несмотря на все попытки создать правительство из поляков, сделать этого не смог, т. к. из поляков никто будто бы не желает войти в состав такого правительства. Меня на вилле Дурача и в Варшаве спрашивали с интересом, бомбят ли Берлин, что говорят по поводу войны у нас и в Англии. Естественно, ничего особенного я сказать им не мог, но эти расспросы говорят о большом интересе к положению немцев. Немцы, между прочим, запретили слушание радиопередач и отобрали все радиоприемники.

В качестве дополнения можно отметить большое количество военных в Варшаве.

В г. Отвоцке в 30 км от Варшавы строятся казармы, делаются какие-то сооружения и в течение целого дня производится артиллерийская и пулеметная стрельба. Такова Варшава сегодняшнего дня{518}.

Обратим внимание на некоторые детали, зафиксированные врачом полпредства, которые пусть косвенно, но говорили об изменении советско-германских отношений, и не в лучшую сторону. Осенью 1939 или в начале 1940 года, когда «дружба» была на пике, немцы, скорее всего, оказали бы деятельную помощь в лечении управляющего зданием полпредства. Теперь же Васильева оперировал польский хирург и, можно не сомневаться, в польской больнице. Немцев не попросили или же не захотели попросить помочь, хотя в генерал-губернаторстве их возможности, конечно, превосходили возможности медиков из местного населения. Показательно и то, что Успенский преимущественно общался только с поляками и советскими гражданами, то есть в представлении оккупантов – с париями. Словом, времена изменились.

Следующим предостережением из генерал-губернаторства стало письмо советского гражданина Равдельса, проживавшего в Люблине (отправлено из полпредства в центр 4 марта). Равдельс – инженер-керамик из Либавы (Лиепаи), латвийского города (в сопроводительном письме по ошибке назван литовским). По каким-то причинам еще до начала войны он перебрался в Польшу, возможно в поисках работы. После присоединения Прибалтики к СССР формально получил право считаться советским гражданином, как и все жители Латвии, Литвы и Эстонии. Равдельс встал на учет в советском консульстве в Берлине и ходатайствовал о возвращении – уже в советскую Латвию{519}.

В сопроводительном письме Деканозов, словно извиняясь, отмечал: «Правда, доклад отражает главным образом положение среди еврейского населения»{520}. Полпред понимал, что беды еврейского населения Москву не особенно волновали. Однако невозможно было не обратить внимания на то, что в оккупированной нацистами Европе именно евреи стали главной жертвой политики геноцида. К тому же Равдельс был евреем и неудивительно, что прежде всего рассказывал о том, что впоследствии назовут Холокостом или Шоа:

Отношение немцев к населению можно разделить на четыре группы. Первая группа: немецкие чиновники, представители различных фирм, уполномоченные руководители реквизированных немецких фирм и местные жители немецкого народа. Последние большей частью переселены на территорию бывшей Польши, присоединенной теперь к Германии. Эта первая группа пользуется всеми благами жизни, ни в чем не ограниченной. Едят, пьют сколько угодно, покупают все, что им нужно в магазинах, открытых специально для немцев. Одеваются, посещают театр и кино. Все это получают дешево и почти неограниченно. Эти люди живут лучше, чем до войны. Видно из всего, что это господствующая группа.

Вторая группа – это украинцы и русские белогвардейцы[56]. Эти получают более второстепенные должности, получают концессии на разные торговые предприятия, на торговлю монопольными изделиями, являются комиссарами в отнятых у евреев разных фабриках и торговых предприятиях. Рабочие получают лучше оплаченную работу, а ремесленники хорошо оплаченные заказы. Не жалеют труда на организацию этой группы. Поддерживают и кооперативы, выдают им продукты и разные товары по специально дешевым ценам. В каждом городе и городке организуют украинские и русские комитеты и следят за тем, чтобы последние [то есть украинцы и «русские белогвардейцы»] записывались в эти комитеты. В каждой почти деревне открыты украинские школы, куда немецкие власти назначают учителей. Эти учителя больше всего рекрутируются из Галиции и владеют немецким языком. Просветители эти в то же время играют роль политических шпионов и агентов национал-социализма. Первое время деревенская масса относилась к этим учителям враждебно, но потом привыкла, нужно сказать, что за последний год они успели порядком исказить детей и нагнать страха на взрослых. Много также успели в развитии антагонизма между населением украинским и польским. Учителя школ ведут открытую агитацию против Союза не только среди детей, но еще больше среди украинского населения. Так как учителя поставлены на их должности уездными немецкими властями, то последние требуют от них недельные доклады о положении дел. Видно, что власти очень этим интересуются и следят за этим. Русскими эмигрантами за последнее время начали усиленно интересоваться и для этого служат агенты – немцы, которые знают русский язык.

Третья группа – это поляки. Это самая большая по количеству. Материально стоит почти так же, как украинцы, но притеснены очень морально. Полякам не доверяют. Так как работы мало, а преимущество имеют украинцы, то можно наблюдать среди польского населения большую безработицу и большую нужду. Из того, что получают по карточкам, невозможно прожить, а из-под полы так дорого, что невозможно купить. В отношении продовольствия Люблинская область находится в лучшем положении, чем Варшава и ее окрестности. Тюрьмы и концентрационные лагеря заполнены на 80 % поляками.

Люблинская тюрьма, которая перед войной вмещала 700 чел., вмещает теперь до 2000 чел. Массовые расстрелы в порядке дня. Тысячи вывезены в Германию в концлагеря. Школы закрыты. Большие фабрики в Генеральной губернии [генерал-губернаторстве] размонтированы и вывезены в Германию. Масло, сахар, рожь, пшеницу и мясо вывозят в Германию и потому в генгубернии большой недостаток этих продуктов. Сахар, например, стоит 15 злотых кг и трудно его достать. Официально запрещено покупать и продавать эти продукты. Одежду и обувь вообще достать нельзя. Крестьяне притеснены контингентами[57] и часто после доставки на контингенты не остается на пропитание семьи. Молодежь выслана на работы в Германию, хотя официально это называлось «добровольно». Большая часть находится в военных лагерях.

Далеко, далеко за первыми тремя группами стоят евреи. Положение евреев можно определить как безнадежное, отчаянное. От евреев забирается все, даже подушки и одеяла. Часть города, самая малая и грязная, отведенная на «гетто», настолько переполнена, что на одну комнату выходит по 8 человек. Возможности заработка нет. Принудительные работы бесплатны. Запрещено покупать и продавать. Гмина (община) ничего не может сделать для своего населения, так как постоянные контрибуции в материалах и деньгах истощили всех и исчерпали кассу гмины. Одежды и обуви нет. Пуд угля стоит 8 злотых и трудно его достать. Голод, холод и крайне антисанитарные условия жизни. Теснота, отсутствие мыла колоссально повысили болезни, а затем и смертность.

Последний год дал больше 20 % смертей. Это процент от болезней, не считая убийств в лагерях и разных акций в городах и местечках. Во всех познанских и поморских городах почти все евреи были убиты. Из Лодзинской области и самого города Лодзи, при выселении в генерал-губернаторство зимой и осенью прошлого года много умерло по дороге, а многих убили, которые не могли поспеть. То же самое было в Калишском районе. В Люблине 1-го мая прошлого года были забиты и замучены несколько десятков человек. В Хелме в конце 1939 года расстреляно несколько сот человек евреев. Все евреи были собраны и каждого десятого убили. Там же, в Хелме, убили всех больных, в количестве 300 чел., находившихся в клинике для душевнобольных. В поселке Тересполь над Бугом, на самой границе, в 4-х км от Брест-Литовска из 60 проживающих там евреев забили 35, без каких-либо обвинений. Приехали, забили, сожгли несколько домов и поехали на дальнейшие гастроли.

В феврале прошлого года выслали из Штеттина[58] 1000 евреев в Люблин. Три дня они ехали в Люблин в запертых вагонах без пищи и воды. В Люблине забрали их вещи, которые они успели захватить с собой, избили и выбросили в холодные бараки при 30 гр[адусном]. морозе. Несколько человек по дороге умерло. На санях их разослали по малым местечкам около Люблина. По дороге многие отморозили руки и ноги, которые потом ампутировали. Еврейское население в этих местечках помогло им чем только могло. В течение года от этих 1000 чел. осталось 800 (больше 200 умерло). Третья часть из оставшихся в живых – больные и калеки.

Такая же участь ждет тех, кого высылают из Вены в Люблинскую область. Все это сопровождалось хватанием везде людей на работы. Хватали на улицах и на дому, в день и в ночь. Хватали в городах и местечках. Этими людьми заполняли лагеря в Люблине, Белжеце, Делеблине и т. д. Прошлое лето и осень несколько десятков тысяч евреев работало по укреплению границы советско-немецкой. Были вырыты рвы. Руководили этим лагерем СС, а комендантом был Дольф. Выглядело это так, будто они заботились не о самой работе, а главным образом об уничтожении евреев. Например, бараки от места работы находились в 7–10 км. Дорогу эту надо было проделать четыре раза в день, причем почему-то бегом. Слабых, которые не могли поспеть, били, а часто и стреляли. Сама работа сопровождалась битьем и издевательствами. Во время сильного дождя групповые надсмотрщики привели людей в лагерь на полчаса раньше, комендант приказал гнать их обратно 7 км, хотя было ясно, что при таком дожде невозможно работать в глине.

Паек состоял из 250 гр. хлеба на целый день, постный суп на обед. За супом надо было бегать с работы к баракам 7–10 км. Рано утром и вечером выдавали черный кофе. Раздача была так устроена, что очень многие не успевали получать и этот скудный паек. Первые три дня люди вообще ничего не получали. Пойти за водой или выйти по своим естественным потребностям было риском для жизни, особенно вечером. Кто подходил на пять шагов к проволоке, которой был огражден лагерь, в такого стреляли. Таких случаев было много. Из-за голода и отсутствия жиров, грязи и постоянной беготни люди покрывались вшами, нарывами и пухли, но боялись заявляться больными. С такими расправлялись просто – их приканчивали. Больше половины вернулись из лагерей смертельно больными, кроме тех, которые оставили свою жизнь в полях и лесах над границей.

Больных невозможно было поместить в единственной больнице в Люблине (еврейской) и они медленно заканчивают свою жизнь в грязных дырах своих близких. Доставать продукты и покрывать издержки, связанные с работой в лагерях, должна была еврейская гмина (община). В лагере в Люблине, который тоже проводится за счет еврейской общины, работало больше 3000 чел. Рабочие за свою работу, разумеется, никакой зарплаты не получали, кроме ремесленников, которым лагерь выплачивал из кассы еврейской общины две марки в день (пайка не получали). Материалы для производства работ должна была доставлять та же еврейская община. Изделия же шли бесплатно для немцев.

Когда уже в день не было кого ловить на работу, началось хватание ночью. Вот пример, где я сам участвовал. В 2 часа ночи – стук прикладом в дверь. Вооруженные винтовками в Хелме врываются в квартиру. Ищут везде – в шкафах, под кроватью, на чердаке и в погребах. Нужно моментально одеться и выбежать на улицу, иначе бьют прикладом. Грузят всех на грузовики, а кто не успевает или не может влезать получает побои, так как забирают стариков и почти детей от 14 лет, то больше всего достается старикам. Помочь нельзя, за этим следят и тогда горе одному и другому.

Привозят в лагерь и при рефлекторах соскакивают с грузовиков, и тут каждый получает удары с двух сторон. Я сам видел, как один СС сломал винтовку на одном старике. Оставили его лежать без чувств и не позволили положить его где-нибудь на сторону. Всей этой массе (3000 чел.) было приказано сесть на землю, в Калужи[59], в болото без движения. Так надо было просидеть 6 часов, пока не пришло высшее начальство. Нельзя было встать, а также менять положение – били палкой по голове. Я хотел переменить ногу и получил такой удар по голове, что помнил пару недель. Оказалось, что многие заняты на работах в других местах, старики едва могли двигаться и из этих 3000 чел. осталось на работе 200 чел. Меня выпустили как иностранца. На улице евреи должны были кланяться каждому немцу в форме, а если не заметили, то были битыми. Каждый еврей должен носить на правой руке ленту белую с синим знаком.

Ясно, что все действия по отношению к евреям имеют явную цель – уничтожение их и это проводится консеквентно, по-немецки, и с успехом. Голод, холод, болезни и отчаяние. Один день мрачнее и страшнее другого. Дети дичают. Масса бездомных, которые потеряли своих родителей. Нет школ, нет призрения. Описать всю эту мрачную действительность невозможно. Это верная и медленная смерть зачумленных. И так везде в генерал-губернаторстве.

В малых местечках, где огорожено гетто – еще хуже. Ничего удивительного, что среди еврейского населения рождаются слухи, что вот-вот придут Советы. Сроки откладываются с 1-го на 15-е, а с 15-го на 1-е, и люди верят, а что им остается, ведь это единственная надежда и единственное спасение. Уже в лагере на границе многие, рискуя жизнью, перебегали. Многие были застрелены немцами, а многих вернули, последних тоже не ожидала лучшая участь. Мало осталось на другой стороне.

В Люблине в самом городе стоят только 2 дивизии пехоты, 2 дивизиона моторизованной артиллерии и один летный полк. На границе, в районе Бяла Подляска – Луков, в 20–30 км от границы разгруппированы, главным образом в лесах, около 20 дивизий. Самый большой пункт – это в районе Бяла Подляски и Янова Подляски. Находится это напротив Брест-Литовска. В Яновских лесах построены бараки и установлена тяжелая артиллерия. В Белой[60] и между Белой и Тирасполем, а также около Люблина стоят по одному полку летчиков. Приведены в порядок летные поля и ангары.

Большое количество военных моторовозов преимущественно со знаками . Последнее время можно заметить очень частую порчу автовозов. Дисциплина в войсках очень строгая, главным образом, заботятся о том, чтобы солдаты не пришли в какую малейшую связь с цивильным[61] населением. Следит за этим жандармерия, которую можно наблюдать в большом количестве везде. Все-таки, несмотря на это, в солдатской массе начинает проявляться определенное охлаждение к войне, большую роль играет в этом неспокойствие о их семьях, сомнение в победе, а отчасти определенная ненависть к режиму. Особенной ненавистью пользуются СС, которых полно везде. Массы не верят в хорошее отношение между Советским Союзом и Германией. Держится мнение такое, что Советы ждут истощения обоих противников, чтобы помочь потом пролетариату.

Из Кракова евреи были схвачены на улице и сейчас же нагружены на поезда и отправлены в Люблинский дистрикт{521}.

Теперь ознакомимся с фрагментом из отчета генерального консула в Данциге Михаила Коптелова от 15 марта 1940 года:

В занятых бывших польских областях управление строится по немецкому образцу и исключительно из немцев. Все еврейское и польское население из области изгоняется. На их место поселяют немцев из Прибалтики. Немцы упорно осуществляют задачу – онемечить Данцигскую область. При выселении из Данцигской области не немецкого населения применяются самые разнузданные и грабительские методы. Полиция приходит в дом, дает 10 минут на сбор и гонит поляков на вокзал. На вокзале их сажают в товарные вагоны и отправляют в польский гувернеман[62] (в район Варшавы). Дело доходит до того, что глава семьи, находившийся днем на работе, приходя домой, не находит свою семью, т. к. она уже выселена. Вещей забирать не дают. Ни с чем не считаются.

Расправа с польским и еврейским населением идет самая беспощадная. Взята какая-то линия на физическое уничтожение польско-еврейского населения. Рассказывают, что в гестаповских кругах рассчитывают, что в эту зиму и весну должно погибнуть от разных причин три, четыре миллиона человек еврейско-польского населения, не считая количества уже погибших. Гестаповское варварство в расправе над беззащитным и брошенным на произвол судьбы польско-еврейским населением не находит себе границ и пока ему конца не видно. Нацисты рассматривают поляков и евреев как своих рабов, как людей низшего существа, которые должны на немцев работать и беспрерывно им подчиняться.

Рабочие-поляки, работающие наравне с немцами, получают только 70 % того, что получает немец. В итоге поляки поставлены в самое бесправное, унизительное и рабское положение. Немцы ведут себя по отношению к ним так же, как англичане в своих колониях по отношению к туземцам. Так выглядит в действительности «милость победителей и завоевателей». Покорение поляков варварскими методами при существовавшей ранее национальной ненависти между немцами и поляками превращает последних в такой горючий материал, который доставит еще немало неожиданностей для Третьего рейха{522}.

Первая страница докладной записки полпредства СССР в Германии о положении в Варшаве. Март 1941 г. Архив внешней политики РФ.

Третье сообщение из Польши в политическом плане носило более определенный характер, нежели два предыдущих. Оно представляло собой докладную записку полпредства «О положении в Варшаве», составленную на основе информации из различных источников. То есть это было официальным мнением руководства миссии. Немецкий порядок прямо не осуждался, но оценивался критически. Кроме того, в записке с тревогой констатировались военные приготовления немцев:

Режим на территории генерал-губернаторства гораздо более жесток, чем в других оккупированных Германией областях.

«Вы не удивляйтесь ничему, – сказали нашему работнику в Варшаве т. Васильеву в одном варшавском немецком учреждении, – здесь – колония, а местное население – сплошь бандиты».

Приведем некоторые примеры, иллюстрирующие отношения между немецким населением и польскими властями в Варшаве.

В конце января 1941 г. в Кракове выступил с речью один из руководителей немецких национал-социалистов Кракова Эберт, в которой он заявил: «Мы знаем, что немцы не пользуются любовью населения, мы не нуждаемся в любви, нам нужна покорность населения. Предупреждаю, что всякое проявление непокорности будет подавляться нами со всей жестокостью».

Это признание довольно показательно, причем следует сказать, что немцы приводят в исполнение свои угрозы.

В начале января 1941 г. на ул. Тамка в Варшаве, на берегу Вислы, была обнаружена нелегальная типография, где работали польские студенты. Гестаповцам было оказано сопротивление. Тогда они окружили дом, открыли стрельбу из пулеметов, а затем подожгли дом и охраняли его до тех пор, пока дом и находившиеся там не сгорели.

7 марта 1941 г. в Варшаве стало известно, что убит руководитель театра г. Варшавы Иго Сим[63]. К вечеру в газетах появилось следующее распоряжение, подписанное губернатором Варшавы др.[64] Фишером:

Дня 7 марта 1941 г. утром рано в собственной квартире оказался застреленным поляком немец Иго Сим, руководитель театра гор. Варшавы.

В связи с таким злодейством в Варшаве приказываю:

Арестовать наибольшее количество заложников.

Запрещаю до 7 апреля музыкальные, вокальные и другие выступления артистов в польских театрах, кафе, ресторанах и гастрономических магазинах.

Запрещаю полякам хождение с 20-ти часов до 5-ти утра.

Если в течение 3-х дней фамилия убийцы не будет донесена немецким властям, то заложники будут расстреляны.

Распоряжение входит в силу с момента опубликования.

Варшава, дня 7 марта 1941 г.

Др. Фишер, губернатор.

В эту же ночь, (с 7 на 8-е марта) были убиты три человека, бывшие на улице позже 8 часов. По улицам ходили усиленные патрули СС.

К 10 марта имя убийцы не было установлено. Гестапо арестовало 1500 поляков, наметив из них к расстрелу 300 чел. Среди арестованных старые польские артисты, музыканты, певцы и др. В частности, арестован Венжель, знаменитый польский артист драмы.

По слухам, Иго Сим будто бы убит самими немцами, т. к. кроме гестапо он работал в какой-то другой разведке[65].

В связи с наступлением весны немцы издали распоряжение о призыве молодежи на работу в Германию. Молодежь на призыв является неохотно, прячется по домам и на улицу не выходит. Со дня на день ожидают «лапанки»[66], когда немцы хватают людей на улицах, в трамваях, сажают на грузовики и отвозят в гестапо, откуда большей частью направляют на работы в Германию. Такие «лапанки» были неоднократно.

На репрессии и преследования поляки платят немцам жгучей ненавистью. «Мы будем резать немцев тупыми ножами», – говорят они. Иногда это принимает более серьезный оборот.

Так, 17–18 февраля на линии Варшава – Отвоцк было крушение немецкого воинского поезда. Погибло 15–20 чел. Причины крушения неизвестны. В газетах о нем не сообщалось. Среди политически активных поляков наблюдается деление на 2 группы, настроенные антинемецки, но идущие под разными флагами. Это видно из подпольных листовок, которых, несмотря на репрессии, издается в Варшаве до 13 названий.

Так, в феврале 1941 г. вышла изданная в типографии листовка-газета под названием «Самостоятельность», принадлежащая, очевидно, польским националистам. В ней говорится, что поляки переживают тяжелое время, ибо Германия хочет уничтожить польскую национальность. Листовка призывает к созданию независимой великой Польши «от моря до моря» и содержит нападки на СССР, который, дескать, захватил польские земли и где поляков будто бы высылают в концентрационные лагеря.

Дальше напечатаны лондонские радиосообщения, посвященные военным действиям, и статейка о том, как немцы издеваются над поляками в Освенциме (конц[ентрационный] лагерь под Краковом).

Другая листовка, изданная также в феврале 1941 г., исполнена на шапирографе[67], с помощью пишущей машинки. Под ней стоит подпись: «Центр. Комит. Совета Рабочих и Солдатских депутатов». Ее название – «Молот и Серп». В правом углу титульного листа надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

Передовая статья начинается выдержкой (эпиграфом) из речи т. Дмитрова[68], хотя прямой ссылки на источник нет. В ней имеется ряд выдержек из «Вопросов ленинизма» тов. И. В. Сталина и работ В. И. Ленина о диктатуре пролетариата и характере империалистических войн. Имеется статья, разъясняющая мирную политику СССР. Дальше даны радиосообщения из Москвы о предстоящей XVIII партконференции и сессии Верховного Совета.

Заканчивается листовка здравицей за тов. Сталина, за СССР, за польский народ.

Как передавали, среди польских рабочих распространяются и другие листовки, призывающие к объединению против немцев, где содержатся хорошие отзывы о Советском Союзе.

О положении евреев. В феврале 1941 г. в Варшаве был объявлен набор добровольцев из поляков, украинцев, русских на 2 тыс. человек – для охраны бараков, в которые предполагается выселить евреев из Варшавы. Недавно к генерал-губернатору Франку явилась еврейская делегация от Варшавской и Краковской еврейской гмины (в Кракове только теперь приступлено[69] к созданию гетто) с просьбой не закрывать лечебных учреждений и расширить площадь гетто. Франк ответил делегации, что весной все гетто из Варшавы будут перенесены в лес, где евреям будет хорошо жить на свежем воздухе и совершенно отдельной жизнью.

В гетто живет 600 тыс. евреев. Улицы гетто заполнены людьми, негде упасть яблоку. Аптеки предполагается закрыть. Люди умирают по 300–500 чел. в день. Открыто 60 с лишним погребальных контор. Часто можно видеть людей, умирающих прямо на улице. Евреи запрещают трогать их, помочь им подняться или дать что-либо. Они говорят: «Не трогайте их. Дайте им хотя бы спокойно умереть».

Снабжения в гетто нет никакого. Питаются тем, что удается пронести спекулянтам со стороны.

Если в первое время немцам приходилось устраивать облавы и забирать евреев на бесплатные работы, то сейчас выстраиваются очереди желающих идти на работу, т. к. они хотя бы на рабочий день уходят из гетто и, самое главное, имеют право купить себе хлеба и др. продуктов и принести в гетто.

Избиения и издевательства над евреями продолжаются.

Поскольку в гетто ожидаются эпидемические заболевания, немцы расклеили по всей Варшаве плакаты, на которых изображен страшный еврей с длинным носом и пейсами, из которого лезет громадная вошь. Предупреждают, чтобы с евреями не общались, т. к. от них можно легко заразиться.

Пропусков в гетто почти никому не выдают.

Административный аппарат, состоящий главным образом из немцев, и отряды СС, которые несут охрану по городу и в гетто, – взяточники. Пропуск в гетто можно достать за взятку. Можно также купить лес, уголь, все что угодно, но за это нужно заплатить большие деньги. Покупая доски для какого-то строительства, представитель немецкой военной организации заставил продавца-поляка отпустить товар даром, но потребовал выписать счет с указанием двойной цены. У солдат можно купить бензин.

Советские граждане в Варшаве. В Варшаве насчитывается 120 советских граждан. В гетто живет 26 сов. граждан. Выехать в другую часть города они не могут, т. к. связаны с семьями. Им не разрешается выходить из гетто и, таким образом, они лишаются возможности купить продукты по карточкам для иностранцев.

Немецкие власти нередко вообще чинят беззакония. Так, у одной советской гражданки чиновник почты отобрал понравившуюся ему мебель. Другая советская гражданка получила разрешение ехать в СССР. Все визы и прочие формальности были соблюдены. Однако на половине пути ее выгнали из поезда в поле. Выругались и поиздевались над ее провожатой – молодой девушкой, ехавшей с ней до Кенигсберга, чтобы продлить паспорт.

Укрепление границ и переброска войск. Немцы усиленно укрепляют границу с нами и концентрируют войска. По сообщению т. Васильева, в середине января в Варшаву прибыли части четвертой армии из Фландрии, которые разместились в окрестностях Варшавы и ближе к границе.

В Отвоцке-Средборуве идет интенсивное строительство конюшен, гаражей, посадочных площадок и аэродромов. Все санатории заняты под казармы. Ежедневно проводятся строевые занятия, учебные занятия зенитчиков и артиллеристов.

Ежедневно на восток идут поезда с вооружением (орудия, снаряды, автомашины и строительные материалы){523}.

Это сообщение полпредства было отправлено из Берлина 16 марта 1941 года. 18 марта оно было зарегистрировано в НКИД, а на следующий день его прочел Молотов. Нарком оценил всю важность полученной информации и даже хотел направить ее лично Сталину. На первой странице сохранилась разметка «Сталину», позже зачеркнутая. Окончательная резолюция Молотова была следующей: «Членам и кандидатам в члены Политбюро ЦК. Советую ознакомиться. В. Молотов»{524}.

Наиболее детальным, грозным и явственным предупреждением о грядущей катастрофе стало четвертое сообщение из Польши. Деканозов отправил его в центр 21 мая.

Автором сообщения явился житель Варшавы, советский гражданин Мариус (по-польски Мариуш) Леопольдович Бранзбург[70] (упоминался в отчете доктора Успенского как «Брандсбург»). По замечанию Деканозова, он был человеком «неопределенной» профессии: «адвокат, окончил консерваторию, а сейчас работает бухгалтером»{525}.

В точности установить подробности биографии Бранзбурга не удалось. В довоенной варшавской адресной книге и справочниках, изданных уже в годы оккупации, а также на польском поисковом генеалогическом сайте{526} упоминается только один Мариуш Бранзбург, родившийся 20 октября 1897 г., проживавший в Варшаве по адресу: ул. Варецка, 9 и являвшийся директором пуговичной фабрики. Мог ли он быть тем самым человеком, который поддерживал контакты с советским полпредством и к тому же имел советское гражданство? Чего только на свете не бывает! Оккупационные власти могли директором фабрики назначить немца, а Мариуша оставить бухгалтером.

Очевидно, он родился и вырос еще в дореволюционной Польше, которая входила в Российскую империю; без знания русского языка там зачастую было не обойтись, и свою записку Мариуш писал по-русски. Но некоторые шероховатости свидетельствуют о том, что в этом языке он давно не практиковался. Говоря о мелких торговцах, он использовал термин «купцы», который в советской лексике практически перестал употребляться.

Что касается советского гражданства, то в 1920-е – начале 1930-х годов (пока в СССР не начался массовый террор, сопровождавшийся шпиономанией) его принимали многие представители русскоязычного населения за рубежом: оказавшиеся на чужбине бывшие подданные Российской империи, эмигранты, те, кто симпатизировал СССР под впечатлением экономических и политических успехов социализма и поверил в гуманность коммунистической модели.

В краткий период сближения Москвы и Берлина после заключения договора о ненападении советский паспорт предоставлял Бранзбургу хотя бы элементы правовой защищенности, но с началом гитлеровской агрессии против СССР этот же паспорт сделался отягчающим обстоятельством.

Первая страница записки Мариуша Бранзбурга о положении в Варшаве, май 1941 г. Архив внешней политики РФ.

Фамилия «Бранзбург» наводит на мысль о еврейском происхождении автора. Однако к началу 1941 года всех варшавских евреев нацисты успели согнать в гетто, а Мариус Леопольдович жил за его пределами. Об этом упоминалось в краткой преамбуле, которую Деканозов добавил к записке. Вместе с тем в ней также указывалось, что в гетто находилась теща Бранзбурга. Заметим еще такой примечательный факт: пуговичная фабрика, где предположительно мог работать Мариус Леопольдович, находилась в Варшаве на улице Налевки, в еврейском квартале.

Допустим, что Бранзбурга и его супругу (еврейку по матери) уберег советский паспорт, которым, по всей видимости, не обладала теща. С другой стороны, наличие такого документа не всегда служило защитой от депортации. В записке Бранзбурга говорилось, что в гетто перемещали и советских граждан. Их единственное преимущество перед польскими евреями заключалось в том, что они имели право покидать гетто (для приобретения продуктов, товаров и т. п.) и возвращаться туда, хотя охрана выпускала и впускала их «со скрипом».

Какая судьба постигла Мариуса Леопольдовича? О нем имеется упоминание в немецких записях о поляках, отбывавших трудовую повинность: с 7 января по 30 апреля 1944 года он работал на производстве по обработке мрамора{527}. А после этого могло сложиться по-разному. Нельзя исключать, что он принял участие в Варшавском восстании и погиб, сражаясь с гитлеровцами.

Его записка, озаглавленная «Варшава в апреле 1941 года, – незабываемый рассказ о жизни крупного европейского города, разрушенного, униженного и разграбленного гитлеровцами. Свое повествование Бранзбург разбил на небольшие главы, и мы сохранили это структурное деление:

Паника

Полуразрушенная Варшава представляет собой довольно удивительное зрелище, несмотря на то, что в военных условиях огромные транспорты солдат, автомобилей, пушек, летчиков и низко летающих самолетов никого не должны удивлять. Слухи ползут по городу, населением овладела паника, и люди, которые еще не забыли ужасов бомбардировки в сентябре 1939 г., опять начинают волноваться.

А тут, как гром среди ясного неба, распоряжения помощника Варшавского губернатора о проведении затемнения и приготовления бомбоубежищ, начиная с 9 мая. Спешно заклеивают окна черной бумагой, в погребах ставят стулья и лавки, на крышах приготовлены лопаты и песок. Паника овладевает всеми слоями населения, ибо войска идут без перерыва, днем и ночью, за Вислу, на восток и на юг, на Малкинию[71] и Перемышль. Грохочут танки, проходит моторизованная артиллерия, через мосты и специальные улицы, которые предназначены только для движения войск. Все в один голос заявляют, что немцы готовятся напасть на Советский Союз, оторвать Украину (до Владикавказа) и Белоруссию до границ Московской области.

Немецкие «украинцы и белорусы» организуются, хвастаются, что уже в кармане заготовлены назначения на разные посты в разных городах, которые «будут быстро завоеваны» немцами. «Вир геен геген Иран»[72], смеются немецкие солдаты штоструппен[73]. «Вир верден айне Мустер-Гетто ин Москау махен»[74], – говорят со злобой вчерашние поляки, а сегодня уже вольксдейтшеры[75], занимающиеся грабежом и спекуляциями.

Хотя ходить по городу можно до 11 час. вечера, люди с наступлением темноты прячутся в нетопленные квартиры, где при тусклом электрическом освещении шепотом обмениваются впечатлениями и… ждут новые бомбардировки.

Советские граждане находятся на «подозрении». Телефоны обслушиваются[76] и прерываются, некоторых приглашают в одно немилое учреждение, у других делают обыски.

Желающие выехать в Советский Союз находятся на особом учете и поэтому боятся переписываться с совучреждениями в Германии и писать своим родственникам в СССР.

Целые деревни выселяются и занимаются войсками, строящими казармы, посадочные площадки, площадки для зенитных орудий; половина дач под Варшавой занята войсками; в самом городе из частных домов выселяются квартиронаниматели и школы заселяются военными отрядами. Таким образом, войско не живет в казармах и бараках, а вместе с гражданским населением, чтобы не создавать так называемых военных объектов.

Ездить по Генеральной губернии, в особенности на юг или на восток, без разрешения полиции нельзя. Поэтому купцы совсем в Варшаву не приезжают и не привозят продукты.

Продукты, которые ввозятся по проселочным дорогам крестьянами или «мешочниками» реквизируются по дороге воинскими частями, улучшающими таким образом свое пропитание.

Молодежь из школ вывозится на работы в Германию, интеллигенция арестовывается в массовых облавах или по проскрипционным спискам и высылается в Аушвиц, где сидит уже 7 тыс. человек (многие уже сожжены в крематориях).

Ежедневно в польской газете, издаваемой немцами, можно найти с десяток объявлений о смерти (без похорон), из которых по их стилю можно сразу понять, что эти люди или были уничтожены или замучены в Аушвице или Матхаузене под Веной.

Все больше и больше женщин в трауре, на их желтых измученных лицах написана вся история немецкой оккупации.

И только огромные толпища подвыпивших солдат и проституток в несметном количестве свидетельствуют о том, кому в бывшей Польше хорошо.

Панический страх и панический ужас – вот общее настроение психически и физически мальтретированных[77] людей – туземцев, белых, негров.

Экономическое положение

Все сырье и все орудия производства находятся на учете в соответствующих немецких административно-хозяйственных учреждениях. Существуют только те производства, которые могут работать на армию или производить «эрзац» – предметы первой необходимости. В связи с этим наблюдается огромная безработица, в особенности среди работников умственного труда, которые берутся за торговлю, возят на велосипедных повозках пассажиров и т. д.

Промышленный пролетариат, если не занят на производстве, хватается за каждую работу: разборка разрушенных улиц, грузчики, спекуляция валютой и золотом на улице, мелкая торговля. Большинству же не удается найти даже и этой работы, и таких безработных варшавский арбайтсамт[78] вывозит массами на работу в Германию. И вот прекрасные квалифицированные работники и работницы деклассируются, деморализация наступает вслед за этим. В погоне за заработком, все равно каким, люди не гнушаются ничем, и поэтому растет преступность, проституция, доносительство и провокация.

Заработки рабочих на производстве колеблются между 6–12 и 15 злотых в день при рабочем дне 10–12 час.

Эти заработки, в особенности у многосемейных рабочих, позволяют вести только полуголодное существование, так как в связи с дезорганизацией довоза[79] цены на продукты питания возросли до неслыханных размеров. Такие продукты, как масло, сало, мясо, являются уже предметами роскоши, совершенно недоступными для рабочего; в последнее время даже хлеб и картофель тоже делаются предметами роскоши.

…Чаю и кофе (настоящего) в продаже вообще нет, и население изготовляет себе эти продукты из ячменя и сушеной моркови.

Нужно заметить, что карточная система введена только на хлеб, по 200 гр. в день на голову (едока), все же остальные продукты нужно покупать на вольном рынке за баснословную цену, так как довоз совершенно прекратился, и только нескольким дудачникам[80] удается провезти под полой некоторые продукты, укрытые от глаз вайхмайстеров[81], специально охотящихся за продуктами. Нужно видеть восторг и злорадство, когда этим рычащим ихтиозаврам удается ограбить и забрать у проезжих деньги и продукты.

Совершенно так, как это в Средние века делалось раубриттерами[82] на больших дорогах.

Поезда по генеральной губернии ходят пустые, так как разрешения на проезд не выдаются, и крестьянство вынуждено с/х продукты продавать на месте воинским частям по ценам, назначенным крайсхауптманом[83], т. е. по смешной цене, за которую в городе кожи на подметки или гвоздей или же косы не купишь.

Нужно заметить, что немецкое управление сельским хозяйством большое внимание обращает на рационализацию хозяйства, но делается это не в интересах самого крестьянства, а своих собственных, т. е. чтобы как можно больше продуктов из такого имения получить на нужды армии и огромной армии всяких чиновников и привилегированных немецких организаций.

Индивидуальные хозяйства поддерживаются только в районах Люблинском, Радомском, Краковском, т. е. в местностях, граничащих с Советским Союзом и населенных украинцами и русинами, а также горцами из Прикарпатской Руси.

…Эти… украинцы должны быть использованы в качестве наступающей гражданской армии. Им привозятся свиньи из Дании, коровы из Дании и Голландии, их снабжают с/х орудиями, семенами на началах широкого кредита и с/х кооперации.

Польское же крестьянство ничего не получает, несет все тяготы налогов и обслуживания живым инвентарем и, естественно, хиреет, чахнет и гибнет, тем более что крестьянская молодежь почти целиком сидит или в лагерях военнопленных или на тяжелых работах внутри Германии.

Католическая церковь преследуется, но зато православная автокефальная церковь лелеется, осыпается золотом, костелы переделываются в церкви, а все для того, чтобы украинское население могло сказать, какие ж, мол, немцы хороший народ и какой антибольшевистский.

Достаточно заметить, что наряду с польской полицией организована полиция украинская, пользующаяся такими же привилегиями и пайком, как и немецкая. Даже охрана производств рекрутируется из украинцев, сплошь да рядом организуются украинские и белорусские комитеты, члены которых пользуются такими же правами, как и немцы, т. е. работают в администрации немецкой и руководят производствами в качестве комиссаров (недвижимости), предприятиями, крупными имениями и т. д. Ничего удивительного, что неустойчивый элемент во всех слоях населения… старается записаться в украинцы. «Цыпленки тоже хочут жить». Таким образом, экономика целой Генеральной губернии подчинена исключительно целям войны и содержанию херренвольке[84], а также внешнеполитическим целеустремлениям, направленным против интересов рабочего класса и крестьянства в целом и в конечном итоге или даже одновременно против интересов Советского Союза.

Настроения населения города

Как уже выше было сказано, экономические и политические предпосылки, возникающие из деятельности немецкой администрации, не могли сделать из польского населения немецких друзей.

Все население в целом ненавидит немецкую оккупацию и всеми силами старается распоряжения властей саботировать и вредить, где только можно. По рассказам различных людей в самой Варшаве 32 нелегальных антинемецких газет, издаваемых во многих тысячах экземпляров и печатаемых в типографиях. Газеты эти молниеносно распространяются просто романтическим путем: их можно внезапно найти у себя в кармане, на письменном столе, в магазинах, в учреждениях и т. д.

Немецкие власти борются с этим беспощадно – за распространение газет и прокламаций пойманные расстреливаются без суда, тем не менее, газетки эти печатаются и распространяются.

Несмотря на то, что польское население не имеет возможности слушать радиопередачи (все радиоаппараты конфискованы еще в ноябре 1939 года), газетки регулярно оповещают обо всех передачах английского и советского радио.

Тенденции государственной независимости еще очень сильны у польского населения, который в большинстве своем, и в особенности интеллигенция, мечтает о возврате к прошлой независимости и самостоятельности. Многие рассчитывают на помощь Америки и СССР, но трудно сказать, о чем собственно они мечтают: о независимости, об установлении советской власти или о другой политическо-территориальной концепции.

Ненависть к немцам так велика, что не задумываясь над политическими результатами и послевоенным государственным устройством, люди мечтают о поражении и уничтожении Германии, которая по общему мнению несет человечеству нужду, рабство и унижение, в особенности если принять во внимание, что к завоеванным народам немцы подходят с решением аусробен[85].

Трудно поэтому еще теперь судить, на чьей стороне симпатии народа генеральной губернии и в какие социологические определенные рамки надлежало бы эти симпатии уложить. Но одно можно с уверенностью сказать: слово «немец» в психике польского народа есть и останется одиозным и расправа при случае будет исключительно кровавая: это утверждают представители всех слоев и классов.

Народное образование в настоящий момент стоит на низкой ступени. Школы закрыты, вместо них существуют какие-то курсы самообразования, история и польский язык преподаются кооперативно, так как воспитание в народном и патриотическом духе немцами жестоко преследуется. Классические языки запрещены, математика преподается в пределах 6 классов гимназии, но без практических работ и упражнений.

Вообще можно сказать, продуцируется человек с начальным образованием, без испытаний, без интеллигенции, потому что большинство библиотек закрыто, а в открытых оставлены только «благонадежные» книги (по-польски), новые не печатаются, если не считать брошюр специального содержания и в специальном духе, отвечающих целям немецкой администрации.

В 6-ти кино идут немецкие фильмы, непонятные населению ни по форме, ни по духу и содержанию.

В единственном театре дают оперетту с благонадежной музыкой и артистами. Вообще нет артистов, потому что многие артисты, режиссеры и музыканты успели уехать в Советский Союз, а оставшиеся корифеи сцены Леон Шиллер и Стефан Ярах сосланы в Аушвиц за (говорят так) просоветские симпатии. Остальные, что осталось – бедные труженики без таланта и умения, или же просто служащие Абтайлунг пропаганды[86].

Единственная газета «Новый курьер Варшавски», издающаяся также Абтайлунг пропагандой, ничего кроме восхваления немцев и унижения поляков и издевательства над евреями не содержит. Зато можно завязать знакомство с людьми обоего пола через посредство этой уважаемой газеты в целях, не оставляющих никакого сомнения. Так что моральные устои семьи, брака и вообще чистоты нравов, о которых столько отдельно немецкая пресса пишет, совершенно в Генеральной губернии не культивируются. Совершенно наоборот, публичные дома организуются массами, и телефоны их помещены даже в телефонной книжке. Например, в городе Зарослай[87] есть Штаатлихе[88] бордель и тут же, пожалуйста, телефон.

Отсюда понятно, на каком моральном уровне очутилось польское общество, которое вырождается духовно, а также и физически, потому что не имеет права заниматься спортом и умирает с голоду. Мистически-католические настроения всегда были сильны в польском населении, теперь оно окунулось в мистицизм: изо дня в день, духовенство завалено работой.

Евреи и гетто

Уже в начале прошлого года начали в пролетах некоторых улиц возводить кирпичные стены, посыпанные сверху битым стеклом, чтобы инфекция, распространенная евреями, не перелезала через стену.

Затем, в ноябре 1940 г., вышло вдруг распоряжение, чтобы все евреи (до 3 поколения), т. е. если в семье хоть один из супругов был еврей, должны переселиться в специально назначенный район, состоящий из нескольких десятков улиц, наполненных полуразрушенными домами. Поляки же из этого района должны были переселиться в еврейские освобожденные квартиры, причем поляки имели право забрать свое имущество, евреи же не имели права забрать даже подушки. Месяц продолжалось это переселение, месяц продолжался грабеж (грабеж еврейского имущества, движимого, и продуктов питания), продолжался все время без перерыва.

Можно было наблюдать раздирающие душу сцены, когда сцены Кишиневского погрома бледнели перед зверством и издевательством господ из СС и фольксдойче, награбивших от евреев все до последней рубашки и хлеба включительно, причем не делалась разница между беднейшим и богатым населением.

Затем из окрестных местечек выгнали всех остававшихся евреев, часто без одежды, на лютый мороз и согнали всех в Варшаву, в этот район, деликатно называемый «еврейским кварталом». Таким образом, на протяжении нескольких десятков полуразрушенных улиц ютится 600 тыс. человек.

Гетто управляется Советом старших[89] евреев, который по общему признанию самих же евреев представляет банду воров и мошенников, делающих состояние на исключительной бедности и нужде этих несчастных людей.

Над Советом старших стоит специальный комиссар, через которого и происходят сношения с немецкими властями.

Снабжение продуктами еврейского населения находится в руках этого же Совета старших, но это только фикция, потому что немцы поставку продуктов гетто игнорируют, если же оказывают это «благодеяние», картофель и мука удивительным образом исчезают раньше, чем они будут розданы населению гетто. По общему мнению, гмина еврейская либо продает эти заказы спекулянтам, или же делит между огромной массой облепивших это учреждение комбинаторов, членов семейств служащих и директоров отделов гмины. Благодаря этим порядкам хлеб выдается в минимальном количестве, раз на две недели, и поэтому население в огромной массе совершенно голодает.

Нужно знать, что еврейское население живет в исключительной нищете и тяжелых квартирных условиях. В грязных, запущенных квартирах, в полуразрушенных домах, с испорченными водопроводами и канализацией, при выбитых стеклах ютится иногда несколько десятков человек; люди не моются, потому что мыла нет, и евреям его вообще не выдают. Поэтому и парикмахерские не бреют и не стригут, нет белья, нечем стирать. Нет одежды, нет обуви, еврейская масса выглядит по внешности ужасно, – оборванные, грязные, безумные люди, голодные и глубоко несчастные.

Совет старших организовал еврейскую милицию и специальное учреждение по борьбе со спекуляцией. Эти люди носят специальную форму – фуражки с сионской звездой, и подчинены польско-немецкой полиции. Жалованья они не получают и поэтому дерут с еврейского населения десятую кожу.

Выйти из гетто в польско-немецкий квартал без пропусков нельзя, пропуск выдается специальным немецким учреждением (аусферстелле), которое занимается легальным грабежом. Эти пропуска проверяются при специальных воротах в гетто, немецкой полицией, так что ни еврей не может выйти из гетто, ни поляк или другой житель не гетто не может войти в гетто, даже на несколько минут. Эти обстоятельства создают прекрасные условия для взяточничества, и полиция делает большие состояния на нелегальных пропусках и контрабанде продуктов в гетто.

Таким образом, продукты и товары приходят в гетто только контрабандным путем, при помощи взяток, так что цены на продукты питания в гетто в 2 раза больше, чем в остальных частях города из-за «накладных расходов».

Но такую роскошь могут позволить себе, конечно, только те из евреев, которые имеют кое-какие заработки или же занимаются спекуляцией, или сумели спрятать имущество от немцев, и постепенно ликвидируя эти уцелевшие остатки, покупают себе еду.

Поэтому смертность от голода и болезней в гетто очень велика, люди умирают просто на улице или в воротах какого-нибудь дома.

Почти каждый день в 2 часа приезжают автомобили гестапо в гетто, так как главная тюрьма гестапо, знаменитый «Павяк», находится в гетто и туда приводят арестованных гестапо. И вот эти молодчики, служащие СД (зихерхейтдинст[90]), одетые в специальную форму, серые пиджаки и шапки… проезжая через Кармелицкую улицу, выскакивая из автомобилей, бросаются как дикие звери на проходящих евреев и избивают их до смерти. После такого их проезда на мостовой (после битвы) всегда остается несколько трупов убитых евреев, независимо от возраста (была даже однажды 14-летняя девочка). Поэтому на прилежащих к Павяку улицах в 2 часа дня совершенно пусто. Это не мешает всем, носящим форму, пробираться в гетто без пропуска, и обходя одну квартиру за другой, грабить что попало, преимущественно ценности, применяя дикие пытки для несговорчивых.

Но самая презренная пытка – это Арбайтслагерь, лагерь работы. Весной этого года было схвачено на улице или призвано Советом старших около 30 тыс. евреев и выслано для регулирования Вислы и строительства стратегических дорог. Для этих лагерей создана специальная охрана из украинцев. И вот эти несчастные люди, работая по 12 час. в день по пояс в воде, не имеют где жить и спать, потому что только минимальное их количество может жить в бараках (их мало). Масса же валяется на земле, без одеял и одежды, и гибнет, таким образом, от холода и голода, так как в лучшем случае получает 30 гр. хлеба в день и один раз суп-воду.

В гетто рассказывают, что ежедневно привозят трупы евреев, замученных украинской охраной, и что эти трупы лежат в погребах гмины и ждут освидетельствования прокуратурой для установления причин смерти.

Нетрудно себе вообразить, в каком кошмарном душевном состоянии живет голодное и оборванное, измученное еврейское население, за колючей проволокой, население, в 20 веке поставленное вне закона.

И если в этом отношении ничего не переменится, сотни тысяч людей нужно считать приговоренными к смерти.

Дети и молодежь совершенно деклассируются, образования они не получают никакого, потому гмина не имеет ни помещений, ни пособий, денег на оплату учительского персонала; создается категория «лишних людей», ничего не умеющих делать, потому что молодежь не имеет возможности получить промышленную или ремесленную практику и поэтому совершенно деморализуется.

Еврейская интеллигенция бьется как рыба об лед, чтобы поддержать молодежь в культурном отношении, устраивает в домах уголки, собирает книжки, создает комнаты, нечто вроде маленькой школы, устраивает концерты безработных музыкантов, организует кафе, общественные котлы, где за один злотый можно получить тарелку супа, но это все труднее и труднее сделать, так как нет денег, нет продуктов, нет книг и нет настроения слушать и учиться.

Дети до 12 лет, не обязанные носить отличительную повязку, предпочитают пробраться из гетто в польский квартал за картофелем. И вот можно наблюдать сцену, когда перед воротами в гетто собираются сотни оборванных «безработных», навьюченных мешками с картошкой, носящих под платьем солонину (сало в пластах) и ждущих отвлечения внимания вахмайстера, чтобы проскочить обратно в гетто с ценным грузом. В большинстве случаев польские полицейские с помощью резиновых палок, которыми они нещадно избивают детей, отбирают эту картошку, чтобы потом ее оптом и по «специальной» цене в то же гетто продать.

В гетто живут 26 советских граждан, которые или по семейным обстоятельствам, или же по обстоятельствам работы вынуждены в этом гетто пребывать. Они находятся в очень затруднительном положении, хотя и могли бы жить вне гетто – по немецким правилам, так как иностранцы имеют право независимо от своей национальности жить вне гетто.

Эти совграждане, имея специальные продуктовые карточки как иностранцы, должны выходить за продуктами в немецкий квартал (фюр Майне); их неохотно выпускают, а еще более неохотно впускают обратно с продуктами, и время от времени эти продукты, как слышно, ретивый вахмайстер отбирает{528}.

Два вождя

– Что можешь сказать об этом фильме?

Молотов поколебался, опасаясь, что его мнение не совпадет с мнением Сталина, но все же ответил искренне:

– Понравился.

Остросюжетная мелодрама из жизни цирковых артистов называлась «Трукса». Она была произведена в Германии в 1937 году и пользовалась там огромной популярностью. Цирковой марш из «Труксы» напевали дети и взрослые, солдаты и матросы. Он запоминался так же легко и просто, как марш из советского фильма «Цирк». После войны «Трукса» под названием «Артисты цирка» в числе других трофейных кинолент пойдет широким экраном по всему Советскому Союзу. А пока этот фильм могли посмотреть только избранные. Гитлер лично прислал его в подарок Сталину вместе с еще несколькими мелодрамами и приключенческими картинами, снятыми на немецких студиях.

Просмотр состоялся в уютном кинозале на Кунцевской даче. Зрителей было немного: члены Политбюро, кое-кто из военных. Вопреки обыкновению Сталин не стал завершать вечер дружеским ужином, а попросил всех удалиться. Всех, кроме наркома иностранных дел.

– Фильм хороший, ты правильно говоришь, – сказал Сталин, и его друг и соратник облегченно вздохнул. – Но у меня возникло несколько вопросов, которые я могу только с тобой обсудить. С кем же еще… Для нас это не просто фильм, а факт советско-германских отношений.

Молотов движением мимических мышц показал, что со Сталиным нельзя не согласиться. Что Хозяин всегда изрекает непреложные истины.

– Но скажи мне для начала, в чем, по-твоему, суть фильма?

Вячеслав Михайлович был готов к ответу.

– Суть в том, что человек побеждает, даже если ему не хватает опыта, умения. На первых порах. Но есть упорство и вера в свои силы.

– В общем-то да, – благосклонно заметил Сталин. – Что мы видим? Злодея-фокусника Гарвина, который добивается любви красавицы-танцовщицы. Но ей нравится канатоходец Трукса. У фокусника Гарвина, который сам стремится завоевать благосклонность танцовщицы, есть специальный аппарат, который генерирует лучи, создающие оптический обман. В результате во время выступления канатоходец видит под собой не один канат, а два, три или четыре и падает. Он пугается и спасается бегством. Важно, что Трукса – англичанин. Значит, слабак. Уже политика, верно?

Молотов кивнул, соглашаясь.

– Он уступает место простому немецкому матросу, который скачет на канате в какой-то портовой таверне. А теперь может выступать как Трукса в лучших цирках мира. Матрос не профессионал, но хочет стать профессионалом и всего добивается. Любви танцовщицы и всемирного успеха. Даже одолевает Гарвина. Это второй политический момент. Он что значит?

– Немцы лучше англичан. Особенно простые немецкие парни. Их не остановить. Они всегда побеждают.

– Правильно. И я так понимаю, что это сигнал от Гитлера. Намек на то, что сейчас у нас позиции совпадают. Британские лорды – наши враги. А мы – простые парни, немецкие и русские, в силах задать им трепку. Ты сам-то как думаешь?

Сталин выжидательно посмотрел на наркома, но тот медлил с ответом. По обыкновению, Молотов испытывал искушение заявить о своем полном согласии с вождем. Это исключало дальнейшую дискуссию, которая, бывало, приводила к тому, что Хозяин начинал злиться. С другой стороны, Сталин любил беседовать с Молотовым, обсуждать с ним самые серьезные проблемы, потому что знал: Молотов не станет под него подстраиваться в той же мере, что Калинин или, скажем, Ворошилов. Сейчас, Вячеслав Михайлович это нутром почувствовал, был как раз тот случай, когда подстраиваться не следовало. Нужно было свою точку зрения отстаивать.

– Я думаю, – сказал он, – что Гитлер действительно может так рассуждать. Но не только так. Ты не забывай, Коба, что в финале матроса-канатоходца спасает настоящий Трукса. Русских в фильме нет. А англичанин проявляет благородство, и в конечном счете получается, что идет навстречу немцу. Вот что меня беспокоит, Коба. То, что Гитлер до сих пор надеется на мир с Англией. От завоевания Британских островов он, считай, уже отказался. Обломал зубы во время битвы в воздухе[91]. И если англичан Гитлер оставит в покое, то ему придется заняться нами. Больше некем.

Сталин положил в стакан с чаем два куска сахара, кружок лимона. Аккуратно размешал, пригубил. Но чай успел остыть, и сахар растворялся медленно. Тогда вождь отодвинул стакан и мрачно уставился на Молотова:

– Знаю я это твое мнение.

– Как ты думаешь, Коба, – Молотов решил выговориться до конца, раз такая откровенная беседа получилась, – почему немцы ни одного фильма о войне с нами не сняли? У нас их штук пять, не меньше, а у них – ни единого.

– Ну? Почему? – Сталин был заинтригован и обратился в слух.

– Потому что мы не собираемся нападать первыми, а они собираются. А тот, кто готовит агрессию, держит свои планы в тайне, а не кричит на всех углах. Иначе Гитлер прислал бы тебе не «Труксу», а немецкий вариант «Если завтра война». Но такого фильма нет. Они об этом кино не снимают.

Полпредство предупреждает

Становилось очевидным: недолгий период советско-германской дружбы близится к завершению и Третий рейх активно готовится к агрессии против СССР. Об этом догадывались не только военные, государственные деятели, профессиональные политики, но и мирные обыватели, проживавшие в странах оккупированной Европы и видевшие, как разворачиваются в сторону востока вооруженные силы гитлеровцев. Мобилизация огромной массы войск, переброска тяжелых вооружений, логистическое обеспечение армейских соединений – все это невозможно было полностью и длительное время сохранять в секрете.

Информация поступала в советские загранучреждения из самых разных источников, причем не только конфиденциальных, тайных и «особо надежных», на которые опирались разведслужбы. О грозившей опасности центр неоднократно предупреждали дипломаты, черпавшие свои сведения из прессы, открытых контактов с иностранными коллегами, представителями общественно-политических кругов, а также с «людьми с улицы», которые симпатизировали Советскому Союзу и ненавидели фашизм.

Отметим информацию Генерального консула в Данциге Михаила Коптелова, которая поступала в Центр с начала лета 1940 года.

Из беседы с посетителем генконсульства Орестом Сухаревским:

Немцы, прибалты и коренные [поляки]… открыто говорят, что после победы на Западе война начнется с Советским Союзом, и что немцы и прибалты скоро вернутся в Латвию как хозяева. Открыто поддерживаются украинцы, объединенные в фашистские организации и находящиеся в привилегированном положении. Ему предлагали, например, вступить в фашистскую партию, обещая, что в будущем он получит от этого огромные выгоды{529}.

Некая гражданка Бродовская, ходатайствовавшая о приеме в советское гражданство, сообщила, что она только что вернулась из Лодзи:

Впечатление от поездки осталось такое, что Германия усиленно готовится к войне с Советским Союзом. Всюду открыто говорят… под флагом свержения коммунизма и отторжения от СССР Украины. Сильно активизировали свою работу украинские фашистские организации и белогвардейские организации{530}.

На последнее нужно обратить особое внимание. Украинских националистов и русские эмигрантские организации (даже те из них, которые поддерживали Гитлера) едва ли следует ставить на одну доску. Однако сейчас главное подчеркнуть, что поддержка их активности по-своему свидетельствовала о подготовке к нападению на Советский Союз. Вот что в этой связи рассказала Бродовская:

2 июня из Берлина в Лодзь приезжал генерал Бискупский[92] с целью создания боевых дружин из белогвардейских организаций и заодно инспектировал их{531}.

Бродовская также известила о формировании боевых украинских формирований, причем занимались этим не только немцы, но и итальянцы.

В разговорах некоторые ретивые украинцы доходят до того, что в скором времени собираются быть в Москве. Лозунг украинцев – самостийная Украина… Распространяют всякие небылицы о восстаниях на советской Украине и надеются, что когда они объявят поход на Украину, то их поддержит украинский народ. Руководитель украинской организации в Лодзи – Павлюк, бывший адъютант Скоропадского, который готовится в настоящее время в гетманы. Сам он получил от немцев фабрику мёда, на которой работают украинцы и тем самым подкармливаются. Руководителем украинской организации в Данциге и Готенхафене[93] является Белосток{532}.

Происходило объединение всех украинских националистических организаций в «Украинский союз Германской империи». Его членам выдавали специальные удостоверения и значок: «на голубом фоне три трезубца, а внизу буквы ССКУ – сечевой стрелец карпатской Украины»{533}.

Вице-консул генконсульства в Данциге Т. Н. Хоробрых по результатам беседы 2 апреля с посетителем Яцевичем докладывал, что в Гдыне «с разрешения германских властей состоялось собрание украинцев». На нем было объявлено, что Организация украинских националистов «будет работать с разрешения и при поддержке германских властей» и главной ее задачей является «борьба за освобождение Украины». Отмечалось, что основная масса членов ОУН – украинцы из Галиции и что эта организация носит военный характер{534}.

13 июля 1940 года Коптелов отправил в центр донесение, непосредственно посвященное подготовке немцами агрессии против Советского Союза:

В Данциге за последнее время в партийных кругах и среди населения появились высказывания, что Гитлер после победоносного окончания войны на Западе начнет войну с Советским Союзом с целью «освобождения России от большевизма и создания из Украины самостоятельного государства». Советский Союз нацисты рассматривают как придаток к Германии, обеспечивающий ее сырьем и хлебом.

Предполагаемое направление нападения на СССР: 1. Через Восточную Пруссию – Литву – Вильно – Смоленск на Москву; 2. Через Львов и северную часть Румынии с выходом к Черному морю и дальнейшим продвижением на север и восток и 3. Со стороны Норвегии на Мурманск и через Швецию, Финляндию, а также через Прибалтику на Ленинград. Для этой цели сосредотачиваются большие войсковые соединения в Восточной Пруссии и Мемеле, в польском гувернемане (Варшава), Лодзи и Верхней Силезии. Советский инженер т. Кукушкин, ехавший 11.7.40 г. из Берлина в Данциг по вопросам погрузки угля в СССР, наблюдал большое движение военных грузов и эшелонов в направлении на Восток. Скорый поезд, на котором он ехал, из-за внеочередного пропуска военных грузов и эшелонов опоздал более чем на 22 часа.

Слухи о возможной войне в скором времени между СССР и Германией ходят не только среди немецкого населения, но также и среди польского населения, которое открыто говорит о скором приходе Красной армии для освобождения их от германского ига. В Готенхафене (бывшая Гдыня) 8.7.40 г. объявлен призыв 21 года рожд. (с 1900 по 1921 гг.) всех фольксдойче, т. е. прибалтийских немцев, немцев Западной Украины и Западной Белоруссии, а также поляков, принявших немецкое подданство.

…Все это вместе взятое характеризует наличие сумасбродных планов, вынашиваемых в определенной части нацистов, сеющих различные провокационные слухи, а также возрастающую военную подготовку Германии{535}.

Оговорка насчет «провокационных слухов» была, конечно, не случайной. Коптелов, как и все советские дипломаты и разведчики, предупреждавшие Москву о гитлеровской агрессии, вынужден был подстраховываться. Категорично высказывать точку зрения, противоречившую мнению Сталина, было опасно, за это можно было поплатиться карьерой и жизнью. Советский правитель убедил себя в том, что Гитлер если и нападет, то не раньше 1942 года, и всех, кто утверждал обратное, зачислял в ряды паникеров и дезинформаторов.

Дипломаты были осведомлены о точке зрения Сталина, которую он не скрывал, в том числе в расчете, что это убедит немцев в его приверженности курсу на взаимодействие с Германией. 13 апреля 1941 года во время проводов на вокзале в Москве министра иностранных дел Японии Ё. Мацуоки (после подписания пакта о нейтралитете с СССР) корреспондент газеты «Франкфуртер цайтунг» Перцген оказался свидетелем разговора Сталина с германским военным атташе. «Сталин спросил его: “Вы немец?” Атташе ответил: “Да”. Тогда Сталин ему дружественно заявил: “Мы будем дружить”. Военный атташе ответил, вытянувшись в струнку: “Я убежден в этом, г. Сталин!”»{536}

Об этом эпизоде Перцген, вернувшись в Берлин, рассказал немецким журналистам и представителю ТАСС Лаврову.

С учетом мнения вождя предупреждения о подготовке Германии к войне отличала вынужденная двойственность. Мол, располагаем такими сведениями, но нельзя исключать, что это «провокационные слухи» или, допустим, дезинформация, которую подбрасывают англичане. Об этом полпредство сообщало в центр со ссылкой на официальные немецкие источники. Например, руководство так называемого Русского комитета, объединявшего немецких промышленников, торговавших с СССР (председатель Ф. Чунке), уверяло, что слухи о нападении Германии распространяют британская Интеллидженс сервис и американская пропаганда{537}.

Но даже с подобными оговорками поступавшие в центр донесения об истинных намерениях гитлеровской Германии должны были заставить задуматься вождя и его ближайшее окружение. С конца 1940 года этими донесениями полпредство буквально забрасывало центр. Они передавались как по шифросвязи, так и дипломатической почтой. Деканозов мог позволить себе то, что не мог позволить Коптелов или другой дипломат, то есть говорить о грядущей агрессии почти открытым текстом. Но и он тем не менее рисковал. Расположение диктатора было непостоянным, все могло в один миг перемениться, и случалось не раз, что он устранял самых приближенных и преданных ему соратников. В. В. Соколов писал, что донесения Деканозова требовали «достаточного мужества»{538}. Даже в тех случаях, когда замнаркома и полпред прикрывался «слухами», которым он будто бы до конца не верил{539}.

С начала 1941 года сообщать в Москву о надвигавшейся угрозе агрессии приходилось все чаще. В марте Деканозов отправил Молотову немецко-русский разговорник, предназначенный для германских солдат. «Есть данные, – писал полпред, – что такими книжечками снабжены все солдаты на германо-русской границе. Книжечка представляет интерес, прошу Вас ознакомиться с ней»{540}. Это было конкретное свидетельство намерений Гитлера. Слова Деканозова свидетельствовали о том, что полпред понимал это и хотел, чтобы Молотов понял тоже. Помощник начальника личной канцелярии наркома Ленский пометил на сопроводительном письме, что «книжечка осталась у Молотова»{541}. Видно, тот внял просьбе полпреда и решил изучить разговорник. Он также ознакомил с ним Сталина, всех членов Политбюро и заместителей главы НКИД. Но последствий это не имело.

Полпредство получало письма от местных жителей, сочувствовавших Советскому Союзу, возможно, уцелевших немецких коммунистов. Так или иначе, они были осведомлены о гитлеровских планах и хотели предостеречь Москву. Обо всех этих предостережениях Деканозов исправно информировал центр.

В декабре 1939 года, когда еще мало что омрачало советско-германскую дружбу, в полпредство явился некий изобретатель, назвавшийся Карлом Вайнертом. Он предлагал передать Советскому Союзу придуманный им аппарат для борьбы с подводными лодками и надводными кораблями. «По его заявлению, – написал в записи беседы советник Тихомиров, – германо-советская дружба это только дружба кажущаяся и сугубо временная и что теперешнее германское правительство, против которого борется рабочий класс, выступит против СССР». Тихомиров расценил посещение Вайнерта как «попытку прощупать нас “изобретениями”»{542}, но спустя год с небольшим прозвучавшее тогда предупреждение уже не воспринималось как совершенно фантастичное.

Вот что полпред доложил в центр 1 апреля 1941 года:

В 17 часов к моему секретарю тов. Гурьяновой позвонил городской телефон. Сняв трубку, она услышала следующую фразу, быстро сказанную на немецком языке: «Около мая начнется война против России». После этого говорящий повесил трубку»{543}.

4 апреля Деканозов направил в центр шифртелеграмму с пометкой «Особая» на десяти листах. Для шифровок такой объем – редкость, обычно он не превышает двух-трех листов. Со ссылкой на разведывательные источники говорилось о готовившемся нападении Германии на СССР. Более того: аккуратно, но достаточно ясно высказывалось неудовольствие в связи с тем, что тревожные сигналы из полпредства остаются без внимания, и разведчики и дипломаты, которые с трудом добывают важные сведения, хотели бы знать о реакции Москвы. Кроме того, ставился вопрос о необходимости предусмотреть формат работы с разведчиками-нелегалами в условиях военного времени.

Приведем выдержки из текста этого документа:

Только лично Молотову. 1 апреля по линии соседа[94] послана в Москву телеграмма по результатам последней беседы соседского работника с источниками «К» и «С». Телеграмма эта наряду с предыдущими сообщениями «К» имеет важное значение, так как в более определенной форме говорит о готовящейся антисоветской акции немцев как о ближайшей перспективе. Из моих предыдущих разовых сообщений по разным поводам Вам также известно об усилении за последнее время сведений по поводу антисоветских намерений немцев. Тем не менее для того, чтобы Вы имели более полную картину той обстановки, которая здесь создалась, из тех сведений, которыми мы здесь располагаем, я приведу здесь в более систематизированном виде эти данные. Я Вам сообщал об установленной за нами с 20 февраля открытой полицейской слежке. Слежка не снята и сейчас, она только иногда на 2–3 дня прерывается, затем продолжается в той же форме и таким же нахальным методом. Что касается слухов и всякого рода сведений о предстоящем столкновении СССР с Германией, то эти слухи и сведения идут сейчас к нам ежедневно по разным каналам…

Если сведения, сообщаемые в последних донесениях, о близости военного конфликта правдоподобны, и если этому можно верить, не следует ли, исходя из этого, предусмотреть специальные задания им [нелегалам, работавшим на советскую разведку] на случай прекращения связи с нами? Кроме того, может быть следует поставить дело инструктажа и заданий из Москвы таким образом, чтобы нашим соседским работникам сообщалось бы хотя бы кратко, лаконично, что по такому-то сообщению доложено руководству или такие-то данные представляют такую-то ценность и так далее. В некоторых случаях, касающихся особо важных сообщений, мне кажется были бы полезны и непосредственные инструктирования, задания, указания руководящего лица из Москвы, кроме начальника заинтересованного отдела. Это принесло бы определенную пользу. Просьба дать мне указания, правильно ли я ставлю эти вопросы{544}.

Шифровка была размечена Сталину, Ворошилову, Кагановичу, Жданову, Микояну, Берии, однако желаемого эффекта не дала. Ответ Молотова носил двойственный характер:

Берлин, полпреду. Слухи о вероятном нападении на СССР считаю неправдоподобными. Впрочем, если против ожидания немцы нападут на нас, можете не сомневаться, что мы встретим их достойным образом. Вообще, Вы должны иметь в виду, что мы готовы ко всяким неожиданностям{545}.

Итак, народный комиссар все-таки не исключал, что немцы могут напасть. Другое дело, что подготовка к отражению такого нападения «достойным образом» в действительности не велась.

Шифровки и сообщения Деканозова, отправлявшиеся дипломатической почтой, о готовившейся войне (в целом их набралось более полусотни{546}), все-таки произвели определенное впечатление на советское руководство. Сталин, которому в обязательном порядке рассылались два первых экземпляра таких депеш, в начале мая вызвал полпреда в Москву. Тот лично докладывал вождю о тревожных сведениях, поступавших из различных источников. Также он уведомил Сталина о полученной им «доверительной информации германского посла в Москве Ф. В. фон Шуленбурга, что к “слухам о войне надо относиться как к фактам”»{547}.

Сталин определенным образом отреагировал на поступавшие сигналы о враждебных намерениях гитлеровской Германии. Для начала был снят запрет на распространение антифашистской литературы и показ ранее запрещенных фильмов. Неслучайно в марте 1941 года «Александру Невскому» Эйзенштейна присудили Сталинскую премию. Это, конечно, не осталось незамеченным в Берлине. Корреспондент «Франкфуртер цайтунг» Перцген выговаривал по этому поводу представителю ТАСС Лаврову, отмечая, что «этот фильм не является дружественным по отношению к Германии и что он содержит в себе параллель с настоящим временем и является критикой национал-социализма»{548}.

О сомнениях и переменах в подходах Сталина свидетельствовало его выступление перед выпускниками военных академий в Кремле 5 мая 1941 года. Точнее, речь идет о нескольких выступлениях: сначала на торжественном заседании, потом на банкете. Официальной стенограммы не сохранилось (возможно, она и не велась), однако содержание высказываний советского лидера известно из различных источников, включая информацию от офицеров-выпускников{549}.

Сказанное Сталиным неоднократно анализировалось историками для обоснования различных предположений и выводов. В частности, для утверждений о намерении главы СССР нанести якобы упреждающий удар по Германии. Едва ли это соответствует действительности. Красная армия находилась тогда не в том состоянии, чтобы по собственной инициативе вступать в конфронтацию с грозным противником, опиравшимся на ресурсы всей Европы. Перевооружение не было завершено, последствия массовых «чисток» высшего и среднего комсостава полностью не ликвидированы.

Скорее цель выступления Сталина заключалась в том, чтобы пригрозить немцам в надежде, что это удержит их от агрессивных шагов и заставит не воевать, а договариваться с СССР.

При этом нужно было довести до сведения красных командиров, что сражаться рано или поздно придется именно с германской армией, а заодно подбодрить их: напомнить, что «русские прусских всегда бивали».

Сталин дал критическую оценку тех целей и задач, которые ставила Германия в ходе боевых действий в Европе (характеризовались как «захватнические»). Затем подчеркнул, что германская армия не является непобедимой и «не будет иметь успеха под лозунгами захватнической, завоевательной войны». Сказано было определенно: «Поскольку германская армия ведет борьбу под лозунгами покорения других стран, подчинения других народов Германии, такая перемена лозунгов не приведет к победе»{550}.

Аудитории, внимавшей вождю, было нетрудно прийти к заключению, что Германия уже не друг, а враждебная сила, с которой придется сойтись в поединке.

По свидетельству ряда выпускников, на банкете Сталин немало выпил, находился в возбужденном состоянии и излагал свои мысли весьма резко: «К удивлению всех присутствовавших Сталин не пропускал ни одного тоста и пил в этот вечер очень много, тогда как на прежних банкетах, на которых я присутствовал, например, в честь парадов на Красной площади в 1935–1937 гг., он пил очень мало… Он был очень пьян…»{551}; «Сталин, будучи уже под хмельком, неоднократно указывал на то, что армия и вся страна должны быть постоянно готовы к тяжким испытаниям, которых следует ожидать и которые предстоит выдержать в ближайшее время»; «Сталин к моменту произнесения этой речи был уже сильно пьян и в таком состоянии извергал военные угрозы в адрес Германии…»{552}

Гитлеру через немецких журналистов подбросили отредактированную версию сталинских высказываний, убрав из них «все лишнее». Из нее следовало, что советский вождь трезво оценил состояние германских и советских вооруженных сил, констатировал, что советский потенциал уступает германскому, и акцентировал необходимость в «новом компромиссе» с Берлином. Об этом сообщил в своей шифровке Шуленбург{553}. Это должно было убедить фюрера, что ни к какому упреждающему удару СССР не готовится и заинтересован в сохранении мира.

Но в высших военных и политических кругах СССР крепла уверенность в том, что война с Германией близится. Отметим в этой связи датированные 15 мая 1941 года «Соображения Генерального штаба Красной армии по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками»{554}. Вопрос заключался лишь в сроках гитлеровского нападения и в том, когда и как следовало к нему готовиться.

Как известно, эта подготовка так и не была развернута должным образом. Пригрозив Германии, Сталин побоялся спровоцировать Гитлера и не допустил принятия нужных мер по укреплению обороны.

Два вождя

Молотов не ожидал, что его вызовет Сталин. Конечно, время не позднее, еще полуночи не было – самый разгар работы для советских и партийных чиновников. Это понятно. Это нормально. Но они расстались всего полчаса назад, когда вождь неожиданно сказал ему, Берии, Жданову, Микояну, Тимошенко, ну и кто там еще с ними находился, что всё, хватит на сегодня, все устали, был большой день и очень значительный.

То, что очень значительный, все еще раньше прочувствовали, да так, что холодок по спине пробежал и даже дрожь, потому как никто не ожидал услышать такое. Такое сильное и поистине исключительное. Можно додумывать и догадываться, что Сталин имел в виду. Не просто так говорил. Какая-то перемена. Рубеж.

Вождь выступал в Кремле на банкете в честь выпускников военных академий. Не по бумажке. То есть держал в руках какие-то смятые листки, но в них почти не заглядывал. А после в карман сунул. Кто ему готовил, кто печатал, неизвестно. Лаврентий пытался выяснить, но не сумел. Так и сказал: «Не сумел». Может, врет. Только зачем ему врать? Всех это касается. Оставалось предположить, что Коба собственноручно эти листки заполнял, сам над своей речью корпел. Следовательно, придавал ей большую важность. Наверное, так.

Одно очевидно. Война не за горами. Никаких сомнений нет, с кем воевать придется. С немцами, с кем же еще. Не зря еще с зимы все запреты на антифашистскую продукцию сняли. Книги в библиотеки вернули, «Александра Невского» снова показывают. Да и посильнее ленты, которые фашистские порядки критикуют. Даже «Карьеру Рудди» на экран вернули, с осуждением фашистского антисемитизма.

А теперь вождь обо всем прямо, по-военному сказал. После выступления пили, ели с командирами-выпускниками, шутили, но для виду, в общем. Всем хотелось побыть в одиночестве, переварить услышанное. И решили, что Сталин внутренне с этим согласился. Отпустил партийных и государственных товарищей – пораскинуть мозгами, отдохнуть. И вот лишь полчаса минуло, и звонит, требует прийти. Не в рабочий кабинет, а домой. Тоже необычно. Что там у него в голове…

Квартира Молотова находилась в Кремле, и много времени для того, чтобы дойти до квартиры вождя, не требовалось. Десять-пятнадцать минут. Но идти не пришлось. Только Вячеслав Михайлович открыл дверь, как увидел Сталина. Вырос на пороге. Сам пришел, лично. Когда ж такое бывало… В прежние годы случалось, конечно. Коба попроще тогда был. Только давно, очень давно, и не вспомнить. А сейчас стоял в прихожей загадочно улыбчивый, а в руках – корзина с фруктами и бутылками. «Хванчкара» и коньяк тбилисский. Улыбка-то кривая, горькая улыбка, сардоническая.

– У меня посидим? – озадаченно спросил Вячеслав Михайлович.

Сталин качнул головой.

– С Учителем надо посоветоваться. За мной, Молотобоец. – Это прозвучало уважительно, и Вячеслав Михайлович воспрянул духом. С другой стороны, ясно стало, что разговор предстоит нелегкий.

Они долго шли разными коридорами, а потом спустились к входу в подземный тоннель, по которому члены Политбюро в дни парадов и по всяким другим торжественным поводам переходили в Мавзолей. Там в пуленепробиваемом прозрачном гробу лежал мертвый Ильич. Но вечно живой, естественно. Рядом – два кресла, специально для них со Сталиным поставлены, не иначе.

Сопровождающих не было. Точнее, были здоровенные лбы из личной охраны, но Сталин шуганул их: сами справимся, не мешайте. В корзинке полный набор присутствовал. Ножик для фруктов, штопор, коньячные и винные бокалы.

Выбрали коньяк. Ароматный напиток отливал темным золотом. Сталин посмотрел на Молотова, потом на мертвеца и чокнулся со стенкой саркофага. Вячеслав Михайлович поспешно последовал примеру вождя. Звук глухой получился, безрадостный. А иного ожидать и не следовало. Радостного чоканья с покойником не могло получиться.

– Выпьем вместе с Учителем, Молотобоец, – повелительно произнес Сталин. Отпил из своего бокала, а затем плеснул остатками коньяка на крышку гроба. – Учитель при жизни пиво предпочитал, простецкий был человек. Плоть от плоти народа. Ну, хоть сейчас что-то стоящее попробует. А ты чего ждешь? – Это уже относилось к Молотову. Вячеслав Михайлович повторно стукнул бокалом о стенку саркофага, сделал глоток. Хотел тоже оставшийся коньяк вылить на крышку гроба, но его остановил суровый взгляд Сталина. – Не спаивай Учителя – сам, всё сам, до донышка.

Молотов послушно выпил. Только сейчас, заглянув в рысьи глаза вождя, сообразил, что Сталин мертвецки пьян. Отражались в этих глазах какое-то мутное безумие, злость и еще… хотя это странно, конечно, какая-то растерянность, что ли… Внезапно стало не по себе в обществе двух мертвецов. Один мертв по-настоящему, другой – условно. Разные состояния человеческого организма, но все равно неприятно. И страшновато. Чудит Коба.

Сталин снова наполнил бокалы. Снова чокнулся с трупом, и снова повторилась вся процедура. Молотов не отставал. Почувствовал, что тоже пьянеет.

Сталин поставил бокал на крышку саркофага, тяжело глянул на соратника.

– Я тебя вот почему сюда привел… Чтобы мы могли рядом с Ильичом поговорить. В его присутствии. Ильич не позволит соврать. Глупость сморозить. Ошибиться. На искренность настраивает. На большевистскую прямоту. А без нее мы не поймем, правильным курсом идем или нет. Вот, по-твоему, в чем смысл моего выступления? Что я хотел сказать?

Молотов был готов к такому вопросу.

– В том, что нельзя считать немцев непобедимыми. Их можно бить. Французы с англичанами не смогли, а мы сможем. Если сунутся.

– Верно. И как по-твоему, надо было об этом говорить?

В этот момент Молотов сообразил, что лукавить не следует.

– Думаю, что не надо было.

– Думаешь… – помрачнел Сталин. – А зачем я это сделал, тебе понятно, Молотильщиков?

Нарком вздрогнул. В этом обращении уже не было ничего уважительного. Видно, нельзя в своей откровенности заходить чересчур далеко. Но собрался с духом и мужественно ответил:

– Наверное, чтобы показать нашу силу. Что мы сильны как никогда.

– Верно. В общем… Чтобы соблазна у Гитлера не было. Чтобы сообразил. Только вот пришло мне в голову, что это поторопить его может. То есть обратный эффект получится. Что не мы упредим, а он упредит. Решит напасть поскорее, пока мы еще бо́льшую силу не обрели. Бывает же так. Нападает человек с испугу. Государство тоже способно… Вот такая мысль. Кумекаешь?

Вячеслав Михайлович всем видом продемонстрировал, что кумекает и разделяет точку зрения вождя. Тот хмыкнул и продолжил:

– И в этой ситуации как нам поступить, а?

– Поскорее ударить первыми! – выпалил Молотов.

– Первыми… – пробурчал Сталин. – И это говорит нарком иностранных дел. Ты кто? Тимошенко? Ворошилов? Ты дипломат. Твое оружие – переговоры. А тебя в бой тянет… Давай с Учителем посоветуемся. Главное, закусывать не забывай.

Молотов наполнил бокалы, хрустнул яблоком. Сталин положил в рот пару виноградин, выплюнул косточки.

– За твое здоровье, Ильич, за нашу великую социалистическую родину.

Они чокнулись, потом Сталин привычно чокнулся с Лениным через стенку саркофага. Вячеслав Михайлович поторопился проделать ту же операцию.

– Что скажешь, Владимир Ильич? – Вождь припал ухом к саркофагу и сосредоточенно сдвинул брови. Прошло полминуты, прошла минута, вторая, наконец, Сталин оторвался от саркофага, сделал очередной глоток коньяка и поставил бокал на крышку гроба.

– Ну что? Что он сказал? – с нетерпением поинтересовался Молотов.

– Важную вещь сказал. – Сталин поднял кверху коричневый от табака указательный палец. – Нужно следовать его примеру. Делать как он. Как с Брестским договором вышло? Силу немцам показал в феврале 18-го, не зря же мы 23-го день Красной армии отмечаем, и только потом приказал подписать и на уступки пошел. Но страну сохранил, и немцы дальше не двинулись. Время мы выиграли. Время на нас работало. Учитель хитрым был, и мы должны хитрить. Хрястнул я сегодня кулаком по столу, образно, ты понимаешь, немцы небось уже все мое выступление от корки до корки перечитали и в телеграмме в Берлин пересказали. Своего мы достигли. И хватит силу демонстрировать. Продемонстрировали. Отныне будем свое миролюбие показывать. Ни на какие провокации не поддаваться. Ни к какой войне не готовиться. Чтобы не напали на нас со страху. До 42-го дотянем. А там посмотрим. Порядок Гитлера не вечный. Он Европу занял, но Англия осталась. А еще американцы. Надорвется, ей-богу надорвется.

– Значит, – принялся рассуждать Молотов, – пока он не сведет счеты с Англией, на нас не бросится? Как в 18-м. С нами мир немцы заключили, чтобы на Западном фронте всё завершить. Но не смогли, Ноябрьская революция в Германии грянула.

– Вот именно. Ильич все предвидел, смотрел вглубь. – С этими словами вождь добавил себе коньяк в бокал и опрокинул себе в глотку.

– Ильич так много не пил, – позволил себя пошутить Молотов. И напрасно. С неожиданной прытью Сталин подскочил к нему, схватил за ворот пиджака и прошипел с хищной этакой интонацией:

– Тогда перед нами был кайзер, а теперь фюрер. Другая величина, другие ставки. И не захочешь, а выпьешь. Не нравится? Ильич не пил? Еще как закладывал. Кружку за кружкой, баварское. Вот прикажу тебя запереть здесь с Учителем, и выясняй, пил он или нет.

Сталин принудил Молотова налить себе полный бокал коньяка и тут же, мигом, осушить. До последней капли. Не пьют так благородный напиток, но перечить не следовало. Вождь смягчился и произнес примирительно, почти по-дружески:

– И довольно, Вячеслав, сыпать на меня все эти твои «предостережения». Из Варшавы, Берлина и прочих мест.

Молотов был доволен, что его назвали по имени, но непонимающе наморщил лоб.

– Телеграммы, которые ты от Деканозова получаешь. О том, что германцы силы собирают против нас.

– Собирают ведь.

– А как иначе? Это правильно. Они всё обязаны учитывать. Обязаны собирать. Как и мы. Быть неизменно начеку. Пусть собирают. Но не нападут. Если мы не подставимся. Так что довольно. Сам знаю. Надоело.

– Не согласен, Коба, – расхрабрился Молотов, – это важная информация. И Деканозов так считает. И я. И Берия, – добавил он после секундного раздумья.

– Берией прикрываешься, – проворчал Сталин. – Он со своими клевретами ничего не боится.

– Понимаешь, в Польше немцы ведут себя не так, как во Франции, Дании, в странах Западной Европы, которые они оккупировали. В Польше они хотят всё уничтожить. Подчистую. Это сигнал. Если к нам ворвутся, так же себя поведут. Или еще хуже. Это страшно. Мы берем на себя слишком большую ответственность, если со своей стороны…

– Ладно тебе. – Сталин насупился. – «Со своей стороны», не «со своей стороны», – передразнил он Молотова. – Я что сегодня, «со своей стороны» не выступил как надо? Пригрозил. Но политика должна быть гибкой. Шаг вперед и два назад, верно, Учитель? – Вождь постучал по крышке гроба, привстал и склонился над головой Ленина, возможно, ожидая, что тот откроет глаза и что-нибудь скажет.

– Ленин критиковал тех, кто делает шаг вперед, а потом два назад, – окончательно расхрабрился Молотов. – Об этом его статья.

Сталин неожиданно опустил плечи, сгорбился. Потом подошел к соратнику, взял за руку. Лицо вождя выражало крайнюю усталость и почти безразличие.

– Вот что, товарищ мой, верный партиец, Молотов, Скрябин, Молотушкин… Будем следовать моему курсу, и никакой германец к нам не сунется. Будут тебе эти паникеры свои польские предупреждения слать, отвечай, что не нападет на нас немец, а если нападет, мы дадим отпор. Встретим достойным образом. Мы готовы ко всяким неожиданностям. Вот так отвечай. Понял?

Молотов кивнул. Он понял. Он так и отвечал.

«Немцы продолжают подготовку войны»

Вернувшись в Берлин после майской аудиенции у Сталина, Деканозов продолжил аккумулировать информацию о предстоящем нападении Германии и передавал ее в Москву. В письме на имя Молотова от 4 июня 1941 года ясно давалось понять, что дело принимает серьезный оборот. Это впечатление не ослаблялось даже тем, что «слухи о близости войны между Германией и СССР», которые «распространяются среди населения по-прежнему», полпред разбавил «слухами о советско-германском сближении». Но из разъяснения следовало, что гипотетическое «сближение» должно базироваться на далеко идущих уступках со стороны Советского Союза (отказ от Украины в пользу Германии и др.), его добровольном обязательстве не вмешиваться в европейские дела, что само по себе являлось для великой державы неприемлемым и могло привести к конфронтации{555}.

«Слухи об аренде Украины на 5, 35 и 99 лет, – отмечалось в письме, – распространены по всей Германии до сих пор, несмотря на фельетон “Правды”,который газеты совершенно замолчали. Сообщения об этом поступают из Кенигсберга, Бреслау, Дюссельдорфа, Вены, Праги. Эти слухи подогреваются германской печатью. Почти на всех картах Европы последнего издания Украина отделена от всей остальной части СССР пунктиром или жирной пограничной чертой»{556}.

Показательно, что немецкие СМИ упорно обходили вниманием все заявления советской печати, твердившей о миролюбии Советского Союза, необходимости поддерживать дружественные отношения с Германией, изобличавшей «лживые» и «провокационные» утверждения насчет Украины, а также о концентрации советских войск на западной границе. Когда об этом сообщали зарубежные новостные агентства, ТАСС тут же давало опровержения. В Германии их словно не замечали. На это также обращало внимание полпредство{557}.

Косвенным оправданием агрессии против Советского Союза должны были послужить репортажи в немецкой печати о развитии и процветании бывших польских территорий на германской стороне границы и их упадке на советской стороне. В этом контексте Деканозов информировал о репортаже газеты «Дойче Альгемайне цайтунг» от 28 мая 1941 года о ситуации в Перемышле «на советской и немецкой приграничной полосе» (этот город был разделен по реке Сан):

«Город (Перемышль), – разъясняла газета, – по ту сторону производит впечатление застоя. Какой контраст по сравнению с жизнью на нашей стороне, где за несколько месяцев буквально из-под земли вырос город с 32 тыс. жителей! Здесь дымятся трубы, идет стройка, протекает работа, здесь вдоль улиц мчатся автомобили, здесь видны большие толпы гуляющих и работающих. На той же стороне зияют пустые улицы. Лишь изредка показывается одинокий человек. Окна с времен сентябрьского похода 1939 года заклеены широкой бумажной полосой. Они смотрят на нас мертвыми и немыми…»{558}

В письме от 4 июня Деканозов отмечал, что «германская печать делает все, чтобы поддержать соответствующие настроения», то есть о близости войны против СССР{559}. СМИ практически полностью контролировались и регулировались государством, из чего легко можно было сделать вывод: кампания в прессе инициирована сверху и речь идет о моральной подготовке немецкого населения к предстоящей агрессии. Несмотря на целый ряд оговорок о том, что официальный Берлин по каким-то причинам намеренно изображает свои отношения с СССР «в извращенном виде» (то есть на самом деле эти отношения якобы не так уж плохи), завершалось донесение четко и однозначно: «Немцы по-прежнему продолжают идеологическую и фактическую подготовку войны против СССР»{560}.

В том же письме Деканозов сообщал об активизации в Германии эмигрантских организаций{561}. «По поступающим сведениям существующие на территории Германии различные белоэмигрантские организации в последнее время значительно активизировали свою деятельность. Ряд данных, требующих, правда, еще проверки, говорит о том, что в настоящее время немецкие власти не только покровительствуют, поддерживают и используют для разведывательной и диверсионной работы в СССР белоэмигрантские организации и их кадры, как это имело место постоянно, но дают уже указания о широкой подготовке войны с Советским Союзом вплоть до формирования будущих “национальных правительств”»{562}.

Главную роль в этом плане, по информации полпредства, должны были сыграть украинские националистические организации, которые «пользуются благосклонностью германских властей и наиболее широко и активно используются разведывательными, военными и полицейскими органами Германии»{563}.

В письме указывалось, что всю украинскую эмиграцию в Германии (численностью около 400 тысяч человек) немцы контролировали с помощью специально созданного и тесно связанного с гестапо Украинского доверительного бюро (Ukrainische Vertrauenstelle). Однако военно-политическую работу наиболее предметно и интенсивно вела Организация украинских националистов. Отмечалось, что она сравнительно немногочисленна, но представляет собой спаянную группу единомышленников, имеющих военный опыт, а также опыт подпольной работы. Упоминались ее руководители – Мельник и Бандера, места дислокации отделений ОУН. Указывалось, что «ОУН все время субсидировалась и поддерживалась германским правительством» и тесно связана с верховным командованием вермахта{564}.

Из самых надежных покровителей националистов назывались видный деятель нацистской партии Альфред Розенберг и Ганс Франк – глава Варшавского генерал-губернаторства.

Полпредство информировало, что в Кракове, где размещались ключевые структуры ОУН, создано «украинское правительство» во главе с профессором Кубаевичем, эмигрантом из Львова. Генерал-губернатор Франк провел совещание с членами этого правительства и в частности передал украинцам слова Гитлера: фюрер «интересовался, готова ли украинская организация к предстоящим большим событиям»{565}.

«Большие события» могли означать только одно: нападение Германии на Советский Союз.

Сигналы о готовившейся агрессии продолжали поступать в полпредство от германских граждан, сочувствовавших коммунистам (возможно, уцелевших членов КПГ) и СССР. Это были письма, авторы которых предпочитали оставаться анонимными, что диктовалось элементарными соображениями безопасности. Они не вполне разбирались в международной обстановке, но одно знали наверняка: Гитлер собирается воевать.

Один из анонимных корреспондентов трижды обращался в полпредство. Содержание и стиль его сообщений свидетельствовали, что автор хорошо осведомлен. В первом письме говорилось (цитируется в переводе полпредства, вся «лингвистическая специфика» сохранена):

Многоуважаемый господин посол,

Гитлер намеревается будущей весной напасть на СССР. Многочисленными мощными окружениями Красная армия должна быть уничтожена. Следующие доказательства этого:

Большая часть грузового транспорта отправлена в Польшу под предлогом недостатка бензина.

Интенсивное строительство бараков в Норвегии для размещения наибольшего количества немецких войск.

Тайное соглашение с Финляндией. Финляндия наступает на СССР с севера. В Финляндии уже находятся небольшие отряды немецких войск.

Право на транспорт немецких войск через Швецию вынуждено у последней силой и предусматривает быстрейшую переброску войск в Финляндию в момент наступления.

Формируется новая армия из призыва 1901–1903 гг. К весне 1941 года германская армия будет насчитывать 10–12 миллионов человек. Кроме того, трудовые резервы СС, СА и полиция составляют еще 2 миллиона, которые будут втянуты в военное действие.

В Верховном командовании разрабатываются два плана окружения Красной армии.

а) атака от Люблина по Припяти (Польша) до Киева. Другие части из Румынии в пространстве между Жаси[95] и Буковиной по направлению Тетерев.

б) из Восточной Пруссии по Мемель, Вилие, Березина, по Днепру до Киева. Южное продвижение, как и в первом случае, из Румынии.

Дерзко, не правда ли? Гитлер сказал в своей последней речи: «Если эти планы удадутся, Красная армия будет окончательно уничтожена. То же самое, что и во Франции. По руслам рек, окружить и уничтожить».

Из Албании хотят отрезать СССР от Дарданелл. Гитлер будет стараться, как во Франции, напасть на СССР с силами в три раза превосходящими Ваши. Германия 14 миллионов, Италия, Испания, Венгрия, Румыния – 4 миллиона, итого 18 миллионов. А сколько же должен иметь тогда СССР? 20 миллионов по крайней мере. 20 миллионов к весне{566}.

Анонимное письмо с предупреждением о германской агрессии, полученное полпредством СССР в Германии в июне 1941 г. Архив внешней политики РФ.

Деканозов серьезно отнесся к этому сообщению и обсудил его с военно-воздушным атташе Николаем Скорняковым. Исходя из имевшейся у него информации, Скорняков подтвердил достоверность почти всех фактов, приводившихся в письме. Он не имел информации по соглашению с финнами, а в отношении военного транзита через Швецию сделал оговорку – немцы имели право перебрасывать в сутки один военный эшелон без оружия. Стратегические планы вторжения в СССР Скорняков оставил без комментариев – очевидно, столь чувствительными и секретными данными атташе не располагал{567}.

Второе сообщение этого «источника», или «контакта», найти в архиве не удалось. Сохранилось третье, которое полпредство получило в начале апреля 1941 года. Автор указывал, что не знает, получило ли советское представительство его предыдущие послания, и потому снова предупреждает его об угрозе агрессии:

В ближайшее время начнется нападение на Советский Союз. Германская армия наготове. Как было и во Франции, Красная армия должна быть уничтожена путем окружения, а именно, как в битве при Танненберге путем окружения болот Ракитно. Германское верховное командование разработало следующий план окружения. Одновременное продвижение из Восточной Пруссии и Румынии. Из Восточной Пруссии по Мемелю, Вилие, Березине, от Борисова до Тетерева, и со стороны Румынии из южного и юго-восточного пространства у Черновиц на север до Тетерева и Березины. Как и во Франции, реки – опорные пункты. По тайному соглашению между Финляндией и Германией Финляндия выступает вместе с ней, поддерживаемая немецкими войсками из Норвегии. В момент наступления на Советский Союз итальянские, испанские и венгерские войска одновременно приводятся в движение. В общем надо считаться по меньшей мере с общим наступлением в 15 миллионов человек. Пошлите, пожалуйста, это письмо Сталину{568}.

Приведем выдержки еще из одного анонимного письма, датированного 11 июня 1941 года:

Памятная записка НКИД СССР, адресованная посольству Германии в СССР, 21 июня 1941 года. Архив внешней политики РФ.

Заявление Посла Германии в СССР Вернера фон дер Шуленбурга, переданное Наркому иностранных дел СССР В. М. Молотову 22 июня 1941 года. Архив внешней политики РФ.

Как только германский солдат войдет на русскую землю, России наступит конец, так же, как это было с другими странами… Бедный русский, проснись… Русский, будь настороже. Сталин будет свергнут, Крым и Украина отойдут к Германии, а Гитлер будет стоять у власти в России. Сталин, не спи как Голландия, Бельгия и Франция. Держи глаза открытыми, так как германские солдаты в русских униформах находятся уже в России… Да здравствует Москва, КПГ, победа Сталину!{569}

Текст был рукописным, переводчик, как видно, не всегда мог разобрать почерк. Возможно и то, что он недостаточно хорошо владел немецким языком. Поэтому перевод пестрит лакунами, а некоторые фразы явно безграмотны. Тем не менее суть была схвачена. Война на пороге. Важным представлялось и конкретное известие о том, что границы с диверсионными целями переходят немецкие диверсанты и лазутчики, в том числе из русских эмигрантов.

Сообщение об этом Деканозов отправил Молотову за 4 дня до начала войны с таким комментарием: «Вячеслав Михайлович! Посылая Вам прилагаемое при сем анонимное письмо, я со своей стороны хочу указать на то, что мы уже третий раз получаем подобным же образом сообщение о том, что границу СССР переходят русские белогвардейцы, переодетые в нашу красноармейскую форму»{570}.

Это далеко не все предупреждения полпредства, которые направлялись в центр, вызывая раздражение и негодование Сталина. Без внимания оставались и сигналы, поступавшие из других загранточек в Европе и Азии. В результате генеральная линия советского руководства оставалась неизменной – на дружбу с Германией во что бы то ни стало. Вплоть до 22 июня 1941 года.

Человек, узурпировавший власть в СССР, взял на себя огромную ответственность – принимать единоличные решения, отметая любые мнения, которые противоречили его точке зрения. Усилия советских дипломатов по сбору и анализу информации, свидетельствовавшей о приближавшейся катастрофе, оказались невостребованными. Но это не ставит под сомнение высочайшую добросовестность внешнеполитической службы: несмотря на все трудности как внутреннего, так и международного характера, она осталась верной своему долгу, не растеряла свой профессионализм. Что в полной мере подтвердил новый этап ее развития в годы Великой Отечественной войны, тот важный вклад, который она внесла в Победу.

Вместо послесловия

Я далек от того, чтобы все события прошлого загонять в прокрустово ложе ура-патриотизма. Иначе некоторые из этих событий пришлось бы отсекать или переиначивать, чтобы без помех гордиться остальными. С истинным патриотизмом такой метод не имеет ничего общего. Русский поэт и историк князь Петр Вяземский писал: «Многие признают за патриотизм безусловную похвалу всему, что свое. Тюрго называл это лакейским патриотизмом. У нас можно бы его назвать квасным патриотизмом. Я полагаю, что любовь к отечеству должна быть слепа в пожертвованиях ему, но не в тщеславном самодовольстве»{571}.

Сегодня этого тщеславного самодовольства хоть отбавляй.

Многие документы из тех, что приводятся в книге, вызывают сожаление, стыд и горечь. Их можно стесняться, они могут вызывать негодование. Но это не значит, что их нужно замалчивать. Ошибки, преступления, подлость и низость нельзя забывать – хотя бы для того, чтобы ощутить в полной мере, через что пришлось пройти нашему народу, чтобы выстоять в битве со злом.

Когда я работал над рукописью, то вспоминал высказывания двух человек, советского и польского писателя Бруно Ясенского и немецкого пастора-антифашиста Мартина Нимёллера, – о том, что, когда кто-то попадает в беду, необходимо идти к нему на выручку, а не отсиживаться в сторонке. Потому что, если сидеть в сторонке, беда рано или поздно придет к тебе.

«Бойся равнодушных, – предупреждал Ясенский, – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательство и убийство». Сказанное Нимёллером не менее проникновенно и сурово: «Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом. Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был социал-демократом. Когда они хватали членов профсоюза, я молчал: я не был членом профсоюза. Когда они пришли за мной – заступиться за меня было уже некому».

Это хорошая иллюстрация не только к человеческим, но и к международным отношениям. В частности, в канун Второй мировой войны. По-моему, так.

Для нас по-прежнему важно разобраться в том, что действительно происходило в отношениях гитлеровской Германии и Советского Союза в 1933–1941 годах. С тех пор прошло немало лет, но природа сильных мира сего, которые ввергли человечество в войну, не изменилась. Национальный эгоизм, стремление столкнуть партнеров лбами, урвать кусок пожирнее, двуличие, готовность попирать слабых и прикидываться при этом идеалистами и альтруистами – все это по-прежнему характеризует поведение ведущих мировых держав и их лидеров. Поэтому нужно говорить и писать о том, как всё обстояло тогда на самом деле, как к этому следует относиться. Чтобы избежать повторения пройденного.

Эта книга – выражение моего личного отношения к предвоенным событиям. Возможно, таким образом я выплачиваю долг памяти моим покойным родителям, всем ушедшим родным и близким, испытавшим на себе трагедию 1941 года и всего военного лихолетья. Обрушившиеся на них невзгоды явились следствием «большой игры», затеянной лидерами ведущих европейских держав, включая Гитлера и Сталина.

Мне запомнились воспоминания матери о флагах со свастикой в ее родном Киеве. Не во время оккупации, а до войны, наверное, по каким-то праздничным поводам, общим для двух государств, подружившихся после заключения пакта о ненападении 23 августа 1939 года. Помню рассказы отца, который детство тоже провел в Киеве, о том, что никто из дворовых мальчишек не верил, будто мир с Германией всерьез и надолго. И взрослые так считали. Все знали, что война будет, но не ожидали, что она грянет как гром среди ясного неба. И что Красная армия будет отступать, неся чудовищные потери.

Мой двоюродный дед (по линии отца), полковник Василий Васильевич Рудницкий, не любил, когда его расспрашивали о поражениях 1941 года. Но однажды рассказал, как на передовой пытался остановить отступавших солдат, о том, как на него набросился красноармеец с перекошенным от злобы лицом и пытался убить. Не вышло. Василий Васильевич всадил в него пулю из командирского ТТ.

В действующей армии находился его брат Петр (мой родной дедушка).

Трудно забыть о том, что довелось пережить матери в эвакуации в Уфе и Свердловске. И по дороге в эвакуацию. Голод, безденежье, никаких вестей о ее отце и моем дедушке Савелии Абрамовиче Петриковском, находившемся на фронте.

Мой тесть, Григорий Петрович Капустян, был кавалеристом. Сражался под Москвой, получил тяжелое ранение. Выздоровев, вернулся в строй и воевал на Закавказском фронте.

Его отец, Петр Авраамович, прошел всю войну рядовым и закончил ее в Берлине.

То, что вынесли мои родные, – частица колоссальных страданий и испытаний, выпавших на долю советских людей. Они выиграли войну, спасли страну, и их дети, внуки и правнуки имеют право знать, что в действительности привело к этой страшной катастрофе.

Примечания

1

Центральный комитет (ЦК) Коммунистической партии в Советской России и СССР являлся высшим органом власти.

2

ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с заграницей.

3

Здесь и далее в цитируемых документах сохранены оригинальные орфография и пунктуация. – Прим. ред.

4

Жизненное пространство на востоке (нем.).

5

Литовский город Клайпеда.

6

Латышский город Лиепая.

7

Данциг (ныне Гданьск) – в межвоенный период город-государство, в котором Польша имела особые права, но население было преимущественно немецким.

8

Дипломатическая ложа.

9

Заключено в июне 1935 г.

10

Посол Великобритании в Германии в 1937–1939 гг.

11

Лорд Чарльз Лондондерри, одна из центральных фигур «клайвденской клики» – группы влиятельных государственных и политических деятелей, выступавших за англо-германское сближение; Эдуард Галифакс – министр иностранных дел Великобритании в 1938–1940 гг.

12

Поскольку торгпредов назначал Народный комиссариат внешней торговли (НКВТ).

13

Альфред Розенберг – один из руководителей Третьего рейха. В 1941–1945 гг. – рейхсминистр восточных оккупированных территорий.

14

Совпра – советское правительство. Сокращение, принятое в шифртелеграммах советских загранпредставительств и НКИД (совпра, чешпра, гермпра и т. д.).

15

Здесь и далее в квадратных скобках – комментарии автора.

16

Вилем Громадко – генеральный директор заводов «Шкода» в 1937–1942 гг.

17

Борис Михайлович Шапошников – начальник Генштаба РККА.

18

Народного комиссариата обороны.

19

Александр Дмитриевич Локтионов – командующий ВВС РККА.

20

Образчик тогдашнего советского дипломатического арго, то есть отвечайте в срочном порядке.

21

Генерал Карел Гусарек – заместитель начальника Генерального штаба армии Чехословакии, Хуберт Рипка – главный редактор газеты «Народные новости», один из лидеров Национальной социалистической партии, Арне Лаурин – главный редактор газеты «Прагер прессе».

22

Супруга Молотова, Полина Семеновна Жемчужина, была арестована позднее, в 1949 г.

23

После второго раздела Польши (1793) Познань вошла в состав Пруссии. С 1918 г. – в составе Польской республики.

24

Польско-еврейская фамилия Grynzspan по-немецки транскрибировалась как Gruenspan и соответственно читалась «Грюншпан».

25

Народный комиссариат внешней торговли.

26

Опера «Лоэнгрин» Вагнера.

27

Вернон Бартлет – известный британский журналист, писатель и политический деятель.

28

Политический союз Чехословакии, Румынии и Югославии.

29

Очевидно, имелись в виду территории Западной Украины и Белоруссии, отошедшие к Польше по Рижскому мирному договору 1921 г.

30

То есть «восточные окраины», украинские и белорусские земли, входившие в Польшу.

31

Полное название: «Декларация Правительства Советского Союза и Правительства Польской республики о дружбе и взаимопомощи».

32

Юлиуш Руммель – видный польский военачальник.

33

Под «административной озлобленностью» дипломат, очевидно, подразумевал недружественное отношение к полякам со стороны советских официальных структур. Но заметим, что условия работы советских дипломатов в Польше были не лучше. Как это принято в дипломатии, все строилось на принципе взаимности.

34

Главное управление пограничных войск.

35

Пилсудчики – то есть последователи Юзефа Пилсудского, возглавившего Польскую республику после ее образования в 1918 году. Уничижительный термин, принятый в советской политической лексике.

36

Секретный шифровальный отдел.

37

Председатель местного комитета профсоюзной организации.

38

Мининдел – Министерство иностранных дел. Такое сокращенное обозначение принято в советском дипломатическом жаргоне.

39

Ганс Франк – один из главарей Третьего рейха, организатор уничтожения еврейского и польского населения.

40

Восточные славяне, проживавшие в Закарпатье.

41

Газета, выходившая в советской Белоруссии.

42

Народный комиссариат по финансам.

43

Подразумевались поляки – славяне и поляки – фольксдойче.

44

Так в документе.

45

Полина Жемчужина была еврейкой.

46

Лазарь Каганович и Лев Мехлис – советские государственные деятели.

47

Плеве Вячеслав Константинович – министр внутренних дел в российском правительстве в 1902–1904 гг.

48

В 1795 г. произошел Третий раздел Польши, в результате которого подавляющее большинство польских евреев превратились в подданных российского царя.

49

Комкор – командир корпуса, воинское звание в Красной армии, равное генеральскому.

50

Эмиль Яннингс – известный актер, обладатель первого «Оскара» за лучшую мужскую роль в фильмах Джозефа Штернберга «Последний приказ» и Виктора Флеминга «Путь всякой плоти».

51

Баккал Илья Юрьевич, крупный политик и публицист, покинул Советскую Россию на первом «философском» пароходе вместе с такими известными деятелями науки и культуры, как Николай Бердяев, Иван Ильин, Сергей Трубецкой и многие другие.

52

Судя по этой резолюции, семейства Баккал и Лемке сохранили на тот момент советское гражданство. Однако в дальнейшем шкварцевский подход восторжествовал. Илью Баккала, известного публициста и политического деятеля, чекисты арестовали в Берлине в 1949 г. и отправили на десять лет в лагеря. Что случилось с его близкими, как и с Владимиром Лемке, установить не удалось.

53

То есть убежище на случай нанесения англичанами бомбовых ударов с использованием отравляющих веществ.

54

Германский трудовой фронт – нацистское профсоюзное объединение, куда входили и работники, и работодатели.

55

Германское информационное агентство, Deutsches Nachrichtenbüro.

56

Лексика Гражданской войны оставалась в то время актуальной и востребованной. К категории «белогвардейцев» причисляли участников практически всех русских эмигрантских организаций.

57

Скорее всего, это ошибка при перепечатывании рукописного текста и свидетельство небрежной вычитки текста. Наверное, имеется в виду обязательная сдача продуктов для нужд немецких властей.

58

Ныне польский Щецин.

59

Возможно, имеется в виду город Калушин.

60

Очевидно, имеется в виду Бяла Подляска.

61

То есть с гражданским.

62

Генерал-губернаторство.

63

Иго С и м (Иго Сым, Юлиан Сым) – известный польский актер и певец. Являлся фольксдойче и принял предложение немцев организовать в Варшаве «польскую театральную жизнь».

64

Доктором.

65

Эти слухи не соответствовали действительности, Иго Сима казнили подпольщики.

66

Lapanka – налет, облава (польск.).

67

Вид копировального аппарата.

68

Ошибочно у автора письма вместе «Димитрова».

69

Так в документе.

70

Mariusz Branzburg.

71

Малкиня-Гурна в Польше.

72

Не вполне ясно, почему немецкие солдаты заявляют, будто они наступают на Иран (Wir gehen gegen Iran, «Мы идем на Иран»). Или так шутили фрицы, чтобы не раскрыть своих истинных планов, или имела место ошибка при перепечатке.

73

Stoßtruppen, штурмовые, ударные части (нем.).

74

Wir werden eine Muster-Ghetto in Moskau machen. Мы устроим в Москве образцовое гетто (нем.).

75

Т. е. этнические немцы, volksdeutsche.

76

Так в тексте.

77

От англ. maltreatement – жестокое обращение или от фр. maltraiter – дурно обращаться.

78

Arbeitsamt – биржа труда (нем.).

79

Т. е. поставок.

80

Очевидно, одна из ошибок при перепечатке текста. В оригинале, вероятно, «удачникам», то есть «счастливчикам». Бранзбург писал по-русски с ошибками, а машинистка полпредства, как видно, не отличалась грамотностью и прилежанием. Как, судя по всему, и дипломаты, «выпускавшие» документ.

81

Вахмейстер, вахмистр (Wachtmeister) – унтер-офицерское звание (нем.).

82

Raubritter – барон-разбойник (нем.).

83

Kreishauptman – глава округа (нем.).

84

От нем. Herrenvolk – господствующий народ.

85

От нем. ausrauben – ограбить.

86

Отдела (от нем. Abteilung), отвечавшего за государственную пропаганду.

87

Очевидно, имеется в виду город Зарасай (ныне литовский).

88

Staatliche – государственный (нем.).

89

Т. е. старейшин.

90

Sicherheitsdienst – служба безопасности (нем.).

91

Имеется в виду Битва за Англию, крупнейшее авиационное сражение Второй мировой войны (10 июля – 30 октября 1940 г.).

92

Бискупский Василий Викторович – русский генерал, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн.

93

Гдыне.

94

«Соседи», «соседские» – так на рабочем жаргоне сотрудников НКИД (а впоследствии и МИД) именовались работники разведслужбы.

95

Очевидно, имелись в виду Яссы.

Комментарии

1

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. М.: Текст, 2005. Т. 2. Кн. IV. С. 36.

2

Симонов К. Глазами человека моего поколения. М.: Книга, 1989. С. 78.

3

Об этом резиденту советской разведки в Берлине Амаяку Кобулову в 1940 г. говорил доктор Отто Нидермайер, крупный немецкий военный деятель, ученый и разведчик//АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 151, л. 6. (АВП РФ – Архив внешней политики Российской Федерации МИД России.).

4

См., например: Горлов С. Совершенно секретно. Москва – Берлин 1920–1933. М.: Олма-пресс, 1999; Некрич А. 1941, 22 июня. М.: Памятники исторической мысли, 1995.

5

Горлов С. Указ. соч. С. 11.

6

Безыменский Л. Гитлер и Сталин перед схваткой. М.: Вече, 2000. С. 10.

7

Горлов С. Указ. соч. С. 12–13.

8

Сталин И. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом // Собр. соч.: в 13 т. М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. Т. 13. С. 117.

9

Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М.: Яуза-Пресс, 2013. С. 16.

10

Некрич А. Указ. соч. С. 10–11.

11

АВП РФ, ф. 05, оп. 14, п. 98, д. 33, л. 4–5.

12

АВП РФ, ф. 05, оп. 14, п. 96, д. 6, л. 32.

13

Там же, л. 33.

14

Там же.

15

АВП РФ, ф. 05, оп. 15, п. 106, д. 30, л. 41.

16

Там же, л. 29.

17

См.: Из истории органов государственной безопасности. Немецкий шпионаж. URL: mozohin.ru/article/a-13.html.

18

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 96.

19

Там же, л. 97.

20

АВП РФ, ф. 05, оп. 15, п. 106, д. 30, л. 29–30.

21

Там же, л. 30.

22

Там же, л. 42.

23

АВП РФ. ф. 05, оп. 14, п. 98, д. 33, л. 8.

24

Горлов С. Указ. соч. С. 14.

25

См., например: Кремлев С. Россия и Германия: путь к пакту. М.: АСТ, Астрель, 2004; Самсонов А. Вторая мировая война, 1939–1945. Очерки важнейших событий. М.: Аспект Пресс, 1990; Сиполс В. Советский Союз в борьбе за мир и безопасность. 1933–1939. М.: Мысль, 1974; Чубарьян А. Канун трагедии. Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 – июнь 1941 г. М.: Наука, 2008.

26

Кривицкий В. Указ. соч. С. 17.

27

Сталин И. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). 26 января 1934 года. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.

28

АВП РФ, ф. 05, оп. 14, п. 98, д. 33, л. 4.

29

Там же, л. 17.

30

АВП РФ, ф. 05, оп. 15, п. 106, д. 30, л. 36.

31

АВП РФ, ф. 05, оп. 16, п. 118, д. 45, л. 40.

32

Документы внешней политики СССР. М.: Политиздат, 1973. Т. XVIII. С. 249.

33

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 67, л. 12.

34

Там же.

35

Там же.

36

АВП РФ, ф. 06, оп. 14, п. 98, д. 33, л. 46.

37

Там же.

38

С февраля 1935 по июнь 1937 г.

39

См.: Некрич А. Указ. соч.

40

См., например: Безыменский Л. Указ. соч.

41

Там же.

42

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 175.

43

АВП РФ, ф. 05, оп. 16, п. 118, д. 45, л. 137.

44

Там же, л. 13.

45

Документальный фильм об учениях войск Киевского военного округа в 1935 г. вышел в прокат в том же году под названием «Борьба за Киев». Чрезвычайно интересовавший немцев воздушный десант, в том числе попытки десантировать с воздуха танки, вошел эпизодом в эти учения и в соответствующий фильм.

46

АВП РФ, ф. 05, оп. 16, п. 118, д. 45, л. 14.

47

Там же, л. 157.

48

Некрич А. Указ. соч.

49

Там же, л. 14.

50

Там же, л. 71.

51

Там же, л. 14, 46, 47.

52

Там же, л. 59.

53

Там же, л. 17, 49.

54

Цит. по: Безыменский Л. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ru/research/bezymensky3/04.html.

55

АВП РФ, ф. 05, оп. 15, п. 106, д. 30, л. 3.

56

Там же, л. 36.

57

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 175.

58

Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. Мемуарные записки // Библиотека самиздата. № 8. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1977. С. 57.

59

Безыменский Л. Указ. соч. С. 257.

60

Там же.

61

Соколов В. Трагическая судьба дипломата А. Г. Астахова // Новая и новейшая история. 1997. № 1. С. 173.

62

Там же.

63

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 6.

64

Там же, л. 7.

65

Там же, л. 13.

66

Там же, л. 55.

67

Голубев А. Советская политическая карикатура 1920–1930–х гг. // Российская история. 2015. Вып. 6. С. 85.

68

Там же. С. 92.

69

Фильмы «Профессор Мамлок» и «Болотные солдаты», производства студий «Ленфильм» и «Мосфильм», вышли на советские экраны в 1938 г. «Борьба продолжается» (Союздетфильм) – в 1939 г.

70

«Танкисты», студия «Ленфильм», 1939 г.

71

«Если завтра война», «Мосфильм», 1938 г.

72

Ворошилов К. Красная армия на защите социалистической родины. М.: Воениздат,1939. С. 79–80.

73

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 225.

74

АВП РФ, ф. 05, оп. А2, п. 13, д. 142, л. 3.

75

АВП РФ, ф. 05, оп. 15, п. 106, д. 30, л. 37.

76

АВП РФ, ф. 05, оп. 16, п. 118, д. 45, л. 174.

77

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 58, л. 1.

78

Там же, л. 14.

79

Там же.

80

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 57, л. 63.

81

Там же, л. 63, 13.

82

АВП РФ, ф. 05, оп. 18. п. 142, д. 55, л. 1.

83

Там же, л. 4; АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 60, л. 2.

84

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 60, л. 3.

85

Там же.

86

АВП РФ, ф. 05, оп. 18. п. 142, д. 55, л. 3.

87

Там же, л. 1.

88

Там же, л. 3.

89

Соколов В. Трагическая судьба… С. 174.

90

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 108.

91

Там же.

92

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 59, л. 66.

93

Там же, л. 32.

94

Там же, л. 11.

95

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 64, л. 45.

96

АВП РФ, ф. 05, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 32.

97

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 59, л. 130.

98

Там же, л. 2.

99

Там же, л. 67.

100

Там же.

101

Там же, л. 6.

102

Там же, л. 5.

103

Там же, л. 54.

104

Там же, л. 55.

105

Там же, л. 7, 9.

106

Там же, л. 9.

107

Там же, л. 1–2.

108

Там же, л. 53.

109

Там же, л. 23.

110

Там же, л. 3.

111

Там же, л. 5.

112

Там же, л. 3.

113

Там же, л. 147.

114

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 88.

115

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 67, л. 13.

116

Документы внешней политики СССР. М.: Политиздат, 1977. Т. XXI. С. 128–129.

117

См. об этом: Швейцер В. СССР – Австрия. На виражах мировой политики // Современная Европа. 2014. № 2. С. 122.

118

См., например: Нарочницкая Н. Великие войны ХХ столетия. М.: Вече, 2010; Ее же. Партитура Второй мировой. Кто и когда начал войну. М.: Вече, 2009.

119

Без купюр. Ответы Марка Солонина на ваши вопросы // Радиостанция «Эхо Москвы». URL: https://echo.msk.ru/programs/bezkupur/2022604–echo/.

120

Новые документы из истории Мюнхена. М.: Политиздат, 1958. С. 135.

121

Документы по истории Мюнхенского сговора. 1937–1939. М., 1979. С. 57.

122

Кинокартина студии «Мосфильм», 1936 г.

123

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 281, д. 1953, л. 51.

124

История Второй мировой войны. 1939–1945. М.: Воениздат, 1973–1982.

125

Там же.

126

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 281, д. 1953, л. 257–258.

127

Там же, л. 6.

128

АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 62–63.

129

Там же, л. 67.

130

Там же, л. 48.

131

Там же, л. 281.

132

Там же, л. 23.

133

Там же, л. 27.

134

Там же, л. 30.

135

Там же.

136

Ворачек Э. Чехословакия и сентябрьский кризис 1938 г. М.: Вече, 2019.

137

АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 34.

138

Там же, л. 36.

139

Там же, л. 37.

140

Там же, л. 58.

141

Там же, л. 63.

142

Там же, л. 77.

143

Там же, л. 98.

144

Там же, л. 102.

145

Там же, л. 108.

146

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 225.

147

Polish Documents on Foreign Police. 24 October 1938 – 30 September 1939 /The Polish Institute of International Affairs. Warsaw, 2009. P. 403–404.

148

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 57, л. 65.

149

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 59, л. 137.

150

Там же, л. 172.

151

Там же.

152

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 57, л. 36.

153

Там же, л. 79.

154

Там же.

155

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 61.

156

Там же, л. 64.

157

Там же, л. 71.

158

Там же, л. 57.

159

Там же, л. 225.

160

Семиряга М. Тайны сталинской дипломатии. 1939–1941. М.: Высшая школа, 1992. С. 11.

161

Автобиографические заметки В. Н. Павлова – переводчика И. В. Сталина. // Новая и новейшая история. 2000. № 4. С. 95.

162

О судьбе С. С. Александровского см. подробнее: Жизнь и смерть дипломата. URL: https://memorial.krsk.ru/Public/80/198907281.htm.

163

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 37.

164

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 57, л. 107.

165

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 66, л. 94.

166

Там же, л. 64.

167

Соколов В. Трагическая судьба… С. 174–175.

168

Безыменский Л. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ru/research/bezymensky3/10.html.

169

АВП РФ, ф. 05, оп. 18, п. 142, д. 56, л. 232–233.

170

Там же, л. 233.

171

Там же, л. 20.

172

Там же, л. 32.

173

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 63, л. 3.

174

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 3–4; оп. 1, п. 7, д. 64, л. 40.

175

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 64, л. 17; См. также: Безыменский Л. Указ. соч.

176

АВП РФ, ф. 06, оп. А2, п. 13, д. 142, л. 3.

177

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 64, л. 52.

178

Там же, л. 57.

179

Там же, л. 80.

180

Там же, л. 58.

181

Безыменский Л. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ru/research/bezymensky3/08.html.

182

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 296, д. 2046, л. 32–33.

183

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 64, л. 49.

184

Там же.

185

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 65, л. 1.

186

АВП РФ, ф. 06, оп. А2, п. 13, д. 142, л. 4.

187

Документы внешней политики. М.: Политиздат, 1992. Т. XXII. Кн. 1. С. 340.

188

Безыменский Л. Указ. соч. URL: http://militera.lib.ru/research/bezymensky3/10.html.

189

Сталин И. В. Речь Сталина на Пленуме ЦК ВКП(б) // Cочинения. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. Т. 7. С. 114.

190

Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. С. 113.

191

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 65, 69.

192

Там же, л. 73, 93.

193

Год кризиса 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М.: Политиздат, 1990. Т. 2. С. 465.

194

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 145, л. 2.

195

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 296, д. 2047, л. 92.

196

Polish Documents on Foreign Police. P. 253.

197

АВП РФ, ф. 059, оп. 1. п. 296, д. 2046, л. 131.

198

Там же, л. 137.

199

Polish Documents on Foreign Police. P. 253.

200

См., например: Автобиографические заметки… С. 98.

201

Безыменский Л. Указ. соч. С. 245.

202

Соколов В. Трагическая судьба… С. 177.

203

Автобиографические заметки… С. 103.

204

Год кризиса. Т. 2. С. 29–30.

205

Соколов В. Трагическая судьба… С. 178.

206

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 67, л. 21.

207

Там же, л. 62.

208

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 66, л. 34.

209

Там же, л. 55.

210

Там же, л. 34–35.

211

Там же, л. 28.

212

Там же, л. 1.

213

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 67, л. 63.

214

Там же, л. 55, 59–60.

215

Год кризиса. Т. 1. С. 482–483.

216

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 67, л. 30.

217

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, п. 66, л. 24.

218

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 94–96.

219

Там же, л. 101.

220

Год кризиса. Т. 2. С. 180.

221

Там же. С. 184.

222

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 103.

223

Автобиографические заметки… С. 98.

224

Зоря Ю. Н., Лебедева Н. С. 1939 год в нюрнбергских досье // Международная жизнь. 1989. № 9. С. 137.

225

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 70, л. 2.

226

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 188.

227

Там же, л. 208.

228

Там же, л. 209.

229

Там же, л. 195.

230

Там же, л. 209.

231

Там же, л. 111.

232

Соколов В. Трагическая судьба… С. 167.

233

Год кризиса. Т. 2. С. 180.

234

Соколов В. Трагическая судьба… С. 183.

235

Вишлёв О. Накануне 22 июня 1941 года. М.: Наука, 2001. С. 13.

236

Безыменский Л. Указ. соч.

237

См., например: Соколов В. В. Предисловие // Автобиографические заметки… С. 94.

238

Мягков М. Малоизученный пакт // Известия. 2019. 15 марта.

239

Мельтюхов М. Карт-бланш для Гитлера // Историк. 2018. Сентябрь. С. 22.

240

Мягков М. Указ. соч.

241

URL: https://www.tvc.ru/channel/brand/id/20/show/news/news_id/2683.

242

Гнедин Е. Выход из лабиринта. N.Y.: Chalidze Publications, 1982. P. 61–62.

243

Автобиографические заметки… С. 95.

244

О ратификации советско-германского договора о ненападении. Сообщение тов. Молотова на заседании Верховного Совета Союза ССР 31 августа 1939 года // Военно-исторический журнал. 1939. Сентябрь. № 2. С. 5–6.

245

Там же. С. 6.

246

Там же. С. 7.

247

Доклад о внешней политике Правительства на Внеочередной пятой сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 года. М.: Изд-во Верховного Совета СССР, 1938–1991.

248

Polish Documents on Foreign Police. P. 364.

249

Ibid. P. 365.

250

Ibid. P. 394.

251

Ibid. P. 395.

252

Ibid. P. 425.

253

Документы внешней политики. 22 июня 1941 года – 1 января 1942 года. М., 2000. Т. XXIV. С. 183, 200.

254

Там же. С. 107.

255

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 19, д. 239, л. 6–9.

256

Там же.

257

Правда. 1941. 5 декабря.

258

АВП РФ, ф. 06, оп. 4, п. 20, д. 206, л. 13.

259

Там же.

260

Там же, л. 14.

261

Там же, л. 15.

262

Там же, л. 14.

263

Там же.

264

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 6, л. 13.

265

Там же, л. 14.

266

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 145, л. 85.

267

Polish Documents on Foreign Police. P. 393.

268

Документы и материалы кануна Второй мировой войны 1937–1939 гг.: в 2–х т. М.: Политиздат,1981. Т. 2. С. 342.

269

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 19, д. 239, л. 2.

270

Polish Documents on Foreign Police. P. 426.

271

Ibid. P. 427.

272

СССР – Германия, 1939–1941. Документы и материалы о советско-германских отношениях в апреле – сентябре 1939 г. / сост. Ю. Фельштинский. Нью-Йорк: Телекс, 1983. С. 96–97.

273

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 13, п. 143, л. 36.

274

Там же, л. 35.

275

Там же, л. 36.

276

Там же.

277

Там же, л. 35–36.

278

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 145, л. 66.

279

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 6, л. 69.

280

О Е. Матусинском см. подробнее: Wojciech Skóra, Porwanie kierownika polskiej placówki konsularnej w Kijowie Jerzego Matusińskiego przez władze radzieckie w 1939 r. // Polska dyplomacja na Wschodzie w XX – początkach XXI wieku / red. H. Stroński i G. Seroczyńsk. Olsztyn-Charków, 2010. S. 424.

281

Цит. по: Урбаньска И. Вацлав Гжибовский – посол Польши в СССР (1936–1939). Торунь, 2013. С. 216.

282

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 13, д. 143, л. 39–40.

283

Там же, л. 41.

284

Там же.

285

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 144, л. 71–72.

286

См., например: Польский поход 1939–го: освобождение или удар в спину… URL: https://maxpark.com/community/1003/content/6862446.

287

В дипломатической переписке встречается двойное написание: «Хильгер» и «Гильгер».

288

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 6, л. 30.

289

Там же, л. 42–43.

290

Там же, л. 56.

291

Там же, л. 31, 34.

292

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 145, л. 93.

293

Там же.

294

Там же.

295

Там же, л. 94.

296

Polish Documents on Foreign Police. P. 426.

297

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 296, д. 2047, л. 194.

298

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 81.

299

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 296, д. 2047, л. 95.

300

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 144, л. 62.

301

Там же, л. 65.

302

Там же, л. 65–66.

303

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 6, л. 40–41.

304

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 92.

305

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 14, д. 145, л. 97–99.

306

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 6, л. 44.

307

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 296, д. 2046, л. 103.

308

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 6, л. 44, 46.

309

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 74–83.

310

Документы XX века. URL: http://doc20vek.ru/node/3210.

311

Толочко Д. Проблема беженцев из Польши в советско-германских отношениях (сентябрь 1939 – июнь 1940 гг.) // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2012. № 1 (4). С. 66.

312

Там же. С. 69–70.

313

Там же. С. 69.

314

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 8, д. 75, л. 16–18.

315

Там же, л. 18.

316

Там же, л. 16.

317

Там же, л. 14.

318

Там же.

319

Там же, л. 15.

320

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 16, д. 171, л. 25.

321

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 8, д. 75, л. 16.

322

Там же, л. 28.

323

Там же, л. 29.

324

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 16, д. 171, л. 29.

325

Там же, л. 25.

326

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 198, л. 16.

327

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 197, л. 17.

328

Там же.

329

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 198, л. 13.

330

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 197, л. 18.

331

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 11–12.

332

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 198, л. 10.

333

Там же, л. 16.

334

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 197, л. 18.

335

Там же, л. 13.

336

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 234.

337

Там же.

338

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 7.

339

Там же.

340

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 194.

341

См. об этом также: Толочко Д. Указ. соч. С. 72.

342

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 173.

343

Там же.

344

Там же.

345

Толочко Д. Указ. соч. С. 70.

346

Сталин И. Сочинения. М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. Т. 13. С. 28.

347

Андерс В. Без последней главы // Иностранная литература. 1990. № 12. С. 222.

348

Документы внешней политики 22 июня 1941 года – 1 января 1942 года. М.: Международные отношения, 2000. Т. XXIV. С. 473.

349

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 37, л. 2–4.

350

Там же.

351

АВП РФ, ф. 05, оп. 10, п. 9, д. 56, л. 11.

352

Там же.

353

АВП РФ, ф. 122, оп. 22, п. 68, д. 24, л. 62.

354

Там же.

355

АВП РФ, ф. 122, оп. 23, п. 184, д. 13, л. 38.

356

АВП РФ, ф. 10, оп. 10, п. 62, д. 170, л. 20.

357

Там же, л. 19–21.

358

АВП РФ, ф. 0129, оп. 25, п. 140, д. 13, л. 5–7.

359

См. об этом: Шварц С. М. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952.

360

Абросимов И. Перечитывая роман Василия Гроссмана–2. URL: https://www.proza.ru/2015/01/28/866.

361

Документы внешней политики 1 сентября 1939 года – 31 декабря 1939 года. М., 1992. Т. XXII. Кн. 2. С. 421.

362

АВП РФ, ф. 06, оп. 21, п. 179, д. 16, л. 1.

363

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 11.

364

Толочко Д. Указ. соч. С. 74.

365

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 142, л. 123–124.

366

Там же, л. 180.

367

Там же.

368

Толочко Д. Указ. соч. С. 73.

369

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 52.

370

Там же, л. 53.

371

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 141, л. 165.

372

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 13, д. 144, л. 30–32.

373

АВП РФ, ф. 06, п. 7, д. 68, л. 10.

374

Там же, л. 3–4.

375

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 14.

376

Семиряга М. Указ. соч… С. 33.

377

Там же, л. 27; См. также: АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 5.

378

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 3.

379

Там же, л. 77.

380

АВП РФ, ф. 06, оп. 2а, п. 13, д. 142, л. 9.

381

Семиряга М. Указ. соч. С. 33.

382

Там же.

383

Там же.

384

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 5–6.

385

Там же, л. 5.

386

Там же, л. 34.

387

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 30, д. 21, л. 72.

388

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 35.

389

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 142, л. 194.

390

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 75, л. 103.

391

Там же, л. 32.

392

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 142, л. 81.

393

Сталин И. Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 258.

394

Роговин В. Партия расстрелянных. М.: Московская типография № 3 РАН, 1997; Бережков М. Как я стал переводчиком Сталина. М.: ДЭМ, 1993.

395

Семиряга М. Указ. соч. С. 37.

396

Автобиографические заметки… С. 99.

397

АВП РФ, ф. 06, оп. 15, п. 106, д. 30, л. 29.

398

Автобиографические заметки… С. 100–101.

399

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 295, д. 2039, л. 201; АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 112.

400

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 237.

401

Там же, л. 137.

402

Автобиографические заметки… С. 101.

403

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 15.

404

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 105.

405

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 68, л. 1.

406

Там же, л. 13.

407

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 66.

408

Там же, л. 82.

409

Там же, л. 69.

410

Там же.

411

Там же, л. 68.

412

Подробнее о Шкварцеве см.: Очерки Министерства иностранных дел России. 1802–2002. М.: Олма пресс, 2002. Т. 2. С. 242; Автобиографические записки… С. 103.

413

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 13, д. 144, л. 27.

414

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 66, л. 68–69.

415

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 68, л. 85.

416

Там же, л. 1–2.

417

Там же, л. 27–28, 36.

418

Там же, л. 85–86.

419

Там же, л. 27–28, 36.

420

Там же, л. 1.

421

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 141, л. 101.

422

Там же, л. 150.

423

Автобиографические заметки… С. 103.

424

Там же.

425

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 13, д. 144, л. 57.

426

Там же, л. 88.

427

Там же, л. 88–89.

428

Там же, л. 89.

429

Автобиографические заметки… С. 103.

430

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 13, д. 144, л. 89.

431

Там же, л. 86–87.

432

Там же, л. 90.

433

Автобиографические заметки… С. 103.

434

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 148а, л. 3.

435

Там же, л. 9.

436

Там же.

437

Там же, л. 12.

438

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 8, д. 75, л. 2–16.

439

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 148а, л. 5.

440

Там же.

441

Там же, л. 12.

442

Там же.

443

Там же, л. 3.

444

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 20–21.

445

Там же, л. 20, 24.

446

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 151, л. 11.

447

Там же, л. 9.

448

Там же, л. 6.

449

Там же, л. 25.

450

АВП РФ, ф. 06, оп. 2а, п. 13, д. 142, л. 13.

451

Там же, л. 96–97, 98.

452

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 197, л. 11–12.

453

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 151, л. 57.

454

Там же, л. 60.

455

Там же.

456

Там же, л. 61.

457

Там же.

458

См.: Вишлёв О. Указ. соч. С. 115.

459

АВП РФ, Ф. 06, оп. 2а, п. 13, д. 142, л. 95.

460

Там же.

461

Вишлёв О. Указ. соч. С. 114–115.

462

Там же.

463

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 35, 44, 54.

464

Там же, л. 81.

465

Там же, л. 170.

466

Там же, л. 206.

467

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 15, д. 165, л. 29.

468

Там же, л. 31–32.

469

Там же, л. 4, 31, 32–33.

470

Там же, л. 33.

471

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 155, л. 5.

472

Там же, л. 20.

473

Там же, л. 21.

474

Там же, л. 26–27.

475

Там же, л. 25–29.

476

Там же, л. 114.

477

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 20, 22.

478

Там же, л. 88–89, 101.

479

Там же, л. 89.

480

Там же, л. 11.

481

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 148а, л. 1.

482

Там же, л. 7.

483

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 151, л. 89.

484

Там же, л. 108.

485

АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 7, д. 69, л. 112.

486

Там же, л. 105, 108.

487

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 142, л. 8.

488

Там же, л. 33.

489

Там же, л. 41.

490

Там же, л. 33.

491

Там же, л. 125.

492

Там же, л. 78.

493

Там же.

494

Там же, л. 107.

495

Там же, л. 104.

496

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 8, д. 75, л. 2–9.

497

См. подробнее: Некрич А. Указ. соч.

498

Автобиографические заметки… С. 104.

499

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 14, д. 148, л. 65.

500

Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. С. 109.

501

Там же. С. 125.

502

Соколов В. Секретная миссия В. Г. Деканозова в Урумчи (Синьцзян) // Новая и новейшая история. 2011. № 3. С. 176.

503

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 121–122.

504

Там же, л. 99.

505

Там же, л. 130.

506

Там же.

507

Там же.

508

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 48.

509

Там же, л. 49.

510

Там же.

511

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 148, л. 63.

512

Там же, л. 69–70.

513

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 133.

514

Там же, л. 134–135.

515

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 11, д. 135, л. 209–210.

516

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 135.

517

Трудно сказать, какого рода кинокартины имелись в виду. Скорее всего, те, в которых критиковались советские порядки или рассказывалось о Гражданской войне с симпатией к Белому движению. Примерами могут послужить и «Ниночка» Эрнста Любича со знаменитой Гретой Гарбо, и уже упоминавшийся «Последний приказ» Джозефа Штернберга.

518

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 141, л. 170–173.

519

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 165.

520

Там же.

521

Там же, л. 166–173.

522

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 197, л. 8–9.

523

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 11, д. 137, л. 18–23.

524

Там же, л. 18.

525

Там же, л. 36.

526

См., например, URL: https://genealogyindexer.org/; https://genealogyindexer.org/directories#Poland.

527

URL: https://search.ancestry.com/Places/Europe/Poland/Default.aspx.

528

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 138, л. 36–50.

529

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 18, д. 198, л. 10.

530

Там же.

531

Там же.

532

Там же, л. 11.

533

Там же, л. 14.

534

Там же, л. 26.

535

Там же, л. 24–25.

536

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 142, л. 172.

537

Там же, л. 143.

538

Соколов В. Секретная миссия В. Г. Деканозова. С. 176.

539

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 18, л. 99.

540

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 11, д. 137, л. 25.

541

Там же.

542

АВП РФ, ф. 06, оп. 2, п. 14, д. 149, л. 2.

543

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 139, л. 48.

544

Архивы МИД России. Три века на службе отечественной дипломатии. Новосибирск: ООО Новосибирский издательский дом, 2019. С. 246.

545

Там же. С. 247.

546

Там же.

547

Там же.

548

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 142, л. 174.

549

См., например: 1941 год. Документы. М.: МФ «Демократия», 1998. Кн. 2. С. 158–167.

550

1941 год. Документы. Кн. 2. С. 160–161.

551

Там же. С. 171–172.

552

Вишлёв О. Указ. соч. С. 169.

553

Там же. С. 163–164.

554

1941 год. Документы. Кн. 2. С. 220.

555

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 18, д. 12, л. 97.

556

АВП РФ, ф. 06, оп. 3, п. 12, д. 138, л. 97.

557

Там же, л. 106.

558

Там же, л. 106–107.

559

Там же, л. 98.

560

Там же.

561

Там же, л. 120.

562

Там же, л. 122.

563

Там же.

564

Там же, л. 124.

565

Там же, л. 125.

566

АВП РФ, ф. 06, оп. 3(доп.), п. 36, д. 467, л. 3–4.

567

Там же, л. 1–2.

568

Там же, л. 8.

569

Там же, л. 135.

570

Там же, л. 134.

571

URL: http://citaty.su/kvasnoj-patriotism.

Content

Артем Рудницкий
Верхом на тигре. Дипломатический роман в диалогах и документах

От автора

Часть первая

Два вождя

Дух Рапалло

От любви до ненависти

Два вождя

Параллельными курсами

Непросто дружить с Гитлером

«Взрыв неустраним»

Два вождя

Никто не хотел воевать

Два вождя

Шаг навстречу

«Кадры решают все»

Часть вторая

Два вождя

«Решающая гиря»

Пакт: pro et contra

Два вождя

«Пустили Польшу по ветру»

Эвакуация, которой не было

Два вождя

«Еврейское счастье»

Часть третья

Дружба на подъеме?

Два вождя

«Я пользуюсь особым доверием»

«Верная и медленная смерть зачумленных»

Два вождя

Полпредство предупреждает

Два вождя

«Немцы продолжают подготовку войны»

Вместо послесловия

Примечания