Арсений Замостьянов

Александр Суворов

Первая шпага империи

© Замостьянов А. А., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

* * *

Гений, парадоксов друг

Героя этой книги с XVIII века и до сих пор вся Россия знает в лицо. Величайший полководец, без преувеличений народный любимец. Когда мы вспоминаем о нём, как будто крылья вырастают за спиной. Но он по-прежнему – загадка, тайна за семью печатями. Александр Васильевич Суворов – граф Рымникский, князь Италийский, по словам поэта, «человек, на смертных непохожий». Символ русской армии, полководец, не проигравший ни одного сражения, герой легенд и анекдотов, несгибаемый аскет и эксцентричный чудак. Про него можно сказать словами Пушкина: «Гений, парадоксов друг».

А. В. Суворов. Скульптор Олег Комов «Гений, парадоксов друг»

Суворов за полвека армейской службы ни разу не участвовал в оборонительных войнах. Не довелось. В те годы Россия наливалась силой, расширяла границы, угомоняла ретивых соседей. И Суворов был первой шпагой империи, начиная с Семилетней войны, когда сражаться пришлось с сильнейшей европейской армией – с пруссаками Фридриха Великого. Шпага Суворова завоевала для России Крым и Варшаву, показала себя в Финляндии и на Кубани… Это ещё один парадокс. Россия не раз давала отпор иноземным завоевателям. Но главным героем армии, её учителем, её знаменем стал Суворов, который никогда не сражался с иностранными полками на своей территории. Перевесило величие суворовского духа. Суворов был воспитателем армии. Он создал идеологию Победы. Его образ удесятерял силы русского солдата и во время войны 1812 года, и в годы Великой Отечественной, когда Суворов обращался к соотечественникам и с киноэкранов, и с плакатов, присутствовал на открытках и конвертах, на орденах и в песнях… В советское время Суворов стал достоянием миллионов. А для питомцев суворовских училищ он как отец.

Не раз приходилось слышать: а зачем Суворов ринулся в Италию, зачем сражался в Швейцарских Альпах, проливал русскую кровь? Скептически относился к суворовским походам Александр Солженицын – известный наш изоляционист. А Суворов защищал интересы России, на всю Европу прославляя русский штык. Законы истории суровы для «благоразумных» домоседов. Не хочешь принимать участие в международных делах – найдётся кандидат в гегемоны, который примет участие в твоей судьбе. И тогда сражаться придётся не в Муттентале, а в Смоленске. Суворов берёг солдата, никогда не потерял за счёт больших жертв. Суворовские войны не были обременительными для страны. Никогда он не водил в бой более 150 000 тысяч русских солдат, считая резервы. И во всех сражениях (включая последние альпийские бои) потери суворовской армии были меньше, чем у противника. «Побеждай не числом, а умением» – это суворовское правило.

Для современной (а главное – для будущей!) России Суворов – фигура ключевая. Это образец русской мечты – воплощённой, сбывшейся. Образец таланта и профессионализма. Интеллектуальной раскрепощённости и верности своему предназначению, своей миссии. Он был патриотом и героем века Просвещения. Не только воин, но и мыслитель, книгочей, острослов. Иногда – вольнодумец, всегда – защитник Отечества. Очень современный человек, не догматический. Суворов ломал стереотипы, не считался с предрассудками, когда вёл свои гроссмейстерские партии во славу русского оружия. О необычайной прозорливости Суворова можно судить хотя бы по двум его планам. Он первым увидел во французской смуте опасность для России, первым рассмотрел полководческий гений Наполеона, но предсказывал: «Вот мое заключение: пока генерал Бонапарт будет сохранять присутствие духа, он будет победителем; великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, на несчастие свое, бросится он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли, – он погибнет». Провидел Суворов и судьбу Османской империи и надеялся, что Россия не потеряется в противостоянии за её наследство. Суворов показывает: России нельзя замыкаться, нельзя забывать об экспансии. И наши нынешние сирийские операции – это суворовская школа.

В последние годы у нас полюбили повторять шутку императора Александра III: «У России два союзника – армия и флот». Это именно шутка. Сам император заключил небывалый по намеченным масштабам сотрудничества договор с Францией. И у Суворова во всех войнах имелись союзники. Без них никому не удавалось побеждать в больших войнах. Некоторые из «братьев по оружию» стали друзьями полководца. Он восхищался венгерскими кавалеристами, любил австрийского принца Кобурга, отдавал должное доблести противников, будь то польская шляхта, французские революционеры или истовые приверженцы ислама из числа воинов турецкого султана. Была у Суворова привычка: он изучал язык побеждённого неприятеля. Говорил по-польски, по-турецки. Европа восхищалась Суворовым и боялась его. Англичане одновременно пили за здоровье русского фельдмаршала и хохотали над злыми карикатурами на Суворова, на которых полководец напоминал сказочного злодея. Суворов не трепетал перед иностранцами, не ждал от них верной любви, а жаловаться – удел слабых. Тот, кто умеет изучать мир, не хнычет.

У страха глаза велики – и лживые легенды о Суворове начали появляться ещё при жизни полководца. В 1800 году в Париже и Амстердаме вышла книга, рассказавшая европейцам о России и русском герое такими словами: «Суворов был бы всего-навсего смешным шутом, если бы не показал себя самым воинственным варваром. Это чудовище, которое заключает в теле обезьяны душу собаки и живодера. Аттила, его соотечественник и, вероятно, предок, не был ни столь удачлив, ни столь жесток… Ему присуща врожденная свирепость, занимающая место храбрости: он льет кровь по инстинкту, подобно тигру». С таких рассуждений начинается русофобия, с которой можно и нужно бороться, рассказывая правду о наших героях.

Когда Суворов прочитал во французском «Военном обозрении» карикатурную интерпретацию побед русской армии в Италии, он воскликнул: «У этого наемника-историка два зеркала: одно увеличительное для своих, а уменьшительное для нас. Но потомство разобьет вдребезги оба и выставит свое, в котором мы не будем казаться пигмеями!». В этом – одна из задач нашей книги.

О Суворове написана целая библиотека. И этого мало. Он так притягателен, что говорить о нём можно бесконечно. Целый том надо бы посвятить анекдотам о графе Рымникском, интерпретациям образа великого полководца в народном сознании, в исследованиях, в стихах, в живописи, в кино… Но у этой книги другая цель. Автор хотел бы – хотя бы вкратце – познакомить читателя со всеми сражениями и походами Суворова. Без фигур умолчания. Показать жизнь, полную учений, походов и побед. Это и есть Суворов. Это и есть наука побеждать. А дальше можно и нужно додумывать, размышлять. Суворов ценил пытливость и фантазию. Нет таких вопросов, на которые невозможно ответить основательно и остроумно, как нет неприступных крепостей. Смелость города берёт.

Суворова никогда не забывали. К 100-летию перехода его армии через Альпы в Швейцарии в 1898 году был сооружён монумент у Чёртова моста – в скале вырубили 12-метровый крест. В 1890-е астроном и исследователь истории Василий Павлович Энгельгардт (1828–1915) первым прошёл по пути армии Суворова в Швейцарии, описал весь этот путь и установил памятные доски на наиболее значимых местах, связанных с подвигами русских чудо-богатырей. К 200-летию похода, в 1999 году, был установлен памятник Суворову на перевале Сен-Готард (автор – Дмитрий Тугаринов).

В этой книге идёт речь о всех основных военных компаниях, в которых Суворов командовал армиями, в которых он демонстрировал на практике науку побеждать.

В последних главах я попытался рассказать о Швейцарском походе в широком военно-политическом контексте того времени, показать роль Александра Васильевича Суворова, его талантливых учеников-генералов и непревзойдённых солдат в том победном походе. В сферу нашего внимания попал каждый день боевых действий в Альпах. Мы хотели показать как можно яснее и ярче тот тяжелейший путь, который прошла русская армия в Альпах в 1799 году. Дать наглядную картину горной стихии: отвесные скалы, опасные ущелья, горные реки, труднопроходимые перевалы и альпийские долины, в которых совершали свои подвиги чудо-богатыри Суворова. Без этого невозможно прочувствовать и осознать величие их подвига. Всё было против них: сильный и хорошо подготовленный враг, ненадёжный и двуличный союзник, неприступные горы, дождливая и снежная холодная осень. Но сила духа русских солдат оказалась выше альпийских вершин, мощнее всех испытаний! Наше издание построено на основе фотокомпозиций, созданных на месте сражений и переходов.

В наше непростое время смены ориентиров и ценностей особенно важно сохранить историю в её истинном, не искажённом политическими пристрастиями виде, без погони за сенсациями. Надеемся, что наша книга внесёт полезный вклад в изучение истории Отечества, а в особенности её героических страниц, связанных с непонятным и загадочным для многих наших современников горным походом русской армии. Пришла пора полнее осмыслить суворовское наследие, извлечь из него актуальные уроки. Надеемся, что эта книга пригодится и современным защитникам Отечества, и всем, кто неравнодушен к нашей героической истории.

Польский вопрос. Война против конфедератов

С Суздальским полком Суворов несколько лет прослужил в Новой Ладоге. Вот уж когда он стал настоящим военным педагогом. Суздальцы восхитили всех, включая императрицу, великолепной выучкой во время манёвров 1765 года в Красном Селе. В 1768 году Суворова произвели в бригадиры; через год в этом чине он вступил в свою первую польскую войну. Война – и он почти генерал! Для Суворова многообещающее поприще! Пришла пора в бою показать преимущества своей учебной системы.

После Семилетней войны, чувствуя огромный потенциал Российской империи, французская дипломатия сколотила приснопамятный «Восточный барьер». Так называлась совместная деятельность Османской империи, Польши и Швеции против расширения российского влияния. Однако собрать по-настоящему боевую коалицию не удалось. Более того, в 1768 году польский король, ставленник России Станислав Август Понятовский, запросил у Петербурга военную помощь. Дело в том, что большая часть влиятельных польских магнатов не желала видеть Понятовского на троне. Они объединились в так называемую Барскую конфедерацию и начали боевые действия.

Когда в кампанию вступила Россия, конфедераты заключили военный союз с Турцией. А Париж их поддерживал с самого начала. Имелись у польских событий и другие пружины: в 1767 году образовалась Слуцкая конфедерация протестантской и православной шляхты, которой покровительствовала екатерининская Россия. Слуцким конфедератам удалось добиться законодательного уравнения в правах католиков, протестантов и православных. Репнинский сейм 1768-го подтвердил шляхетские свободы, но провозгласил равенство католиков, православных и протестантов в Речи Посполитой. Это стало поводом к войне. Католическое духовенство вдохновило основную часть шляхты на войну не только против короля, но и против некатолического меньшинства Речи Посполитой. Ущемляли православных, лютеран, иудеев. Разумеется, и Российская империя на волне поддержки православных стремилась укрепить свои позиции на Западе, превратить Польшу в послушного союзника.

Старый вояка. О. В. Калашникова «Фокшаны и Рымник»

Речь Посполитая оставалась одним из крупнейших европейских государств, хотя внутренний политический кризис подтачивал её сильнее любых соседей-агрессоров. Население страны к началу военных действий, по наиболее распространённым данным, достигло 14 миллионов – немногим меньше, чем в Российской империи. Ослабевшая после Северной войны, но всё ещё великая восточноевропейская держава была союзом, унией двух стран – Польши и Литвы. Россия рассматривала всю Речь Посполитую как сферу военно-политического влияния, а территорию Литвы – как пространство для экспансии. Вена также стремилась к скорейшему разделу Польши. Свои виды на Западную Польшу были у Пруссии. Санкт-Петербург выступал за сохранение Речи Посполитой как самостоятельного, правда, зависимого от России государства. Буферного между Россией и Западной Европой. Разумеется, при малейшем изменении политической конъюнктуры петербургская дипломатия готова была перестроиться и проглотить Польшу. Империи во все времена за милую душу съедают то, что могут переварить.

Население России составляло к тому времени немногим более 30 миллионов. К концу правления Екатерины Великой подданных империи насчитывалось уже 37 миллионов, а по некоторым данным и более, но это после присоединения и освоения Кубани, Новороссии и разделов Польши. А в начале 1770-х всяческих ресурсов у Польши насчитывалось, конечно, меньше, чем у России, при этом разница не была столь существенной, чтобы Россия легко хозяйничала в столь гордом соседнем королевстве. Однако Польша оказалась в уязвимом положении, главным образом из-за паралича власти и народной смуты. К тому же, почувствовав слабину Речи Посполитой, спором «славян между собою» воспользовались Австрия и Пруссия.

Кем был последний польский король Станислав Август (1732–1798)? Примечательная личность – обаятельный кавалер, острослов, яркий оратор. Отпрыск двух знатных польских родов – Понятовских и Чарторыйских. В 1756 году Станислав Август прибыл в Россию – стал послом Августа III, курфюрста Саксонского и короля Польского в Санкт-Петербурге. Дон Жуан, успевший уже поблистать в Париже, стал любовником молодой Екатерины – ещё не императрицы. Пылкий поляк не испугался наставить рога русскому великому князю, наследнику престола. Впрочем, Пётр Фёдорович не ревновал: он был всецело увлечён фаворитками. Понятовского считали наиболее вероятным отцом дочери Екатерины и Петра – Анны, которая в раннем детстве скончалась от оспы. Роман продлился недолго, но дружеские отношения не перегорели. В 1762-м Понятовский покинул Россию, а через два года стал королём польским – при бурной поддержке Чарторыйских и занявшей российский трон Екатерины. Оппозицию пророссийской шляхте возглавили неутомимые Потоцкие.

На польском троне Станислав Август не слишком тяготился политической зависимостью от бывшей любовницы. Без особого рвения, но всё-таки пытался отвоевать у шляхты побольше власти, разумеется, не огнём и мечом, а интригами и дипломатией. Оставался Дон Жуаном, покровительствовал искусствам. Он не был прирождённым политиком, не умел использовать энергию масс, не являлся выразителем коллективных стремлений. Ему даже не удалось сплотить пророссийски настроенную часть польской элиты. Постепенно жуир привык к королевским почестям. В войне с конфедератами он безоглядно надеялся на Россию, хотя и не мог не понимать, что крепкие объятия с восточным соседом могут обернуться полной потерей власти. Когда ему говорили, что Польша становится всё слабее, что скоро русские, пруссаки и австрийцы отберут у него землю, Станислав Август отвечал с бравадой опытного ловеласа: «Мне нужно столько земли, сколько уместится под моей треуголкой!».

Суворов то и дело тяготился миссией в Польше, иногда его с особой силой тянуло к войскам Румянцева на Дунай. Время от времени наплывали приступы разочарования, характерные для суворовского темперамента. Однако именно в Польском походе проявилось искусство Суворова-командира, который воспитывал свои войска для быстрых побед с минимальными потерями.

Спервоначала в Польшу направили армию генерал-поручика Ивана Нуммерса. Основные русские войска сражались на Дунае против турок, а ударной силой в корпусе Нуммерса стала бригада Суворова, объединившая несгибаемых суздальцев, а также Смоленский и нижегородский пехотные полки. Во время важных операций бригаду Суворова усиливали небольшие кавалерийские и казачьи отряды. Бригада быстрым маршем прошла до Варшавы. Суворову удалось в этом походе сберечь личный состав и вникнуть в польскую специфику. Успехи прыткого бригадира сразу привлекли внимание. Ужас на конфедератов наводили быстрые переходы. На территории Речи Посполитой Суворов особенно строго боролся с мародёрством, опасаясь выступлений польского крестьянства против русской армии.

Перед Суворовым поставили задачу: обосноваться в Бресте и уничтожить крупное военное соединение конфедератов под командованием братьев Пулавских – сыновей Иосифа Пулавского, одного из лидеров Барской конфедерации. Король Станислав Август Понятовский писал о старшем Пулавском: «Среди негодяев, приложивших руку к несчастиям нашей родины, был некто Пулавский, староста Варки. Адвокат, находившийся на службе у Чарторыйских. Презираемый Чарторыйскими, Пулавский продолжал служить их противникам… После ареста четверых депутатов Сейма Пулавский возомнил себя особой, упрёки которой могут подействовать в этом деле на Репнина, и, оказавшись с князем наедине, заговорил с ним в таком тоне, что в ответ получил пинок ногой, заставивший Пулавского вылететь из комнаты». С этого неосмотрительного пинка и началась ненависть Пулавских к русским.

С небольшим отрядом Суворов настиг отряд пулавцев у деревни Орехово и дал бой, в котором уничтожил до 300 противников при минимальных потерях ранеными с русской стороны. Неприятной неожиданностью для Пулавских стало тщательно организованное Суворовым преследование. У Влодавы отряд Пулавских снова потерпел поражение. Франц-Ксаверий Пулавский погиб в бою, а его брату Казимиру удалось бежать. Он ещё повоюет в Польше, получит несколько суворовских уроков, а после окажется за океаном, в армии генерала Джорджа Вашингтона. Один из любопытных и достойных нашего уважения современников Суворова – Казимир Пулавский, полководец предприимчивый и энергичный.

В окрестностях Бреста конфедераты отвоевались: «По разбитии пулавцев под Ореховым вся провинция чиста», – рапортовал Суворов. После победы над конфедератами при деревне Орехово (конец 1769 года) Суворова произвели в генерал-майоры. Будущему генералиссимусу шёл сороковой год…

Новый командующий, генерал-поручик Веймарн, посылает Суворова в эпицентр кампании – в Люблин. Ганс фон Веймарн (1722–1792) – лифляндский аристократ, получивший на русской службе гордое имя-отчество Иван Иванович. Тактикой Веймарна в борьбе с конфедератами было постоянное преследование разрозненных польских отрядов небольшими русскими командами. Веймарн слыл придирчивым и дотошным командующим, требовал от подчинённых постоянных рапортов, не поощрял инициативу и стремился отслеживать каждый шаг действовавших в Речи Посполитой русских генералов и полковников. Суворов не мог сработаться с таким начальником. С первых месяцев своего пребывания в Польше он принялся обдумывать и записывать свои мысли о тактике войны с конфедератами, стремясь теоретически обосновать те или иные свои шаги. Однако отстоять суворовскую правду перед Веймарном оказалось непросто.

В городах Люблинского воеводства Суворов обустроил небольшие посты по 30–40 солдат. Партизанская война здесь приняла самый жестокий оборот: с пленными конфедераты обходились безжалостно, вплоть до показательных повешений. Они с фанатизмом сражались за свою землю и веру. В нескольких небольших боях Суворов снова разгромил соединения конфедератов. В бою при Наводице суворовский отряд из 400 человек сражается с тысячной польской кавалерией Мащинского, который располагал шестью пушками. Артиллерийский огонь полякам не удался: Суворов избежал потерь, лично командуя передвижениями отряда. Дело решила штыковая атака, а в тыл полякам со свистом и криками ударила кавалерия. До половины отряда Мащинского было уничтожено, сам пан раненый покинул поле боя тайными тропами. Потери суворовцев ограничились двумя убитыми солдатами и десятью ранеными. И это после трёх отчаянных атак. Несмотря на столь фантастически успешный исход боя, Суворов уважительно отозвался о храбрости поляков, которые пытались отстреливаться, удирая. Секрет победы русских заключался в уверенном владении штыком и быстроте манёвра.

Суворов стал одной из ярких звёзд русской армии. В последнем донесении, посланном из Седлеца в бригадирском звании, Суворов весомо, грубо, зримо передаёт колоритную атмосферу той польской кампании. В те дни в его письмах часто мелькает имя капитана Алексея Набокова. Дело в том, что Суворов приятельствовал с его братом, который занимал заметное положение в Коллегии иностранных дел. Генерал Веймарн получил такой отчёт о победных польских приключениях капитана Набокова:

«Вашему высокопревосходительству покорно доношу. По известию, что якобы 300 мятежников в Семятицах за Драгецином 2 мили – я там был, нигде их не нашел, тако ж в Уенгрове и Соколове их ныне нет. А хотели они быть в Семятицы, где мне сказывали, что они около Бялостоку, выжгли Тикоцин; от Семятиц Бялосток 12 миль. Ежели бы не Грабовские, то бы, может быть, я туда сбегал – однако все неописанно далеко. Надлежит это дело рекомендовать. В Гродне становитца опасно, ныне еще они серокафтанники, командиров их никто не знает. Граб[овских] взял по прозванию Костюшка, литвин сказывают, с ним Ласоцкой коней 40. Их все здесь остерегали, они распоясались и не дрались, после сказывали, что их на дороге и позашибли, а повезли между Пулавы и Модрица. «…» Однако слава Богу, что притом и шенявцов поколотили, что полковник, думаю то Яниковской, которой поголовничал в Опатове и Сендомире, иному некому быть, давно уже на него зубы грызли. Как не стыдно нашим подкалишским господам, что всё на меня выпускают; я бы и там с ними разделался! Ваше высокопревосходительство, покорно прошу простить мою вольность! А в награждение того изволите прочесть Набокова рапорт, место сказочки из 101 ночи.

Бригадир Александр Суворов».

Многое в этом письме проливает свет на сложившийся к тому времени полководческий стиль Суворова. Сразу обращает на себя внимание и смелая «нападательная» тактика, и ненавязчивое упоминание учений. И уверенность в своих силах, готовность разделаться с многочисленными врагами в кратчайшие сроки… Весьма по-суворовски звучит и упоминание сказок «Тысяча и одной ночи». Суматошные польские кампании нередко напоминали то восточную, то славянскую сказку. Русская армия тогда не выглядела железным монолитом, разбивающим польские отряды. От командиров требовались богатырская удаль и смелая инициатива. При этом Суворов с некоторой иронией рассуждает о польских подвигах: всё-таки главные бои шли на Дунае…

Год войны многому научил Суворова. Он пишет «Рассуждение о ведении войны с конфедератами» – ценнейший памятник военной мысли, в котором суворовский дух сохранился для потомков. Всё предусмотрел Суворов: и разведку, от которой требует точных сведений, и милосердное отношение к пленным, много рассуждал о военной тайне. Что касается карательных мер по отношению к шпионам и палачам-катам, которые казнили русских пленных, в письме подполковнику фон Лангу Суворов перечислил жёсткие наказания, но в конце концов останавливается на самом банальном: «Прикажите… в Люблине городскому кату ошельмовать, положить клеймы, отрезать уши. Буде же таких клеймов нет, то довольно и уши отрезать и выгнать из города мётлами. А лутче всего прикажите его только высечь как-нибудь кнутом, ибо сие почеловечнее». Думаю, в этом письме нашлось место своеобразной суворовской иронии – почти как в анекдоте про сталинского двойника (Сталину доложили, что в Москве появился его двойник, который носит такую же причёску и усы. «Расстрелять», – сказал генералиссимус. – «А может быть, побрить?» – «Что ж, можно и побрить»). Русский генерал считал, что казнями можно лишь настроить против себя местное население, что в условиях партизанской войны чревато роковыми последствиями.

Генерал-майор Суворов лично командовал кавалерийскими рейдами против конфедератов. Во главе отрядов в 100–200 сабель он нападал на польские отряды, бросался в сечу. Так, под Раковцами был разбит авангард войск старого знакомца Казимира Пулавского – 500 кавалеристов.

Суворов и Кутузов при штурме Измаила. О. Г. Верейский «Неприступный Измаил»

С 1769 года Суворов следил за действиями гусарского полковника Древица. Иван Григорьевич фон Древиц (1733–1783, позже он поменял написание фамилии на более славянское Древич) – прусский офицер-кавалерист – в 1759 году поступил на русскую службу, бросив родную прусскую армию, воевал против соотечественников. В Польше он не без заносчивости вёл себя с генерал-майором Суворовым, отказывался выполнять его приказы (как, например, в апреле 1770-го, когда Суворов запросил у Древица сотню казаков) без резолюции Веймарна из Варшавы. Полякам этот полковник был известен крайней жестокостью, он действовал как беспощадный каратель. Ходили слухи о том, как Древиц отрубал кисти рук пленным полякам, возбуждая тем ненависть к России и мстительное ожесточение. В длинном рапорте Веймарну Суворов не скрывал возмущения действиями Древица, который в многословных реляциях напропалую преувеличивал значение собственных побед и, не являясь русским ни по рождению, ни по духу, позорил имя России варварством: «Суетно есть красноречие Древица, не прилеплённого к России, но ещё клонящееся к продолжению войны её междоусобием, которое тем возгоритца, сколько ещё есть закрытых гултяев, кои тем онамерютца. Славнее России усмирить одной неспокойствы великодушно!.. Хвастливое же выражения г. Древица о его победах мне ни малого удивления не причиняет, то делают Чугуевские казаки, российская пехота и карабинеры, какая такая важная диспозиция с бунтовниками?.. Только поспешность, устремление и обретение их». Суворов прямо писал Веймарну, который оказывал Древицу протекцию, что Россия не нуждается в таких волонтёрах-офицерах…

К началу 1771-го отряды конфедератов стали собираться в более крупные соединения. Герцог Шуазёль – влиятельный вельможа при Бурбонах – оказывал противникам России всё большую поддержку. Суворов энергично следил за событиями во вверенном ему районе и сообщал из Люблина Веймарну о новых «шалостях» конфедератов, желая всячески обосновать собственную активность по искоренению очагов противостояния. Вот за Вислой был обнаружен отряд конфедератов, собиравших деньги с крестьян деревни Юзефово. Суворов тут же составляет рапорт Веймарну:

«С Крашниковского поста г. порутчик и кавалер Сахаров от 14-го генваря меня рапортует, что командированная с г. порутчиком Железновым до местечка Юзефова команда прибыла, но только бунтовника ни одного не застали, а пошли за Вислу, взявши из Юзефова поголовных денег девятьсот польских злотых и не были в местечке больше двух часов. Помянутые ж бунтовники назывались маршалка бельского, но невероятно, потому что они были в разном платье; гусара ни одного не было, их больше не сочли пятнадцати человек, а стращали обывателей, что за Вислой их же команда до двухсот коней. Однако 14-го числа поутру уведомился из-за Вислы г. порутчик Железнов, что их было коней до сорока. О взятых из Юзефова деньгах и что они назывались маршалка бельского команды, представил при том рапорте с их расписки копию, которую при сем и вашему высокопревосходительству представляю. А как переправились пешками за Вислу, неизвестно в которую сторону пошли, не бравши проводника. Близ Красника и за рекою Соном мятежничьих партиев более не слыхать.

Генерал-майор Александр Суворов».

Всё говорило о том, что пришла пора для новых активных действий. Основной задачей стало лишение конфедератов возможностей для пополнения казны. Суворов занялся этим, призвав всю свою изобретательность.

9 февраля 1771 года отряд Суворова, сметая польские посты, занял местечко Ландскрону и попытался штурмовать тамошний замок, где к гарнизону присоединились отступившие с позиций поляки. Отметив, что замок тесный, небольшой, Суворов окрестил его «палатами». Хотя противников в «палатах» засело больше, чем было атакующих русских, а командовал отрядом французский подполковник. Маловато оказалось сил для успешного приступа: удалось потрепать противника, но замок не сдался. Русские офицеры в то время любили форсить в «щегольской» одежде, которую захватывали у поляков в качестве трофея. Привычка оказалась пагубной: по одежде враг распознавал офицеров и отстреливал их. Суворов запомнит этот урок. Суздальский полк ворвался в цитадель Ландскроны, завязался бой, в котором было ранено несколько офицеров-суздальцев, включая поручика Николая Суворова – генеральского племянника. Пришлось прекратить приступ и отступить на исходные позиции. В бою из пяти орудий, которыми располагали поляки, Суворову удалось две пушки захватить. В письме полковнику Ивану Шаховскому Суворов так рассказал о том деле: «Конницу их разогнали, перелезли, разломали и разрубили их множественные шлагбаумы и рогатки и взяли местечко, разорили их магазеин и отбиша две пушки, отрезавши две, – у них только одна оставалась, – били в воротах на крутейшей горке лежащих Ландскоронских палат. Как лучшие офицеры переранены были, овцы остались без пастырей, и мы, дравшись часов шесть, оставили выигранное дело, довольствуясь потом действовать на образ блокады». Суворов огорчился, что суздальцы не сумели решить ландскронский ребус «с листа». Он сетовал, что за время разлуки полк растерял свои лучшие качества. Нет сомнений, что он высказывал своё разочарование не только в письмах коллегам, но и в разговорах с офицерами и солдатами. И на упрёки суздальцы ответили стойкостью и энергичными действиями в февральских и мартовских сражениях. А эти месяцы в Люблинском и Краковском районах выдались горячими. Заметим, что после Суворова Суздальский полк в 1770 году принял полковник барон Владимир Штакельберг, который теперь служил в Люблине под командованием Суворова. Суворов оставлял его вместо себя во главе небольшой люблинской команды во время многочисленных походов по Польше, хотя и оценивал боевые качества Штакельберга как посредственные. В ночь на 22 апреля 1772 года Штакельберг опростоволосится, будучи комендантом Краковского замка: поляки и французы тогда заняли замок, отбить его у них Суворову будет непросто. Суворов не стал делать из Штакельберга показательного виновника неудачи, хотя и отзывался о нём с презрением. В одном из писем Александру Бибикову Суворов даже снисходительно окрестил полковника «бедным стариком Штакельбергом», будучи на год старше этого «бедного старика».

Вскоре в Ландскроне сосредоточилась недурно вооружённая армия в 4000 человек под командованием французского бригадира Дюмурье – будущего генерала наполеоновской Великой армии, который станет умело громить противников республики в Голландии. Шарль Франсуа Дюмурье прибыл в Польшу с французским золотом и воинским искусством. Дюмурье составил весьма амбициозный план по активизации действий конфедератов. Он намеревался с помощью денег и пропаганды вчетверо увеличить шумливое воинство и действовать против группировки Суворова с шестидесятитысячной армией. До таких мобилизационных успехов конфедератам было далеко, но с прибытием Дюмурье их ряды заметно пополнились. Суворов не стеснялся применять против нового достойного противника свои методы ведения войны, хотя атака на Ландскрону покамест откладывалась. Обстановка в районе Люблина и Кракова быстро менялась, и Суворову приходилось подстраиваться под обстоятельства.

Один из мобильных партизанских отрядов, на которые рассчитывал Дюмурье, возглавлял Савва Чалый (Чаленко) младший, сын знаменитого мазепинского гайдамака Саввы Чалого, о жизни и гибели которого на Украине до сих пор поют песни. Сына гайдамака чаще называли на польский манер – Саввой Цалинским. А Суворов в донесениях обычно называл его кратко, по имени – Саввой. В лучшие дни отряд Цалинского достигал десяти тысяч сабель. Во всех походах его сопровождала мать, боевитая вдова гайдамака Чалого. Суворов получил сведения, что отряд Саввы Цалинского двигается к Люблину. Александр Васильевич тут же прервал блокаду Ландскроны и начал длительный поход, в котором места пребывания генерал-майора менялись как в калейдоскопе, и каждые два дня приходилось давать бои. Своими манёврами Суворов прикрывал Люблин, Варшаву и Литву от польских отрядов. Чалого Суворов намеревался разбить в Рахове. Суворов решился ночью напасть на сильный отряд маршалка Саввы Чалого, стоявший под Раховом: у Саввы было 400 драгун, слывших лучшими воинами конфедератов. В ночь на 18 февраля суворовская конница смела посты Цалинского, в первой схватке был убит польский ротмистр Мостовский. Подоспевшие суздальцы и санкт-петербургские карабинеры оттеснили цалинцев в корчмы. Конфедераты предпочитали защищаться из укрытий, а казаки уже хозяйничали в Рахове. Спешенные воронежские драгуны пошли в штыковую на корчмы. Сам Суворов появлялся на жарких участках боя, однажды даже оказался в смертельной опасности наедине с несколькими польскими драгунами, засевшими в корчме. Казаки по оплошности открыли огонь по укреплению, когда Суворов вёл переговоры. Всё обошлось, отряд Чалого рассеялся, а в руки Суворова попал внушительный обоз с провиантом и более сотни пленных. Французы распространяли слухи о том, что Чалый был захвачен в плен Суворовым и умер под пытками. Это неправда: отряд был разбит, но самому Савве удалось бежать. Отряд Саввы Цалинского уже не являлся серьёзной боевой единицей, хотя Суворов ещё получал противоречивые сведения о пребывании неугомонного вояки в разных районах Речи Посполитой – то с Пулавским, то с другими соединениями. В конце концов он ушёл в Литву, где дважды потерпел поражения от полков коронного гетмана графа Ксаверия Браницкого. При этом всякий раз Савве удавалось избежать плена. Смерть настигла Савву Цалинского 13 апреля 1771 года. Тяжело раненый командир конфедератов умер на руках собственной матери.

17–18 февраля, когда Суворов в Рахове бился против Саввы, капитан Суздальского полка Алексей Панкратьев с сотней солдат отразил нападение польского отряда в Краснике и несколько часов держался против новых атак. Суворов 18 февраля прискакал в Рахов. Поляки спешно ретировались. С восторгом выслушал Суворов рассказ о подвиге капитана Панкратьева. В нескольких рапортах Веймарну он настаивал на награждении отличившегося офицера. Не так давно Панкратьева обошли наградой: «Множество младшее его выходили в майоры» – и обиженный капитан уже подумывал об отставке. Суворов докладывал Веймарну: «По полку рота его всегда была из первых, как её и ныне соблюл. Служит давно, был всегда храброй и достойной человек, и государыня потеряет в нём одного из лучших майоров». Не забыл Суворов и сержанта Степана Долгова-Сабурова, героически проявившего себя в бою при Краснике. На заслуги этого солдата указал капитан Панкратьев.

1 марта Суворов послал Веймарну очень странное описание плана ближайших действий против конфедератов под Ландскроной и Ченстоховым. Донесение было зашифровано:

«Сей план весь положен на образ наступательной, в разсуждении, что нигде оборонительной против Бунтовников, яко пресмыкающихся и насекомых невозможен. Нигде от них, не токмо укрыться, но и оным дорогу пресечь не можно, а между тем порода их умножается, как Лернейская гидра».

Действительно, если вести против конфедератов войну осмотрительную, закрепляясь на определённых позициях и отбиваясь от польских отрядов, на месте каждой отрубленной головы немедленно вырастали новые. Нужно было разбивать и уничтожать противника, и Суворов чувствовал в себе силы на это. Начиналась Краковская операция – новый быстрый поход, в котором Суворов действовал против Дюмурье и Пулавского скоростными манёврами.

Поляки задумали прервать поход Суворова и дали бой на переправе через реку Дунаец. Суворов писал о той схватке: «С хорошею дракою переправились мы за Дунаец, вброд». Опрокинув поляков на переправе, он последовал вперёд с войсками, сохранившими полную боеспособность. Скоростная краковская экспедиция Суворова продолжалась. На подходе к городу поляки снова безуспешно атаковали суворовский отряд. В Кракове суворовские войска пополнились частями полковника Древица и подполковника Эбшелвица. Теперь отряд Суворова состоял из 3500 человек. Генерал-майор бросил войска Петра Шепелева и Ивана Древица на шанцы под монастырём Тынцом. Шепелев овладел редутом – затем конфедераты выбили из редута русских, однако по приказу Суворова Шепелев вторично заставил их отступить. Изобретательный Дюмурье пытался контролировать действия Суворова – был он и в Тынце. Посчитав оборону редутов и монастыря бесперспективной, Дюмурье вместе с конным отрядом ускакал в Ландскрону. Взяв у противника две пушки, Суворов также принял решение перенести бой в Ландскрону и прекратил атаку Тынца.

Потрепав польские отряды под Краковом, Суворов получил возможность вернуться к Ландскроне – к самому крепкому орешку. Быстрый переход являлся залогом победы. Именно там, в Ландскроне, снова располагались лучшие силы Барской конфедерации во главе с Дюмурье, облюбовавшим эти укрепления. За счёт быстрых манёвров Суворову удалось появиться там, когда Дюмурье не ожидал нападения. Ландскронский замок Дюмурье насытил артиллерией, разместил там полуторатысячный гарнизон. Остальные силы заняли удобные высоты возле замка. Одним флангом польские позиции упирались в обрыв, другим – в мощные стены. Дюмурье считал позицию неуязвимой, но Суворов принял вызов. Гарнизон замка – 1500 человек – располагал сорока орудиями, что позволяло вести массированный обстрел атакующих. Позиции Дюмурье осложняли лишь разногласия с горделивым Казимиром Пулавским, который не желал подчиняться иностранцу и не поддерживал Дюмурье в Ландскроне.

Унтер-офицер Егерской роты. О. В. Калашникова «Фокшаны и Рымник»

Роли заводил атаки Суворов отдал конным карабинерам Санкт-Петербургского полка под командованием уважаемого им полковника Петра Шепелева, которые мощной атакой смяли правый фланг противника. Кавалеристов Древица, подоспевших под Ландскрону, Суворов бросил в бой прямо с марша. Сам строптивый полковник Древиц показал себя в бою лихим кавалеристом, выполнил задачу, поставленную Суворовым, и их разногласия на время были забыты. В реляции Суворов отметил, что Древиц «заслуживает весьма императорскую высочайшую отличную милость и награждение». Однако и после Ландскроны взаимоотношения Суворова и фон Древица не стали безоблачными.

Поляки не выдержали кавалерийского напора и начали паническое бегство. Князя Каетана Сапегу убили сами поляки, когда он пытался остановить отступление. В бою за Ландскрону погибли и другие известные заправилы Барской конфедерации, например, маршалок Оржевский.

Что же искусный французский бригадир? Как писал Суворов Веймарну, «Мурье (Дюмурье. – Прим. А.З.) управлял делом и, не дождавшись ещё карьерной атаки, откланялся по-французскому и сделал антрешат в Бялу на границу». Из Бялы он написал гневное письмо Пулавскому и отбыл во Францию. Вспоминая проигранную кампанию, Дюмурье сетовал, что Суворов воевал неправильно, с нарушением постулатов военного искусства, полагаясь только на удаль и быстрый напор, оставляя уязвимыми свои позиции. Подобные упрёки Суворов будет выслушивать ещё не раз, как и оскорбительные разговоры о том, что ему, неискусному полководцу, сопутствует счастье, случайная удача. Удел неудачников – красноречие… Под Краковом и Ландскроной Суворов на корню уничтожил угрозу, связанную с планами Дюмурье. Французские ресурсы не помогли конфедератам.

Конфедераты оказались деморализованы неудачей знаменитого иностранного офицера и лучших своих маршалков. Оставался лишь Пулавский, едва ли не самый способный и уважаемый Суворовым противник. Он со своим отрядом уже не предпринимал наступательных действий, не стремился уничтожать русские отряды; он рвался в Литву, к новым ресурсам.

За 17 суток успешных метаний между Ландскроной и Краковом отряд Суворова прошёл около семисот вёрст. Петрушевский заслуженно назвал эти сражения Суворова «военной поэмой».

Императрица по достоинству оценила победителя Ландскроны: Суворов получил Святого Георгия III степени. В числе его лавров ещё не было «Георгия» IV степени, но Екатерина посчитала подвиг достойным более высокой награды и «перешагнула» через правила. Из-за этого казуса Суворову так и не удалось стать кавалером всех российских орденов всех степеней. Он получит все высшие степени орденов, а IV степень «Георгия» ему так и не сверкнула…

Вдохновлённый победой, Суворов принял самостоятельное стратегическое решение ударить по материальной базе Барской конфедерации: по соляным копям Величек. «Нет соляных денег, из чего возмутителю будет вербовать иностранных?» – писал генерал Веймарну. Очень скоро в Величках и Бохне уже стояли русские войска, а у конфедерации возникли проблемы со снабжением и оплатой ратного труда волонтёров. В операции по охране соляных копей и запасов соли Суворов снова конфликтовал с полковником фон Древицем, который, чувствуя поддержку Веймарна, продолжал вести себя независимо, манкируя приказами Суворова. В письме Древицу Суворов безуспешно пытался спрятать гнев в предложениях по поиску компромисса:

«Рапорт вашего высокоблагородия от ч[исла] 16-го июня получил не первой, в котором усматриваю недостаточное наблюдение предпочтения старшего, по силе ее императорского величества воинских артикулов, но уповаю, что сие происходит или от недовольного знания языка, или невежества писарского. Впротчем, что как я приказал, тогда ж местечко Величка не было занято, возмутители между тем воспользовались довольно грабежом соли, а первое искусство военачальника состоит, чтоб у сопротивных отнимать субсистенцию. Суздальская мушкетерская рота взята вашим высокоблагородием без моего приказания. Оная оставлена была в подкрепление Краковского гарнизона, а дозволил я вашему высокоблагородию ее употреблять в мое отсутствие для операциев к Ландскорону и к стороне Кракова, следственно в близости…».

И так далее. Древиц предупреждениям не внял. Суворов проявил настойчивость и новый рапорт с жалобой на Древица послал Веймарну, которого петушиные бои подчинённых несколько нервировали. Однако суворовские удары по благосостоянию конфедератов придавали ему вес. Генерал-майор прибрал соль к своим рукам – и в Варшаве оценили находчивость и энергию Суворова. Веймарну Суворов сообщал о «солевой» операции в подробностях, тем более что и здесь не обошлось без вооружённых столкновений. Бдительность и быстрота – вот что потребовалось для сохранения контроля над польской солью. Именно этих качеств у Суворова было поболее, чем у любого из тогдашних генералов. Суворов, когда того требовала ситуация, не отмахивался от хозяйственных хлопот. По интенсивности вложенной в них энергии эти операции не уступали боевым. Веймарну Суворов писал: «Возмутители беспрестанно подбираются к Бохненской соли, ибо они в великой нужде; чего ради я не могу здесь долго быть, а выступлю в Висниц. Беспокойно нам будет, ежели они хорошею партиею отделясь, будут опять пробираться за Дунаец и Вислоку к Сону…». Отрезав конфедератов от соли, Суворов упростил себе задачу истребления их отрядов.

До начала лета Суворов намеревался разбить отряд Казимира Пулавского, не теряя ни минуты, хотя некоторый отдых после активных действий при Кракове и Ландскроне его малочисленному, но испытанному огнём отряду был необходим. Пулавский намеревался пробиться в Литву, к новым ресурсам для пополнения отряда. Как писал историк Александр Петрушевский, «Суворов погнался за ним, разгоняя и сметая со своего пути встречные партии и совершая весь поход форсированными переходами». Суворову удалось настигнуть Пулавского при Замостье. Заняв с боем Старое Замостье, он докладывал Веймарну:

«Выступя мы перед светом из Янова, вчера Арцыбашев (с передовыми казаками) в Горайце, в миле, по дороге на Замосць, разбил с передовыми казаками партию мятежников. Убито человек семь, взято в полон 12. Тако следуя, мы к Замосцю прибывши, в Шебрешин выступили пополудни в 10 часов прямо к Замосцю, где уже Пулавскому, сказывают, Квашневский и комендант присягали. Тут, прорвавшись сквозь труднейшие дифилеи, с поражением мятежников обошли мы город по форштату: натурально! Пехота, шедши напереди, одержала оные и дала дорогу кавалерии. Наши три Санкт-Петербургских эскадрона на стоявшую их конницу в местечке по форштату ударили на палашах, потом на их лагери, и так мы их потрепали и распушили. Сие было пополуночи часов в шесть. Пленных при ротмистре и двух офицеров человек 40, убитых по правде, но лутчих людей больше ста. Накопившихся пленных человек 60 отправляю я в Красностав с ротою пехоты и пушкою, а сам гонюсь далее. Замосць освобожден, пулавцы рассеяны, убытку нам мало, по щастию вашего высокопревосходительства. Было ли чего в наш век труднее». Суворов выделял героев этих сражений: Рылеева, Лемана. Устроив трёпку Дюмурье, с Пулавским Суворов состязался с особым азартом. Пулавский ускользнул – Суворов продолжал погоню. На излёте весны он сообщал Веймарну: «Пулавцы, перешед Дунаец, хотели остановитца отдыхать при деревне Верхославице, но услыша о нашем приближении, бежали день и ночь на местечко Чтувоякубку, Осошин, откуда драгуны пошли к местечку Лиманова. Гусары, почты и пушки пошли на местечко Тымбарк до деревни Добра, откуда потянулись к Ландскорону; намерение Пулавского есть, чтоб забрать миончинцев и тентовать опять счастье на Замосцье и в Литву… Сего же числа выступлю я к Краковской стороне. Около здешних мест ни одного бунтовника не слыхать».

Именно тогда Казимир Пулавский, отступая, успешно применил военную хитрость, чем привёл Суворова в восторг. После поражения при Замостье, где конфедераты потеряли более двухсот человек, Пулавский оставил мысли двигаться в Литву и отступал к венгерской границе, то бишь к границе, разделявшей Речь Посполитую и Священную Римскую империю. Казимир решил пожертвовать своим арьергардом при остроумном манёвре: арьергард по приказу Пулавского медлил, оставаясь в сфере внимания русской разведки, и отступал по прежнему пути. Суворов следовал за арьергардом конфедератов, а Пулавский тем временем обошёл русский отряд фланговым движением и оказался в тылу Суворова, в Ландскроне… Невредим! Восхитившись столь изобретательным отступлением, Суворов послал Казимиру Пулавскому свою любимую фарфоровую табакерку – в знак уважения одного солдата к другому, на память о честном соперничестве двух генералов. Имя Суворова уже наводило ужас на поляков, но они же и уважали этого русского генерала за рыцарское благородство. К тому времени Александр Васильевич уже и польский язык выучил.

В начале сентября к конфедератам официально присоединился литовский великий гетман граф Михаил Казимир Огинский, активизировавшийся ещё по прибытии Дюмурье. В июне и июле он вёл переговоры с полковником Албычевым, обещал покориться и распустить свой четырёхтысячный отряд. Однако в ночь на 30 августа отряд Огинского нападает на русские позиции. Полковник Албычев был убит – этого русские, разумеется, стерпеть не могли. Суворов критически оценивал действия русских отрядов в Литве. Аналогичного мнения придерживался и русский посол в Варшаве Каспар Салдерн, доносивший Никите Панину в Петербург: «Наше войско в Литве – жалкий отряд, внушающий всем презрение; полковник Чернышев – человек совершенно без головы. Вообще воинский дух, за немногими исключениями, исчез. Оружие у наших солдат негодное, лошади – хуже себе представить нельзя, в артиллерии дурная прислуга» (3 сентября 1771 года).

Суворов, несмотря на уже привычные колебания Веймарна, принял решение разгромить войско гетмана Огинского, в котором уже было не менее 7000 штыков. Суворов из Люблина двинулся в поход, сформировал «полевой деташемент», позаботившись об укреплении каждого поста в Люблинском воеводстве. 5 сентября Суворов с небольшим отрядом выступил из Бялы и в тот же день прибыл в Брест. В Несвиже к отряду Суворова должен был присоединиться отряд полковника Диринга. Войска Огинского тем временем двинулись из местечка Мир к Столовичам. Суворов своевременно получал информацию о перемещениях войск гетмана.

Ставкой Огинского стало местечко Столовичи, а это означало, что конфедераты расположились в тылу суворовского отряда. Суворов принял решение изобразить продолжение марша к Несвижу, а сам отдал приказ ускоренно двигаться к Столовичам. Путь к Столовичам проходил по узким, малохоженным дорогам. Суворов писал: «Однако маршировало войско при мне с поспешением и прибыло ко оному местечку на самой темной заре». Так и настиг гетмана Огинского боевой отряд Суворова – 822 человека при пяти орудиях, настиг неожиданно, к чему и стремился Суворов.

Внезапной ночной атакой поляков выбили из Столовичей. Суворов выстроил войска в две линии. В первой линии – пехота, разделённая на два крыла. Правым крылом командовал секунд-майор Карл Фергин, левым – секунд-майор Александр Киселёв. Между смежными флангами пехотных групп Суворов расположил артиллерию, которой командовал капитан Исаак Ганнибал. Выделил Суворов и резерв: неполные роты пехоты, карабинеров и тридцать казачков. Вся остальная кавалерия с казачьими отрядами на флангах расположилась во второй линии. Командовал ею премьер-майор Иван Рылеев. Войска первой линии начали наступление через болото, по узкой тропе. Поляки начали артиллерийский обстрел атакующих. Инициативу взял на себя премьер-майор Киселёв, атаковавший с левого фланга польские позиции. Солдаты Киселёва заставили поляков отступить на подступах к Столовичам в сам городок. Тогда Суворов ввёл в бой вторую линию, конницу Рылеева. Кавалеристы провели мощную атаку, смели нестройные польские ряды, захватили несколько пушек. С рассветом большая половина войск Огинского панически убегала из Столовичей. Главные силы Огинского держали высоту поблизости. На рассвете Суворов повёл свой малочисленный отряд на армию Огинского. Оставшиеся войска построились справа от Столовичей: 500 конников, 500 пехотинцев и артиллерия. Основная часть конницы Рылеева преследовала убегавших поляков. Однако Суворов приказал ему атаковать поляков на правом фланге. Для удара были сосредоточены минимальные силы: 70 кирасир. Стремительным набегом удалось потеснить неприятельскую конницу. Их преследовали несколько вёрст. Солдаты Фергина выбивали поляков из укреплённых предместий. Когда возвратившиеся после погони кавалеристы Рылеева примкнули к пехоте Киселёва, отряд Огинского уже не сопротивлялся. Суворов так и не ввёл в дело резерв: четырёхтысячную армию (главные силы Огинского!) удалось разгромить силами 630 солдат. Даже до Фридриха Великого дошла молва об этой победе, и прославленный император соизволил сказать о Суворове нечто одобрительное.

Генерал-аншеф А. В. Суворов на смотре русских войск в Варшаве. Старинная гравюра. «Гибель Речи Посполитой»

Русских пленников освободили. Огинский в сопровождении нескольких гусар бежал. Как прокомментировал Суворов, «гетман ретировался на чужой лошади в жупане без сапогов, сказывают так!». Вся артиллерия и обозы достались победителям. Король Станислав Август годы спустя так писал об этом сражении: «Огинский направился в Столовичи Новогрудского воеводства, где его войска были остановлены и наголову разбиты Суворовым, который, чтобы нанести этот удар, мгновенно перебросил свой отряд из Краковского воеводства в Литву. Половина солдат Огинского была убита, остальные были рассеяны, весь обоз захвачен. Огинский и ещё двое спаслись, добрались до Данцига, где французский консул снабдил беглеца бельём, одеждой и дал ему и его спутникам денег на дорогу до Франции».

Вскоре Суворов занял Пинск, захватив штаб и казну бежавшего гетмана. Деморализованные конфедераты уже не оказывали серьёзного сопротивления, сдав русским штаб своего лидера вместе с казной. Суворов распорядился не отнимать имений у провинившегося графа. Любопытно, что впоследствии императрица всё-таки передаст имения Огинского Репнину. А надменный Репнин проявит жалость к запутавшемуся польскому аристократу (Огинский славился как поэт и композитор) и из дохода имений станет выплачивать литовскому гетману недурной пенсион. Из Пинска Суворов возвратился в Люблин с чувством выполненного долга и в ожидании наград. В реляции Веймарну он писал:

«Божием благословением ее императорского величества войски команды моей под Столовицами разбили гетмана Огинского. Потерял он всю свою артиллерию, обозы до последнего колеса, легионные все отбиты. На месте и в погоне легло по крайней мере больше трех, а около четырех сот, в полону возмутительской региментарь граф Пузина, от пехоты и кавалерии штаб и обер-офицеров пятнадцать, нижних чинов двести восемьдесят, взято две пары литавр, буздыхан один, двенадцать барабанов. Теперь у него осталось войска тысячи две. Шиферная азбука малого ключа, за подписанием вашего высокопревосходительства, найдена в отбитых его письмах, кои потом к вашему высокопревосходительству перешлю. С нашей стороны убито нижних чинов восемь, лошадей тридцать одна, ранено три офицера, нижних чинов тридцать пять. В атаке неведано кто друг друга перещеголяли, легионные или другие войски».

Понимая, что Веймарн может придраться к слишком далёкому походу Суворова за Огинским, он добавил: «Теперь пора мне туда, откуда пришел». Веймарн и впрямь желал бы ограничить действия Суворова строго подконтрольными перемещениями вокруг Люблина.

Веймарн был обескуражен самовольным – хотя и столь успешным – походом. Он всё ещё прилежно работал над планом подавления мятежа Огинского и в реляции посетовал на несанкционированный поход Суворова из Люблина. Правда, его жалобы не возымели действия, да и не являлись справедливыми: Суворов руководствовался приказом Веймарна действовать против Огинского и информировал командующего о каждом своём шаге, не забывая оставлять посты для контроля над вверенным генерал-майору Люблинским воеводством. Все видели результат: в 1771 году Суворов бил поляков в пух и прах при Ландскроне и при Замостье, а в сентябре 1772 года под Столовичами уничтожил корпус гетмана Огинского. Разве можно было судить такого победителя?

К радости большинства офицеров, вскоре командующим вместо Веймарна назначили генерала Александра Ильича Бибикова, отменно образованного и прозорливого, позволявшего Суворову действовать свободнее. Бибиков – ровесник Суворова – считал себя ровней Румянцеву. Когда за десять лет до появления маркиза Пугачёва забурлил заводской люд в Оренбургской и Казанской губерниях, именно Бибикова направили усмирять крамолу. Предъявляли свои требования властям лихие казаки, нашлись обиженные люди и среди крестьян. Сформировались отряды, пролилась кровь. Бибиков тогда не сплоховал. Причём проявил себя не просто эффективным усмирителем, но и миротворцем. Он воздержался от кровопролития, арестовал лишь сравнительно небольшую группу зачинщиков – и всё затихло. «Бибиков был остр, смел и забавен», – писал Гавриил Державин. Бибикова уважал Фридрих Великий – и русский генерал переводил с французского сочинения прусского монарха.

Императрица тем временем подписала грамоту на пожалование Суворову ордена Святого Александра Невского: «За оказанную Нам и отечеству отличную услугу совершенным разбитием восставшего противу наших войск литовского гетмана Огинского всемилостивейше жалуем вас кавалером нашего ордена Святаго Александра Невского, которого здесь включённые знаки, самим вам на себя возложа, носить повелеваем. Мы надеемся, что сие Наше Монаршее к вам отличное благоволение послужит вам вящим побуждением посвятить себя службе Нашей».

После победы при Столовичах конфедераты попали в отчаянное положение. Их главные боевые силы уничтожены. Русский экспедиционный корпус и королевские польские войска контролировали большую часть Речи Посполитой. Три потрёпанных отряда конфедератов всё ещё пытались оказать сопротивление: под Краковом действовал отряд Валевского, под Ченстоховым – отряд Пулавского, в Великой Польше – группировка Зарембы.

Оказавшись перед опасностью полного разгрома, конфедераты усилились новым французским контингентом во главе с генерал-майором бароном де Виоменилем, который в Бяле формировал новые отряды. Французы намеревались захватить древний Краков и провозгласить там новое правительство Польши. Бибиков поручил Суворову действовать в Краковском воеводстве – там, где ожидались основные события заключительного этапа войны. Суворов расположил в Кракове Суздальский полк во главе со Штакельбергом, который не внял требованиям Суворова проявлять бдительность. Конфедераты подкупили краковского трактирщика Залесского, с его помощью лазутчики Виомениля ночью пробили брешь в стене замка – и в ночь на 22 января 1772 года полковник Шуази повёл войска на захват замка. Авангардный десант из пятидесяти человек уничтожил караульных, а на судах к Кракову прибыл отряд из пятисот конфедератов с пятью орудиями. Им удалось овладеть Краковским замком. Штакельберг запросил помощи у подполковника Елагина, стоявшего с отрядом в Пинче. В ночь на 24-е Елагин занял позиции у Краковского замка, прикрывая его от новых возможных атак конфедератов со стороны Бялы и укреплённого монастыря Тынца.

Суворов, соединившись с верными короне польскими кавалеристами Браницкого, выступил в Краков, утром 24 января начав осаду замка. Под командованием Суворова граф Казимир Браницкий, самый влиятельный и удачливый из польских командиров, верных Станиславу Августу, действовал успешно. Суворовские патрули перекрыли все пути к замку, рассеяли отряды конфедератов в окрестностях города. Во время осады Краковского замка огорчил Суворова капитан Иван Лихарев, командовавший отрядом из шестидесяти человек: «Он, увидя вышедших не весьма большое число возмутителей, приступающих только к тому дому, не имея ещё от возмутителей ни сам, ни команда его вреда, пришед в позорную и предосудительную робость, не только на них нападения не сделал, но ниже регулярно поступал, не чиня отпору и не выстреля пяти раз, сказав команде своей, чтоб только всякий спасал жизнь; сам, оставя пост, от них уехал, почему вся команда рассеялась и в бегство обратилась; и того посту не удержал, но при том случае убито у него мушкетер два, ранено четыре человека… За что он, Лихарев, содержится под арестом». Трусости на поле боя Суворов не признавал, трудно было обосновать перед ним даже минимальное отступление.

Штурм Кракова Суворов намеревался провести четырьмя колоннами с четырёх сторон. Однако Шуази сумел отразить первый двухчасовой штурм 18 февраля: он надёжно укрепил брёвнами ворота, и их не удалось взорвать. Суворов убедился, что без тяжёлой артиллерии Краковского замка не взять. Воодушевлённые французы предприняли контратаку со стороны Тынца. Суворов принял решение блокировать Тынец двумя отрядами – Браницкого и Ланга. 2 марта под Тынцом завязался бой с переправившимся через Вислу отрядом маршалка Зиберга. Получив известие о переправе и перестрелках поляков с казаками, Суворов незамедлительно прибыл на место действия. В трёхчасовом сражении русским кавалеристам удалось разгромить этот отряд. Зиберг на пароме переправился к Тынцу. Попытался прорваться к Кракову из Тынца и другой отряд, но его остановили и рассеяли конники графа Браницкого.

Гарнизоном Краковского осаждённого замка железной рукой командовал французский полковник Шуази, готовый к длительной блокаде. Суворов задумал лишить конфедератов надежд на победу, уничтожив отряды в районе Бялы. Для поиска на Бялу сформировали отряд под командованием Браницкого и премьер-майора Ивана Ивановича Михельсона. 28 марта отряд вернулся в Краков с победой, приведя два десятка пленных, в том числе французского полковника Мальцана. На следующий день возле Живца был разбит ещё один небольшой отряд конфедератов. В начале апреля Суворову удалось разгромить несколько малых конфедератских отрядов. 12 апреля Шуази, осознавший бессмысленность сопротивления, отправил к Суворову парламентёра с условиями капитуляции. 15 апреля русские войска вошли в Краковский замок, разоружая конфедератов. Пленных Суворов под конвоем отправил в Люблин. Узнав о краковских событиях, разочарованный генерал Виомениль вместе с группой французских офицеров спешно вернулся на родину.

Начиналась весенняя теплынь. Во второй половине апреля Суворов обосновался в Краковском замке. Тогда он рапортовал Бибикову из захваченной польской цитадели: «Войском ее императорского величества, состоящим под командою моею, 15-го числа сего месяца занят Краковский замок, а возмутительской гарнизон всеми употребляемыми способы принужден сдаться». Ещё не раз Суворову предстояло скрестить шпаги и с поляками, и с французами – кто знает, может быть, и именно с теми, пленёнными в Кракове…

За эту победу Суворова наградили тысячей червонцев (червонцы – это вам не ассигнации!), и он энергично продолжил искоренять отряды конфедератов. Теперь следовало занять Тынец, где расположился гарнизон из шестисот не сложивших оружие конфедератов. Суворов запросил у командования артиллерию: четыре медные 12-фунтовые пушки и шесть мортир. С этими орудиями 9 мая Суворов начал осаду Тынца. Напротив мощной монастырской стены установили батарею и принялись бомбардировать стену из 12-фунтовых орудий. В стене была пробита брешь. К этому времени – 22 мая – к русским войскам присоединились австрийцы, которым удалось выждать подходящий момент, чтобы получить висты малой кровью. Австрийские войска генерал-майора Дальтана вошли в Тынец, не считаясь с мнением Суворова. Россия была вынуждена уступить союзникам часть лавров. А Суворов продолжал побеждать. Был взят укреплённый город Затор, Суворов (хотя и мечтал служить на Дунае, под знамёнами Румянцева) планировал новые походы, новые поиски в воеводствах Речи Посполитой, но настало время договора о разделе Польши между Россией, Австрией и Пруссией.

Король Станислав Август так вспоминал о действиях Суворова в войне с конфедератами: «Справедливо здесь отдать должное добросовестности господина Суворова: из всех русских командиров его менее всего можно было упрекнуть в чём-либо похожем на жадность или жестокость». Жаль, что эта оценка не учитывалась позднейшими польскими комментаторами истории.

Встреча Суворова в Милане. А. И. Шарлемань «Итальянские поход»

Суворова перевели в Финляндию, где, учитывая воинственный настрой шведской верхушки, обстановка казалась предвоенной. Суворов объезжал укрепления, анализировал возможное развитие боевых действий. Однако пробыл там недолго. После затишья 1772 года активизировались боевые действия на Дунае. На этот театр военных действий Суворов рвался давно, и наконец ему суждено было скрестить клинки с янычарами в армии графа Румянцева, в дивизии генерал-поручика Ивана Петровича Салтыкова. Иван Салтыков – сын фельдмаршала, героя Семилетней войны – был ровесником Суворова, а к службе относился без особенного старания. Трудно подчиняться такому командиру, но субординация того требовала.

О Суворове мало-помалу заговорили и в Европе, и в Петербурге – это явилось робким началом мировой славы. Именно потому его, уже весьма уважаемого генерала, перевели в армию Румянцева, на фронт первой екатерининской русско-турецкой войны. Суворов ещё примет решающее участие в судьбе Польши, но через два с лишком десятка лет. А к тому времени боевые действия перешли за Дунай.

Победитель османов

Суворов принялся действовать на турецком фронте уверенно и изобретательно, как будто эта местность давно была ему известна. Получив от пленных сведения о четырёхтысячном гарнизоне крепости Туртукая (ныне – болгарский город Тутракан), Суворов быстро составил знаменитую диспозицию, чтобы в ту же ночь атаковать Туртукай. В этом памятнике суворовского военного искусства – и точность, и страсть:

«1. Переправа будет ниже Туртукая верстах в 3-х. Прежде переправлятца пехоте по ее двум кареям одному за другим, потом резерву. Две пушки по причине неровного тамошнего местоположения должны оставатца при резерве и бить сначала сзади. При кареях командиры: в 1-м господин полковник Батурин, во 2-м подполковник Мауринов, в 3-м майор Ребок (резерв).

2. Господин полковник князь Мещерский командует на здешнем берегу и пол[ком] пехоты, что может быть останетца во 2-й транспорт – переправляет конницу…

3. На здешнем берегу для закрытия наших судов и разбивания, как и поражения неприятельских, кои бы в переправу препятствовать покусились, – батарея: 2 единорога и 2 пушки (ядры бьют дале, а гранаты жгут). При сей батарее Кирилов. Пушки должны быть поставлены в способнейших местах и разделенно для крестных выстрелов и для оказания большого числа артиллерии. Зависят от благоучреждения г[осподина] полк[овника] кн[язя] Мещерского. Пехоты при артиллерии надлежащая часть. На той стороне при выгрузке пехоты по рассмотрению.

4. За исправность судов и поспешность в переправе ответствует г. Палкин. Г. п. к. (полковник – прим. А.З.) Мещерский всему благопоспешествует.

1. Атака будет ночью с храбростью и фуриею (Как сказано! – прим. А.З.) российских солдат. В разстройки, против правого неприятельского положения, где у них первой незнатной лагерь, потом, пробиваясь до пашинских палат, где у них лагерь поменьше, а наконец и версты 3 оттуда далее до их лагеря побольше. Батарея их при первом за рытвиною, при пашинских палатах и уповательно, что та батарея посильней, непременно надлежит ее сорвать, следуя до третьего их лагеря.

2. Благопоспешнее ударить горою один каре выше, другой в пол горы, резерв по обычаю. Стрелки на 2 половины каждая на 2 отделения. Первая с правого карея, другая с левого карея, с правого в полгоры, вперед и берегом; с левого, сбоку и спереди, стрелки алармируют и тревожат. Карей обходят рытвину или проходят чрез нее, где способно.

3. Переправляющаяся конница примыкает к резерву, казаки тоже и могут выезжать на тревоженье и шармицированье или примыкают к ближнему карею.

4. Резерв без нужды не подкрепляет, а действует сам собою, как и оба карей.

5. Турецкие суда отрезывает и отбирает ближней каре или буде ближе, то резерв и тотчас их спустить в устье Аргиса, против Кашперова.

6. Пушки турецкие отводятца в резерв, чтоб карей в их быстроте ими задержаны не были. А тяжелые и неходкие остаютца до времени, особливо ежели можно, срываютца в воду. Заряды при пушках отвозятца також в резерв. Порох при пашинской квартире, ежели можно, отвозитца к нашим судам и переправляетца на сю сторону. Буде не можно, то срываетца в воду, дабы после от него не было вреда.

7. Как скоро г. майор Кашперов услышит первой выстрел, то переправляет пеших казаков на остров при командире и тревожит весьма поспешно и отводит.

8. Ежели г. полковник князь Мещерский за благо усмотрит переправить пеших карабинер на ту сторону для действия к Туртукаю, передаютца на его волю. А когда турки между тем учинят на судах паче чаяния какую вылазку на сию сторону, то их рубить, колоть и отрезывать.

Сия есть генеральная диспозиция атаки. Прибавить к тому, что турецкие обыкновенные набеги отбивать по обыкновенному наступательно.

А подробности зависят от обстоятельств, разума и искусства, храбрости и твердости господ командующих.

1. Возвращение по сю сторону быть надлежит по окончании действия и разбития турок во всех местах.

2. Турецкую отбитую артиллерию сколько возможно ставить на суда и к тому времени можно подвесть наш паром, что у Кашперова будет в устье Аргиса. Впротчем топить.

3. Прежде переправляетца конница, карабинеры и казаки, а пехота стоит на выгодном месте для прогона турецких набегов.

4. Между тем Туртукай весь сжечь и разрушить палаты так, чтобы более тут неприятелю пристанища не было.

5. Весьма щадить жен, детей и обывателей, хотя бы то и турки были, но не вооруженные. Мечети и духовной их чин для взаимного пощажения наших святых храмов.

Потом переправляетца и пехота и да поможет Бог!».

К туртукайскому подвигу Суворов готовился неистово, желая закрепить репутацию, заработанную в Польше, придунайскими победами. Александр Васильевич начинал изучать психологию турок и понимал, что восточный люд восприимчив к легендам и боится противника, овеянного ореолом непобедимости. Пришло время продемонстрировать туркам этот ореол во всей красе, чтобы врага охватил панический ужас. Помогла первая стычка с турками, когда тысячный отряд напал на казачьи пикеты, выставленные Суворовым, на отряд есаула Сенюткина. Генерал послал на выручку казакам эскадрон карабинеров Астраханского полка с полковником Мещерским. Атака карабинеров неумолимо рассеяла турецкую кавалерию, и, как писал Суворов, «неприятель, будучи прогнат до судов, с крайней робостью метался на оные, где потонуло немалое число». А в схватке было порублено 85 турок. О русских потерях Суворов сообщает досконально: они фантастически малы. При нападении турки убили двоих казаков, в дальнейшем ранили ещё пятерых карабинер и двоих казаков. И это чистая правда, а точнее, результат тщательной подготовки и грамотного управления войсками. В плен попали Бин-паша, два аги и шесть рядовых. От них-то Суворов и получил сведения о туртукайском гарнизоне: свыше четырёх тысяч конницы и пехоты.

После такого сражения турки вряд ли рассчитывали на скорый штурм со стороны небольшого суворовского отряда. А зря. Суворов без промедления начал готовиться к наступлению на Туртукай. Расчётливо устроил переправу через Дунай – и… Сам Суворов в итоговой, обстоятельной реляции Салтыкову так рассказал о сражении:

«И как переправа началась, то неприятель с главной своей батареи делал беспрестанную стрельбу из пушек по лодкам и когда приближаться стали к берегу, то стоящие на супротивном берегу неприятельские пикеты произвели жестокую из ружей стрельбу по лодкам, но удержать не могли предприятия нашего. И как переправились на неприятельский берег, господин полковник Батурин с первою колонною прямо пошёл на упоминаемую их большую главную батарею, где было больших четыре пушки, бросился сам со всею колонною и ударил в штыки, несмотря на их жестокую пушечную и оружейную стрельбу, где я сам был и видел всё сие наших солдат мужественное происшествие. Батарея же была на вышине и обрыта валом, и крутизна того места была превеликая, где я и сам чрез то место лез и прямо он же, господин полковник Батурин, при мне, напав на первый стоящий их лагерь, который был позади их батареи, начал колоть и гнать. В то же время подполковник Мауринов, бросившись со своею колонною в левый фланг того лагеря и прошёл неприятельский лагерь, ударяя на их состоящую батарею на левом фланге лагеря, где было также 4 больших орудиев и обрыта большим рвом, взошёл на оную и, разив неприятеля, батареею овладел. В то ж самое время господин полковник Батурин, отрядя от себя подполковника Мелгунова с ротою гранадерскою, велел напасть на батарею, закрывающую суда на берегу реки Дуная, которую он, подполковник, сорвав и поразив неприятеля, взял; на ней было пушек три. Майора Ребока командировал я с резервом на левый фланг бывшего города Туртукая, к стороне Рущука, где была сделана батарея для прикрытия их третьего лагеря, а батарею неприятельскую сбил и стал на ней. Я ж господину полковнику Батурину приказал изо всех мест внутри города гнать неприятеля, где, что я сам видел, вышеписанное нападение во всех местах свой успех сделало с неустрашимым духом. Неприятель пришёл в отчаяние и страх, бежал, куда только глаза путь давали. Могу ваше сиятельство уверить: во вверенном мне корпусе как о штаб-, обер– и унтер-офицерах и солдатах, о их храбрости, что крайне страшна была неприятелю, хотя они и сами по батареям держалися долго, но противу быстроты нашего нападения держатца не могли, и урон с его стороны простираетца пехоты и конницы до полутора тысячи человек. Солдаты ж, рассвирепев, без помилования всех кололи, и живой, кроме спасшихся бегством, ни один не остался».

Похвалил Суворов солдат и за то, что они стремились именно поражать неприятеля, выполнять боевую задачу, а не зарились на его пожитки, на трофеи.

Мирных обывателей Суворов эвакуировал и, не мудрствуя лукаво, дотла сжёг городок. Весть об этом быстро распространилась среди турок, чего и добивался Суворов. В разбитом Туртукае русский генерал чувствовал себя триумфатором: дело получилось, как он и предполагал, быстрое и победное. Подтверждался польский опыт, укреплялись суворовские воззрения на войну! В тот же день в пылу сражения карандашом начертал первую записку Салтыкову – подобные лаконичные первые рапорты в будущем победитель не раз будет отправлять Потёмкину: «Ваше сиятельство! Мы победили. Слава Богу, слава Вам!» (известен и стихотворный экспромт Суворова: «Слава Богу, слава Вам! Туртукай взят – и я там!»). А в следующей записке позволил себе пооткровенничать:

«Милостивый государь граф Иван Петрович!

Подлинно мы были вчера veni, vedi, vince, а мне так первоучинка. Вашему сиятельству и впредь послужу, я человек бесхитростной. Лишь только, батюшка, давайте поскорей второй класс». Речь здесь идёт, разумеется, о Георгиевском ордене II степени – и в августе Суворов его получит. А слово «первоучинка» так и закрепится в истории за Туртукаем – за первой победой Суворова над турками. При штурме батарей и в бою за Туртукай было убито шесть русских солдат. Раненых оказалось около сорока. И это в бою с сильным четырёхтысячным гарнизоном! Состав суворовского корпуса был невелик: около пятисот астраханцев да двести конников (из них полсотни – казачки). От взрыва турецкой пушки Суворов получил контузию и запросил у Салтыкова разрешения «съездить в Бухарест на день-другой попарицца в бане».

Среди трофеев кроме двенадцати пушек имелась и речная флотилия в полсотни судов.

Турки не желали расставаться с Туртукаем: вскоре они снова стянули туда войска и укрепили разбитый лагерь. Суворов следил за их действиями, ставил в известность Салтыкова и ждал команды. В июне он начал готовить второй поиск на Туртукай, провёл разведку. Но военный совет отменил новый поиск, и тогда Суворов написал Салтыкову страстное, полное обиды письмо, в котором то сетовал на лихорадку и другие несчастья со здоровьем, то требовал разрешить штурм турецких позиций в сожжённом Туртукае! Суворов противопоставлял паркетных генералов боевым – эта тема проявлялась у него во всякой конфликтной ситуации. Как и в Польше, Суворов стремился воевать на свой лад, тем более будучи уверенным в успехе. Он не считал боевую задачу выполненной, пока в Туртукае существовал турецкий укреплённый лагерь с многочисленным войском. И видел важность нового поиска в контексте всей войны. В нескольких стычках кавалерия Суворова (в том числе казаки) попробовала противника на прочность. Корпус готов был бить турок – и Суворов понимал, что упускать возможности на войне нельзя.

Бой на перевале Сен-Готард. О. В. Калашникова «Альпийский поход»

30 мая Суворов с воодушевлением рапортовал Салтыкову о победе над турками корпуса генерал-поручика Потёмкина. Это был не кто иной, как Григорий Александрович Потёмкин, в недалёком будущем – всесильный муж императрицы и администратор России. 27 мая большой турецкий отряд напал на пикеты Потёмкина. Генерал подкрепил их гусарами и запорожцами и отбросил противника к Силистрии. Суворов и Потёмкин были в то время генералами-соседями, сражались с турками плечом к плечу, бдительно охраняя позиции. В конце донесения Суворов сообщает: «На супротивном берегу неприятельских действий и его вновь обращений моими пикетами в прошедшие сутки ничего не примечено, команда здешняя впрочем благополучна».

На Дунае Суворову пришлось идти на жёсткие меры, утверждая в войсках дисциплину и субординацию. Герой первого туртукайского сражения полковник Батурин был на пять лет моложе Суворова, они быстро сошлись. Александру Васильевичу понравился его боевитый нрав. И вот вышла щекотливая ситуация: на радостях Суворов доверил Батурину должность коменданта в Негоешти. А потом полковник самовольно отбыл в Бухарест – лечиться. Суворов понимал, что с таких нарушений дисциплины начинается разложение офицера. Он сообщил о провинности Батурина Салтыкову, требуя учинить сатисфакцию. А потом получил подтверждение своим тревогам: во время болезни Суворова в ночь на 8 июня сорвалась попытка переправы астраханцев через Дунай. Приметив турецкие войска, Батурин проявил малодушие и отступил. Узнав об этом, Суворов пришёл в ярость. В очередном письме Салтыкову звучат отзвуки той бури: «Какой это позор. Все оробели, лица не те… Боже мой, когда подумаю, какая это подлость, жилы рвутся». Он просит отозвать Батурина и прислать вместо него «смелых, мужественных офицеров». И всё-таки гнев Суворова не имел для полковника тяжёлых последствий, и за первый поиск на Туртукай он вскоре был награждён «Георгием» IV степени. Заслужил – значит, заслужил.

За первые две недели лета Суворову удалось расширить свой отряд: теперь под его рукой всегда были два казачьих полка, уже испытанные под Туртукаем астраханцы, а также апшеронцы, копорцы, ингерманландцы. Наступление поддерживала полевая артиллерия.

В ночь на 17 июня Суворов повёл войска в атаку на турецкий лагерь в разорённом Туртукае, следуя ордеру Румянцева от 6 июня «содействовать предпринятым им противу неприятеля намерениев». В известной степени это было самостоятельное решение.

Суворов усовершенствовал кольбергскую тактику Румянцева. Во втором поиске на Туртукай впереди трёх каре действовал рассыпной строй стрелков. В арьергарде шли апшеронцы – пехотный батальон секунд-майора Фишера. Во время приступа турки пошли в отчаянную, многолюдную контратаку. Тогда ударили переправившиеся через Дунай казаки, которые гнали отступившего противника пять вёрст. Потери у турок были значительны: из семитысячного отряда – более тысячи человек только убитыми. Погиб двухбунчужный паша Фейзула Сары, Даслан-паша бежал с поля боя с тяжёлым ранением. Суворов потерял шесть человек убитыми и 87 ранеными.

В финале реляции Суворов писал:

«Неприятель, встречен пушками будучи, зачал бежать, а господин подполковник Шемякин и с ним майор Колычев, тотчас врубясь в неприятеля, совсем обратил в самое беспорядочное бегство, где казацкой полковник Леонов и есаул Сенюткин с казаками, последовав за сим и поколов оных немалое число, отбил трехфунтовую медную пушку, послал еще сих же казаков неприятеля далее преследовать, кои преследовав до нижнего их лагеря с подкреплением кавалерии, которая не довольно до лагеря, но и за оной от четырех до пяти верст гналася. Четыре ж роты мушкатер с капитаном Козловым-Угрениным, коему велено было следовать в неприятельской лагерь, которые, поражая неприятеля, привели до такой трусости, что оной, оставив почти весь лагерь с сильным окопным ретранжаментом и девять медных пушек, двадцать пять новых чаек, шесть судов с мачтами и четыре лодки, ушел».

Результаты поиска Суворов описал подробно, во многом чтобы избежать новых упрёков в самоуправстве:

«Паша же убит, что я сам мог приметить, находящимся при мне на ординарции сержантом Горшковым в то время, когда неприятельская конница делала атаку на ретранжамент, да сверх сего он же убил еще трех и много других ранил. Хотя ж объявляют пленные, что их было в Туртукае не менее шести тысяч человек, однако я сего числа верно положить не могу, а как мог я сам приметить, то оных было от трех до четырех тысяч».

Суворов не забывал заботиться о болгарском населении Туртукая, которое неизменно относилось к русским солдатам по-братски и безропотно переносило военную разруху. Сначала Суворов переправил их на другой берег Дуная, о чём написал Салтыкову: «Живущие ж в Туртукае булгары все переправлены на сей берег числом семей 187, в коих мужеска полу 299, женского 364 души». Турки обращались с болгарами в лучшем случае пренебрежительно, а подчас и жестоко. Крестьяне сразу почувствовали доброе отношение и русского солдатства, и генерала. Выбрав из числа болгар сильных, ловких, воинственных мужчин, Суворов предложил создать из них гребную команду: «Гребцы ж способные выбраны из вышедших булгаров, которых, снабдя хлебом, обнадежил как заплатою за труды им денег, так и позволением поселиться, где кто по своему желанию захочет». Требовалось 550 гребцов. Проверив их на деле, Суворов увидел, что и самые физически крепкие из них (а болгары – народ атлетический!) измождены, деморализованы отсутствием пристанища. Они уставали от тяжёлой работы, не было мочи работать вёслами. Пришлось отказаться от болгарской гребной команды… Суворов разговаривал с ними по-русски, по-турецки и, схватывая на лету, по-болгарски – и получил немало сведений о турках. Восторженная молва о русском генерале, который и турок побил, и с крестьянами дружбу водил, пошла по болгарским поселениям. Болгары изъявили желание «пользоваться высочайшей протекцией её императорского величества» – и Суворов направил обозы с переселенцами в Молдавию, под охрану российской короны и наших победительных войск. Забота о подпавших под турецкое иго православных народах давала и Суворову, и всему русскому воинству чувство морального превосходства, очень важное на войне.

За смелую туртукайскую инициативу Румянцев хотел примерно наказать Суворова, но молва преувеличила многократно масштабы наказания – чуть ли не до смертной казни! Существует легенда, будто бы именно тогда императрица изрекла: «Победителей не судят». Замечательное крылатое выражение, однако к реальной судьбе Суворова оно не имеет отношения.

Тактика стремительных поисков, когда в кратковременных боях уничтожались турецкие части, не позволяла противнику сосредоточить в подбрюшье позиций российской армии многочисленное войско. Александр Васильевич был сознательным сторонником такой войны. Успехи Суворова в Туртукае позволили другим русским частям приступить к атакующим, истребительным операциям. Хотя кампания 1773-го не была для России безоблачной. Тот же генерал-аншеф Салтыков терпел чувствительные поражения. Переменился и Румянцев: после ярких побед 1770-го он приболел. Куда-то испарилась решительность фельдмаршала: отныне он главным образом отличался стратегической мудростью, умением без боя принудить противника к ошибочному ходу.

На общем невесёлом фоне Екатерина по достоинству оценила подвиг Суворова: он был награждён «орденом Св. Георгия второго класса». Русские войска отступали на левый берег Дуная, приступая к оборонительным действиям.

Погиб в бою генерал Вейсман. Разбит и пленён полковник Репнин. Неудачи, отступления… Единственной цитаделью Румянцева на правом берегу оставался Гирсов (Гирсово) – важнейший пункт, вокруг которого во многом решалась судьба кампании. Румянцев вызывает Суворова к себе и в личной беседе поручает оборону Гирсова. Ордер о новом назначении генерал-майора Суворова был подписан 4 августа. «Делами вы себя довольно в том прославили, сколько побудительное усердие к пользе службы открывает вам путь к успехам», – писал Румянцев. На этот раз у Суворова развязаны руки: Румянцев выразил надежду на искусство своего генерала.

Суворов прибыл в Гирсов и без промедлений принялся укреплять местный замок. Ежеутренне он объезжал окрестности, изучал местность. В отдалении от замка, в устье реки Боруя, на возвышении, строились шанцы. Это укрепление называлось «Московский ретраншемент» и прикрывало переправу через Боруй, которую освоили наши войска. Другие подходы к Гирсовскому замку отныне прикрывали редуты. В команду Суворова поступили Первый Московский и Выборгский пехотный полки, а также отряд казаков-запорожцев. Некоторое время Суворов держал укрепление с таким малочисленным отрядом. Румянцев был скуп на подкрепления, стремился достигать успеха наименьшими силами. И всё-таки он усилил соединение бригадой Андрея Милорадовича, поступившего в командование Суворова. Впрочем, сам Милорадович в те дни хворал, и его замещал полковник Давид Мачабелов – храбрый грузинский князь. Два пехотных полка, три эскадрона гусар, артиллерия – неплохая подмога Гирсову. Эти войска Суворов разместил на правой стороне Боруя, создав своего рода манёвренный резерв.

В начале сентября к Гирсову выступил десятитысячный турецкий отряд. Казачьи заставы отступали, огнём турок не встречали: Суворов заманивал противника ближе к укреплениям. Позже казакам было приказано оказывать туркам посильное сопротивление. Османы, уверенные в том, что основные силы русских сосредоточены в замке, подошли вплотную к редутам и к Московскому ретраншементу. Массированную атаку отразила артиллерия полковника Бахметьева. Турки отступили. Тем временем Суворов сосредотачивал силы для наступления по левому берегу Боруя. В атаку с полковником Мачабеловым пошли Севский и 2-й Московский полк – из войск Милорадовича. После битвы Суворов выделял командира 2-го Московского полка Гагарина, который с берегов Дуная ударил во фланг турецких позиций. Турки дрогнули и начали беспорядочное отступление. Суворов лично возглавил кавалерийский отряд преследования. Русская кавалерия добивала бегущего противника на протяжении тридцати километров. Осмотрительные действия Суворова в Гирсове, когда вся операция была проведена с образцовым хладнокровием, без преждевременной атаки и чрезмерного увлечения преследованием противника, опровергают представления о Суворове как о прямолинейном волевом генерале – «сорвиголове». Первым это понял Румянцев, внимательно следивший за положением дел в Гирсове.

Возвратившись в Гирсов, Суворов подвёл итоги дня: «Совершенно приобретённая над неприятелем победа». Турки потеряли более тысячи голов только убитыми. В корпусе Суворова насчитывалось 10 погибших и 167 раненых. Суворов не забыл упомянуть их по именам в реляции:

«В плен взято до двухсот человек, но из них большая часть от ран тяжелых умерли, а 50 живых приведены. С нашей же стороны убиты: Венгерского гусарского полку капитан Крестьян Гартунг, вахмистр 1, капрал 1, гусар 6, мушкатер 1, лошадей строевых 25, казачьих 6; тяжело ранены порутчики: Андрей Каширинов и Гаврила Зилов, прапорщики: Василей Ладович и Георгий фон-Блюм, полковой лекарь Штейдель; сержант 1, гранодер 9, мушкетер 31, бомбардир 1, гусар 18, сотник 1, козак 1. Легко ранены: подпорутчик Федор Кусаков; прапорщики: Дмитрий Волженской и Алексей Исаков; гранодер 15, мушкатер 46, бомбардир 1, гусар 25, сотник 1, казаков 9, лошадей строевых 38, казачьих 8».

О раненых в гирсовском лагере заботились рачительно: так, Суворов отметил, что в отряде князя Мачабелова из ста раненых ни один не умер.

В укреплённом, обжитом Гирсове Суворов пребывал до зимы. Ретраншемент оставался неприступным для турок. После сражения, в конце сентября, снова были приняты меры к усовершенствованию укреплений. Неприятным эпизодом стал донос на Суворова, который-де оставил в Гирсове солдат без крова, сорвал постройку временных казарм. Характерно, что за гирсовскую победу Суворов не получил наград, хотя в Петербурге викторию отметили салютом…

Суворовский чудо-богатырь. О. В. Калашникова «Альпийский поход»

Гирсов оставался для турок неприступным, а Суворов стал настоящим героем неудачной для России кампании 1773-го. В начале декабря он получил отпуск: ему предстояла поездка в Москву в родительский дом и женитьба на княжне Варваре Ивановне Прозоровской. Сам фельдмаршал Румянцев стал родственником Суворова: он был женат на родной тётке Варвары Ивановны, урождённой княжне Екатерине Михайловне Голицыной. Правда, они давненько жили розно. И даже ради троих сыновей Румянцев не возобновлял общения с супругой. Впрочем, генеральное сражение личной жизни проиграет и Суворов: брак окажется муторным, неудачным.

В новой кампании граф Задунайский намеревался перенести действия на противоположный берег Дуная, гнать турок до Балкан и добиться выгодного для Российской империи мира. В ведении Суворова оставался Гирсов, а также Силистрия. Предстояло действовать совместно с корпусом генерал-поручика Каменского – отчаянного и честолюбивого военного вождя.

Заслуги Суворова в кампании 1773-го были вознаграждены очередным запоздалым повышением по службе. Лишь в начале марта 1774-го его произвели в генерал-поручики. Теперь, находясь в одном звании с Каменским, Суворов всё же считался «младшим» в их тандеме, так как Михаил Федотович стал генерал-поручиком на год раньше, в 1773-м. Суворов был на восемь лет старше Каменского, имело значение и то, что Каменского ещё не наградили орденом Святого Георгия II степени, и то, что до злополучного производства Каменского в генерал-поручики он отставал от Суворова по генеральской иерархии. Но всё же более раннее произведение в генерал-поручики по традиции считалось решающим при определении старшинства. Эта полугодовая задержка в повышении (а Суворов, право слово, вполне заслужил его ещё польскими победами!) стала роковой в событиях вокруг Козлуджей.

В кампании 1774-го генералам Суворову и Каменскому предстояло взаимодействовать, совместно противостоять крупным силам турок. Первоначальная боевая задача определена в румянцевском ордере Суворову о наблюдении за турецкими войсками у Гуробал – в краях, где погиб генерал Вейсман: «…Видя весьма великое несходство мест положения на карте, что я имею, воображаю себе, что ваше превосходительство имеете лучшие и потому желал бы я получить от вас оную с одной стороны, хотя по Гуробал, с другой по Карач и по линии вашей связи с г. генералом-порутчиком Каменским, начиная от Гирсова или от Черных вод».

Поклонник прусской системы, да ещё и по натуре горячий, необузданный Каменский был не лучшим соратником для Суворова. А Александр Васильевич стремился подкрепить новое воинское звание очередной победой. В конце мая войска Суворова вышли в поход совместно с армией строптивого генерал-поручика Каменского.

В жизни графа Каменского было немало контрастных взлётов и падений. Несмотря на несносный нрав, порой ему сопутствовало везение, и он попадал в фавор, узнав, между прочим, и милость графа Задунайского… Каменский в конечном итоге испортит отношения и с Румянцевым, и с Потёмкиным, и позже с императором Александром Павловичем.

Итак, два генерал-поручика съехались на военный совет, на котором порешили приступать к совместному наступлению на Базарджик и к Козлуджам. Каменский начал марш на Базарджик, Суворов должен был прикрывать его наступление со стороны Силистрии. Однако Суворов под предлогом ожидания полков задержал наступление на два дня и изменил маршрут. Каменский не преминул пожаловаться Румянцеву на неподчинение генерала, который «неизвестно где находится». Румянцев занял двусмысленную позицию. Можно подозревать, что он рассчитывал на эффективность самостоятельных действий Суворова и потому не подчинил его напрямую Каменскому. В свою очередь, Каменскому Румянцев рекомендовал брать инициативу и руководство в свои руки, не обращаясь к вышестоящему начальству… Ордер Каменскому русский Нестор князь Задунайский составил с дипломатическим красноречием:

«…Я удивляюсь, что ваше превосходительство, имея мой ордер от 30 маия, в конце коего власть ваша ознаменена изражением, чтобы вы предписывали исполнять г. генерал-порутчику Суворову, да и прежде того в ордере моем от 21 маия сложил я на благоучреждение старшего предводителя по предстоящим случаям и по надобности разделить свои части из обоих корпусов, уменьшая или прибавляя от одного к другому, как действия и самоположение для которой части того востребуют, вопрошаете еще меня о подчинении вам реченного генерала с его частью. Можно ли вам при таких предписаниях и, знав обряд военной службы, считать его боле независимым от себя?..

…Господин Суворов рапортовал, что он намерен напасть в Караче на стоящего там, по показанию пленных, с войском Осман Пашу. Если бы сие собылось, послужило бы, конечно, такое дело к умножению вящщему наших успехов и на облегчение достижения оных; но когда ваше превосходительство в соединенных силах пойдете к Шумле, то часть некоторую войск из резервного корпуса для наблюдения Силистрии не безнужно оставить, которая бы сообщалась и свое подкрепление иметь могла от двух полков пехоты и одного кавалерийского, которые я сей день предписал генерал-порутчику князю Репнину переправить за Дунай и расположить на сопротивном берегу при Гуробале, о чем он, я считаю, и сам вас уведомит, а между тем к достижению желаемых успехов и все полки, назначенные к операциям, переправятся у Гуробал…». Суворову Румянцев написал суровее: «Рекомендую вам вследствие того, по повелениям и учреждениям г. генерал-порутчика Каменского точно поступать тем образом, как долженствует генерал, один другому подчиненный. Я ожидал быть уведомлену в сем рапорте вашем, датированном от 30 числа из Рисоваты, о перемене вторичной вашего предположения, по которому вы расположили свой марш, и что вы о неприятеле открыть уже могли, как при подобных отправлениях о сем, яко главном пункте, то есть ссылаясь на прежние известия, ежели сверх оных ничего не прибавилось бы, или же какие вновь об оном имеете, должно всегда уведомлять».

Старшинство Каменского всё же было чётко определено.

При соединении 8 июля у деревни Юшанлы дивизия Каменского состояла из двух гренадерских и одного егерского батальона, пяти пехотных полков, двух конных, одного гусарского и шести казачьих. Резервный корпус Суворова был сформирован из двух егерских батальонов, четырёх пехотных полков, одного гусарского, одного пикинерного, одного казачьего полка и двух тысяч запорожских казаков. Корпус Суворова изначально численно превосходил дивизию Каменского (14 000 и 14 орудий против 10 850 при 23 орудиях). К тому же значительная часть дивизии Каменского не примет участия в бою, отстав при переходах.

Из Шумлы навстречу русскому корпусу выступила 40-тысячная турецкая армия (в её составе было до 15 000 отборной конницы) под командованием рейс-эфенди Абдул-Резака. 25-тысячный пехотный корпус возглавлял Янычар-ага.

Лёгкие кавалеристы из корпуса Суворова под командованием секунд-майоров Фёдора Козляинова и Василия Арцыбашева совершили разведку боем. Они столкнулись с турецким отрядом, завязался бой, о котором тут же доложили Суворову. Генерал-поручик немедленно послал подкрепление – кавалерию с приказом биться до подхода пехоты. Превосходящие силы турок потеснили русскую кавалерию. Отступление конницы затрудняло марш пехотных батальонов. Судьба сражения висела на волоске, следовало немедленно перехватывать у турок инициативу. Суворов знал, сколь важна в бою скорость, набрав которую войско становится непобедимым.

Умение действовать быстро, опережая и ошеломляя противника, проявилось в тот день – 12 июня 1774 года – сполна. Сражение началось в полдень. Вскоре к месту сражения подоспели три батальона – два егерских и гренадерский. Суворов с марша построил их в боевом порядке: в центре – гренадеры подполковника Х. И. Трейдена, на левом фланге – егеря подполковника И. Г. Река, на правом – егеря подполковника И. Е. Ферзена. Суворов отодвинул кавалерию под прикрытие батальонов. Турки попытались атаковать отступающую утомлённую боем кавалерию, но своевременный и точный огонь егерей Река остановил их. Русские пехотинцы отбили ещё две атаки, обратили турок в бегство. Тогда в бой полетела кавалерия! Они преследовали и рубили отступавшего противника. В наступление пошла и пехота в четырёх каре: в первом – Суздальский и Севский полки под командованием бригадира Мачабелова, во втором – батальон Трейдена, в третьем и четвёртом – егеря Ферзена и Река. Испытанные суворовские чудо-богатыри, проверенные командиры. Батальон Река шёл во второй линии. Войско шло к турецкому лагерю, укреплённому на высоте у Козлуджей. Войска сближались. Турки открыли пушечный и ружейный огонь; русская полковая артиллерия ответила незамедлительно. Изучив расположение турецких войск, Суворов совершил неожиданный манёвр: батальон Река из второго ряда был перемещён в первый, укрепив позицию между каре Трейдена и Ферзена. Турецкие атаки удалось отбить шквальным трёхчасовым огнём. Когда же противник «приведён был в рассыпку», русские батальоны при поддержке огня начали организованную атаку. Новый бой окончательно обратил турок в бегство. Преследовать турок отправили кавалерию. Однако эндшпиль выдался непростой – он не был похож на рубку за Гирсовом. Суворов писал: «Уже турки всюду бежали; но ещё дело кончено не было. За их лагерем усмотрел я высоту, которую одержать надлежало. Пошёл я сквозь оной с подполковником Любимовым и его эскадронами, кареи ж оной обходили и тем нечто замешкались; по занятию мною той высоты произошла с турецкой стороны вдруг на нас сильная стрельба из больших пушек, и, по продолжению, приметил я, что их немного, то приказал от себя майору Парфентьеву взять поспешнее и скорее три Суздальских роты, их отбить, что он с крайней быстротою марша и учинил; всё наше войско расположилось на сих высотах, против наступающей ночи». Восьмичасовое сражение продолжалось до вечерних сумерек. Турки сражались не слишком упорно, избегали рукопашных столкновений, и потому убитых было сравнительно немного. Зато Суворов собрал богатые трофеи: знамёна, орудия, турецкий лагерь… Отмечалось, что среди трофеев были 23 «новые медные хорошие пушки». Такие отливались для турецкой армии усилиями французского барона Франсуа де Тотта.

Нет сомнений, что победы добились именно войска Суворова, ведомые своим генералом. Приказы Суворова, его вера в испытанных офицеров, наконец, суворовская тактика прицельного огня – вот причины славной победы при Козлуджах. Вся инициатива принадлежала Суворову: и первоначальная разведка Козляинова и Арцыбашева, и брошенные им на помощь войска, в составе которых сам Суворов возглавил сражение. О каком же «равном» участии войск Каменского и Суворова можно говорить, если в восьмичасовом бою Каменский попросту не принял участия?

В реляциях заслуги Суворова преуменьшались. Как-никак редактировал документ «старший» генерал Каменский. Он отметил «ревностные труды и оказанное мужество генерал-поручика Суворова в сей победе, коим, яко бывшим впереди, управляема была атака и неприятель был трижды опрокинут».

Победа при Козлуджах оказалась решающей в кампании 1774 года для всей нашей армии. Она повлияла на сговорчивость турок при подписании мира: открывался путь к Шумле, к последнему турецкому бастиону. Хотя заслуги Суворова снова недооценивались. Лишь с годами, в лучах новых побед Суворова, историческая справедливость восторжествовала.

Главнокомандующий, фельдмаршал Румянцев писал императрице: «Удар пехоты и артиллерии нашей, учинённый наступательно, решил победу». При этом за чёткими строками победной реляции скрывался конфликт генералов. Войска Каменского не приняли участия ни в первоначальной атаке, ни в длительном бою, ни в преследовании отступавших турок… В автобиографии Суворов не забыл сообщить, что по болезни «не отвечает» за реляцию Каменского Румянцеву. Любопытный факт: нередко в канун самых важных баталий Суворов попадал в конфликтную ситуацию или же ему изменяло физическое здоровье. Полководец как будто намеренно превращал ситуацию в критическую и преодолевал себя усилием воли.

Егерь в горах. О. В. Калашникова «Альпийский поход»

Итак, в июле 1774-го был подписан Кючук-Кайнарджийский мир. По нему Турция признала независимость Крыма, на который Россия уже имела виды – как дипломатические, так и военные. По договору Россия получала возможность свободного плавания по Чёрному морю, которое снова начинало оправдывать древнее прозвание «Русское море». Россия приобретала важные приморские крепости – Азов, Керчь, Кинбурн, ставшие оплотами империи на южных рубежах. В пределы империи были включены долины Кубани и Терека, пространство между Бугом и Днестром. Султану пришлось выплатить и немалую контрибуцию. На вновь приобретённых землях и в Крыму начинался этап ответственных фортификационных работ. Окончив одну войну с Портой, Россия не переставала напряжённо готовиться к грядущим сражениям на юге.

Кинбурн

Вторая екатерининская русско-турецкая война, главным героем которой довелось стать Суворову, началась в 1787 году, когда Суворова назначили командующим Кинбурнского отряда в армии Потёмкина. И первые чудеса героизма русской армии в новой войне связаны с Кинбурнской косой. Кампанию Суворов начал уже заслуженным генерал-аншефом, пользуясь доверием императрицы и князя Потёмкина. В августе 1787-го Потёмкин поручил Суворову оборону Кинбурна и Херсона – именно на этом участке ожидалось наступление турок. Суворов находился в этих краях с начала лета, дотошно руководил строительством укреплений, отчитываясь перед князем Таврическим.

Кинбурн – кое-как оборудованная крепость на косе, заложенная ещё в XV веке, располагалась напротив куда лучше укреплённого Очакова. В одном из писем Потёмкину Екатерина выразила надежду, что Александр Васильевич «возьмёт у них Очаков», но блистательный князь Тавриды роль покорителя Очакова отводил собственной светлости… Кылбурун – по-татарски, «тонкий, как волос, мыс». Полуостров-коса шириной в 8–10 километров, на 40 километров врезается в Чёрное море. Его упоминал в своей «Истории» Геродот. Археологи уже в XX веке открыли тут поселение древних викингов. В военной истории XVIII века Кинбурн упоминается не раз, хотя главные события связаны именно с Суворовым и с кампанией 1787 года. Стратегическая привлекательность укреплённой косы очевидна: здесь возможно эффективное взаимодействие пехоты, артиллерии и флота. Кинбурн служил базой русских войск, осаждавших Очаков, и прикрывал Херсон, защищая военно-морскую базу, а заодно прикрывал вход в обжитый русскими Днепровско-Бугский лиман. Овладев Кинбурном, турки получили бы ключ к Крыму, недавно присоединённому к Российской империи. Суворов контролировал оборонительную линию Кинбурн – Херсон с верфями и редутами, расположенными от Кинбурна к Херсону: Покровским, Марьинским, Константиновским, Александровским, а также Збруевским. На южном берегу Кинбурнской косы ожидали врага ещё три редута. Немалое военное хозяйство, поступившее в ведение Суворова, в кампании 1787 года оказалось в центре противостояния империй.

Турецкий флот в составе трёх линейных кораблей, четырёх фрегатов, четырёх бомбардирских суден (плавучих батарей) и 14 канонерских лодок в течение сентября 1787 года тревожил русские позиции в Кинбурне. 20 августа турки обстреляли два русских корабля, нёсших вахту у Кинбурна, – фрегат «Скорый» и бот «Битюг». Русские корабли обратили в бегство атаковавших турок, о чём Суворов и доложил Потёмкину, отличив капитан-лейтенанта А. А. Обольянинова. Поняв, что основной удар турок будет направлен на Кинбурн, Суворов устроил свою ставку в этой крепости, а командование войсками, расположенными на берегу лимана от Херсона до устья Южного Буга, возложил на надёжного помощника – генерал-майора И. П. Дунина-Барковского.

13 сентября турки отважились с моря напасть на крепость: пять кораблей, заняв удобную позицию, обрушили на русские укрепления артиллерийский огонь. Суворов был готов к такому повороту событий и ответил прицельным пушечным огнём с батарей. 54-пушечный линейный турецкий корабль потонул. На нём несли службу 500 человек… Тяжёлые повреждения получили и другие неприятельские корабли. Они отступили с серьёзными потерями, имелись потери и у русских: пять человек убитыми, десять – ранеными.

Самый крупный десант первых двух месяцев суворовского стояния в Кинбурне – 700 сабель – приблизился к русским укреплениям 14 сентября. Они высаживались у урочища Биенки, где их встретил пальбой пост донских казаков. Без промедления на место боя прибыли войска генерал-майора Река. Ему, проверенному командиру, Суворов поручил оборону косы. Многих турок изрубили, других оттеснили с мыса. Потёмкину Суворов докладывал: «Чрез полчаса турки были отбиты, при большом их крике, от берега с уроном». Однако Александр Васильевич понимал, что этот десант – своего рода разведка боем, репетиция более многочисленного десанта, к которому должен был прибегнуть противник. Турки намеревались, высадившись на косе, закрепиться там, отбив атаки русских, и начать наступление на Кинбурнскую крепость.

Суворов не в первый и не в последний раз совершенствовал укрепления Кинбурна – Потёмкин ещё до сражения докладывал императрице о стараниях Суворова в крепости:

«Усердие Александра Васильевича Суворова, которое ты так живо описываешь, меня весьма обрадовало. Ты знаешь, что ничем так на меня не можно угодить, как отдавая справедливость трудам…», – отвечала Екатерина Потёмкину. Суворов выделял мичмана Джулиано Ломбарда, который на галере «Десна» неожиданно и успешно атаковал турецкие суда. Ещё недавно, во время путешествия императрицы по югу России, галера «Десна» в плавании по Днепру принимала высочайшую путешественницу. А теперь храбрец Ломбард, страстно желавший отличиться подвигом (в том числе и персонально перед Суворовым), лёгкими штрихами придал галере вид брандера и стремительно пошёл в атаку. Османы панически боялись брандеров – специальных судов, предназначенных для поджигания кораблей. На турок нашло затмение, и они приняли «Десну» за брандер, перепугались и два с половиной часа в бою не могли сопротивляться выходкам Ломбарда. В очередной раз сработало суворовское правило: «Кто испуган, тот побеждён наполовину. У страха глаза велики, один за десятерых покажется».

Доселе турки хозяйничали на море возле Кинбурна, и Суворова это обстоятельство озадачивало: «В сих водах турецких линейных кораблей превосходное число против остающей части. Прославил бы себя Севастопольский флот! О нём слуху нет…». Поэтому и был так важен подвиг Ломбарда, который с командой из 120 человек при 17 орудиях успешно атаковал турецкий флот. Суворов писал об этом бое Потёмкину: «Шевалье Ломбард атаковал весь турецкий флот до линейных кораблей; бился со всеми судами из пушек и ружей… И, по учинении варварскому флоту знатного вреда, сей герой стоит ныне благополучно под кинбурнскими стенами». Никто из русских гренадер, бывших на «Десне», не был даже ранен, только командир – Ломбард – как орденом, бравировал слегка покалеченным ухом. Командовавший всей Лиманской флотилией адмирал Николай Мордвинов приказал отдать Ломбарда под суд за самовольство и нарушение дисциплины. Суворов возьмёт храбреца под защиту, по реляциям Суворова полюбил Ломбарда и Потёмкин. Мичмана наградят за яркий подвиг, вошедший в историю русского флота. А Севастопольскому флоту, к глубокому разочарованию Суворова, прибыть к Кинбурнской косе помешал жестокий шторм.

Наконец, турки решились на штурм, на капитальную вылазку. Юс-паша досконально знал Кинбурн и его окрестности. Первого октября, на рассвете, он с пятитысячным войском высадился на лимане. В то утро Юс-паша был настроен решительно и фанатично: победить или умереть. Перед штурмом он приказал отплыть перевозным судам, отрезав своим войскам пути на отступление, убив саму надежду на благополучное бегство с поля боя. Наступление началось с высадки десанта в двенадцати вёрстах от Кинбурнской крепости.

Весть о приближении многочисленного турецкого десанта застала Суворова в храме на праздничном молебствии. То был день праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Казак доложил о высадке многочисленного десанта. Суворов приказал не атаковать их, чтобы все благополучно высадились. Турки копали ложементы – аж пятнадцать линий окопов на пути к крепости располагались вблизи от цитадели, а русская артиллерия молчала. Не было ни пехотных вылазок, ни кавалерийских контратак. Суворов приказал начать бой, только когда неприятель подойдёт на 200 шагов к крепости. Генерал-аншеф вознамерился уничтожить десант, дабы в один день предупредить позднейшие попытки турок овладеть Кинбурном. Обыкновенная суворовская стратегия, рискованная и действенная. Всё было рассчитано психологически: невозмутимость генерала передалась офицерам. В солдатской песне о Кинбурне не зря сказано: «А Суворов-генерал тогда не спал, не дремал…»

Суворов спешно приготовил войска к сражению: в первой линии – Орловские и Шлиссельбургские полки. Во второй – Козловский пехотный полк и два эскадрона Павлоградского и Мариупольского легкоконных полков. Три казачьих полка (полковника Орлова, подполковника Исаева, премьер-майора Сычёва) Суворов поставил на флангах. В 36 вёрстах от Кинбурна, в Александровском редуте, располагался Санкт-Петербургский драгунский полк генерал-майора Исленьева. Несколько ближе, в десяти вёрстах, находились основные силы Мариупольского и Павлоградского полков. Суворов приказал им спешить к Кинбурну, в сражении им следовало сыграть роль резерва, который с марша может броситься в бой. В крепости Суворов оставил четыре роты.

Наконец, в 15 часов заговорила русская артиллерия. Орловцы и шлиссельбуржцы резво пошли в атаку на турецкие окопы, не смущаясь встречного беспорядочного артиллерийского огня. Сам генерал-аншеф сражался в первых рядах Шлиссельбургского полка. Для усиления атаки Суворов бросил в дело Козловский пехотный полк подполковника Ираклия Моркова – надёжного соратника. Турки открыли огонь с судов. К этому времени, не выдержав атаки шлиссельбуржцев, орловцев и козловцев, османские десантники оставляли ложемент за ложементом. Десять линий окопов находились уже в руках Суворова. Огонь морской артиллерии приостановил наступление. Однако снова против них удачно действовала галера «Десна» под командованием предприимчивого Джулиано де Ломбарда и артиллерия Крупенникова. Им удалось потопить две турецкие шебеки. Турки ввели в бой подкрепление и на некоторое время потеснили русскую атаку. Суворов получил ранение картечью, но с поля боя не удалился. Нужно было перестроить войска, смешавшиеся в бою. Александр Васильевич приказал усилить наступление двумя свежими ротами шлиссельбуржцев, доселе остававшимися в крепости. Тут же подоспели и легкоконные полки – Павлоградский и Мариупольский. Им суждено было броситься в бой сразу после десяти пройденных на полном скаку вёрст.

Располагал Суворов, как мы знаем, и тремя казачьими полками, которыми со времён службы на Кубани генерал-аншеф умел управлять лучше всех иных неказачьих генералов. И никто из полководцев екатерининского времени не ценил казаков так, как Суворов, поставивший во главу угла военного искусства быстроту и натиск. В казачьем окружении он чувствовал себя как рыба в воде, и донцы относились к Суворову «по-свойски». А ведь командовать вольнолюбивыми казачками было непросто!

В Кинбурне Суворов проявил мастерство своевременной кавалерийской атаки при обороне позиций. Помогли казаки. Полковник атаман Иловайский, в тот день перенявший от Суворова яростный боевой дух, стал одним из подлинных героев сражения. Получив два казачьих полка и два неполных эскадрона лёгкой конницы, он объехал крепость слева по берегу и лавой, со свистом обрушился на турок, шедших на приступ. В той сече убили Юс-пашу, выполнившего свою клятву: он не победил, но с честью погиб. Суворов с уважением отнёсся к этому противнику, отмечая доблестную ярость и храбрость турецкого десанта. Пасть в атаке на поле боя – достойный конец для боевого генерала. Вот перед нами откровенное письмо Суворова Василию Степановичу Попову от 7 октября: «Посмотри, голубчик, нашу адскую баталию на плане! Непонятно человеческим силам, как к тому приступить можно было! А от варваров какая прекрасная операция и какое прекрасное войско!.. А не начать, то бы нас всех здесь турки перерезали». Попов был ближайшим сотрудником Потёмкина. А самому светлейшему Суворов прямо написал: «Какие ж молодцы, светлейший князь, с такими я ещё не дрался». Суворов уважал тех, кому удалось дважды ранить его на косе, кто бесстрашно «летит на холодное оружие».

Егерь поднимается на перевал. О. В. Калашникова «Альпийский поход»

После гибели предводителя турки ослабили давление, при этом в панику не впали: судьба сражения не была ещё решена. Турок поддерживала корабельная артиллерия. Одновременно с атакой Иловайского из крепости сделал вылазку Орловский пехотный полк, предводимый генерал-майором Реком. Реку удалось рассеять ряды турок, но самого генерала ранили в ногу. Ротмистр Шуханов с гусарами «вёл свои атаки по кучам неприятельских трупов. Все орудия у них отбил», – писал в рапорте Потёмкину Суворов. Подоспел на поле боя Санкт-Петербургский драгунский полк, мощной атакой добивавший отступавшего врага. Привёл этот полк генерал-майор Пётр Алексеевич Исленьев, один из любимых соратников Суворова. Вечером, во время решающей атаки русских сил, когда турки бежали из всех окопных линий, Суворов получил второе ранение – в левое плечо. По воспоминаниям генерал-майора Энгельгардта, «он потерял много крови, и не было лекаря перевязать рану. Казачий старшина Кутейников привёл его к морю, вымыл рану морскою водою и, сняв свой платок с шеи, перевязал ему рану. Суворов сел на коня и опять возвратился командовать».

Турок сбросили в море ближе к полуночи. Из 5000 «отборных морских солдат» спастись удалось немногим – они стояли по плечи в воде, ожидая спасительных шлюпок. Потери в русской армии были куда ниже: 138 человек убитыми и 300 ранеными. Пятнадцать знамён отбил Суворов у противника.

Под Суворовым убили лошадь, он увидел солдат, державших под уздцы коней. В пылу сражения Суворов принял их за русских, приказал подать ему коня. Услышав русскую речь, турки бросились на генерала. Суворов обнажил шпагу, но больно много было врагов… Гренадер Степан Новиков грудью встал на защиту «батюшки Суворова». Двоих убил, остальных обратил в бегство. Суворов заметил, что сзади Новикову угрожает турецкая сабля, крикнул, гренадер повернулся, отбился.

После победы Суворов писал Потёмкину:

«Позвольте, светлейший князь, донесть, что и в низшем звании бывает герой. Неприятельское корабельное войско, какого я лутше у них не видал, преследовало наших с полным духом; я бился в передних рядах. Шлиссельбургского полку гренадер Степан Новиков, на которого уже сабля взнесена была в близости моей, обратился на своего противника, умертвил его штыком, другого за ним, следующего застрелил и бросясь на третьего, – они побежали назад. Следуя храброму примеру Новикова, часть наших погналась за неприятелем на штыках, особливо военными увещеваниями остановил задние ряды сержант Рыловников, который потом убит. Наш фронт баталии паки справился; мы вступили в сражение и выгнали неприятеля из нескольких ложементов. Сие было около 6 часов пополудни».

Суворов частенько выражался аллегорично. «И в низшем звании бывает герой» – кому, как не Суворову и Потёмкину, знать о мужестве русского солдата? С горькой иронией Суворов намекает на снобизм многих аристократов того времени, которые надменно относились к «мужикам», к своей Родине, да и храм Божий посещали нечасто. Потёмкин с полуслова понял Суворова и наградил Новикова как героя.

Для дочери, для любимой Суворочки Наташи, суровый генерал сочинял письма сказочные, захватывающие:

«Ты меня порадовала письмом от 9 Ноября; больше порадуешь, как на тебя наденут белое платье; и того больше, как будем жить вместе. Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну; или она тебе выдерет уши да посадит за сухарик с водицею. Желаю тебе благополучно препроводить Святки; Христос Спаситель тебя соблюди новой и многие годы! Я твоего прежнего письма не читал за недосугом; отослал к сестре Анне Васильевне. У нас были драки сильные, нежели вы деретесь за волосы; а как в правду потанцевали, в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили в театру в камеру. Я теперь только что возвратился; выездил близь пятисот верст верхом в шесть дней и не ночью. Нам же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, ушки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди, осетры: пропасть! Прости, мой друг Наташа, я чаю, ты знаешь, что мне моя матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту за веру и верность».

«Смерть моя – для Отечества, жизнь моя – для Наташи» – это не пустые слова.

В те дни все любили Суворова, и он, кажется, любил всех. В пространном письме Екатерине Потёмкин хлопотал о награждении Суворова, описывая впечатляющую битву в красках: «На тесноте сперлось множество конницы и пехоты, и, смешавшись с неприятелем, сделали кучу, которую было уже трудно в строй привести. Он своим постоянным присутствием в первых всегда рядах удержал людей на месте. Солдаты сами повторяли бегущим: «Куда вы? Генерал впереди!». Талантливейший администратор и реформатор армии, Потёмкин сумел по достоинству оценить Суворова после кинбурнской победы: «Кто, матушка, может иметь такую львиную храбрость? Генерал-аншеф, получивший все отличности, какие заслужить можно, на шестидесятом году служит с такой горячностью, как двадцатипятилетний…». Императрица откликнулась благосклонно: «Победа совершенная, но жаль, что старика ранили». Через Потёмкина Екатерина послала Суворову собственноручно написанный весьма лестный рескрипт. Особенно брали за душу слова монархини: «Чувствительны нам раны ваши». Старый солдат растрогался до слёз.

По эмоциональному представлению Потёмкина императрица «решилась к нему послать за веру и верность Святого Андрея» – высший орден империи, не считаясь со «старшинством» генерал-аншефов Долгорукого, Каменского и Миллера. Суворов благодарил Потёмкина в самых цветастых выражениях: «Цалую ваше письмо и руки, жертвую вам жизнию моею и до конца дней». Да и сам князь Таврический в те дни в переписке с Суворовым даже превысил меру галантного века, выражая свою благодарность: «Не нахожу слов изъяснить, сколь я чувствую и почитаю вашу важную службу; я так молю Бога о твоём здоровье, что желаю за тебя сам лучше терпеть, нежели бы ты занемог».

Кинбурнская победа позволила Потёмкину приступить к более активным боевым действиям у стен Очакова, продолжая свою «осаду Трои», как иронически называл Очаковское стояние отодвинутый в тень Пётр Александрович Румянцев – приболевший, погрузневший.

Под Очаков прибыл и Суворов, уже составивший для Потёмкина план генерального штурма. Суворову вверили четыре гренадерских батальона на левом крыле русских сил: не более 2500 человек.

Отражая вылазку двухтысячного турецкого отряда в русский лагерь, Суворов с Фанагорийским гренадерским полком, нарушая планы главнокомандующего, ворвался на позиции турок, надеясь на поддержку других русских войск, на штурм Очакова.

Казалось, близка победа, правда, поддержки Суворов не дождался. Атаку фанагорийцев турки отбили, и герой покинул поле боя с тяжёлой раной: в шее застряла пуля. Рана воспалилась, Суворов тяжело и долго болел, но ещё неприятнее вышли объяснения с Потёмкиным, писавшим Екатерине об Очаковском инциденте в откровенном личном письме: «Перед приходом капитан-паши Александр Васильевич Суворов наделал дурачества немало, которое убитыми и ранеными стоит четыреста человек…».

В солдатской памяти осталось мужество раненого героя, стремившегося на поле боя, несмотря на боль. Об этом сложили песню «Суворов ранен»:

Да лежал русской больно раненой,

Вскричал да Суворов-князь:

«Ай-я, вы слуги, вы слуги мои,

Да слуги вы вот мои верные!

Ай вот вы подайте, вы слуги мои,

Да подайте пару вороных да коней!»

Полгода он приходил в себя, залечивая раны, а в 1789 году Суворова перевели в армию фельдмаршала Румянцева. Вскоре Румянцев попросился в отставку, общее командование осталось за Потёмкиным, но Александр Васильевич продолжал отдавать рапорты и отставленному Румянцеву, проявляя ученическую верность и свободный дух.

Пристрастно строгий к Суворову Казимир Валишевский пересказал исторический анекдот, относящийся к этому времени: «Раненый сам при Очакове во время неудачного приступа, он заперся в палатку и отказывался от всякой помощи. На убеждения французского хирурга, посланного к нему Потемкиным, он отвечал только качанием головы, повторяя с видом отчаяния: «Тюренн! Тюренн!». Он признавал лишь трех великих полководцев в военной истории новейшего времени: Тюренна, Лаудона и себя. Доктор Массо, выйдя из терпения, сказал, наконец: «Так слушайте же! Тюренн, раненый, позволял делать себе перевязки!» – «А!». Он тотчас бросился на постель и покорно отдался в руки хирурга».

Фокшаны и Рымник

Начиналась кампания 1789 года, в которой в войну с турками вступила ещё одна империя – Священная Римская. Однако на севере России пришлось воевать со Швецией… Вместе с русскими войсками в районе реки Серет отныне действовал австрийский корпус фельдмаршала и принца Фридриха Кобурга. Дивизия Суворова размещалась по соседству – между Серетом и Прутом. В этой кампании Суворову было суждено энергично взаимодействовать с цесарскими войсками. Старинные военные традиции Священной Римской империи Суворов уважал, с детства знал о них по книгам. При этом к боевым качествам современной австрийской армии Александр Васильевич, как новатор и автор собственной военной системы, относился скептически. Теперь ему предстояло заслужить австрийские ордена и чины, предстояло воевать плечом к плечу с союзниками, среди которых найдётся несколько подлинных героев. Их Суворов будет уважать за храбрость, распорядительность и благородство. Австрийцы, в свою очередь, восхищались быстрыми переходами русских, выносливостью пехоты, техникой штыкового боя. А вот русскую кавалерию уважали куда меньше.

К лету 1789 года Суворов определился с тактикой ведения боя против турок, изучив ошибки русских командиров в текущей кампании: «Храбрый Дедович переходит реку, располагает пикеты тактически; варвары обрушиваются на отряды, рубят их один за другим. Дедовича больше нет. Никогда не посылать ни такие отряды, ни крупные патрули, которые надо сменять; ничего кроме нескольких смельчаков, которые в случае чего могут отступить крупным галопом». Поспешная разведка, работа с агентами не раз становилась источником неверных решений. Суворов писал:

«Сведения о неприятеле получают через других, более надежных агентов. Надо уметь бить, а не царапать. Не будем терять на эти мелочи самых храбрых, которые в другом случае полили бы поля кровью варваров с более несомненной пользою. Аванпосты иметь сближенные, поменьше ночных караулов, но надежных; не развлекаться мелкими стычками, наносить сильные удары, проходить массами через дефиле, атаковать стремительно, бить с быстротой».

Снежный спуск с Паникса. О. В. Калашникова «Альпийский поход»

И у Фокшан Суворов будет бить, а не царапать – это принципиально важно!

В низовьях Дуная расположились многочисленные турецкие силы под командованием великого визиря Юсуф-паши. Тридцатитысячный корпус сераскира Мустафы-паши Юсуф двинул на Фокшаны, где располагались полки принца Кобургского. Принц отправил к Суворову гонцов с просьбой о немедленной помощи. Суворов со своей дивизией без промедления двинулся на соединение с австрийцами.

16 июля в 6 часов пополудни из Бырлада с Суворовым выступили следующие части:

«Гренадерские баталионы 1,2,3 и 6; егерские 1, 3; мушкатерские 4 полков Ростовского и Апшеронского, от кавалерии Рязанского, Черниговского, Стародубовского по 3 эскадрона карабинер; казачьи Ивана армии подполковника и Григория Грековых; арнауты при премьер-майоре Соболевском и иных начальниках 800; при генерал-порутчике и кавалере Дерфельдене, генерал-майорах: князе Шаховском, Позднякове, бригадирах от кавалерии Бурнашеве и Вестфалене; от пехоты – Левашове».

Если точнее, казачий полк Ивана Грекова присоединился к дивизии только через десять вёрст похода, там, где казаки стояли на форпостах «при речке Тутове».

За 26 часов дивизия прошла около сорока вёрст, без потерь и проволочек форсировала Серет. 19 июля под прикрытием отряда полковника Карачая союзники выступили маршем: правую колонну вёл принц, левую – Суворов. При подходе к Путне казачий отряд инженер-майора Воеводского (восемьдесят сабель), посланный Суворовым на разведку, встретился с отрядом из двухсот турок. Первый бой в этом походе! Воеводский, отходя, дал возможность казачьему полку Грекова атаковать неприятеля. Казаки налетели стремительно – с гиканьем и посвистом. Турки отступили, получили подкрепление. Их атаковал полк другого казака Грекова – Григория, который гнал врагов две версты.

Теперь перед войсками стояла Путна – и новые силы турок, предстояла схватка с трёхтысячным отрядом отборной неприятельской конницы под командованием двухбунчужного Осман-паши, решительного и честолюбивого полководца, в суворовском вкусе. Суворов подкрепил Грековых и Воеводского дивизионом австрийских гусар майора Кимеера – и сражение завязалось. Несколько атак турецкой конницы удалось отбить практически без потерь. Сперва – стойкость, а после – разящая атака. В итоге турок отбросили за реку и оттеснили к лагерям, в деревню Сасы. Осман попытался предотвратить наведение переправы, но авангард Карачая, поддержанный русскими егерями, прикрыл возведение понтонных мостов. Первыми переправились русские войска, за ними – запыхавшийся Кобург. Турецкий лагерь оказался в руках Суворова! Союзники захватили первые серьёзные трофеи. Авангардный бой турки проиграли.

Командующий Мустафа-паша и двухбунчужный Хаджи-Сойтари-паша бежали, предчувствуя поражение. Тридцатитысячная армия перешла под командование Осман-паши, проявившего твёрдость. Ему предстояло столкнуться с 25-ю тысячами союзников.

«Путня от дождей глубока. Тысячи две-три турок нам её спорили часа три. Побитых оставили на месте в полях… Особливо убито у них много чиновников. Мы потеряли против того почти сотую долю. Лёгкие войска поступали очень храбро и Барковы гусары. Путню переходили по понтонам. С сим происшествием имею честь Ваше Сиятельство поздравить», – писал Суворов Потёмкину, докладывая и о пленных турках, коих насчитывалось более двадцати. Потёмкин с удовлетворением ловил сигналы малых и больших побед. Очаковский казус забылся…

Накануне новых сражений Суворов, вспомнив службу в Люблине, когда от теорий и споров он быстро переходил к практике, написал записку о способах ведения боя против турок, которая стала прямым руководством для офицеров: «Войска идут вперёд, не останавливаясь. Фланкеров и дозорных нет. Они (войска) приведены уже построенные. Командир (или кто-нибудь из младших офицеров) сам часто вне линии на возвышенности, чтобы обнаружить действия неприятеля». Писания Суворова многим казались странными. Слишком восклицательно он писал. Сказано: «Стиль – это человек».

В 4 часа утра началось наступление от переправы до Фокшан, на двенадцать вёрст. И снова правое крыло возглавлял Кобург, левое – Суворов. В центре по предложению Суворова располагался отряд героя вчерашнего сражения Андрея Карачая. Во время марша армия легко отразила несколько турецких набегов. Фланговые удары турок усилились за восемь вёрст до Фокшан. Армия неотвратимо продвигалась к Фокшанам. И в 10 часов утра вышла к полю. Из турецких укреплений начался артиллерийский огонь, но удар кавалерии рассеял правое крыло корпуса Османа. Генерал-поручик, барон Вильгельм Христофорович Дерфельден (прибалтийский немец, соратник Суворова во многих кампаниях) начал атаку на левое крыло, сосредоточив по плану Суворова пять русских батальонов и часть австрийской пехоты. Штыковая атака напугала турок. Остатки армии Османа укрылись в монастыре Святого Самуила. Монастырь при поддержке артиллерии взяли штурмом. В приступе религиозного фанатизма янычары взорвали себя в пороховом магазине. Суворов так описывал сражение:

«Принц Кобург был в великой опасности, обретаясь близ стены при взрыве одного знатного порохового магазеина внутри монастыря, отчего взлетело на воздух множество турков и щебнем повреждены легко: генерал-майор князь Левашов и подполковник Хастатов, премьер-майор Тауберт, секунд-майоры Дертен, Шахов, порутчики Белоглазов, Мазуров и Мишуров. Ранены пулею не опасно бригадир Вестфален и прострелена рука у артиллерии подполковника Воейкова, саблею капитан Косаговский».

Последние не желавшие сдаваться турки были захвачены в монастырских стенах:

«В монастыре святого Иоанна, от Фокшан полторы версты, заперлись несколько десятков турков. Принц Кобург отрядил на них команду с пушками, по отчаянной обороне они сдались при аге 52 человека, и ещё много рассеянных оставалось».

Несмотря на то что Суворов судил о военных талантах Кобурга несколько свысока, этот саксонский принц сразу показался русскому генералу надёжным соратником. Генералу льстило, что саксонский принц, не бравируя чинами, согласился следовать суворовскому плану и вообще смотрел на русского полководца с восхищением и удивлением. Это был их первый совместный бой. Обаяние Суворова покорило принца.

Турки удирали по двум дорогам: на Браилов, форсируя Бузео, и на Рымник. Их преследовали казаки и австрийские кавалеристы, добивая отставших. Трофеями погони стали сотни повозок «с военною амунициею, множество палаток, разными припасами и вещьми, как и многое число скота. К сей добыче по монастырям и иным местам оставили они знатные провиантские магазейны».

Как всегда во всей красе показали себя «дежурные» Суворова – его адъютанты: «Полковник Золотухин и майор Курис были неустрашимы и приказания мои относили с точностию во все опаснейшие места. Их особливым попечением толь нужная переправа на Путне для обеих союзных корпусов без малейшего медления устроена была». Дежурные являлись важным звеном военного механизма, позволявшим всем частям действовать слаженно и быстро. Их роль повышалась в таких сражениях, как Фокшанское, где с обеих сторон принимали участие крупные формирования. Скорость движения, скорость манёвра – это язык войны, на котором Суворов мог выражаться красноречивее и точнее противников благодаря таким помощникам, как Золотухин и Курис. Они блистали при Суворове и в следующей – Рымникской – баталии, подавая примеры распорядительности и храбрости.

Иван Онуфриевич Курис, сын простого казачьего сотника, начавший службу рядовым, вскоре станет правителем канцелярии Суворова, ярко проявит себя и при взятии Измаила, и в польском походе 1794 года. В 1797 году он перешёл в статскую службу, стал новгородским вице-губернатором, затем – волынским губернатором. Пережил своего командира на 36 лет.

Девять часов продолжалось сражение у Фокшан. Потери союзников были невелики: у русских – 15 убитыми, 75 ранеными, у австрийцев немногим более. Победа заставила австрийцев отказаться от планов сепаратного мира с турками. Австрия продолжила войну!

Всё развивалось быстро: уже 25-го под Бырлад вернулись суворовская пехота и «лёгкие войски». На следующий день на позиции возвратились карабинерные эскадроны, а 29-го – обозы и «остальные мушкетёрские батальоны». Дивизия прибыла в Бырлад с минимальными потерями, не изнурённая переходами, и была готова к новым походам и сражениям.

Корпус Гассан-паши, изначально отвлекавший своим наступлением от провалившейся операции Мустафы, находился на левом берегу Прута. Суворов предлагал генералу Николаю Репнину воспользоваться фокшанской победой и ударить по Гассану. «И отвечаю за успех, ежели меры будут наступательные. Оборонительные же? Визирь придёт! На что колоть тупым концом вместо острого? Правый бок чист: очистим левый и снимем плоды». Однако Репнин, к раздражению Суворова, не решился на самостоятельные действия.

Героев фокшанской победы щедро наградили и из Санкт-Петербурга, и из Вены. Суворову Екатерина пожаловала бриллиантовую звезду и крест ордена Святого Андрея Первозванного. Император Иосиф послал ему благодарственный рескрипт и роскошную табакерку с бриллиантовым шифром. Не забыл венский император и суворовского любимца полковника Золотухина, послал ему перстень. Принца Кобургского наградили большим крестом австрийского ордена Марии-Терезии, а Екатерина по союзнической традиции преподнесла ему табакерку.

Тем временем Юсуф-паша в краткие сроки подготовил новое, усиленное наступление на лагерь Кобурга, выступив из Браилова со стотысячной армией. Османский полководец всё поставил на этот рейд. Новый турецкий лагерь был разбит у деревни Градиште. Кобург в отчаянии снова запросил немедленной помощи. Суворов и сам от разведчиков знал о новом турецком марше. И понимал, что столь внушительные силы противника необходимо рассеять и уничтожить.

В ночь на 8 сентября Суворов поспешил к австрийцам из Пуцени. Там он перенёс лихорадку, и выздоравливать пришлось на трудном марше. Болен оказался в те дни и генерал Дерфельден. Из-за ливня и потопа переправа через Серет затянулась. Суворов, ненавидевший терять время, заметно нервничал. С помощью местных жителей, прикладывая нечеловеческие усилия, удалось навести мосты: первый понтонный путь был уничтожен поднявшимися водами. И всё-таки за 60 часов по размытым дорогам корпус Суворова прошёл 85 вёрст. Ранним утром 10 сентября русская кавалерия, к ликованию австрийцев, соединилась с лагерем Кобурга. Позже с пехотой прибыл и Суворов. Русский генерал быстро расположился в шатре на охапке сена. Там, на сене, он тепло принял принца Кобургского, устроил импровизированный военный совет двух командующих. Суворов предлагал немедленную атаку, резонно замечая, что, если бы турки не ждали наступлений, они бы уже поторопились начать сражение. Австрийский принц не менее резонно опасался четырёхкратного численного превосходства турок… Суворов возражал афористично: «Турок не настолько много, чтобы заслонить нам солнце!». Такие высказывания произносятся неспроста: они становятся крылатыми и ободряют войска. К тому же Суворов напомнил австрийцу о доблести трёхсот спартанцев. Ведь, когда во время боя при Фермопилах кто-то посетовал: «Из-за варварских стрел не видно солнца», царь Леонид ответил: «И хорошо, будем сражаться в тени».

В своих опасливых возражениях Кобург оказался упорен, и Суворов, поначалу встретивший его весьма радушно, раздражённо заметил, что готов в крайнем случае атаковать турецкие позиции одними русскими войсками. Такой ультиматум подействовал: Кобург вручил свою судьбу в руки странного русского генерала. Общее командование над частями союзников принял Суворов.

Швейцарский поход. Композиция Ольги Калашниковой «К читателям»

Между тем 10 сентября князь Таврический в донесении императрице вздыхал: «Кобурх почти караул кричит, Суворов к нему пошел, но естьли правда, что так неприятель близко, то не успеют наши придтить…». Право, быстрота Суворова ошеломляла не только противников!

«Топал-паша» (к тому времени турки уже уважительно называли Суворова хромым генералом, но это была не боевая рана. Сказывают, что полководец просто наступил на иголку) без промедления в сопровождении нескольких казаков поскакал на рекогносцировку к реке Рымне. На двенадцать вёрст протянулось поле между реками Рымной и Рымником. Турецкие силы рассредоточились по четырём лагерям: Суворов решил воспользоваться этим.

Диспозиция к сражению при Рымнике 11 сентября 1789 года была составлена в суворовском отрывистом, динамичном стиле. Снова приведу только финал:

«На походе, встретясь с бусурманами, их бить! Построясь ордером баталии, вмиг перешед Рымну, идти храбро, атаковать при Тыргукукулуй, или всех встречающихся варваров лагери.

Один за другим.

До конца… Боже пособи!

Прежние сигналы.

«Иосиф». «Екатерина».

Поспешность, терпение, строй, храбрость, сильная, дальняя погоня. За каждым артиллерийским ящиком иметь всегда по фашине, всюду заготовлять вагенбург в полном порядке, с приличным прикрытием, при Фокшанах.

Понтоны на Рымну и Бузео».

Войска начали наступление двумя колоннами с закатом солнца. Шли во мраке: в правой колонне – русские войска с двумя эскадронами австрийской кавалерии, в левой – войска Кобурга. Войска вброд перешли мелкую Рымну и разделились. Русская колонна пошла вдоль берега Рымны, а колонна Кобурга – прямо. В углу, образовавшемся между колоннами, по замыслу Суворова, располагалось подразделение генерал-майора Карачая.

Колонна Суворова по бурьянам двигалась к селу Тыргокукулуй (Тырго-Кукули) навстречу 12-тысячному турецкому отряду двухбунчужного паши Хаджи-Сойтари, который там располагался. Турецкие батареи открыли огонь по приближающемуся противнику. Путь затруднила лощина, из которой пролегала одна дорога, открытая турецкой артиллерии. Суворов, почувствовав замешательство первой линии своих войск, провёл дерзкую атаку: конница наступала, обойдя овраг, пехота – с фронта. Навстречу русской кавалерии турки бросили лёгкую кавалерию – спагов – с янычарами: на конях они восседали по двое. Пехотинцы-янычары подсаживались к спагам. Им удалось остановить атаку русско-австрийской конницы и завязать бой с гренадерами. После первых столкновений опрометью бежали те турки (в корпусе Хаджи-Сойтари их насчитывалось порядка пяти тысяч), которых привлекли к новому походу из числа разбитого под Фокшанами корпуса Осман-паши. Они панически боялись русских и оказались в тот день наименее боеспособными. Когда первая линия суворовцев миновала овраг, турки ударили по правому флангу, где шли гренадеры ценимого Суворовым подполковника Акима Хастатова, кстати, двоюродного деда Лермонтова. Два батальона Хастатова попали в тиски наступавших янычар. На выручку гренадерам выступили егеря подполковника Льва Рарога из центра каре. Они вели по наступавшему противнику прицельный ружейный огонь, подключили и артиллерию.

В кульминационный момент сражения за Тырго-Кукули Суворов отрядил в бой Рязанский и Стародубовский карабинерные полки и дивизион цесарских гусар мадьяра Матяшовского. Командовал этим корпусом бригадир Степан Бурнашев, в будущем – известный картограф и писатель. В схватке сказалась суворовская выучка русских войск: солдаты и офицеры значительно превосходили своих османских оппонентов даже физической силой. Суворов отмечал удаль вахмистра Рязанского полка Канатова, со взводом кавалеристов окружившего целый байрак турок (подразделение из сорока сабель), который «весь изрубил, сам взял первое знамя».

После получасового сражения янычары отступили – и турецкий лагерь покорился Суворову. Первыми в лагерь ворвались казачьи полки Ивана и Григория Грековых и арнауты Ивана Соболевского.

Тем временем Кобургу приходилось упорно выдерживать турецкие атаки, медленно продвигаясь в сторону леса Крынгу-Мейлор.

Турецкая конница попала под губительный перекрёстный огонь, превративший их наступление в паническое беспорядочное бегство. Суворов обогнал, опередил турецких военачальников во всём. Конные атаки турок на ряды русских каре не удались: под пальбой лошади отказывались скакать на стойкие ощетинившиеся ряды.

Заняв лагерь, Суворов не спешил с преследованием убегавшего врага. Он проявил выдержку, следуя изначальной дирекции: нужно было готовиться к удару по основному турецкому лагерю. Суворов снова построил свои войска в боевой порядок.

Австрийцы, ведомые принцем Кобургским, переправились через Рымну ниже колонны Суворова. Они вели наступление десятью пехотными каре в две линии с кавалерией в третьей линии. Войска союзников давили турок прямым углом, который сжимался с юго-востока. Однако диспозиция Суворова была нарушена на важном участке этого угла: между левым флангом русских сил и правым – австрийских образовалась довольно значительная брешь. Оказалось, что это непредвиденное обстоятельство только осложнило положение Юсуф-паши. Фронт наступавших был разорван, и туркам приходилось думать об обороне на два разных фронта, с юга и востока. Османский полководец принял решение крепко ударить по позициям австрийцев. Из лагеря у местечка Крынгу-Мейлор навстречу войскам Кобурга выступило двадцатитысячное войско. Они попытались обойти Кобурга с флангов. Австрийский принц приказал Карачаю прикрыть правый фланг, предупреждая манёвр турок. Удалось Кобургу и грамотно перестроить войска для обороны. Принц выдвинул из второй линии пехотное каре, укрепил его двумя свежими дивизионами гусар – на поддержку двух каре барона Карачая. Приняв ближний бой, австрийский полководец начал контратаку, отбросив турок. Кавалерия дралась отчаянно, каждым движением показывая своё превосходство над яростным и многочисленным противником. Суворов оценил стойкость австрийских рядов, проявленную в эти минуты: «Очевидна нам была и непрестанная врубка их кавалерии в неприятеля».

Русские позиции Юсуф-паша намеревался атаковать у Маргинешти. Возглавил наступление разбитый Суворовым при Фокшанах Осман-паша, горевший желанием отомстить русским и укрепить свои позиции в глазах султана и визиря. Вместе с Османом бросились на корпус Суворова лучшие воины визиря.

На Рымнике суворовское умение опередить противника и мыслью, и действием проявилось в полной мере. Манёвр турок – обойти русскую колонну с фланга, прорваться и ударить с тыла – Суворов разгадал.

Обстоятельства сражения против наступавших войск Осман-паши Суворов описывал в реляциях с видимым удовольствием:

«От Маргинешти из главного турецкого лагеря при речке Рымнике от 5 до 6 тысяч человек быстро поскакали на Смоленское каре при полковнике Владычине. Я послал полковника Шрейдера, чтоб Ростовской каре полковник Шерстнев, той же 2-й линии, принял вправо, сближаясь косою чертою для крестных огней. При сильном наступлении неприятель от пальбы и штыков знатно погибал».

К полудню турки отступили к лесу. Они спешно строили новые укрепления, готовясь к продолжению боя. В окопах были готовы к сражению 15 тысяч отборных пеших янычар, а основные силы кавалерии отступили к главному лагерю великого визиря.

Суворов привёл войска в прежний порядок. Уставшим дали полчаса на отдых. Следуя своей системе тотального уничтожения противника и стремясь очистить новые тылы своей армии, Суворов послал в Каятский лес два егерских батальона подполковника Льва Рарога (Ророха), усиленные полевой артиллерией: следовало уничтожить или разоружить турок, отступивших сюда после разгрома у Тырго-Кукули. Тыл отодвинулся, а фронт отныне был обращён к лесу Крынгу-Мейлор. Наступление Суворов повёл единым фронтом, закрыв брешь между русской и австрийской колонной отрядом Карачая.

Юсуф-паша снова решил бросить основные силы на австрийцев, которые считались слабым звеном союзной армии. Турки первыми возобновили сражение, обрушив на австрийцев 35-тысячное войско. Они рассчитывали смять левый фланг австрийского корпуса и уничтожить его ударом с тыла. Атака на русские части оказалась куда слабее. По сути, это был отвлекающий удар. Суворов спас корпус Кобурга, предприняв смелую, неожиданную атаку. «Я поднялся с войском и, отбивая канонадой, держал марш параллельной вдоль черты принца Кобурга». Могучим ударом суворовцы смели турок, войска Юсуфа отступили с фланга, открыв перед русскими батареи у деревни Бокзы. Суворов попытался захватить турецкую артиллерию, но противнику удалось спешно отступить. Фронт глубже двинулся в лес, однако атаки на австрийскую колонну продолжались. Теперь основным объектом нападений превосходящих турецких сил стал отряд Карачая. Суворов послал на помощь венгерскому герою русских гренадер и мушкетёров Смоленского полка. Кобург тоже укрепил центр Карачая пехотным каре и одним гусарским дивизионом. Семь раз турки атаковали Карачая, семь раз захлёбывались контратаки венгерского барона. Наконец, османы показали слабину – и Суворов получил возможность организовать наступление на вражеские укрепления единым фронтом. От места боя до ретраншемента – около трёх вёрст. Суворов принял новаторское решение штурмовать окопное укрепление кавалерийскими атаками. В первой линии к лесу шли шесть пехотных каре, во второй – кавалерия. Она должна была на подходе к окопам выйти вперёд и поскакать на штурм ретраншемента. Хотя сначала во весь голос грянула артиллерия. Картечь накрыла линию окопов, которая перерезала внушительную лесную просеку. Турки не смогли дать достойный ответ из своих орудий. Часть турецкой кавалерии отступила глубже в лес, испугавшись артиллерийского напора. Наконец, кареи вплотную подошли к окопам и пропустили вперёд кавалерию. Видавшие виды янычары пришли в ужас от одного вида всадников, несущихся на ретраншемент. Такого они не ожидали: вот уж действительно удивить – значит, победить. Выдающуюся роль в атаке сыграл Стародубовский полк, который Суворов берёг, дожидаясь кульминации сражения.

«Не можно довольно описать сего приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их возвышенную ретраншемент и первый полк Стародубовский, при его храбром полковнике Миклашевском, врубясь одержал начальные четыре орудия и нещётно неверных даже в самом лесу рубили всюду. Мало пленных, пощады не давали, и хотя их несколько сот, но большая часть смертельно раненых», – писал триумфатор Рымника.

Отборная турецкая пехота панически отступала – бедолаг догоняли русская кавалерия и австрийцы резвого Карачая. Наконец, твёрдым шагом через ретраншемент в лес вошли пехотные каре. Турки бежали по просёлочной дороге к Мартинешти, напрочь забыв о дисциплине. Там, на берегу Рымника, располагался третий турецкий лагерь с переправой и свежими силами. Уже в лагере Юсуф-паша картечью пытался остановить бегущих турок. В тот день 11 сентября преследование велось до берегов Рымника. Из лагеря у Мартинешти турки переправлялись на другой берег реки, многие погибали в водах Рымника. На том берегу Юсуф-паша попытался собрать войска в четвёртом лагере – у селения Одай. Однако и оттуда ему пришлось продолжить отступление к своей ставке в Браилове. Суворов преследовал противника на другом берегу Рымника с утра 12 сентября силами казаков и австрийских гусар. Но турки, бросив лагерь, уже отступили к реке Бузео. У Браилова Юсуф-паше удалось собрать только 15 000 израненного войска, побеждённого и физически, и морально… Важнейшее военное предприятие Османской империи сорвалось, а у Потёмкина благодаря победам Суворова на ближайшее время оказались развязаны руки для смелых военно-политических акций.

После виктории Суворов на глазах принца Кобургского обнял и расцеловал Карачая. Присутствовавшие при этом офицеры надолго запомнили эту картину: тщедушный седой генерал обнимает рослого, дородного венгра. Запомнили они и слова Суворова, которые были для Карачая дороже любого ордена: «Вот истинный герой! Больше всех он сделал для победы!». Карачай в тот день показал чудеса храбрости, потому что верил в полководческий гений Суворова. Суворов зажёг сердце венгерского героя. В часы молитвы на поле боя, когда отпевали павших, Карачай не отходил от Суворова, восторженно поглядывая на полководца. Рядом они сидели и за пиршественным столом. Братья по оружию!

Многим известна величественная легенда о споре, возникшем между русскими и австрийцами при дележе трофейных пушек.

«Отдайте всё австрийцам», – махнул рукой Суворов. – «Мы себе у неприятеля новые добудем, а им где взять?»

За рымникскую победу его наградили по достоинству. Суворов стал графом двух империй: Российской и Священной Римской. Принял полководец и бриллиантовые знаки ордена Андрея Первозванного, и шпагу, осыпанную алмазами, с надписью «Победителю визиря»… А главной наградой был орден Святого Георгия I степени. Императрица в те дни писала Потёмкину: «Хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерьи Егорья большого креста посылаю по твоей просьбе, он того достоин». Суворов отреагировал на награды очень эмоционально. Биографы любят цитировать простодушно восторженное письмо новоявленного графа дочери – отныне «графинюшке двух империй»: «Слышала, сестрица, душа моя, ещё от великодушной матушки рескрипт на полулисте, будто Александру Македонскому, знаки св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, первой класс св. Георгия. Вот каков твой папенька за доброе сердце! Чуть, право, от радости не умер!». Кому-то эти излияния покажутся донельзя сентиментальными. Однако попытаемся освоиться в контексте.

Неприступный Измаил

В середине 1790-го, когда Австрия вышла из войны, а со Швецией Россия наконец подписала мирный договор, главной твердыней султана Селима III на Дунае оставалась крепость Измаил. Осаду крепости русская армия вела с октября. Корабли речной флотилии генерал-майора Иосифа де Рибаса подошли к стенам Измаила. К 20 ноября де Рибасу удалось устроить на острове Чатал артиллерийские батареи. Начался обстрел крепости и с острова, и с судов флотилии. Завязался бой, в ходе которого русский десант овладел башней Табией, после чего был вынужден отступить. Турки ответно атаковали Чатал. Турецкий флот близ Измаила удалось уничтожить; русские суда перекрыли Дунай. После 20 ноября под Измаилом наступило затишье. Осаду организовали непредусмотрительно: тяжёлой артиллерии не было, а полевой не хватало боеприпасов. В русских частях под Измаилом царила суматоха. К тому же старший по званию из русских генералов, съехавшихся к турецкой твердыне, – генерал-аншеф Иван Васильевич Гудович – не мог добиться единоначалия. Генерал-поручик Павел Потёмкин и генерал-майоры Кутузов и де Рибас, в свою очередь, действовали несогласованно, ревниво поглядывая друг за другом…

Приближалась зима, и военный совет постановил снять осаду крепости, отправив войска на зимние квартиры. Путь из-под Измаила и так был затруднён бездорожьем. Однако главнокомандующий – князь Таврический – оказался настроен куда более решительно, чем его двоюродный брат генерал Павел Сергеевич или неповоротливый Гудович. Таврический понимал, что необходимо спасать положение, что пришла пора уничтожить турецкую твердыню на Дунае.

Ещё не ведая о «волокитном» постановлении военного совета, Потёмкин решил резко изменить ситуацию и назначил командующим осадной артиллерией генерал-аншефа Суворова. Потёмкин в Суворова верил. Если речь шла о немедленном штурме, лучшей кандидатуры, чем граф Рымникский, он не искал.

Суворову Потёмкин написал: «Измаил остаётся гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано чрез флотилию, но всё же он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг!». Последний призыв Суворов предпочёл воспринять буквально – и два раза ему повторять не приходилось. Гудовича Потёмкин отозвал из-под Измаила, направил его подальше от дунайских крепостей – на Кубань, где упорный генерал-аншеф успешным штурмом овладеет Анапой. Хотя разве можно сравнить гарнизон Измаила с жалким турецким отрядом, защищавшим Анапу?

Потёмкин ясно понимал, что после нескольких удачных кампаний для полной победы над турками следует обрушить их цитадель, грозившую России османским могуществом, – крепость Измаил.

Крепость казалась неприступной: по существовавшим в те годы представлениям о войне для подобного штурма требовались невиданные ресурсы, которых не имелось у России… Однако Суворов переворачивал современные ему представления о войне. По настрою поэмы Байрона «Дон Жуан» мы можем судить об изумлении, охватившем Европу после штурма Измаила. Этот штурм казался апофеозом современной войны, а Суворов – настоящим Марсом. Да, Байрон являлся противником екатерининского империализма и к Суворову относился неприязненно, но и он не мог отрицать, что в лице графа Рымникского мир видит военного гения:

Суворов в этот день превосходил

Тимура и, пожалуй, Чингисхана:

Он созерцал горящий Измаил

И слушал вопли вражеского стана;

Царице он депешу сочинил

Рукой окровавленной, как ни странно —

Стихами: «Слава Богу, слава Вам! —

Писал он. – Крепость взята, и я там!»

Мы помним и другого Суворова – того, что прискакал к Измаилу на любимом донском жеребце и после великой победы отказался от лучших трофейных коней, покинув позиции верхом на том же коне. Мы помним Суворова, который после победы, побледнев, признавался: «На такой штурм можно пойти только раз в жизни». Гарнизон Измаила насчитывал более 35 тысяч человек, из них 17 тысяч – отборные янычары. В Измаиле хватало запасов продовольствия и вооружения – турки не страшились штурма и при этом не страдали недооценкой противника, ведь Суворов их бил не раз.

Суворов осаждал крепость с тридцатитысячным воинством и намеревался решить дело приступом. Учитывая мощные укрепления турецкой твердыни и 250 орудий противника, «арифметически» штурм был обречён на провал. Однако Суворов, прибыв под Измаил, не теряя времени, приступил к тренировке солдат в условиях, близких к боевым. Офицерам пришлось позабыть порядки Гудовича… Генерал-аншеф скрупулёзно изучил донесения разведки по измаильским укреплениям и вскоре получил возможность послать туркам ультиматум с характерной припиской – лично от Суворова: «Сераскиру, Старшинам и всему Обществу. Я с войсками сюда прибыл. 24 часа на размышления для сдачи и – воля; первые мои выстрелы – уже неволя; штурм – смерть. Что оставляю вам на рассмотрение». История запомнила и горделивый, но, как оказалось, излишне самонадеянный ответ Айдос-Мехмет-паши: «Скорее остановится течение Дуная и небо упадет на землю, чем русские возьмут Измаил». Между тем русские войска под руководством Суворова уже проводили тщательную подготовку штурма. С появлением Суворова под стенами крепости время как будто ускорило бег – так быстро менялась обстановка. После быстрых и эффективных учений армия поверила в свои силы.

Вслед за генералом из Браилова прибыл и Фанагорийский полк (Суворов лично выехал в степь их встречать), а вдобавок полторы сотни проверенных мушкетёров-охотников Апшеронского полка. Прибывали казаки и арнауты. К концу первой недели зимы непосредственно под Измаилом было сосредоточено до 31 тысячи войск и сорок орудий полевой артиллерии. При этом около семидесяти орудий насчитывалось в отряде хитроумного, как Одиссей, генерал-майора де Рибаса. Он, как мы знаем, закрепился на острове Чатал напротив Измаила. Флотилия де Рибаса отменно проявила себя в недавних ноябрьских боях. С привычных, обжитых позиций артиллерия де Рибаса обстреливала Измаил уже не первую неделю. По распоряжению Суворова 6 декабря в хозяйстве де Рибаса заложили ещё одну батарею из десяти орудий. Восемь батарей – это уже заметная сила, один из ключей к победе. Теперь по десять 12-фунтовых орудий было направлено соответственно на Бросские и Килийские ворота крепости. На этих участках, по планам Суворова, предстояла жаркая дуэль артиллерии.

Перед штурмом Суворов созвал военный совет. Конечно, учитывая авторитет графа Рымникского, совещание превращалось едва ли не в формальность, но полководец считал его психологически важным, сплачивающим фактором. Ведь многие из тринадцати на предыдущем военном совете, при Гудовиче, высказались за снятие осады! Вечером 9 декабря ареопаг собрался – тринадцать будущих героев штурма. Генералы восторженно выслушали пламенную речь. Первым, не мудрствуя лукаво, за штурм проголосовал младший – Матвей Платов.

Под стенами Измаила Суворов проводил чрезвычайно спешные, хотя насыщенные и продуманные учения. Беседовал с войсками, вспоминал о прошлых победах, чтобы каждый проникся важностью измаильского штурма. Вот здесь понадобилась фольклорная репутация Суворова – как заговорённого колдуна, который и в воде не тонет, и в огне не горит. Который не может не победить…

На специально устроенных валах и во рву солдаты отрабатывали приёмы преодоления этих преград. Сорок штурмовых лестниц и две тысячи фашин подготовил Суворов к штурму. Сам показывал технику штыкового удара. Требовал от офицеров настойчивости в обучении войск.

Трудно сказать, почему турки не отважились атаковать растянутые русские позиции. Возможно, Айдос-Мехмет рассчитывал потянуть время, и Суворову удалось опередить предполагаемую атаку, быстро перейдя от рекогносцировок к приступу. Однако Суворов был готов и к отражению массированных турецких вылазок.

Стояли ясные, без морозов, южные декабрьские дни с холодными влажными утренниками. На заре 10 декабря артиллерия Ртищева начала обстрел крепости, с реки стрельбу вели с гребных судов. Турецкая артиллерия прицельно отвечала: так, была взорвана русская бригантина с двумя сотнями моряков на борту.

11 декабря, в 3 часа ночи, ночное небо перерезала сигнальная ракета. Впрочем, из соображений конспирации в русском лагере уже несколько ночей запускались сигнальные ракеты, запутывая турок. А в ту ночь Айдос-Мехмет от перебежчиков знал, что начинается штурм. Войска двинулись на приступ согласно диспозиции. В половине шестого утра началась атака. Правофланговой группой командовал генерал-поручик Павел Потёмкин. Суворов психологически подготовил Потёмкина к штурму, внушил ему уверенность в своих силах. Тремя колоннами войска Потёмкина (7,5 тысяч человек) атаковали крепость с Запада. Первая колонна генерал-майора Львова состояла из двух батальонов фанагорийцев (любимцы Суворова во всех баталиях шли впереди!), батальона белорусских егерей и 150 апшеронцев. Колонне предстояло атаковать укрепление возле башни Табия. Впереди шли рабочие с кирками и лопатами: им предстояло ломать стены, расчищая дорогу армии. Вот кто не ведал страха, в лицо смотрел смерти! Во вторую колонну генерал-майора Лассия (Ласси) вошли три батальона Екатеринославского егерского корпуса и 128 стрелков. Третья колонна генерал-майора Мекноба включала три батальона лифляндских егерей и двигалась на Хотинские ворота. У каждой колонны имелся резерв, существовал общий резерв и у всего отряда Потёмкина: конные полки, которые должны были в свой черёд ворваться в крепость после взятия Хотинских и Бросских ворот. Левое крыло под командованием генерал-поручика Самойлова оказалось самым многочисленным – 12 000 человек, из них 8000 – спешенные казаки-донцы. Тремя колоннами этой группы, атаковавшей крепость с северо-востока, командовали бригадиры Орлов, Платов и генерал-майор Кутузов. Первые две колонны состояли из казаков. В колонне Кутузова шли три батальона бугских егерей и 120 отборных стрелков из того же Бугского корпуса. В резерве у Михайлы Илларионовича Кутузова были два батальона херсонских гренадер и тысяча казаков. Колонна направлялась на приступ Килийских ворот.

Третьей группой, которая наступала на Измаил с юга, с острова Чатал, командовал генерал-майор Рибас. В войсках Рибаса насчитывалось 9000 человек, из них 4000 – казаки-черноморцы. Первой колонной командовал генерал-майор Арсеньев, ведший в бой Приморский Николаевский гренадерский полк, батальон Лифляндского егерского корпуса и две тысячи казаков. Колонна должна была помогать колонне Кутузова в бою за новую крепость. Второй колонной Рибаса командовал бригадир Чепега, там бились пехотинцы Алексопольского полка, 200 гренадер Днепровского Приморского полка и тысяча черноморских казаков. Третьей колонной группы Рибаса командовал секунд-майор лейб-гвардии Преображенского полка Морков, который получит за штурм Измаила чин бригадира. С ним шли 800 гренадер Днепровского полка, 1000 казаков-черноморцев, батальон бугских и два батальона белорусских егерей. Ему предстояло десантом поддержать генерала Львова в бою за Табию.

По перевязанным лестницам, по штыкам, по плечам друг дружки солдаты Суворова под смертельным огнём преодолели стены, открыли ворота крепости – и бой перенёсся на узкие улицы Измаила.

При штурме особенно отличились колонны генералов Львова и Кутузова. Генерал Львов получил болезненное ранение. Ранили и его помощника – полковника Лобанова-Ростовского. Тогда командование штурмовой колонной принял командир фанагорийцев, любимец Суворова полковник Золотухин.

В распахнутые ворота крепости влетела русская конница. Колонна Орлова совместно с колонной генерал-майора Мекноба очищала от турок важный северный участок укреплений Измаила. Теперь они действовали слаженно и могли отражать контратаки, продолжая занимать вершок за вершком неприступную твердыню – Измаил.

Под вечер последние защитники крепости молили о пощаде. Уникальный штурм крепости превратился в истребление вражеской армии. Турки сопротивлялись самозабвенно: они знали, что пощады не приходится ждать ни от русских, ни от султана. Способный и сильный духом военачальник Каплан-Гирей повёл несколько тысяч спешенных крымчан в контратаку в сторону Дуная – против сил Рибаса, против русского десанта. Однако эта попытка переломить ход сражения оказалась запоздалой: войска Каплан-Гирея погибли.

К часу дня почти весь город контролировали русские. Лишь в Табии, в мечети да в двух ханах держались турки. В одном из ханов с двумя тысячами янычар и артиллерией оборонялся сераскир Айдос-Мехмет. Полковник Золотухин с фанагорийцами атаковал это укрепление. Артиллерийским залпом удалось выбить ворота – и гренадеры ворвались в хан, закалывая штыками оборонявшихся турок. Тех, кто сдался, вывели на свет Божий, чтобы разоружить. Среди них оказался и Айдос-Мехмет со свитой. Во время разоружения к сераскиру подскочил егерь и попытался вырвать у него из-за пояса кинжал. Янычар выстрелил в егеря, а попал в русского офицера… Этот выстрел русские оценили как вероломное нарушение условий капитуляции: ведь турки просили пощады. Новый штыковой удар уничтожил почти всех турок, погиб от ран и Айдос-Мехмет…

Наконец, сдались на милость победителям последние янычары во главе с Мухафиз-пашой, сражавшиеся в Табии. Последние защитники крепости капитулировали в 16.00. Приступ ожесточил войска, помнившие о двух неудачных штурмах Измаила. По военным традициям того времени Суворов на три дня отдал город на разграбление победителям. Увы, на этот раз офицерам не удалось удержать солдат от жестоких бесчинств. А в Измаиле было чем поживиться! Турки свезли в крепость купеческие склады. Особо удачливые участники штурма обогатились на тысячу-другую червонцев – фантастическая нажива! Сам Суворов отказался от трофеев, не принял даже отменного коня, которого привели к нему солдаты. Снова не обманули ожиданий Суворова фанагорийцы. Из них Суворов приказал составить главный караул покорённой крепости.

Да, на такой приступ можно пойти лишь раз в жизни… В жестоких боях под стенами крепости и на улицах Измаила погибшими и ранеными русская армия потеряла больше пяти тысяч человек. Из 650 офицеров, участвовавших в штурме, 70 остались в измаильской земле, около 300 получили ранения. Они сознательно шли на смертельный риск. Красноречивые цифры – вот такое бесстрашие царило в сердцах учеников Суворова. Было уничтожено двадцать семь тысяч турок, остальные десять тысяч попали в плен. По легенде, единственный турок остался живым и не попал в плен! Он нырнул в Дунай, ухватился за бревно и незамеченный добрался до берега. Поговаривали, что именно он принёс турецким властям весть об измаильской катастрофе.

Суворов надеялся, что наградой за измаильскую победу станет маршальский жезл. Однако Екатерина не решилась на такое выдвижение: поздновато Суворов получил чин генерал-аншефа, а быстрых прыжков императрица не любила. Суворова произвели в подполковники лейб-гвардии Преображенского полка, полковником которого, по традиции, являлась сама императрица. Это немалая честь, но её Суворов заслужил давненько. В честь полководца выбили золотую именную медаль – подобной чести удостоился Потёмкин за взятие Очакова, а ранее Румянцев за победы в первой екатерининской русско-турецкой. Хотя фельдмаршалом он не стал…

28 апреля на грандиозном триумфальном представлении в Таврическом дворце, посвящённом измаильской победе, Суворов отсутствовал. Стихи Державина, музыка Бортнянского и Козловского – всё это звучало не для него. И снова Державин не посмел упомянуть Суворова в праздничных стихах! Солдатский путь вёл героя в Финляндию, где Суворов укреплял границы с воинственной Швецией и пребывал в меланхолии. Именно в Финляндию, в Роченсальм, Державин послал Суворову свои первые стихи, посвящённые непосредственно великому полководцу. Они вызвали неоднозначную реакцию Александра Васильевича.

Се Росский Геркулес:

Где сколько ни сражался,

Всегда непобедим остался,

И жизнь его полна чудес.

Не всякий день мы зрим Перун небес,

Которым Божий гнев разит злодеев,

Но часто тучки лишь. – Почий, наш Геркулес,

И ты теперь среди твоих трофеев.

Тут речь идёт о той самой измаильской медали. Всё бы хорошо, но во втором четверостишии Суворову почудилась двусмысленность: не хочет ли Державин сказать, что слава великого полководца в прошлом? Старый стоик загрустил. В одной из записок он не скрывал уязвлённого самолюбия: «Время кратко. Сближается конец, изранен, 60 лет, и сок высохнет в лимоне».

Гибель Речи Посполитой

К 1794 году в ослабленной, зависимой от Петербурга Польше начались брожения. Польские патриоты не могли примириться с униженным положением отечества, а тут ещё и якобинский хмель ударил в головы. Революция вызревала втайне, а наружу прорвалась, когда генерал Игельстрём, командовавший русскими войсками, пребывавшими в Польше, начал роспуск польских войск. Игельстрёму не хватало дипломатических дарований, при этом польское свободолюбие и без внешних раздражителей рвалось из теснин государственного кризиса. Генерал Антоний Мадалинский не подчинился, выступил из Пултуска со своими кавалеристами. К нему присоединялись другие отряды. Мятежный корпус напал на русский полк, затем – на прусский эскадрон, разбил их и с триумфом отошёл к Кракову. Тут же в Польшу в Краков явился Тадеуш Костюшко, признанный вождь революции. На рыночной площади Кракова он произнёс свою клятву и был избран главным начальником восстания: это событие навсегда останется культовым в истории Польши. Военный инженер по образованию и революционер по призванию, он уже воевал против русских в рядах барских конфедератов, после чего сражался за океаном, в армии Джорджа Вашингтона, от которого получил генеральское звание. В 94-м, на волне революции, он принял звание генералиссимуса – за пять лет до Суворова!

Костюшко успешно сражался с русскими армиями Тормасова и Денисова под Рославицами. Бурлила и Варшава. Инсургенты решили атаковать русских воинов в Страстную субботу. Для Игельстрёма такой поворот стал неожиданностью. Это был трагический день для русской армии, величайшее потрясение екатерининской России. Четыре тысячи солдат и офицеров погибли, остальные с потерями отступили из Варшавы к Ловичу. Таких потерь Суворов не знал ни в одном сражении…

Побоище русского гарнизона случилось и в Вильне. Войска генерала Исленьева оказались не готовы к нападению: многих поляки застали врасплох во сне. Части гарнизона удалось выбраться из города: они добрались до Гродно, на соединение с отрядом генерала Павла Цицианова. Этому неунывающему, решительному и изобретательному воину удалось предотвратить аналогичный погром в Гродно: Цицианов пригрозил при первой попытке восстания ударить по городу артиллерией. Угроза возымела действие. Неслучайно Суворов порой ставил в пример офицерам храбрость Цицианова. Однако гродненский эпизод оказался единственным успехом русских в первые месяцы восстания…

В доверительном письме своему вновь обретённому влиятельному родственнику Платону Зубову (дочь полководца стала женой его брата Николая Зубова) Суворов осуждал «начальников наших» в Польше, которые пребывают в «роскошах» и «невежественной нерешимости».

Дела союзников в Польше шли прескверно. Костюшко превосходно организовал оборону Варшавы, и осада окончилась для русско-прусского корпуса провалом. Уничтожение небольших польских отрядов, суетливые марши по окраинам Речи Посполитой не приносили успеха. И дипломатия, и военные в Петербурге пребывали в растерянности: польская проблема представлялась критической, и залечить эту кровоточащую рану, казалось, было нечем. Авторитет империи был поколеблен энтузиазмом Костюшко и польским католическим национализмом – и горячие головы проводили аналогию с французскими событиями, а тут уж для Северной Паллады было недалеко и до сравнений с судьбой несчастного Людовика…

Польские патриоты, чтобы ослабить гипноз суворовского имени, ещё в 1790-м пустили слух, что генерал-аншеф Александр Суворов, граф Рымникский, погиб при штурме Измаила. Тогда русская миссия в Варшаве даже выступила со специальным опровержением, но слух утвердился. И теперь поляки утешались иллюзией, что у границ Речи Посполитой расположился с войсками не тот Суворов, а его однофамилец. Только после гибели корпуса Сераковского сомневающихся в Польше не осталось: Суворов снова был тот самый!

Наконец, Суворова назначили командующим армией, направляемой в Польшу. В письме графу Рымникскому Румянцев прямо определил мотивацию назначения: «Видя, что ваше имя одно, в предварительное обвещение о вашем походе, подействует в духе неприятеля и тамошних обывателей больше, нежели многие тысячи». Румянцев в отличие от Репнина и ему подобных вельмож умел видеть кратчайший путь к победе.

14 августа Суворов выступил из Немирова с небольшим 4,5-тысячным корпусом в сопровождении лёгкого обоза. С этого-то дня и начинается знаменитая польская кампания 1794 года. К сражениям Суворов готовится, скрупулёзно просчитывая варианты развития событий, составляя пространный приказ войскам, находящимся в Польше. Весь опыт прежних кампаний – и польской, и турецких, и кубанской – отразился в этом блестящем руководстве.

«При всяком случае сражаться холодным ружьём. Действительный выстрел ружья от 60-ти до 80-ти шагов; ежели линия или часть её в подвиге (то есть в движении. – Прим. А.З.) на сей дистанции, то стрельба напрасна, а ударить быстро вперёд штыками. Шармицыли не нужны, наша кавалерия атакует быстро и рубит неприятельскую саблями. Где при ней казаки, то они охватывают неприятеля с флангов и тылу».

Коснулся Суворов и армейской этики, которая в партизанской войне имеет особое значение:

«Во всех селениях вообще, где неприятель обороняться будет, естественно должно его кончить в домах и строениях. Крайне остерегаться и от малейшего грабежа, который в операции есть наивреднейшим; иное дело штурм крепости: там, по овладении, с повеления, несколько времени законная добычь: склонно к тому, что до неприятельского лагеря, по его овладению. Обывателям ни малейшей обиды, налоги и озлобления не чинить: война не на них, а на вооружённого неприятеля».

Суворов двигался к Бресту, соединяясь с новыми вверенными ему корпусами. В Ковеле 28 августа к армии присоединился корпус генерала Буксгевдена. На марше из Ковеля на Кобрин к армии должны были присоединиться войска генерал-майора Ираклия Моркова, который не раз надёжно выполнял боевые задания Суворова, в том числе и в критической ситуации, на Кинбурнском мысе и под Измаилом. Суворов, как правило, сохранял уважительные отношения с генералами-соратниками, которых видел в деле, которыми был доволен. Увы, в случае с Морковым это правило не подтвердилось. 30 августа Суворов написал Моркову резкое письмо, отчитав его за распространение неверных сведений о противнике: «Доносили вы, будто неприятель из Люблина подсылал свои партии под самый Луцк, не именовав в сём доношении сих вестовщиков. Я вам замечаю сие, как непростительное упущение, по чину и долгу вашему требую от вас разъяснения. А то сии курьеры, неизвестно от кого отправлены были и вами пересказываемое слышали, видя, что подобные тревожные известия от неприятеля нередко рассеиваются». Суворов не сдерживал гнева. Возможно, у него нашлись и иные претензии к Моркову. После такой головомойки 44-летний генерал почёл за благо сказаться больным и отпросился долой с театра боевых действий.

В конце августа случились первые стычки казаков (в авангарде шёл отряд казачьего бригадира Исаева) с передовыми польскими отрядами. 4 сентября суворовский авангард разбил крупный отряд конницы Сераковского, а 6-го поляки дали Суворову первое серьёзное сражение кампании – при Крупчицах.

Войска Сераковского заняли удобную позицию с Крупчицким монастырём в тылу. Пять хорошо укреплённых батарей прикрывали фронт. Бой с Бржеским корпусом генералов Мокроновского и Сераковского продолжался более пяти часов. Поляки потеряли убитыми до трёх тысяч из семнадцатитысячного корпуса и в беспорядке отступили, как писал Суворов, к Кременцу-Подольскому, а обосновались в Бресте. Потери русских убитыми и ранеными не превышали 700 человек.

Через два дня Суворов настиг шестнадцатитысячное войско Сераковского у Бреста. Цель его проста и ясна: уничтожить, рассеять, показать остальным полякам, что сопротивляться российской армии бесполезно. В час ночи 8 сентября суворовцы перешли вброд речку Мухавец, а в пятом часу утра Буг в обход польских позиций. Пехоту Суворов расположил в центре, по флангам – конницу: правое крыло – под командованием Шевича, левое – Исленьева. Центральной колонной командовал Буксгевден. Дежурным генералом при Суворове был координировавший общее командование генерал Потёмкин – глаза, уши и правая рука Суворова в брестском сражении.

Сераковский ждал нападения со стороны Тересполя. «Неприятель быстротою наших движениев был удивлён», – сообщал Суворов. Русские полки шли через болота, выполняя приказ: «Патронов не мочить». Преодолев сумятицу, Сераковский поменял направление фронта: он выстроил свою пехоту в три колонны, артиллерию расположил между ними. Русская атака, как обычно, не смутилась артиллерийским огнём и потеснила Сераковского. Три польские колонны организованно отступили к более удобным позициям: они заняли высоты за деревушкой Коршином. Идти на приступ высот было затруднительно. С левого фланга ударила конница Исленьева. Две атаки полякам удалось отбить, с третьей Исленьев захватил несколько орудий и нанёс сильный урон польской пехоте. Подоспела и быстрая атака егерей. Сераковский предпринял отступление к лесу. С правого фланга под артиллерийским и ружейным огнём в атаку пошла кавалерия Шевича. Целая батарея неприятелей была изрублена. Сильно потрепал Шевич и соседнюю батарею. Исленьев, в свою очередь, успешно атаковал лесную батарею и завязал бой с третьей колонной Сераковского. Подоспевшие егерские батальоны довершили разгром. Поляки сражались стойко, к бегству прибегли слишком поздно, и потому на поле боя пали едва ли не все. Пали с честью.

Суворов остался доволен стараниями своих войск и генералов. Его восхитила кавалерия, уничтожившая плотные колонны Сераковского – лучших польских солдат.

«В первый раз по всеподданнейшей моей… более 50-ти лет службе сподобился я видеть сокрушение знатного, у неприятеля лучшего, исправного, обученного и отчаянно бьющегося корпуса – в поле! На затруднительном местоположении», – живописно докладывал Суворов Румянцеву. Особенно выделял он за Крупчицы и Брест генерал-майора Исленьева и генерал-поручика Потёмкина: «Генерал-майор Исленьев, отправляя должность при мне главного дежурного, с отличными трудами и похвалою, особливо в обеих баталиях при Крупчиц и Бржесце, пособил весьма победам его благоразумными распоряжениями. Сей беспримерной храбрости генерал с левым крылом нашей кавалерии тотчас в карьере пустился в атаку, изрубил часть задней колонны и конницы, ее закрывающей, с содействием казаков под толь неустрашимым бригадиром Исаевым, бывши в двух огнях между колонн и пехотной засады с пушками, которая вся изрублена. Напоследок дорубили и докололи они её, паки устроенную за деревнею Коршин» – это об Исленьеве. «Генерал-порутчик Потёмкин был всеместной директор атак! Сей муж великих талантов превзошёл себя в сей знаменитый день» – это о Потёмкине. Сражение продолжалось девять часов – до трёх часов дня. В тот день погиб практически весь корпус Йозефа Сераковского – спастись удалось сотне поляков, включая бежавших с поля боя генералов Сераковского и Понятовского. Третий генерал – Красинский – погиб. Следующие два дня казаки добивали в лесах неразоружившихся. «Недорубленный лес снова вырастает». Вся артиллерия Сераковского – 28 орудий с зарядными ящиками – оказалась в руках Суворова. Путь на Варшаву открыт!

В рескрипте императрицы говорилось о награждении за победы при Крупчицах и Бресте: «Посылаем вам алмазный бант к шпаге, жалуя при том три пушки из завоёванных вами». В послужном списке Суворова вместо «банта к шпаге» фигурирует «бант к шляпе». По-видимому, здесь в высочайший рескрипт вкралась ошибка.

Убитыми и ранеными русские потеряли под Брестом около тысячи человек. Суворов 10 сентября на панихиде по традиции произнёс слово о павших, затем в Бресте обошёл раненых. После Бреста Суворову непосредственно подчинили три доселе самостоятельных русских корпуса, действовавших в Польше: Ферзена, Дерфельдена и Репнина. Теперь армия Суворова насчитывала около 30 000.

Тем временем корпус Ферзена, шедший на соединение с Суворовым, при Мацеёвицах столкнулся с польскими войсками. Костюшко стремился не допустить соединения русских войск. Решающий удар полякам нанёс казачий отряд генерал-майора Фёдора Денисова, о чём Суворов с удовольствием отписал Румянцеву и Рибасу: «томная» деятельность Ферзена и Дерфельдена в кампании вызвала нарекания Суворова, и Денисова он выделял с дальним прицелом. Девятитысячный польский корпус был наголову разбит войсками Ферзена у Мушковского замка. Пленниками Суворова стали и Сераковский, и Каминский, и – главное – тяжело раненый Тадеуш Костюшко. Знатных пленников Суворов приказал под конвоем отправить в Киев.

Приустав от недолгого отдыха, 7 октября Суворов выступил из Бреста маршем на Варшаву, оставив в городе бригадира Дивова и около 2000 человек под его командованием для контроля над областью и прикрытия обозов. В тот же день Румянцев рапортовал императрице о суворовских победах, несколько запаздывая со сведениями. Впрочем, такие опоздания в век отсутствия современных информационных технологий неминуемы.

К походу Суворов готовился весьма основательно, с учётом возможных неожиданных партизанских движений противника. Только с надёжным тылом можно было отправляться в наступление. Особыми распоряжениями Суворов предупреждал возможные конфликты с мирным населением. После варшавских и виленских событий многие солдаты были настроены озлобленно, дух мести витал над армией. Однако Рымникский не допускал войн с безоружными. На местное население, в особенности на православных белорусов, да и на униатов, Суворов в походе опирался. С католическим польским крестьянством оказалось сложнее, но и с ними русская армия обходилась без мародёрства и карательных акций.

К Варшаве повёл свой корпус и Дерфельден. В Станиславове к армии Суворова присоединились войска генерала Ферзена. Тучи над польской революцией сгустились неумолимо. У Кобылки авангард Суворова столкнулся с пятитысячным польским отрядом генерала Мокроновского. Суворов лично пошёл в атаку с кавалерией, как и под Брестом, отрядив на фланги Исленьева и Шевича. Бой продолжился в перелесках, затруднявших движение конницы. Суворов приказал кавалеристам спешиться, началась сеча. Сабельная атака спешенных кавалеристов (их поддерживал единственный батальон егерей!) была предприятием поразительным. Переяславский полк при поддержке казаков обошёл польские позиции, пробрался через болота и ударил неприятелю в тыл. В итоге Суворов получил возможность без обиняков написать в рапорте: «Неприятель весь погиб и взят в полон».

У Кобылки Суворов остановился, разбил лагерь. Владелец Кобылки – пожилой граф Унру – был настроен пророссийски и давно почитал Суворова. Казаки, приняв его за действующего польского генерала, под конвоем привели графа к Суворову. Суворов обнял его как старого товарища. В усадьбе графа Унру состоялся совместный дружеский обед русских и пленных польских офицеров. О тех днях сохранился милый исторический анекдот, пересказанный Денисом Давыдовым: в Кобылке «Суворов спросил у графа Кенсоны: «За какое сражение получили вы носимый вами орден и как зовут орден?». Кенсона отвечал, что орден называется Мальтийским, и им награждаются лишь члены знатных фамилий. Суворов долго повторял: «Какой почтенный орден!». Потом обращался к другим офицерам: «За что вы получили этот орден?». Они отвечали: «За Измаил, за Очаков и т. п.». Суворов саркастически заметил: «Ваши ордена ниже этого. Они даны вам за храбрость, а этот почтенный орден дан за знатный род».

Но вот войска подошли к Варшаве, а точнее, к Праге, к местечку, которое прикрывало восточную окраину польской столицы. Штурм Праги – дело архиодиозное. Европейская пропаганда именно на основании пражских событий представляла Суворова людоедом и мясником. На этой идее сходились непримиримые противники: французы-республиканцы и англичане-монархисты. Антироссийский мотив всегда ложится лыком в строку. Это мы знаем и на примерах из XX века, да уже и из XXI. Постараемся подробнее на основании документов разобрать этот – решающий! – эпизод войны 1794 года.

Прага была еврейским предместьем Варшавы на правом берегу Вислы с недурной крепостью. С Варшавой её соединял длинный мост, прикрытый стенами. Вся Прага была обнесена старинным земляным валом, а перед ним располагался вырытый по приказу Костюшки длинный ретраншемент. На укреплениях находилось более ста крупнокалиберных орудий. Предполагалось, что при отражении штурма их поддержат батареи с другой стороны Вислы.

В приказе по Азовскому мушкетёрскому полку (аналогичные приказы Суворова получили и другие подразделения) попунктно значилось:

«1. Взять штурмом прагский ретраншемент. И для того:

2. На месте полк устроится в колонну поротно. Охотники со своими начальниками станут впереди колонны, а с ними рабочие. Они понесут плетни для закрытия волчьих ям пред пражским укреплением, фашинник для закидки рва и лестницы, чтобы лезть из рва через вал. Людям с шанцевым инструментом быть под началом особого офицера и стать на правом фланге. У рабочих ружья через плечо на погонном ремне. С нами егеря Белоруссцы и Лифляндцы; они у нас направо.

3. Когда пойдем, воинам идти в тишине, не говорить ни слова, не стрелять.

4. Подошед к укреплению, кинуться вперед быстро, по приказу кричать ура.

5. Подошли ко рву, – ни секунды не медля, бросай в него фашинник, опускайся в него, ставь к валу лестницы; охотники стреляй врага по головам, – шибко, скоро пара за парой лезь. Коротка лестница? Штык в вал – лезь по нем другой, третий. Товарищ товарища обгоняй. Ставши на вал, опрокидывай штыком неприятеля и мгновенно стройся за валом.

6. Стрельбой не заниматься, без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, споро, храбро – по-русски. Держаться своих, в середину; от начальников не отставать. Везде фронт.

7. В дома не забегать. Неприятеля, просящего пощады, щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать; малолеток не трогать.

8. Кого из нас убьют – Царство Небесное; живым – Слава, Слава, Слава».

В 5 часов утра по знаку сигнальной ракеты войска двинулись на Прагу.

Центральный корпус, в котором пребывал сам Суворов, возглавлял Потёмкин, первый помощник командующего в сражении.

На штурм с севера первыми пошли колонны Лассия и Лобанова-Ростовского. Они преодолевали волчьи ямы, забрасывая их плетнями, прошли ров и бросились на вал, наткнувшись на войска сторонника отчаянной обороны генерала Ясинского. В бою польский генерал был смертельно ранен, перебили и большую часть его солдат. В колонне Лассия шли три батальона гренадер любимого Суворовым Фанагорийского полка, батальон егерей Лифляндского корпуса, а в резерве – Тульский пехотный полк и три эскадрона Киевского конно-егерского полка. В колонне полковника Дмитрия Лобанова-Ростовского шли два батальона Апшеронского и один батальон Низовского мушкетёрского полка, батальон егерей Белорусского корпуса, а в резерве колонны – другой батальон Низовского полка и три эскадрона спешенных кинбурнских драгун.

В составе пражского гарнизона воевал недавно сформированный полк еврейских гусар (легкоконный полк) под предводительством недавно произведённого в полковники Берека Йоселевича. Пять сотен гусар-иудеев в польской армии ревностных католиков, не чуждых антисемитизма, – это, конечно, явление экстравагантное, достойное специального упоминания. Колонна Буксгевдена атаковала еврейских гусар в штыки возле укреплённого пражского зверинца. Дрался полк Йоселевича храбро, но не был готов к серьёзному сопротивлению штыковым атакам суворовцев. Едва ли не все полегли в Пражской крепости, бегством спасся лишь сам полковник, которому ещё было суждено биться в рядах победителей при Аустерлице и пасть при Коцке в бою с венгерскими гусарами, дав жизнь поговорке «Погиб, как Берек под Коцком». В отличие от Тадеуша Костюшко Берек Йоселевич встанет под знамёна Наполеона, борясь за права и свободы для своего рассеянного по Европе и миру народа.

Егор Фукс, секретарь Суворова, много лет спустя вспоминал: «Встретив однажды жида, Суворов остановился и сказал своим спутникам: «Вот и с еврейским пятисотным полком сражался я под Прагою и положил всех на месте, кроме осторожного их полковника Гиршко, который весьма благоразумно оставался в Варшаве и оттуда командовал. Жив ли он? – спросил Суворов, обратясь к жиду, но, не дождавшись ответа, поскакал, присовокупив: – Напрасный вопрос. Я знаю, что он животолюбив». В этом анекдоте – отголоски пражской схватки.

Сменивший Костюшко диктатор восстания Томаш Вавжецкий приказал разрушить мост, однако исполнить приказ командующего под огнём русских егерей поляки не сумели. Зато аналогичный приказ Суворова оказался выполнен. Польский генерал был удивлён, что русская армия не продвигалась по мосту, не стремилась к Варшаве. Напротив, был выставлен заслон, закрывший переход через Вислу. Разрушение Варшавы не входило в планы Суворова. Он рассчитывал штурмом взять Прагу и уничтожить войско противника. Беззащитная Варшава сама должна была сдаться на милость победителя. А гибель столицы, неизбежные новые жертвы среди обывателей, новые взаимные счёты поляков и русских – всего этого Суворов намеревался избежать.

Хотя ему удалось избежать больших потерь, многое говорит о том, что сражение вышло ожесточённым. Смерть ходила рядом с генералами, мужественно шедшими в атаку. Под Исленьевым убило лошадь, сам он едва избежал тяжёлого ранения. Ранен в плечо Исаев… Об этом писал Суворов Рибасу: «Храбрец Ласси ранен. Потеряли мы здесь вчетверо меньше, нежели под Измаилом. Всё кипит, и я в центре. Теперь около полуночи. У нас тут тысяча и одна ночь».

Ворвавшись в Прагу, сломив первоначальное сопротивление поляков, русские войска принялись добивать противника – тех, кто не сдавался. В кровавой суматохе поляки перебирались через Вислу. До поры до времени по мосту, потом и вплавь. Солдаты преследовали их ожесточённо, многие защитники Праги погибали в водах. Висла в районе Праги кишела мёртвыми телами. Это избиение поляков в занятой Праге очень быстро стало легендарным, его пересказывали с впечатляющими добавлениями: у страха глаза велики, а у ужаса ещё больше. Суворовский солдат, столетний старец Илья Осипович Попадичев вспоминал уже в середине XIX века о кровопролитных часах рокового дня Варшавы. Он ворвался в Варшаву в колонне Ферзена в составе Смоленского драгунского полка, которым командовал полковник (в будущем – генерал-лейтенант) Василий Николаевич Чичерин. Полковник Чичерин при штурме Праги проявил чудеса храбрости. Драгуны шли на укрепления спешенными. Пять эскадронов повёл Чичерин на польскую батарею. Смелой атакой, грудью на орудия, они захватили батарею и взяли в плен несколько сотен поляков. О характере уличных боёв вспоминал Попадичев:

«На переулке встретился с поляком. Крикнул «Ура» и ударил его штыком. Поляк отвёл удар, а штык мой вонзился в деревянную стену. Я тащить назад… нейдёт, я туда-сюда! Казалось, что бы стоило поляку заколоть меня? А он стоял как вкопанный и приклад опустил на землю. Я успел вывернуть ружьё из штыка и тут же выстрелом повалил поляка. За что б мне было его убивать? Поверишь ли, как человек на штурме переменится? Тут себя не помнишь, только стараешься и бегаешь – так и ищешь, кого бы уходить. Летаешь, как на крыльях, ног под собой не слышишь. Тут, бывало, из-под куртки и рубаха выскочит, да и то не смотришь. Ох, штурмы, беда! – и ни себя, ни других не узнаёшь!».

Поляки потерпели одно из жесточайших поражений в своей истории: из тридцатитысячной армии спаслось не более восьмисот человек, из четырёхтысячного ополчения – восемьдесят.

Ужасы пражского боя происходили на виду у варшавской публики, и это повлияло на события ближайших дней, когда поляки предпочли капитуляцию новой бойне.

Для полной победы и занятия пражских укреплений русским войскам понадобилось три часа – действительно летели как на крыльях в ярости атаки. И не преувеличивал Суворов, когда сообщал в реляции: «Дело сие подобно измаильскому».

Итоги пражского сражения впечатляли: 104 пушки, три пленных генерала (Мейн, Геслер, Крупинский), 500 пленных офицеров. Генералы Ясинский, Корсак, Квашневский и Грабовский погибли в бою. Добыча у солдат была не та, что в Измаиле: местные евреи оказались бедноваты. Захватили немало лошадей, которых потом пришлось сбывать за бесценок тем же пражским жителям.

24 октября Суворов написал Румянцеву одно из своих самых известных кратких и выразительных донесений: «Сиятельнейший граф, ура! Прага наша». На обед после боя по традиции Суворов пригласил пленных неприятельских офицеров, с которыми приветливо говорил по-польски.

Ночью 25-го на лодках из Варшавы к Суворову прибыли парламентёры – три депутата магистрата с посланием от короля Станислава Августа. Король надеялся на Суворова, чью доблесть высоко ценил ещё по давней войне с конфедератами: «Господин генерал и главнокомандующий войсками императрицы Всероссийской! Магистрат города Варшавы просил моего посредничества между ним и Вами, дабы узнать намерения Ваши в рассуждении сей столицы. Я должен уведомить Вас, что все жители готовы защищаться до последней капли крови, если Вы не снабдите их в рассуждении их жизни и имущества. Я ожидаю Вашего ответа и молю Бога, чтобы Он принял Вас в Своё святое покровительство». Парламентёры выслушали суворовские условия сдачи Варшавы, которые зачитал им Исленьев: восстановить мост, по которому русские войска войдут в Варшаву, разоружить армию, которую русские готовы распустить по домам с гарантией безопасности, оружие и снаряды вывести за город, честь по чести вернуть русских пленных. Поляки не на шутку растрогались столь мягкими условиями. После взятия Праги любые требования казались мягкими… Королю Суворов написал почтительное личное письмо, в котором гарантировал «жизнь и имущество жителей» Варшавы. Станислав Август сразу согласился на условия Суворова (в которых особо говорилось: «Королю – всеподобающая честь»!). Однако к Вавжецкому вернулся боевой дух: он желал сохранить армию и даже говорил о возможностях сопротивления. Переговоры затягивались. Суворов раз и навсегда назвал срок окончания перемирия и переговоров – 28 октября. Вавжецкий пытался тайно вывезти оружие, не сдав его русским. Горожане, не желавшие штурма, весьма агрессивно ратовали за условия Суворова, и Вавжецкий был вынужден передать диктаторские полномочия королю. Магистрат, боясь беспорядков, ратовал за скорейшее вступление русских войск в Варшаву. Суворов, стараясь держать руку на пульсе варшавских процессов, послал к королю князя и полковника Апшеронского полка Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского. Посылая к королю князя, представителя старой аристократии, Суворов тем самым ещё раз подчёркивал своё уважение к короне. Этот родовитый русский офицер передал королю новое письмо Суворова. 28 октября русские пленные были переданы Суворову, а польская армия начала разоружение. Горожане в порыве энтузиазма строили мост через Вислу.

В Варшаву по приказу Суворова армия входила с незаряженными ружьями – в 8 часов утра, 29 октября. Было приказано даже не отвечать на возможные провокационные выстрелы из домов. Русские колонны входили в польскую столицу под громкую музыку с развёрнутыми знамёнами. В хвосте первой колонны ехал Суворов. Представители городского магистрата вручили ему ключи от города и хлеб-соль. Суворов поцеловал ключи, возблагодарил Бога, что в Варшаве не пришлось проливать кровь, и передал ключи Исленьеву, своему дежурному генералу. Он целовался с панами из магистрата, многим пожимал руки, был взволнован и радушен. Вот так и уничтожаются государства – после стремительных походов, кровопролитных сражений, после муторных переговоров и жарких рукопожатий с поцелуями.

Рассуждая о моральном состоянии суворовских войск (а эта проблема относительно Праги и Варшавы поднималась на щит оппонентами России аж с 1794 года!), Денис Давыдов писал: «Во время штурма Праги остервенение наших войск, пылавших местью за изменническое побиение поляками товарищей, достигло крайних пределов. Суворов, вступая в Варшаву, взял с собою лишь те полки, которые не занимали этой столицы с Игельстрёмом в эпоху вероломного побоища русских. Полки, наиболее тогда потерпевшие, были оставлены в Праге, дабы не дать им случая удовлетворить своё мщение. Этот поступок, о котором многие не знают, достаточно говорит в пользу человеколюбия Суворова». Это правда. По многим свидетельствам, Суворов не раз высказывал удовлетворение бескровным занятием Варшавы и даже со слезами на глазах указывал на руины Праги, не желая повторения подобного.

Отношение Суворова к пленным после пражского штурма резко контрастирует с аналогичными прецедентами того времени. Известно, что после кровопролитного штурма Яффы в 1799 году генерал Бонапарт приказал расстрелять сдавшихся в плен янычар – их было около трёх тысяч. В те же годы англичане в Индии действовали ещё мстительнее. Герцог Веллингтон, покоряя Майсурское княжество, после победы уничтожал всех, кто с оружием в руках противодействовал англичанам. Таких оказалось не менее тридцати тысяч. Суворов, разбив армию противника, не поднимал руку на пленных. Пленных поляков освобождали, с ними намеревались сотрудничать.

Полководец, привыкший к быстроте армейских маршей и манёвров, без промедления начал вникать в социальную и экономическую реальность Польши. Уже 17 ноября, только обтерев пот битвы, Суворов писал Румянцеву об отношении к русским в Варшаве:

«Сиятельнейший граф!

Сей Орловский, доброй и достойной человек, имел как бывший комендант большое попечение о наших пленных; они его благодарят. Тож Закржевский, которой единожды при народном волновании избавил благомысленных магнатов от смерти с опасностию своей жизни. Мокрановский по прибытии из Литвы в Варшаву сложил с себя начальство.

Всё предано забвению. В беседах обращаемся как друзья и братья. Немцов не любят. Нас обожают.

Биллер поехал в Санкт-Петербург; в должности министра (ныне без дела) барон Аш.

Его величество король в крайней скудности. Писал снисходительно к её императорскому величеству.

Коммерция и все привозы отверсты, о том писал я к Гарнонкурту и королю прусскому. Его величество Прагою был восхищен, но гневен за несодействие на своих генералов». Суворов умел восхищаться с людьми: он нашёл, кем восхититься и среди поляков».

Знаменитый рескрипт Екатерины, в котором она сообщала Суворову о присвоении ему фельдмаршальского звания, овеян многими легендами. В реальности формула была такая:

«Господин генерал-фельдмаршал граф Александр Васильевич. Поздравляю вас со всеми победами и со взятьем прагских укреплений и самой Варшавы. Пребывая к вам отлично доброжелательна,

Екатерина».

1 декабря Суворов составил новый знаменательный документ – гуманный приказ по войскам о взаимоотношениях с польским населением. Непростая миссия легла на Суворова. В очередном рескрипте императрицы значилось:

«Справедливо в некоторое наказание городу Варшаве за злодеяния против российских войск и миссий, произведённые вопреки доброй веры и трактатов, с республикою польскою существовавших, и в удовлетворение убытков взять с жителей сильную контрибуцию, расположа оную по лучшему вашему на месте усмотрению и дозволяя собрать оную, елико возможно, деньгами, а отчасти вещами и товарами, наипаче для войск потребными. Для скорейшего и точного исполнения сего и военною рукою понуждать можете».

Содержалось в этом рескрипте и немало других строгих мер, принятие которых сделало бы миссию Суворова чрезвычайно непопулярной среди поляков. Непросто было полководцу читать эти строки. В письме Хвостову Суворов заявил, что ему «совестно» выступать проводником новых карательных мер против обезоруженной Польши. Фельдмаршал был уверен, что это государство уже не представляло опасности для России, и хотел отнестись к ослабленному врагу милосердно.

Репрессий против мирного населения Суворов не допускал. Незадолго до штурма Праги, узнав о мародёрстве нескольких солдат из армии Дерфельдена, Суворов едва ли не устроил показательное дело, отчитав почтенного генерала: «Вилим Христофорыч, караул, разбой!». Дерфельден строго наказал провинившихся: их прогнали сквозь строй погонными ружейными ремнями.

Комендант Варшавы Йозеф Орловский – польский просветитель, к которому Суворов питал уважение, писал пленному Костюшко: «Вас могут утешить великодушие и умеренность победителей в отношении побеждённых. Если они будут всегда поступать таким образом, наш народ, судя по его характеру, крепко привяжется к победителям». В первую очередь великодушие проявлялось в заботе о раненых поляках и дисциплинированном поведении солдат с мирными варшавянами. Иоанн Готфрид Зейме рассуждал о Суворове: «Один из знатных казацких офицеров в Варшаве насильственно похитил к себе на квартиру польскую девушку. Была ли она весталка или нет, не в этом дело; по крайней мере она не была публичной особой известного класса, чем казак мог бы оправдать подобный поступок. Она нашла случай на публичном параде передать фельдмаршалу бумагу и просить его об удовлетворении за позорное насилие. Полячки одарены грацией и умеют пустить её в ход в общении. Девушка была прекрасна, без чего казак и не сделал бы её своей добычей. Она говорила с увлечением и плакала. Старый Суворов поднял её, выслушав рассказ о позорном поступке, пришёл в сильный гнев и сам заплакал. Это происходило на открытой площади перед Литовскими казармами. Он позвал губернатора, генерала Буксгевдена, которого управлением жители Варшавы не очень были довольны, и горячо говорил с ним: «Государь мой! Какие неслыханные вещи происходят под глазами у вас и почти под моими! Может быть, станут обвинять меня в том! Разве вы не знаете, что ваша обязанность наблюдать за общественною безопасностью и спокойствием? Что станется с дисциплиной, когда солдат будет видеть и слышать подобные примеры?». Тут Суворов пригрозил ему, что если случится по вине его хотя малейший беспорядок, то он отправит его в Петербург и донесёт государыне».

Граф Ф. Г. Головкин привёл в своих записках ответ Суворова клеветникам и ненавистникам. Этот монолог Суворов произнёс в разговоре о ложных репутациях:

«Очень трудно исполнять свой долг; меня считали за варвара, при штурме Праги убито было 7000 человек. Европа говорит, что я чудовище; я сам читал это в печати, но я хотел бы поговорить об этом с людьми и узнать от них: не лучше ли кончить войну гибелью 7000 человек, чем тянуть дело и погубить 100 тысяч? Столько людей, которые гораздо умнее меня; очень бы желал, чтобы кто-нибудь потрудился объяснить мне это!».

Сработал всегдашний тактический принцип Суворова: единовременное кровопролитие лучше продолжительного, даже если оно кажется на первый взгляд излишним. Что же касается вражеской пропаганды, с нею Суворов умел разбираться как повар с картошкой. Когда в Швейцарском походе Суворову покажут пасквиль с карикатурой на русского фельдмаршала, он прикажет размножить эту бумажку, чтобы каждый мог прочитать и убедиться в подлости хулителей.

Все польские пленники, подписавшие «реверс» с обязательством «не поднимать оружия против России», получили паспорта и были отпущены с правом свободного проживания где угодно. Однако далеко не все исполнили это обещание. Генерал-лейтенант Ян Генрик Домбровский, прибывший вместе с Вавжецким, реверс выдал, но потом вовсю воевал против Суворова в Италии во французской армии.

Король Станислав Август оживился. Ему льстила почтительность Суворова. Возможно, в те дни только русский полководец и воспринимал этого монарха всерьёз, хотя и не без доли иронии. Король пытался потрафить Суворову. Придворный скульптор Андре Ле Брун (Лебрен) создавал бюст фельдмаршала. Зарисовал Суворова и Жан-Пьер Норблен. Оба – придворные королевские художники. Но Суворов не любил этой суеты. В письме Хвостову он рассуждал:

«Принятца за корень, бить французов… От них она родитца; когда они будут в Польше, тогда они будут тысяч 200–300. Варшавою дали хлыст в руки Прусскому Королю, у него тысяч 100. Сочтите турков (благодать Божия со Швециею): России выходит иметь до полумиллиона; ныне же когда французов искать в немецкой земле надобно, на все сии войны только половину сего».

Он мечтал взять Париж. С этой идеей Суворов будет честно носиться до последних дней. То, чего опасался Суворов, случится в 1812-м.

Северная Семирамида по отношению к Французской революции сперва заняла двусмысленную позицию. Екатерина считала, что затянувшаяся смута надолго вычеркнет Францию из ряда великих держав. Это вполне устраивало русскую государыню. При этом революционный Париж продемонстрировал военную состоятельность, и незадолго до смерти Екатерина упоминала о перспективах европейского похода под командованием Суворова. Императрица к таким грандиозным предприятиям всегда относилась опасливо, не желая рисковать интересами империи.

Европейский поход должен был стать триумфом Суворова. К сожалению, восшествие на престол Павла лишило графа Рымникского возможности ещё в 1796 году проучить Бонапарта, предвосхитив агрессию с Запада. Позже дипломаты антинаполеоновских коалиций не раз вздыхали по потерянному времени, осознавая, что в первые годы правления Павла была упущена возможность додавить Французскую республику и по крайней мере значительно ослабить армию Бонапарта. Потерянное время аукнулось в Аустерлице, под Смоленском и при Бородине. И Суворов не ошибся, анализируя возможный ход событий.

В Петербурге фельдмаршала встречали как триумфатора. Сперва он остановился в Стрельне, затем провёл день в Зимнем, и, наконец, его резиденцией стал Таврический дворец. По приказу императрицы по столице Суворов передвигался в дворцовой карете, а видные вельможи жаждали встречи с героем. Хотя придворная жизнь пришлась не по нраву солдату: экстравагантными чудачествами он дал это понять Екатерине. Несмотря на мороз, пожилой фельдмаршал не покрывал головы и брезговал шубой.

В Таврическом всё загодя устроили по суворовскому вкусу. Зеркала занавесили, в гранитной ванне – ледяная вода, в спальне – постель из свежего сена. Это постарался гоф-курьер Евграф Кирьяков со своей командой, подготовившие дворец для триумфатора. За эксцентрическое поведение при дворе граф Воронцов окрестил Суворова «блажным». Зато Державин, которого Суворов принял во дворце как друга, восхитился тем, что фельдмаршал и в ореоле славы сохранил верность себе, остался несгибаемым стоиком:

Когда увидит кто, что в царском пышном доме

По звучном громе Марс почиет на соломе,

Что шлем его и меч хоть в лаврах зеленеют,

Но гордость с роскошью повержены у ног,

И доблести затмить лучи богатств не смеют, —

Не всяк ли скажет тут, что браней страшный бог,

Плоть Эпиктетову прияв, преобразился,

Чтоб мужества пример, воздержности подать,

Как внешних супостат, как внутренних сражать.

Суворов! страсти кто смирить свои решился,

Легко тому страны и царствы покорить,

Друзей и недругов себя заставить чтить.

Итальянский поход

Взлёту славы предшествовала опала. А точнее, травля. Первый жест государя считался демонстративно дружественным по отношению к Суворову: великого екатерининского фельдмаршала назначили шефом Суздальского пехотного полка. Знак монаршей милости! Рескрипт Павла Суворову в Тульчин от 15 декабря 1796 года вышел на редкость тёплым. Зная эксцентрический нрав полководца, Павел писал ему с аллегориями и поговорками:

«Граф Александр Васильевич. Не беспокойтесь по делу Вронского. Я велел комиссии рассмотреть, его же употребить. Что прежде было, того не воротить. Начнём сначала. Кто старое помянет, тому глаз вон, у иных, правда, и без того по одному глазу было. Поздравляю с новым годом и зову приехать к Москве, к коронации, естли тебе можно. Прощай, не забывай старых друзей. Павел».

И только в постскриптуме таилась угроза:

«Приведи своих в мой порядок, пожалуй».

Это письмо – очень откровенное и яркое. Павел не скрывал своей ненависти к екатерининскому наследию и в не чуждой Суворову манере казарменного юмора прошёлся по одноглазому князю Таврическому.

Что касается «дела Вронского», которое упомянул император, здесь речь шла о стараниях одного сутяги, секунд-майора Вронского, который в 1795-м в Варшаве подал Суворову жалобу на злоупотребления провиантских служб. Первоначально Суворов относился к Вронскому уважительно, даже симпатизировал этому офицеру. Оказалось, «пригрел змею». Суворов начал следствие, наказал виновных, а Вронскому, как доносчику, уплатил солидную сумму – более 15 тысяч рублей. Однако Вронский на этом не успокоился, принялся вмешиваться во все финансовые дела армии, начал разоблачать офицеров Суворовского штаба в сношениях с прусскими шпионами (при этом сам Вронский водил сомнительного свойства дружбу с прусским майором Тилем). К пруссакам Суворов в то время относился с явным раздражением в том числе и потому, что считал несправедливым их участие в разделах Польши, оплаченное русской кровью. К тому же, несмотря на полученные деньги, Вронский влез в долги и даже пытался бежать из Варшавы. Он был задержан русскими постами. В конце концов его принудили вернуть долги и выслали из Варшавы по месту службы. Вронский возбудил новое дело – и после смерти Екатерины Павел приказал возобновить следствие. В письме Суворову император призывал Суворова не беспокоиться, но на самом деле уже через месяц фельдмаршалу пришлось писать Павлу пространное письмо с объяснениями по делу Вронского. Это дело стало первой ласточкой среди многочисленных процессов, прямо или косвенно бивших по Суворову в дни его опалы.

Суворов откликнулся на павловские нововведения (по существу, уничтожившие сделанное великими реформаторами русской армии) не только едким экспромтом: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, сам я не немец, а природный русак!», но и аргументированной критикой прусских традиций, сохранившейся прежде всего в переписке с Хвостовым. А Хвостов так и не приобрёл благоразумной привычки уничтожать бумаги… Впрочем, самые ретивые царёвы слуги всегда читали письма Суворова прежде всех адресатов.

Всё в стране пытались привести к прусскому знаменателю, всё переустраивалось по иноземному образцу. Даже мосты и будки были, как вспоминал А. С. Шишков, «крашены пёстрой краской» – точь-в-точь как в Пруссии.

Дискуссия полководца и императора продолжалась недолго. В январе 1797 года Павел предоставил Суворову последний шанс личным письмом: «С удивлением вижу я, что вы без дозволения моего отпускаете офицеров в отпуск, и для того надеюсь я, что сие будет в последний раз. Не меньше удивляюсь я, почему вы входите в распоряжение команд, прося предоставить сие мне… Рекомендую во всём поступать по уставу». По традиции фельдмаршал должен был смириться, покаяться, но Суворов считал этот устав «найденным в углу развалин древнего замка на пергаменте, изъеденном мышами». В очередном письме Хвостову Суворов обнаружил невиданную запальчивость: император затронул самую заветную струну в душе полководца, крепко обидел старого солдата. Вот и Суворов писал как никогда резко: «Государь лучше Штейнвера не видал. Я – лучше прусского покойного великого короля: я, милостью Божиею, баталии не проигрывал». Эти слова дошли до Павла, конечно, помимо воли Хвостова. Пылкий император разочаровался в Суворове: «Удивляемся, что Вы, кого мы почитали из первых ко исполнению воли нашей, остаётесь последними». По этому известному высказыванию видно, что изначальное уважение Павла к суворовским сединам имело место быть.

Суворов резко критиковал павловский «Опыт полевого воинского искусства», заимствованный из книги «Тактика или дисциплина по новым прусским уставам» (1767). Старый фельдмаршал называл этот «Опыт» «воинской расстройкой». Сначала Павел практиковал положения «Опыта…» в гатчинских войсках, а взошедши на престол, превратил эту книгу в «Записной устав о полевой пехотной службе». В «тактических классах» приглашённые прусские офицеры обучали русских коллег новому строю. Тяжко приходилось сносить такие унижения, покорители Измаила и Праги морщились, подчинялись, однако не смирялись в душе. А Суворов и не молчал.

К началу 1797 года фельдмаршал чувствовал себя в тупике, в западне. Терпеть торжество пруссачества не было мочи. Русскую армию – сильнейшую в мире – раздирали, вытаптывали. В начале января Суворов подал государю рапорт с просьбой отправить его в годичный отпуск «в здешние мои Кобринские деревни» для восстановления сил. Павел ответил отказом.

В армии зрело недовольство императором. Суворов мог стать лидером оппозиции. Хотя… Генерал Алексей Ермолов рассказывал: «Однажды, говоря об императоре Павле, он (Каховский. – Прим. А.З.) сказал Суворову: «Удивляюсь вам, граф, как вы, боготворимый войсками, имея такое влияние на умы русских, в то время как близ вас находится столько войск, соглашаетесь повиноваться Павлу». Суворов подпрыгнул и перекрестил рот Каховскому: «Молчи, молчи, – сказал он. – Не могу. Кровь сограждан!». Старый солдат не пошёл на расшатывание армии и государственности, не пошёл на смуту.

Через месяц, 3 февраля, Суворов направил в Петербург прошение об отставке. И получил удивительно быстрый ответ от генерал-адъютанта его императорского величества Фёдора Ростопчина: «Государь император, получа донесения вашего сиятельства от 3 февраля, соизволил указать мне доставить к сведению вашему, что желание ваше предупреждено было и что вы отставлены ещё 6-го числа сего месяца».

Молва сохранила императорский комментарий к отставке, брошенный им на разводе полков столичного гарнизона: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь, что так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы». Суворова отставили без почётного права ношения фельдмаршальского мундира.

Победитель ещё полтора месяца прожил при армии в Тульчине, ожидая разрешения на отъезд из армии. Наконец, сдал командование Екатеринославской дивизией генерал-лейтенанту А. А. Беклешову и отбыл в Кобрин. А в Кобринском имении Суворова ждал новый императорский указ, который доставил печально известный благодаря этой миссии коллежский асессор Юрий Николев: царь запрещал Суворову оставаться в Кобрине. Ему предписывалось поселиться в Кончанском – в своём далёком северном имении. Это напоминало арест. Николев исполнял полицейскую обязанность надзора за отставным фельдмаршалом.

Особенно жестоким испытанием выдался первый год царской немилости. Своего надзирателя – Николева – Суворов поселил в очень скромной избушке: он умел быть надменным с негодяями. Николеву пришлось провести несколько месяцев в лишениях, зато карьера его после «кончанской» миссии пойдёт вверх… Ссыльный Суворов пел в церкви, крестил ребятишек, продолжал свои ежедневные спартанские тренировки с холодной водой и утренними пробежками… Однако главное – старик следил за ходом политических событий в Европе, главным героем которых являлся генерал Бонапарт, ставший впоследствии императором Наполеоном. Незадолго до отставки в письме А. И. Горчакову Суворов дал Бонапарту красноречивую характеристику и даже, как показала история уже XIX века, напророчил крах гениального французского авантюриста: «Пока генерал Бонапарт будет сохранять присутствие духа, он будет победителем; великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, на несчастье свое, бросится он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли, он погибнет».

Нарушая установленный властями порядок, почитатели Суворова искали встреч с ним. Имеются свидетельства о визитах боевых соратников, переодетых мужиками (об этом вспоминал соратник Суворова полковник С. А. Талызин).

В столице продолжались интриги недоброжелателей опального фельдмаршала. Сразу с нескольких сторон недруги принялись атаковать Суворова. Начались тяжбы. Сначала – дело майора И. Ф. Чернозубова, отчаянного храбреца, командовавшего казачьим полком. Майор Чернозубов спасовал перед бумажными орудиями 6 мая и выступил с претензией к Суворову, якобы удержавшему крупную сумму, которую Чернозубов по устному распоряжению полководца израсходовал на фураж. Павел приказывает президенту Военной коллегии Н. С. Салтыкову удержать с Суворова «восемь тысяч двадцать один рубль… за счёт его имения». Суворов именно по этому поводу раздражённо писал Хвостову: «Обманет меня всякий в своём интересе, надобна кому моя последняя рубашка – ему её дам, останусь нагой». Взимали с Суворова и другие суммы, истраченные командирами на провиант: так, пришлось фельдмаршалу платить и по счетам покойного полковника Шиллинга.

Одновременно от Суворова требовали увеличить пенсион давно чужой ему супруги. Фельдмаршал отвечал горделиво: «Мне сие постороннее». Кто-то шибко грамотный написал от имени Варвары Ивановны письмо, переданное Суворову: «…воспитывала нашего сына в страхе Божием, внушала почтение, повиновение, послушание, привязанность и все сердечные чувства к родителям, надеясь, что Бог приклонит и ваше к добру расположенное сердце к вашему рождению; что вы, видя детей ваших, вспомните и про их несчастную мать». Она жаловалась, что скитается по углам, что брат её разорён и у самой ныне 22 тысячи долгов… За годы, проведённые врозь, Суворов выплачивал жене сначала полторы тысячи ежегодного пансиона, а в последние годы – три тысячи. Увеличивать эту вполне солидную сумму он наотрез отказался. Прозоровские жили не по средствам, угробили огромное состояние и не научились беречь копейку, находясь на скромном попечении бывшего мужа. По совету Куракина Варвара Ивановна дала делу официальный ход. Было повелено увеличить ежегодное содержание до восьми тысяч, а также передать бывшей жене дома в Москве и Рождествене с убранством и прислугой. Варвара Ивановна просила Куракина и о выплате 22-тысячного долга за счёт Суворова, но этот вопрос не решался в два счёта, а со временем закончилась царская опала и тут же отпала необходимость в разорении графа Рымникского.

Наиболее циничными были требования возместить польским магнатам убытки, причинённые во время войны, которую Суворов вёл по высочайшим приказам, от имени России…

В трудную годину Суворова неблаговидно повёл себя и историограф Антинг, досаждавший близким Суворову людям настойчивыми просьбами материально вознаградить старания биографа. Он писал и камердинеру Прошке, и Хвостову, жалуясь, что так и не был одарён за честную службу Суворову. Хотя за несколько лет нахождения при фельдмаршале Антинг получил от Суворова не менее шести тысяч рублей…

От финансовых взысканий и угроз рачительный, экономный Суворов приходил в ужас. И впрямь было недалеко до полного разорения. Лишь одни кобринские имения должны были приносить пятьдесят тысяч в год, однако в условиях опалы весь годовой доход Суворова не превышал сорока тысяч. Между тем у Суворова накопилось уже 55 000 долгов, а ещё обязательства перед зятем Зубовым, перед бывшей женой… Пришлось сократить даже содержание сыну с 2,5 до двух тысяч. На собственное содержание прославленный фельдмаршал и граф отводил скромные 3–4 тысячи.

Все беды рассеялись, когда переменчивый император призвал Суворова под свои знамёна. Сначала император вызвал фельдмаршала в Петербург. Суворов прибыл, но проситься на службу не стал и вернулся в Кончанское. А 4 февраля Павел составил рескрипт: «Сейчас получил я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтобы вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мой корпус Розенберга и Германа идут. И так по сему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не от своего только лица, но от лица и других предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для отъезду в Вену…». Рескрипт доставил в Кончанское флигель-адъютант государя Семён Иванович Толбухин.

На этот раз граф Рымникский без промедлений согласился вернуться на службу. Он услышал голос боевой трубы! Суворов быстро отслужил молебен и дал весьма оригинальный приказ: «Час собираться, другой отправляться. Поездка с четырьмя товарищами. Я в повозке, они в санях. Лошадей осьмнадцать, а не двадцать четыре. Взять денег на дорогу двесьти пятьдесят рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтоб такую сумму поверил, потому что я еду не на шутку. Да я ж служил за дьячка, пел басом, а теперь я буду петь Марсом!». Да, деньги на дорогу пришлось занимать у Фомки…

Павел повелел поселить фельдмаршала в Шепелевском дворце, лично проверил, чтобы в парадных покоях не было зеркал, а ложе устроили из соломы. Правда, Рымникский остановился в доме Хвостова на Крюковом канале. Столичная публика, включая высшую знать, устроила ему восторженный приём. Явился к Суворову и Николев… Фельдмаршал не сдержал мстительной иронии: назвал своего недавнего надсмотрщика благодетелем, выставил его на смех, посадив на «подобающее» высокое место – на шаткий стул, водружённый на диван.

По просьбе Суворова восстановили в звании штабс-капитана Семёна Христофоровича Ставракова (1763–1819) – сына обрусевшего грека, боевого офицера, поселившегося в Кременчуге. Он долго служил в нижних чинах, приобретая уникальный боевой опыт. Участвовал в Польском походе 1794 года, в штурме Праги. Суворов приблизил его к себе в 1796 году, сделал своим ординарцем и, предположительно, именно ему диктовал в Тульчине «Науку побеждать». Когда Суворова уволили из армии, Ставраков оказался в числе тех офицеров, которые в знак протеста подали прошения об отставке. Вскоре он был арестован и заключён в крепость в Киеве, но держался молодцом и не дал показаний против Суворова. В трудные дни опалы Суворов назначил «честному человеку Семёну Христофоровичу Ставракову с юными братьями» ежегодный пенсион в 300 рублей «по смерть». И вот теперь штабс-капитан Ставраков вошёл в штаб фельдмаршала, которому предстояло действовать в Италии и Швейцарии. Сохранился любопытный рассказ о том, как император, проверяя компетентность офицеров суворовского штаба, спросил Ставракова: «Какими языками владеешь?». Ответ был простодушный до казусности, зато честный: «Великороссийским и малороссийским!». Когда Павел попросил Суворова заменить «этого дурака», фельдмаршал то ли в шутку, то ли всерьёз ответил: «Помилуй Бог, это у меня первый человек!». За шутовством и на этот раз скрывалось счастливое прозрение: отныне Ставраков стал своеобразным талисманом российской армии и её штаба. Он не просто прошёл рядом с Суворовым все сражения Итальянского и Швейцарского походов, вернувшись в Россию майором и кавалером, но и в 1805–1814 годах участвовал едва ли не во всех сражениях Наполеоновских войн, в которых принимала участие Россия. В армии даже возникла поговорка – шутливая, однако лестная для заслуженного ветерана: «Без Ставракова воевать никак нельзя».

А возглавил адъютантскую команду Суворова подполковник (затем после Нови – полковник) Сергей Сергеевич Кушников (1765–1839), офицер из числа тех, кто невозможное делал возможным. Надёжный, бесстрашный исполнитель приказов полководца, который не раз скакал под огнём от генерала к генералу с приказами Суворова.

14 марта 1799 года Суворов прибыл в Вену, встречавшую его как героя. Въезжая в Вену, по легенде, Суворов изо всех сил кричал: «Да здравствует Иосиф!», когда же его прервали и объяснили, что императора зовут Францем, старик изобразил удивление: «Видит Бог, что я этого не знал». Стремительному фельдмаршалу было не до мелочей, а покойного императора Иосифа он уважал с екатерининских времён.

И всё-таки ему пришлось потратить драгоценное время на аудиенцию у императора Франца, на светские беседы с императрицей и французскими принцессами… Приёмов могло бы быть значительно больше, но Суворов отказался от них, сославшись на Великий пост. Зато встретился со старыми боевыми друзьями – принцем Кобургским и бароном Карачаем.

Ко времени пребывания Суворова в Вене относится любопытная легенда: Суворова-де пригласили на оперу великого Моцарта (назовём без особого умысла, к примеру, «Волшебную флейту»). Иногда рассказывают: «Дирижировал сам композитор!». На самом деле Моцарт до 1799-го не дожил. После представления Суворов высказался: «Хорошо играют. Но наш полковой оркестр звучал и получше!». Пробыл он в Вене 10 дней и на прощание получил от императора Франца инструкции по ведению первого этапа кампании. Речь шла о защите австрийских владений от французов с постоянной оглядкой на гофкригсрат. Главная задача – оттеснение французов подалее от австрийских владений. Суворов не мог согласиться с такими планами, не для этого он оставил Кончанское.

На пути в Верону, в Виченце, к Суворову присоединился генерал-квартирмейстер армии маркиз Шателер. Он принялся со схемами и картами в руках рассказывать о расположении войск. Когда же спросил Суворова о планах кампании – услышал в ответ рассеянное «Штыки, штыки…». Суворова беспокоило невеликое умение австрийцев побеждать штыковыми атаками, а делиться более подробными планами с Шателером он не считал нужным. К тому же не нова истина: «Война план покажет». Когда же австрийцы представили Суворову свой план кампании, итогом которой должно было стать оттеснение французов к реке Адде, Суворов сказал: «Кампания начнется на Адде, а кончится где Богу будет угодно…»

Так дело и пошло. В Вероне его приветствовали генералы и войска. Он перебросился словами с Багратионом, Розенбергом, Милорадовичем. Розенберга испытал неожиданным приказом: «Дайте мне два полчка пехоты и два полчка казаков!». Генерал, не знавший повадок Суворова, ответил вполне серьёзно, что вся армия в распоряжении командующего. На следующий день Суворов повторил свою странную просьбу, Розенберг снова не сумел ответить остроумно. Выручил Багратион: «Мой полк готов, ваше сиятельство». Суворов был вполне доволен таким находчивым ответом: Багратион прочувствовал, что Суворов говорит о подготовке авангарда. Вопросы «на находчивость» не являлись пустой блажью фельдмаршала. Таким образом, Суворов воспитывал в генералах и солдатах дух смелой инициативы. У Суворова воюют личности, а не механизмы, и он любил, чтобы личность проявлялась в гротескном виде.

По обыкновению он много общался с нижними чинами, вспоминая о прошлых сражениях, пошучивая, поощряя молодых… В первые дни Итальянского похода проявилась особенность Суворова, которую ценил Денис Давыдов: «Прежние полководцы, вступая в командование войсками, обращались к войскам с пышными, непонятными для них речами. Суворов предпочёл жить среди войска и вполне его изучил; его добродушие, доходившее до простодушия, его причуды в народном духе привлекали к нему солдат. Он говорил с ними в походах и в лагере их наречием. Вместо огромных штабов он окружал себя людьми простыми, так, например, Тищенкой, Ставраковым». Вот вам и разгадка, почему именно Суворова армейская и крестьянская молва прочно выделила из ряда русских полководцев, прославленных громкими победами.

Новую главную квартиру назначили в Валеджио. В марше на Валеджио авангардом командовал князь генерал-майор Багратион, который прославится авангардными боями в течение всей кампании. В корпусе Багратиона шёл вверенный грузинскому князю 6-й егерский полк, сводный гренадерский батальон неустрашимого подполковника Ломоносова и казачий полк майора Поздеева. Суворовская инструкция авангарду стала принципом Багратиона на всю кампанию: «Голова хвоста не ждёт. Как снег на голову». Суворовский солдат Илья Осипович Попадичев вспоминал уже в глубокой старости о том марше: «Отсюда с Багратионом мы сделали три перехода вольно, при нас ехал Суворов. Тут вдруг последовал от него приказ, чтобы штыки были у всех востры. Для чего это он велит вострить штыки, думали мы, потому что они у нас были остры, как шилья. После уж узнали, что Суворов, объезжая полки, попробовал рукой штык у одного солдата и нашёл его тупым – вот и отдал приказ, чтобы все навострили штыки». Прелюдия сражений прошла под знаком внимания к штыку.

Суворов стремился «взорвать ситуацию» в Италии. Его не устраивали медлительные действия французов в марте и начале апреля, когда многотысячная австрийская армия медлительно двигалась по берегам реки Минчо, позволяя французам действовать в Италии.

В Валеджио, ожидая отстававшие русские войска (дивизия генерал-лейтенанта Повало-Швейковского подошла только 7 апреля), Суворов начинает подготовку войск с обучения австрийцев премудростям штыковой атаки. Получилось очень доходчивое и чёткое руководство:

«В строю становиться по локтю. Повороты и деплоирование в обыкновенных случаях делать скорым шагом. Движение производить в колоне повзводно, справа или слева. Шаг в аршин, при захождении – полтора. Фронт выстраивать захождением – повзводно. Готовься к атаке! Тут пальба взводами недолго. По команде «Готовься!» люди задней шеренги отскакивают в сторону, вправо и становятся в две шеренги, а потом вскакивают опять на прежние места. Всем этим заниматься недолго. По сигналу «Марш! Вперёд!» линии двигаются полным шагом и живо. Ружьё в правую руку! Штыки держать вкось без помощи ремня. Как дойдёт до рукопашного, если на кавалерию, то колоть штыком в лошадь и человека; если на пехоту – то штык держать ниже и ближе обеими руками. На 80 саженях картечный выстрел из больших орудий – пехота пробежит вперёд до 15 шагов; то же самое на 60 саженях, когда картечь из малых пушек. Неприятельская картечь летит поверх головы. Когда линия в 60 шагах от неприятеля – офицеры с флангов выбегают вперёд: «Ура, Франц!». Рядовые вперёд – и неприятеля колят… Тут уж только кровь…».

Не одной штыковой атаке обучал Суворов войска, но штык считал ключом к победе над французами: «Штыком может один человек заколоть троих, где и четверых, а сотня пуль летит на воздух». Важно было воспитать армию в атакующем духе. В одном из руководств Суворов заметил: «Не худо сказать солдатам какую-нибудь сильную речь». Говоря о высоком боевом духе, Суворов имел в виду единство войска от командующего до новобранца. Каждый должен проникнуться стихией победы. «Каждый воин должен понимать свой манёвр. Тайна есть только предлог, больше вредный, чем полезный». Эту истину Суворов изрёк именно на итальянской земле в первые дни кампании.

В Валеджио Суворов собрал армию в 66 500 человек. 7 апреля прибыли последние русские части – и Суворов без промедления начал наступать. 10 апреля авангард Багратиона подошёл к крепости Брешиа. Французский гарнизон крепости оказал упорное сопротивление, не прекращая артиллерийского огня в течение двенадцати часов. Под Брешиа собирались части союзной армии, но судьбу крепости решил всё тот же авангард. Егеря Багратиона ворвались в город со штыковой атакой, сломив сопротивление французов. Прав был Суворов: «Штыки! Штыки!».

11 апреля фельдмаршал двух империй уже рапортовал Павлу о взятии крепости Брешиа, выделяя командиров союзного авангарда: «Генерал-майора князя Багратиона, подполковника Ломоносова и майора Поздеева похваляю расторопность, рвение и усердие, при завладении крепости оказанные». Багратион и впрямь начал поход «за здравие», хотя вопреки поговорке не оплошал и в конце кампании. Генералу Краю, который руководил штурмом, Суворов написал от всей души как старому другу: «Брешиа занята благодаря вашей храбрости. Предлагается вам оставить там в качестве гарнизона одного дельного полковника с тремя батальонами и одним эскадроном из состава дивизии Цопфа или Отта». Край пришёлся по душе Суворову уже при первом знакомстве в Валеджио. И первое впечатление оказалось прозорливым: то был действительно едва ли не храбрейший австрийский генерал.

В Брешиа в плен удалось захватить французского полковника, 34 офицера и 1230 солдат. Добавим 46 трофейных пушек. Несмотря на старания французской артиллерии, со стороны атакующих не имелось ни убитых, ни раненых. Так начинались суворовские боевые чудеса в Италии. Занятая Брешиа стала базой для войск, осаждавших Мантую и Пескиеру. Суворов знал, что в Брешиа действовали оружейные предприятия. Он требовал наладить их работу на благо союзной армии: «Оружейные заводы заставить работать на нас!..».

Тем временем основные силы союзников (43 500 человек) двигались маршем к Адде. На берегах этой реки Суворов намеревался молниеносно решить судьбу первого этапа кампании. Фельдмаршал приучал и австрийцев к своим быстрым переходам. Командовал австрийскими войсками в союзной армии фельдмаршал-лейтенант барон Михаил Фридрих Бенедикт Мелас (1729–1806), закончивший свои дни во главе гофкригсрата в чине генерал-фельдмаршала. Мелас был опытнейшим генералом суворовского поколения, но неукротимая энергия Суворова пугала его. Из уважения к возрасту Суворов называл его «папой Меласом». Медлительность и осторожность Меласа вызывала ярость Суворова, до поры до времени сдерживаемую.

Узнав, что Мелас приостановил наступление, чтобы дать отдохнуть и обсохнуть своим войскам, угодившим под ливень, Суворов разразился язвительным письмом: «До сведения моего доходят жалобы на то, что пехота промочила ноги. Виною тому погода. Переход был сделан на службу могущественному монарху. За хорошею погодою гоняются женщины, щеголи да ленивцы. Большой говорун, который жалуется на службу, будет, как эгоист, отстранен от должности. В военных действиях следует быстро сообразить – и немедленно же исполнить, чтобы неприятелю не дать времени опомниться. У кого здоровье плохо, тот пусть и остается позади. Италия должна быть освобождена от ига безбожников и французов. Всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели. Ни в какой армии нельзя терпеть таких, которые умничают. Глазомер, быстрота, стремительность! – на сей раз довольно». Резкая выволочка, хотя и сдобренная типично суворовскими аллегориями. Иносказательной интонацией он владел как никто. «Пехота промочила ноги» – это же не просто строчка в письме, это реприза, которая могла и напугать, и привести в чувство Меласа.

Барон Мелас, что вовсе не удивительно, болезненно реагировал на резкости Суворова. В письме эрцгерцогу Карлу он жаловался: «Фельдмаршал принимает только те сведения за безусловно верные, которые льстят его собственным идеям… Я нахожусь в ужаснейшем положении в моей жизни: должен безнаказанно пропускать беспорядки, вызываемые свыше, и видеть, как у меня вырывают из рук блестящие победы, чреватые последствиями». А гофкригсрат получил от Меласа такую депешу: «Я совершенно не в состоянии приобрести доверие господина фельдмаршала графа Суворова… Марш слишком быстрый, совершенно без всякого военного расчета». Союзничество неминуемо превращалось в подковёрное соревнование честолюбий.

Пока суд да дело, казачий полк Грекова, преследуя отряд французов, занял Бергамо, ворвавшись и в укреплённую цитадель города. Больше сотни французов попало в плен к казакам, а 49 орудий стали их трофеями. Суворов послал Меласу предписания об использовании трофейных орудий. Возможно, кроме прямого назначения этих предписаний имелся и подтекст: фельдмаршал хотел напомнить «папе Меласу» о подвигах Края, Багратиона и Грекова.

На правом берегу Адды располагались части французской Пьемонтской армии – 28 000 человек. Генерал Шерер готовился к обороне рубежей, растянув силы от озера Комо до впадения Адды в реку По. Французская армия отступала к Адде тремя колоннами. Дивизия Серюрье шла на Лекко, дивизия Гренье – на Кассано и дивизия Виктора – на Лоди.

Диспозиция уже сложилась: Суворов собирался форсировать Адду, чтобы уничтожить Пьемонтскую армию. Растянутые силы французов Суворов планировал атаковать тремя разветвлёнными ударами: у Треццо, у Кассано, у Лекко. На Треццо направлялись главные силы: дивизии Отта, Цопфа, Вукасовича и Швейковского (общий состав – 26 000 человек). Дивизии австрийских генералов Фрелиха и Кейта (13 000 человек) Суворов бросил на Кассано. Русский авангард князя Багратиона должен был овладеть мостом и уничтожить французскую группировку у Лекко, после чего ему надлежало по правому берегу Адды спуститься к Треццо и содействовать переправе основных сил. Багратион двигался быстро, применяя остроумные задумки: так, он приказал посадить егерей на казачьих лошадей, которые выдерживали двоих всадников. И Багратиону удалось настичь силы Серюрье у Лекко. Два полка гнали превосходящие силы французов до самого Лекко, на подступах к которому заняли позиции.

У Лекко французских войск оказалось куда более ожидаемого, и Суворов вынужденно отменил переправу главных сил 15 апреля и послал войска Вукасовича, Швейковского и Милорадовича на помощь Багратиону. Там завязался упорный бой с раннего утра 15 апреля, когда Багратион атаковал французов у Лекко. Мост через Адду уже оказался разобранным, и французы пытались артиллерией затруднить переправу для наступавших русских. За каменной стеной Лекко укрепился гарнизон генерала Сойе: четыре пехотных батальона и один кавалерийский эскадрон. Первую атаку Багратиона французы отбили, со второго раза русские ворвались в Лекко. Французы сосредоточили трёхтысячный отряд к северу от Лекко и вскоре начали новую атаку русских позиций в городе – с горных склонов. Багратион был готов к ожесточённому сопротивлению, действовал быстро. Цепью из трёх рот егерей он контратаковал французов. За егерями шла рота гренадер. В штыковом бою русские взяли верх. «И самое малое количество спаслось из оных бегством в ущельи», – писал Багратион Суворову об атакующих французах. Отбил Багратион и вторую атаку французов на Лекко – на этот раз их вёл сам Серюрье. Третья атака производилась сразу с севера и запада. Артиллерия Багратиона почти молчала: не хватало боеприпасов. Французам удалось ворваться в город с севера. Суворов решил подкрепить войска Багратиона батальонами из корпуса Розенберга.

Решающий вклад в победу внёс неустрашимый и изобретательный Милорадович, взявший с собой гренадерский батальон подполковника Дендрыкина. Милорадович переправился вместе с гренадерами через реку, усадил своих богатырей на телеги и неожиданно прибыл на поле боя. В 16:00 гренадеры как смерч накинулись на врага, сминая ряды защитников Лекко.

Отличившись в бою, граф Милорадович благородно отдал пальму первенства Багратиону, уступавшему ему по старшинству присвоение звания генерал-майора. Багратион первым атаковал Лекко – ему и кончать дело, а старшинством меряться нам невместно – примерно так рассудил «солдатский генерал». Этот поступок Милорадовича Суворов запомнил, упомянув его даже в письме императору. Вслед за Милорадовичем достигли Лекко два пехотных батальона во главе с генералом Повало-Швейковским. Сражение продолжалось до 8 часов вечера, когда генерал Сойе с остатками гарнизона отступил на западный берег Адды. Русские войска потеряли убитыми и ранеными 385 человек, французы – около 2000.

Милорадович стал дежурным генералом при Суворове. Александр Васильевич вспоминал его отца – Андрея Степановича Милорадовича, с которым бил турок при Козлуджах. Суворов бывал в гостях у этого хлебосольного малороссийского помещика, видал его сына резвым ребёнком. И вот мальчишка возмужал. Старый фельдмаршал увидел в нём главное: Милорадович служил исступлённо, все силы, всю ярость отдавая победе. Только такие полководцы нужны русским чудо-богатырям! Однажды Суворов спросил Милорадовича, по обыкновению неожиданно, чтобы огорошить: «Знаешь ли ты трех сестер?». Молодой генерал с улыбкой ответил: «Знаю!». «Да! – подхватил Суворов. – Ты – русский! Ты знаешь трех сестер: Веру, Надежду и Любовь. С ними слава и победа, с ними бог!». Острый на язык Милорадович легко подхватывал эксцентрическую игру Суворова, они понимали друг друга с полуслова. Суворов поддерживал дружеское соперничество двух храбрецов, двух молодых генералов – Петра Багратиона и Милорадовича.

Союзники наступали на Адду в следующем порядке: войска Розенберга и австрийцы Вукасовича двигались к Каприно, дивизии Отта и Цопфа обосновались в Сан-Джервазио, напротив Треццо. Дивизии Фрелиха и Кейма подтянулись в Тревильо, что напротив Кассано. Войска Секендорфа оказались западнее Крема, соединение Гогенцоллерна – в Пиццигеттоне. Войска численностью 48,5 тысяч человек оказались на берегах Адды: от Лекко до Кассано берега были крутыми, высокими, ниже Кассано – пологими и болотистыми. Перейти вброд эту реку было нельзя, а мосты у Лекко, Кассано, Пиццигеттоне и Лоди французы контролировали. Вечером 14 апреля Суворов уже ужинал на берегу Адды.

Шерер колебался, безуспешно пытаясь угадать направление главного удара суворовских войск. В революционной армии им были недовольны. Тогда же 15 апреля Шерера на должности главнокомандующего сменил знаменитый генерал Жан Виктор Моро. Старик обрадовался такому противнику. В истории сохранилась суворовская острота: «Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть!».

Из уважения к прославленному полководцу Суворов решил оглоушить Моро быстрым перемещением войск. Переправа у Треццо началась на рассвете 16 апреля, когда Моро стягивал силы с флангов для отражения удара на участке Ваприо – Кассано. Ему удалось сосредоточить там 10 500 человек из дивизий Гренье, Виктора и Серюрье. На помощь Цопфу и Отту от Багратиона были переброшены казачьи полки. Усилившиеся французы пошли в атаку – и лишь удар казаков атамана и полковника Адриана Карповича Денисова (именно они первыми переправились через Адду в тот день) и венгерских гусар на левый фланг заставил французскую пехоту отступить к Поццо.

Генерал Мелас вёл атаку на Кассано. Ему удалось занять этот городок, после чего австрийский генерал двинулся в тыл отступивших из Ваприо французов. Потери войск Моро в три раза превышали потери союзников. Однако Суворов был недоволен, что утомлённые 12-часовым боем австрийские войска не смогли преследовать противника после победы при Ваприо – Кассано. Добивать недорубленный лес отправились одни казачьи части.

Семитысячный корпус генерала Вукасовича переправился через Адду у Бривио. Там союзникам удалось разрезать войска генерала Серюрье, главный трёхтысячный корпус которого оказался в отчаянном положении. Он принял бой с войсками Вукасовича, но при приближении полков Розенберга перед перспективой полного уничтожения капитулировал. Это был самый зримый и впечатляющий успех сражения при Адде. В плен взяли 250 генералов и офицеров, включая самого Серюрье, а также 8 орудий и до 2700 нижних чинов. Офицеров Суворов отпустил по домам во Францию, взяв с них обязательство не поднимать оружия против союзных войск до конца кампании. Мародёрство, «позор русского имени» как раз являлось такой исключительно тяжкой провинностью. Не теряя времени, при походе нескольких мародёров прогнали сквозь строй. Реагируя на новые жалобы обывателей, Суворов приказывал: «Суд короткий… Старший в полку или батальоне прикажет обиженному всё сполна возвратить, а ежели чего не достанет, то заплатит обиженному на месте, из своего кармана; мародёра – шпицрутенами по силе его преступления, тем больше, ежели обиженного налицо не будет». Генералу Розенбергу Суворов писал: «Андрей Григорьевич, Бога ради учредите лучший порядок; бесчеловечие и общий вред впредь падают на особу вашего высокопревосходительства». Роль генерала Розенберга в кампании 1799 года с самого начала была значительной, хотя Суворов сперва относился к нему настороженно. Отдадим должное мастерству генерала Моро: ему удалось прочувствовать и выдержать темп сражения, спешно отступить с берегов Адды широким фронтом, выдвигая части в расходящихся направлениях, таким образом, преследование оказалось затруднено. Суворов по достоинству оценил мастерство французского генерала. Одна только дивизия Серюрье попала в суворовскую западню. На берегах Адды Суворову окончательно стало ясно, что французская армия по способности к тактическому разнообразию не уступает русской и превосходит австрийскую.

Весело и шумно 17 апреля авангард Суворова вступил в Милан – крупнейший город Северной Италии. На следующий день навстречу Суворову выехал епископ с большой делегацией миланцев. Наступало Светлое Христово воскресенье. Пасха! Миланцы и русские встретились на дороге. Суворов спешился, принял благословение архиепископа. Встреча растрогала его. Вместе с итальянцами Суворов направился к Милану. У городских ворот его встречал Мелас. Суворов, не слезая с коня, раскрыл перед ним объятия. Мелас в ответ потянулся к Суворову, но… потерял равновесие и слетел с лошади. Миланцы встречали Суворова торжественно, с искренним восторгом, с цветами и иллюминацией. Правда, три года назад не менее блестящий приём они устроили генералу Бонапарту. Суворов знал цену восторгам… Итальянцев изумляли русские традиции: троекратные поцелуи, необыкновенная набожность (Суворов и его товарищи крестились у каждого храма). Суворова поселили в богатом доме, в котором в своё время квартировал генерал Моро. Революционная Цизальпинская республика прекратила существование. В Милане после сражения при Адде бурлили антифранцузские настроения: 2400 солдат революционной армии заперлись в цитадели. А сам город союзники взяли практически бескровно: в стычке с французами был убит один казак и двое ранены.

В награду за победы при Адде Павел послал Суворову бриллиантовый перстень с собственным портретом: «Примите его в свидетели знаменитых дел ваших и носите на руке, поражающей врага благоденствия всемирного».

На следующий день Суворов, как триумфатор, в золотой карете ехал в собор на молебствие. Знатных горожан, австрийских и даже пленных французских генералов Суворов пригласил к себе на обед, где христосовался со всеми. Когда за обедом пленённый генерал Серюрье принялся рассуждать о том, что русские с излишней поспешностью и храбростью атаковали при Лекко, Суворов иронически заметил: «Что поделаешь, мы, русские, не знаем ни правил, ни тактики. Я еще из лучших!».

Суворов воспринимал войну в Италии как освободительную – против гиены революций. Об идеологии той кампании свидетельствует воззвание Суворова к итальянскому народу: «Вооружитесь, народы италийские! Стремитесь к соединению под знамена, несомые на брань за Бога и веру; и вы победоносно восторжествуете над враждебными их сонмами. Для защиты святой веры, для восстановления ваших законных правительств, для возвращения собственности вашей сражается и проливает ныне кровь свою союзное воинство двух августейших монархов».

Следовало спешить: Суворов не собирался откладывать разгром революционных армий даже на неделю. 19 апреля 1799 года в Милане старый фельдмаршал составил диспозицию к походу союзных войск на реку По и далее – навстречу армии Макдональда. Он бы предпринял форсирование ещё раньше, ускорив погоню за ослабленными французскими армиями, но хвалёное австрийское интендантство не обеспечило своевременно продовольствием, да и понтонов не хватало (пользовались трофейными). Для блокады Миланской цитадели и содержания порядка в городе оставались войска генерала Латтермана.

По плану Суворова 36-тысячная главная союзная армия (в её составе – 18 000 русских и столько же австрийцев) должна была перейти По и Тичино и дать генеральное сражение армии Макдональда, разбив которую следовало наступать на Турин, чтобы уничтожить Пьемонтскую армию. Тем временем осадная армия Края должна была осаждать крепости, лишая французов укреплённых оплотов. Гофскригсрат не утвердил казавшийся рискованным план Суворова, но русский фельдмаршал выступил на По, не дождавшись ответа из Вены.

Вена запрещала наступательные действия, не помышляла о генеральном сражении и лишь позволяла «овладеть какой-нибудь из крепостей, лежащих на правом берегу По в недальнем от неё расстоянии». Суворов воспринимал такие резолюции как издевательство над военным искусством, как предательство стратегических интересов антифранцузской коалиции. Следовало уничтожить вражеские армии, расшатывая власть директории в Париже. Наконец, требовалось освобождать Италию. Двусмысленность суворовского положения проявилась: отныне он будет всячески маневрировать вокруг да около повелений Вены… Австрию вскоре накажут за непонимание суворовской стратегии генералом Бонапартом и императором Наполеоном. А покуда за деревьями мелких интересов они не видели леса Истории.

26 апреля под именем графа Романова к войскам прибыл молодой великий князь Константин Павлович, которого отец-император прислал для прохождения школы у Суворова. Теперь в армии находился представитель российского императорского дома. В свите Константина Павловича прибыл к Суворову и его старый, многократно проверенный соратник по турецким и польским делам, герой Фокшан и Праги генерал Вилим Христофорович Дерфельден.

Французы отступали, оставляя войскам Суворова берега Тичино. Багратиона Суворов послал к Тортоне, где, по противоречивым сведениям, французский гарнизон ожидал подкрепления из Генуи. Тем временем Моро обосновался на стрелке рек По и Танаро, между крепостями Валенца и Алессандрия. Там этот талантливый и властный революционный генерал приводил войска в порядок, готовясь к обороне. Основной корпус русских войск стоял в Павии. Действовал авангард под командованием генерал-майора Багратиона. А авангардным отрядом корпуса Розенберга командовал генерал-майор Николай Чубаров. 28 апреля Суворов приказал Розенбергу занять Валенцу. Однако там оказались сосредоточены многочисленные силы французов. Наступило время разведок боем, выяснения обстановки. Багратион двинулся к Нови, далеко опередив основные войска. Суворову удалось занять центральное положение между армиями Макдональда и Моро. У Борго-Франко, в семи вёрстах ниже Валенцы, Чубаров переправился через По. Здесь он, действуя небольшими казачьими отрядами, занял речной остров и деревню Бассиньяно. При этом французы стянули в Бассиньяно превосходящие силы, и воинам Чубарова пришлось отступить на остров. На первое мая назначили усиленную атаку на Бассиньяно, в которой принял участие и великий князь. Константин взялся командовать, отодвинув в сторону Розенберга. Спешно бросился в атаку. Этим оплошным порывом объясняли неудачу наступления. Сначала Чубарову удалось с боем занять деревню, но потом пришлось с потерями отступить. Два орудия досталось французам, ранение получил и сам генерал Чубаров. Во всей операции принимало участие 2500 человек под командованием генерала Розенберга (разумеется, Розенберг не делил ответственность с великим князем), действиями которого уже были недовольны и Суворов, и император, предлагавший заменить Розенберга Дерфельденом. Суворов двинул войска на выручку Розенбергу, однако водная преграда – река Танаро, разлившаяся после дождей, – помешала поспеть вовремя. К вечеру французские войска сосредоточились у Алессандрии, русские – у Борго-Франко. Суворову Розенберг писал, пытаясь оправдаться: «Как подчинённый, я виноват без оправдания. Но ежели Ваше Сиятельство примете труд исследовать поведение моё в предприятии занять Валенцию, ибо я повеление ваше о присоединении к армии получил, вошедши уже в дело, то уверен, что прав буду совершенно». Генерал намекал на великого князя…

Розенбергу Суворов гневно пригрозил военным судом, а спасшего положение Милорадовича расхваливал:

«Мужественный генерал-майор Милорадович, отличившийся уже при Лекко, видя стремление опасности, взявши в руки знамя, ударил на штыках, поразил и поколол против стоящую неприятельскую пехоту и конницу и, рубя сам, сломил саблю: две лошади под ним ранено. Ему многие последовали и наконец все, между ним, разные батальоны, переправясь, сзади соединились. Сражение получило иной вид, уже неприятель отступал, россияне его храбро гнали и поражали, победа блистала…».

Узнав об инициативах великого князя, о нарушении субординации, Суворов наедине поговорил с ним почтительно, но жёстко. А свите Константина Павловича пригрозил военным судом. Урок получился внушительный: в дальнейшем великий князь старался не нарушать армейскую дисциплину. В письме Багратиону Суворов поведал о несчастье при Бассиньяно и приказал авангарду сближаться с основными силами на случай концентрированного наступления армии Моро. А Моро после Бассиньяно проявил пассивность, выжидал, и Суворов отменил приказ, оставив войска Багратиона и Карачая у Нови, на путях возможного движения Моро к Генуе. Теперь Суворову следовало забыть о неудаче при Бассиньяно и продолжать привычно гнуть свою линию.

Продолжались осады Пиццигеттонской, Алессандрийской, Миланской и Тортонской цитаделей. Было принято решение бросить главные силы на Турин. Заняв этот город, Суворов собирался подвести черту под освобождением Северной Италии. 7 мая фельдмаршал выступил на Турин из Маренго. У Меццана-Корти он с войсками форсировал По, после чего соединился с корпусом Розенберга. Они двигались на Запад, занимая крепости Казале и Валенцу. В Валенце Суворов отрядил корпус генерала Швейковского на Алессандрию, где пребывал немалый французский гарнизон. Со стороны Тортоны на Алессандрию наступали войска австрийского генерала Секендорфа. Часть алессандрийского гарнизона сложила оружие, другая часть по примеру миланцев заперлась в цитадели. Миланская крепость к тому времени пала. Держалась цитадель Тортоны, хотя в городе хозяйничали союзные войска. Оплотом революционных армий в Пьемонте оставалась лишь крепость Мантуя, взятие которой австрийцы считали главной целью кампании. Для австрийцев вообще, как мы видим, взятие крепостей являлось главной целью кампании. А Суворов ещё в надиктованном генералу де Люмиану плане определял утомительные осады как потерю драгоценного времени.

Исполняя приказ императора Павла, Суворов предупреждал австрийские поползновения на Сардинию. Россия аккуратно следовала идее восстановления Сардинского королевства, и Суворов с воодушевлением способствовал этой монархической стратегии. Он принялся формировать войска Сардинского королевства. Под патронатом русской армии вооружались итальянские ополченцы – «милиционеры». В короткий срок удалось завербовать и вооружить 26 000 таких молодцев.

Новичка кампании, командира Тирольской армии Бельгарда, Суворов проинструктировал в своём духе: «Спешите, ваше сиятельство. Деньги дороги, жизнь человеческая ещё дороже, а время дороже всего». Бельгард с недовольством воспринимал поучения, но волей-неволей проникался манерой Суворова.

Суворовская демонстративная уверенность в победе вызывала у австрийцев то восторг, то ужас. Некоторые фразы из приказов тех дней стали легендарными: «Неприятельскую армию взять в полон». Это из приказа по казачьим полкам перед Тидоной от 4 июня. И попробуй ослушайся.

Генерал Макдональд сошёл с Апеннинских гор и закрепился на линии Болонья – Веццано. Французы лелеяли план соединения армий Макдональда и Моро в Тортоне. Без личного участия Суворова австрийцам было трудновато тягаться с революционной армией. Макдональд, усиленный переброшенной из армии Моро дивизией генерала Виктора, успешно атаковал австрийский авангард генерала Гогенцоллерна, взяв в плен полторы тысячи человек, захватил 3 знамени и 8 орудий. Под командованием Макдональда было до 40 000 человек, а в противостоявших ему отрядах Отта, Кленау и Гогенцоллерна – не более 12 000. Победа далась непросто: в бою при Модене сам Жан-Стефан Макдональд получил тяжёлое ранение. Войска Гогенцоллерна отступили к Мантуе, где внушительный корпус Края проводил блокаду. Первая реакция Суворова оказалась решительной: нужно немедленно ударить по дивизиям Макдональда ближайшими войсками. Он приказал Краю оставить для осады Мантуи небольшой отряд, а самому с основными силами двинуться на соединение с основной армией для решительных действий против Макдональда. В ответ генерал Павел фон Край прислал Суворову копию приказа гофкригсрата. Тугут аж из Вены намеревался руководить боевыми действиями в Италии и настрого запрещал Краю выводить войска из-под Мантуи. Суворов впадал в ярость, убеждаясь в диктате гофкригсрата. К тому же из ответа Края он понял, что сражаться придётся с превосходящими силами противника. Узнав о смелых, блестящих действиях генерала Домбровского в составе армии Макдональда при Модене, Суворов позволил себе многозначительное воспоминание: «Домбровский? Ах, как я рад. Это знакомый. В польскую войну сей мальчик-красавчик попался в полон. Я его тотчас отпустил к маменьке, сказав: беги скорей домой – и мой поклон; а не то русские тотчас убьют. Как бы я хотел возобновить с ним знакомство!».

Основные силы союзников форсированным маршем шли от Турина к Алессандрии. За 2,5 суток они прошли более 100 километров по размытым дорогам после сильных ливней. Европа уважительно следила за перипетиями этого похода. Суворов лично благодарил войска за проворные марши.

Макдональд пошёл в наступление и 5 июня рассеял у Пьяченцы дивизию Отта. Блестяще проявила себя в бою дивизия старого суворовского знакомца – польского генерала Домбровского. Именно его умелый обходной манёвр поставил австрийцев перед необходимостью спешного отступления. Суворов, расположившийся с войсками в лагере под Алессандрией, приказал Меласу идти на выручку медленно отступавшему Отту. Макдональд не предпринял мер к разгрому и уничтожению дивизии Отта, дав отдых войскам после сражений. Он знал о сосредоточении суворовских войск под Алессандрией, поступали сведения и о движении Суворова. Однако французский генерал не ожидал приближения Суворова ранее 9 июня.

Суворов же, получив тревожные известия от Отта, почуял решительный момент и тут же лично поскакал к Тидоне в сопровождении Багратиона, с казачьими полками и венгерскими драгунами молодого Карачая. Оставшиеся войска русского авангарда временно перешли под командование великого князя. Появление Суворова с четырьмя казачьими полками спасло ситуацию. Прискакав на донском коне в Сан-Джованни к 3 часам дня, Суворов тут же послал два казачьих полка (атаманов Грекова и Поздеева) на правый фланг против польской дивизии Домбровского. К ним присоединились драгуны Карачая. Наступление возглавил Багратион. Суворов быстро оценил уязвимость положения 3,5-тысячной дивизии Домбровского, который, разворачивая фронт, подставлял под удар тыловые позиции. Атаку казаков на левый фланг возглавил Горчаков, племянник Суворова, поведший казачьи полки Молчанова и Семерникова. Время было выиграно, убийственное для Меласа и Гогенцоллерна наступление революционной армии прервалось. Тем временем к полю боя прибывали основные части русского авангарда, ведомые «графом Романовым» – великим князем Константином Павловичем. Пехотные батальоны, после прибытия которых в рядах союзников стало 15 000 человек. Суворов приказал начать общее наступление. Колебался даже решительный Багратион, сетовавший, что в ротах у него лишь по 40 человек. Ответ Суворова воодушевил молодого генерала: «У Макдональда нет и по двадцати. Атакуй, с Богом!». И Суворов самолично повёл авангард Багратиона в атаку.

На берегах Треббии и Тидоны Суворов, несомненно, испытывал особое вдохновение от воспоминаний и впечатлений, которые лелеял с детства. Речь идёт, конечно, о походе Ганнибала – одного из любимых полководцев Суворова, который здесь, на берегах По и Треббии, в 218 году до Рождества Христова, разбил римские легионы… Писатель и суворовед Н. А. Полевой записал рассказ старого солдата Сидора Карповича, который на берегах Тидоны и Треббии служил в авангарде Багратиона. Впечатляет его рассказ о встрече с Суворовым: «Все мы стояли в строю, и я глаза проглядел – так хотелось увидеть этого отца солдатского, и я представлял его себе ещё выше нашего Багратионова. Вот и слышу, ревут: «Ура!». И мы крикнули, и едет… Ах, ты господи Боже! Из див диво: стариченцо, худенький, седенький, маленький, в синей шинели, без кавалерий, на казацкой лошади, поворачивается в седле направо, налево, а за ним генеральства гибель. Но как он подъехал, как заговорил, так я и узнал, отчего солдаты его любят. Все поняли мы, о чём говорил он, и так сладко, и так умильно говорил он, что, когда он снял шляпу, начал молиться Николаю Чудотворцу, мы готовы были и плакать, и смеяться. Подавай по десяти на одного! Уж не по приказу, а от души кричали мы: «Ура!». Конечно, в этой записи есть элементы беллетристической стилизации. И всё-таки подобные рассказы старых ветеранов – ценный источник наших знаний о Суворове, о моральном духе армии. Сам ход многодневных сражений при Треббии жарким июнем 1799 года подтверждает суть рассказа Сидора Карповича.

Войска Макдональда, не выдержав удара, спешно отступили, отхлынули на 7 километров от Тидоны к Треббии. Сам командующий, несмотря на недомогание, прибыл из Пьяченцы и принял решение отступить. Причиной этого блестящего успеха военные историки основательно считают быстроту движения от Алессандрии к Тидоне, когда войска, преодолев 80 вёрст, с марша бросились в бой (редчайший случай в истории войн того времени!) и опрокинули достойного противника. Первоначальный успех Суворова на Тидоне объясняется невероятной быстротой движения вверенных ему войск. После боя авангардов у Тидоны союзники получили 1200 пленных и, что гораздо дороже, закрепили в войсках ощущение непобедимости. То, чего добивался Суворов со дня прибытия в Италию. Только наступившая темнота помешала Суворову организовать преследование французов.

Дмитрий Милютин писал: «Движение Суворова от Александрии к Тидоне можно считать одним из самых редких, самых замечательных военных действий: 36 часов после переправы через Бормиду, войска являются на Тидоне в 80 верстах от Александрии – и вместо отдыха вступают прямо в бой; несмотря на изнурение, дерутся несколько часов сряду и наконец одолевают все усилия превосходного числом противника. Без сомнения, тут есть чему подивиться!».

Суворов намеревался нанести по войскам Макдональда ещё более чувствительный удар. Теперь он ощущал близость противника, о силах которого в течение последних недель получал противоречивые и ложные сведения от двойных агентов. Суворов немного запутался в лицемерных плетениях разведки. Время шпионских игр прошло: Макдональда можно было бить, а сражение при Тидоне показало, что армия Макдональда способна к смелому наступлению, но отнюдь не неуязвима под ударами русских штыков. В ночь на 7 июня Суворов составил диспозицию, по которой предполагалось наступление тремя колоннами. В правой колонне шли русские войска генералов Багратиона и Повало-Швейковского. В центре – русская дивизия генерала Ферстера, слева – австрийская Отта. В резерве оставалась дивизия Фрелиха. Правая колонна должна была ударить французам в левый фланг, обойти с тыла и при поддержке двух других колонн прижать войска Макдональда к По. Общее командование правой и средней колоннами осуществлял Розенберг, левой колонной и резервом – папаша Мелас.

Путь правой колонны следовал от Брего-Ново. Ниже Ривальты войска Багратиона и Швейковского переправлялись через Треббию и, разбив левый фланг противника, должны были двигаться в направлении Сен-Джорджио. Средняя колонна должна была опрокинуть авангардные части Макдональда за Граньяно. Левая колонна Отта направлялась на Монтале, где ей противостояли части генерала Сальма. Резерву предстояло усилить атаку правого фланга.

Сражение намечалось на равнине между По и отрогами Апеннин. Три реки – Тидона, Треббия и Нура – к июню уже обмелели, их нетрудно было перейти вброд. Наступление чётко по суворовскому плану началось 7 июня в 10 часов утра. К 14:00 авангардные войска правой колонны, предводимые Багратионом, подошли к Казалиджио, где атаковали дивизию Домбровского. Поляки отступили. Макдональд усилил свой левый фланг, бросив на подкрепление Домбровскому дивизии Виктора и Руска. Создав немалое численное превосходство, Макдональд намеревался отрезать и уничтожить войска Багратиона. Однако свежим дивизиям французов пришлось столкнуться с войсками Швейковского. Тем временем средняя колонна Ферстера решительной атакой рассеяла войска противника и заняла Граньяно.

К этому времени дивизии Монришара и Оливье подоспели на выручку к Макдональд, и соотношение сил у Треббии изменилось. Теперь французские силы в полтора раза превосходили союзников. У Граньяно Макдональд с марша бросил в бой войска Монришара. Генералу Ферстеру удалось, атакуя всеми силами, потеснить и дивизию Монришара. Французы отступили за Треббию.

На левом фланге союзники изначально имели солидное численное превосходство. Дивизия Отта быстро потеснила за Треббию войска Сальма, взяв 700 пленных. Макдональд укрепил фланг пришедшей дивизией Оливье и остановил продвижение левой колонны союзников. К полуночи боевые действия прекратились. Противник отступил на правый берег Треббии и, усиленный подкреплением, не терял надежды на победу. С утра Макдональд намеревался атаковать.

Суворов на 8-е планировал наступление за Треббию, к Нуре. Перед этим он успел побеседовать с пленным польским капитаном. Пленные по петровской традиции делили с Суворовым трапезу. Он обратился к капитану по-польски, поднимая рюмку: «Теперь мы будем хорошими друзьями». Победили – значит, можно и подружиться.

На рассвете 8-го Суворов выехал на правое крыло союзных сил, чтобы лично провести рекогносцировку французских позиций. Он быстро определил сосредоточение сил противника на французском левом фланге. С ними предстояло схлестнуться самым проверенным войскам – авангарду Багратиона, который Суворов планировал усилить. Старший адъютант Суворова подполковник Кушников передал генералу Розенбергу распоряжение командующего: «Его сиятельство господин-фельдмаршал приказал вашему высокопревосходительству дать знать, что как неприятель идёт в горы на наш правый фланг, то туда всем и обратить своё внимание и как можно вспомоществовать господину генерал-майору князю Багратиону».

Наиболее сильным оставалось левое крыло французской армии: в дивизиях Домбровского, Руска и Виктора насчитывалось до 14 000 человек. В состав дивизии генерала Домбровского входили два пехотных батальона первого польского легиона, остатки разгромленных третьего, стрелкового и гренадерского батальонов первого польского легиона, второй батальон 8-й лёгкой полубригады, два неполных эскадрона польской кавалерии. Дивизию усилили два батальона из дивизии Руска – около 1300 человек. Поддерживали Домбровского, находясь в ходе предполагаемого сражения под командованием польского генерала, два батальона дивизии Ватрена – ещё около 1300 человек.

Домбровский в те часы пытался действовать самовольно, на свой страх и риск. Он не пустился в наступление через Треббию в 9 утра, ожидал подкрепления из дивизии Руска. И вообще считал наступление широким фронтом на сильные русские позиции малоперспективным. Поляк предлагал наступать единым усиленным кулаком через Боббио, где можно было получить поддержку дивизии Лапуапа и двигаться на соединение с армией Моро, после чего можно было действительно разгромить армию Суворова. Однако ему приходилось выполнять приказ Макдональда.

Около 10 часов 8 июня Домбровский перешёл Треббию у Ривальты и начал обходить правый фланг суворовской армии. Он намеревался оттеснить Багратиона к Туне, где его ждали войска Руска. Битва у Туны дала бы возможность Домбровскому обойти русские позиции и ударить с тыла. Одновременно началось наступление французских колонн по всему фронту. Впереди рассыпным строем двигались стрелки, кавалерия располагалась между колоннами. С правого берега атаку поддерживала артиллерия. Бой против дивизии Домбровского принял авангард Багратиона: два казачьих полка, шесть пехотных батальонов и шесть эскадронов австрийских драгун. Домбровскому удалось создать численное превосходство на своём участке фронта: в его батальонах на поле боя двинулось около 4000 человек. Бой проходил с переменным успехом: сначала Багратиону удалось разбить правый фланг Домбровского, затем польско-французские части заставили русских отступить. Казаки и драгуны снова атаковали Домбровского с флангов, а пехотные батальоны двигались по центру. Багратион ударил стремительно – и домбровцы не выдержали атаки. Они отступили за Треббию, а Багратион захватил 400 пленных, 3 знамени и пушку. Князя легко ранили в плечо, но он не покинул поля боя. Это был крах дивизии Яна Домбровского, которая больше не участвовала в наступательных движениях. К чести польского генерала, отступая, он раз за разом восстанавливал боевые порядки поредевших войск и оказывал сопротивление наступавшим силам Багратиона. Дважды под ним убивали лошадь, были и ранения, при этом польский генерал не сдавался и не терял самообладания. Неслучайно при отступлении с берегов Треббии именно Домбровскому, как отлично проявившему себя в сражениях генералу, Макдональд и Виктор поручили ответственное командование арьергардом. На том же участке боя, в районе Казалиджио, дивизии Виктора и Руска атаковали войска генерала Швейковского. Пятнадцать французских батальонов сражались с пятью русскими. Под палящим солнцем изнурённый полк Розенберга попал в окружение и бился из последних сил. Генерал Розенберг прискакал к Суворову, моля об отступлении. Суворов лежал в тени большого валуна, отдыхая от жары. Известны слова полководца: «Видите этот камень? Попробуйте его сдвинуть. Не можете? Вот так и русские не могут отступить!». Привычный приказ Суворова – ни шагу назад – следовало исполнять. Прискакал к главнокомандующему и Багратион. Его доблестные войска до крайности утомились боем с Домбровским. До половины войск не могли продолжать сражение. Суворов потребовал коня и вместе с Багратионом сам поскакал к войскам. Милютин писал: «Лишь только солдаты увидели старого фельдмаршала – вдруг всё преобразилось; ружья начали стрелять; затрещал беглый огонь; забили барабаны; откуда взялись силы у людей!».

Внезапный удар ведомых Суворовым войск Багратиона во фланг и тыл дивизий Руска и Виктора решил судьбу боя. Французы отступили, план массированного наступления на левом фланге сорвался.

На центральном участке дивизия Монришара схлестнулась в штыковом бою с колонной Ферстера. В разгар схватки во фланг французам ударила прибывшая австрийская конница Лихтенштейна. Монришар отступил и закрепился на правом берегу под защитой артиллерийских батарей.

На левом крыле наступление вели французские дивизии Сальма и Оливье. Предпринял Макдональд и отвлекающий манёвр, двинув дивизию Ватрена через Треббию на Календаско. Это движение должно было отвлечь войска с левого фланга союзной армии.

Мелас считал, что его войска не сумеют сдержать наступление трёх французских дивизий. На его донесение с вопросом «Куда отступать?» Суворов ответил парадоксально и непреклонно: «В Пьяченцу». Значит, даже о временном отступлении не шло и речи. Если уж удалось опрокинуть наиболее сильную группировку французов на фланге Багратиона, то на левом фланге Суворов нисколько не сомневался в успехе. После разгрома дивизии Монришара с центра были перемещены хорошо проявившие себя в бою эскадроны князя Лихтенштейна. В эти дни кавалерия Лихтенштейна и русские казаки действовали окрылённо. Они атаковали левый фланг дивизии Оливье, чем привели французов в панику. Вслед за Оливье за Треббию отступила и дивизия Сальма. Хотя попытку форсирования Треббии, которую предпринял Мелас, французы отбили. Началась перестрелка войск, стоявших на противоположных берегах Треббии.

Рейд дивизии Ватрена, которому удалось на время занять Календаско, провалился. Генерал Отт встретил его небольшой группировкой – один гусарский полк и один батальон. Узнав об отступлении других французских сил, Ватрен тоже метнулся за Треббию, оставив Отту 300 пленных… К 18 часам вечера наступление французов было отбито по всему фронту. Несмотря на переутомление войск, Суворов намеревался биться до победы. Наступление назначили на 5 часов утра 9 июня. Хотя ещё ранее Макдональд провёл военный совет, на котором галлы приняли решение отступать. Сам генерал Макдональд, несмотря на незалеченную моденскую рану, предлагал сражаться до последней капли крови, чтобы победить или умереть. Однако на совете он остался в одиночестве. Из тринадцати дивизионных и бригадных генералов одиннадцать страдали от ран: особенно тяжёлое ранение получил Руска, а генералу Оливье пришлось ампутировать ногу. К тому времени Суворов свёл на нет все успехи похода Макдональда: усиленные войска Гогенцоллерна и Кленау снова заняли Модену, Парму, Реджио… Госпитали оказались переполнены ранеными: их у французов насчитывалось не менее 10 000. На исходе были и артиллерийские снаряды. Армия не верила в успех. Ночью Неаполитанская армия начала общее отступление во главе с авангардом генерала Монришара. Они двигались к реке Нуре. Суворов понял, что наступление, назначенное на 5 утра, потеряло актуальность, и уже в 4 часа предпринял преследование отступавших войск. Он наставлял: «По переправе чрез реку Треббию сильно бить, гнать и истреблять неприятеля холодным ружьем; но покоряющимся давать пардон подтверждается».

Войска Макдональда отступали двумя колоннами. По направлению на Понтенуре их преследовали утомлённые австрийцы, не достигшие значительных успехов. Русские части, в которых находился и Суворов, гнали французов по направлению на Сен-Джорджио и настигли части дивизии Виктора, которую удалось наголову разбить.

Суворов делился впечатлениями о трёхдневном сражении с эрцгерцогом Карлом: «Это сражение было самым жарким. Вся река Треббия была в огне, и только высокая храбрость нашей армии могла победить противника, дравшегося с отчаянным сопротивлением». Пройдёт много лет – и заслуженный маршал Франции Макдональд скажет в Париже российскому послу графу П. А. Толстому: «Хотя император Наполеон не дозволяет себе порицать кампанию Суворова в Италии, но он не любит говорить о ней. Я был очень молод во время сражения при Треббии. Эта неудача могла бы иметь пагубное влияние на мою карьеру. Меня спасало лишь то, что победителем моим был Суворов». Не думаю, что это признание Макдональда объяснялось одной дипломатической необходимостью.

«Довольно возить изображение этого странного чудака по войскам, чтобы они сделали самые необыкновенные подвиги», – говорил после Треббии Дерфельден ловкачу Фуксу.

За несколько дней от 35-тысячной Неаполитанской армии Макдональда в строю не осталось и половины. Теперь Суворову следовало приступить к разгрому Итальянской армии генерала Моро, которая так и не успела помочь Макдональду. Моро начал наступление из Генуи, потеснив войска генерала Бельгарда юго-восточнее Алессандрии. Суворов находился во Фиоренцуоле, когда он получил сведения о наступательной операции Итальянской армии Моро, и написал Краю: «Моро делает попытки против графа Бельгарда на Бормиде; я пойду встретить его, так же как встречал Макдональда». Старик Суворов превосходил своих противников в энергии, и после напряжённой трёхсуточной операции на Тидоне и Треббии он был готов к новым сражениям без промедления.

Суворову пришлось ещё раз прибегнуть к суровым мерам, восстанавливая армейскую дисциплину. В Пьяченце в госпитале выхаживали раненого пленного французского генерала Сальма. Группа офицеров, охмелевших после тяжёлых боёв, ограбила раненого Сальма… Узнав об этом, Суворов пришёл в ярость, тут же разжаловал их в рядовые, после чего приказал наказать палками. И всё-таки знаменитый французский словарь «Ларусс» называл Суворова «генералом, лишённым гуманизма и угрызений совести».

После недолгого отдыха 12 июня союзная армия выступила навстречу армии Моро в направлении Алессандрии. Спасаясь от смертоносной итальянской жары, двигались от первого часа ночи до 10 утра одной растянутой колонной. Марш, несмотря на духоту, вышел скоростной: уже 14-го числа авангард достиг берегов реки Скриви, а на следующий день, когда основные силы закрепились на реке Орбе под Алессандрией, авангард Багратиона выдвинулся к Нови. Моро, получивший подробные сведения о сражении при Треббии, начал отступление к Ривьере. Марши Суворова в эти десять июньских дней произвели на него сильное впечатление. Впоследствии он назовёт их шедевром военного искусства, но уже по действиям в районе Нови видно уважительное отношение Моро к русскому полководцу, что, пожалуй, отрицательно сказалось на судьбе революционной Итальянской армии. К середине июня в руках французов оставалась лишь Генуэзская Ривьера. Пути к ней преграждали три крепости: Серравалле, Кони и Гави. Продолжалась блокада Мантуи, за которой внимательно следили в Вене: эту операцию проводил 30-тысячный корпус Края. Боеспособные французские гарнизоны оставались в цитаделях Алессандрии и Тортоны. Силы итальянской союзной армии – 108 тысяч – были весьма рассредоточены. Главные силы, испытанные в боях, находились вместе с русским фельдмаршалом в лагере под Алессандрией – 48 000 человек. На ходе кампании сказывались и скептически оцениваемые Суворовым действия 78-тысячной армии эрцгерцога Карла, стоявшей на берегах Рейна и в Швейцарии. Суворов был недоволен тем, что Вена наделила генерала Меласа политическими полномочиями, которые он осуществлял порой в обход Суворова. А у Суворова имелись свои планы кампании: освободив Генуэзскую Ривьеру, он собирался перенести театр военных действий во Францию и уничтожить республиканское правление. У гофкригсрата на этот счёт было иное мнение: австрийские штабисты не допускали нового наступления. Тем временем Суворов занялся осадой Мантуи и Алессандрийской цитадели. 11 июля Алессандрийская цитадель капитулировала: около 2700 человек, в числе которых было 200 офицеров, сдалось в плен. Через неделю, 17 июля, капитулировала Мантуя, после чего Суворова уже нельзя было удержать от новой наступательной операции. Он писал Краю, вызывая его из-под стен Мантуи к алессандрийскому лагерю: «Падение Мантуи и увеличенные благодаря тому силы армии не дозволяют никакого дальнейшего отлагательства в предположенном приближении к Ривьере». В Мантуе по планам Суворова остался пятитысячный гарнизон под командованием Цопфа.

Сплошные лавры! Справедливо написал об этой суворовской эпопее адмирал Александр Шишков: «В едино лето взял полдюжины он Трой». Однако с падением Мантуи Вена начала терять интерес к активным боевым действиям. Гофкригсрат стал новым проклятием Суворова. Кажется, Александр Васильевич в одиночку намеревался сломать хребет всей Французской республике.

24 июля наш фельдмаршал составил диспозицию к наступлению на Генуэзскую Ривьеру. Новая операция потребовала согласованных действий с морскими силами. Суворов настоятельно рекомендовал Фёдору Ушакову держать под контролем морское побережье, не допуская доставку боеприпасов в армию Моро. Аналогичные письма от Суворова получили союзные адмиралы Нельсон и Сен-Винцент.

Уже 27 июля пришло отрадное известие от верного Багратиона: его отряд овладел крепостью Серравалле. 36 часов русские войска бомбардировали это солидное укрепление – и в итоге небольшой по численности, но отлично оснащённый гарнизон сложил оружие. Багратион захватил 14 пушек и склады боеприпасов. Было ясно, что авангард Багратиона готов к наступлению. Наконец, 30 июля в алессандрийский лагерь прибыл из-под стен Мантуи корпус Края.

Тем временем республиканцы пытались исправить ситуацию. Остатки разбитой Неаполитанской армии Макдональда присоединили к Итальянской армии Моро. Сам Моро потерял доверие директории в качестве наступательного генерала, и революционные власти заменили его Бартоломео Жубером. Перед армией поставили задачу вытеснить Суворова из Пьемонта. В Жубера верили: этот тридцатилетний генерал снискал славу одного из талантливейших революционных полководцев. Кандидат в Бонапарты, не иначе.

План Жубера не был секретом для Суворова: француз намеревался двумя мощными армейскими группировками «съесть» рассредоточенные по отрядам союзные войска. «Юный Жубер пришёл учиться. Дадим ему урок», – улыбнулся Суворов. Однако положение союзных войск было и впрямь неидеальным. Сильный корпус Розенберга (не менее 13 000 человек) вёл продолжительную блокаду Тортоны. Самый многочисленный в союзной армии корпус Края (27 000) располагался северо-западнее Нови. У Ривальты сосредоточились русские полки генерала Дерфельдена, который наконец получил полномочия непосредственного командующего шеститысячным корпусом и австрийские Меласа (порядка 9000 человек). Севернее Нови у Поццоло-Формигаро врага поджидали привычные к самым ожесточённым боям войска генералов Багратиона (5700 человек) и Милорадовича (3700). Однако надежды Жубера на роковую рассредоточенность союзных войск оказались преувеличены: Суворов добился компактности расположения отрядов, которые могли быстро объединиться в мощный кулак. Как-никак он успел приучить союзную армию к скорым маршам.

Отслеживая наступление войск Сен-Сира, Суворов приказал Багратиону оставить Нови. Туда вошли французы. А у стен Серравалле 3 августа расположился двухтысячный отряд неутомимого генерала Домбровского, который снова воевал, не считаясь с ранениями. В Нови расположились дивизия Лабуасьера и бригада Колли. Южнее – дивизии Ватрена и Герена. Войскам генерала Периньона (18 000 человек) Жубер приказал также двигаться из Пастураны к месту предполагаемых сражений. Наиболее уязвимым казалось положение дивизий Ватрена и Домбровского, которые можно было обойти. Зато на высотах у Нови Жубер занял практически неотразимые позиции.

В центральной позиции, напротив Нови, в Поццоло-Формигаро, находились войска Багратиона и Милорадовича. Из Фрезонары войска Края выдвигались на позиции генерала Периньона. Первый удар после рассвета 4 августа приняли на себя дивизии Груши и Лемуана. Войска Края атаковали левое крыло французской армии. Жубер спешно направился на этот участок, чтобы самолично поднять войска в атаку, и… пуля остановила его в самом начале боя. Последнее слово Жубера оказалось суворовским по духу: «Вперёд!». Командование армией принял всё тот же генерал Моро. Периньон получил подкрепление – и двухчасовая битва не принесла войскам края успеха.

Наконец, около 9 часов Суворов приказал Багратиону при поддержке войск Милорадовича начать фронтальную атаку. Под артиллерийским огнём Багратион овладел предместьем Нови и, не решившись на штурм стен (укрепление считалось неприступным), решил обойти крепость с запада. Атака не обеспечила успеха: гарнизон Нови (бригада Гарданна) сражался стойко и предпринял смелую вылазку в левый фланг войск Багратиона. С востока к Нови двинулась дивизия Ватрена, временно создав здесь численное превосходство над войсками союзников. Бой с этими войсками принял отряд Милорадовича, а Суворов уже приказал Дерфельдену двинуть свой корпус к Нови против дивизии Ватрена. С марша бросившись в атаку, смявшую французские позиции, войска Дерфельдена заставили Ватрена отступить. На правом фланге, где корпус Края бился с дивизиями Периньона, французы, отчаянно сопротивляясь, ввели в бой все войска.

В четвёртом часу дня Суворов предпринял наступление по всему фронту. Справа войсками командовал Край, по центру – Дерфельден, слева – Мелас, чьи войска вступили в бой позже остальных и сохранили свежесть. Австрийский полководец осмотрительно медлил с наступлением. Непросто было командовать этим хладнокровным генералом, который более отчитывался перед Тугутом, чем перед Суворовым. Русский фельдмаршал не в первый раз остался недоволен действиями Меласа. До сих пор ему удавалось соблюдать этикет, но в критический момент битвы при Нови Суворов послал к Меласу графа Комаровского со вторичным требованием наступать. В случае невыполнения приказа Суворов угрожал Меласу расстрелом! Следует заметить, что приказ был вполне обоснованным. Последние движения дивизии Ватрена дали понять Суворову, что севернее Серравалле у Моро войск нет. В таком положении оставлять корпус Меласа у Ривальты было бы легкомыслием. Милютин писал: «Суворов только тогда решился ввести в дело войска барона Меласа, когда удостоверился окончательно, что все силы противника находились на позиции у Нови». Свежая австрийская колонна (три бригады из четырёх имевшихся у Меласа) двинулась вперёд, на обход правого крыла французов – и участь сражения решилась. Теперь Суворов имел значительное превосходство в силах и сокрушал противника.

Войска Багратиона, Дерфельдена и Милорадовича ворвались в неприступные укрепления Нови и заняли город, когда французы ещё не окончили спасительное отступление из Нови. Бригада Гарданна, оборонявшая Нови, не выдержала штыкового удара и отступила к Тассароло. Русские войска двинулись к Пастуране, стремясь устроить окружение левому крылу французов.

Около шести часов пополудни по всему фронту союзные войска прорвались, сминая противника. При отступлении наилучший порядок удалось сохранить генералу Ватрену и вообще войскам правого крыла французов. Две бригады, отряженные Меласом для обхода этих сил французов, сломили сопротивление Ватрена, но наголову разбить французов им не удалось. Домбровский, бросивший Серравалле, отступая, соединился с Ватреном, снова проявив мужество и выдержку. Этим частям французов после отступления и удалось организовать оборону за Гави.

На левом крыле и в центре французские дела оказались куда плачевнее. Беспорядочное отступление в районе деревни Пастурана превратилось в избиение французов. Артиллерия и обозы оказались в руках союзников. Командующий левым крылом французов Периньон угодил в плен.

Для преследования противника Суворов отрядил корпус Розенберга. При Гави русские настигли французский арьергард. Галлы заняли оборонительную позицию на высотах, открыли ружейный огонь. Розенберг бросил в бой казачий полк Курнакова, полк генерал-майора Ферча, егерей генерал-майора Кашкина и батальон Ребиндера. Они прорвались сквозь передовые посты французов, ударили в штыки, обратили неприятеля в бегство. Суворов писал в реляции: «Неприятель потерял убитыми свыше 200, в плен досталось при 3-х офицерах 127 рядовых; с нашей стороны убитых 5, раненых 17». И всё же от преследования в русской армии ждали большего.

Общие потери французов (убитыми, ранеными, пленными, дезертирами) составили 20 000. Армия прекратила своё существование. Погиб командующий генерал Жубер. Погибли генералы Ватрен и Гаро. В плену оказались генералы Периньон, Груши, Колли, Партоно. Потери войск Суворова составили 6000 человек, из них 1300 – убитыми. Получил контузию хорошо проявивший себя в бою генерал-майор Горчаков, в голову ранили генерал-лейтенанта Тыртова, в ногу – генерал-майора Чубарова, о котором Суворов на этот раз писал с восхищением: «Он теснил и поражал неприятельские колонны так храбро и неустрашимо, что малая только из них часть спаслась бегством; причём и ранен». Ранение помешает Чубарову вместе с Суворовым пройти тропами Швейцарского похода. Получил ранение и прославившийся в Итальянском походе полковник Ломоносов, ведший в бой гренадер. Среди погибших в бою Суворов отмечал храброго майора Корфа. По численности войск с обеих сторон битва при Нови оказалась крупнейшим после Рымника из всех сражений Суворова.

Ярко показал себя в бою старый солдат, ровесник Суворова Фёдор Васильевич Харламов. С 1776-го, с Крыма, он служил под командованием непобедимого полководца. Он отличился при штурме Праги, за Польскую кампанию получил золотое оружие. Рослый, неустрашимый, закалённый в боях, Харламов лишь после Нови получил генеральское звание. На таких стариках и держалась русская слава XVIII века.

Славную победу следовало развить решительными действиями, что и подтверждала диспозиция Суворова на 5 августа. Преследовать противника, планомерно наступая на Генуэзскую Ривьеру! Однако этот план Суворова сорвали австрийцы, не подготовившие вьючный обоз и запасы продовольствия для наступления. Вскоре император Франц и вовсе отменит суворовский план наступления на Генуэзскую Ривьеру. Великую победу при Нови союзники не сумели использовать с наибольшим эффектом – так, как планировал Суворов.

А ведь именно после Нови Европа затрепетала, чувствуя руку непобедимого полководца. Взятие Парижа войсками Суворова воспринималось как вполне вероятная перспектива. Во Франции подняли головы роялисты. Парижане держали пари: сколько дней понадобится Суворову, чтобы взять Париж. Британцы, следуя примеру своего короля, провозглашали тосты за Суворова на каждом застолье. Русский фельдмаршал мог одним броском своей вышколенной армии уничтожить самую громкую карьеру в истории – карьеру Наполеона Бонапарта!

Адда, Треббия, Нови – «славные сёстры», три победы в трёх подряд генеральных сражениях. Таким успехом не мог похвастаться никто из противников французских революционных армий. Даже в 1814 году, когда войска союзников теснили Наполеона во Франции, этот рекорд Суворова никто не побил.

9 августа неаполитанские войска вместе с 500 русскими вошли в Рим. Это был русский десант из эскадры адмирала Ушакова, из отряда контр-адмирала Пустошкина, которым командовали полковник Скипор и лейтенант Балабин. Боевой путь русской эскадры у берегов Италии подходил к концу.

На самом взлёте своей европейской славы Суворов окончательно испортил отношения с Веной. Осторожная, недальновидная и, как писал Суворов, «корыстолюбивая» стратегия Тугута была несовместима со смелыми планами контрреволюционной войны, которые Суворов лелеял уже почти десятилетие. Полководец ждал поддержки из Петербурга, прибегая в письмах то к прямым жалобам, то к сложным аллегориям. 5 августа из Нови Суворов писал Фёдору Ростопчину:

«Ещё новую победу Всевышний нам даровал. Новокомандующий генерал Жуберт, желая выиграть доверенность войск своих, выступил 4-го числа августа из гор с армиею свыше 30 000, оставя Гави в спине. Соединенная армия его атаковала и по кровопролитному бою одержала победу. Все мне не мило. Присылаемые ежеминутно из Гофкригсрата повеления ослабевают мое здоровье, и я здесь не могу продолжать службу».

Король Сардинский Карл Эммануил прислал генералиссимусу цепь военного ордена Святых Маврикия и Лазаря, несколько орденов на шею и в петлицу. Даже камердинер князя Суворова Прошка получил золотую медаль с изображением короля для ношения на зелёной ленте на шее. Король присвоил русскому фельдмаршалу звания великого маршала пьемонтских войск и гранда королевства с потомственным титулом принца и кузена короля…

Рескрипт Павла после новийской победы отличался особой задушевностью:

«Князь Александр Васильевич! Вчерашний день я получил из Вены… известие о знаменитой победе вашей над упокоенным вами генералом Жубертом. Рад весьма, а тем более что убитых немного и что вы здоровы. Не знаю, что приятнее? Вам ли побеждать или мне награждать за победы? Но мы оба исполняем должное: я как государь, а вы как первый полководец в Европе. Отличие, сделанное вам его величеством королем Сардинским, я от всего сердца позволяю вам принять. Чрез сие вы и мне войдете в родство, быв единожды приняты в одну царскую фамилию, потому что владетельные особы между собою все почитаются роднею».

Суворов пожинал плоды побед. Разговаривая с английским представителем лордом Бентинком, Суворов то и дело поправлял якобы спустившиеся чулки. Таким образом он не без издёвки намекал, что неплохо бы наградить русского союзника орденом Подвязки.

Однако коалиция трещала по швам. У Суворова в одном из писем прорвалось по отношению к союзникам: «Смерть и презрение цесарцам». 27 августа Суворов завершил Итальянский поход. Он сдал командование армией Меласу, в последнем обращении к австрийским частям поблагодарил их – своих боевых товарищей – за «доверенность и любовь, воинов победоносных, соделавших и меня победителем». Уже никто не вспоминал, что ещё полгода назад именно австрийцы требовали русского императора предоставить им Суворова для командования союзной армией!

Альпийский поход

С чего начинается альпийский переход Суворова? Каждый школьник, неравнодушный к военной истории, ответит без запинки: с Итальянского похода, с побед над французскими армиями, над лучшими революционными генералами в трёх генеральных сражениях подряд – при Адде, Треббии и Нови. В том походе Суворову было уже под 70 – возраст по тем временам сверхстариковский. Но он совершил то, что не сумеет повторить никто на протяжении всех Наполеоновских войн, – наголову разбил противника в трёх битвах кряду. Ни Бонапарту, ни Кутузову подобное не удавалось.

К концу лета 1799 года Суворов с огромным гаком перевыполнил задачу, которую ставило перед ним австрийское военное командование – Гофкригсрат. В трёх генеральных сражениях подряд – при Адде, Треббии и Нови – старый русский фельдмаршал наголову разбил французские армии генералов Моро, Макдональда и Жубера. Кроме того, он заставил капитулировать все стратегически важные крепости, за которые французы отчаянно сражались, занял Милан и Турин… Ярких успехов достиг и русско-турецкий флот адмирала Фёдора Ушакова. Ему удалось освободить от французов Ионические острова. Русские моряки промаршировали по улицам Рима. Революционная Франция потеряла власть над Италией.

Отвыкшие от поражений французы оказались в отчаянном положении.

Ещё при Екатерине, вскоре после Французской революции, Суворов планировал вмешаться в ход галльской истории, видел в мятежной Франции угрозу не только для сопредельных стран, но и для России.

А уж после побед над Моро Суворов считал поход на Париж тактической необходимостью. Он готовился к нему, чтобы свергнуть революционное правительство – Директорию – и при поддержке французских монархистов восстановить на троне Бурбонов. Французские повесы уже держали пари: через сколько недель Суворов займёт Париж и кого из революционеров на каком суку повесит? Они демонизировали русского полководца, который за всё время пребывания в Италии никого не отправил на плаху, предпочитая отпускать пленных генералов под честное слово, – не поднимать оружия против русских и против монархов. В те недели особенно ярко проявилось двуличие наших союзников. С одной стороны, лондонцы бодро пили за здоровье Суворова, с другой – хохотали над карикатурами на русского «людоеда», пожирателя французов. С одной стороны, восхищались подвигами русской армии, развеявшей миф о непобедимости генерала Моро, с другой – думали о том, как бы укротить русского солдата, вернуть его «в стойло», в пределы России.

Итак, Суворов освободил от французов Италию и готовился к рывку на Париж. Но победное лето завершилось, а пассивные боевые действия союзников продолжались в Швейцарии и на берегу Рейна.

Союзники пытались действовать против Франции широко – от северных морей до Ионических островов. Правда, толк вышел только у Суворова в Италии, остальные русские, британские и австрийские части, перемещавшиеся по Европе, серьёзных баталий избегали и победами похвастаться не могли.

Британцы и австрийцы боялись как усиления российского влияния в Средиземноморье, так и прихода русских войск в столицу Франции. Предотвратить такой оборот они сумели с помощью хитрых обходных комбинаций и предложений, отвлекавших внимание императора Павла I.

Странный манёвр предприняли союзники – австрийцы. Их главнокомандующий эрцгерцог Карл с большой частью войск двинулся на северо-запад, в сторону Голландии. Там уже высадились английский и русский корпуса. Они вели вялотекущую войну против французов, пытаясь перетянуть на свою сторону бельгийцев. Суворов так расценил это решение союзников: «Эрцгерцог Карл всё снова перепортил к гибели Европы». С такими силами уклоняться от генерального сражения с армией Массены – это по меньшей мере трусость, но главное – недальновидность.

Швейцарский кулак из армий, на который надеялся Суворов, распадался. Русский фельдмаршал с трудом перебарывал ярость. Получив лавры победителя, он лишался возможности развить успех. Суворов отчаянно пытался предотвратить эту ретираду союзников. Он написал сердитое послание эрцгерцогу, однако достойного ответа не дождался.

В письме к своему императору он пытался дотошно изложить все обстоятельства, но даже по этому вежливому рапорту видно, какие чувства обуревали старого полководца, напрочь разочаровавшегося в австрийцах:

«От цесарской стороны дошло мне без смысла крушительное известие: «Эрцгерцог Карл выступил из Швейцарии, оставил у Генерала-Лейтенанта Корсакова 21 000 при Генерале Гоце, который расположил все войски оборонительно», хотя он должен был ведать, что такая позиция их делит (а неприятель силою бьет в слабые пункты) и принадлежит только крепостям, место того что цесарцы с российскими близ 55 000 должны были почти им равного Масену атаковать. Эрцгерцог, здоровьем слабый, опочивал больше 3-х месяцев по указу и свое правило в наследство оставил… Тем паки уменьшаясь, имея 8 дней на шее Тортону, ныне 47 000, а коли на сих днях остальные из Франции прибудут, то 54 000 ее освобождающих и от Бриансона, Эксилля, Монтсениса с частью и от Масены, коих уже 4000 в Сузе, к Турину свыше 10 000. Я, когда и с Тортоной кончу, буду, хотя против всего сего неприятеля числом меньше лишь 4-й доли, а у неприятеля верно за 3-ю долю реквизиционеров, но, с помощию Божиею, буду по обстоятельствам мои операции производить, колико от теперешней лихорадки ни слаб, и спешить, управясь здесь, к Швейцарии. О чем Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу».

У Суворова сложился план быстрого наступления на Ниццу. Он намеревался вторгнуться во Францию. Австрийцы и британцы приложили все усилия, чтобы русский император согласился с другим планом: оставить Италию, не стремиться во Францию, концентрировать силы в Швейцарии. Первым предложил идею Швейцарского похода русско-австрийских сил, находившихся под командованием Суворова, император Франц. Павел в те дни дал себя уговорить союзникам. И Суворов вынужден был готовить переход через Альпы, осознавая, что действует по скрижалям далеко не самого эффективного плана…

В то время Суворов ещё ждал капитуляции последней итальянской крепости, занятой французами, – Тортоны. И надеялся, что ему ещё удастся встретить французскую армию на поле сражения в Северной Италии. От такой встречи Моро уклонился. Тортона стала последним актом Итальянского похода и прологом похода Швейцарского. Крепость капитулировала 31 августа (11 сентября). После этого Суворов ускоренным маршем из Ривальты и Александрии повёл свои войска на север, по направлению к Таверно. Повёл к подножию Швейцарских Альп. Там его должны были ждать мулы, подготовленные австрийцами.

Теперь в Швейцарии располагались две армии, которыми в случае продолжения войны мог располагать Суворов. Это 24-тысячная русская армия генерала Александра Михайловича Римского-Корсакова и 22-тысячная – австрийского барона Иоганна фон Готце. Суворов был недоволен действиями обоих генералов. В Италии с большой армией остался старый австрийский генерал Михаэль фон Мелас. Сам Суворов со своими храбрецами должен был двигаться через Альпы. В его распоряжении оставалось более двадцати тысяч солдат и офицеров с опытом итальянских побед. Французы могли противопоставить всем этим силам крупную 84-тысячную армию генерала Массены и две 50-тысячные армии, действовавшие в Италии и на Рейне. Инициатива в Швейцарии перешла в руки Массены, и Суворов понимал это. От этих факторов он не мог отмахнуться, выбирая путь через Альпы. В альпийских горах уже в древности существовало немало удобных дорог. Однако Суворов избрал самый короткий, но самый трудный путь через Сен-Готардский перевал, по «карнизам» – по сравнительно узким тропам, проложенным над пропастями. Столь же опасный путь выбрал в 218 году до н. э. карфагенский полководец Ганнибал, которого Суворов с детских лет считал образцом. В 1796 году по альпийским карнизам прошёл и генерал Бонапарт, правда, ему было легче. Против него не действовал сильный противник. А Суворову предстояло каждый час сражаться против Массены, который готовил русским богатырям ловушки.

Суворов прощался с Италией, со страной, которая оказала ему гостеприимство и стала местом славных подвигов. В последний раз он жмурился на итальянское солнце. Его ждал невиданный по напряжению и риску альпийский поход.

Итак, в 7 утра 31 августа (10 сентября) русские войска выступили по направлению к Швейцарии.

Армия двигалась к Альпам по-суворовски быстро. Погода стояла жаркая, немилосердно палило солнце, но за пять дней русские и австрийцы, выученные на суворовский манер, прошли более 160 км и 4 сентября достигли деревни Таверно. Оттуда виднелись альпийские вершины. И все в суворовской армии знали, что там их ждёт враг. В горах Швейцарии Суворову противостоял изобретательный и волевой генерал – Андре Массена. Будущий маршал наполеоновской империи был одним из талантливейших полководцев, выдвинутых революцией. «Любимое дитя победы» – так называл его Бонапарт. Он родился в семье лавочника, потомка фермеров – совсем не дворянская и не военная династия. Необходим сильный характер, чтобы в революционную бурю выбиться в генералы и стать настоящим вождём армии.

«Огромные Альпы показали нам издали величественное чело свое; их вершины, покрытые снегом и теряющиеся в облаках, удивили взор наш; цепь их казалась бесконечною. С каким нетерпением желал я видеть вблизи сих гигантов природы, наводящих ужас своею необозримою высотою», – вспоминал участник похода, офицер Московского гренадерского полка Николай Грязев.

В Таверно Суворов остановился в добротном доме Гауденцио Гамба (Гамма) – местного негоцианта. По-видимому, в семействе Гамба подвигами русского полководца искренне восхищались. Самым ярым почитателем русского фельдмаршала оказался Антонио Гамба – родной брат Гауденцио, по-видимому, ровесник фельдмаршала, знаток альпийских переходов. Он, отбросив в сторону все семейные дела, вызвался стать проводником Суворова в швейцарских горах. Это было уникальное, во многом спасительное приобретение для русской армии.

Однако, несмотря на итальянское гостеприимство, Суворов хмурился. И было отчего. Задолго до начала похода он поручил австрийскому генералу Меласу заготовить в Таверно 1429 мулов – незаменимых перевозчиков продовольствия, фуража и артиллерии по горным дорогам. Это обещание выполнено не было. На экстренном военном совете Суворов изложил перед своими генералами сложившуюся ситуацию. Было решено заменить мулов казачьими лошадьми, а казаков – природных кавалеристов – спешить. Из собственного кармана оплачивал провиант для армии великий князь Константин Павлович. Даже вьючных мешков австрийцы союзникам не предоставили… Эти заботы на несколько дней остановили в Таверно и Суворова, и его армию. «Решительные выгоды быстроты и стремительности при нападении потеряны», – предупреждал Суворов императора Франца. Остроумному царедворцу Фёдору Ростопчину Александр Васильевич написал ещё более афористично: «Пришли в Белинцону, но нет лошаков, нет лошадей, а есть Тугут, и горы, и пропасти». Барон Тугут – это руководитель австрийского штабного ведомства, препятствовавший всем начинаниям Суворова.

С опозданием Мелас всё-таки прислал несколько сотен мулов. Он извинялся, божился, что накажет нерасторопного провиантмейстера, но вернуть потерянное время не мог. И обещанное исполнил лишь в лучшем случае на пятую часть.

Впереди – в трёх переходах – лежал Сен-Готард.

Все солдаты могли видеть его вершины на горизонте.

«Никакое препятствие, никакие затруднения, никакие пожертвования не должны останавливать нашего стремления к той важной цели, для которой мы соединяемся. Ничто не должно пугать нас: мы можем быть уверены в успехе, если будем действовать решительно и быстро. Это тем необходимее, что всякое промедление усиливает сопротивление неприятеля и препятствия, которые нам должны представиться в этой стране, в особенности же от недостатка продовольствия и удобных дорог», – писал в те дни Суворов.

8 сентября Суворов отослал отряд генерала Розенберга к Беллинцоне, а сам в Таверно провёл военный совет, на котором утвердил диспозицию к штурму Сен-Готарда. 10-го войска Суворова двинулись к Альпам. Когда Суворов с главными силами вошёл в Беллинцону, войска Розенберга, несмотря на затяжной дождь, уже шли вверх по течению реки Тичино. Таков был суворовский план.

Фельдмаршал по обыкновению составил основательные «Правила ведения военных действий в горах», которые были доведены до каждого солдата. «Если неприятель умедлит овладеть возвышениями гор, то должно на оные поспешно влезать и на неприятеля сверху штыками и выстрелами действовать», – этими словами Суворов завершал свои правила – первые подобные наставления в истории русской армии и, по мнению некоторых исследователей, первые столь точные рекомендации по тактике горной войны в истории военного искусства Нового времени. Австрийским частям он снова и снова рекомендовал повторять правила штыкового боя, который не раз приносил союзникам победу в Италии.

Ещё 8 сентября, не дожидаясь выхода основных сил из Таверно, корпус Розенберга был отправлен в обходной манёвр. Их путь лежал в стороне от перевала Сен-Готард, они прошли два перевала (Лукоманиер и Оберальп), чтобы оказаться в тылу у французов в районе Андерматта в тот момент, когда основные силы русских будут атаковать перевал Сен-Готард. Авангардом корпуса Розенберга командовал молодой Михаил Милорадович, зарекомендовавший себя как отчаянный храбрец. Апшеронцы, батальон егерей и казачья сотня – такими силами он располагал. За три дня под дождём они прошли горными дорогами более семидесяти вёрст. Пробивались кружным путём, отбрасывая французские отряды. О тех боях сохранилась такая легенда, пересказанная многими современниками: «Рассказывают, что в одном месте… гора была так крута, что солдаты остановились в недоумении, как спуститься по ней. Тогда генерал Милорадович со словами: «Посмотрите, как возьмут в плен вашего генерала», покатился вниз – и за ним в тот же миг бросился весь Апшеронский полк». Так, от боя к бою, они продирались по кручам, выполняя приказ Суворова.

На казачьей лошади в потрёпанном плаще и широкополой шляпе приближался к Сен-Готарду Суворов с основными силами. Для штурма французских позиций он предпринял два обходных манёвра. Во-первых, в тылу противника должен был проявиться Розенберг. Во-вторых, авангард Багратиона и дивизия Швейковского двинулись в обход французских позиций для удара в левый фланг французов на вершине Сен-Готарда.

Штаб французского генерала Клода-Жака Лекурба, командовавшего обороной Сен-Готарда, располагался в Альтдорфе, в 50 км от перевала. Лекурб считался испытанным мастером горной войны и располагал немалыми силами. По численности его войска меньше, чем в два раза уступали всем войскам Суворова. В горной войне атакующие должны иметь гораздо большее численное превосходство… Поэтому французы намеревались держаться как в неприступной крепости. Лекурб расположил свои батальоны на подступах и на самом перевале Сен-Готард. Французы защищали все перевалы и дороги и контролировали и долину реки Ройс от Урзерна до Альтдорфа.

После 14:00 основные силы русской армии под руководством генерала Дерфельдена, сбив заслон французов у Айроло, стали подниматься с боями на перевал Сен-Готард. Они двигались по крутым берегам горной речки, притока реки Тичино, постоянно встречая сопротивление хорошо укреплённых французов.

Ближе к вечеру наступили критические минуты сражения. Суворов не имел известий о Розенберге. Вызывала тревогу и судьба солдат Багратиона, выполнявших непосильную задачу.

Чтобы совершить свой манёвр, чудо-богатырям Багратиона пришлось подниматься по крутым склонам. Не дойдя до Айроло, они прошли через селения Мадрано и Валле и поднялись на перевал Сен-Готард по узким охотничьим тропам. Они ударили в левый фланг французов, что внесло смятение в ряды защитников перевала. И это дало возможность основным силам русской армии, хотя и с большими потерями, завершить подъём и занять перевал.

Вот как это сражение виделось участнику суворовского похода капитану Грязеву:

«Ужасныя стремнины, высоты следующий одна за другою и висящия скалы, между коими сия беснующаяся толпа республиканцев укрепилась, препятствовали нам действовать регулярно; и потому соображаясь с местными положениями, растянулись мы частями по горе и повели атаку на неприятеля. Авангард Князя Багратиона взял несколько правее. Сим первым, но быстрым и отважным натиском вытеснили мы его из своих укреплений и понудили отступать еще далее на возвышения горы, чем преследование наше учинилось еще пламеннее, не взирая, что неприятель имел всегда преимущество над нами, соображаясь с занимаемыми им неприступными высотами и утесами; но сии ужасы не остановили нашего стремления; мы влетали как орлы на оставляемый им места и теснили его далее и выше к небесам, где иногда действие прерываемо было бродящими облаками на нас опускающимися, или проходящими над нашими головами и скрывающими от нас своею непроницаемостию врагов наших; равным образом и серный дым, от стрельбы происходящий, спираясь в густоте поднебеснаго воздуха, темнил его и разделял нас друг от друга; словом, все ужасы и чудныя явления Природы соединились здесь для того, что бы изумленному свету представить мужество и неустрашимость Рускаго воинства, с каковыми оно преодолевало их. Поднимаясь таким образом беспрерывно на высоты, нам казалось при всякой, что достигаем уже конечной, но за нею следовала еще другая крутейшая, и так далее и далее, мы постепенно приближались к самым небесам, пока наконец неприятель избрал самую острую и утесистую высоту, на которой долго и упорно держался; но тою же храбростию и неутомимостию нашего воинства, помогая один другому восходить на каменные утесы и голыя скалы, его сбили и принудили его ретироваться уже не на высоты, а по противоположному скату горы, по таким же утесам и стремнинам, будучи непрестанно преследуем и везде поражаем. Хотя неприятель на пути своем неоднократно покушался останавливаться за остроконечными или подобными огромным стенам утесами, но всегда был выбиваем и еще далее вниз преследуем самым быстрым и отважным нападением более штыками и прогнан до самаго ската горы за селение Оспиталь, находящееся уже на луговой отлогости. Здесь, распростершаяся темнота вечера, прекратила наконец наше действие и спасла врагов от конечнаго поражения».

Французы поспешно отступили к Госпенталю. Там генерал Лекурб пополнил утомлённые войска резервом и сам готов был повести их в контратаку. И тут, быть может, несколько позже, чем ожидалось, сработал план Суворова. Французы узнали, что у них в тылу действует целая русская дивизия: войска Розенберга появились в районе перевала Оберальп и спустились в долину Урзерна (ныне Андерматт), откуда до Госпенталя всего пара километров. К вечеру его частям удалось далеко оттеснить французов на другой берег Ройса и захватить у них артиллерию и запасы провианта.

В боях 13 сентября русская армия лишилась одного из своих героев. О нём впору рассказать подробнее. Фёдор Васильевич Харламов был настоящим «слугой царю, отцом солдатам». И настоящим учеником Суворова. Он был ровесником Александра Васильевича. Кроме того, Харламов, как и Суворов, начал службу в лейб-гвардии Семёновском полку. Там они, скорее всего, и познакомились. Поручик Харламов отличился в Крымском походе генерала Василия Михайловича Долгорукова. С 1770-х он частенько воевал под командованием Суворова.

Он сравнительно медленно рос по службе. Не всем же быть полководцами! Кто-то должен тянуть и офицерскую лямку, воспитывать и вести в бой чудо-богатырей. Высоченного роста (под два метра!), плечистый, Харламов легко выносил тяготы учений и походов. Его прямота, его богатырские повадки вызывали восхищение солдат.

Во время суворовского Польского похода 1794 года Харламов проявил чудеса отваги. Дело было под стенами Варшавы, в крепости Прага, которую штурмовали русские войска.

За этот подвиг по представлению Суворова Харламова удостоили ордена Святого Георгия IV степени – «Во всемилостивейшем уважении на усердную службу и отличное мужество, оказанное 24-го октября при взятии приступом сильно укрепленного Варшавского предместия, именуемого Прага, где он скоропостижно перешел волчьи ямы и шанцы и, бросившись на батарею, отбил две пушки».

Полковничий чин Харламов получил незадолго до Итальянского похода. Было ему тогда уже под семьдесят. Ему вверили в командование Азовский пехотный полк. С ним он участвовал во всех крупных сражениях в Италии. После победы при Нови Суворов выхлопотал своему старому любимцу генеральское звание. В Швейцарию Харламов вступил генерал-майором. При Сен-Готарде сражался под командованием Розенберга.

Когда разведка донесла генералу Ребиндеру, что в районе села Урзерн французы готовятся к атаке, русские приняли решение по-суворовски атаковать неприятеля, не считаясь с преградами.

Яков Михайлович Старков (1775–1856), участвовавший в походе в унтер-офицерском чине, много лет спустя вспоминал:

«Тут мы встретили озеро, и по окраине его с трудом пробирались по топким местам; а сражение по обеим сторонам от нас горело жарко; наконец, слава Богу, и мы добрались до врага лицом к лицу: он стоял на возвышении, имея впереди себя густую цепь стрелков, расположенную за большими каменьями: Федор Васильевич Харламов, с охотниками и с частичкою егерей, понесся как сокол вперед и вступил в дело, полк Ребиндера и полк Кашкина двинулись быстро за нами. Тогда началось жестокое сражение: неприятель, пользуясь знакомым ему горным местоположением, упорно защищал каждый шаг земли, осыпал нас из ружей пулями и из пушек картечью. Но удар за ударом нашими в штыки выбивал его из-за каменьев и опрокидывал. Федор Васильевич Харламов не давал ему ни минуты времени устроиться; шибко и долго его преследовали; наконец враг, поражаемый по всей своей линии, целым уже корпусом нашим, усиленно сражаясь, стал шибко отступать, и наконец побежал опрометью; войска наши преследовали его, били и клали штыками на упокой. Шибко он спустился в долину к с. Урзерну, и мы остановились на превысокой горе… Потешилось сердце русского ратника, – порядком употчевали друзей, – и погнали, шибко бежал он от нас, и только в горах нашел свое спасение. У него отбили 4 или 5 пушек (не упомню) и нашли в селении магазейны с мукою, из которой делили каждому ратнику по трое пригоршней. Благодарение и слава Господу Богу! Победа была наша. Стало темно, смеркалось. Потеря у неприятеля должна быть очень велика поколотыми на смерть, и тяжко ранеными – штыками. Были ли пленные, – не знаю, – не видал.

Потеря и у нас в корпусе была довольно велика; сказывали (помнится), убитых и тяжко раненых до полутораста человек, в одном нашем полку (большею частью из охотников) было убитых более десяти, да раненых до тридцати, и все они пали от картечь и пуль; раненых штыками не было ни одного. К великому сожалению нашему, мы лишились храбрейшего чудо-богатыря, русского витязя Федора Васильевича Харламова. Он с охотниками гнал без отдыха и бил врага, несмотря на две полученные им раны. На горской черкесской своей лошади он летал подобно горному орлу и с передовыми ратниками-охочими выбивал из-за каменьев французов. Третья рана картечью в плечо повергла его на землю, и с этим вместе и лошадь его была убита. Пал наш витязь! Ратники, бывшие близ него, оставив преследовать врага, окружили бесстрашного богатыря. „Дети! – говорил он им. – Ступайте вперед; а при мне останьтесь два человека; с Богом ступай, ступай! коли, гони, бей врага. Слышьте, дети! служите Богу и Царю верно; помните, что вы русские! молитесь Богу… Я уже не слуга царский; кланяйтесь от меня всем – долго я служил с вами; не поминайте меня злом“.

Так кончилось у нас 13-го сентября».

Старков вспоминал и о том, как пытались выходить раненого генерала:

«На носилках, на скорую руку сделанных, мы перенесли его в с. Урзерн, в дом тамошнего священника; и тогда же (это было в мгновение) пришли к Федору Васильевичу г-да генералы М. В. Ребиндер, М. А. Милорадович, Мансуров и Кашкин, и приходили целого корпуса г-да штаб и обер-офицеры; с чистою душою всякий из них сожалел о Федоре Васильевиче, а сколько простых ратников приходило к дому узнать и хотя издали посмотреть на витязя?.. Да, Федора Васильевича любили все и всякий. После сделанной лекарем перевязки старец забылся. Медик на мой вопрос сказал: раны в ногу и в бок пустое, заживут; но рана картечью тяжка – плечо крепко раздроблено. Часа за 2 до свету Федор Васильевич очнулся, увидав нас (человек до 30 его любимцев), сказал: „Ну, дети! прощайте; вы идете вперед, а я с вами не могу; – жаль! – да делать-то нечего. – И этот твердой душою человек залился слезами. – Бейте врага Божьего, врага царей“, и замолчал; минут чрез несколько опять начал: „Эх-ма!.. надобно бы передать мой поклон отцу… да не с кем“. Он разумел отца Александра Васильевича. Потом взглянул на всех нас, сказал мне: „Да вот ты, мой воскормленник! Скажи другу Максиму (М. В. Ребиндеру), чтобы он отцу-то нашему (Александру Васильевичу) отдал мой сердечный поклон, слышь-ты сделай это; и вот тебе мое благословение (он сорвал с своей шеи крест Спасителя, отдал мне и потом достал свои часы). Вот тебе на вечную память обо мне; будь честен, молись Богу; служи усердно царю и отечеству; не моги быть трусом!.. прощай! – прощайте, детки! Бог с вами“. И закрыл глаза. Мы целовали его, кто руки, кто ноги, и с тяжкою грустью, с горькими слезами оставили его, на вечность. При нем остались по назначению М. В. Ребиндера полковой фельдшер, два старика ратника стародавних его любимцев и собственный его человек, Потап».

Суворов не оплакивал его: надеялся, что могучий организм справится и со смертельными ранами. Но русский богатырь умер в лазарете на чужой земле, во французском городе Нанси.

Спустившись с Сен-Готарда, войска Гюдена отступили к перевалу Фурка (вверх по реке Рёйс), а основные части французов под командованием Луазона отошли вниз по реке Рёйс к Урзерну и заняли оборону неподалёку у Чёртова моста. Командующий войсками генерал Лекурб всё ещё не верил в присутствие армии Суворова в сердце Швейцарии и в своём донесении Массене назвал атаку на Сен-Готард «рекогносцировкой».

На перевале Сен-Готард ещё в XIII веке монахами-капуцинами был основан хоспис – приют для путешествующих через перевал. Неподалёку от здания приюта в конце XVI века была построена Часовня Мёртвых. Здесь хоронили погибших на перевале путников. Здесь же были впоследствии похоронены воины, погибшие в боях на перевале в 1799 году. Монахи оказали Суворову весьма любезный приём. Русского фельдмаршала радушно встретил настоятель – ровесник Александра Васильевича. «После молебствия капуцинские иноки угощали нашего бессмертного героя обедом, который состоял из блюда с картофелем и горохом и какой-то рыбы. Какое прекрасное зрелище представляли эти два старца, Суворов и Приор! Сблизившись сердцами, они как будто бы вместе состарились и поседели. Кроткий священнослужитель разговаривал с фельдмаршалом на всех почти европейских языках», – писал об этой встрече анонимный автор в 1836 году, в «Журнале для чтения воспитанникам военно-учебных заведений». Приор поведал Суворову и о том, что в этом монастыре уже бывали русские – во времена царя Алексея Михайловича тут останавливался русский посол, следовавший во Флоренцию, Василий Лихачёв. Этот факт обрадовал Александра Васильевича: значит, мы идём по следам своих предков!

Ночевал Суворов в Госпентале. Его поздравляли с первой альпийской победой. Фельдмаршал по обыкновению отшучивался: «А Ганнибал? Он первый это сделал!» Штурм Сен-Готарда дался дорогой ценой. Суворов пытался разобраться в горных лабиринтах, беседовал с Гамбой…

Непривычно было русским солдатам в Альпах. Спустившиеся с перевала Сен-Готард к Госпенталю уставшие и плохо осведомлённые о расположении противника, они не разводили костров. Оставшиеся на Сен-Готарде казаки ночевали, поставив лошадей в круг, головами внутрь, защищаясь от пронизывающего ледяного ветра.

Поутру русские войска соединились в Урзерне и двинулись на север, по направлению к Швицу, по узкой дороге. Оставалось угадать: где французы расставили свои ловушки?..

Армия, выстроившись длинной вереницей, двигалась вперёд из района Госпенталя вниз по долине реке Рёйс. Быстрая и полноводная, сразу за посёлком Урзерн (Андерматт) она становится бешеным потоком, зажатым между отвесными скалами высотой в сотню метров, а то и выше. На одном участке, в районе Урзерна, «карнизная» дорога была перекрыта утёсами. Итальянцы в начале XVIII века пробили здесь тоннель, получивший название Урнер-Лох, Урнерская дыра. Первый тоннель в Альпах! 2–3 метра шириной, примерно столько же – высотой. 80 шагов в темноте, тесноте и сырости. Даже навьюченный мул с трудом мог преодолеть эту сквозную пещеру. После тоннеля – узкая тропа над рекой, спускающаяся к Чёртовому мосту.

Почему Чёртов? Среди местных жителей ходила легенда о том, как был построен этот мост: долго швейцарцы не могли перебросить мост через бурную реку, и пришлось им звать нечистого на подмогу. Он пообещал им помочь, но в оплату потребовал себе душу первого, кто пройдёт по мосту. Хитрые швейцарцы посоветовались и согласились. Когда мост был закончен, они выпустили на него козлёночка… Поэтому над мостом рядом с изображением «страшного» чёрта всегда пририсовывают маленького козлёнка. Тот мост не сохранился, рухнул в 1888-м. Однако ещё раньше поблизости швейцарцы соорудили новый, более удобный мост, который существует и в наше время.

И у моста, и в тоннеле армию Суворова поджидал противник.

Позиции французов казались беспроигрышными. Они контролировали Чёртов мост, перекрывали выход из дыры. И были готовы встретить орудийным огнём русский авангард. Кругом скалы, как серый океан. Воевать, а особенно наступать в таких условиях крайне затруднительно и опасно.

В авангарде шёл Орловский пехотный полк генерал-майора Мансурова. Как вспоминают французы, «русские батальоны шли в атаку с развернутыми знаменами, под бой барабанов». Когда русские мушкетёры шагнули в тоннель, французы встретили их огнём. Орловцам пришлось отступить, подхватывая раненых. Тогда Суворов предпринял два обходных манёвра, чтобы ударить французам в тыл. 300 храбрецов под командованием полковника Трубникова должны были обойти тоннель справа, по горам, без дорог. 200 егерей майора Тревогина спустились к руслу реки, перешли её вброд по пояс в ледяной воде и, поднявшись по крутому левому берегу Рёйса, ударили оттуда. Суворов осознавал нечеловеческую трудность этой боевой задачи. И для подстраховки послал вслед за ними ещё и пехотный батальон полковника Свищова. Действовать они должны были по-суворовски: «Сам погибай, а товарища выручай».

Эти действия без преувеличений из разряда невозможного. Охотники Трубникова пробрались по отвесному склону, закрепляясь на редких расщелинах. Сработала суровая суворовская система обучения! Увидев русских солдат, грозно спускающихся с горных высот, французы дрогнули и отступили. И тут штыковой удар прорвавшихся через тоннель орловцев и апшеронцев генерала Милорадовича довершил уничтожение боевых порядков французов, защищавших Урнерскую дыру.

Сбросив пушку в реку, французы предпочли бежать на левый берег реки через мост.

Следующее препятствие – Чёртов мост, около 25 м в длину и не более трёх шагов в ширину. Вниз лучше не смотреть: мост высокий, около 23 м.

Увидев, что русские наступают с трёх сторон, французский бригадир Дама приказал взорвать мост. В спешке и панике солдаты не сумели дотошно исполнить приказ своего бригадира. Взорвать удалось лишь одну арку. Но и это препятствие казалось непреодолимым. Выйти из положения помогла русская смекалка: солдаты быстро разобрали заброшенную сторожку, стоявшую неподалёку. Брёвна можно было перебросить через провал в мосту. Но как их закрепить? Первыми нашлись братья Мещерские: они сорвали с себя офицерские шарфы – длинные и достаточно крепкие – и принялись связывать ими брёвна. Примеру последовали другие офицеры. По хлипкому настилу воины авангарда перешли Чёртов мост и бросились на французов.

Переходить на другой берег Рёйса приходилось под обстрелом. Первым, ступившим на брёвна, был Иван Мещерский-третий. Прогремел выстрел – и, смертельно раненый, он упал в пропасть, успев крикнуть: «Друзья, не забудьте меня в реляции». Подвиг Мещерских Суворов не забудет. Уже смертельно больной, в феврале 1800 года Александр Васильевич будет ходатайствовать перед Ф. В. Ростопчиным о производстве одного из героев в следующий чин, припомнив и о шарфе.

Решающим снова оказалось преимущество русских чудо-богатырей в отчаянном штыковом бою: они обратили в бегство французов. Тем временем с обеих берегов реки раздавались залпы: егеря вели ружейную перестрелку. К тому же на горизонте появились не только две сотни охотников (добровольцев) Тревогина, но и отряд молодого генерала Каменского, которого Суворов ещё с вечера послал в обход по большому кругу чрез хребет Бетцберг. И это был не последний сюрприз, подготовленный Суворовым. Отряд австрийского генерала Ауфенберга, выступивший накануне от Дисентиса и прибывший через перевал Крейцли в Мадеранскую долину, занял Амстег – посёлок на Рёйсе. Он выбил оттуда французов и оказался в их глубоком тылу, в десятке километров от Чёртова моста. Теперь кольцо сжималось вокруг галлов. Отряд Каменского преследовал отступающего врага. Правда, Лекурб, бросив в дело резервы, в тот же день вытеснил австрийцев из Амстега. Но этот посёлок оставался в их руках недолго.

…Через несколько часов Чёртов мост основательно отремонтировали. К 16 часам по нему начали переправляться главные силы Суворова. Вскоре вся армия перешла Рёйс и двинулась вслед за ретировавшимся противником по долине реки Рёйс в сторону Альтдорфа. Они прошли деревню Гёшенен и с наступлением темноты расположились на ночлег у посёлка Вазен. Авангард под командованием Милорадовича продвинулся несколько дальше – они заночевали в деревушке Вейлер, не дойдя трёх километров от Амстега, за который так держался Лекурб и рядом с которым расположился корпус Ауфенберга.

В реляции императору Суворов писал о событиях того дня:

«Войска Вашего Императорского Величества прошли через темную горную пещеру Урзерн-Лох, заняли мост, удивительной игрой природы из двух гор сооружённый и проименованный Тейфельсбрюкке. Оный разрушен неприятелем. Но сие не останавливает победителей, доски связываются шарфами офицеров, по сим доскам бегут они, спускаются с вершины в бездны и, достигая врага, поражают его всюду».

За этот день войска Суворова продвинулись на 12–15 км. Это немного. Однако, если представить себе все испытания, которые перенесли чудо-богатыри, этот отрезок покажется колоссальной дистанцией. Французы не сумели остановить их на узкой приречной тропе и теряли позицию за позицией.

Снова победа. Снова французские ловушки не смогли остановить продвижение русской армии. Но каждое сражение – это новые ранения, это изнеможение и болезни. А обратного пути не было.

Сейчас эти места стали реликвией русской боевой славы. Сражение за Чёртов мост далеко не самое масштабное в истории Швейцарского похода. Хотя именно оно произвело сильнейшее впечатление на современников и потомков. Воображение художников дорисовывало картины сражений на узких горных тропах, на зыбком мосту… 14 сентября 1898 года неподалёку от Чёртова моста в посёлке Андерматт стараниями С. М. Голицына был открыт 12-метровый памятник – православный крест, высеченный в скале. Под ним – огромными бронзовыми буквами надпись по-русски: «Доблестным сподвижникам генералиссимуса фельдмаршала графа Суворова-Рымникского, князя Италийского, погибшим при переходе через Альпы в 1799 году». Рядом неизменно развиваются российский и швейцарский флаги. Скала, в которой высечен памятник, небольшая площадка перед ней и ведущая к памятнику дорожка являются российской территорией. Ежегодно 24 сентября по новому стилю, в день битвы на Сен-Готарде, проходит торжественный молебен с участием представителей России и Швейцарии.

После сражений в районе Андерматта утомлённая армия заночевала в деревне Вазен и её окрестностях. Авангард Милорадовича отдыхал ближе к французскому лагерю, в Вейлере. Сон был беспокоен и краток. Милорадович знал, что прошлым вечером французы выбили австрийский отряд Ауфенберга из Амштега. 15 (26) сентября русский авангард должен был овладеть этим городком, чтобы обезопасить продвижение основных сил к Альтдорфу. Решить эту задачу воинам Милорадовича удалось на удивление быстро. Французы отступали, упорной обороны не держали. При отступлении они взрывали мосты через Рёйс, наступавшим русским приходилось их ремонтировать. Авангард армии Суворова форсировал речку Керстенен и занял Амштег. На этом Милорадович не остановился. Оставив в Амштеге небольшой патруль, он двинулся к Альтдорфу. Французы снова отступали и снова взрывали все мосты на пути. Дорога много раз переходит с одного берега Рёйса на другой, и починка мостов стала большим затруднением на пути армии Суворова. Сдавать без боя Альтдорф Лекурб не решился. 6-тысячный корпус защищал артиллерийские батареи на берегу речки Шахена, преграждая путь русским. Русским войскам удалось одновременно ударить с фронта и флангов. Под ударом подоспевших основных сил корпуса Розенберга французы отступили на левый берег реки Рёйс к берегам Люцернского озера. Альтдорф был занят, туда устремился и Суворов. Там он расположился для кратковременного отдыха.

Альпийская погода по-прежнему не проявляла гостеприимства к русским воинам. Можно вспомнить свидетельство Суворова из его обстоятельного рапорта, составленного по горячим следам похода:

«На каждом шагу в этом царстве ужаса, зияющие пропасти представляли отверзтые и поглотить готовые гробы смерти. Дремучие, мрачные ночи, непрерывно ударяющие громы, лиющие дожди и густой туман облаков, при шумных водопадах, с камнями, с вершин низвергавшихся, увеличивали трепет… Все опасности, все трудности были преодолены и при такой борьбе со всеми стихиями неприятель, согнездившийся в ущелинах и неприступных, выгоднейших местоположениях, не мог противостоять храбрости воинов, явившихся неожиданно на этом новом театре».

Альтдорф – старинный посёлок, столица кантона Ури. Это поселение возникло в долине Рёйса – в нескольких километрах от впадения этой реки в Фирвальдшетское (Люцернское) озеро. Альтдорф связан с легендой о Вильгельме Телле – славном стрелке, который стал национальным героем Швейцарии. Суворов остановился в добротном каменном доме Штефана Яуха. Всё бы хорошо. Но об этом уютном альпийском местечке у Александра Васильевича остались не лучшие воспоминания.

О том, как Суворов въехал в Альтдорф, писал Флориан Луссер, свидетель и участник событий того дня: «В шесть часов вечера Суворов в окружении нескольких сотен казаков и большого количества пеших въехал в своей фантастической одежде в Альтдорф. На нем была рубашка, открытый черный камзол, открытые с боков штаны, в одной руке он держал плетку, другой рукой он осенял всех кругом крестным знамением, подобно епископу. Вышедшего ему навстречу ландаммана (президент общины) Шмида он обнял и поцеловал, а от достопочтенного пастора Рингольда принял благословение, почтительно преклонив главу. Все это французские россказни, что вскоре после этого он приказал последнему всыпать палок. Потом он обратился с речью к собравшемуся люду и провозгласил на ломаном немецком, что является спасителем и избавителем Швейцарии и что пришел освободить ее от тирании безбожников. Он призвал светские и церковные власти поднять народ на войну и следовать за ним в Цюрих… На это Тадеас Шмид отвечал молчанием».

Никто из швейцарцев не присоединился к союзникам. Однако Суворова огорчило вовсе не это. Поглядев на стальную гладь Люцернского озера, он убедился, что в его окрестностях и в помине нет дороги на Швиц. И по приказанию Лекурба все суда и даже небольшие лодки заранее были отведены на противоположный берег озера.

В плане Суворова значилось, что от Альтдорфа до Швица существует проход вдоль озёрного берега. Эту информацию Суворов получил от австрийцев, знавших Швейцарию куда лучше русского фельдмаршала. Но это оказалось ложью. Никаких дорог там не было, даже охотничьих, только неприступные скалы. Люцернское озеро – одно из крупнейших в Швейцарии. Его можно было бы пересечь на судах, но таковых не имелось. А вот у французов там имелось несколько судов.

Маршрут для Суворова ещё в Италии составлял австрийский полковник Франц фон Вейротер, предложивший путь через Сен-Готард, Чёртов мост, Альтдорф и Швиц на Цюрих. Некоторые историки подозревали Вейротера в сознательной измене, в шпионаже в пользу французской директории. Даже если это не так – неизбежны вопросы: почему никто не разъяснил Суворову, что Сен-Готардская дорога после Альтдорфа упирается в скалы? А ведь о своём предполагаемом маршруте Суворов подробно писал и Готце, и Римскому-Корсакову… Готце – швейцарец по происхождению. Уж он-то должен был знать, что к чему в районе Люцернского озера. Да и Антонио Гамба… Готце извиняет только тот факт, что 25 сентября он погиб в сражении с Массеном под Шенисом. Тайна суворовского маршрута, скорее всего, никогда не будет разгадана. Так или иначе, Суворов понял, что старый план не сработает, что нужно выбирать новый маршрут. Он принял вынужденное рискованное решение двигаться к Швицу через Росштокский хребет по козьей тропе. Две тысячи метров над уровнем моря, узкие тропы, по которым можно двигаться только гуськом. Лёд, вода, скользкая глина под ногами, мокрый горный ветер в лицо – всё это следовало перетерпеть, преодолевая долгий путь в Муттенскую долину. Оттуда можно было идти к Швицу уже в более комфортных условиях.

Дмитрий Милютин, выдающийся исследователь последних походов Суворова, в будущем – военный министр и последний фельдмаршал Российской империи, писал: «Положение Суворова при Альтдорфе принадлежит к числу тех именно критических случаев, в которых истинный гений полководца проявляется в полном своем блеске. В подобные минуты испытывается его сила душевная, обрисовывается характер и выражается весь дух его военной системы. Семидесятилетний старик, истерзанный огорчениями, утомленный тяжкою борьбою против козней и происков, выносит еще с изумительною силой необычайные труды телесные, терпит всякого рода лишения и в обстоятельствах самых затруднительных сохраняет исполинскую силу духа. Действительно, нужна была воля железная, чтобы решиться из Альтдорфа идти к Швицу, нужна была при том неограниченная уверенность в свои войска, чтобы избрать подобный путь».

Суворов спешил. Спешил на выручку к Римскому-Корсакову и Готце. Он ещё не знал, что Массена уже разбил их… Авангард, ведомый Багратионом, отправился в путь по горной тропе, когда ещё не все вьюки добрались до Альтдорфа.

В пять часов утра Багратион двинулся к хребту Росшток. Ему предстояло пройти 16 вёрст до деревни Мутен. За авангардом медленно, но верно, тремя колоннами шагали основные части. На несколько километров растянулась эта цепочка, которую в арьергарде прикрывал корпус Розенберга. Арьергарду несколько раз приходилось отбивать французские атаки.

Это был голодный и холодный переход. Не представлялось возможности развести костёр: не хватало дров. По сравнению с этим участком пути предыдущие переходы показались земным раем. Трудно было солдатам не впасть в отчаяние. Одно поддерживало их: они видели, что рядом по тем же скользким тропинкам шагают их полуголодные израненные генералы. Все трудности переходов делил с воинами и великий князь Константин Павлович. И, конечно, сам «батюшка Суворов», кутавшийся в потрёпанный плащ. Достаточно было взглянуть на него – и путь становился чуть легче. Однажды, заметив хмурое настроение смертельно усталых солдат, Суворов затянул для них протяжную песню: «Что с девушкой сделалось, что с красной случилось?..» Тут же потеплели суровые лица. И долго солдаты по цепочке рассказывали друг дружке про песню Суворова…

Шли они сперва в гору – и это был мучительный марш. Потом пришлось спускаться – и это оказалось ещё опаснее. Глинистая почва размякла от дождей, расползалась под ногами тысяч солдат. Люди и лошади скользили и падали – подчас в бездну, из которой нет возврата. Прибегаем опять к свидетельству участника похода капитана Николая Грязева:

«На разсвете тронулись мы с сего места и стали подниматься на гору, называемую Сент-Алберт, коей перпендикуляр считают около пяти верст; и потому, как в разсуждении ея высоты, так крутизны и острых камней ее составляющих, едва в сумерки могли достигнуть ея вершины, и то не со всем корпусом. Распортершаяся темнота ночи остановила наше следование далее вниз по ея склонению и принудила остаться тут до разсвета на холодном и пронзительном воздухе, который на таком возвышении, естественно был ощутительнее, нежели в каком-либо другом месте, и при том без всяких пособий, хотя бы огня, по не имению дерева; ибо кроме камней ничего более здесь не находили, и ночная темнота останавливала всякое покушение сдвинуться кому-либо с своего места, но всякой оставался там, где она его застигла. Но нужда изобретательна: Полковой наш Командир, Полковник Яфимович, я, и еще двое из товарищей долго выискивали средства, как бы сойти с самой вершины и спустясь пониже защитить себя от пронзительнаго холоднаго ветра, от коего застывала кровь в жилах наших, и наконец нашли способ уменшить ужас темноты, препятствующей решиться на один шаг вперед, который бы мог быть последним, и сей способ состоял в небольшом восковом огарочке у одного из нас находившемся; мы свернули из бумаги род фонаря, утвердили в средине онаго огарочик, дабы защитить его от ветра, высекли огня, зажгли и пошли вперед по тропинке, освещаемой слабым светом и ведущей в низ по склонению горы; но как оная состояла в разнообразных излучинах, пересекаемых почасту уступами и выдающимися каменьями, то ход наш был весьма медлителен и затрудняем сими опасностями; ибо передний наш товарищ, несущий сей магический фонарь, должен был почти на каждом шагу останавливаться и давать время сходить прочим. Наконец, преодолев все сии трудности, спустились мы довольно низко от вершины и почувствовали, что ветер не столько уже был проницателен, и при том нашли здесь, на небольшой площадке, часть неутомимаго нашего воинства, сошедшаго сюда заблаговременно и занимающагося зрением на маленький курящийся обломок дерева; и действительно одним только зрением потому, что теплота от него происходящая, недостаточна была обогреть всех окружающих. Мы присоединились тут же, достали из кармана сухарей, сколько хотелось, и погрызли и пробыли тут до рассвета».

За 12 часов солдаты авангарда Багратиона преодолели путь, полный невзгод, и подошли к деревне Мутен (Муттенталь). Первое, что там обнаружили разведчики, – французский пикет. Сравнительно небольшой – 150–170 бойцов. Не дав своим войскам и часу отдыха, Багратион организовал штурм Мутена, о котором в реляции Суворова рассказано так:

«С частию своих егерей полка имени его спустился с горы прямо в средину и, приближась к неприятелю так, что он за лесами и скалами того не мог приметить, приказал стремительно со всех сторон на него ударить, приведя тем неприятеля в замешательство, который бросился было бежать, но, не обретая нигде спасения, принужден был отдаться в руки победителям со всем своим оружием. При оном взято в плен 87 человек с офицером, поколото до 50 и ранено 7 человек».

С трофеями в Мутене дело обстояло бедновато. Там не удалось поживиться хлебом. Чтобы после сражения егеря Багратиона могли восстановить силы, великий князь Константин Павлович купил у местного жителя за 40 червонцев две грядки картофеля.

Два дня тянулись войска от Альтдорфа до Мутена, и ещё два дня шли к месту назначения вьюки. Багратион уже докладывал Суворову, что французы затаились неподалёку, что они собирают силы для нового сражения. Генерал Массена считал, что в Мутенской долине Суворов угодит в западню.

Деревушку Мутен в современной литературе чаще называют коммуной Муотаталь, а речку Мутен – Муотой. Но мы будем говорить так, как по традиции объяснялись современники Суворова.

Фельдмаршал спешил на выручку к Римскому-Корсакову, чтобы, объединившись со свежими армиями союзников, снова громить французов.

Армия Суворова медленно шла через узкий и заснеженный перевал Кинциг-Кульм по направлению к Мутенской долине. Шагали медленно и осторожно, за час преодолевали не более полутора километров. На скользкой дороге погибали и люди, и мулы. Выбившись из сил, небольшими группами солдаты останавливались на короткий отдых. Тем, кто сохранил муку, которую раздавали в Альтдорфе, удавалось испечь на огне лепёшки и подкрепить силы. Однако припасов критически не хватало. Впроголодь существовали даже генералы, блистательные аристократы… Сохранилась история о том, как Милорадович хотел выменять у солдата лепёшку за небольшую головку сыра. Правда, солдат от сыра отказался. Зато потом старые гренадеры передали Милорадовичу пару сухарей и кубик бульона – трофеи, добытые у французов. Грязев вспоминал о швейцарских переходах: «Мы копали в долинах какие-то коренья и ели, да для лакомства давали нам молодого белого или зеленого швейцарского сыру по фунту в сутки на человека, который нашим русским совсем был не по вкусу, и многие из гренадер его не ели; со всем тем, во все время нашего пребывания в Швейцарии, сыр составлял единственную пищу; мяса было так бедно, что необходимость заставляла употреблять в пищу такие части, на которые бы в другое время и смотреть было отвратительно; даже и самая кожа рогатой скотины не была изъята из сего употребления; ее нарезывали небольшими кусками, опаливали на огне шерсть, обернувши на шомпол, и таким образом обжаривая воображением, ели полусырую». И в таком состоянии армия сохраняла боеспособность!

Последним шёл арьергард – корпус генерала Розенберга. Замыкали шествие войска генерала Милорадовича. Именно им довелось несколько раз на протяжении марша через Кинциг-Кульм вступать в бой с французами. Правда, атаковать русский арьергард французы решались только неподалёку от Альтдорфа. После штыковых схваток дважды войскам Лекурба пришлось отступать с большими потерями. На третью попытку они не решились.

18 сентября, расположившись в Мутене, Суворов послал казаков-разведчиков в окрестности Гларуса, чтобы получить сведения об армии Римского-Корсакова и Готце. Сведения поступали разноречивые, но одно грустнее другого. Наконец, Суворов получил от генерала Линкена достаточно подробное донесение о битве при Цюрихе, о жестоком положении армий Римского-Корсакова и Готце, об их отступлении. Это было, без преувеличений, трагическое известие.

Трудно было рассчитывать и на помощь австрийских отрядов генералов – того же Линкена и Елачича. Планировалось, что они присоединятся к армии Суворова в районе Швица. В итоге Линкен достиг деревни Гларис, там получил известия о поражении союзников при Цюрихе и посчитал за благо отступить. Этот трусливый манёвр в русской армии считали предательством.

Это был второй критический момент похода – после Альтдорфа. Снова пришлось менять задачу похода.

Суворов понимал, что, разбив Римского-Корсакова, французский командующий активизируется. Инициатива на его стороне. Французы стягивали войска к Швицу. В Альтдорфе Лекурб тоже получил подкрепление. В Клёнтале, на берегах озера, стояла ещё одна французская дивизия – генерала Молитора. Массена был уверен, что русские попали в ловушку, из которой нет выхода, и энергично укреплял свои позиции. В своём кругу французский генерал открыто говорил, что вот-вот пленит Суворова. Эта громкая победа могла бы выдвинуть его – чем чёрт не шутит? – в диктаторы.

А в суворовском штабе отныне речь шла не о победе над Массеной в генеральном сражении, а о спасении армии. При этом Александр Васильевич верил, что ему удастся соединиться с войсками Римского-Корсакова, привести их в порядок и ещё потеснить французов в Швейцарии. В тот же день без промедлений в прохладном зале францисканского монастыря Святого Иосифа Суворов собрал военный совет. Он излил перед собравшимися своё накопившееся недовольство австрийскими союзниками. Неслучайно на этот раз Суворов даже не позвал на совет австрийца Ауфенберга, хотя относился к нему доброжелательно… Граф Рымникский считал, что роковой для судеб кампании оказалась пятидневная задержка в Таверно, случившаяся, как известно, по вине цесарцев. Старый фельдмаршал был как никогда эмоционален:

«Корсаков разбит и прогнан за Рейн. Готце пропал без вести, и корпус его рассеян! Элачич и Линкен ушли! Весь план наш – расстроен! Со времен Прутского похода Петра Великого русские войска не бывали в подобном безвыходном положении… Теперь мы среди гор окружены неприятелем, превосходным в силах. Что предпринять нам? Идти назад – постыдно: никогда еще не отступал я. Идти вперед к Швицу – невозможно: у Массена свыше 60 000; у нас нет и двадцати. К тому же мы без провианта, без патронов, без артиллерии… Помощи нам ждать не от кого… Мы на краю гибели… Теперь одна остается надежда… на храбрость и самоотвержение моих войск! Мы русские!»

Каждое слово доходило до сердец генералов. Ученики слушали его затаив дыхание. От имени всех собравшихся заговорил старший – Дерфельден, давний соратник Суворова. Он говорил о том, как войска преданы Суворову, говорил, что они готовы к подвигу, осознавая всю его трудность.

Стало ясно: все они готовы сражаться без компромиссов. Но следовало обсудить дальнейший маршрут. Идти ли к Швицу – туда, где их ожидает Массена? Великий князь, взяв слово, предложил двинуться не к Швицу, а к Гларусу. Оттуда ближе до союзников, да и до продовольствия. Кстати, в Мутене Константин Павлович приказал скупить на его счёт всё, что только там было съестного, и раздать войскам.

Путь к Гларусу проходит через перевал Брагель и вдоль Клёнтальского озера.

В авангарде через перевал Брагель пробирался корпус австрийского генерала Ауфенберга, выступивший немедленно, 18 сентября. 19 сентября в поход выступали основные силы. Арьергард Розенберга дожидается прибытия обоза через Кинциг-Кульм, отправляет его через Брагель к Гларусу, прикрывает движение всей армии от атак французов. На него возлагалась, пожалуй, самая неподъёмная задача. Суворов понимал, что Массена будет бросать из Швица сильные отряды и арьергарду придётся отражать нападения.

Розенбергу приказано держаться упорно, отбивать неприятеля с напряжением всех сил, но не преследовать его далеко, не рассеивать сил. Сражаться им было приказано до тех пор, пока последний вьюк не преодолеет перевал Брагель.

Разумеется, Массена просчитывал и такое развитие событий. Обмануть его в сложившихся условиях было невозможно: слишком мало у русских имелось вариантов маршрута. Путь на Гларус перекрывали войска французских генералов Молитора и Сульта. Они готовы были зажать в предгорьях и уничтожить русский авангард.

Как и задумывалось, отряд Ауфенберга первым прошёл Брагель. Там им встретились французы – небольшой пост. Австрийцы заставили неприятелей отступить и спустились в долину. Заночевали они неподалёку от озера Клёнталь. Тем временем ранним утром по их маршруту двинулись части Багратиона и Повало-Швейковского. А авангард Ауфенберга попал в беду: его атаковали французы, части дивизии Молитора. Они по меньшей мере в три раза численно превосходили австрийцев. Французы ждали от отступавшего Ауфенберга капитуляции.

Австрийцы уже вели переговоры с воинственными галлами, когда на место действий явились солдаты Багратиона. Скрытно пробравшись болотистым лесом, багратионовцы неожиданно атаковали французов. Первая пуля означала конец дискуссиям. Бой! Усталые русские воины с яростью бросились на врага. Многие считали, что это последний бой перед отдыхом. Последний рывок! Французы, отстреливаясь, отступали. Однако наголову разгромить их не удавалось: на узкой дороге вдоль озера атаковать было трудно… Багратион предпринял очередной обходной манёвр по горным вершинам. Эта вылазка заставила французов отступить, многие из них (в реляции говорилось о двухстах) потонули в водах Клёнтальского озера. К сумеркам на место боя подоспела дивизия Повало-Швейковского. Но и Молитор получил подкрепление из Гларуса. Ночью в расположение Багратиона у Клёнтальского озера прибыл сам Суворов. Он благословил своего любимца на бой, разъяснив ему важность задачи – обеспечить продвижение русских войск в Гларус. Завтрашний бой должен стать решающим.

В ночь на 20 сентября молодцы Багратиона в тумане забрались на скалы слева от единственной дороги вдоль озера, простреливаемой артиллерией французов. Рано утром они были обнаружены передовыми постами французов и бросились в атаку. В то же время, услышав перестрелку, воины Дерфельдена ударили на французов по дороге, идущей вдоль озера, и, хотя и с большими потерями, сумели сбить французов и погнать их к Ридерну. Вот как описывает эту атаку капитан Николай Грязев, участник событий:

«С правой стороны, как я пред сим уже сказал, находилась перпендикулярная гладкая гора, составляющая границы глубокаго озера Клонталер, как зеркала перед нами стоящаго; с левой стороны также гора, но с отлогостями, между которою и озером пролегала одна столь узкая дорожка, что едва трем человекам рядом идти по ней можно: и это был единственный путь, ведущий к неприятелю, расположенному по ту сторону озера, за небольшею равниною на высотах, параллельных озеру. Я повторяю: вот был единственный путь, ведущий нас к Славе или неминуемой смерти. Сама Природа положила здесь границы всякому мужеству; ибо сильный неприятельский ружейный и батарейный огонь, устремленный на один пункт, где с упомянутой узкой дорожки на равнину выходить должно было, опровергал почти всю надежду овладеть высотами, неприятелем занимаемыми, или дать ему почувствовать наши силы, так как артиллерии с нами не было, кроме Пиемонтских горных орудий, который по соразмерности расстояния и своего малаго калибра были бы здесь не действительны. Что же оставалось делать, как не призвать в помощь Сильнаго и свою решимость с мужеством, или лучше сказать с отчаянием пробиваться прямо по дороге на равнину. Авангард Князя Багратиона, к разсвету опять соединившийся с нами, устремился первый; храбрые Полковники Тиллер и Брауэрт и многие другие, достойные вечной памяти Герои, пали жертвою своей неустрашимости, открывая путь на равнину. Вскоре вся узкая дорожка и в особенности ея конечность, выводящая на открытое место, так завалена была трупами убитых наших воинов, что сделалась непроходимою; хотя и с сокрушением сердца, но мы должны были сталкивать их далее в озеро, и чрез то очищая себе путь, по кучам мертвых тел своих собратий, проходить на равнину».

Плотно преследуя неприятеля, авангард Багратиона преследовал французов до деревни Нешталь и с ходу занял её. Но сказались усталость, недостаток патронов и наступившая темнота. Русские воины были отброшены обратно к Ридерну, где и заночевали. Ночь прошла беспокойно, в постоянных, хотя и не очень настойчивых атаках французов.

После прибытия резервов французы получили значительное превосходство в силах, и с утра бой разгорелся с новой силой. Войска Багратиона овладели Нетшталем, захватив не одну сотню пленных и знамя. Однако основной ареной боевых действий стала деревушка Нефельс. Там разгорелось самое кровопролитное противостояние. Нефельс не менее пяти раз переходила из рук в руки… В конце концов русским удалось закрепиться в этом селении. Сказалось суворовское упорство Багратиона. Но французы не прекращали атак. И тут к Петру Ивановичу прискакал казак от Суворова с приказом отступать к Нетшталю. Авангард уже выполнил задачу, французам не удалось остановить движение русской армии на Гларус. Теперь следовало избегать новых потерь.

Вечером 20 сентября главные силы русской армии сосредоточились у Гларуса. Прибыл туда и Суворов.

В наше время в тех краях находится замечательный музей полководца.

Эта двухдневная битва навсегда вошла в историю войн как образец отваги русского арьергарда. Они были действительно чудо-богатырями, русские герои Мутенской долины.

Пока войска Ауфенберга и Багратиона, опрокидывая врага, пробивались к Гларису, французы сделали ставку на уничтожение суворовского арьергарда в Мутенской долине. Таков был замысел Массены: отрезать корпус Розенберга от основных сил Суворова, нанести ему потери, принудить к капитуляции. Без своего могучего «хвоста» зажатая в Альпах армия значительно теряла в боеспособности.

Командовал арьергардом Андрей Григорьевич Розенберг, полный генерал, ветеран многих кампаний, показавший чудеса стойкости под командованием Суворова. Пришло время рассказать о нём чуть подробнее. По происхождению – из курляндских дворян. Во время Швейцарского похода ему шёл седьмой десяток, Розенберг был всего лишь на десятилетие моложе Суворова. Андрей Григорьевич получил боевое крещение, будучи гвардии капралом, в сражениях Семилетней войны. Там не раз был ранен и завоевал офицерский чин. В 1778–1779 годах участвовал в боевых действиях против конфедератов в Польше, с которыми чуть раньше сражался и Суворов. В 1797 году он получил высокий чин генерала от инфантерии. Случилось это, когда граф Рымникский пребывал в опале… Этот штрих, несомненно, вызывал недоверие Суворова: Павел I, строго и несправедливо наказав многих соратников Александра Васильевича, возвысил генерала Розенберга, который отнюдь не мог похвастать подвигами в русско-турецких войнах… И потому в первые недели Итальянского похода Суворов не жаловал императорского выдвиженца, не доверял ему. Подчас придирался, явно предпочитая старому генералу молодых храбрецов вроде Багратиона. Розенберг терпел и честно учился у Суворова. К концу Итальянского похода он стал одним из лучших знатоков суворовской науки побеждать, и в Альпах Суворов доверял Розенбергу безоговорочно. И не прогадал. Андрей Григорьевич был надёжен как скала. Во время марша на Гларис войскам Розенберга была доверена почётная и опаснейшая миссия: сдерживать наступление Лекурба и самого Массены. По существу, на плечи этих чудо-богатырей легла ответственность за исход всего похода. И они спасли армию.

Массена считал, что судьба всей операции решится именно в Мутенской долине. Потому он и сам поспешил туда, чтобы лично командовать французскими войсками в этой битве. Французам удалось стянуть к долине 18-тысячную армию.

Войска Розенберга остановились под Мутеном 18 сентября. Первоначально их было около четырёх тысяч, ночью к ним присоединилось ещё около трёх тысяч воинов. Они охраняли тыл суворовской армии. Соотношение сил складывалось для русской армии угрожающее.

В передовых частях, которыми 18–19 сентября командовал генерал Максим Ребиндер, сражались стрелки-егеря майора Ивана Сабанеева. Им и довелось первым принять на себя удары французских отрядов. Это были небольшие стычки, разведка боем. В ночь на 19 сентября и поутру несколько раз азовцам приходилось отстреливаться. Однако масштабные события начались после полудня.

Первые полчаса боя французам удались. Свежие, сытые, они бодро навалились на русские передовые части, и не без успеха. Когда французы подошли к русским позициям на 50 шагов, наши богатыри слаженно пошли в штыковую. Этот порыв тут же заставил галлов отступить, но их офицеры действовали расторопно, перестроили свои ряды и снова двинулись в атаку.

«Ребята, у нас отняли пушку! Вперёд!» – закричал Ребиндер, один из опытнейших суворовских генералов, которым армия верила безоговорочно. Один из немногих, кого Суворов называл, как сына, по имени – просто Максимом. Его приказ придал сил дрогнувшим бойцам. Они бросились в контратаку и отбили у французов орудие… Солдатам этот призыв запомнился как переломный момент в сражении. Вскоре наконец появились и основные силы Розенберга, поддержавшие усталых бойцов Ребиндера. Дружного штыкового удара французы не вынесли. К вечеру они отступили к Швицу. С тяжёлыми ранениями покинул поле боя Сабанеев – один из героев Мутена. Первая атака была отбита, и многие надеялись, что французы после такого урока не рискнут повторно испытывать на прочность русских в Мутенской долине.

Как бы не так. На следующий день Массена, получив пополнение, возобновил наступление, бросив в бой около 15 тысяч солдат. Передовым отрядом корпуса Розенберга – своеобразным авангардом арьергарда – командовал Милорадович. Атаку на русские позиции возглавил сам Массена. Сначала за дело взялись стрелки. За ними колоннами развернулась французская армия. После ожесточённой перестрелки отряд Милорадовича, принимавший на себя французский удар, стал отступать. Отступал он по-суворовски, заманивая врага за собой, ни на минуту не теряя нитей управления своими солдатами. Кульминацией стал изящный манёвр: отступающий отряд ловко разделился на две половины, которые сдвинулись на фланги, а перед наступающими французами предстали основные силы корпуса Розенберга. На войска Массены этот приём произвёл сильное впечатление. Но офицеры подбадривали солдат, напоминали им о численном превосходстве.

Розенберг построил весь свой корпус в линию батальонных колонн перед Францисканским монастырём, перекрыв широкую долину. Выждав, пока враг приблизится на расстояние 100 шагов, артиллеристы начинали палить. Французы приближались.

И тут случилось обыкновенное чудо. После первого залпа с мощным криком «Ура!» русские бросились на врага в штыковую атаку. Каждый солдат действовал по суворовской науке: «За одного битого двух небитых дают», «Штыком коли крепко». И вот уже русские барабаны зазвучали громче французских. Равновесие в бою удерживалось недолго. В гуще рукопашной схватки у французов не было шансов. Их ошеломил русский штыковой удар. Для большинства солдат и офицеров армии Массены в те минуты главной стала одна идея: «Спастись!» Превозмочь себя они не смогли. И вот уже захваченные русскими французские пушки били по своим.

Унтер-офицер Иван Махотин в пылу сражения добрался до самого Массены, схватил его за воротник и сдёрнул с лошади. На помощь своему генералу поспешили французские офицеры. Одного из них Махотин заколол штыком, но Массена успел спастись. В руках Махотина остался только золотой эполет… Французы не выдержали яростного рукопашного боя, напропалую дрогнули. Они беспорядочно отступали, бросая раненых. Целые отряды сдавались на милость победителям. «Они отступали к Бюолю и Хинтербергшутцу, но и там их преследовали русские солдаты. Французы бежали сломя голову, карабкались в гору, многие срывались в быструю реку Муотту. По всей долине остались следы той битвы, а русские так и гнали французов за поля», – гласит дневник Франца Бетчерта, местного церковного старосты.

Французы всё-таки предприняли ещё одну попытку удержать фронт. Их арьергард занял укрепления возле ущелья, разместив в укрытии артиллерию. Однако и эти батареи продержались недолго. Русские атаковали их и с фронта, и со скал, пробравшись во фланг противника обходными путями, и заставили ретироваться.

Разгорячённые казаки с гиканьем преследовали французов до Швица. За ними на врага грозно надвигались и гренадеры. Ничто не могло остановить эту силищу. Французы даже не стали оборонять Швиц. Они, опасаясь новых потерь, остановились, отступив ещё дальше. Но и русским ни к чему было занимать Швиц. Их целью был Гларис… Однако Розенберг (возможно, по наущению Суворова) обратился к властям Швица с требованием заготовить мяса, хлеба и вина на 12 тысяч воинов, которые вот-вот вступят в город. Разумеется, это стало известно французам. Военная хитрость сработала. Генерал Сульт, посчитав, что на Швиц двинулись чуть ли не главные силы русских, немедленно приказал укреплять позиции позади этого городка. Больше суток они ожидали наступления суворовской армии. Тем временем наш арьергард по заснеженным тропам шагал прочь из Мутенской долины по направлению к Гларису.

Точно определить французские потери в этих боях невозможно. Слишком суматошное дело – война в Альпах. Это была одна из самых блистательных и убедительных побед русской армии над французами. Убитыми воины генерала Массены потеряли от трёх до шести тысяч. Не меньше было раненых. Несколько республиканских пушек и знамён оказалось в руках русских. Больше 1200 человек, включая генерала Лакурка, попало в плен – и это был фантастический успех измождённой русской армии. В ранцах у французов полуголодные солдаты Розенберга нашли сухари и вино. А главное, что корпус, который Массена сколотил, чтобы задавить русский арьергард, перестал существовать. По большому счёту именно в этом сражении суворовцы отбили у Массены охоту атаковать их в Альпах. Для русской армии снова был открыт путь в равнинную Швейцарию с её запасами, путь к потрёпанным, но не уничтоженным войскам Римского-Корсакова.

Между тем Массена, не блеснувший в бою, составил весьма умелую реляцию. Конечно, ему не удалось обратить поражение в победу. При этом он назвал двухдневное сражение «небольшой неудачей». Нельзя было не отметить пленение Лекурка, но в реляции прежде всего говорилось, что сей генерал «в течение дня показал чудеса храбрости». Всё это вполне объяснимое лукавство.

Это был последний крупный бой Суворова. Именно Суворова, хотя его в те часы не было в Мутенской долине. Командующим-то был граф Рымникский, и Розенберг действовал по его приказам.

Уходя из Мутена, в госпитале русские оставили раненых – около шестисот русских и больше тысячи французов. За ними ухаживал лекарь, несколько фельдшеров и офицер, знавший французский язык, поручик Николай Селявин, будущий генерал и любимец императора Александра I. Противники проявили рыцарский дух, ухаживая за ранеными, невзирая на их принадлежность к вражеской армии…

Войска Розенберга покинули Мутенскую долину в ночь на 21 сентября. В переходе к Гларису арьергару пришлось труднее, чем их предшественникам. Выпал снег. Дорога стала ещё более скользкой. В снегу и тумане не было видно товарищей в пяти шагах. Солдаты шагали медленно, как наощупь. Пришлось ночевать в пути, расставив сторожевые посты. Но пленных наши чудо-богатыри не потеряли, почти всех доставили к Суворову. В Гларис они прибыли только 23 сентября. В этот день наконец в окрестностях этого посёлка сосредоточилась вся армия Суворова.

В Гларисе Суворову предстояло в который раз определиться с дальнейшим маршрутом переходов. Можно было пробиваться через французские позиции, двинувшись на север. Этот путь короче. Но Суворов избрал другой маршрут – по бездорожью, через хребет Паникс, на Иланц, в долину Рейна. Там фельдмаршал рассчитывал соединиться с обозами и полевой артиллерией, которую он выслал кружным путём ещё из Северной Италии. Там, по его мнению, было рукой подать до лагерей Римского-Корсакова.

Наверное, другой полководец не принял бы столь смелого решения. Просто испугался бы скалистых высот. И, возможно, проиграл бы, оказавшись жертвой Массены, который стягивал к Швицу новые силы и готов был перегруппировать их, отслеживая передвижение русских войск. А паниксского манёвра французы не ждали. «Удивил – значит, победил».

Паникс не сулил встреч с неприятелем. Там у армии оставался один соперник – горная стихия. Как-никак, высота перевала – 2407 м над уровнем моря – и никаких дорог, кроме охотничьих троп, которые не знал даже Антонио Гамба.

В Гларисе русские снова оставили на попечение фельдшеров своих и французских раненых – не меньше 800 человек. В ночь на 24 сентября армия вышла из Глариса в сторону Паникса. Снабжение по-прежнему оставалось головной болью офицеров: в дорогу удалось взять провианта, который можно было растянуть на два дня только при существовании впроголодь.

Ночь на 25 сентября Суворов и его штаб провели в Эльме, всего в паре километров от начала подъёма на перевал Паникс. В этой альпийской деревне до нашего времени сохранился дом постройки 1748 года, в котором ночевал русский фельдмаршал. Там чтут и заботливо сохраняют память о Суворове. Там есть и небольшой музей, и памятник Суворову. Этот дом мы можем увидеть и на картине русского художника Адольфа Шарлеманя «Эльм. Последний ночлег Суворова в Швейцарии». Перед опаснейшим переходом Суворов ничуть не паниковал, держался решительно. Для него война продолжалась. Фельдмаршал думал о будущих сражениях, предполагал соединиться с остатками войск Линкена и Римского-Корсакова.

Армию опоясывали отряды молодых любимцев Суворова, будущих героев всех Наполеоновских войн, – Милорадовича и Багратиона. На этот раз в авангарде пробивался через Паникс Милорадович, а «князь Пётр» прикрывал движение всей армии, отбивая атаки французов в районе Глариса.

Массена попытался организовать преследование русской армии. Но отход к Эльму надёжно прикрывали ощетинившиеся войска Багратиона. Егеря, гренадеры, казаки – горстка не более 1800 человек общим числом. В окрестностях коммуны Шванден, на берегах речки Линт, семитысячный французский отряд генерала Лаузона атаковал багратионов арьергард. Ожесточённая штыковая атака отбросила французов. Они напали вторично. Молодой князь был готов погибнуть здесь, но защитить своих товарищей, шедших к перевалу Паникс. У него не было ни артиллерии, ни ружейных зарядов. Оставались только сабли и штыки. Казалось, что подмоги ждать неоткуда: все русские части ушли далеко, а французов – в 3–4 раза больше, и воевать они мастера. И всё-таки помощь пришла. Казак, посланный Багратионом, догнал подходивших к Эльму товарищей из частей генерала Михаила Велецкого. Велецкий незамедлительно принял решение: идти на выручку Багратиону. Тут-то и прогремело русское «Ура!». Увидев, что ряды русских пополнились, французы пали духом. Совместная атака войск Багратиона и Велецкого опрокинула врага. Багратион приказал преследовать французов до самого Глариса. Это была победа, вырванная зубами, на отчаянии. Без пушек и патронов. Стремительная атака охладила пыл французов: дальнейших попыток преследования не было. Арьергард двинулся по следам соратников – к Эльму, на Паникс, поближе к небу.

Ночь перед подъёмом на Паникс основные силы русской армии провели в Эльме. Несмотря на то что основные силы генерала Молитора прекратили преследование арьергарда Багратиона в деревне Матте, что на полдороге от Глариса к Эльму, погоню продолжал батальон французов. Они всю ночь ходили вокруг русских постов и обстреливали позиции армии Суворова. Поэтому костров не разводили, спали и дежурили посменно.

Это был самый крутой и непроходимый из альпийских перевалов, покорённых Суворовым. По сравнению с этими горами дорога на Альтдорф казалась широкой магистралью. Накануне выпал мокрый снег, в ночь ударил мороз. Армия оказалась в царстве камней и льда. Ни деревца вокруг. И всё-таки они шли, шли за своим главнокомандующим.

Весь день 25 сентября армия шла по заснеженному ущелью на перевал. В последнем переходе навалилась усталость. Истощённая армия снова должна была совершить невозможное. Склоны Паникса покрылись коварной ледяной корой. Шёл колючий снег. Насквозь промокшие солдаты подчас впадали в отчаяние. Брели осторожно. Каждый неверный шаг мог привести к гибели. Дорога на перевал изобилует крутыми склонами и каменными осыпями. Теперь они были покрыты снегом и льдом. Мулы, лошади, да и уставшие солдаты часто скользили и падали, скатывались в расщелины… Около 300 мулов и казачьих лошадей погибли на Паниксе.

Преодолеть Паникс в один переход армии не удалось. Передовые части уже спустились к деревушке Паникс (или Пинью) на другой стороне хребта, а несколько тысяч солдат застряли на горе и устроили себе ночлег на льдистых скалах. Правда, развести огонь удалось немногим и ненадолго: кроме древков пик и ружейных прикладов никакого дерева вокруг! Это была бедственная ночёвка. В ту ночь несколько солдат, уцелевших во всех сражениях Итальянского и Швейцарского походов, замёрзло насмерть. По существу, погибли в бою с Альпами. Генерал Мороз той ночью прибрал и нескольких пленных французов.

А что же Суворов? Он терпеливо переносил вьюгу и мороз и выглядел на удивление бодрым. Правда, солдаты понимали, что их старому израненному фельдмаршалу тяжко, и помогали, чем могли. Грязев вспоминал: «Он сидел на казачьей лошади, и я слышал, как он усиливался вырваться из рук двух шедших по сторонам его дюжих казаков, которые держали его и вели его лошадь. Он беспрестанно говорил: „Пустите меня, пустите меня, я сам пойду!“ Но усердные его охранители молча продолжали свое дело, а иногда с хладнокровием отвечали: „Сиди!“ И великий повиновался!» Эту морозную ночь Суворов провёл вместе с армией на вершине перевала в маленькой хижине, какие обычно бывают на всех швейцарских перевалах.

Забраться на вершину – дело хитрое и тяжёлое, но что дальше? Перевал Паникс имеет свою особенность. Спускаться с перевала приходится по очень крутым, местами почти вертикальным склонам. Тропинка идёт по малозаметным уступам вдоль склона так, что, кажется, уводит тебя далеко в сторону, а не вниз. В горах самый короткий путь – идти в обход. Однако тропа была занесена снегом, вокруг только скользкие заледенелые скалы, и не за что зацепиться. Проводника не было. Как тут быть? Первые смельчаки, рискнувшие лихо спуститься в долину, покалечились. Бывалые бойцы остановились перед новой задачей в оцепенении. Но вот кто-то из воинов авангарда вспомнил детство, игру на ледяных горках под Рождество. И несколько солдат, держась друг за друга, съехало со склона, как на санках. Получилось! Да, это был опасный спуск, многие ломали руки, выворачивали шеи, но погибших почти не было. Ружья и сабли помогали балансировать и притормаживать.

Грязев вспоминал:

«С сей ужасной высоты должны были опять спущаться в противоположную сторону горы по крутому и скользкому утесу, где каждый шаг мог быть последним в жизни или угрожал смертию самою мучительнейшею: но как другого пути не было, следовательно, должно было решиться по нем спускаться и отдать себя на волю случая. Лошадей наших, не только со вьюками, но и простых, сводить было невозможно: их становили на самый край сей пропасти и сзади сталкивали в оную. Иные оставались безвредны, но многие ломали себе шеи и ноги и оставались тут без внимания со всем багажом своим. Другие падали еще на пути, или истощавшие от бескормицы, или разбившиеся ногами от лишения подков и обломавшие копыта, или обрывались в стремнины без возврата. Но люди были еще в жалостнейшем положении, так что без содрогания сердечного на сию картину ужасов смотреть было невозможно… Всякий шел там, где хотел, избирая по своему суждению удобнейшее место кто куда поспел; как кому его силы позволяли; слабейшие силами упадали, желавшие отдыхать садились на ледяные уступы и засыпали тут вечным сном; идущие останавливаемы были холодным ветром, с дождем и снегом смешанным, все почти оледенели, едва двигались».

На классической картине Василия Ивановича Сурикова «Переход Суворова через Альпы» мы видим торжество русского духа. Суворов как будто готов на белом коне проскакать по крутому спуску. Это, конечно, фантастическое преувеличение, метафора, и метафора гениальная. В жизни всё было суровее и жёстче. Подъём дался трудно, до вершин чудо-богатыри добрались измождёнными и полуразутыми. Но передышка выдалась недолгой. И оказалось, что спуск – предприятие ещё более опасное и трудное.

Обледенелые скалы оставались позади. Снег и лёд превратился в глинистую размытую почву. Далее солдаты вступили в вековой еловый лес. Капитан Грязев двигался с авангардом и успел пройти перевал засветло. Застигнутый темнотой уже на спуске, он вспоминал: «Сей дремучий лес учинился первым прибежищем, где всякой искал своего успокоения, какого только можно было ожидать от сего дикаго вертепа, но по крайней мере отогретая застывших своих членов; я не говорю уже подкрепления сил своих, ибо нечем было, да и на ум не шло. Разводили огни; мгла не допускала подниматься курению; дым разстилался по земле, и горечь была несносна. С одним себе спутником я пошел далее, в намерении найти что-нибудь лучшее, попал в ручей по пояс, меня вытащили, я еще шел, но ужасная темнота и незнание пути наконец остановили меня; я завернул в густоту дерев, весь мокрый, весь в грязи, измучен усталостию, растерзан скорбию, бросился я на сырой мох, но ужасной холод, приводящий всю внутренность мою в содрогание, не позволил мне долго оставаться в таком положении; я вскочил, наломали мы ощупью сучьев, высекли огню, кое-как развели и имели много терпения, чтобы довести его до такого положения, которое бы могло наградить все наши заботы. К нам присоединились и другие товарищи; ибо огонь как магнит притягивал к себе всех проходящих и требующих подобнаго успокоения. Мы усилили огонь, при свете коего нашли множество сухих сучьев и столько отогрелись, что могли уже скинуть с себя все верхнее платье, дабы развеся оное по сучьям, очистить его от грязи и высушить. В таких упражнениях протекла остальная часть ночи и благодетельный сон во все время не появлялся ни на минуту; виденная картина ужаса и страдания и участие, самим принимаемое, совсем отогнали его».

И вот – Паникс. Уже не перевал, а расположенная ближе к долине Переднего Рейна маленькая, захудалая горная деревушка, которую называют и на французский манер, – Пинью. К полудню 26 сентября все, включая арьергард, собрались в районе этой деревушки. Оголодавшие солдаты вели себя достаточно бесцеремонно. Из погребов и с огородов было взято всё, чем можно было поживиться. Глядя на измождённые лица воинов, жители Паникса – а их было всего лишь несколько десятков человек – не роптали. Хотя извечный суворовский принцип «Обывателя не обижай, он нас кормит и поит!» не был забыт. Александр Васильевич лично составил бумагу, в которой заверял местных огородников, что император всероссийский заплатит им за гостеприимство. Швейцарцы знали, что среди русских находится сын царя, и не сомневались, что их не обманут.

В Паниксе смертельно утомлённый Суворов продиктовал резкое письмо эрцгерцогу Карлу, в котором лаконично, но с подробностями рассказал ему о своих последних сражениях. Позже эрцгерцог издаст книгу «История кампании 1799 г. в Германии и Швейцарии», в которой охарактеризует военное искусство Суворова как «стоящее на стадии детства». О русской армии он напишет высокомерно: «Их достоинство основывалось главным образом на чувстве их физической силы, играющей решающую роль в единичных битвах и в рукопашных боях». Сколько раз французы разбивали австрийцев без Суворова, без русских? А побеждать французов без русских цесарцам не удавалось. Поэтому спорить с эрцгерцогом нет смысла.

О нраве Суворова и о трудностях последних дней Швейцарского похода рассказывал в своих не вполне достоверных, но всё-таки ценных воспоминаниях Егор Фукс, секретарь и один из спутников Суворова в походах: «По выходе из Альпийских ущелий, приближался к городу Куру, увидели мы двух быков. Вдруг все бросились, вмиг распластали и раскрошили их, развели огонь; и каждый, начиная с фельдмаршала, жарил сам кусок своей говядины на палочке или на шпаге. Еще и теперь не могу забыть, как вкусен был тот кусок. В то самое время бросается к ногам Суворова старик с старухою в слезах и жалуется на солдат, похитивших у них скот. „Нет! – сказал он, обняв его. – Мы не разбойники, а голодные; возьми сто червонных, возьми более, сколько хочешь; но не порицай в грабительстве добрых защитников твоей родины. Ты, верно, эти две недели был сыт с твоим семейством, а мы не знали хлеба и умираем с голоду. Бог будет нас судить всех: Его беспредельное милосердие помилует нас; но твоего жестокосердия к ближним не оставит без наказания. Помни, старик, мы все братья. Швейцарцы – добрые христиане“. Слова сии, произнесенные с жаром чувств, поколебали крестьянина: он отказался от денег, а начал только просить о карауле к своему дому, который тотчас ему и дан».

Для жителей тихой Швейцарии появление загадочных гостей из России оказалось событием, которое запомнилось не на годы, а на десятилетия и века. До сих пор в окрестностях Паникса к столу подают Russers – кубики картошки, поджаренные с луком, сыром и жиром. Русский ужин, напоминающий о воинах Суворова, которые выкопали в местных угодьях весь картофель. Между прочим, в те времена русское крестьянство относилось к картошке с предубеждением. О «земляных яблоках» ходила дурная слава, подкреплённая суевериями. Однако бывалые солдаты уже раскусили картошку и после мучительных и голодных переходов уплетали её с наслаждением. В Паниксе мы и оставим нашу армию на краткий отдых после нечеловеческих испытаний.

Суворов заночевал в Паниксе, по привычке пробудился с петухами и ранним утром снова направился в путь. Подальше от альпийских хребтов. Вечером 26 сентября русские войска достигли Иланца. Шли расслабленно, даже на марше отдыхали от сражений, от мучительных горных троп. Уверенно держался в седле и Александр Васильевич, скрывавший от соратников свои недомогания.

В Иланц Суворов привёл более 15 тысяч усталых богатырей. Там он наконец-то встретил австрийский корпус генерала Линкена, с которым ещё надеялся повоевать против французов.

За две недели Альпийского похода безвозвратные потери русской армии составили более 1600 человек. Следующий пункт назначения – город Кур. Там армия отдыхала более суток, пользуясь швейцарским гостеприимством. Простившись с угодьями Кура, суворовцы направились по долине Рейна, через территории Лихтенштейна, в австрийский городок Фельдкирх. Там войска расположились походным лагерем. Они были готовы к новым боям. А Суворов послал в Петербург подробную реляцию о Швейцарском походе.

Противник не дремал. Ещё 1 октября Массена приказывает Сульту, не теряя времени, идти на Кур: «Надо выгнать оттуда Суворова, пока он не реорганизовал своей армии». Французы не зря побаивались старого фельдмаршала: Суворову на удивление быстро удалось привести армию в порядок. Чудо-богатыри отогрелись, выспались, попировали. Заживали ссадины. Оживали обмороженные ноги, приходили в себя легкораненые и захворавшие. Осень в равнинной Швейцарии теплее, чем в наших краях, а после альпийских хождений по мукам исчезли тревоги. Солдаты по-прежнему безоглядно верили своему командующему. К тому же они знали, что вот-вот Суворов получит подкрепление – и русское, и австрийское. Как в Италии. Значит, труба зовёт в поход – и дело мастера боится! Но приказ не поступал, да и французам не удалось организовать нападение на русский лагерь.

Через несколько дней главная квартира фельдмаршала переместилась в Линдау. Там 9 октября с чудо-богатырями Суворова соединились остатки армий Римского-Корсакова и принца Конде.

Много лет ходили легенды о взбучке, которую устроил Суворов разбитому генералу. И только в 1870-е годы был напечатан рассказ Леонтия Фёдоровича Трефурта, записанный К. А. Висковатым. Трефурт в 1799-м служил секретарём при Суворове. По его рассказу, в приёмной комнате перед встречей с Римским-Корсаковым Суворов устроил целый спектакль, приговаривая: «Помилуй Бог! Александра Михайловича надобно принять чинно: он сам учтивец, он придворный человек, он камергер; он делает на караул даже неприятелям и в сражении». Продолжим цитату по записи Висковатого: «Вошел Корсаков с рапортом в руке, бледный и, по-видимому, сконфуженный. Ему неприятен был прием при всех; он желал и надеялся быть принятым один, в кабинете. Суворов приветствовал Корсакова легким поклоном и, принимая от него рапорт, стоял минуты две, зажмурив глаза. Вдруг он будто пробудился от сна и сказал громко: „Александр Михайлович! Что мы?.. Треббия, Тидона, Нови… сёстры… а Цюрих?“ „…“ Повторив это еще раз, он спросил случившийся в комнате офицерский эспантон и, делая им приемы, сказал Корсакову: „Александр Михайлович! Как вы отдали честь Массене? Так, эдак, вот эдак?.. Да вы отдали ему честь не по-русски, помилуй Бог, не по-русски!“»

После этой педагогической экзекуции Суворов позвал Корсакова в уединённую комнату, и, как пишет Висковатый, после тихой часовой беседы «Корсаков вышел как убитый, на нём лица не было». Если представить себе ещё раз подробности суворовского похода, яснее станет психологическая мотивация серьёзных претензий к Корсакову, «проспавшему» Цюрих. Проигранное сражение сломало ход кампании, стало в своём роде решающим: после него для Суворова война превратилась из наступательной в оборонительную. Болезненный и унизительный удар – его трудно было простить. И всё-таки отметим, что чуть позже Суворов будет оправдывать Корсакова перед императором, утверждая, что наш генерал действовал при Цюрихе вполне основательно.

Приняв в командование пополнение, Суворов разделил всю свою 35-тысячную армию на два корпуса, командование над которыми возложил на испытанных генералов Дерфельдена и Розенберга. 19 октября вместе с Дерфельденом Суворов покинул Линдау. Был ли он разочарован и растерян? Судя по переписке тех лет и по расстроенному здоровью генералиссимуса, Суворов как трагедию воспринимал невозможность уничтожения Французской республики. Но, будучи человеком эмоциональным, он не мог отмахнуться и от громких почестей, которыми величал Суворова весь мир после Итальянского и Швейцарского походов. К горечи от австрийского предательства (а Суворов иначе и не называл манёвры Гофкригсрата) примешивались гордость за непобедимую русскую армию и ощущение кульминационного взлёта личной славы.

Тем временем Петербург всё ещё томился неведением. Что происходит с Суворовым? Жив ли великий князь Константин? Слухи до Невы доходили противоречивые. «От Суворова никаких известий, а с ним Великий князь. Газеты противоречат, то он побеждает, то разбит и уничтожен», – писал Ростопчин.

Когда наконец император получил реляции Суворова, он пришёл в восторг. Он придумал для Суворова исключительную награду – чин генералиссимуса. Суворов стал четвёртым генералиссимусом в истории России, и Павел осознавал, что именно Суворов первым получил это звание заслуженно. И вот уже Гаврила Державин слагал оду «На переход Альпийских гор»:

…На Галла стал ногой Суворов,

И горы треснули под ним.

Дадите ль веру вы, потомки,

Толь страшных одоленью сил?

Дела героев древних громки,

До волн Средьземных доходил

Алкид, и знак свой там поставил

На то, чтоб смертный труд оставил

И дале не дерзал бы взор;

Но, сильный Геркулес российский!

Тебе столпы его знать низки:

Шагаешь ты чрез цепи гор.

В императорском рескрипте говорилось:

«Генералиссимус всех войск Российских! Побеждая повсюду во всю жизнь Вашу врагов Отечества, недоставало еще Вам одного рода славы – преодолеть и самую природу! Но Вы и над нею одержали ныне верх, поразив еще раз злодеев веры, попрали вместе с ними козни сообщников их, злобою и завистию против Вас вооруженных.

Ныне награждаю Вас по мере признательности Моей и, ставя Вас на вышний степень чести, геройству предоставленный, уверен, что возвожу на оный знаменитейшего полководца сего и других веков».

Павел, не слишком подробно изучивший военные и политические нюансы прошедшего лета, уже гневался на австрийцев сверх меры. Вместе с рескриптом о новом звании Суворов получил и копию письма австрийскому императору, в котором Павел объявлял о разрыве военного союза.

Ростопчин передал Суворову и устное замечание императора, весьма лестное: «Другому этого было бы много, а Суворову мало. Ему быть ангелом». Конечно, Суворов получил все эти лавры тоже не сразу: телеграфа в то время не существовало. Похвалы императора чрезвычайно воодушевили старого солдата.

Однако очень скоро тональность посланий Павла своему полководцу изменилась:

«Господин Генералиссимус Князь Италийский Граф Суворов-Рымникский. Дошло до сведения моего, что во время командования войсками моими за границею имели Вы при себе дежурного генерала, вопреки всех моих установлений и высочайшего устава, то и, удивляясь оному, повелеваю Вам уведомить меня, что Вас побудило сие сделать».

С этого сердитого рескрипта началась последняя опала полководца. Павел легко взял назад все свои обещания. Ни обещанных царских почестей, ни княжеского титула светлости, ни торжественной встречи в Петербурге Суворов не удостоился.

Думаю, секрет последней опалы Суворова всё-таки связан с самыми важными свершениями последнего года жизни полководца. С судьбой Итальянского и Швейцарского походов. В эпистолярном наследии Суворова нет оценок лихорадочной внешней политики императора Павла конца 1799 – начала 1800 года. Мы привыкли считать, что Суворов, имевший серьёзные счёты к австрийцам, к их императору, к эрцгерцогу Карлу, к Тугуту и Гофкригсрату, приветствовал выход России из антифранцузской коалиции. Но не будем путать эмоциональные оценки со стратегией!

Вскоре после Швейцарского похода Суворов втолковывал британскому лорду Генри Клинтону-младшему свои так называемые правила военной физики, имеющие прямое отношение к текущему моменту:

«Всякие переговоры при свиданиях, где обыкновенно примешиваются личные интересы, были бы обременительны. Вкратце вся тайна состоит в следующем:

1. Вновь разместить свою армию по удобным квартирам.

2. Быть там поскорее, дабы скорее разместиться и приготовиться к предстоящим действиям.

3. Сии последние должны начаться зимою, как только дороги станут проходимыми.

4. У Эрцгерцога армия много сильнее; он должен действовать всеми силами, выключая несколько отрядов.

5. Русские и прочие присоединятся к нему.

6. Двигаться по прямой, а не параллельно.

7. Да не будет зависти, отступлений, отвлекающих атак – все это принадлежит к детским играм.

8. С высоты расположения атаковать неприятеля по центру, искусно гнать его, не давая времени опомниться, раздавить его, а после выгнать остатки изо всей Швейцарии и окончательно освободить ее – сие уже труды невеликие. Разбитые части легко могут быть уничтожены после в короткое время.

9. На все сие потребен месяц. Нужно только беречься адских козней разных теорий».

Суворов собирался довершить начатое в Швейцарии и надеялся, что император поддержит идею похода во Францию. Но не нашёл такой поддержки… Франция генерала Бонапарта не могла стать союзником России, а лихорадочные метания, которые демонстрировал Павел, никогда не считались хорошим тоном дипломатии. Не исключено, что в узком кругу Суворов критиковал его политику. И вполне вероятно, что это стало известно порывистому Павлу Петровичу. Только так и можно объяснить его резкую перемену в отношении Суворова – полководца, спасшего честь России и принёсшего царствованию Павла немеркнущую славу.

В Альпах Суворов спас армию. В Куре и Линдау в считаные дни он снова подготовил её к сражениям. У него имелся план изгнания французов из Швейцарии – план отнюдь не фантастический. Однако пришлось возвращаться в Россию, не завершив главную задачу. Это угнетало Суворова. Если бы он мог заглянуть в будущее – хотя бы на 15 лет, душа полководца, наверное, смягчилась бы. Суворов убедился бы, что его ученики выстояли в противостоянии с Великой армией Наполеона. Хотя «грозу двенадцатого года» можно было предотвратить, следуя планам Суворова. Не случилось. Альпийский поход не стал звеном в цепочке будущих побед в швейцарской кампании. Но он остался в истории как неподъёмный подвиг, который оказался по плечу 70-летнему фельдмаршалу Суворову и его солдатам, выдержавшим все тяготы горной непогоды, преодолевшим непроходимые перевалы и побеждавшим в каждой стычке, в каждом бою.

Участник альпийского перехода полковник Старков (в то время унтер-офицер) много лет спустя вспоминал ушедших товарищей: «Мир праху вашему, русские люди! Нет уже им подобных. Святая Русь оскудела ими! Были, есть и будут отлично храбрые воины, но подобных… нет!» Присоединимся и мы к его справедливым словам.

К читателю

Мы закончили рассказ о Швейцарском походе русской армии. Перед нами встали картины альпийских высот, скал и долин, селений и рек…

Увидев эту грандиозную и во многом трагичную страницу русской истории, читатель может спросить: а зачем всё это было нужно? Зачем нужно было посылать на страдания и смерть тысячи русских людей в далёкую Швейцарию? Почему они проявляли чудеса выдержки и героизма, вместо того чтобы при первых же трудностях бросить всё и уйти домой?

Нам, погружённым в свою личную, частную и маленькую жизнь, трудно представить себе, что двигало Суворовым и его солдатами, что они чувствовали, отстаивая честь Отечества. Для нас наше личное благополучие становится выше интересов общества и страны, в которой мы живём.

Суворов положил всю свою жизнь на служение своей стране. Солдаты, пришедшие в армейскую жизнь из крестьянской среды, несли в себе общинный дух товарищества, ответственности за общее дело. Суворов с его умом, безоглядной личной храбростью и отеческим отношением к солдатам был для них олицетворением Отечества. Честь, доблесть, верность своей земле – слова, выходящие нынче из обихода, – составляли основу армейской жизни. В этом сила русской национальной – не наёмной! – армии и побед Суворова. В этом источник силы духа русского солдата, побуждающего его не отступать, спасая свою шкуру, а совершать невозможное. И даже в ловушке, в самые трудные дни похода Суворов берёг солдатские жизни и делил со своими чудо-богатырями все испытания, все тяготы войны.

Не к нам ли, сегодняшним, обращены слова участника похода капитана Николая Грязева:

«О вы, упитанные роскошию и негою гордецы, вредные тунеядцы, провождающие жизнь свою в бездейственном наслаждении великолепнаго крова в недрах благословеннаго моего Отечества! Вы не чувствовали никогда подобнаго спокойствия в душе своей! Мечты, вас увлекающия, уносят его на крыльях вихря, и ваши пресыщения не дают вам чувствовать истиную его цену. О, если бы хоть единожды поставили вы дебелую грудь свою против врага, не уважающаго никакими тленными достоинствами, никакими блестящими украшениями, ни знаменитости рода, вы почувствовали бы, что значит истиная честь и чего стоят отличия, приобретаемыя трудами и кровию. Вы утопаете во всяком изобилии тогда, как мы ровно семь дней не имеем куска черстваго хлеба, дабы подкрепить ослабшия от трудов свои силы; вы покоитесь в альковах своих на мягком, пышном ложе, при свете блестящих лампад и, может быть, в объятиях прелестнейшей из жен тогда, как мы проводим жизнь свою под кровом необозримаго неба, на сырой, голой земле, на пронзительном холоду, не имея иногда на себе ни одной сухой нитки, муравьиная кочка служит нам изголовьем, и мы не чувствуем ничего, даже мщения сих насекомых за нарушение их спокойствия: вот как сладостен после трудов сон наш! Но мы не завидуем вам: теките по пути, усеянном розами и фиялками; теките к своему ничтожеству, и Отечество не уведает о существовании вашем; мы течем по пути, устланном тернием, и язвы наши суть печать заслуг, несомых нами для пользы, для славы нашего Отечества; если мы падем, оно воздвигнет нам достойный памятник как верным и полезным сынам, как храбрым Героям, положившим за него живот свой и Святая Церковь будет молить о нас непрестанно Господа Сил, да приобщит нас в селениях своих к числу избранных чад!»

Это слова участника похода. Но и 220 лет спустя его значение для нашей армии, для народного самосознания трудно переоценить.

Content

Арсений Замостьянов
Александр Суворов
Первая шпага империи

Гений, парадоксов друг

Польский вопрос. Война против конфедератов

Победитель османов

Кинбурн

Фокшаны и Рымник

Неприступный Измаил

Гибель Речи Посполитой

Итальянский поход

Альпийский поход

К читателю