Бахтин М. В., Соколовская И. Э.

Человек в поисках себя. Очерки антропологических и этических учений: монография. Том 1. Античность и Средневековье

ВВЕДЕНИЕ

ПОСТУПОК КАК АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ И ЭТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

В основу данной работы легло раннее сочинение, написанное в 1998–2000 годах. Оно было посвящено краткому анализу учений о нравственном поведении человека древнего мира. Настоящее произведение расширяет временные, географические и смысловые границы избранной темы. Главным объектом предлагаемого исследования является человек, а предметом – философское осмысление его поступков, основание его нравственного выбора.

Вся наша жизнь состоит из поступков, основанием коих является внутреннее решение, внешний мотив или синтез первого и второго. Именно по поступкам мы можем говорить о нравственном или безнравственном поведении. Поэтому нравственное поведение человека органично вытекает из его внутреннего мира, мировоззрения, социального окружения и проч. Поступок может быть действенным, активным и пассивным. Аксиологически (оценочно) поступок лежит в пределах именно этических категорий. Таким образом, категория поступка предполагает не только восприятие системы нравственных ценностей человеком, но и определенное деятельное, активное начало.

Поступки человека – зеркало его души, его сущности. Первое исследует этика, второе – антропология. Единство человека и его нравственного поведения определило выбор темы настоящего сочинения – синтетический анализ антропологических и этических учений в их внутренней связи и развитии в истории философской мысли.

Человеку свойственно стремиться к благу – прежде всего, для себя самого, потом – для окружающих, более того, в ущерб окружающим. Антропологический корень этого стремления – само эгоистическое существо человеческой природы. Следовательно, решение вопроса о благе, ради достижения которого совершает человек те или иные поступки, в большинстве своем зависит от решения вопроса о человеческой природе, понимании смысла и назначения бытия человека.

Онтологический уровень осмысления понятия блага приводит нас к пониманию его как характеристики, выражающей длительное состояние человеческого бытия. Благо с этой точки зрения есть переживание полноты бытия, ощущение и осознание своей причастности чему-то более высокому.

Человек так устроен, что он стремится к обеспечению своих интересов. Некоторые авторы полагают это качество не только совершенно неизменным, но и определяющим сущность человека. И чаще всего бывает, что достижение какого-то своего личного интереса человек рассматривает как элемент личного блага. Стремясь к достижению оного, человек часто забывает о средствах для избранной цели. Использование же этих средств порой вступает в противоречие с интересами других людей, ибо «свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого».

Природа человека не меняется с годами. Именно она, эта природа, лежит в основании всех этических норм и систем. Суть нравственной природы человека – способность и возможность убийства себе подобного, чего нет у других биологических видов. Сегодня современная антропология не знает еще достоверно, когда именно человек как биологический вид начал убивать себе подобных, когда произошел этот качественный переход от дикости, варварства, когда этого не было – к цивилизации, когда это есть. Абсолютно все этические системы мира имеют одним из первых пунктов именно запрет на убийство человека, что говорит о том, что эта способность – убивать – является коренным отличием человека от животного в области антропологии и этики. Если бы животные имели этические системы, то такой статьи в большинстве бы их видов не было.

Большинство нравственных норм и принципов строятся на ограничении эгоизма – одной из существенных свойств человеческой природы, наряду с желанием убивать себе подобного. Оба этих свойства могут происходить из инстинкта самосохранения – одного из двух важнейших животных инстинктов, однако у других животных, в отличие от человека, этот инстинкт не переходит в стремление убивать особей того же биологического вида.

Дав себе труд внимательно прислушаться к советам мудрецов прошлого, мы увидим, что, несмотря на свою «длинную бороду», их достижения и открытия в области морали не устарели. Доказательством этому служит подтверждение древней мудрости современной наукой по всему фронту: большинство медиков, физиологов, психологов в один голос говорят о том, что физическое и психическое здоровье человека, как необходимое условие обретения блага, зависит от образа жизни человека, то есть от соблюдения им нравственных ограничительных установок.

Греческий термин ανθροπολογια происходит от корней ανθροποζ – человек и λογοζ – слово, знание, учение, разум, закон и проч. Отсюда получается – учение о человеке, человековедение. Человек – величайшая загадка природы. То, что знает сегодня наука о человеке – только приближение к разгадке его тайны! Откуда появился человек, есть ли душа или ее нет? Если есть – бессмертна ли она или смертна? Живет ли она один раз, как утверждает христианство, или перевоплощается множество раз в различных телах? Как связана душа с телом? Есть ли судьба? Связана ли судьба человека с точным временем и местом его рождения? Как на судьбу человека влияют небесные тела? Можно ли заглянуть в будущее человека? Что такое предвидение, на чем оно основано? Эти и многие другие вопросы всегда волновали и волнуют антропологов всех времен и народов. В нашем исследовании мы сможем упомянуть только некоторых из выдающихся антропологов, с целью, прежде всего, – пробудить интерес читателя к вечной проблеме – проблеме человека.

Взаимосвязь антропологии и этики состоит прежде всего в том, что в отношениях, диалоге друг с другом человек выступает перед другим человеком именно как существо нравственное.

Термин «этика» происходит от греческого слова ητοζ, что означает «обычай», «нрав», «характер». Отсюда прилагательное «этический» переводится на русский как «нравственный». Этика рассматривает нравственную жизнь, нравственное совершенствование человека. Определений этики существует множество. Одно из них помещает этику в разряд наук: «этика – это философская наука, объектом изучения которой является мораль в целом, нравственность…»[1] Другое, предложенное известным моралистом XX века Альбертом Швейцером (1875–1965), относит этику к особой области человеческой деятельности: «Этика – это область деятельности человека, направленная на внутреннее совершенствование его личности»[2].

Для того чтобы точнее очертить место антропологии и этики в системе философского и, в целом, гуманитарного знания, напомним, что цикл философских наук представляет из себя многоуровневую лестницу. В основании ее находятся три фундаментальных раздела, первым среди которых, ядром, стержнем всей философии является метафизика – область, исследующая сверхчувственные принципы бытия, мира в целом. Антропология, вырастая на плечах метафизики, есть непосредственное основание этики. Ни одна этическая норма, принцип, категория не существуют независимо, самодостаточно, без опоры на антропологический фундамент. Все этические системы, как древние, так и современные, произрастают из конкретных представлений о человеке. В картинах человека, нарисованных многочисленными авторами различных эпох и народов, неизбежно проявляются этические воззрения этих мыслителей. Тот или иной образ человека производит из себя тот или иной этический идеал. Основатель этики Аристотель утверждал, что своим основанием учение о нравах уходит в учение о душе (психологию), а своим назначением имеет формирование гражданина государства, т. е. служит политике.

Уподобив систему философского знания древесной кроне, мы увидим, что как ветви дерева произрастают и питаются из ствола, так и все прикладные области философии, в том числе и этика, произрастают из теоретической – из метафизики. Иными словами, в силу того, что бытие едино, и существуют лишь различные формы его проявления, изучаемые различными разделами философии, конкретные представления о мире, о месте в нем человека (метафизика), философско-антропологические воззрения неизбежно порождают соответствующее видение аксиологических (ценностных) проблем, приводят к тем или иным решениям нравственных вопросов.

Этические воззрения того или иного автора или философской школы, вне всякого сомнения, являются следствием идеала человека, сформулированного эпохой, к которой они принадлежат и в конечном итоге, являются продуктом социально-экономического строя, общественных отношений.

Категория поступка роднит этику с правом. Правовое сознание оценивает человеческие поступки с точки зрения соответствия их законам, созданными людьми. В то же время право и этика рассматривают поступок с принципиально различных позиций. Право чаще всего имеет дело только с поступками как таковыми, частично – с их словесным выражением: показания понятых, свидетелей, подозреваемого в ходе следствия, свидетельство в суде и т. д. Нравственное же сознание охватывает проявления человеческого духа гораздо шире. Издавна в этической традиции утвердилась трехуровневая структура нравственной жизни человека: уровень мысли, уровень слова и уровень поступка. Если рамки правового сознания не захватывают намерений человека к совершению преступления, то сфера морали регламентирует мысленные, словесные и практические проявления духовной жизни человека в равной степени. Правовое сознание может анализировать мотив, которым руководствовался человек при совершении того или иного поступка, но анализировать его только после совершения поступка. Сам по себе мотив право мало интересует. Этика же рассматривает не только мотивацию поведения человека, но и то, откуда возникают те или иные мотивы.

Далее, нормы писаного права каждого общества официально закреплены юридически в сводах самых различных законодательных актов. Что же касается норм морали, то они зафиксированы в большей степени не в официальных государственных документах, а, во-первых, в самом общественном сознании и, во-вторых, в корпусе самых различных религиозных памятников, богословских и философских сочинений.

Вследствие этого ответственность за нарушение правовых и моральных норм обществом воспринимается по-разному. Органы правосудия и в целом государство предстают в данном случае как исключительно внешний стимул к правовому поведению гражданина. Возникающее стремление нарушить закон сдерживается осознанием грядущего наказания со стороны государства. Другое дело, что это стремление может неоднократно перевешивать осознание ответственности.

Иначе обстоит дело с нормами морали. Поскольку наказания за их нарушение обществом не предусматривается, а имеет место лишь общественное порицание, осуждение со стороны общественного мнения (а в нынешнюю эпоху уже далеко не всегда и не за все), то наиболее реальным фактором, удерживающим человека от нарушения нравственных рамок, является внутренний голос совести. То есть стимул к совершению добра и не совершению зла в данном случае лежит не где-то вовне сознания человека (как в случае с правовыми нормами), а в большей степени внутри него самого, точнее сказать, принадлежит ему самому.

Никакой внешний стимул, никакие внешние преграды в виде общественного мнения и наказания со стороны государства не удержат человека от совершения преступления, если моральных преград нет у него в душе. Иными словами, правовые нормы ничего не стоят без норм нравственных. Выходит, нравственные нормы являются первичными по отношению к нормам права, а нравственное сознание шире правового и является его фундаментом.

Именно мораль, а не право регулирует общественную жизнь людей на самых ранних стадиях ее развития. Мораль и возникает как необходимое орудие, регламентирующее совместную деятельность первобытных людей и их индивидуальные поступки. Взаимная оценка действий наших предков по отношению друг к другу породила первые представления о том, что хорошо и что – плохо. Опорой первобытной морали было общественное мнение, основанное на закрепленном обычае, вырастающем из многократно повторяемых одних и тех же действий.

С самого начала мораль выражает верховенство коллективного интереса над индивидуальным, целого над частным. Общество тем самым начинает соподчинять индивидуальную волю коллективной. Нравственным является прежде всего то, что является благом для рода, а безнравственным – то, что для него вредно. Со временем появляются отличные от морали методы регламентации поведения человека – право и религия, со временам начинающая претендовать на роль абсолютного регулятора человеческой жизни.

Антропологический фундамент этики объясняется, прежде всего, тем, что законы высшего, духовного уровня, духовной жизни так же жестко определяют жизнь человека, как и законы физического и психического уровня. Причем, доминирующая роль их состоит в том, что именно духовные законы определяют состояние двух других уровней. Сложность восприятия духовных принципов состоит в том, что их действие невидимо нам: от нас чаще всего сокрыто, каким образом, через какие механизмы нарушение духовных законов приводит к отклонениям в нервной системе и физическом здоровье. Однако и древняя мудрость, и современная наука свидетельствуют об этом в один голос. Например, выдающийся физик и математик XX столетия Л. Ландау стремился объяснить благо в свете современного научного опыта и математической строгости. Известны его попытки создания универсальной формулы, объясняющей взаимозависимость образа жизни человека и блага.

В основе нашего сочинения лежит методологический принцип историзма, в соответствии с которым все антропологические и этические воззрения и системы мы рассматриваем как продукт своей исторической эпохи, своего социального класса. Зачастую идеал человека той или иной эпохи и мораль являлись квинтэссенцией духа своего времени. Поэтому, невозможно понять этические взгляды того или иного мыслителя, во-первых, вне контекста эпохи, в которую он жил, а во-вторых, вне учета факта его принадлежности к тому или иному классу общества. Поскольку те или иные антропологические воззрения или этическая система не существует отдельно в море общественного сознания, а всегда выражает интересы того или иного социального класса.

Принцип историзма позволяет лучше понять, что идеал человека развивался от эпохи к эпохе с развитием самого человека, с развитием общественных отношений. Идеал человека рабовладельческого мира один, феодального общества – другой, капиталистического – третий, социалистического – четвертый. Мораль, будучи одной из форм общественного сознания, также эволюционирует вместе со всем общественным сознанием, которое, в свою очередь, меняется вслед за изменением форм и структур общественного бытия. Более того, любая историческая эпоха органично вмещает в себя ряд исторических форм морального сознания, одни из которых могут быть консервативными и даже реакционными, а другие – прогрессивными. Рассматривая историческую эволюцию антропологических и этических взглядов, мы будем обнаруживать проявление в них, прежде всего, духа эпохи, во-вторых – веяние конкретного класса общества, и в-третьих – отпечаток взглядов конкретного мыслителя.

Другая сторона историзма состоит в том, что большинство антропологических и этических систем прошлого в той или иной степени несут в себе отголосок взглядов на человека и мораль предшествующего времени и, в свою очередь, являются источником и образцом для последующих взглядов и систем. Более того, многие постулаты тех или иных антропологических и этических теорий выкристаллизовывались в полемике с предшествующими системами или остром противостоянии со взглядами современников.

Третий аспект историзма в нашем случае мы видим в том, что чаще всего носители тех или иных этических взглядов проявляли и вполне ясно выраженную политическую позицию, подтверждая, тем самым, слова Аристотеля о политике как конечной цели всякой этики. Именно поэтому выдающиеся создатели этических систем выступали часто как проповедники, пророки и мессии (религиозные реформаторы) (Пифагор, Будда, Конфуций, Сократ, Христос). Мораль, этика всегда и будет на острие общественных проблем, на передовой позиции истории.

Антропология и этика возникают в эпоху «осевого времени» (по Ясперсу), приблизительно в VI столетии до н. э., уже в довольно развитом рабовладельческом античном обществе, одновременно на Западе и Востоке, когда классовые рабовладельческие отношения уже сложились и явились основой для формирования новых форм общественного сознания – морали и философии. В античности антропология и этика выделяются в отдельную область знания, появляются сами термины, их обозначающие.

В эпоху Средневековья антология и мораль попали «в плен» к религии и, как и философия, стала служанкой богословия. Человек стал пониматься исключительно как образ Божий. На протяжении более тысячи лет антропологические и этические воззрения мыслителей диктовались догматами христианской церкви на Западе и ислама – на Востоке. Освобождение морали от оков религиозного сознания началось в эпоху Ренессанса, с развитием капитализма в Европе.

Буржуазное общество XVII–XX столетий сформулировало новый идеал человека и морали. Общество тотального потребления по-новому взглянуло на цель, смысл и назначение человека. XX столетие породило также принципиально новый опыт учения о человеке и его нравственном поведении – марксистскую антропологию и этику, воплотившиеся в ходе широкомасштабного социалистического государственного строительства.

Современные антропология и этика неизбежно несут на себе отпечаток эпохи глобализации, унифицирования национальных культур, учений, взглядов. Мощнейший антропологический кризис рубежа тысячелетий обостряет голос апокалипсической антропологии и этики – этики спасения в условиях надвигающейся мировой катастрофы. В такие кризисные, переломные времена, подобное нашему, рождаются самые яркие, талантливые, эпохальные произведения, вмещающие в себя, с одной стороны, критику уходящей эпохи, с другой стороны, – радость от грядущей зари новой эры. Достаточно вспомнить «О граде божьем» Августина и «Божественную комедию» Данте. Именно переломные, переходные периоды неожиданно вызывают к жизни новые взгляды, новые решения. Наше время тому не исключение. Оно также даст новые имена, новые идеи и новые перспективы в разрешении труднейшей загадки человечества – загадки самого человека.

Глава I.

АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕЙ ИНДИИ

§ 1. Веды

Древнеиндийская цивилизация – одна из самых древних и загадочных в мире. Мудрецы древней Индии ближе других соприкоснулись с тайнами мироздания и человеческой души. Существуют мнение, что арии – будущие индийцы – создали одну из самых высокоразвитых цивилизаций в истории человечества. Более того, есть основания полагать, что именно древнеиндийская культура обладала такими выдающимися знаниями о мире и человеке, которые впоследствии были утрачены человечеством.

Познание начальных страниц истории этой страны затруднено тем, что первый известный науке письменный источник принадлежит IV в. до н. э. Тем самым только с этого времени можно установить факты политической истории и с уверенностью назвать имена некоторых исторических деятелей. Археологические данные и материалы преданий, сохранившихся в религиозной литературе, эпосе и т. д., при всей их ценности, ещё не дают возможности разрешить многие важнейшие проблемы древнейшей истории страны.

Индия была населена уже 500–200 тысяч лет назад – в эпоху палеолита. Ученые склоняются к тому, что люди пришли сюда с территории современного Ирана. К эпохе мезолита (примерно 30–10 тысяч лет назад) относятся многочисленные места стоянок древнего человека на территории Индии и примитивные орудия труда, которые там находят. Эту эпоху можно считать временем зарождения индийского искусства, если к таковому относить древнейшие наскальные и пещерные росписи, которые встречаются в Гималаях и в Центральной Индии. Современный человек (Homo Sapiens) обосновался на территории Индии к концу Ледникового периода – примерно 12 тысяч лет назад. Первые постоянные поселения современного человека на территории Индии (Бимбетка в штате Мадхья-прадеш) и Пакистана (Мехргарх, провинция Балочистан) датируются седьмым тысячелетием до н. э. и принадлежат к эпохе неолита (примерно 10–3 тысячелетие до нашей эры). В этот период люди постепенно переходят от кочевого образа жизни охотников и собирателей к оседлому образу жизни земледельцев и ремесленников. Создаются предпосылки для возникновения первых городов и бурного развития культуры (в том числе письменности), религии, техники.

К пятому тысячелетию до н. э. относятся первые находки изделий из керамики и терракотовых статуэток в Мехргархе. К этому времени Мехргарх уже можно считать городом – первым городом в Индии, о котором нам известно по археологическим раскопкам.

К концу четвертого тысячелетия до н. э. в долине реки Инд зарождается первая полноценная человеческая цивилизация на территории Индостана, о которой нам известно – так называемая Цивилизация Долины Инда. К этому периоду относятся и недавние удивительные находки, обнаруженные на дне Аравийского Моря у побережья штата Гуджарат (залив Кхамбат), которые перекликаются с упоминаниями о высокоразвитой цивилизации, существовавшей в этих местах согласно Махабхарате и другим древним летописям Индии.

Потомки местного населения сегодня населяют южную часть Индии и часть Цейлона. Это – дравиды, образующие совершенно самостоятельную семью. В V–IV тысячелетиях до н. э. они создали высокоразвитую культуру, достигшую расцвета в III тысячелетии до н. э. Это древнейшее в Южной Азии рабовладельческое общество, городская цивилизация, именуемая Хараппской или Индской культурой. Они имели одну из самых первых письменностей на земле. С севера и северо-востока Индия отделена от остальной части Азии хребтами Гималайских гор, поэтому именно северо-запад был той областью, через которую проникали переселенцы и завоеватели, шли торговые караваны, распространялись иноземные культурные влияния.

Южная Азия – одна из тех областей древнего мира, для которых особенно характерна преемственность развития. В древности и в средние века здесь не было резкой смены населения, устойчивостью отличались как социальные отношения (кастовый строй), так и культурные традиции. Многие произведения на литературных языках древней Индии (санскрите, пали) до сих пор почитаются как священные книги индуизма или буддизма. Их веками и даже тысячелетиями заботливо сохраняли, переписывали и комментировали.

Основное население современной Южной Азии принадлежит к европеоидной расе, однако народности южной части полуострова Индостан и Шри-Ланки по некоторым расовым признакам (темный цвет кожи и волос и др.) близки к австралоидам. На севере ныне преобладают индоевропейские языки (хинди, бенгальский и др.), на юге – дравидийские.

Столицей Хараппской культуры был город Мохеджо Даро (с санскрита – холм мертвых) – один из древнейших городов на Земле, современник Иерихона, построенный 5–7 тысяч лет назад, примерно в V тысячелетии до н. э. (сегодня это территория Пакистана).

Древним индийцам уже было известно о существовании иных миров: представителей более высокоразвитых цивилизаций они именовали аватарами – воплощениями божеств в человеческом облике. Заметим, что большинство религий мира упоминает о сверхсуществах, тем или иным образом проявляющих себя в общении с людьми. Библия говорит о сынах Божьих, которые брали в жены дочерей человеческих, греческая религия говорит о богах, вступающих в связь с людьми и проч.

Древние индийцы обладали удивительными знаниями, ставшими доступными для европейцев только лишь в XX столетии: они более или менее точно вычислили возраст Земли – четыре миллиарда триста двадцать миллионов лет, что соответствует возрасту Брахмы (современная наука говорит о 4,5 млрд). Индийские ученые обладали превосходными знаниями в области эмбриологии: обнаружили этапы развития эмбриона. Также они установили, что душа вселяется в человеческий эмбрион примерно на третьем месяце беременности. У них были высокоразвитая медицина, химия. Сплавы, употребляемые древними индийцами, были гораздо прочнее современных. В частности, они использовали уникальный свинцовый сплав – сплав, поглощающий свет лазера, тем самым делающий индийца недоступным лазерному оружию завоевателя (например, арийца).

Уникальные сплавы металлов использовались древними индийцами в высокоразвитом самолетостроении. Первые летательные аппараты, виманы, поднимались на высоту 12 км (т. е. выше современных боингов) и перемещались со скоростью 800 км/ч, приближенной к скорости современных реактивных самолетов. Причем источником их движения было не топливо, а сила человеческой мысли. Существовала специальная инструкция из 32 пунктов для летчиков, управляющих виманами. В отличие от современных летательных аппаратов, виманы могли преодолевать расстояния не только между континентами, но и межзвездные пространства.

Уже в то время было создано оружие массово уничтожения – брамастра (оружие Брахмы) – ядерное (или подобное ему) оружие, с помощью которого, скорее всего, и был уничтожен Мохеджо Даро. Сегодня доподлинно известно, что этот город погиб мгновенно с помощью оружия, имеющего «силу всей вселенной» с сильнейшей ударной волны, вызывающей температуру около 1 500 градусов, что намного выше, чем у жидкой лавы. Большинство ученых в один голос утверждают, что Мохеджо Даро был уничтожен ядерным ударом. Кто его нанес? Возможно, арийцы, завоевавшие эти территории. Об этом говорит чрезвычайно высокий радиоактивный уровень, излучаемый скелетами жителей этой цивилизации. Крупнейшая трагедия древнего мира описана, в частности, в Махабхарате.

За Индской цивилизацией последовал второй, ведийский период (XX–V века до н. э). Его творцы индоарии жили в это время в северо-западной Индии – в Пенджабе и называли себя «ариями» (санскр. arya «благородный») в противоположность анарья (неблагородные) – автохтонным неарийским обитателям Индии, которых арии именовали также «чернокожими» и «безносыми» (намек на плоские носы аборигенов), «нечестивых», «неверных» и т. д. Вместе с тем, ряд антропологов считает, что именно индоарии и были автохтоным населением Индии. Так или иначе, создание ведической культуры связано именно с вторжением арийского племени в Индостан.

Индоарии (или индославы) представляли собой представителей высокоразвитой цивилизации, которые владели тайнами управления пространством – временем. По мнению многих исследователей, они могли свободно перемещаться в параллельные измерения, искривляя пространство, использовали для перемещения виманы, владели лучевым оружием, превосходящим последние достижения человечества в этой области, активно осваивали ближний и дальний космос, владели технологиями алхимии, методами, превосходящими современные нано-технологии, и посетили Луну ранее американцев.

Индоарии дали начало всем представителям индоевропейской группы языков, в том числе и славянам. Жили они на территории Северного Урала более десяти тысяч лет назад, после последнего ледникового периода, закончившего примерно 10–11 тысяч лет назад. Ряд ученых полагают, что первая высокоразвитая цивилизация ариев погибла 11,5 тысяч лет назад в результате масштабной катастрофы. Часть представителей первой арийской цивилизации выжили и положили начало новой этнической общности – индоариям.

Вторая цивилизация, существовавшая параллельно с первой арийской культурой, по предположению ряда исследователей, именуется Атлантидой. Две эти цивилизации были приблизительно равновеликими по развитию, вследствие чего соперничество между ними за первенство примерно 10 тысяч лет назад перерос в мировой конфликт, победу в котором одержали арии. После гибели Атлантиды часть атлантов выжили, перебравшись на американский материк и смешавшись с красной расой; другая их группа обосновалась в Африке, основав египетскую цивилизацию.

После этого, около десяти тысяч лет назад начинается распространение ариев с Северного Урала в различные регионы Земли в поисках новых земель. За несколько тысячелетий они освоили Зауралье, Сибирь, Европу. Часть ушла в Индию, основав там очаг древнейшей культуры.

В сравнении с представителями иных этнических групп, выживших после масштабного катаклизма и находящихся в тот момент на стадии каменного века, арии, по мнению ряда исследователей, являлись носителями цивилизации, стоявшей на несколько порядков выше других. Они сумели сохранить часть культуры и тех знаний, которыми владели прежде. Так арии открыли новую страницу в истории Индии на рубеже III и II тысячелетий до н. э.

Ведийский период включает в себя два этапа: ранний (XX–Х вв. до н. э.) характеризуется расселением племен ариев в Северной Индии. С этого времени Центральная часть Индо-Гангской равнины стала считаться священной «землей ариев» (Арьяварта). В это время был создан основной цикл священных ведических текстов. Ведийская цивилизация послужила основой для индуизма и вообще является духовной платформой раннего индийского общества.

Веды (санскр. – «знание», «учение») – сборник самых древних священных писаний индуизма на санскрите. Это свод знаний, накопленных всей предшествующей индийской цивилизацией. Существует, правда, заслуживающее внимания мнение, что в результате ядерной катастрофы, разразившейся в III тысячелетии до н. э. в Мохеджо Даро, многие знания древнейшей индийской цивилизации были утрачены и не зафиксированы в Ведах. Тем не менее, Веды – это авторитетнейшая основа всей последующей индийской культуры, философии, литературы – вплоть до буддийского периода, до V столетия до н. э. Веды являются древнейшим религиозно-этическим памятником на Земле. На протяжении долгого времени, вероятно, с IV тысячелетия до н. э., т. е. на протяжении трех тысячи лет, Веды передавались из уст в уста, и лишь около VII века до н. э. были записаны в окончательной редакции.

Заслуживает внимания проблема происхождения Вед. Подобно другим религиозным текстам (Библия), они считаются вечными (санатан), нерукотворными, богооткровенными текстами (санскр. апаурушея), данными человеку свыше посредством семи святых «отцов» (мудрецов) – риши (санскр. – «провидец», «мудрец»).

Риши мыслились посредниками между богами и людьми, выполняющими функцию передачи священных знаний. Им боги открывали и надиктовывали тексты, вошедшие в историю как ведийские гимны. По всей видимости, эти так называемые боги как раз и были представителями более высокой цивилизации, контактирующей с людьми и передающей им знания о мире.

Веды относились к «услышанным» знаниям («шрути»). Элементы Вед – мантры – считались магическими заклинаниями, которые следовало повторять как молитвы и использовать в различных заклинаниях. Ядро Вед составляют самхиты – сборники мантр. С целью их толкования впоследствии были созданы брахманы, араньяки и упанишады. Они раскрывают философские аспекты ритуальной традиции и вместе с мантрами самхиты используются в священных ритуалах. Самхиты и брахманы составляют вместе обрядовый раздел (карма-канда) и сосредоточены на ритуальных практиках, а араньяки и упанишады являют собой раздел о знании (джнана-канда), духовном самоосознании и философии. Именно араньяки и упанишады интересны нам с точки зрения темы нашего исследования. Они раскрывают природу Брахмана, атмана и реинкарнации.

Верховным богом индуизма является Тримурти (трехликий), имеющий три ипостаси. Впоследствии христианство заимствовало образ Тримурти для конструкции своей Троицы. Брахма – (санскр.) – одна из трех ипостасей Тримурти, Бог Творец и отец других богов, Прародитель небожителей, демонов и смертных. Триадология индуизма сформулирована много раньше христианской триадологии, появившейся в IV в. н. э., и является основой последней. Божество, которое часто изображается с четырьмя лицами и четырьмя руками, держащими различные религиозные символы. Он создает не только сам мир, но и определяет хронологические аспекты, касающиеся его собственной жизни. Во главе пантеона становится только в послеведийский период, оттесняя Индру и других древних богов (исключая Вишну и Шиву, которые с ним составляют тройственное единство) (смотри Манвантара). Согласно пуранам Брахма есть тот аспект Божественного Единства, или Бога, который ответственен за акты творения в смысле возрождения и сохранения материальной стороны всех вещей; его можно назвать субстанцией – силой, включающей материю, энергию и законы природы. Брахма – есть воплощенная Мировая душа вселенной в ее творческой ак-тичности почитаемая как «бог-созидатель».

В свою очередь, араньяки и упанишады являются фундаментом веданты – одной из шести теистических (ортодоксальных) школ (настика) индуистской философии.

Ведическая традиция впитала в себя социальную структуру классового индийского общества, формировавшегося на протяжении всего длительного периода формирования Вед. Особенность индийской социальной структуры составляют варны и касты, зачастую неверно отождествляемые друг с другом. То, что, как правило, именуют кастами – есть варны. Их четыре, каст – несколько десятков. Назначение варн подробно представлено в «Законах Ману».

Варна (с санскрита – «качество, цвет, категория») – термин, обозначающий четыре основных сословия древнеиндийского общества:

брахманы – жрецы, учёные, подвижники;

кшатрии – воины, правители;

вайшьи – земледельцы, ремесленники, торговцы;

шудры – слуги, наёмные рабочие.

Три высших варны именуются «дваждырожденными», т. е. их души в результате перевоплощения вселились в новые тела. Их представители, вместе взятые, составляют меньшинство населения; большинство же состоит из одной или нескольких каст, называемых «чистыми» кастами шудр.

Формирование варн проходило в ходе завоевания арийцами местного населения Индии, положившего основу социального разделения прежде всего по этническому признаку. Завоеванные иноплеменники, имевшие более смуглый цвет кожи и иные антропологические внешние формы, разумеется, стали зависимым населением и не попали ни в одну из варн.

Происхождение варн, как и человека в целом, описывает «Пу-руша-сукта» Ригведы, она излагает происхождение людей из частей тела первочеловека Пуруши. Тем самым именно Ригведа содержит первые антропологические знания. О создании человека она повествует следующее:

Когда Пурушу расчленили, на сколько частей разделили его?

Что его рот, что руки?

Что бедра, что ноги называется?

Его рот стал брахманом, его руки сделались раджжанья (кшатрии. – М. Б.),

Его бёдра – вайшья, из ног родился шудра.

Одна из самых известных версий сюжета трансформации божественного персонажа или первочеловека в элементы социальной структуры (в данном случае в варны) содержится в «Законах Ману» (где варновая структура общества получила свою кодификацию): А ради процветания миров Брахма создал из своих уст, рук, бёдер и ступнёй брахмана, кшатрия, вайшью и шудру. А для сохранения всей этой вселенной он, пресветлый, для рождённых от уст, рук, бёдер и ступнёй установил особые занятия. Обучение, изучение вед, жертвоприношение для себя и жертвоприношение для других, раздачу и получение милостыни он установил для брахманов. Охрану подданных, раздачу милостыни, жертвоприношение, изучение вед и неприверженность к мирским утехам он указал для кшатрия. Пастьбу скота, и также раздачу милостыни, жертвоприношение, изучение вед, торговлю, ростовщичество и земледелие – для вайшья. Но только одно занятие владыка указал для шудр – служение этим варнам со смирением.

Следует отметить, что брахман имел право получить милостыню (по своей сути – взять себе в собственность любое имущество, которое он хотел). Кшатрия же имел право помиловать кого-либо. При посвящении в ученики мальчик получал шнур, изготовленный из различного материала для представителей разных варн, который был обязан носить до конца жизни.

Классовое расслоение вело постепенно к образованию многочисленных каст внутри варн.

Брахманы

Варна брахманов включает землевладельцев, писарей, счетоводов, служителей культа. Члены каждой брахманской касты заключают браки лишь в своем кругу, хотя возможна женитьба на невесте из семьи, принадлежащей к аналогичной подкасте из соседней местности. Брахманы не пашут и освобождены от ручного труда. Женщинам разрешается прислуживать в доме, а землевладельцам – обрабатывать наделы, но только не пахать. Брахманам позволительно также работать поварами или домашними слугами.

Питание брахмана также особое – он не может принимать пищи, приготовленной членами иных каст и варн, но из рук брахманов могут принимать пищу члены всех других каст. Рацион брахмана крайне ограничен. Члены касты вайшнава (поклоняющиеся богу Вишну) вегетарианцы; касты, поклоняющиеся Шиве, не едят мяса животных, употребляемых низшими кастами. Овдовевшим и разведенным женщинам категорически запрещено вступать в повторный брак, как во всей среде «дваждырожденных».

Миссия брахмана – служение духовным наставником в семьях большинства каст высшего или среднего статуса, за исключением считающихся «нечистыми». Брахманы-священнослужители и члены религиозных орденов выделяются «кастовыми знаками» – разноцветными узорами на лбу, указывающими на принадлежность к секте Вишны или Шивы. Брахманы принимают деньги или подарки от членов других каст, но сами никогда не делают даров. Внутри брахманской варны касты иерархичны, разделены по социальному признаку, но даже низшая из них стоит над самыми высокими кастами остальных варн.

Кшатрии

Второе место в иерархии варн занимают кшатрии: помещики, служащие на различных административных должностях и в войсках; кшатрии тоже соблюдают строгую кастовую эндогамию, юноша может жениться на девушке из более низкой подкасты (гипергамия), но девушка ни в коем случае не может выйти замуж за мужчину подкасты ниже её собственной. Большинство кшатрий употребляют мясо. Они вправе принимать пищу от брахманов, но не от низших каст.

Происхождения варны кшатриев является следствием появления частной собственности и возникновения неравенства среди людей, что привело к конфликтам из-за собственности. Видя учащающиеся бедствия и распри из-за переделов земли и прочего имущества, люди решили выбрать из своей среды лучших, отличающихся добродетелью и справедливостью, которые смогли бы навести порядок. Вот эти новые хозяева полей стали именоваться кхаттия (кшатрии) (от санскр. кхеттанам – поле) или раджа (благочестивый). Таким же естественным образом, вследствие выполнения людьми тех или иных социальных функций, возникли и остальные три варны.

Вайшьи

В варну вайшьи, третью категория «дваждырожденных», входят земледельцы, торговцы, лавочники и ростовщики. Физический труд для них чужд, однако порой они участвуют в управлении хозяйством помещиков и деревенских предпринимателей, не участвуя лично в обработке земли. Все они признают верховенство брахманов, но это не всегда относится к кшатриям. Рацион питания вайшьи чрезвычайно строг, они тщательно избегают ритуального осквернения.

Шудры разделяются на «чистых» и низших.

«Чистые» шудры, несмотря на свое низкое положение в социальной иерархии, владея существенной долей земли, во многом определяют социальную и политическую жизнь общества; они зачастую нанимают брахманов семейными священнослужителями, а продукцию реализуют через вайшьи. Некоторые из «чистых» шудр берут в аренду участки у брахманов, кшатриев, вайшьи. «Чистые» шудры эндогамны, подобно всем другим варнам, межкасто-вые браки не разрешаются, вместе с тем, здесь допускается замужество вдов и разведенных женщин, что строжайше запрещено в трех высших варнах. Рацион питания у них менее строг, чем у «дваждырожденных», они употребляют в пищу мясо.

Низшие шудры, как это и следует из названия, по своему социальному положению находятся ниже «чистых». Это касты гончаров, кузнецов, плотников, столяров, ткачей, маслоделов, винокуров, каменщиков, цирюльников, музыкантов, кожевников, мясников, мусорщиков и многих других, род занятий которых строго передается по наследству. Если шудра имеет возможность приобрести землю, он может заняться сельским хозяйством. За свою работу низшие шудры, обслуживающие более высокие касты, не получают никакого жалования, а раз в год получают вознаграждение натурой: зерно и проч.

Неприкасаемые

Группа каст неприкасаемых – это потомки местного населения, завоеванного ариями и не включенного ими в общественную структуру, т. е. не вошедших в систему варн. Неприкасаемые выполняют самую грязную работу: уборка мусора, работа с кожей или с глиной; живут в отдельных кварталах или поселках на обочине поселений «чистых» каст, поскольку они могут осквернить членов более высоких каст, особенно брахманов. Членам каст неприкасаемых запрещается посещать дома «чистых» каст и брать воду из их колодцев. Большинство индуистских храмов до недавнего времени были закрыты для неприкасаемых, существовал даже запрет подходить к людям из более высоких каст ближе установленного числа шагов. Неприкасаемые не имеют своей земли и являются зависимыми работниками в чужих хозяйствах. Сегодня их 18–19 % от населения Индии.

Варны существуют и в современной Индии, хотя их роль и значение в жизни общества неуклонно понижается: традиционно в селе их роль выше, чем в городах. В частных и государственных организациях принадлежность человека к той или иной варне официально не играет никакой роли, хотя случаи дискриминации по этому признаку довольно часты.

Ведическая философия истории и антропология являют собой первую в истории человечества попытку целиком охватить историю мира и человека, задолго до Гесиода и Даниила. Это прежде всего, учение о цикличности бытия человека, включенного в цикличность мироздания. Жизнь космоса разделяется на циклы, и в начале каждого из них, сразу после сотворения Вселенной, Брахма получает ведийское знание. В конце космического цикла ведийское знание уходит в непроявленное состояние, а затем появляется вновь в следующем цикле творения. Великие риши в течение всего этого времени получают это знание свыше и передают его людям. Космический цикл, современниками которого мы являемся – Маха-юга – длится четыре миллиона триста двадцать тысяч солнечных лет (или 12 000 божественных лет: один божественный год —360 солнечных лет). Маха-юга разделена на четыре малых юги – крита-юги, трета-юги, двапара-юги и кали-юги, длительность которых стоит в отношении 4:3:2:1. Названия юг заимствованы из игры в кости, так назывались стороны игральной косточки, соответственно содержавшие 4, 3, 2 и одну метку.

Философия истории Вед регрессивна: то есть история развивается по нисходящей линии, становясь от эпохи к эпохе все хуже и хуже (эта схема позже была воспроизведена к библейской книге пророка Даниила и у Гесиода). В процессе смены юг закон, или дхарма, постепенно теряет опору, держится вначале на четырех «столпах», затем на трех, двух и на одном. Тысяча маха-юг, повторяющихся друг за другом (т. е. 4 миллиарда 320 миллионов лет), составляют день Брахмы, буквально «Великий век». Это и есть научно доказанный возраст Земли.

Здесь мы имеем дело с определенной мистикой чисел: продолжительность каждой юги кратная десятой доли всего цикла, т. е. 432 000 годам, причем каждая из юг короче предыдущей как раз на 432 000 лет – длительность самой короткой, последней, кали-юги. Взяв ее срок за десятину, получаем, таким образом, что третья юга равна двум десятинам (864 000 лет), вторая – трем десятинам (1 296 000 лет), и, наконец, первая – четырем десятинам (1 728 000 лет). В сумме все четыре юги тем самым дают десять десятин, полный цикл в 4 320 000 лет.

Антропология Вед регрессивна: с каждой новой эпохой существо человека портилось, ухудшалось, причем равномерно, строго на одну четверть, пока к концу нашего цикла человек вовсе не превратится в исчадье ада. Вследствие того, что люди стали забывать своих богов, те обратились к творцу Брахме, и тот составил для людей правила благочестивого поведения – дхарму, а Шива послал на землю царя Вираджу, который навел на земле порядок. Таким образом, Веды и Упанишады говорят о сверхъестественном происхождении морали.

Сатья-юга (санскр. ) или Крита-юга (санскр. ) – «век чистоты», «праведный век») – эпоха совершенной нравственности, золотой век истины и чистоты, которая длилась 1 728 000 лет, а человек жил в то время 100 000 лет. Во время Са-тья-юги природа была щедра и обильна, что обеспечивало людям счастливую, беззаботную жизнь без повседневного тяжёлого труда (вспомним библейское сказание о рае). В эту эпоху первобытное общество было бесклассовым, вследствие чего не было и государственной власти. Религиозное сознание доминировало в это время, люди были аскетичны, чисты, милосердны и правдивы. Основой духовной жизни человека в Сатья-югу была медитация: духовное богатство человека было настолько мощным, что люди могли медитировать в течение десятков тысяч лет.

Трета-юга (санскр. ) длилась 1 296 000 лет, благочестие в этот период уменьшается на одну четверть, хотя люди по-прежнему очень возвышенны. В это время родились пятый, шестой и седьмой аватары Вишну – Вамана, Парашурама и Рама. Из четырёх брахманических качеств, аскетизма, чистоты, милосердия и правдивости, в Трета-югу в полной мере проявлены только три последние из них. Именно в эту югу человека начинают интересовать чувственные наслаждения. В это время возникают человеческие пороки, что влечет за собой сокращение продолжительности жизни людей в 10 раз, до 10 000 лет. Тем самым Ведическая антропология указывает на прямую зависимость срока человеческой жизни от уровня нравственности. Основной духовной практикой и методом самоосознания в Трета-югу являются ведические жертвоприношения Богу и девам.

Двапара-юга (дев. ) длится 864 000 лет: здесь благочестие уменьшается еще на одну четверть. В эту эпоху рождаются болезни, стихийные бедствия в природе. Из четырёх брахманических качеств: аскетизма, чистоты, милосердия и правдивости, в Двапара-югу в полной мере проявлены только два последних. Продолжительность жизни людей по сравнению с предыдущей югой сокращается снова в десять раз и составляет около 1000 лет. Об этом же говорит и Библия: она также сокращает длительность человеческой жизни более чем в десять раз, только за гораздо более короткий срок, исчисляемый всего тремя-четырьмя тысячелетиями. Основной духовной практикой и методом самоосознания в Двапара-югу является поклонение божествам в храме. В эту югу великий риша Вьяса, литературное воплощение Бога, разделил единую Веду на четыре части: «Риг-веду», «Сама-веду», «Яджур-веду» и «Атхарва-веду». Двапара-юга закончилась в день «ухода» Кришны.

Кали-юга (санскр.) – «век демона Кали», «железный век», «век раздора», современная эпоха, которая началась в полночь 23 января 3102 года до н. э. (по григорианскому календарю), что ознаменовало «уход» Кришны. Продолжительность Кали-юги составляет 432 000 лет, таким образом, мы живем в самом начале этой эры.

В эту эпоху падает нравственность, добро в мире уменьшается до одной четверти от первоначального состояния в век Сатья-юга, вследствие чего продолжительность жизни людей сокращается еще в 10 раз, до 100 лет. «Махабхарата» указывает, что это самый дурной век, в который от первоначальной добродетели остаётся лишь одна четверть, да и та к концу Кали-юги полностью разрушается. Наступает общая экономическая и духовная деградация, люди проявляют самые ужасные и отвратительные качества, в результате чего слабеют их мужество, ум и сила. Поведением людей начинают управлять злоба, зависть и честолюбие. Люди становятся лживыми и соблюдают лишь видимость жертв, даров и обетов. Брахманы прекращают творить молитвы, отступают от принесения жертв и чтения Вед, забывают о поминальных жертвах и едят, что придётся.

Утрата моральных ценностей и забвение долга в конечном счёте оборачивается против самих носителей зла и порока. Правители, ставшие в эту эпоху тиранами, не в состоянии ни держать людей в повиновении, ни защитить свои народы от нападения других народов, впавших в состояние варварства, забыв добродетели и приношение жертв богам. Кали-юга прекращается тогда, когда зло и насилие заполняют весь мир, который затем разрушается – пралайя. Таким образом завершается Маха-юга (Манвантара) и круг эпох возобновляется. Случится это нескоро: раз с начала эпохи Кали-юги прошло чуть более 5 000 лет, то до начала очередной Сатья-юги осталось около 427 000 лет.

В конце Двапара-юги (более 5000 лет назад), Вьяса часть ведийского знания записал и изложил основную его суть в форме афоризмов «Веданта-сутры». Упорядочение и толкование каждой Веды продолжили его ученики: «Ригведу» – Пайла, «Яджур-веду» – Вай-шампаяна, «Сама-веду» – Джаймини, «Атхарва-веда» – Суманта.

Те или иные ведические тексты исследовала конкретная школа (шакха) (śākhā – в буквальном переводе «ветвь»). Доступ в эти школы имели только «дваждырождённые», – представители трёх высших варн (брахманы, кшатрии и вайшьи). Только они могли изучать и комментировать Веды. Шудрам, женщинам и млеччхам это запрещалось, а нарушение запрета было чревато жестоким наказанием: «Если шудра услышит Веду, пусть зальют ему уши расплавленным воском или смолой; если он твердит священные тексты, пусть вырежут ему язык; если он хранит их в памяти, да рассекут ему тело надвое».

Существует четыре Веды: Ригведа – «Веда гимнов»; Яджурведа – «Веда жертвенных формул»; Самаведа – «Веда песнопений»; Атхарваведа – «Веда заклинаний».

«Ригведа» (с санскрита – «веда гимнов») – свод религиозных гимнов, первый известный памятник индийской литературы. Сам термин «ригведа» в переводе с санскрита означает знание гимнов, песен, которые предназначены для жертвенных ритуалов и посвящены восхвалению богов. «Ригведа» – наиболее древняя и значительная из Вед, один из древнейших не только индоиранских текстов и в целом, религиозных памятников в мире. Она составлена в IV тысячелетии до н. э., примерно в 3100 г. до н. э., но приняла современный вид позже, около 2000–1100 гг. до н. э. В это время тексты Ригведы кодифицировались ведийским духовенством в качестве центральной философии ведийской цивилизации, т. е. стали индийской Библией.

Главные боги, упоминаемые в «Ригведе» – Агни (жертвенное пламя), Индра (героический бог, восхваляемый за убийство своего врага Вритры) и Сома (священный напиток или растение, из которого он изготовлен). «Ригведа» содержит повествование о борьбе ведийских ариев с дасами.

Ведическая антропология исходила из тесной связи (бандху (bandhu)) между астрономическим, физиологическим и духовным. Именно поэтому количество слогов в Ригведе составляет 432 000, равняясь числу мухурт (muhurtas) в сорока годах (30 мухурт составляют 1 день).

«Ригведа» имеет генетическое родство, выраженное в лингвистическом и культурном сходстве, с ранней иранской Авестой, и уходящее корнями в праиндоиранские времена (начало II тысячелетия до н. э.).

Вторая из вед – «Яджурведа» (с санскрита – знание о правилах жертвоприношениях) – содержит мантры, предназначенные для совершения жертвоприношений ведийской религии. Яджурведа была составлена спустя целое тысячелетие после Ригведы – около X века до н. э., и отражала практики ведийской религии тех времён. Здесь указывается, как исполнять ритуалы и жертвоприношения, даётся философское толкование мантр. «Яджурведе» впервые упоминает о числе «триллион» («парардха»). В ней также обсуждается концепция числовой бесконечности («пурна», «полнота»). В частности, там говорится, что если вычесть «пурну» из «пурны», – получится «пурна».

Третья часть Вед – Самаведа (с санскрита – знание о ритуальном песнопении, наука о мелодиях) – была составлена около 1300–1000 гг. до н. э., т. е. ранее Яжурведы; по святости и значению для ритуала она идёт сразу же после Ригведы. Она включает в себя гимны, исполняемые священниками удгатарами во время важных жертвоприношений, в которых в честь разных богов совершались возлияния сомы, очищенного и смешанного с молоком и другими ингредиентами. Эти гимны – те же гимны Ригведы, но транспонированные и заново аранжированные, приведенные в порядке, соответствующем религиозным церемониям, в которых они звучали. Стихи предназначены не для простого чтения, но для пения на специально обозначенные мелодии с использованием семи свар (нот).

Четвертая часть Вед – «Атхарваведа» (с санскрита – знания древних риши) – древнейшая из всех – составлена двумя группами риши, известными как Бхригу и Ангирасы, в III–II тысячелетиях до н. э.

Сакральный статус «Атхарваведы» в индийской культуре более чем спорен. Так, с одной стороны, наиболее ортодоксальными брахманскими школы не признают ее священной книгой, порой даже запрещая использовать ее. С другой стороны, неортодоксальные философские школы (буддизм, джайнизм) более неприязненно относились к Атхарваведы, чем к другим индуистским текстам, называя её Аггавана-ведой, неарийской Ведой. Большая часть «Атхарваведы» по сей день не переведена.

В отличие от трех других частей Вед, обращенных, прежде всего к «дэвам» (богам), «Атхарваведа» повествует о человеке и содержит уникальную информацию о ведических арийцах, которой нет ни в одном другом памятнике, и в этом смысле является энциклопедией быта ведийского общества. Магические формулы и заклинания посвящены защите от демонов и бедствий, исцелению болезней, увеличению продолжительности жизни, осуществлению различных желаний и достижению определённых целей в жизни. Вслед за этим идут философские гимны. Р. К. Заехнер указывает на следующее: «Атхарва-веда», последняя из четырёх Вед, в основном содержит в себе магические тексты и заклинания, но в ней же мы находим космологические гимны, предвосхищающие Упанишады, – гимны Стамбхе, поддерживающей Вселенную, которая выступает как изначальный принцип и материальная причина мироздания, пране – «жизненному воздуху», ваку – «слову» и т. д.

Ригведа является основной работой, остальные содержат гимны Ригведы, расположенные тем или иным образом, удобным для их исполнения при жертвоприношениях. Гимны Ригведы состоят главным образом из молитв, обращенных ко многим божествам:

Агни, Митре, Варуне, Индре и др. В гимнах воспеваются могущество и благородные дела разных богов и содержатся молитвы, взывающие к их помощи и милости. Жертвоприношения богам состояли в возлиянии очищенного коровьего масла и других веществ в жертвенный огонь, сопровождавшемся гимнами и песнопениями в их честь. Эти божества считались реальностями, определяющими все явления природы и руководящими ими, как, например, огнем, солнцем, ветром, дождем и пр., от которых зависят такие явления, как жизнь, земледелие и благосостояние. Природа, хотя и населенная различными божествами, считалась подчиненной некоторому основному закону (называемому рита), управляющему всем миром – предметами природы, так же как и живыми существами. Функцией этого закона является не только сохранение порядка и упорядоченности среди планет и других объектов, но и установление справедливости.

Антропология Вед уходит корнями в знаменитый гимн «Пуруша-сукта», который и поныне ежедневно произносится каждым набожным брамином. Здесь авторы Вед, быть может, впервые в истории человечества, высказали мысль об органическом единстве всей вселенной:

«У Человека тысяча голов, тысяча глаз, тысяча зубов; он покрывает землю со всех сторон и простирается на десять пальцев за ее пределы.

Человек – это все то, что есть, и все то, что будет; управляя бессмертием, он и все то, что произрастает благодаря пище.

Таково его величие; и Человек еще более велик: весь сей мир – это четвертая часть его, три четверти бессмертны на небе,

Ибо на три четверти Человек уходит вверх: но одна четверть его остается здесь и затем распространяется повсюду на живой и лишенный жизни мир».

Философское и мистическое объяснение значения Вед, которое появилось в ведантической философии, уходит своими корнями в тексты Брахман. Веды отождествляются с Брахманом, а Вач («речь») называется «матерью Вед». Ведийское знание безгранично и всё человеческое знание по сравнению с ним – простая пригоршня грязи. Изначально, Веды заключали в себе всю Вселенную и «все живые существа являются частью Вед».

Продолжением Вед является Веданга, одну из тем которой составляет астрология.

§ 2. Упанишады

Поздний ведический период (IX–VI вв. до н. э.) – время складывания классового общества, социальной и политической дифференциации, образования первых государств, главным образом в долине Ганга. В это время, с VIII по II века до н. э. были составлены философско-религиозные комментарии к Ведам – Упанишады (с санскрита उप�नषद् буквально «сидеть около» или «сидеть внизу около» гуру с целью получения наставлений. Шанкара, вместе с тем, толковал этот термин как «то, что разрушает невежество», «удаление невежества посредством знания о верховном духе», «эзотерическая доктрина» или «секретная доктрина».

Доктрины Упанишад были известны лишь посвященным, то есть передавались учителем своим избранным и приближенным ученикам (упасанна) под строжайшим секретом. Упанишады считались внутренними, тайными значениями (рахасья) вед, и поэтому их наставления назывались иногда ведопанишадой – тайной вед. Упанишады были многочисленны, ибо они разрабатывались различными ведийскими школами (сакха), причем создавались в разное время и в разных местах. Несмотря на единство общего мировоззрения, рассматриваемые ими проблемы и предлагаемые решения, были различны. Поэтому с течением времени возникла потребность систематизировать различные учения так, чтобы привести их к внутреннему единству, лежащему в их основе. Эта задача была решена Бадараяной в «Брахма-сутре» (известной также под названиями «Веданта-сутра», «Шарирака-сутра» или «Шарирака-миманса» и «Уттара-миманса»). Бадараяна сделал попытку изложить единое учение упанишад и защитить их от возможных и действительных возражений. Но его сутры, будучи очень краткими, допускали различные толкования.

Упанишады являют собой первую попытку философского анализа и более высокую ступень философской мысли, где ясно ставятся и рассматриваются проблемы я, бога и мира. Упанишады раскрывают существо Вед, отчего они именуются «ведантой» (конец, завершение Вед) и тем самым являются платформой ведантического индуизма. Здесь философия уже выделяется из религии и мифологии и вступает в открытую оппозицию к ведическому ритуализму.

Высший смысл мудрой жизни по учению Упанишад состоит в том, чтобы осознать, постичь брахмана как пребывающую во всем сущность, понять неистинность, преходящий характер окружающего нас мира, отрешиться от привязанности к нему и обрести вечное блаженство и подлинное бессмертие в познании своего тождества с брахманом, в слиянии с ним (мокша). Если этого не происходит – человек обречен на вечное пребывание в круговороте существования в телесной оболочке и постоянное возрождение в ней строго в соответствии с поступками, совершенными в прошлой жизни.

Упанишады можно рассматривать как завершение Вед также и в том смысле, что они представляют собой кульминационный пункт ведийских рассуждений. В самих Упанишадах сказано, что даже после изучения Вед и других отраслей знания образование человека не может считаться полным до тех пор, пока он не познакомится с предписаниями Упанишад.

Упанишады утверждают, что основной смысл Вед заключён в слоге «Ом» (ॐ), который представляет собой трансцендентный, космический звук, основу всего бытия. В Упанишадах также впервые упоминается мантра «Ом шанти шанти шанти», которая является призывом к спокойствию и вечному миру. В «Катхаупанишаде» говорится «Ом» – это цель, о которой говорится во всех Ведах, на которую направлены практики аскез и которую желают достичь люди, практикующие воздержание.

Как уже было сказано выше, являясь толкованием ядра Вед – самхитов, Упанишады обсуждают медитацию и природу Бога – безличного Брахмана.

По сути, Упанишады можно рассматривать как первые философские произведения в Индии. В отличие от других частей Вед, они богаты антропологическим содержанием, акцентируют внимание на познании человеком самого себя и окружающего мира. Упанишады ставят фундаментальные вопросы человекознания: откуда появился человек, куда идет, по чьему повелению существуем мы здесь то в страданиях, то в удовольствиях? Будет ли этому причиной время, или природа, или необходимость, или случайность, или элементы, или тот, кто называется Пуруша, человек, представляющий собой Верховный Дух? В Упанишадах представлено разработанное учение о Брахмане и атмане.

Брахман понимается как изначальный, трансцендентный и вездесущий, абсолютный вечный и бесконечный, совокупность всего, что когда-либо было, есть или будет. О природе Ишвары и атмана, например, в «Иша-упанишаде» говорится следующее: «Тот, кто видит все связанным с Верховным Господом, кто смотрит на все существа как на Его неотъемлемые частицы и ощущает присутствие Верховного Господа во всем сущем, никогда не питает ненависти к кому-либо или чему-либо. Тот, кто всегда смотрит на живые существа как на духовные искры, качественно равные Господу, понимает истинную природу вещей. Что может ввести в заблуждение или потревожить такого человека? Такой человек должен постичь истинную природу величайшего из всех, Верховного Господа, бестелесного, всеведающего, безупречного, не имеющего вен, чистого и неосквернённого, самодостаточного философа, того, кто с незапамятных времен исполняет желания каждого. Кто есть Знающий? Что заставляет мой ум думать? Есть ли у жизни какая-то цель или она управляется просто случайностью? Откуда появился космос?

В конечном счёте, изначальный, непостижимый и не имеющий формы Брахман един с индивидуальной душой атманом и конечной целью духовной практики является осознание этого единства и прекращение материального существования через слияние атмана с Брахманом. Изначальная сущность и источник Брахмана – это личностный Бог Вишну или Кришна (который объявляет в «Бхагавад-гите» брахмано хи пратиштхахам, «Я – основа безличного Брахмана»).

Упанишады исследуют различные состояния сознания, атмана. Атман – это субъективное начало, душа. Познание объективной реальности начинается с познания атмана, который в своем очищенном виде сливается с Брахманом. Поэтому самопознание – высший вид познания. В то же время оно есть средство достижения высшего блага, источник радости.

Этика Упанишад постулирует самосознающее поведение и отказ от эгоизма к конечному, освобождение (мокша) от зла и поиск духовной свободы и высшего блаженства (ананда).

В Упанишадах мы упомянем следующие наиболее значительные проблемы: Что такое реальность, из которой происходят все вещи, благодаря которой все живет, и в которой все исчезает после разрушения? Что представляет собой то, с помощью познания которого может быть познано все? Что представляет собой то, с помощью познания которого неизвестное становится известным? Что представляет собой то, посредством познания которого можно достигнуть бессмертия? Кто такой Брахман? Кто такой Атман?

Уже сама природа этих вопросов предполагает, что мыслители Упанишад были вполне уверены в существовании всепроникающей реальности, лежащей в основе всех вещей, возникающих из нее, существующих в ней и возвращающихся в нее, и в том, что существует некоторая реальность, посредством познания которой может быть достигнуто бессмертие. Эта реальность иногда носит название Брахман (бог), иногда – Атман (Я), иногда же – просто Сат (бытие).

«В начале был только Атман», – говорится в «Айтарейе» и «Брихадараньяке». «Все это есть Атман», – говорится в «Чхандогье». «Если познан Атман… познано все», – говорится снова в «Брихадараньяке». Иногда термины «Брахман» и «Атман» употребляются как синонимы. В некоторых местах ясно говорится: «Это Я есть «Брахман» («Брихадараньяка»); «Я есмь Брахман» (там же).

Упанишады переносят центр внимания с ведийских богов на Я человека. Они анализируют я, проводя различие между внешней оболочкой и его внутренней реальностью. Тело, чувства, манас, интеллект и порождаемые ими удовольствия поддаются ощущению и считаются преходящими, меняющимися модусами, а не постоянной сущностью Я.

Внешние оболочки (коша), так сказать покровы, скрывают внутреннюю, постоянную, реальность, которая ни с чем не может быть отождествлена, хотя все коренится в ней и представляет собой ее проявление. Реальное Я есть чистое сознание, всякое частное сознание объектов бытия в его ограниченном обнаружении. Будучи не ограниченным никаким объектом, это чистое сознание также неограниченно.

Реальное Я называется Атманом. Как бесконечная, сознательная реальность (сатьям, джнянам, анантам), истинное Я человека тождественно истинному Я всех существ (сарва-бхутатма) и, следовательно, богу, Брахману. В «Катхе» говорится: «Я скрыто во всех вещах и поэтому не кажется пребывающим там, но оно воспринимается особо проницательным (keen-sighted) с помощью острого, постигающего интеллекта».

Делается все возможное, чтобы помочь человеку открыть этого реального Себя. Познание Себя (атма-видья, или атма-джняна) рассматривается как наивысшее познание (пара-видья); всякое другое познание и изучение считается по отношению к нему низшим (апара-видья). Метод самопознания осуществляется через контроль низшего Я, его глубоко укоренившихся интересов и импульсов посредством изучения, размышления и повторного сосредоточения (шравана, манана, нидидхьясана) до тех пор, пока силы прошлых привычек и мыслей полностью не преодолеются твердой верой в изучаемую истину. Это трудный путь, в который может пуститься только тот, кто настолько силен и мудр, что ради добродетели (шреяс) может отвергнуть приятное (преяс).

Ведийская вера в жертвоприношение была поколеблена упанишадами, которые объявили, что жертвоприношениями нельзя достигнуть высочайшей цели – бессмертия. В «Мундакаупанишаде» говорится, что эти жертвоприношения подобны плотам, которые дали течь (то есть оказались бесполезными в океане мирских страданий), и те глупцы, которые считают их лучшим средством, страдают в старости предсмертными муками и умирают.

Выполнение ритуалов в лучшем случае может обеспечить временное пребывание на небесах, но когда заслуженная в этом мире награда (пунья) исчерпана, тогда происходит новое рождение в этом мире. Более глубокое значение придается жертвоприношению, когда отождествляются поклоняющееся я и боги, которым поклоняются. Таким образом, церемонии приношения жертв богам должны рассматриваться только как внешние деяния, имеющие значение для непосвященного, который не понимает тайны вселенной.

Жертвоприношение, предназначенное для Я, или Брахмана, выше жертвоприношения божествам. Только через познание Себя, или Брахмана, может быть прекращено перерождение, а вместе с ним – всякое несчастье. Кто поистине поймет свое единство с Бессмертным Брахманом, тот постигает бессмертие.

Упанишады представляют Брахмана как первоисточник всякой радости. Мирские удовольствия являются всего лишь искаженными частями этой радости, подобно тому, как объекты мира являются ограниченными проявлениями этой Реальности. Тот, кто может погрузиться в глубочайшие тайники своего Я, не только осознает свое тождество с Брахманом, но достигает сердца Бесконечной Радости. Яджнявалкья говорит своей жене Майтрейи: «Доказательство того, что Я есть источник всякой радости, заключается в том, что оно является самой драгоценной вещью для человека. Всякий человек любит другого человека или вещь потому, что он отождествляет себя с этим лицом или вещью, рассматривая их как свое собственное Я». «Нет ничего драгоценного самого по себе», – говорит Яджнявалкья.

Жена дорога не потому, что она жена; муж дорог не потому, что он муж, сын дорог не потому, что он сын; богатство дорого не ради самого себя. Все дорого вследствие того, что это – Я. То, что Я само по себе является блаженством, можно доказать также тем, что во время сна без сновидений человек забывает о связи с телом, чувствами, умом и внешними объектами и погружается, таким образом, в самого себя, пребывая в спокойствии, не нарушаемом ни удовольствиями, ни страданиями.

Современная биология утверждает, что самосохранение – это основной инстинкт, присущий всем живым существам. Но почему Я, или жизнь, столь дороги нам? Упанишады отвечают на это: потому, что жизнь – это радость. Кому нравилось бы жить, если бы жизнь не была радостью? Радость, которую мы испытываем в повседневной жизни, как бы ни была она ограничена и как бы ни омрачалась, поддерживает наше желание жить. Уход от Себя в мир вещей не приносит большей радости. Желание объектов оказывается оковами, связывающими нас с миром, с полным страданий заколдованным кругом рождения, смерти и нового рождения. Силы желаний сами по себе отвлекают нас от Себя и условий нашего существования. Чем больше мы отказываемся от своего страстного стремления к объектам и пытаемся осознать наше тождество с истинным Собой (Атманом), или богом (Брахманом), тем больше мы осознаем истинное счастье. Чувствовать свое единство с Собой – значит находиться в единстве с Бесконечным Богом, с Бессмертностью и Неограниченной Радостью. Тогда ничто не останется недостигнутым, ничто не останется желанным. Поэтому в «Катхе» написано, что смертный может достичь бессмертия и единства с Брахманом даже в этой жизни, если его сердце освободиться от всех желаний.

Что говорят Упанишады о природе человека? Они учат, что человек не существует независимо от бога. Последующие авторы-комментаторы «Брахма-сутры» дают свои собственные ясные и подробные истолкования упанишад и сутр. Из различных соперничающих друг с другом школ, которые возникли этим путем, наиболее известной является школа Шанкара-ачарьи. То, что несведущими людьми принимается в настоящее время за веданту и даже иногда за индийскую философию, есть в действительности адвайта-веданта школы Шанкары.

Одним из основополагающих понятий древнеиндийской антропологии является понятие «аура», характеризующее невидимое энергетическое биополе человека. Она имеет вид яйцеобразной оболочки около 220 см в высоту и 125 см в ширину. Самый узкий конец ее – у ног. Аура показывает, плотские или духовные интересы господствуют у человека, состояние его здоровья (болезни, удачу и т. д.). Считалось, что болезнь – следствие дисгармонии цвета одежды с аурой. Индийцы верили, что все мысли, выходя из мозга, отпечатываются на оболочке ауры, то есть признавали материальность мысли.

Упанишады оказали огромное влияние на развитие всей индийской культуры и философии. Шанкара в VIII веке написал свои комментарии к самым древним одиннадцати Упанишадам (мукхья). Упанишады заложили основы философии индуизма – концепция вселенского духа Брахмана, индивидуальной души атмана или дживы, Сверхдуши Параматмы и Верховного Бога в Его личностной форме Бхагавана или Ишвары. Упанишады также оказали существенное влияние на Бхагавадгиту, санкхью, йогу и мимансу. Учение о карме, сосредоточенное в Упанишадах, получило развитие в буддизме. Идеи Упанишад в эпоху Средневековья систематизировали Шанкара, Рамануджи и другие выдающиеся философы веданты. Наконец, идеи Упанишад оказали решительное воздействие на взгляды выдающегося индийского философа и государственного лидера Махатма Ганди.

§ 3. Махабхарата

Развитие ведическая философия получила в знаменитой эпической поэме «Махабхарата» (с санскр. ) – «Великое сказание о потомках Бхараты», потомка древнего царя Куру. Вайшнависты именуют «Махабхарату», наряду с «Рамаяной» и Пураной, «Пятой Ведой». Составлена она была в период с IX по II века до н. э. Ядро сочинения принадлежит легендарному риши Вьясе, который сам является действующим лицом сказания (дедом Пандавов и Кауравов).

Одно из крупнейших литературных произведений в мире (в несколько раз длиннее Илиады и Одиссеи, взятых вместе), «Махабхарата» представляет собой сложный, но органичный комплекс эпических повествований, новелл, басен, притч, легенд, лиродидактических диалогов, дидактических рассуждений богословского, политического, правового характера, космогонических мифов, генеалогий, гимнов, плачей, объединённых по типичному для больших форм индийской литературы принципу обрамления. «Махабхарата» – источник многих сюжетов и образов, получивших развитие в литературе народов Южной и Юго-Восточной Азии.

Основу эпоса составляет рассказ о противостоянии двух семей: Пандавов и Кауравов, состоящих в двоюродном родстве друг с другом. Со стороны Пандавов выступают пять братьев (сыновья царя Панду и царицы Кунти), со стороны Кауравов – сто братьев (сыновья царя Дхритараштры и царицы Гандхари). И те и другие – потомки древнего царя Лунной династии Куру, по имени которого и названы Кауравы. Кульминацией многолетнего противоборства явилась легендарная кровопролитная восемнадцатидневная битва на священном поле Курукшетре, ставшая важным рубежом в истории Индии: она положила конец драпара-юге и знаменовала собой открытие новой эры – кали-юги. Смена эпох сопровождалась космическими катаклизмами.

Особый драматизм династическому конфликту придаёт участие самого могучего витязя – неузнанного старшего брата Пандавов Карны – в битве на стороне Кауравов.

Война между Пандавами и Кауравами имеет мифологическую подоплёку: по плану богов на Курукшетре должны быть истреблены воплотившиеся в Кауравах демоны данавы. Именно для того, чтобы провоцировать необходимый для начала вражды династический конфликт, Шивой в дар данавам создан Дурьодхана. Кроме того, из жертвенного алтаря чудесным способом рождена Драупади, которой суждено вызвать вражду кшатриев.

Особая роль в замысле богов отводится Карне: по утверждению всеведущего Вьясы, сын Сурьи Карна появился на земле, чтобы сеять раздор. Пандавы, получив в наследство полцарства, создают огромную и процветающую империю, затем проигрывают царство Кауравам в ритуальной игре в кости и удаляются в тринадцатилетнее изгнание, безуспешно пытаясь разрешить конфликт средствами дипломатии. Перед битвой Кришна укрепил и наставил самого могучего воина Пандавов Арджуна в своей знаменитой проповеди – «Бхагавад-гите», о которой мы еще скажем ниже. В битве победу одержали Пандавы, поддержанные Кришной.

Центральным эпическим героем «Махабхараты» следует признать Карну. Карне открыт замысел Кришны о необходимости битвы на Курукшетре для истребления кшатриев и воплотившихся в них демонов. По мнению Кришны, без участия Карны битва бы не состоялась. Кроме того, именно с его гибелью на Курукшетре поражение Кауравов становится неизбежным.

В основу эпоса легли предания о реальных событиях, происходивших в Северной Индии в поздневедийский период: войне между союзами племён куру (кауравы) и панчалов (пандавы), завершившейся победой панчалов. Сегодня принято считать, что битва состоялась в XI веке до н. э., хотя астрологические вычисления индийских средневековых авторов настаивают на традиционной, упомянутой выше дате рубежа кали-юги – 3102 год до н. э.

«Махабхарата» интересна нам с точки зрения темы нашего исследования тем, что в сравнении с ранними религиозными учениями, носившими метафизический характер, это сочинение в центр внимания ставит концепции этического характера. Важнейшее их них – учение и дхарме – квинтэссенции морального закона, справедливости, истины, добродетели и долга.

Как и многие другие эпосы, «Махабхарата» построена вокруг попытки разрешить вопрос о соотношении свободы воли человека и воли судьбы! На первый взгляд может показаться, что основной для поэмы является мысль о всесилии судьбы и неспособности человека изменить что-либо в её течении; однако, концепция дхармы и доктрина о карме, существенно дополненная и развитая в поэме, становятся базой для формирования также и определенных моральных идей, касающихся в первую очередь долга, которые составляют этическую доминанту произведения. Хотя, по мнению авторов, человек не может изменить будущее, на него возложен нравственный выбор, определяющий смысл и ценность жизни – иначе говоря, признается как воля судьбы, так и моральная ответственность человека!

Этическая позиция «Махабхараты» проповедует баланс личных и общественных интересов. С одной стороны, она порицает эгоизм и поощряет бескорыстие; с другой – говорит о том, что полное пренебрежение личным благом во имя абстрактного также небезопасно. Тем не менее, акцент в произведении делается именно на гуманистической части его моральной доктрины, при том, что на момент создания поэмы соответствующие философские принципы ещё не были сформулированы. Мораль фактически выступает объединяющим началом всего эпоса в целом, и в силу этого важно воспринимать смысл и этику «Махабхараты» в логике всего произведения, а не в отрыве от него.

«Махабхарата» отличается от многих иных эпосов идеей моральной вины – и в том числе явным разделением противоборствующих сторон на правых (пандавы) и виноватых (кауравы). Однако при этом с точки зрения этики и морали пандавы нередко уступают своим противникам, совершая поступки, не соответствующие канонам воинской чести. Данное противоречие привело некоторых ученых к выдвижению гипотезы, называемой «инверсионной теорией»; согласно данному предположению, в начале формирования «Махабхараты» в качестве её основных героев выступали кауравы, и лишь впоследствии, в связи с изменением политической и религиозной обстановки в стране, поэма была «переориентирована» на пандавов. С другой стороны, «победителей не судят», поэтому и нечестивые пандавы неизбежно оказываются правыми.

§ 4. Бхагавад-гита и Артхашастра

Если человек не пробуждается настолько, чтобы задать вопрос, почему он страдает, если он не осознает, что он не хочет страдать, не хочет избавиться от этих страданий, то его нельзя считать совершенно человеком.

Бхагавад-Гита

Самая известная и легендарная часть «Махабхараты», часть ее шестой книги – «Бхагавад-гита», или просто «Гита» (с санскр. गीताभगवद् – «Божественная песнь» или «Песнь Господа») – основа индуистской философии, важное священное писание индуизма (особенно вайшнавизма). Ее часто называют «Гита-упанишада» или «Йога-упанишада», утверждая её статус как упанишады и её принадлежность к веданте. «Бхагавадгита» была создана как самостоятельное сочинение в IX–VIII веках до н. э. Кришна говорит о том, что изложенное в ней знание впервые было передано человечеству более двух миллионов лет назад. В IX веке Шанкара создал свой комментарий к «Гите» – «Гита-бхашью»: как бы извлек ее (вновь?) из «Махабхараты», канонизировал текст поэмы и утвердил ее высокий религиозно-философский авторитет.

Пожалуй, на земле нет другой книги, которая так сильно притягивала бы умы философов и богословов. Она столь многогранна и многослойна, что каждый может найти в ней подтверждение собственных мыслей. Она отражает то, что ты хочешь видеть.

На протяжении многих веков «Бхагавад-гита» является одним из самых почитаемых священных текстов и оказывает большое влияние на жизнь, культуру и идеологию индийского общества. Повлияла она и на западную культуру, привлекая внимание таких выдающихся мыслителей, как Гёте, Эмерсон, Олдос Хаксли, Ромен Роллан и др. В философии индуизма, наряду с упанишадами и «Веданта-сутрами», «Бхагавад-гита» является одним из трёх основополагающих текстов веданты, имеющая задачей реформирование брахманистских идей применительно к новым социальным условиям середины I тысячелетия до н. э. Она впитала в себя положения брахманизма Упанишад, санкхьи, йоги, джайнизма, буддизма и адвивики, развивающиеся одновременно с составлением текста «Гиты».

Основной пафос сочинения – человек должен исполнять свои обязанности и общественные функции не ради материальных благ, а с полным равнодушием и безразличием к ним.

Главными философскими предметами, обсуждаемыми в «Бхагавад-гите», являются пять основных концепций или истин: Ишвара (Верховный Управляющий); джива (живое существо/душа); пракрити (материя); карма (действие); кала (время).

Кришна даёт наставления Арджуне в отношении основного смысла дхармы или обязанностей, следуя которым можно достичь всеобщего благополучия. Кришна начинает с того, что объясняет бессмертную и вечную природу души. Смерть на поле боя всего лишь повлекла бы за собой потерю временного материального тела, но душа, обладающая вечной и неразрушимой природой, не может быть убита ни при каких обстоятельствах. Кришна объясняет Арджуне, что причиной его сомнений является неправильное понимание «природы вещей», вследствие которого Арджуна отдаёт предпочтение временному над вечным. Его страхи и сомнения являются препятствием для установления дхармического равновесия на планете. Арджуна желает покинуть поле битвы, воздержаться от деятельности, отказаться от выполнения своего долга как воина, на что Кришна отвечает ему, что, даже он Сам, Верховный Бог, не может перестать выполнять свой долг даже на мгновение, так как это приведёт к разрушению всего мироздания.

Разъясняя эти темы, Кришна излагает различные процессы йоги и философское понимание изначальной природы вселенной. Кришна объясняет такие темы, как бхакти-йога – процесс любовного преданного служения Богу, действие, медитацию и знание. В «Бхагавад-гите» говорится, что настоящее просветление приходит после прекращения отождествления с бренным миром, с временным «ложным эго» и взамен отождествление с изначальной вечной сущностью – душой или атмой. После преодоления привязанности к материальному, ложному эго, йог, то есть последователь определённого метода йоги, способен возвысится над иллюзорной смертью и привязанностью к материальному миру. «Бхагавад-гита» понимает под йогой контроль ума, осознание высшей природы атмана. Согласно Кришне, корнем всех страданий является возбуждённый ум. Единственным способом остановить пламя желаний является контроль ума посредством самодисциплины с одновременным вовлечением в возвышенную духовную деятельность. Воздержание от деятельности, однако, считается таким же нежелательным, как и чрезмерное вовлечение в неё. Согласно «Бхагавад-гите», высшей целью является освобождение ума и разума от изощрённой материальной деятельности и их сосредоточение на трансцендентном уровне через посвящение всех действий Богу. Этой цели можно достичь через йогу, медитацию, деятельность, бхакти и знание. «Бхагавад-гита» содержит цельное учение о человеке, его предназначении, существе морали, соотношении мирского и божественного. Ее текст состоит из философской беседы между Кришной и Арджуной, которая происходит на поле Курукшетра непосредственно перед началом легендарной и эпохальной Битвы. Арджуна перед решающим сражением впадает в сомнение о целесообразности боя, который приведёт к смертям многих достойных людей, в том числе его родственников. Обращаясь к своему колесничему Кришне, он говорит:

При виде моих родных, пришедших на поле битв, Кришна,

Подкашиваются ноги мои, во рту пересохло,

Дрожит мое тело, волосы дыбом встали. …

Зловещие знамения вижу, не нахожу я блага

В убийстве моих родных в сраженье, Кешава.

Не желаю победы, Кришна, ни счастья, ни царства;

Что нам до царства, Говинда, что в наслажденьях, в жизни?

В эту битву вмешались, жизнь покидая, богатства:

Наставники, деды, отцы, сыны, внуки,

Шурины, тести, дяди – все наши родные,

Их убивать не желаю, Мадхусудана, хоть и грозящих смертью,

Даже за власть над тремя мирами, не то, что за блага земные.

(Бхагавад-гита, 1977. С. 81–82)

В ответ Кришна, приводя доводы в пользу битвы, излагает концепцию о месте человека в мире, его назначении, разных путях к освобождению. Он подчеркивает, что наилучший из этих путей – неукоснительное, деятельное и незаинтересованное исполнение человеком своего общественного долга, продиктованного принадлежностью к определенной варне или государству в целом. Ниже мы увидим, что этот мотив Кришны созвучен конфуцианскому пониманию предназначения человека, а также платоническому учению о социальной функции человека («Политик»).

В свое речи Кришна формулирует новый нравственный идеал, отличающийся от идеала Вед. Если ведическая традиция видела нравственный идеал в бесстрастном и равнодушном мудреце, отрешившемся от мира, созерцательно углубленного в себя, то идеал «Бхагавад-гиты» – активный, деятельный человек, исполняющий свой земной долг.

Именно по этим причинам Кришна убеждает Арджуну принять участие в битве, разъясняя ему его долг, как храброго, мужественного и стойкого воина и царевича независимо и даже вопреки своим чувствам:

В этом мире есть две точки зрения, мной возвещенные раньше, о безупречный:

Размышляющих – йога познания, йогинов – йога действий.

Не начинающий дел человек бездействия не достигает;

И не только отреченьем он совершенства достигнет.

Ведь никто, никогда даже мгновенья не может пребывать в бездействии,

Ибо все действия он производит невольно, в силу качеств, рожденных природой.

Кто сидит, обуздав стремления чувств, но сердцем привязан к предметам,

Заблудший, тот идущим по неверной дороге зовется.

Кто же манасом (умом) чувства смирив, действия чувств направляет

На карма-йогу, того отрешенным зовут, Арджуна.

Необходимое дело свершай: лучше бездействия дело;

Бездействуя, даже отправлений тела тебе не удастся исполнить.

Дела, совершенные не ради жертвы, – оковы для мира;

Выполняй же дела, свободный от связей, Каунтея.

…Итак, всегда совершай без привязанности должное дело;

Кто без привязанности принимается за дело, Высшего достигает…

К высшему благу ведут оба: отрешение и йога-действий,

Но из двух карма-йога превосходит отрешенье от действий. …

Преданный йоге, очистясь, себя победив, укротив свои чувства,

Духом сливаясь с духом всех существ, даже действуя, не грязнится.

(Б. С. 91–92)

Произнося свою фундаментальную речь, Криша излагает Арджуне различные философские системы веданты и практики йоги, в том числе карма-йогу, которая объявляется главным путём к мокше.

Настаивая на необходимости принять бой, Кришна приводит свой главный аргумент против опасения Арджуны убийства своим сородичей: Кришна настаивает, что убийство – вовсе не убийство, т. к. душа – бессмертна, и ее нельзя уничтожить оружием. Тем самым подводит под нравственный императив метафизическое основание:

Кто думает, что Он убивает, или кто полагает, что убить Его можно,

Оба они не знают: не убивает Он сам и не бывает убитым.

Он никогда не рождается, не умирает; не возникая, Он никогда не возникнет;

Нерожденный, постоянный, вечный. Он, древний, не умирает, когда тело убито. (Там же. С. 85–86)

«Не было такого времени, когда бы не существовал Я, ты и все эти цари, и в будущем никто из нас не перестанет существовать».

Кришна объясняет что душа (атман) всех этих воинов неразрушима и вечна:

«Душу нельзя расчленить никаким оружием, сжечь огнём, намочить водой или иссушить ветром. Как человек, снимая старые одежды, надевает новые, так и душа входит в новые материальные тела, оставляя старые и бесполезные».

Кроме того, убийство на поле брани – благородно, а избегание этого – грешно:

Приняв во внимание свой долг, не нужно тебе колебаться,

Ведь для кшатрия лучше нет ничего, чем справедливая битва…

Если же ты справедливого боя не примешь,

Ты согрешишь, изменив своему долгу и чести. (Там же. С. 86–87)

Причем, выходя на поле боя, лично Арджуна не несет ответственности за совершенное, т. к. в данном случае он является орудием дхармы. Поэтому истинная добродетель – в добровольном следовании дхарме и безоговорочном выполнении ее требований.

Совершая благородный поступок, не нужно думать о его плодах, необходимо сосредоточиться на самом деле:

Итак, на дело направь усилье, о плодах не заботясь;

Да не будет плод дела твоим побужденьем,

Но и бездействию не предавайся. (Там же. С. 88)

Итак, то, что полезно – не всегда нравственно, а что нравственно – не всегда полезно. «Бхагавадгита» утверждает принцип господства общественного долга над индивидуальным стремлением, пользой отдельного человека. Новаторство «Гиты» состоит именно в обосновании необходимости каждого человека выполнять свой общественный долг и бескорыстно трудиться.

Кришна утверждает, что если душа преодолевает порог равнодушия и бездеятельности и посвящает себя труду на благо других, ей может выпасть удача послужить чистому преданному. Он объясняет природу трёх гун материальной природы. Это наука, овладев которой можно перенестись в иное измерение – царство сознания, простирающееся за границами вещественного мира. Кришна рассказывает также о признаках божественной и демонической природы в человеке. Он даёт совет, что для того, чтобы достичь высшей цели, необходимо отказаться от гнева и алчности, а также отличать хорошие действия от плохих, основываясь на священных писаниях, и действовать соответствующим образом. Кришна говорит: Ты сам должен решить, следовать заповедям или нет. Если решишь следовать, знай: главная заповедь – доставлять удовольствие Всевышнему. В заключении, Кришна просит Арджуну отказаться от всех форм дхармы и просто вручить себя ему. Кришна объявляет, что это является высшим совершенством жизни. Отказ от личных интересов ради Кришны возрождает душу к новой жизни – жизни в любви и преданности, где нет места корысти и равнодушию.

«Бхагавад-гита» проводит следующие основные нравственные идеи:

• мудрые не скорбят ни о живых, ни о мёртвых;

• не следует предаваться скорби, исполняя свой долг;

• следует равно относиться к друзьям и врагам, почестям и порицанию, жаре и холоду, счастью и несчастью, и быть свободным от привязанностей;

• достоин освобождения тот, кого не выводят из равновесия счастье и страдания, кто сохраняет спокойствие и твёрдость в обоих случаях;

• никто не может уничтожить бессмертную душу;

• тот, кто родился, обязательно умрёт и после смерти вновь родится (реинкарнация);

• материальная природа состоит из первоэлементов и контролируется гунами;

• оставить все виды религий и просто вручить себя Кришне.

Из-за духовной глубины изложенной в ней философии, «Бхагавад-гита» является одним из самых уважаемых и ценимых духовных и философских текстов не только традиции индуизма, но и религиозно-философской традиции всего мира.

Рамаяна

Другой эпос, на тысячелетия вошедший в плоть индийской культуры и также содержащий мотивы человекознания и этики – Рамаяна. Как и Махабхарата, он был создан в послеведическую эпоху, приблизительно в VI–IV вв. до н. э. Авторство Рамаяны традиционно приписывают легендарному мудрецу Вальмики.

Рамаяна представляет собой философско-эпический трактат, в литературной, аллегорической форме пересказывающей знания индийских мудрецов о мире и человеке. В эпосе освещаются темы человеческого существования и понятие дхармы.

Артхашастра

«Артхашастра», автором которой является Каутилья – наставник и премьер-министр Чандрагупты (IV–III вв. до н. э.), являет собой яркий пример политической этики. Иногда ее линию даже именуют макиавеллизмом древней Индии. С точки зрения автора этого сочинения нравственно то, что соответствует политической ситуации, политической выгоде. Практический аспект философии, т. е. этики выше религиозно-брахманистской традиции. «Артхашастра» синтезировала в себе идеи йоги, санкхьи и локаяты. Позиция автора этого произведения – прежде всего, рационализм, прагматизм, утилитаризм. «Благо подданных» обеспечивает сильный государь, поэтому все его решения и поступки – нравственны, т. к. нацелены на народное благо.

Основные цели жизни человека для автора этого произведения – не мокша и нирвана, как в большинстве индийских трактатах, а артха и кама (польза и любовь).

Новаторство «Артхашастры» с точки зрения отношения к религии состоит в том, что ее автор впервые рассматривает религию как средство воздействия на массы с целью осуществления царской власти. Иначе говоря, религия выполняет в обществе служебную функцию, позволяющую держать народ в узде. Причем если царский указ противоречит религиозной традиции, то тем хуже для нее – она должна быть попрана и преодолена. («Артхашастра», 161). Религия полезна только тогда, когда она оправдывает политику царя, расправу с внешними и внутренними врагами путем тайных убийств, сеяния раздора и недоверия, лести и коварства. Все идет на пользу политической цели – яды, вероломство, жесткость и проч. В «Артхашастре» впервые остро звучит диалектика этики и политики.

§ 5. Карма и реинкарнация

Метафизическим основанием нравственности в индийских этических учениях является вера в предсуществование души и ее дальнейшее перевоплощение. Центральным мотивом, побуждающим человека к нравственному поведению, является вера в то, что мое добро в нынешнем воплощении обязательно поможет мне в следующей жизни. Связующим звеном между одним и другим воплощением является карма.

Карма (перев. с санскрита буквально «деяние», «поступок»), согласно Бхагавад-гите – закон природы, согласно которому любая материальная деятельность, греховная или праведная, влечет за собой последствия, которые все больше и больше втягивают совершающего ее в материальное существование и круговорот рождения и смерти. Карма – одно из основополагающих понятий в системе воззрений практически всех восточных школ. Понимается оно как закон причинно-следственной связи (закон возмездия и воздаяния). Считается, что через посредство этого закона в Космосе осуществляется высшая справедливость, которая всякую причину приводит к соответствующему следствию, а всякий поступок к такому же результату.

Так как жизнь человека протекает в трех мирах (планах), и во всех этих мирах человек проявляет себя через какие-либо действия, то тем самым карма проходит через все эти три мира (плана). С уходом из мира физического прекращается карма земная и вступает в силу карма Высших Миров. Таким образом, смерть не прерывает работы человека над собой, над своими умственными, эмоциональными, побудительными (проявляющимися в действии) качествами.

Наоборот, освобожденный от оков физического тела, человек легче и полнее может ассимилировать приобретенный в земной жизни запас полученного опыта. Синтезированный опыт преобразуется в те наклонности и способности человека, которые определяют его следующее воплощение. Недаром сказано, что «человек в следующей жизни становится тем, над чем он размышляет в этой». Таким образом, работа Духа (Души) не утрачивается после очередного воплощения, а возобновляется именно с той самой грани, которой она достигла в предыдущей своей жизни.

Тем самым, стремления (желания) текущей жизни трансформируются в способности в следующем воплощении, повторявшиеся мысли переходят в наклонности, волевые импульсы – в деятельность, выпавшие на долю человека испытания – в мудрость, страдания души – в совесть и т. д.

Аналогично происходит с теми возможностями, которые не были реализованы по тем или иным причинам в предшествующих воплощениях (из-за неосмотрительности, лени, духовной слепоты). Указанные возможности, предполагающие «шлифовку» определенного качества, появятся снова, но, разумеется, уже в иной форме и при иных, зачастую более отягченных обстоятельствах. Они, как правило, могут проявляться как внутренние непреодолимые влечения, так и некая невыразимая тоска и т. д.

Эти качества и ситуации могут пониматься как «кармическое требование», не нашедшее реализации в прошлом и стремящееся через указанные чувства к осуществлению в настоящем. Такое понимание обуславливает крайне чуткое отношение к возможностям, так как создавшиеся условия, однажды подобранные кармой, но не реализованные в данной жизни, уже могут и не повториться.

Другая категория сил, определяющих карму человека, это его желания. Так как в данном цикле человеческой эволюции желания сильнее мыслей, то и кармическая связь, сотканная желаниями, связывает людей прочнее, нежели их мысли.

Иное опосредование имеет фактор поступка, который сравнительно мало влияет на истинную суть человека, на его бессмертную душу, так как развитие последней определяет не столько само действие, сколько мотив, его вызвавший.

Закон кармы основывался на тезисе о бессмертии души и бесконечной цепи ее перевоплощений (реинкарнаций). Странствие души из одного тела в другое рассматривалось как страдание, наказание за греховность жизни.

Реинкарнация (или Закон Перевоплощения), согласно индийской традиции – один из величайших законов мироздания, посредством которого происходит совершенствование в его универсальном понимании. Одним из основных смысловых значений реинкарнации является отрицание смерти в ее обыденном, традиционном понимании.

Поскольку человек в своем истинном виде представляет многоуровневую, множественную энергетическую субстанцию, состоящую из нескольких тел или принципов, то смерть физического тела, согласно реинкарнации, есть не более чем изменение состояния «цельного» человека и переход его на иной уровень существования в астральные, ментальные и другие сферы (планы) планеты.

Принцип реинкарнации сохраняется почти в каждой восточной школе, которая может иметь лишь отличия в терминологии, традициях, символике и т. д.

Сам характер реинкарнации наиболее предметно прослеживается на примере Сансары – круга, состоящего из смертей и рождений, который находится в постоянном движении. Древнеиндийская философия говорит о том, что «душа человеческая привлекается к новым воплощениям до тех пор, пока в ней еще сильно желание, а пока желание сильно, оно вызывает ошибки и грехи и держит бессмертный Дух человека в рабстве у его низшей, смертной природы».

Современное понимание реинкарнации снимает все противоречия конечного существования человека, говоря о том, что человеческая Душа (Монада) проходит поочередно через все эпохи и расы с их культурами и социальными особенностями, включая семь рас, и соответственно, семь подрас, семь больших, и соответственно, семь малых кругов, с возможными ответвлениями, которые необходимо рассматривать отдельно…

Согласно Закону реинкарнации, каждая отдельная жизнь – это определенный урок, определенное задание, которое каждому человеку надлежит выполнить. Сумма же опыта, получаемого на физическом плане планеты, синтезируется и «переплавляется» в более полные накопления между воплощениями, когда человек находится в развоплощенном состоянии, в областях мира Надземного. Здесь закладывается основа будущего человека, формируется его новый характер.

Если человек был успешен в своей эволюции, он движется быстрее, если успешность менее выражена, он много раз возвращается в те же условия, в ту же обстановку, в которых он не имел успеха. Следует подчеркнуть, что физическое тело человека дается ему его родителями, включая лишь биологическую наследственность – особенности расы, нации, физиологии… Все остальное он в новую жизнь приносит сам.

Помнить о своих прежних воплощениях человек в телесной оболочке, как правило, не может, так как наше тело с его проводником сознания – мозгом, не разделяло наших прежних жизней. Согласно большинству индийских учений, наш мозг смертен, а бессмертен лишь только дух – высшее начало человека.

Весь опыт предыдущих жизней находится в «Чаше», одной для всех, воплощений. Место ее расположения – в тонком теле человека в районе сердца. Однако разница между функциями мозга, проводника нашего физического сознания, и центром «Чаши» заключается еще и в том, что наш мозг не в состоянии принять тех высоких вибраций, которые «индуктирует» более высокая ипостась.

Поэтому возможны пока только кратковременные и во многом случайные подъемы вибраций нашей души, которые бывают во время то ли молитвенного экстаза, то ли большой опасности, радости или горя, то ли связаны с творческими озарениями художников, композиторов, писателей, которое принято называть вдохновением, когда человек начинает понимать истину не умом, но чувствовать ее сердцем.

Итак, судьба человека рассматривалась в древнеиндийских учениях как результат его поступков в прежних воплощениях, а, следовательно, полностью вручалась в руки самого человека. Каждый человек – сам творец своего счастья или несчастья; сам создает свою судьбу в будущем воплощении.

«Закон кармы, – пишут историки индийской философии С. Чаттерджи и Дж. Датта, – означает, что все поступки индивида, хорошие или плохие, вызывают и соответствующие последствия в его жизни, если эти поступки совершаются с желанием получить от них плоды», то есть намеренно.

Каждый хороший поступок влечет за собой награду для человека, каждый дурной – наказание; но, как правило, не в этой жизни, а в будущем воплощении. Сама судьба человека или любого другого существа в этой жизни есть результат его поступков в прежнем существовании. Своим поведением человек сам создает свою судьбу в будущем воплощении.

По мнению большинства индийских философов, жизнь человека есть результат деяний предшествующих жизней: чем лучше было поведение человека, тем в более благородной касте он родится. И наоборот, наказанием за грехи будет «понижение» по кастовой лестнице.

«Законы Ману» сообщают нам, что «человек вкушает плод совершенного деяния – доброго или дурного – так: умом – совершенное умом, словом – совершенное словом, телом – совершенное телом». Христианство спустя несколько веков скопировало этот закон, как и многое другое в индуизме: «кто чем грешит – тот тем и наказывается».

«Законы Ману» устанавливали категории грехов, за которые человек получает определенное возмездие. За мысленный грех человек воплотится в представителе более низкой касты, за словесный грех превратится в животное, а за греховный поступок – в растение, т. е. обретает состояние неподвижности. Таким образом, в брахманизме была рождена традиция рассматривать бытие человека состоящим из трех взаимозависимых уровней: мысли, слова и дела.

Центральный мотив древнеиндийской философии – тема страдания. Человек вынужден нести на своих плечах груз своей кармы, тяжесть своих предшествующих грехов. Если он не найдет в себе силы преодолеть это тяжелое наследие, цепь перерождений (сансара) будет бесконечной. Однако преуспев в своем духовном развитии, развив в себе силу противостояния греху, человек способен преодолеть бремя кармы и освободиться от дальнейшего перерождения. Это состояние называется мокша. Достичь его может только «совершенномудрый» человек (брахман).

Так человек переходит с «пути отцов» на «путь богов». Это означает, что в результате длительного нравственного совершенствования душа его обрела очень большой опыт, знания и силу и теперь готова к слиянию с Богом, то есть с Космической Душой. В духовном единении с Богом человек получает высшую мудрость, испытывает блаженство, находит счастье в себе самом.

Индийская философия наиболее чутко и остро отреагировала и отразила порочность, несправедливость, зло этого мира. Душевная тревога по этому поводу, отторжение порока – вот чем объясняется центральный мотив индийской философии – мотив страдания. Но пессимизм в индийских системах является только начальной, но не конечной стадией учения. Указывая на порок, индийские философы предлагали решительные действия по борьбе с ним, пути прекращения страдания. Уверенность в конечной победе добра над злом покоилась в Индии на вере в «вечный и нравственный миропорядок» («Рита»).

ПЕРИОД ФИЛОСОФСКИХ ШКОЛ

Начиная с VI века до н. э., на территории Индии появилось множество Махаджанападов – независимых княжеств и республик. В III веке до н. э. большая часть Южной Азии объединилась в Империю Маурьев под управлением Чандрагупты Маурьи. Наибольшего расцвета империя достигла при правлении буддийского царя Ашоки. В начале II века до н. э. Индия пережила череду нападений со стороны Центральной Азии, результатом которых стало образование на территории Индийского субконтинента Индо-греческого, Индо-скифского и Индо-парфянского царств, а также Кушанской империи.

С точки зрения социально-экономической и политической истории данный период отмечен началом урбанизации и появлением крупных государств – вплоть до создания общеиндийской державы Маурьев. Это время как эпоха философских школ; традиционно их выделят девять.

Иначе этот период обычно обозначают как «буддийский» (V–III вв. до н. э.) – время возникновения и распространения буддийской религии. Памятники, связанные с буддизмом, являются наиболее важными историческими источниками.

Философские системы и религиозные традиции, развивавшиеся в послеведический период, занимали разные позиции по отношению к Ведам. Шесть философских школ, принимающих их авторитет и богооткровенность (санкхья, йога, вайшешика, ньяя, веданта, миманса), называют ортодоксальными (астика). Три другие традиции, такие как буддизм, джайнизм, локаята, а также такие учения, как адживика и сикхизм, – отвергают Веды, тем самым они именуются неортодоксальными (настика).

ОРТОДОКСАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ

§ 6. Веданта

«Воистину, человек состоит из намерения. Какое намерение имеет человек в этом мире, таким он становится, уйдя из жизни»

Чхандогья-упанишада

Само наименование этой школы объясняет ее содержание. С санскрита веданта – завершение Вед; т. е. эта школа является наиболее последовательным и преданным продолжением ведической традиции в индийской философии. Первоначально под этим словом понимались Упанишады, но впоследствии оно приобрело более широкий смысл и словом «веданта» стали называть все идеи, вышедшие из Упанишад. Упанишады можно считать завершением вед в разных смыслах.

Основателем ее является Бадараяна, живший в IV столетии до н. э., автор «Брахмасутры» и «Ведантасутры». Основой Веданты являются Упанишады. Позднейшими систематизаторами веданты в эпоху Средневековья были Шанкара (788–820) и Рамануджи (1117–1137). Социальной основой веданты является варна брахманов, чьи интересы она активно и последовательно защищает.

На протяжении двух с лишним тысячелетий сформировалось несколько школ веданты. Каждая школа состоит не просто из философов, теоретически придерживающихся ее взглядов, но также и из большого числа монахов и рядовых последователей, которые стремятся вести соответствующий образ жизни. Именно в этом отношении веданта в своих различных формах и сейчас продолжает оказывать влияние на жизнь миллионов людей.

Наиболее общим вопросом, по которому расходятся школы веданты, является вопрос об отношении я (джива) и бога (Брахман). Некоторые ведантисты, например Мадхва, утверждают, что я и бог – это совершенно различные сущности; такой взгляд называется дуализмом (двайта). Представители других школ (например, школы Шанкары) считают, что я и бог абсолютно тождественны. Этот взгляд называется монизмом (адвайта). Третьи, например Рамануджа, утверждают, что я и бог относятся друг к другу как часть и целое; этот взгляд может быть назван ограниченным монизмом (вишишта-адвайта).

Наиболее известными системами веданты являются школы Шанкары и Рамануджи. Они придерживаются упанишад, согласно которым «все есть Брахман» (сарвам кхалу идам Брахма), а материя и ум не являются независимыми реальностями, но коренятся в том же Брахмане. Таким образом, обе школы являются монистическими, верующими в единую, абсолютную, независимую реальность, которая пронизывает мир множества объектов и множества я.

Антропология Шанкары

Зависимость нашего я от бога Шанкара и Рамануджа истолковывают по-разному. Шанкара придерживается абсолютного монизма. Все различия между самими объектами, между субъектом и объектом, а также между собой и богом являются иллюзорным созданием майи. Шанкара настаивает на тождестве всего без каких бы то ни было реальных различий и пытается логически следовать этой концепции во всех отношениях. Поэтому он безоговорочно признает тождество души и бога как мысль, неоднократно высказываемую в упанишадах.

Человек, видимо, состоит из души и тела. Но воспринимаемое нами тело, как и все другие материальные объекты, является лишь иллюзорной видимостью. Когда мы осознаем это, единственной реальностью остается душа, которая есть не что иное, как бог. Изречение: «Это – ты» означает, что имеется полное тождество души (которая составляет, по-видимому, основу смертного человека) и бога. Правда, если мы возьмем слово «ты» в смысле эмпирического индивида, ограниченного и обусловленного своим телом, и слово «это» как потустороннюю реальность, то «ты» и «это» не могут быть тождественными. Вот почему мы должны понять, что слово «ты» подразумевает чистое сознание человека, а слово «это» – чистое сознание, образующее сущность бога. Ведантисты указывают на полную тождественность этих видов чистого сознания. Это можно разъяснить с помощью суждения тождества, которое мы высказываем, видя Девадатту во второй раз, как, например: «Это – тот Девадатта». Условия, в которых человек находился вчера, не могут быть полностью тождественны сегодняшним. Следовательно, не может быть тождества одного человека, находящегося в одних условиях, с другим человеком, находящимся в других условиях. Мы утверждаем, что человек, рассматриваемый без учета различных условий, должен быть одним и тем же. Подобным же образом обстоит дело и с учением о тождестве Я и бога. Я, рассматриваемое без учета условий, отличающих его от чистого сознания, тождественно богу, рассматриваемому вне атрибутов, которые отличают его от чистого сознания. Подобного рода суждение нельзя считать тавтологичным и поверхностным, ибо оно служит целям указания на единую реальность того, что иллюзорно принимается за различное. Тождество человека и бога является действительным тождеством между сущностями, кажущимися различными. Будучи тождественной богу, душа в действительности есть то, чем реально является бог. Это верховный Брахман – самосветящееся, бесконечное сознание. Душа кажется ограниченным, конечным я, ввиду ее связи с телом, которая (связь) есть продукт незнания.

Тело состоит не только из того, что мы воспринимаем при помощи наших чувств; кроме этого вещественного, воспринимаемого тела имеется также тонкое тело, состоящее из чувств, моторных органов (обе эти группы вместе называются индриями), жизненных элементов (прана) и внутреннего механизма познания (антахкарана). В то время как вещественное тело после смерти погибает, тонкое тело не гибнет, а переселяется вместе с душой в другое вещественное тело. Оба эти тела являются продуктами майи. Вследствие незнания, начало которого не может быть установлено, душа ошибочно связывает себя с вещественным и тонким телом. Эта связь называется зависимостью. В этом состоянии душа забывает, что она – Брахман. Душа ведет себя подобно смертному, ограниченному, жалкому существу, которое стремится овладевать преходящими мирскими объектами, с удовольствием пользоваться ими и сожалеть при их утрате. Она отождествляет себя со смертным телом и умом (антахкарана) и думает «я сильная», «я калека», «я невежда». Так возникает понимание себя как «ego», или «моего я». Это ограниченное ego противопоставляет себя всей остальной сфере бытия, которая считается отличной от него. Таким образом ego – не реальное я, а только его видимое ограничение.

Сознание себя, будучи обусловлено телом, также ограничивается. Чувства и внутренний орган познания (антахкарана) становятся инструментами, посредством которых осуществляется ограниченное познание объектов. Подобное эмпирическое, ограниченное познание бывает непосредственным и опосредствованным.

Чем реально является наше я, оторванное от чувства своей тождественности с телом? Душа в своем внутреннем состоянии не есть конечное, несчастное существо. Она не отделяет себя от сферы всего остального бытия и не ограничивает себя чувством я (ахам) в противоположность «ты», «этому» или «тому». Душа также свободна от всех треволнений, возникающих из погони за вещами. В действительности душа представляет собой неограниченное сознание и блаженство.

Рассмотренное выше учение о я основывается главным образом на священных писаниях. Но адвайта-ведантисты получают его также и с помощью различных аргументов, основанных на логическом анализе данных опыта. Мы можем вкратце осветить здесь некоторые из этих аргументов.

Мы должны с самого начала твердо запомнить, что Шанкара никогда не чувствовал необходимости доказать существование Я (атмана) с помощью каких-то аргументов. Я самообнаруживается во всем. «Каждый убежден, что он существует, и никогда не думает: «Меня нет», – говорится в «Брахма-сутре». Но ввиду огромного числа различных значений, приписываемых я или себе, требуется глубокий анализ и размышление для того, чтобы найти реальное значение я.

Одним из методов исследования служит языковый анализ. Под я понималось, по-видимому, иной раз тело (например, «я толстый»); иногда – чувство (например, «я слепой»); орган движения (например, «я хромой»); умственная способность (например, «я глупый») или же сознание (например, «я знаю»). Что же из всего перечисленного должно считаться реальной сущностью я? Чтобы установить это, следует обратиться к истинному критерию реальности. Реальность, сущность вещи есть, как мы уже видели, то, что пребывает и сохраняется во всех своих состояниях. Тем самым было найдено, что сущность, или потусторонняя реальность мира объектов, должна быть чистым бытием, ибо если другие вещи в мире изменяются и исчезают, то чистое бытие всегда обнаруживается в любом состоянии. Подобным же образом было установлено, что сознание присуще и телу, и чувствам, и уму и т. д., с которыми человек время от времени отождествляет себя. Такого рода отождествление я означает ту или иную форму сознания, то есть сознания себя телом («я толстый»), чувством («я слепой») и т. п.

Следовательно, сознание представляет собой сущность я, в какой бы форме оно ни проявлялось. Оно не есть сознание какой-либо отдельной формы, а является просто сознанием, присущим всем своим формам. Такое сознание представляет собой также чистое бытие, поскольку бытие пребывает и сохраняется во всех формах сознания. Различные частные, меняющиеся формы сознания с их противоречивым характером также могут рассматриваться как простые видимости, подобно рассмотренным ранее различным формам бытия.

Это положение подкрепляется такими словесными выражениями, как «мое тело», «мое чувство», «мой интеллект» и т. п., из которых видно, что я может отчуждать себя от тела, чувства и т. п. и рассматривать их как внешние, отличные от себя объекты. Следовательно, тело, чувство и т. п. не могут считаться реальной сущностью я. Правда, иногда говорят «мое сознание», но такое выражение нельзя понимать буквально, как предполагающее различие между собой (обладателем) и сознанием (обладаемым). Ибо если я пытается отличать себя от сознания, то оно только принимает форму различающего сознания. Таким образом, сознание оказывается неотделимым и неотличимым от я. Так что выражение «мое сознание» должно пониматься в переносном смысле. Родительный падеж реально предполагает здесь не различие, а, скорее, тождество или приложение (как, например, «Сити Лондона»). Тем самым путем сравнения и анализа различных значений я, выраженных как «я» и «мое», мы обнаруживаем, что чистое сознание – это реальная сущность я.

Из рассмотренного вытекают два особо важных положения. Во-первых, важно то, что сознание, будучи сущностью я, не зависит от объектов. Поэтому нет основания думать, что сознание порождается связью я с объектами через какой-то соответствующий посредник, и мы должны пересмотреть нашу обыденную теорию познания. Если я представляет собой самосуществующее и самораскрывающееся сознание, а каждый объект, в свою очередь, также представляет собой, как мы видели, форму самообнаруживающегося бытия-сознания, то мы сможем понять лишенное сознания существование объекта лишь путем допущения некоторого препятствия, скрывающего объект. Для устранения этого препятствия требуется лишь связать себя с объектом через чувства и т. п., подобно тому как для восприятия самообнаруживающегося света необходимо удалить препятствие (занавес).

Во-вторых, я по своей внутренней природе изолировано от всех объектов и, как это происходит во сне без сновидений, пребывает в блаженном, умиротворенном бытии. Сознание в этом состоянии – блаженство. Когда в свете этого открытия мы внимательно приглядимся к другим двум состояниям, то увидим, что даже в них имеется некоторая радость, блаженство, хотя и в превратных, искаженных формах. Преходящие удовольствия, которые мы испытываем в состоянии бодрствования или во сне со сновидениями, могут рассматриваться как отдельные проявления радости и блаженства, представляющих собой сущность я. Это объяснение подкрепляется далее тем фактом, что человек радуется, обладая собственностью, то есть отождествляя ее с собой и называя «своею». Таким образом, я можно считать первоисточником всякой радости. Такая радость обыкновенно ограниченна и кратковременна, потому что я ограничивается, отождествляя себя с преходящими объектами. Печаль связана с нуждой, а радость – с изобилием. Когда я реально познает себя как чистое бесконечное сознание (свободное от всех частностей), оно объединяется с сущностью, или я, вселенной. Тогда оно возвышается над всякой нуждой и достигает бесконечного блаженства.

Из приведенных выше аргументов видно, что чистое бытие, без какого-либо специального ограничения, присуще как я, так и внешнему миру; что сознание также присуще им обоим: в явной форме – я и в скрытом виде – миру. Реальность, определяющая мир, тождественна, таким образом, реальности, определяющей я. Если бы я и мир не определялись чем-то одним, то я не могло бы познать мир и еще менее возможно было бы отождествление себя с внешними объектами. Иными словами, Брахман – бесконечное бытие-сознание – это единственная реальность, образующая и я и внешний мир. Установлено также, что Брахман – это блаженство и радость, ибо состояние вроде сна без сновидений показывает внутреннюю природу я, чистое, беспредметное сознание, тождественное блаженству. Ограниченное проявление себя как ego, как «моего я», в различных случаях должно поэтому обусловливаться незнанием (авидья), которое заставляет я отождествляться то с телом, то с чувствами или с каким-либо другим ограниченным бытием.

Каким образом бесконечное, бесформенное сознание, представляющее собой сущность я, может принимать частные формы – такова проблема, с которой мы уже встретились в другой форме: каким образом чистое бытие может проявляться в виде отдельных объектов? Поскольку ни одно отдельное, изменяющееся явление не может считаться реальным, мы и здесь должны столкнуться с той же самой неразрешимой загадкой – данной нам в опыте видимостью того, что нереально для мышления. Признавая этот недоступный пониманию факт опыта, логическое мышление должно признать наличие некоей мистической непостижимой силы, с помощью которой Всеобъемлющее Я может по видимости превратиться в нечто конечное. Таким образом, майя рассматривается последователями адвайты как начало, по видимости ограничивающее и умножающее как в этой, так и во всякой другой сфере. Но эту майю можно рассматривать как с общей, так и с частной точки зрения. Брахмана можно представить как Всеобъемлющее, чистое сознание-бытие-блаженство, ограничивающее себя посредством всемогущей майи и проявляющееся как мир, который состоит из ограниченных объектов и многих я. Или же мы можем представить себе каждое индивидуальное я действующим под влиянием силы незнания и видящим вместо Единого Брахмана мир, состоящий из многих объектов и многих я. Но это явилось бы лишь рассмотрением одного и того же с двух различных точек зрения – космической и индивидуальной. Когда проведено такое различие, слово «майя» употребляется, как мы уже указывали, в первом, то есть общем, смысле – силы незнания, а «авидья» (незнание) – во втором, индивидуальном.

Таким образом, индивидуальное (джива) можно себе образно представить в виде отражения Всеобъемлющего Сознания в ограниченном зеркале незнания и сравнить с одним из многих отражений луны в различных водоемах. Подобно тому как отражение изменяется вместе с изменением характера отражающей воды, являющейся прозрачной или грязной, движущейся или неподвижной, так и человеческое я, будучи отражением Всеобъемлющего, изменяется в зависимости от природы его незнания.

Как мы уже видели, человеческое тело, вещественное и тонкое, является продуктом неведения, а ум (антахкарана) – одним из элементов, составляющих тонкое тело. Таким образом, ум есть продукт незнания (авидья). Далее. Ум может быть развит больше или меньше; он может быть неведающим, нечистым, находящимся под влиянием страстей, или же может быть просвещенным, чистым и бесстрастным. Можно сказать, что это и различает индивидов по их незнанию.

Следовательно, аналогия с отражением должна была бы объяснить, каким образом один и тот же Брахман может появляться в виде разных индивидуальных я, реально не превращаясь в них, а только отражаясь в различных умах, образованных разным незнанием. Эта концепция должна также указать на возможность все более и более глубокого постижения Брахмана (в нас) посредством все большего и большего очищения ума. Возможность более спокойного состояния подтверждается также повседневно испытываемым переживаемым сном без сновидений, когда я, отделенное от объектов, пользуется временным спокойствием.

Попытка понять явление индивидуальных душ по аналогии с явлением отражения называется теорией рефлексии (пратибимба-вада). Одним из серьезных недостатков этого сравнения является то, что оно сводит души на положение простых отражений, а освобождение, которое, согласно этой теории, должно состоять в уничтожении зеркала незнания, означает также абсолютное прекращение иллюзорного бытия индивидов. Для того чтобы обеспечить индивиду положение большей реальности, можно прибегнуть к противоположному сравнению, которое предпочитают некоторые последователи адвайты, – воображаемому делению пространства (которое реально остается единым и неделимым) на различные части. Подобно тому как одно и то же пространство считается находящимся везде и все же условно, для практических целей подразделяется на пространство горшка, комнаты, города и т. д., так и Брахман, хотя и представляет собой единую, всепроникающую реальность, все же по незнанию считается ограниченным и делимым на различные объекты и души. Однако в действительности нет никакого различия как между самими объектами, так и между душами, ибо их сущностью является одно и то же чистое бытие. Все, что здесь иллюзорно (в этом альтернативном представлении), – это лишь ограниченность, конечность, наложенная незнанием на реальность. Каждая душа, даже когда она считается ограниченной, есть не что иное, как Брахман. Освобождение состоит только в разрушении иллюзорных барьеров, но то, что было ими ограничено, а именно бытие, остается незатронутым. Это альтернативное объяснение называется теорией ограничений (аваччхедака-вада).

Человеческая душа (атман), также как и весь окружающий нас материальный мир, тождественна с брахманом и является его эмпирическим проявлением. Наблюдаемая человеком реальность неистинна, она – лишь видимость, иллюзия брахмана, которую, однако, обыденное сознание принимает за истину. Иными словами, метафизическим основанием этики ведантизма является учение о тождестве божественной и человеческой природы, о возможности проникновения одной в другую.

Согласно Шанкаре, чтобы приступить к изучению веданты, необходима четырехсторонняя подготовка ума.

Во-первых, надо уметь отличать вечное от невечного.

Во-вторых, нужно научиться отказываться от всяких желаний обладать, наслаждаться объектами в этой жизни и будущей.

В-третьих, нужно научиться управлять своим умом и чувствами, а также развивать такие качества, как отрешенность, терпение, сила сосредоточения. Наконец, необходимо иметь страстное стремление к освобождению.

Силы глубоко укоренившихся мнений прошлого исчезают не сразу по изучению истин веданты; эти мнения могут быть выкорчеваны лишь постепенно, путем постоянного размышления о них при соответствующем образе жизни. Когда неправильные мнения устраняются, а убеждение в истинах веданты остается твердым, учитель говорит ищущему освобождения: «Ты-Брахман». Затем ищущий сосредоточенно размышляет об этой истине до тех пор, пока он, наконец, не достигнет непосредственного познания истины в виде: «Я-Брахман». Таким образом, иллюзорное различие между «Я» и Брахманом, в конце концов, вместе с зависимостью исчезает и достигается освобождение (мукти).

Шанкара и его последователи пытаются показать, каким образом может быть восстановлено внутреннее, чистое состояние я. Тот факт, что состояние блаженства во сне без сновидений не постоянно и человек после пробуждения снова возвращается к своему конечному, ограниченному, воплощенному в теле сознанию, показывает, что даже во сне без сновидений остаются в скрытой форме силы кармы и незнания, которые влекут человека к миру. До тех пор пока действие этих накопленных в прошлом сил не будет полностью прекращено, нет никакой надежды на освобождение от бедственного существования, которое я влачит в этом мире.

Изучение веданты помогает выкорчевать глубоко укоренившиеся последствия продолжительного неведения. Но изучение истины, проповедуемой ведантой, не будет эффективным, если ум к этому не подготовлен. Согласно Шанкаре, первоначальная подготовка состоит вовсе не в изучении «Миманса-сутры», как это думает Рамануджа. Миманса, которая учит совершению жертвоприношений различным божествам, основывается на неправильном представлении – она предполагает отличие того, кто поклоняется, от того, кому поклоняются. Таким образом, дух мимансы противоречит абсолютному монизму, которому учит веданта. Будучи далекой от того, чтобы готовить ум к усвоению монистической истины, миманса только способствует укреплению иллюзий различий и множественности, от которых страдает человек.

Согласно Шанкаре, чтобы приступить к изучению веданты, необходима четырехсторонняя подготовка ума. Во-первых, надо уметь отличать вечное от невечного (нитья-анитья-васту-вивека). Во-вторых, нужно научиться отказываться от всяких желаний обладать, наслаждаться объектами в этой жизни и в будущей (иха-амутра-артха-бхога-вирага). В-третьих, нужно научиться управлять своим умом и чувствами, а также развивать такие качества, как отрешенность, терпение, сила сосредоточения (ша-мадама-ади-садхана-сампат). Наконец, необходимо иметь страстное стремление к освобождению (мумукшутва).

При наличии указанной подготовки интеллекта, эмоций и воли следует приступить к изучению веданты с учителем, познавшим Брахмана. Это изучение состоит из трехстороннего процесса: слушание наставлений учителя (шравана), усвоение этих наставлений путем сосредоточенного размышления до полного устранения всех сомнений и формирования убеждения (манана) и, наконец, постоянное размышление об истинах, полученных указанным путем (нидидхьясана).

Силы глубоко укоренившихся мнений прошлого исчезают не сразу по изучении истин веданты; эти мнения могут быть выкорчеваны лишь постепенно, путем постоянного размышления о них при соответствующем образе жизни. Когда неправильные мнения устраняются, а убеждение в истинах веданты становится, твердым, учитель говорит ищущему освобождения: «Ты-Брахман». Затем ищущий сосредоточенно размышляет об этой истине до тех пор, пока он, наконец, не достигнет непосредственного познания истины в виде: «Я-Брахман». Таким образом, иллюзорное различие между собой и Брахманом, в конце концов, вместе с зависимостью исчезает и достигается освобождение (мукти).

Даже по достижении освобождения тело может продолжать свое существование, потому что оно представляет собой продукт карм, которые уже дали свои результаты (прарабудха-карма). Но освобожденная душа никогда вновь не отождествляет себя с телом. Мир все еще является ей, но теперь она уже не обманывается им. Она не испытывает никаких желаний обладать объектами мира. Даже несчастья мира не оказывают на нее своего воздействия. Она в мире и вместе с тем вне него. Данная концепция Шанкары получила дальнейшее развитие в поздней веданте под названием дживанмукти (освобождение при жизни); это – состояние достигнутого в этой жизни совершенства. Подобно буддистам, сторонникам санкхьи, джайнистам и некоторым другим мыслителям, Шанкара убежден в том, что совершенство может быть достигнуто даже в этой жизни.

Таким образом, освобождение – не отдаленная перспектива, подобная небесному раю. Правда, после освобождения ищущий должен начать с веры в свидетельство священного писания, провозглашающего полезность духовной дисциплины, которая от него требуется. Но его вера полностью оправдывается и более чем вознаграждается той целью, достижение которой она обеспечивает еще в этой жизни.

Следует различать три вида кармы. Два вида карм накапливается в течение прошлой жизни – давшие результаты (прарабудха-карма) и сохранившиеся в скрытом виде (санчита-карма), Третий вид карм приобретается в настоящей жизни (санчиямана). Познание реальности разрушает второй вид карм и препятствует третьему, делая тем самым невозможным перерождение. Но нельзя предотвратить появление первого вида карм, уже давшего свои результаты. Поэтому существующее тело как результат такого вида карм продолжает свое естественное движение до тех пор, пока автоматически не исчерпается вызвавшая его сила кармы, подобно тому как гончарный круг останавливается только тогда, когда исчерпана движущая его сила. Говорят, что дживан-мукта (освобожденный при жизни. – Ред.) достигает лишенного телесной оболочки состояния освобождения (видеха-мукти) тогда, когда тело – вещественное и тонкое – погибает.

Освобождение не представляет собой чего-либо нового и не является очищением старого состояния; оно есть осознание того, что постоянно существует даже в состоянии зависимости, хотя и остается непознанным, ибо освобождение есть не что иное, как тождество я и Брахмана, которое всегда реально, хотя и не всегда осознается. Адвайта-ведантисты сравнивают достижение освобождения с находкой ожерелья на собственной шее того, кто забыл о его существовании и всюду искал это ожерелье. Поскольку зависимость порождена иллюзией, освобождение является всего лишь устранением этой иллюзии.

Освобождение представляет собой не просто отсутствие всякого несчастья, возникающего из ложного ощущения различия между собой и богом. Согласно упанишадам, оно представляется адвайта-ведантистам состоянием положительного блаженства (ананда), потому что Брахман – это блаженство, а освобождение – тождество с Брахманом.

Хотя освобожденная душа, будучи совершенной, и не имеет перед собой цели, она может действовать без всякой боязни попасть в новую зависимость. Следуя «Бхагавадгите», Шанкара утверждает, что труд сковывает человека только тогда, когда он трудится с какой-либо корыстью. Но тот, кто достиг совершенного познания и совершенного удовлетворения, свободен от корысти. Он может трудиться без всякой надежды на получение награды или выгоды и не зависит, поэтому, от успеха или неудачи. Шанкара придает большое значение бескорыстной деятельности. Тому, кто еще не достиг совершенного познания, такая деятельность необходима для самоочищения (аттма-шуддхи), ибо только самоотверженным трудом можно постепенно освободить себя от господства «моего я» и его мелочных интересов. Даже достигшему совершенного познания, то есть освобождения, необходима самоотверженная деятельность на благо тех, кто все еще находится в оковах зависимости.

Освобожденный человек – это идеал общества, и его жизнь должна быть образцом поведения для всего народа. Тот, кто достиг совершенства, должен избегать бездеятельности или такой деятельности, которая может ввести народ в заблуждение. Таким образом, общественная деятельность не только не считается Шанкарой несовместимой с совершенной жизнью, но признается даже желательной. Шанкара следовал этому идеалу в своей кипучей общественной жизни. Этот идеал пропагандируется также такими видными современными ведантистами, как Свами Вивекананда и Локаманья Тилак.

Шанкара считает, что совершенство и связанное с ним освобождение возможно достичь уже в этой жизни. В этой связи он различает три вида кармы.

Два вида карм накапливаются в течение прошлой жизни – давшие результаты и сохранившиеся в скрытом виде. Третий вид карм приобретается в настоящей жизни. Познание реальности разрушает второй вид карм и препятствует третьему, делая тем самым невозможным перерождение. Но нельзя предотвратить появление первого вида карм, уже давшего свои результаты.

Поэтому существующее тело как результат такого вида карм продолжает свое естественное движение до тех пор, пока автоматически не исчерпается вызвавшая его сила кармы.

Освобождение не представляет собой чего-либо нового и не является очищением старого состояния. Это не что иное, как тождество «Я» и Брахмана, которое всегда реально, хотя и не всегда осознается. Адвайта-ведантисты сравнивают достижение освобождения с находкой ожерелья на собственной шее того, кто забыл о его существовании и всюду искал это ожерелье. Поскольку зависимость порождена иллюзией, освобождение является устранением этой иллюзии.

Хотя освобожденная душа, будучи совершенной, и не имеет перед собой цели, но может действовать без всякой боязни попасть в новую зависимость.

Шанкара утверждает, что труд сковывает человека только тогда, когда он трудится с какой-либо корыстью. Но тот, кто достиг совершенного познания и совершенного удовлетворения, свободен от корысти. Он может трудиться без всякой надежды на получение награды или выгоды и не зависит, поэтому, от успеха или неудачи. Шанкара придает большое значение бескорыстной деятельности. Тому, кто еще не достиг совершенного познания, такая деятельность необходима для самоочищения, ибо только самоотверженным трудом можно постепенно освободить себя от господства «моего Я» и его мелочных интересов. Даже достигшему совершенного познания, то есть освобождения, необходима самоотверженная деятельность на благо тех, кто еще находится «в оковах зависимости».

Освобожденный человек – это идеал общества, его жизнь должна быть образцом поведения для всего народа. Тот, кто достиг совершенства, должен избегать бездеятельности, или деятельности, которая может ввести народ в заблуждение. Здесь мы встречаемся с диаметрально противоположной позицией относительно взглядов даосов.

Таким образом, намерения или возможность совершить добрый или дурной поступок ведантисты ставят в прямую зависимость от чувства единства «Я» и Брахмана, а также степени удаленности образа мыслей и жизни человека от неразумной жизни животного или первобытного человека.

Перестройка жизни в соответствии с более правильным пониманием реальности и значения причин не наносит вреда практической жизни, а, напротив, утверждает ее на более разумной, реальной, постоянной основе. Перестройка жизни действительно лишает ее смысла в том отношении, что человек начинает контролировать свои страсти и импульсы, смело руководящие животными, ребенком или первобытным человеком. Перестройка жизни позволяет постепенно заменить эти слепые силы сознательными и рациональными идеалами, которые могут вызвать энтузиазм более высокого и более постоянного вида.

По мнению С. Чаттерджи и Д. Датта, «философия Шанкары повышает жизнеспособность человека». Относительно выживания наиболее приспособленных нужно усвоить следующее: то, что является приспособленностью у растений, отлично от приспособленности животных и еще более отлично от приспособленности людей. Такие общественные качества, как любовь, единение, самопожертвование и разумное поведение для выживания человека имеют большее значение, чем эгоизм, зависть, себялюбие и поведение, побуждаемое слепыми страстями.

И лучшим основанием для таких превосходных качеств будет мировоззрение, которое внушает человеку веру в единство всех людей, всего созданного и всего сущего. С помощью нравственной и духовной дисциплины, рекомендуемой Шанкарой, мы стремимся действительно осознать в непосредственном опыте единство бытия, присутствие Брахмана во всех вещах – единство, которое, как мы убеждаемся, должно быть реальным по своей железной логике, но которое наш жизненный опыт различия и множественности пытается обойти. Подобно учениям раннего буддизма и джайнизма, философия Шанкары предназначается только для людей с чистым сердцем, которые могут бесстрашно следовать такой логике и принять ее выводы, как бы ни были они разрушительны для существующих идей реальности и ценности.

Подобного рода философия чревата опасными последствиями для общества. Приведенное выше возражение – результат смешения низшей и высшей точек зрения. С эмпирической точки зрения, различие между правильным и неправильным, как и другие различия, имеет вполне реальное значение. Ибо для каждого, не достигшего еще освобождения, всякое действие, которое прямо или косвенно ведет к осознанию его единства с Брахманом, – добро, а все, что прямо или косвенно препятствует этому, – зло, Правдивость, милосердие, благожелательность, самоконтроль и т. п. даже соответственно этому критерию должны быть отнесены к первой категории (добру), тогда как лживость, эгоистичность, нанесение вреда другим следует отнести ко второй (злу). Достигший совершенного познания, освобождения, считает эти моральные различия относящимися к низшей точке зрения и, следовательно, не имеющими абсолютной силы. Тем не менее он не может совершить плохого поступка, так как мотивы всякого дурного поступка основаны на невежественном отождествлении себя с телом, с чувствами и т. п. – словом, на отсутствии ощущения единства себя и Брахмана.

Прагматический критик, для которого высшей ценностью является практическая применимость, часто сетует на то, что Шанкара увлекается призрачными спекуляциями, которые сводят мир к пустой видимости, лишают жизнь всякого смысла и приводят к поражению в борьбе за существование.

На такой упрек ведантист, сторонник Шанкары, отвечает: если человек предпочитает жить неразумной жизнью животного или первобытного человека, то ему нет нужды выходить за пределы мира практической реальности. Но если человек посвятит себя размышлениям о природе и значении этого мира, то, как мы уже видели, логика с железной необходимостью заставит его признать, что мир по своей природе противоречив и нереален, и приводит его к поискам реальной основы мира. К тому же разум требует перестройки жизни на разумной основе в зависимости от того, чтó ему открывается как высшая реальность. Так же как ребенок растет и становится взрослым, человек должен постепенно перестраивать свою жизнь в соответствии с изменяющимися взглядами. Игрушки, которые в детстве считались дороже самых драгоценных вещей, уступают им место, когда человек становится взрослым.

Перестройка жизни в соответствии с более правильным пониманием реальности и значения причин не наносит вреда практической жизни, а, напротив, утверждает ее на более разумной, реальной, постоянной основе. Перестройка жизни действительно лишает ее смысла в том отношении, что человек начинает контролировать свои страсти и импульсы, слепо руководящие животным, ребенком или первобытным человеком. Перестройка жизни позволяет постепенно заменить эти слепые силы сознательными и рациональными идеалами, которые могут вызвать энтузиазм более высокого и более постоянного вида.

Относительно выживания наиболее приспособленных нужно усвоить следующее: то, что является приспособленностью у растений, отлично от приспособленности животных и еще более отлично от приспособленности людей. Такие общественные качества, как любовь, единение, самопожертвование и разумное поведение, для выживания человека имеют большее значение, чем эгоизм, зависть, себялюбие и поведение, побуждаемое слепыми страстями. И лучшим основанием для таких превосходных качеств будет мировоззрение, которое внушает человеку веру в единство всех людей, всего созданного и всего сущего. Именно таким мировоззрением, как мы видели, и является учение Шанкары. Поэтому было бы ошибкой считать, что учение Шанкары пагубно влияет на практическую жизнь. С помощью нравственной и духовной дисциплины, рекомендуемой Шанкарой, мы стремимся действительно осознать в непосредственном опыте единство бытия, присутствие Брахмана во всех вещах – единство, которое, как мы убеждаемся, должно быть реальным по своей железной логике, но которое наш нынешний опыт различия и множественности пытается обойти.

В заключение следует подчеркнуть, что веданта Шанкары в своих различных аспектах является попыткой довести идею упанишад о единстве всего сущего до ее логического завершения. При всех своих недостатках и достоинствах веданта Шанкары считается в истории человеческой мысли наиболее последовательной системой монизма. Оценивая философию веданты Шанкары, представленную в Америке Свами Вивеканандой, Вильям Джемс указывает: «Образцом всех монистических систем является ведантийская философия Индустана». Правда, система философии такого рода недоступна тем, кто обращается к философии для того, чтобы оправдать свои несовершенные идеи о светских различиях людей и ценностей. Подобно учениям раннего буддизма и джайнизма, монистическая философия Шанкары предназначается только для людей с чистым сердцем, которые могут бесстрашно следовать логике и принять все выводы, как бы ни были они разрушительными для существующих идей реальности и ценности. И для тех немногих, кто готов стать последователем философии Шанкары, монизм адвайты не лишен некоторой компенсации и даже эмоционального удовлетворения. Джемс указывает: «Абсолютно Единое и Я, которое есть это единое, – несомненно мы имеем здесь перед собой [своего рода] религию, которая, рассматриваемая с эмоциональной точки зрения, имеет большую прагматическую ценность; она дает нам – даже в избытке – чувство полной уверенности». И далее: «Эта монистическая музыка пленяет более или менее каждого из нас: она возвышает дух и ободряет его»

Антропология и этика Рамануджи

Рамануджа жил спустя триста лет после Шанкары, в начале XII столетия. Он менее категоричен в утверждении тождества бога и человека, о котором учат упанишады. Немыслимо, чтобы простой смертный мог быть тождественен богу в каком-либо отношении. Человек не отличается от бога в том смысле, что бог пребывает в нем и управляет им, как и остальными вещами вселенной. Подобно тому как часть неотделима от целого, модус или качество – от субстанции, а живое тело – от души, управляющей его жизнью, так и бытие человека неотделимо от бога. Нельзя, конечно, говорить о тождестве двух совершенно различных вещей. Но также бессмысленно утверждать какое-либо тождество совершенно идентичных вещей, так как это было бы ненужной тавтологией. Можно установить тождество двух форм одной и той же субстанции. Поэтому философия Рамануджи справедливо называется (вишишта-адвайта) тождеством ограниченного. Индивидуальное я есть часть Брахмана и если я рассматривать как часть Брахмана, то можно примирить два противоположных мнения: между богом и человеком существует как различие (бхеда), так и тождество (абхеда). Иначе говоря, отношение между я и богом похоже на отношение между частью и целым, где существует как различие, так и тождество (бхеда-абхеда).

Согласно учению Рамануджи, человек состоит из реального тела и души. Тело, в свою очередь, образовано из материи, представляющей собой часть бога. Это совершенно ясно. Душа, разумеется, не создана: она существует вечно. Будучи частью бога, душа не может быть бессмертной. Всепроникающую природу души, описываемую в упанишадах, нельзя понимать в буквальном смысле. Реальный смысл всепроникающей природы души заключается в том, что душа настолько тонка (сукшма), что может проникать в каждую лишенную сознания материальную субстанцию. Отрицая всеобъемлемость души, Рамануджа вынужден утверждать, что душа бесконечно мала (ану). Ибо если душа ни всеобъемлюща, ни бесконечно мала, то следует признать, что она имеет некоторую среднюю величину, как и вещи, образованные комбинацией частей (как столы и стулья); в таком случае, подобно этим объектам, душа также оказалась бы подверженной разрушению.

Сознание не случайно существует в душе и не зависит от связи с телом. Сознание – не сущность, а вечное качество души и остается им при всех условиях. Во сне без сновидений и даже в состоянии освобождения, когда душа совершенно освобождается от телесной оболочки, она продолжает сознавать себя собой. Таким образом, Рамануджа отождествляет душу с тем, что мы обозначаем словом я или ego (ахам).

Зависимость души от тела обусловлена ее кармой. Вследствие своей кармы душа объединяется с тем частным видом тела, которого она заслуживает. Будучи воплощенным, сознание души ограничено познавательными органами и телом, которыми она обладает. Хотя душа бесконечно мала, она освещает, делает сознательной каждую часть тела, в котором она пребывает, подобно тому как небольшой свет освещает всю комнату, в которой он находится. Душа отождествляет себя с телом и рассматривает его как самое себя. Это отождествление себя с не-собой называется эгоизмом (аханкара). Незнание (авидья) основывается на этой низменной склонности. Иногда Рамануджа отождествляет с этим незнанием и карму.

Достижение освобождения следует искать в деятельности и познании, потому что они прокладывают путь религиозному вдохновению. Под деятельностью (карма) Рамануджа подразумевает здесь различные обязательные ритуалы, предписываемые ведами отдельным лицам в соответствии с их принадлежностью к определенным кастам и положению в жизни. Эти ритуалы должны регулярно исполняться на протяжении всей жизни исключительно из чувства долга, без какого бы то ни было стремления получить награду, подобную небесному блаженству. Бескорыстное выполнение обязанностей этого рода разрушает накопленные результаты минувших поступков, которые препятствуют познанию. Для правильного выполнения этих ритуалов необходимо изучать философию миманса. Таким образом, Рамануджа считает изучение мимансы необходимой предпосылкой для изучения веданты. Изучая мимансу и выполняя ее предписания, мы приходим к пониманию того, что ритуалы и жертвоприношения не могут привести к какой-либо постоянной добродетели и не могут помочь человеку достигнуть спасения. Это убеждает его в необходимости изучения веданты.

Веданта раскрывает реальную природу мира. Из нее человек узнает, что бог – это творец, вседержитель и правитель всех существ, что душа человека не тождественна с телом, а является частью бога, который изнутри управляет ею. Он узнает далее, что освобождение может быть достигнуто не посредством «изучения и размышления», а лишь по велению бога.

Изучение веданты дает только книжные знания и не приносит освобождения. Верно, что освобождение, как учат упанишады, достигается знанием. Но это реальное знание не есть буквальное знание священного писания, ибо тогда всякий, прочитавший его, сразу же был бы освобожден. Реальное знание – это постоянное и неизменное воспоминание бога (дхрува смрити). Оно называется размышлением (дхьяна), молитвой (упасани), соблюдением религиозных обрядов (бхакти). Постоянное размышление о боге как о самом дорогом предмете любви должно сопровождаться обязательным соблюдением ритуалов, устраняющих препятствия для познания бога. Усердные воспоминания о боге и столь же усердно исполняемые религиозные обряды приводят, в конечном счете, к непосредственному познанию (даршана, или сакшаткара) бога. Познание, следовательно, и есть решающее средство освобождения, разрушающее всякое незнание и кармы, от которых страдает тело. Таким образом, душа, познавшая бога, навсегда освобождается от тела без какой-либо возможности рождения вновь. Однако мы должны помнить, что освобождение не может быть достигнуто одними лишь человеческими усилиями. Внемля молитвам, бог устраняет препятствия, помогая тем самым верующему достигнуть совершенного познания. Бог освобождает от зависимости и несчастий того человека, который отдает себя его милости и постоянно помнит его как единственный предмет любви. Такое полное самоотречение называется прапатти.

Освобождение не означает того, что душа становится тождественной богу. Освобожденная душа, обладая чистым, не омраченным каким-либо несовершенством сознанием, становится в этом отношении подобной богу (брахма-пракара). Это подобие природы и есть то, что подразумевают упанишады под объединением освобожденной души с богом.

Как мы уже указывали, согласно неограниченному монизму Шанкары, высшее благо заключается в полном отрицании единичного я и осознании его единства с богом. Религиозное чувство мониста достигает полного удовлетворения путем абсолютного самозабвения, которое не оставляет ничего, кроме бога, – единственной, самосветящейся реальности.

Но для такого теиста, как Рамануджа, – это мрачная перспектива. Согласно Раманудже, высшее удовлетворение религиозного чувства, несомненно, требует самоочищения и самоотречения, но не полного самозабвения. Для благочестивого человека самым высшим благом является чистое и постоянное созерцание бесконечной славы бога, и освобожденный нуждается в своем я уже хотя бы только для наслаждения этим высшим блаженством. Освобожденная, избавленная от незнания и всякого рода зависимости душа наслаждается совершенной любовью и мудростью, а также бесконечной радостью, которая рождается из полного общения с богом.

Ядро, квинтэссенция и смысл всей антропологии и этики веданты состоит в том, что человек, следующий определенным предписаниям морали, может помнить свое предыдущее воплощение. То есть очищения души настолько, что телесность не затмевает в этом состоянии ее трансгенетической памяти. Чтобы достичь этого брахману, необходимо «неустанно читать Веду в надлежащее время; благодаря постоянному чтению Веды, чистоте, соблюдению религиозных обетов, кроткому обращению с живыми существами он помнит прежнее рождение» (Законы Ману. С. 91).

Заметим, что такого результата не дает ни китайская, ни античная, ни средневековая, никакая другая этика мира. Пифагор, как известно, преклонявшийся перед индийскими гимнософистами и много почерпнувший в ходе своих путешествий в Индию, также достиг этого результата: подобно брахманам он помнил свои предыдущие оплошения, что не доступно для большинства людей.

В основании ведантистской антропологии лежит ведическое учение о Брахмане. Это Абсолют, основа всего сущего, душа мира, «пребывающая в абсолютном покое, вечная и бескачественная божественная субстанция, из которой все исходит и куда все возвращается; она является не объектом поклонения, но объектом абстрактного мышления, посредством которого верующий стремится слиться с ней» («Законы Ману». М., 1960. С. 268). Брахман – альфа и омега бытия, единственная истинная реальность, вечная и неизменная. «Знай: оно сущее и не-сущее, наижеланное, то, что выше понимания людей… Плистине Брахман есть это бессмертное. Впереди – Брахман, позади – Брахман, справа и слева. Он простирается вниз и вверх. Брахман поистине есть все это. Он – величайший» (Древнеиндийская философия. М., 1963. С. 242–243).

Брахман является метафизическим основанием антропологии и этики веданты, а именно: он установил такой порядок мироздания, где все связано со всем и все зависит от всего. Весь мир – это единая цепь (колесо – сансара) событий, соединенных причинно-следственными связями. Душа человека вечна и вовлечена в колесо вечного движения, ибо она (атман) и есть Брахман; человек и мир едины. Конечная цель человеческой души – полное соединение с Брахманом. Эта антропологическая установка является главным и единственным основание этики веданты: нравственная цель состоит в очищении, освобождении от страстей, ложных привязанностей. Комплекс заблуждений человека, сбивающих его с пути истинного, составляют «семь грехов»: пьянство, игра в кости (вспомним, как Пандавы проиграли огромную и процветающую империю Кауравам в ритуальной игре в кости), женщины, охота, удары палки, ругань и нарушение прав собственности). Отказ от грехов, очищение души является основным условием освобождения от вечного круговорота жизни (сансары) с его бесконечными перерождениями. Это – высшая награда за усилия, совершаемые душой в течение всей жизни. Разумеется, что это достижимо только брахману, поскольку ему уже некуда перерождаться (выше) – выше только Брахман: «Кто понятлив, разумен, всегда чист, тот достигает того места, откуда он больше не рождается» (Упанишады. М., 1967. С. 105).

Стержень этики веданты – нравственный закон жизни (дхарма), установленный Брахмой с целью упорядочения жизни людей для каждой варны в отдельности. Исполнение этого закона и есть реализация нравственного долга. Возможность отличить нравственное благо от зла дает человеку разум, поэтому веданта говорит о разуме как об источнике всякой добродетели. Разум порождает намерения к совершению добродетельных или греховных поступков, именно в разуме рождаются зерна блага или порока, прорастающие в деяниях человека: «Воистину, человек состоит из намерения. Какое намерение имеет человек в этом мире, таким он становится, уйдя из жизни» (Чхандогья-упанишада).

Понятие дхармы подробно исследуется в Упанишадах и «Законах Ману».

«Законы Ману» (санскр. Манавадхармашастра) – сборник предписаний, определяющих поведение индийца в частной и общественной жизни в соответствии с господствовавшими в древнеиндийском рабовладельческом обществе системой взглядов и религиозными догматами брахманизма. Составление это кодекса индийская традиция приписывает мифическому прародителю людей Ману. Этот памятник аккумулирует знания индийцев о происхождении Вселенной, человеческого общества, варн, содержит правила поведения представителей разных социальных групп в индивидуальной и общественной практике.

Считается, что Законы Ману были составлены во II–I веках до н. э., хотя фиксируют они представления более ранней культуры – империи Маурьев (IV–II века до н. э.).

Законы Ману утверждают, что существует дхарма, являющаяся обязательной для всех людей: «дхарма, имеющаяся 10 признаков: постоянство, снисходительность, смирение, непохищение, чистота, обуздание чувств, благоразумие, знание Веды, справедливость и негневливость. Эта дхарма должна всегда исполняться» (Законы Ману, С. 125).

Веданта устанавливает прямую зависимость между добродетелью и достижением нравственного идеала – освобождения – мокши. «Благодаря добродетельному поведению он (брахман) приобретает долголетие, благодаря добродетельному поведению – желанное потомство, благодаря добродетельному поведению – негибнущие богатства.

В противоположность дхарме адхарма – порочный образ жизни также неизбежно дает плоды, порой не сразу, но накапливаясь, она «подрезает корни совершающего ее» (там же. С. 93). Если наказание не успевает настичь самого преступника, но достигает его сыновей, внуков: «совершенная адхарма не остается без последствий для совершающего ее». Благодаря адхарме он некоторое время процветает, потом находит блага, потом побеждает врагов, но в конце концов погибает с корнем» (там же. С. 93). Таково действие закона кармы.

§ 7. Йога

Йога – существенно более молодая философская школа Индии, возникшая уже в другую эпоху, нежели веданта, во II столетии до н. э. Однако практика упражнений йоги куда как древнее и берет свое начало в Ведах. Некоторые исследователи полагают, что йога не является самостоятельной философской школой, а представляет собой практическую часть санкхьи. Систематизатором йогия вляется Патанджали.

II в. до н. э. – II в. н. э. – следующий этап в развитии индийской цивилизации – Кушанская империя. В это время отдельные районы подчинялись то персидским царям, то македонским наместникам, то греческим или скифским (сакским) правителям. В начале новой эры вся эта территория вошла в состав Кушанской державы.

В отличие от веданты – философии созерцания, йога – философия активного действия. Не только брахман, как утверждает веданта, а любой человек может самостоятельно идти вверх, к освобождению. Одним из ритуальных источников йоги являются магические заклинания и обряды, о которых мы с вами знаем из Атхарваведы и Яджурведы, суть которых состоит в умении управлять силами окружающей природы и духами посредством произнесения магических формул.

«Философия йога является неоценимым даром великого индийского мудреца Патанджали для всех, склонных к постижению духа. Эта философия оказывает огромную поддержку тем, кто стремится понять существование духа как независимого начала, свободного от всех ограничений тела, чувств и ума» – пишут Чаттерджи и Датта. Она носит также имя своего основателя и называется системой Патанджали.

«Йога-сутра», или «Патанджала-сутра», – первая работа этой философской школы. Вьяса написал к ней краткий, но важный комментарий под названием «Йога-бхашья», или «Вьяса-бхашья».

Система Патанджали, то есть йога, делится на четыре части (па-да). Первая часть, называемая самадхипада, посвящена природе, целям и формам йоги; в ней рассматриваются модификации внутреннего органа (читты) и различные методы достижения йоги.

Вторая часть – садханапада – посвящена крия-йоге (йоге действия): средствам достижения самадхи (сосредоточения), клеша, то есть духовным состояниям, причиняющим несчастья, плодам действий (карма-пхала) и их мучительной природе, четырехсторонней форме страданий, их причине, прекращению и средствам прекращения страданий.

Третья часть – вибхутипада – дает описание внутренних аспектов йоги, сверхъестественных сил, приобретаемых посредством применения ее на практике, и т. д.

Четвертая часть называется кайвальяпада; она посвящена описанию природы и форм освобождения, рассматривая реальность трансцендентного я и другого мира, и т. д.

Йога тесно примыкает к системе санкхья. Она является применением теории санкхья в практике повседневной жизни.

Йога исходит из убеждения, что человек своими волевыми усилиями способен приостановить или даже изменить неумолимое действие закона кармы, доставшейся ему по наследству. Но понять духовные истины человек не может до тех пор, пока ум его засорен, а интеллект испорчен злонамеренными истинами. Только чистому сердцу и ясной голове непосредственно раскрывается истинный дух.

Философы санкхья–йоги утверждают, что освобождение должно быть достигнуто посредством духовного проникновения в реальность «Я» как чистого бессмертного духа, совершенно отличного от тела и ума. Но духовное проникновение может быть достигнуто лишь тогда, когда ум очищен от всех примесей и остается совершенно спокойным и ясным.

Значение йоги как важного метода постижения, реализации спиритуалистических истин индийской философии признается почти всеми индийскими системами философии. О важности практического применения йоги говорится даже в ведах, упанишадах, смрити и пуранах. До тех пор пока ум, или интеллект, человека не очищен и не установлен, он не может надлежащим образом понимать что-нибудь в философии или религии. У нас должно быть чистое сердце и светлый ум, если мы стремимся познать и практически применить философские и религиозные истины. Применение йоги – лучший путь самоочищения, то есть очищения тела и интеллекта. Поэтому почти все системы индийской философии настаивают на применении йоги как на необходимой практической стороне философии жизни.

Система Патанджали занимается специальным изучением природы и форм йоги, различных ступеней ее практического применения, а также других связанных с этим важнейших вопросов. Подобно сторонникам санкхьи и других систем индийской философии, основатель йоги Патанджали утверждает, что освобождение должно быть достигнуто благодаря непосредственному познанию отличия себя от физического мира, включая тело, ум и «наше я» (ego) (вивека-джняна). Но это возможно лишь в том случае, если мы сможем подавить и ограничить функции тела и чувств, ума-манаса, интеллекта и, наконец, ego (то есть нашего эмпирического я, я-объекта) и вместе с тем обладать самосознанием, опытом трансцендентного духа (пуруши). Это убедило бы нас, что мы выше комплекса ум-тело, выше чувств и интеллекта, а также страданий или радостей индивидуального ego. Я, как будет показано, должно стоять выше всякой физической реальности с ее пространственно-временным и причинно-следственным устройством. Это и является осознанием себя как свободного, бессмертного духа, стоящего вне зла и страданий, смерти и разрушения. Иными словами, это есть достижение, состояния свободы от всякого страдания и несчастия – освобождение. Система йога указывает практически осуществимый путь самопознания для религиозного человека, для того, кто искренне стремится следовать велению духа.

Философия йога заостряет свое внимание на практических методах очищения и сосредоточения для понимания отличия себя от тела и ума и тем самым для достижения освобождения. Но это будет объяснено ниже, в разделе «Этика йоги»; здесь же мы должны рассмотреть психологию йоги, предметом которой является изучение природы я, ума и его функций, а также их взаимоотношения.

Антропология йоги

В системе санкхья-йога индивидуальное я (джива) считается свободным духом, объединенным с физическим телом и более тесно связанным с тонким телом, состоящим из чувств, ума-манаса, ego и интеллекта. По своей природе я представляет собой чистое сознание, свободное от ограничений телом и от колебаний ума-читты. Я по незнанию смешивает себя с читтой. Читта является первым продуктом пракрити, в котором элемент саттва, то есть сила проявления, естественно преобладает над силами раджаса и тамаса. Ум-читта по своей сущности лишен сознания, но, находясь вблизи я, он с присущей ему силой проявления отражает сознание я в такой степени, что начинает казаться обладающим сознанием и разумным. Читта отличается от манаса, представляющего собой внутреннее чувство. Когда ум-читта связан с каким-либо объектом через ум-манас, он принимает форму этого объекта. Я признает объекты через модификации ума-читты, которые соответствуют формам познаваемых объектов. Хотя я в действительности не претерпевает никаких изменений, или модификаций, однако ввиду своего отражения в меняющихся состояниях и процессах ума-читты оно должно быть, по-видимому, субъектом изменений и проходить через различные состояния ума-читты, подобно тому как луна кажется движущейся, когда мы видим ее отражение в движущихся волнах.

Имеется много различных модификаций ума-читты, то есть сознательных душевных состояний. Их можно разбить на пять групп: истинное познание (прамана), ложное познание (випарьяя), знание слов (викальпа), сон (нидра) и память (смрити).

Истинное познание подразделяется на восприятие, логический вывод и устное свидетельство. В системе йога они объясняются почти так же, как и в системе санкхья.

Сон – это своеобразная душевная модификация (читта-вритти). Он возникает благодаря преобладанию в уме-читте тамаса, а также следующему за этим прекращению бодрствующего состояния сознания и ощущению сновидений. Сон может быть глубоким, без сновидений (сушупти). Некоторые философы полагают, что при здоровом сне нет душевной деятельности, состояний сознания. Но это неверно. После пробуждения от здорового сна мы говорим: «Я спал хорошо», «Я ничего не чувствовал» и т. п. Такое воспоминание о том, что происходило во время сна, предполагает непосредственное переживание состояния сна. Следовательно, сон предполагает наличие некоторого сознательного душевного состояния, процесса, в котором ощущается отсутствие познания (абхава-пратьяя-аламбана вритти).

Память представляет собой воспроизведение минувших переживаний без каких-либо изменений или добавлений.

Все сознательные душевные состояния и процессы (читта-вритти) можно включить в эти пять видов модификацией. Поэтому нет необходимости в каких-либо других видах познавательных функций ума (читта-вритти). Когда читта переходит в то или иное сознательное душевное состояние, я отражается в нем и склоняется к тому, чтобы считать его своим состоянием. Отсюда создается впечатление, что я само переходит от одного состояния ума-читты к другому и переживает различные стадии жизни. Я рассматривает себя как существо, которое рождается и растет, со временем стареет и умирает. Все это приводит к убеждению, будто я спит и пробуждается, воображает и вспоминает, делает промахи и исправляет ошибки и т. д. Однако в действительности я (пуруша) выше всех явлений, имеющих отношение к телу и уму, выше всех физических и психологических изменений – таких, как сон и бодрствование, рождение и смерть и т. д. Именно ум-читта находится в состоянии сна и бодрствования, познает и сомневается, думает и вспоминает. Я кажется, что оно содержится в этих функциях, ибо оно отражается в уме-читте, который стоит перед ним, как зеркало – перед человеком. Я кажется также, что оно подвержено пяти видам несчастий (клеша): 1) авидья – ошибочное понимание невечного как вечного, не-я как я, неприятного как приятного, нечистого как чистого; 2) асмита – ложное понимание или восприятие я как тождественного с интеллектом; 3) рага – желание наслаждений и средств их достижения; 4) двеша – отвращение к боли и ее причинам; 5) абхинивеша – инстинктивная боязнь смерти у всех живых существ.

До тех пор пока в читте происходят изменения, или модификации, я отражается в нем и при отсутствии умения отличить себя от всего остального мира отождествляет себя с ним. В результате я чувствует удовольствие или страдание от объектов мира и соответственно любит их или ненавидит. Для я это означает зависимость. Следовательно, если мы хотим добиться освобождения, то мы так или иначе должны сдерживать активность тела, чувств и ума-манаса и, наконец, прекратить все модификации ума-читты. Когда волны эмпирического сознания (карья-читты) утихают и оставляют читту в состоянии совершенного спокойствия (караначитта), я осознает себя как нечто отличное от комплекса ум-тело, как свободное, бессмертное, самосветящееся сознание. Целью йоги и является достижение этого состояния посредством прекращения функций ума-читты.

Практика и техника йогизма берет свое начало в первобытной магии и эзотеризме с их верой в таинственную жизненную энергию (кундалини), которая, подобно свернутой змее, дремлет в человеке в одном из нервных центров нижней части спинного хребта, но которая может быть разбужена посредством определенных упражнений (асан). Затем она поднимается по жизненным дыхательным каналам (пранам) в верхние части тела и покидает его, вследствие чего человек приобретает сверхъестественные оккультные силы. Кроме того, в йоге разработан огромный опыт практики самовнушения, воздействия телесных и физиологических факторов на духовные состояния.

Этика йоги

Йога означает прекращение деятельности, модификаций ума-читты. Она не означает какого-либо контакта между единичным я и некоторой другой реальностью, подобной, например, богу, или абсолюту. Как мы уже указывали, цель йоги состоит в том, чтобы не давать отождеставлять себя с различными модификациями читты. Но это невозможно до тех пор, пока имеются такие модификации, и поэтому я не понимает ясно своего отличия от читты. Исходя из этого, йога ставит своей целью затормозить и прекратить все модификации ума.

Имеется пять состояний, или ступеней духовной жизни (читта-бхуми). Читта состоит из элементов саттва, раджас и тамас. Различные состояния читты зависят от степени присутствия и действия в нем этих элементов. Эти состояния ума-читты называются: кшипта – беспокойное, мудха – бездеятельное, викшипта – рассеянное, экагра – сосредоточенное, нируддха – сдержанное. Каждое такое состояние представляет собой некоторое подавление модификацией читты. К тому же одно состояние читты исключает другие. Так, любовь и ненависть по своей природе противоположны и несовместимы друг с другом. Но все же йога не может быть достигнута на любой ступени читты. На первой ступени, называемой кшипта, читта находится под влиянием элементов раджас и тамас, притягивается чувственными объектами и служит для достижения могущества. Читта переключается с одного объекта на другой, ни на одном не останавливаясь. Это состояние ни в коей мере не способствует йоге, потому что оно не помогает нам контролировать ум и чувства. Вторая ступень – мудха – обусловлена избытком в читте элемента тамас и поэтому означает тенденцию к пороку, неведению, сну и т. п. На третьей ступени, называемой викшипта – рассеянной, – читта свободен от влияния тамаса и соприкасается только с раджасом. На этой ступени он обладает способностью проявлять все объекты и совершать добродетельные поступки, познавать и т. п. Это – стадия временного сосредоточения чипы на некотором объекте, которая следует за рассеянностью. Такое состояние не может быть названо йогой, потому что в нем не прекращаются полностью ни модификации ума, ни наши тревоги, как и не уничтожаются наши страдания от ошибочного знания и все остальное.

Четвертой ступенью ума-читты, называемой экагра, является сосредоточение. На этой ступени читта очищается от примеси элемента раджас и становится совершенным проявлением саттвы. В результате появляется длительное сосредоточение ума-читты на некотором объекте, что позволяет раскрыть его истинную природу и подготовить почву для полного прекращения всех душевных модификаций. Однако в этом состоянии ум-читта продолжает думать или размышлять о некотором объекте, так что и здесь умственные процессы не прекращаются полностью. На последней ступени прекращается всякая душевная деятельность, включая даже сосредоточение, характерное для предыдущей стадии. Здесь полностью прекращаются всякая смена душевных состояний и процессов и ум-читта остается в своем первоначальном неизменном состоянии невозмутимости и спокойствия.

Последние две ступени ведут к йоге, поскольку они в высшей степени проявляют в уме элемент саттва и тем самым способствуют достижению конечной цели – освобождению. Фактически экагра, или твердо установившееся состояние сосредоточения, называется сампраджнята йога, то есть экстазом созерцания, при котором достигается ясное и отчетливое осознание объекта размышления. Это состояние называется также самапатти, или сампраджнята самадхи, потому что ум-читта в этом состоянии целиком вкла-дывается в объект и принимает форму самого объекта. Точно так же состояние нируддха (прекращение) называется асампраджнята йога, или асампраджнята самадхи, потому что модификации ума-читты в этом состоянии прекращаются, ничего не познается и ничто не мыслится. В этом заключается состояние экстаза, при котором прекращаются все психические переживания, объекты не являются нам и на безмятежной поверхности ума не происходит никаких волнений.

Оба эти вида самадхи известны под общим названием самадхи йога, или прекращение душевных модификаций, поскольку они способствуют самопознанию.

Известны два главных вида йоги, или самадхи, – сампраджнята и асампраджнята. Сампраджнята самадхи, в свою очередь, делится на четыре вида в соответствии с различными объектами размышления. Когда ум-читта сосредоточивается на любом вещественном физическом объекте внешнего мира, например изображении бога или богини, то такое сосредоточение называется савитарка. Выяснив природу этого объекта, необходимо сосредоточиться на тонких объектах или тонких сущностях физических элементов (танматра). Сосредоточение ума на этих объектах называется caвичapa самадхи. Третий вид сампраджняты предполагает обращение к некоторым еще более тонким объектам, например чувствам, и сосредоточение на них ума-читты до тех пор, пока не проявится их реальная природа в том, что называется сананда самадхи. Последний вид сампраджнята самадхи называется сасмита, поскольку относящийся к нему объект есть асмита – ego, с которым я обычно отождествляет себя. Достижение этой стадии сосредоточения позволяет осознать истинную природу ego. Но это также проливает некоторый свет на то, что я вообще почти не отличается от ego.

Итак, ум-читта постигает природу различных объектов внутри и вне тела, постепенно отрешаясь от них, до тех пор пока совсем не освободится от мысли о каких бы то ни было объектах и не достигнет асампраджнята самадхи, то есть йоги по преимуществу. Она кладет конец всяким душевным модификациям, и мы уже не связываемся ни с одним объектом. Эта стадия йоги является последней, потому что при ее достижении весь мир объектов перестает оказывать свое действие на йогина и существовать для него.

Находясь в этом состоянии, я пребывает в своей собственной сущности как чистое сознание, наслаждаясь спокойным созерцанием обособленного самосветящегося существования. При наступлении этого состояния достигается конечная цель жизни, а именно: освобождение, свобода от всяких мучений и страданий. Вся жизнь – это поиски мира и спокойствия, а также средств для их достижения. Йога представляет собой один из духовных путей, ведущих к желанной цели полного избавления от всяких несчастий через осознание различия себя от тела, ума и индивидуального ego. Но эта конечная цель не может быть достигнута сразу всеми. Если бы даже я могло бы сразу достичь состояния йоги и тем самым освободиться от страданий, то оставалась бы возможность последующего их возвращения, ибо все впечатления и тенденции ума-читты вследствие его прошлых и настоящих действий сохраняются. Требуются длительные и ревностные усилия, чтобы твердо держаться в состоянии йоги и разрушать влияния различных видов прошлых и настоящих карм. С этой целью необходимо в течение длительного времени прилежно и тщательно исполнять все ритуалы йоги. В следующем разделе будет дано объяснение различных ступеней в практике йоги.

Человек не может понять духовных истин до тех пор, пока его ум засорен, а интеллект испорчен злонамеренными мыслями. Только чистому сердцу и ясной голове непосредственно раскрывается истинный дух. Философы санкхья-йоги утверждают, что освобождение должно быть достигнуто посредством духовного проникновения (праджня) в реальность я как чистого бессмертного духа, совершенно отличного от тела и ума. Но духовное проникновение может быть достигнуто лишь тогда, когда ум очищен от всех примесей и остается совершенно спокойным и ясным.

Антропология йоги исходит из понимания единства физического и психического начал в человеке. Отсюда главная задача этики йоги – освобождение ума (читты) от ложных представлений путем физических и психических упражнений. Нравственный идеал йоги – мудрец, свободный от каких бы то ни было привязанностей к материи, к физическому. Весь окружающий нас физический мир – не более чем майя – иллюзия; равно как и все процессы и изменения, протекающие в нем. Осознав это, человек должен достичь состояния невозмутимости и чистоты ума, прекращения изменения своих внутренних состояний. В результате достижения такого состояния человек достигает недеятельного, неподвижного, неизменного бытия-небытия, что и есть освобождение. Инстру-ментом достижения этой цели служат восьмеричные средства освобождения йоги, которые разделяются на внешние (первые пять) и внутренние (последние три).

1. Яма – воздержание, состоящее из знаменитых «пяти обетов».

Первое правило йоги состоит: а) в ахимсе – воздержании от нанесения какого бы то ни было вреда любому виду жизни, б) в сатье – правдивости в мыслях и речи, в) в астейе – неворовстве, г) в брахмачарье – контроле над чувственными желаниями и страстями и д) в апариграхе – непринятии, отклонении ненужных даров. Хотя эти виды практического поведения, по-видимому, должны быть настолько хорошо известны, что не требуют детальных разъяснений. Тем не менее в йоге они объясняются во всех подробностях, причем подчеркивается, что йогин должен строго соблюдать все ее предписания, вплоть до самых мелочей. Причина этого очевидна. То, что здоровый ум пребывает в здоровом теле и что ни ум, ни тело не могут быть здоровыми у человека, который не контролирует своих страстей и сексуальных импульсов, – это психологический закон. Человек не может сосредоточить своего внимания ни на одном объекте, когда его ум отвлекается на греховные, преступные и другие порочные намерения. Это объясняет необходимость полного воздержания йогина от всяких порочных действий и стремлений, если он жаждет познать себя в состоянии самадхи – сосредоточения.

Йоги считают, что здоровый ум пребывает в здоровом теле, и что ни ум, ни тело не могут быть здоровыми у человека, который не контролирует своих страстей и сексуальных импульсов – это психологический закон. Человек не может сосредоточить своего внимания на одном объекте, когда его ум отвлекается на греховные, преступные и другие порочные намерения.

2. Нияма (культура) заключается в культивировании следующих положительных навыков, или привычек:

– шауча, то есть очищение тела путем омовения и принятия чистой пищи (внешнее очищение), а также очищение ума посредством воспитания хороших мыслей, эмоций и чувств (таких как дружелюбие, доброжелательность, бодрость) ради того, чтобы сделать добро другим людям, невзирая на их пороки (внутреннее очищение) (вспомним Кришну);

– привычка довольствоваться тем, что приходит само собой, без излишних усилий (позже об этом говорил Демокрит);

– умерщвление плоти, которое состоит в привычке переносить холод, жару и т. п. и соблюдении аскетических обетов;

– привычка к регулярному чтению религиозных книг;

– размышление о Боге и смирение перед ним.

3. Асана (дисциплина тела) состоит в умении занимать устойчивые и удобные положения. Йога устанавливает детально разработанные правила для поддержания здоровья тела и делает его удобным средством сосредоточения мысли. Система йоги предписывает ряд правил для сохранения жизненной энергии, укрепления и очищения тела и ума.

4. Пранаяма (регулирование дыхания) – приостановка вдоха или выдоха, как признают врачи, полезно для укрепления сердца и улучшения его деятельности, а также для сосредоточения ума в состоянии покоя.

5. Пратьяхара (удаление чувств от соответствующих внешних объектов и сохранение их под контролем ума). Когда чувства эффективно контролируются умом, ими руководят не соответствующие природные предметы, а сам ум. Это требует твердой воли и длительной практики в достижении господства над своими чувствами.

Выше перечисленные пять средств достижения освобождения считаются внешними помощниками йоги. Следующие три – внутренними, потому что они непосредственно относятся к некоторому роду йоги.

6. Дхарана (внимание) – это дисциплина ума, состоящая в сосредоточении, фиксации на желаемом объекте (пупок, переносица, или трудноразличимый предмет: лист дерева, камушек на берегу и проч.)

7. Дхьяна (созерцание или размышление) – равномерное течение мысли около и даже вокруг объекта внимания. Это спокойное созерцание объекта без какого-либо перерыва или нарушения. В результате мы получаем ясное и отчетливое представление объекта, и прежде всего – его частей и аспектов. Но с помощью длительного размышления ум может развить частичное представление объекта в полное и живое его представление.

8. Самадхи (сосредоточение) – состояние, когда ум настолько глубоко поглощен объектом созерцания, что он теряет себя в объекте и не имеет никакого представления о самом себе. Акт размышления не отличается от осознания, а принимает форму объекта и теряет себя. Здесь двива (душа человека) сливается с атманом (мировой душой).

Все это служило одной цели – освобождению от страданий посредством подавления телесного начала человека. Физическая природа человека рассматривалась йогами как греховная, порочная субстанция, находящаяся в вечном противоборстве с душой. Исход борьбы двух этих противоположных сил определяет главное: станет ли человек Богом или нет, изменит он свою земную природу или нет, освободится он от рабства телесных оков или нет.

Эти последние три ступени в практике йоги называются внутренними средствами (антаранга-садхана). Они должны иметь один и тот же объект, который прежде всего должен войти в сферу внимания, затем подвергнуться рассмотрению и, наконец, явиться предметом сосредоточения. Объединенные таким образом, они составляют саньяму, весьма необходимую для достижения самадхи-йоги.

Утверждают, что благодаря практическому применению йоги на ее различных стадиях йогин приобретает особую силу. Так, йогины могут приручать всех животных, включая даже диких зверей; доставать любую вещь с помощью простого желания; знать непосредственно прошлое, настоящее и будущее; порождать сверхъестественные видения, звуки и запахи и видеть тончайшие сущности, ангелов и богов. Они могут также видеть через закрытые двери, проходить через каменные стены, делаться невидимыми, появляться в одно и то же время в различных местах и т. д. Но в то же время система йоги призывает всех религиозно настроенных людей не применять йогу ради этих целей, йога служит достижению освобождения. Йогин не должен поддаваться соблазну обретения сверхъестественных сил. Он должен преодолевать этот соблазн и двигаться вперед до тех пор, пока не придет к концу путешествия, а именно: к освобождению.

Учение йоги о самопознании я имеет солидную основу в метафизике санкхьи, которая обосновывает реальность я как метафизического и вечного начала сознания. Если верить в трансцендентный дух, то нельзя не признать, что имеются более глубокие ступени сознания, чем эмпирические, а также более широкие возможности и более высокие потенции, чем физические или относящиеся к органам чувств. Проблески этой более глубокой реальности нашей индивидуальной жизни осеняли не только пророков и святых различных стран, но и таких великих философов, как Платон и Аристотель, Спиноза и Лейбниц, Кант и Гегель. «Общество психических исследований» и современная школа психоанализа внесли большой вклад в область познания темных сторон психической жизни, скрытых от обычного взора; йога в этом отношении идет еще дальше, формулируя некоторые практические методы очищения и самоконтроля для осознания человеком истинного себя. Поскольку эта система признает бытие бога, она превосходит санкхью как с теоретической, так и с практической точек зрения, а также с точки зрения передачи этого убеждения своим последователям. Для правильной оценки этой философии необходимо ее благожелательное понимание и искреннее стремление осознать, реализовать ее истины. «Я уверена, – пишет мисс Костер, оценивая эту систему, – что за разукрашенным занавесом нашего бытия, который для столь многих представляет границу этой жизни, имеется область, доступная для изучения тем, кто преисполнен решимости».

Таким образом, в отличие от практики веданты, где душа человека достигает мокши в результате смерти физического тела, переходя в иной мир, практика йоги позволяет то же самое достичь уже при жизни – отделения души от тела на непродолжительное время.

Мораль йоги, таким образом, сводилась к тому, что для достижения освобождения надо немало потрудиться – и физически, и духовно, прикладывая при этом максимум усилий и постоянно держа себя в строгих рамках.

Основная цель йоги – осознать, что божественная сущность Брахман является изначальной истиной, на которой зиждется всё бытие, что материальное тело временно, и что Параматма вездесуща. Конечной целью йоги является мокша – освобождение из круговорота рождения и смерти (сансары) через осознание Абсолютной Истины.

Следующий шаг в практике йоги – карма-йога – йога действия. Она предписывает человеку выполнять свои предписанные обязанности в жизни в согласии со своей дхармой и только из чувства долга, без привязанности к результатам своего труда и выполняя всю свою деятельность ради удовлетворения Бога. В карма-йоге деятельность выполняется без желания наслаждаться плодами труда. Другими словами, это деятельность, выполняемая просто из чувства долга, в которой природа конечного результата не влияет на её выполнение.

Говорится, что результат деятельности может быть трёх типов – тот, который мы ожидаем получить, противоположный ожидаемому, или смесь обоих. Если мы сможем выполнять наши предписанные в Самхитах обязанности без ожидания впоследствии насладиться плодами наших действий – успех обеспечен. В это входит, но этим не ограничивается, посвящение выбранного нами рода деятельности и её плодов Богу.

Джнана-йога – это процесс, с помощью которого можно научиться различать между вечной реальностью и преходящей иллюзией. После постепенного прогресса на пути осознания разницы между вечным и бренным, реальным и иллюзорным, можно стать «джнана-йогом». Основной сутью пути джнана-йоги является знание и способность различать между бессмертным атманом и бренным материальным телом.

§ 8. Санкхья

Санкхья (с санскрита संख्या, – счет, число, рассуждение через перечисление основных принципов бытия, или иначе – совершенное знание) – одна из самых ранних, наиболее разработанных и влиятельных школ индийской философии. Слово «санкхья» может быть передано как чисто метафизическое познание индивидуального я.

Основателем этой философии считается мудрец Капила (VII–VI вв. до н. э.). Возникнув одновременно с джайнизмом и буддизмом, санкхья прошла в своем развитии несколько стадий.

Первый этап – санкья Капилы. Она была в полной мере ортодоксальной школой т. е. полностью признавала авторитет Вед и Упанишад.

Второй этап – теистическая санкхья Махабхараты, Бхагавадгиты, Пуран. В это время ученики Капилы Асури и Панчашикха полагали, что полное освобождение души достигается посредством познания подлинной природы Пракрити и Пуруши, слияния с Ишварой.

Третий, буддийский этап характеризуется тем, что санкхья под влиянием буддизма превращается в атеистическую систему. Крупнейшим представителем даршаны в это время был выдающийся систематизатор санкьи Ишваракришна (IV–V вв.). При помощи логики санкхья пыталась обосновать реальность «Я» перед нападками буддизма.

Третий этап развития санкхьи совпадает с новая эпохой в индийской истории. В III веке начался период правления династии Гуптов, который принято считать «золотым веком» Индии. В Южной Индии в разное время доминировало несколько династий, включая такие как Чалукья, Чера, Чола, Кадамба, Паллава и Пандья. Под покровительством этих правителей в Индии расцвели наука, искусство, литература, астрономия и философия.

Четвертый этап. Наибольшее распространение санкхья получила уже в средние века. Виднейшим представителем учения в это время был Виджнянабхишну (VII в.). Благодаря ему санкхья возвращается к теизму.

В основании философии санкхьи – дуалистическое учение о двух началах: пракрити (материя) и пуруша (дух). Пуруша есть трансцендентальное Я или чистое сознание, это абсолютная, безначальная, неизменная, непознаваемая реальность. Пуруша не только не имеет причину существования, но и не выступает в роли причины чего-либо. Пракрити есть беспричинная первопричина всех объектов в мире, лишённая сознания.

Антропологическая и этическая цель санкхьи одновременно – положить конец всем несчастьям и страданиям путем познания человеком самого себя. Ее теория познания более совершенна по сравнению с теорией познания других систем, за исключением, может быть, веданты.

Антропология санкьи исходит из того, что тело и душа, ощущения и интеллект, представляют собой ограниченные и зависимые предметы, произведенные комбинацией определенных элементов, но физические атомы не могут объяснить происхождения тончайших продуктов природы – ума, интеллекта и Я. Их основой является пракрити – самая тонкая, таинственная и огромная сила, периодически создающая и разрушающая мир. Одним из элементов пракрити является саттва – он представляет собой природу удовольствия, являясь источником всего бодрящего и светлого, блестящего и радостного. Проявление объектов в сознании, тенденция сознательного проявления их в чувствах, уме и интеллекте, яркость света и сила отражения его в зеркале или кристалле – все это происходит благодаря действию элемента саттва, находящегося в самих вещах. Точно так же все проявления легкости – стремления вверх, как, например, стремление вверх пламени, поднятие пара, спиралевидное движение воздуха,– все это также вызывается в вещах элементом саттвы. Удовольствие в его различных формах – как, например, чувства удовлетворения, радости, счастья, блаженства и т. п. – также вызываются в нас вещами благодаря действию пребывающей в них саттва.

Раджас – это деятельное начало в вещах, которое является причиной всех болезненных переживаний, представляя собой источник страдания.

Тамас – это пассивное и отрицательное начало в вещах, противостоящий раджас. Он противодействует силе проявления вещей в уме, интеллекте, порождая тем самым невежество и темноту, приводя к путанице и замешательству. Противодействуя раджас, тамас вызывает у нас сон, дремоту, леность и состояние апатии или безразличия. Исходя из этих качеств, саттва, раджас и тамас можно сравнить, соответственно, с белым, красным и черным.

Вторым признаваемым школой санкхьи типом первичной реальности является я. Существование я должно быть признано всеми. Каждый человек чувствует и понимает, что он существует, что он видит ту или иную вещь. Чувство «я» и «мое» – наиболее естественное и бесспорное переживание, которое свойственно всем. В самом деле, никто не может серьезно отрицать свое я, ибо сам акт отрицания предполагает реальность я. Поэтому последователи санкхьи утверждают, что существование я самоочевидно, а его несуществование не может быть доказано.

Но если существование я более или менее общепризнано, то относительно его природы имеются большие разногласия. Некоторые из чарваков отождествляют я с телом, другие – с жизнью, а третьи – с умом. Буддисты и некоторые эмпирики считают я тождественным потоку сознания. Последователи философии ньяя-вайшешики и прабхакара-мимансы утверждают, что я – это лишенная сознания субстанция, которая при определенных условиях может приобрести атрибут сознания. Последователи же бхатта-мимансы считают, что я – это обладающая сознанием сущность, частично непознанная из-за несовершенной и неполноценной природы нашего познания. Адвайта-ведантисты утверждают, что я – это чистое вечное сознание, являющееся также состоянием блаженства. Я едино во всех телах и является вечным, само-светящимся интеллектом (intellect).

Согласно санкхье, я отличается от тела и чувств, ума и интеллекта. Оно не принадлежит миру объектов. Я – это ни мозг, ни нервная система, ни совокупность состояний сознания. Я представляет собой обладающий сознанием дух, который всегда является субъектом и никогда не становится объектом какого-либо познания. Я – это не субстанция с атрибутом сознания, а чистое сознание, сознание как таковое.

Сознание есть сама сущность, а не просто качество «я». Равным образом нельзя сказать, что я – это состояние блаженства сознания, как думают адвайта-ведантисты; блаженство и сознание, будучи различными, не могут быть сущностью одной и той же реальности. Я есть трансцендентный субъект, сущностью которого является чистое сознание. Свет самосознания всегда остается тождественным самому себе, хотя объекты познания могут изменяться и следовать один за другим. Я – это устойчивое, постоянное сознание, в котором нет ни изменения, ни активности. Я – выше всяких изменений и активности, являясь беспричинной, вечной всепроникающей реальностью, которая свободна от каких бы то ни было привязанностей и не подвержена воздействию каких-либо объектов.

Все изменения и деятельность, все удовольствия и страдания в действительности принадлежат материи и ее продуктам – телу, уму, интеллекту и т. д. Отождествлять я с телом, чувствами и интеллектом было бы совершенным невежеством. И когда благодаря такому невежественному представлению я смешивается с умом или телом, оно кажется ввергнутым в пучину изменений и деятельности, скорби и страданий.

Существование я как трансцендентного субъекта опыта доказывается школой санкхьи с помощью ряда аргументов.

а) Все вещи служат каким-то существам, ибо они, подобно столам, стульям и т. д., имеют сложное расположение частей. Существа, целям которых служат вещи вселенной, должны быть в корне отличны от них, то есть эти существа не могут быть названы не имеющими сознания вещами, состоящими, как и физические объекты, из частей, ибо это превратило бы их в средства для осуществления целей других существ, не давая им возможности служить самим себе. Эти существа должны быть я; обладающими сознанием, целям которых служат физические предметы.

б) Все материальные объекты, включая ум и интеллект, чтобы достичь чего-либо или реализовать какую-нибудь цель, должны контролироваться и направляться некоторым разумным началом. Машина работает только тогда, когда ею управляет человек. Следовательно, должны быть некоторые я, руководящие действиями пракрити и всех ее продуктов.

в) Все объекты наделены природой удовольствия, страдания и безразличия. Но удовольствие и страдание имеют значение лишь в том случае, если их кто-либо испытывает. Значит, должны существовать некоторые обладающие сознанием субъекты, или я, испытывающие или переживающие соответственно удовольствие или страдание.

г) Некоторые люди искренно стараются достичь окончательного освобождения от всех страданий уже в этом мире. Это невозможно для всего, принадлежащего к физическому миру, ибо по самой своей природе физический мир скорее вызывает страдания, чем облегчает их. Поэтому должны существовать некоторые нематериальные субстанции, или я, выходящие за пределы физического мира. Иначе концепция освобождения, или спасения, и стремление святых и спасителей человечества к освобождению были бы лишенными смысла.

Адвайта-ведантисчы говорят, что есть только единое универсальное я, пронизывающее все тела. Но мы должны признать множество я, каждое из которых связано с определенным телом, что вытекает из следующих соображений.

а) Разные индивиды явно разно рождаются и разно умирают, имеют разные чувствительные и двигательные способности. Рождение или смерть одного индивида не означает того же самого для всех других. Слепота или глухота одного человека не вызывает идентичных качеств у всех д других людей. А если бы одно и то же я принадлежало всем личностям, то рождение или смерпэ одного вызывала бы рождение или смерть всех других, а слепота или глухота одного человека сделала бы слепыми или глухими всех остальных. Поскольку, однако, этого не происходит, следует признать, что существует не одно, а множество я.

б) При наличии только одного я для всех живых существ активность любого из них должна была бы сделать активными и всех остальных. Но в действительности, когда мы спим, другие энергично действуют, и наоборот.

в) Мужчины и женщины отличаются как от богов, так и от птиц и зверей. Но этих различий не было бы, если бы боги и люди, птицы и звери обладали одним и тем же я. Таким образом, мы видим, что должно существовать множество я как вечных и разумных субъектов познания, в отличие от пракрити, которая является единой, вечной и неразумной основой объектов познания, включая ум, интеллект и мое я.

Первым продуктом эволюции пракрита является махат, или буддхи. С точки зрения космоса, этот продукт составляет обширную основу огромного мира объектов и потому называется «махат», то есть великое единство. С точки зрения психологии, будучи принадлежностью индивида, он называется «буддхи», то есть интеллект. Перед интеллектом стоит задача выяснения и решения. Благодаря интеллекту осознается различие между субъектом и объектами и принимаются решения относительно вещей.

Интеллект возникает из преобладания в пракрити элемента саттва. Естественной его функцией является обнаружение себя и других вещей. Поэтому в чистом виде интеллект имеет такие атрибуты, как добродетель, познание, отрешенность и превосходство. Но интеллект, испорченный тамас, приобретает такие противоположные атрибуты, как порок, невежество, привязанность и несовершенство. Интеллект отличается от пуруши, или я, которое выходит за пределы всех физических вещей и качеств. Но он является основой умственных процессов всех индивидов. Ближе всего интеллект стоит к я, отражая сознание я так, что он сам становится сознательным и разумным. В то время как чувства и ум функционируют для интеллекта, последний функционирует непосредственно для я и дает ему возможность отличать себя от пракрити.

Вторым продуктом пракрити, возникающим непосредственно из махат, является аханкари, мое я. Функция аханкары заключается в ощущении «я и мое». Благодаря этому чувству я рассматривает себя (неправильно, конечно) в качестве носителя или причины действий и снимет себя желающим и стремящимся к достижению целей, чем-то таким, что имеет свойства. Сначала мы воспринимаем объекты при помощи чувств. Затем ум размышляет над полученными впечатлениями объектов и определяет их принадлежность к тому или иному виду. Далее происходит присвоение этих объектов, а также возникает чувство заинтересованности субъекта в этих объектах. Аханкара как раз и есть это понимание я как «себя» и объектов – как «моих». Таким образом, аханкара определяет наше отношение к объектам, и мы действуем по отношению к последним тем или иным образом. Гончар, например, изготовляет горшок в том случае, если считает это одной из стоящих перед ним задач; принимая соответствующее решение, он говорит себе: «Я сделаю горшок».

В соответствии с преобладанием той или иной из трех гун аханкара может быть трех видов. Когда преобладает элемент саттва, мы имеем вайкарику, или саттвику; преобладание раджас порождает тайджасу, или раджасу, а преобладание тамас – бхутади, или тамасу. Из первого возникает одиннадцать органов: пять органов восприятия, пять органов действия и ум (манас). Из третьего происходит пять тонких элементов. Второе (раджас) обусловливает как первое, так и третье, доставляя энергию, необходимую для превращения элементов саттва и тамас в свои продукты.

Пять органов восприятия – это чувства зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания. Они воспринимают соответственно физические качества цвета, звука, запаха, вкуса, твердости и развиваются из аханкары для удовлетворения желаний я. Желание я наслаждаться объектами создает как сами объекты, так и органы наслаждения ими.

Органы действия находятся во рту, в руках, ногах и в половых органах. Они выполняют соответственно функции речи, хватания, передвижения, очищения и воспроизводства. Воспринимающими впечатления извне органами не могут считаться такие реально существующие органы, как глазные яблоки, ушные раковины, кожа, руки, ноги и т. д. В этих чисто внешних органах чувств имеются некоторые неощутимые силы, воспринимающие физические объекты и воздействующие на них; именно эти силы и должны рассматриваться как настоящие органы восприятия, которые, будучи неощутимыми, не могут быть восприняты чувствами, а познаются лишь с помощью умозаключения.

Манас – это центральный орган, по своей природе напоминающий как органы познания, так и органы действия. По манас руководит работой этих органов, которые не могут обходиться без него. Будучи весьма тонким чувством, манас в ю же время состоит из частей и может поэтому соприкасаться одновременно с несколькими чувствами.

Манас, аханкара и буддхи являются тремя внутренними органами (антахкарана), а органы чувств (зрения, слуха и т. д.) и органы действия называются внешними. Внутренние органы определяют жизненные процессы. Десять внешних органов обусловливают деятельность внутренних.

Манас преобразует неопределенные чувственные восприятия, доставляемые внешними органами, в определенные восприятия; я берет воспринятые объекты как собственные желаемые цели или отвергает их; интеллект же принимает решение: идти ли к этой цели или избегать ее.

В философии санкхьи три внутренних и десять внешних органов называются тринадцатью каранами (органами). В то время как внешние органы ограничены наличными объектами, внутренние не ограничены, так как имеют дело с прошлым, настоящим и будущим.

Взгляд санкхьи на манас и другие органы существенно отличается от взглядов философов других систем. Согласно учению ньяя-вайшешики, манас – это вечная субстанция, которая, подобно атому, не имеет частей и не может поэтому одновременно соединяться со многими чувствами. Мы не можем в одно и то же время испытывать множество разных переживаний: восприятий, желаний и стремлений. Для сторонников же санкхьи манас не является ни атомным, ни вечным, а считается сложным продуктом пракрити, то есть субъектом возникновения и разрушения во времени. Они полагают, что у нас может возникнуть одновременно множество переживаний – ощущений, восприятий, чувств, волевых актов, хотя обычно наши переживания следуют одно за другим.

Ньяя-вайшешики считают, что органами восприятия являются только манас и пять внешних чувств, утверждая при этом, что внешние чувства возникают из физических элементов. Представители же санкхьи перечисляют одиннадцать органов-манас, пять сенсорных и пять моторных органов – и указывают, что они происходят из аханкары, которое другие философы не считают самостоятельным началом. Если ведантисты признают пять жизненных функций независимыми началами, то последователи санкхьи сводят их к общим функциям антахкараны.

Пять тонких элементов являются потенциальными элементами, основными сущностями звука, осязания, цвета, вкуса и обоняния. Они весьма тонки и не могут быть восприняты обычным образом. Мы узнаем о них только с помощью логического умозаключения, хотя йогины могут воспринимать их.

Весь ход эволюции от пракрити до физических, вещественных элементов идет в двух направлениях – психическом и физическом. Первый идет по пути развития из пракрити интеллекта, аханкары и одиннадцати сенсорно-моторных органов. Второе идет по пути создания физических элементов и их продуктов из пяти тонких физических сущностей. Тонкие физические элементы, будучи внечувственными и не дающими обыкновенным существам никаких удовольствий, называются «авишеша», то есть лишенными специфических воспринимаемых свойств. Физические же элементы и их продукты, обладая специфическими свойствами, вызывающими наслаждение или страдание, либо притупляющими ум или чувства, называются «вишеша», то есть специфическими. Эти специфические объекты делятся на физические элементы, физические тела, порожденные родителями, и тонкие тела. Физическое тело состоит из пяти физических элементов, хотя некоторые и думают, что оно создано из четырех или только из одного элемента. Тонкое тело образуется в результате сочетания буддхи, аханкары, одиннадцати сенсорно-моторных органов и пяти тонких элементов. Физическое тело является основой тонкого тела, поскольку интеллект, аханкара и чувства не могут существовать без некоторого физического базиса. Выше уже говорилось, что Вачаспати рассматривал только эти два рода тел. Однако Виджняна-бхикшу полагает, что есть третий род, называемый телом, являющимся основой тонкого тела при переходе одного физического тела в другое.

Согласно философии санкхьи, превращение пракрити в мир объектов предоставляет духу возможность наслаждаться или страдать в соответствии с его достоинствами или недостатками. Но конечной целью эволюции пракрити является свобода я. Именно в полной моральных испытаний жизни, в развивающейся вселенной я осознает свою истинную природу.

В нашей жизни переплетаются радость и печаль. И действительно: в жизни масса удовольствий, которыми пользуются многие существа, но в ней гораздо больше страданий и лишений, которым подвержены в большей или меньшей мере все живые существа. Если бы даже кому-нибудь и удалось избегнуть всех болезней и лишений, он не смог бы уклониться от когтей старости и смерти.

Цель антропологии санкхьи – отвлечение духа от материи. Только так человек может избавиться от страдания. Страдания, по их мнению, бывают трех видов.

Обычно мы являемся жертвами трех видов страданий – адхьятмика, адхибхаутика и адхидайвика.

Адхьятмика – обусловливается внутренними причинами – телесными и душевными недугами.

Адхибхаутика – вызывается внешними естественными причинами – людьми, зверями, колючками и т. д.

Адхидайвика – вызывается внешними сверхъестественными причинами: привидениями, духами и т. д.

Люди страстно желают избежать всякого рода страданий. Более того, они хотят раз и навсегда пресечь все страдания и пользоваться одними удовольствиями. Но это невозможно. Мы не можем получать лишь одни удовольствия и совершенно устранить мучения. Пока мы связаны со своим бренным телом и его несовершенными органами, все наши удовольствия тесно переплетаются с мучениями, хотя иногда только временными.

Поэтому следует отказаться от гедонистического идеала наслаждений и поставить перед собой менее привлекательную, но зато более разумную цель – освобождение от страданий. Исходя из того, что все наши страдания обусловлены неведением, освобождение от них связано с правильным познанием реальности.

Непосредственное познание истины необходимо для устранения иллюзии, будто тело и ум являются моим «Я». В таком случае мы непосредственно и несомненно воспринимаем, что «Я» – это отдельный психофизический организм. Для познания «Я» необходим долгий путь духовных испытаний вместе с уважением и постоянным размышлением над той истиной, что дух не есть тело, чувства, ум или интеллект.

Достижение освобождения означает недвусмысленное признание «Я» как реальности, находящейся вне пространства и времени, вне ума и тела и, таким образом, в сущности своей свободной, вечной и бессмертной.

Таким образом, каждому «Я» предоставляется возможность осознать себя и тем самым достигнуть освобождения еще при жизни в этом мире.

Первый вид страданий обусловливается внутренними причинами – телесными и душевными болезнями. Сюда относятся такие телесные и психические страдания, как лихорадка, головная боль, внезапные приступы страха, гнева, алчности и т. п.

Второй вид страданий вызывается внешними естественными причинами – людьми, зверями, колючками и т. п. Примерами такого страдания могут служить убийство, укус змеи, укол и т. д.

Третий вид страданий вызывается внешними сверхъестественными причинами – привидениями, демонами и т. д.

Люди страстно желают избегнуть всякого рода страданий. Больше того, они хотят раз и навсегда пресечь все страдания и пользоваться одними удовольствиями. По это невозможно. Мы не можем получать одни лишь удовольствия и совершенно устранить мучения. Пока мы связаны со своим бренным телом и его несовершенными органами, все наши удовольствия тесно переплетаются с мучениями, хотя иногда только временными. Поэтому следует отказаться от гедонистического идеала наслаждений и поставить перед собой менее привлекательную, но зато более разумную цель – освободиться от страданий.

В системе санкхьи под освобождением понимается абсолютное и полное прекращение всех страданий, без какой бы то ни было возможности их повторения. Это – конечная цель, suinmuni bonuin нашей жизни.

Как достигается освобождение, или абсолютная свобода, от всяких мучений и страданий? Все искусства и ремесла современного человека и все достижения современной науки могут дать нам лишь временное облегчение от мук, лишь мимолетные удовольствия. Они не обеспечивают полного и окончательного освобождения от всех зол, которым могут подвергнуться наш ум и тело. Поэтому для разрешения этой задачи требуется другой, более эффективный метод, который индийский философ находит в правильном познании реальности. То, что наши страдания обусловлены невежеством,– общее правило. Подтверждением этому могут быть многочисленные примеры, когда зачастую невежественный и необразованный человек испытывает страдание потому, что он не знает законов жизни и природы. Чем больше мы знаем о самих себе и об окружающем нас мире, тем лучше приспособляемся к борьбе за существование и тем больше получаем наслаждений. Однако и в этом случае мы не вполне счастливы и не полностью свободны от страданий и нищеты. Причина этого коренится в том, что мы не обладаем совершенным познанием реальности. Когда мы будем обладать этим познанием, мы достигнем освобождения от всех страданий.

Реальность в понимании философов санкхьи представляет собой множество я и стоящий перед ними мир объектов. Я – это разумное начало, которое, не обладая каким-либо качеством или активностью, является чистым сознанием, свободным от ограничений пространства, времени и причинности. Это чистый субъект, выходящий за пределы мира объектов, включая физические предметы и органические тела, ум и чувства, мое я и интеллект. Все изменения и всякого рода активность, все мысли и чувства, все удовольствия и страдания, все радости и печали принадлежат тому, что мы называем единством ума и тела. Я совершенно отлично от комплекса ума-тела и стоит поэтому вне всех болезней или несчастий психической жизни. Удовольствие и страдание являются психическими факторами, которые не имеют реального отношения к чистому Я. Ум, а не Я испытывает удовольствие или страдание, бывает счастливым или несчастным. Точно так же добродетель и порок, достоинства и недостатки – словом, все моральные качества – относятся к аханкаре как личности, являющейся побудителем и исполнителем всех деяний.

Я отличается от аханкары – носителя морали, побуждающего к добру или злу, достигающего их и соответственно наслаждающегося или страдающего. Таким образом, мы видим, что Я – это трансцендентный субъект, самая сущность которого есть чистое сознание, свобода, вечность и бессмертие. Это – чистое сознание в том смысле, что изменяющиеся состояния и процессы ума, которые мы называем эмпирическим сознанием, не принадлежат Я. Я есть субъект, или свидетель, умственных изменений, равно как и телесных или физических изменений, но оно столь же отлично от первых, как и от вторых. Я – это сама свобода, поскольку оно выходит за пределы пространства, времени и причинно-следственного порядка существования. Я вечно и бессмертно потому, что оно не произведено никакой причиной и не может быть разрушено никоим образом.

Удовольствие и боль, радость и печаль свойственны интеллекту и манасу (уму). Пуруша же, или Я, по своей природе свободно от всего этого. Но ввиду невежества Я не может отличить себя от ума и интеллекта и присваивает их себе, считая их частями самого себя, вплоть до отождествления себя с телом, чувствами, умом и интеллектом. Я становится, так сказать, кем-то определенным именем и особым «сочетанием таланта, темперамента и характера». Мы говорим о Я как о «вещественном я», «общественном я», как о «чувствующем и имеющем влечения я», «воображающем и желающем я» или «обладающем волей и мыслящем я» (Джемс).

Согласно учению санкхьи, все эти я являются не-Я, отражающими чистое Я и передающими ему все свои аффекты и эмоции, Я считает себя счастливым или несчастным, когда ум и интеллект, с которыми оно себя отождествляет, становится таковым, подобно тому как отец читает себя счастливым или несчастным, когда его любимый сын переживает удачу или неудачу, или как господин чувствует себя оскорбленным при нанесении обиды его слуге. Именно это отсутствие разграничения Я и не-Я, то есть чувство тождества Я с умом-телом, и является причиной всех наших тревог. Мы страдаем от боли или испытываем удовольствие потому, что переживающий субъект, находящийся внутри нас, ошибочно отождествляется с переживаемыми объектами, включая удовольствие и боль.

Поскольку причиной страдания является невежество, то есть неумение разграничивать Я и не-Я, то свободу от страдания может принести именно познание различия между ними. Но спасительная сила познания – это не просто постижение истины; оно должно быть непосредственным познанием, или ясным пониманием того факта, что Я – это не тело и чувства, не ум или интеллект. Если мы осознаем или увидим, что наше Я есть не рожденный и не умирающий дух, вечный и бессмертный субъект опыта, мы освободимся от всех несчастий и страданий.

Непосредственное познание истины необходимо для устранения иллюзии, будто тело и ум являются моим Я. В таком случае мы непосредственно и несомненно воспринимаем, будто Я – это отдельный психофизический организм. Познание того, что Я отличается от всего этого, будет таким же непосредственным восприятием, если оно должно опровергнуть предыдущее и аннулировать его. Иллюзорное восприятие веревки в виде змеи не может быть рассеяно никакими аргументами или наставлениями, кроме другого восприятия веревки как таковой. Для познания нашего Я необходим долгий путь духовных испытаний вместе с уважением к истине и постоянным размышлением о том, что дух не есть тело, чувства, ум или интеллект.

Когда Я достигает освобождения, в нем не происходит никаких изменений и не появляется никаких новых свойств или качеств. Освобождение, или свобода, Я не означает развития от менее совершенного к более совершенному состоянию. Равным образом бессмертие и вечная жизнь не должны рассматриваться как будущие возможности или события во времени. Если бы они являлись событиями или временными приобретениями, то они подчинялись бы и законам времени, пространства и причинности и как таковые были бы противоположными именно свободе и бессмертию. Достижение же освобождения означает недвусмысленное признание Я как реальности, находящейся вне времени и пространства, вне ума и тела и, таким образом, в сущности своей свободной, вечной и бессмертной.

Когда осуществляется такое понимание Я, оно перестает подвергаться превратностям тела и ума и спокойно существует в самом себе как беспристрастный свидетель физических и психических изменений. Подобно тому как танцовщица после выступления перед зрителями прекращает танцевать, так и пракрити перестает действовать и строить мир после проявления своей природы в Я.

Таким образом, каждому я предоставляется возможность осознать себя и тем самым достигнуть освобождения в этом мире. Этот вид освобождения известен как освобождение души во время ее жизни в теле. После смерти своего тела освобожденное Я достигает освобождения духа от всех тел, как вещественных, так и тонких, что обеспечивает абсолютную и полную свободу.

Виджнянабхикшу считает, что последнее есть реальный способ освобождения, поскольку Я не может быть полностью свободным от влияния телесных и умственных изменений в период своего телесного воплощения. Но все последователи санкхьи считают освобождение полным разрушением тронного страдания, что, конечно, не означает состояния радости, как оно понимается в веданте. Где нет страдания, там не может быть и наслаждения, почему что и то и другое относительно и к тому же неразрывно связано друг с другом.

§ 9. Вайшешика

Система вайшешики получила это название из-за того, что «вишеша» как категория познания была в ней рассмотрена особенно подробно. Говорят, что основатель этой философии получил прозвище «Канада» потому, что он вел аскетический образ жизни и обычно питался зернами кукурузы, подобранными на сжатом поле; настоящее же его имя Улука. Потому философия вайшешики называется также системой Канады или аулукьей.

Вайшешика является смежной системой с философией ньяя. Они ставят перед человеком одну и ту же цель – освобождение индивидуального я. Обе эти системы считают незнание коренной причиной всякой боли и страдания, а освобождение – абсолютным прекращением страданий, которое должно быть достигнуто через правильное познание реальности.

Однако между ними существуют и некоторые различия, сводящиеся в основном к двум пунктам. Если наяйики признают четыре независимых источника познания – восприятие, логический вывод, сходство и свидетельство, то вайшешики – только два: восприятие и логический вывод, сводя к ним сходство и устное свидетельство. Во-вторых, наяйики признают шестнадцать категорий, считая, что они исчерпывают всю реальность и включают все категории, принятые в других философских системах; система же вайшешики признает только семь категорий реальности.

Душа – это вечная и всенаполняющая субстанция, являющаяся субстратом сознания. Существуют двоякого рода души: индивидуальные и верховная. Последняя едина и считается творцом вселенной. Наша душа ощущается при восприятии определенных состояний: например, когда говорят «я счастлив», «я сожалею» и т. п. Индивидуальное я, будучи различным в различных телах, не есть нечто единое. Манас, являющийся субстанцией, есть внутреннее чувство для восприятия индивидуальной души и ее свойств – удовольствия, боли и т. п. Будучи по своей природе атомным, манас не может быть воспринят; его существование выводится на основании следующих рассуждений:

а) подобно тому, как при восприятии внешних предметов мы нуждаемся во внешних чувствах, так и для восприятия внутренних объектов, таких, как душа, познавательная способность, чувство и обнаружение воли, необходимо иметь внутреннее чувство, называемое манасом;

б) хотя пять внешних чувств и могут в одно и то же время воспринимать соответствующие им объекты, однако мы не ощущаем одновременно цвет, форму, звук, вкус и запах. Почему же так происходит? Казалось бы, если во время беседы со своим другом ваши глаза следят за выражением его лица, ваши уши слышат доносящийся с улицы грохот трамвая, а ваша кожа ощущает одежду, которую вы носите, то вы должны были бы получить восприятия одновременно лица друга, трамвая и одежды. Но все эти восприятия получаются неодновременно. Это показывает, что должна существовать некоторая другая причина неодновременности восприятий, ограничивающая число перцепций в данный момент времени единицей и определяющая порядок следования восприятий. Из различных объектов, которые могут находиться в контакте с нашими внешними чувствами в одно и то же время, мы воспринимаем только то, на что направлено наше внимание. Это означает, что мы должны обратить внимание, или сосредоточить наш ум на объекте восприятия. Таким образом, каждое восприятие требует контакта ума с объектом через его связь с данным органом чувства.

Следовательно, мы должны признать существование ума (манаса) как внутреннего чувства. То обстоятельство, что ум не имеет частей или что он построен как атом, также вытекает из порядка следования наших ощущений. Если бы ум не был бесконечно малой, неделимой сущностью, а имел бы части, то в таком случае многие его части установили бы контакт со многими чувствами, и тем самым оказалось бы возможным появление в одно и то же время нескольких восприятий. Но так как в действительности этого нет, то мы должны признать, что манас не имеет частей, то есть подобен атомам и функционирует как внутренний орган восприятия. Это – орган, посредством которого душа присутствует в объектах.

Дхарма и адхарма означают соответственно добродетель и порок, то есть предписанные или запрещенные действия; первая ведет к счастью, вторая – к несчастью.

Карма, или действие, есть физическое движение. Действие, как и качество, может принадлежать только субстанции, имея, однако, и свои особенности.

С точки зрения индийской философии, весь мир, включая физическую природу, является моральной сферой для совершенствования и освобождения индивидуальных душ. Порядок мира в целом есть моральный порядок, ибо жизнь и судьба всех индивидов управляет в нем не только физическими законами пространства и времени, но также всеобщим моральным законом кармы. В простейшей форме этот закон гласит: «Что посеешь, то и пожнешь»,– так же как физический закон причинности в абстрактной форме может быть выражен так: «Не может быть следствия без причины».

Вайшешики считают, что создание вселенной не зависит от комбинации вечных атомов в вечно существующих времени и пространстве, а имеет отношение к моральной жизни индивидуальных я. Вселенная создается и разрушается богом в соответствии с моральными достоинствами индивидуальных душ, для надлежащего осуществления их судьбы. Но такое реалистическое понимание души и явно деистическая концепция бога не преодолевают трудностей теории ньяйи и является столь же неудовлетворительной, как и последняя. Вайшешики считают душу самостоятельной субстанцией, а сознание – ее случайным свойством. Можно согласиться с тем, что ум, то есть эмпирическое сознание, не есть реальное я и что оно отлично от ума. Но невозможно объяснить эмпирическое сознание, не признав, что реальное, или ноуменальное, я представляет собой сознательную и разумную реальность.

§ 10. Ньяя

Основы философии ньяйи (с санскрита «nava» – «новое», имеет также значение «девять») были заложены великим мудрецом Готамой, который также известен как Гаутама и Акшапада. Поэтому ньяя называется также системой Акшапады. Эта философия рассматривает главным образом условия правильного мышления и средства познания реальности.

Как и другие системы индийской философии, конечной целью человеческой жизни она считает освобождение, которое означает абсолютное прекращение всякой боли и страдания. Именно для достижения этой конечной цели мы и нуждаемся в философии – для познания реальности, в логике – для определения условий и методов истинного познания. Поэтому можно сказать, что ньяя, как и другие системы индийской философии,– это философия жизни, хотя она и посвящена главным образом проблемам логики и теории познания.

Первое произведение философии ньяйи – это «Ньяя-сутра» Готамы.

Второй этап развития школы ньяя связан с именем Гангеши. Позднее, в результате сочетания, синтеза систем ньяйи и вайшешики, появляется синтетическая школа ньяя-вайшешики.

Для наших целей интересна теория индивидуального я и его освобождения. Ньяя – это философия жизни. Она предназначается для руководства индивидуальными я в их поисках истины и свободы.

Рассмотрим прежде всего природу и атрибуты индивидуального я. В индийской философии существует четыре основных понимания я. Согласно последователям философии чарвака, я – это живое тело с атрибутом сознательности. Это – материалистическая концепция я. Буддисты сводят я к потоку мысли, или сериям сознания. Подобно некоторым эмпирикам и сенсуалистам, они признают только эмпирическое я. Адвайта-ведантисты считают, что я – это единая, неизменная, самосветящаяся разумность, которая не является ни субъектом, ни объектом, ни я, ни «мне» Однако вишиштадвайта-ведантисты определяют я не как чистую разумность, но как разумный субъект, называемый ego или я. Оба эти взгляда могут быть названы идеалистическими в широком смысле этого слова.

Представители философии ньяя-вайшешики рассматривают я реалистически. Они считают я единственной субстанцией, которой сознание, чувства и понятия относятся как атрибуты Желание, отвращение, волевое усилие, удовольствие, боль и представление – все это качества души. Они не могут принадлежать физическим субстанциям, поскольку не являются физическими качествами, воспринимаемыми внешними чувствами. Значит, мы должны признать, что они представляют собой специфические свойства некоторой субстанции, отличной от всех других физических субстанций.

В различных телах имеются различные я, потому что их переживания не совпадают. Я неразрушимо и вечно; оно бесконечно или вездесуще, ибо не ограничено временем и пространством.

Тело и чувства не могут быть я, потому что сознание не может быть атрибутом материального тела или чувств. Тело само по себе лишено сознания и разума. Чувства не объясняют таких психических функций, как воображение, память и т. п., которые независимы от внешних чувств. Манас также не может занять место я. Если бы манас был, как это думают наяя-вайшешики, атомистической и поэтому невоспринимаемой субстанцией, то качества удовольствия, боли и т. п., которые должны принадлежать манасу, также не могли бы быть воспринимаемыми. Однако мы испытываем и удовольствие и боль.

Равным образом, я нельзя отождествлять и с серией моментов сознания, как это делают буддийские философы, ибо в таком случае память становится необъяснимой. Ни один член серии моментов сознания – подобно шарику в четках – не может знать, что ему предшествует и что за ним следует. Изображение адвайта-ведантистами я как вечного самосветящегося сознания не более приемлемо для философии ньяйи, чем концепция буддистов. Нет чистого сознания, не относящегося или не связанного с каким-либо субъектом или объектом. Сознание не может существовать без определенного местоположения. Поэтому я – это не сознание как таковое, а субстанция, обладающая сознанием как своим атрибутом. Я представляет собой непросто сознание или познание, но познающее и обладающее сознанием ego, или я.

Хотя познание или сознание относится к я как атрибут, однако оно не является неотъемлемым, неотделимым атрибутом я. Все понятия, или состояния сознания, возникают в я лишь тогда, когда оно связано с манасом, манас связан с чувствами, а чувства вступают в контакт с внешними объектами. Иначе я не имело бы никакого сознания. Следовательно, бестелесное не способно ни познавать, ни сознавать. Таким образом, атрибуты познания, чувства, способности к волевому усилию, словом, сознание вообще есть случайный атрибут я, случайное его бытие в теле.

Каким образом мы узнаем о существовании индивидуального я, отличного от тела, чувств и ума? Некоторые древние наяйики, по-видимому, считали, что я, не может быть воспринято, то есть непосредственно познано. Они полагали, что о существовании я можно узнать либо из авторитетного свидетельства духовного лица, либо посредством вывода из наличия у нас воли, чувств желания и отвращения, удовольствия и страдания, а также из факта познания. Никто не сомневается в том, что мы испытываем желание, отвращение и т. п. чувства. Но этих чувств нельзя объяснить, если мы не признаем их постоянного носителя – я. Желать объект – значит стремиться к обладанию им, как чем-то доставляющим удовольствие. Однако если мы никогда не владели им, мы не могли и получить от него никакого удовольствия. Следовательно, когда мы желаем объект, мы судим о нем лишь как о схожем с теми объектами, которые доставляли нам удовольствие в прошлом. Это означает, что желание предполагает некоторое постоянное я, которое, будучи когда-то связанным с некоторыми объектами и испытав удовольствие, начинает рассматривать нынешний объект как тождественный какому-то уже известному объекту и стремится обладать им. Подобным же образом, отвращение и волевое усилие не могут быть объяснены без признания существования постоянного я. Чувства удовольствия или страдания возникают у индивида также тогда, когда он получает нечто такое, что рассматривается им как средство достижения вспоминаемого удовольствия, или когда он вовлекается в нечто такое, что раньше приводило к переживанию боли. Таким образом, познание как процесс отражающего мышления требует постоянного я, которое прежде всего желает узнать нечто, затем размышляет об этом и наконец достигает определенного знания о нем. Все эти явления – желания и т. п.– не могут быть объяснены ни телом, ни чувствами, ни умом как серией моментов сознания. Подобно тому, как один человек не может вспомнить то, что испытывал другой, так тело и чувства, которые представляют собой реальные серии различных физиологических состояний и стадий, а также ум (или эмпирическое я), являющийся вместилищем совокупности различных психических состояний и процессов, не могут объяснить явлений желания, отвращения и волевого усилия, а также удовольствия, боли и познавательных способностей.

В дальнейшем наяйики делают шаг вперед и утверждают, что я непосредственно познается благодаря внутреннему духовному восприятию. Конечно, если существование я отрицается или ставится кем-либо под сомнение, его наличие может быть доказано упомянутым выше путем. Кроме того, я может восприниматься двояким образом. Оно может быть воспринято в форме чистого самосознания, которое является результатом контакта ума с чистым я и выражаться в суждении «я есмь». Однако некоторые наяйики считают, что наше я не может быть объектом восприятия. Я воспринимается только через такие его качества, как познавательная способность, чувство или волевое усилие, и поэтому суждение восприятия принимает форму «я познаю», «я счастлив» и т. д. Мы воспринимаем я не как таковое, но как нечто познающее, чувствующее или что-либо делающее. Отсюда самопознание представляет собой умственное восприятие я в виде находящегося в определенном состоянии сознания. В то время как свое собственное я можно воспринимать, о других я, находящихся в других телесных оболочках, можно лишь умозаключать, исходя из разумных действий их тел; эти действия не могут быть объяснены посредством неразумного тела, так как для их осуществления требуется обладающее сознанием я.

Целью почти всех систем индийской философии является достижение мукти, то есть освобождение индивидуального я. Особенно это относится к системе ньяйи, которая вначале предлагает познать реальность или реальности для того, чтобы достичь высшего блага, summum bonum, нашей жизни. Однако различные системы индийской философии дают различные описания этого совершенного состояния души. Для наяйиков совершенное состояние – это состояние полного и абсолютного отрицания всякой боли и страдания. Апаварга, то есть освобождение,– это абсолютная свобода от боли, такое состояние души, в котором она освобождена от всяких уз, связывающих ее с телом и чувствами. Пока душа соединена с телом, она не может полностью освободиться от страдания. Поскольку имеется тело с его органами чувств, мы не можем воспрепятствовать ему устанавливать контакт с нежелательными и неприятными объектами, поэтому и происходит подчинение неизбежному переживанию чувств боли. Следовательно, в состоянии освобождения душа должна быть свободна от оков тела и чувств.

Отделенная от тела душа не испытывает не только болезненных, но и приятных ощущений и переживаний; больше того, прекращаются всякие переживания, всякая деятельность сознания.

Итак, освобожденное я существует как чистая субстанция, свободная от всякой связи с телом, не испытывающая ни боли, ни удовольствий и даже не имеющая сознания. Освобождение есть отрицание боли не в смысле прекращения ее на более или менее длительный период времени, как при здоровом сне, в состоянии выздоровления или при облегчении от какого-либо телесного или умственного недуга. Это – абсолютная свобода отболи на все время. Это именно то наивысшее состояние души, которое по-разному описано в священных книгах – как «свобода от страха», «свобода от распада и изменения», «свобода от смерти» и т. д.

Для достижения освобождения необходимо приобрести истинное познание своего я и всех других объектов опыта. Необходимо понять, что наше я отлично от тела, ума, чувств и т. д. Для этого нужно прислушиваться к тому, что говорит священное писание о нашем я, затем – твердо усвоить это понимание я посредством размышления. И, наконец, необходимо думать о своем я в соответствии с принципами йоги. Это помогает пониманию того, что я по своей природе отлично от тела и всех других объектов. Как только мы это усвоим, – разрушится неправильное понимание я, выражающееся в суждении: «я – это тело и ум», а тем самым прекратятся и побуждаемые страстями и импульсами действия. Когда человек становится, таким образом, свободным от желаний и побуждений, он перестает подвергаться действию результатов его нынешних поступков, совершенных без всякого умысла. Прошлые кармы, проступки человека, исчерпав свое воздействие, благодаря проявлению всех своих последствий, прекращают свое действие, и индивид не подвергается больше рождению в этом мире. Прекращение рождения означает конец его связи с телом и, следовательно, всяких болей и страданий. Это и есть освобождение.

§ 11. Миманса

Школа пурва-мимансы (или, как ее обычно называют, школа мимансы) возникла в результате развития ритуалистической стороны ведийской культуры, тогда как сама веданта (называемая иногда также уттра-мимансой) является развитием ее спекулятивной стороны. Школа мимансы ставила перед собой цель помочь ритуализму и поддержать его главным образом двумя способами:

а) разработкой такой методологии интерпретации вед, с помощью которой малопонятные их предписания относительно ритуалов можно было бы понять, привести в систему и выполнять без всяких затруднений;

б) оправданием веры, на которой зиждутся эти ритуалы, с точки зрения философии. Мы остановимся здесь на втором, философском аспекте мимансы.

В основе ведийского ритуализма лежит вера в существование души, которая остается после смерти тела и наслаждается на небе плодами выполнения ритуалов; вера в некую силу, или потенцию, которая сохраняет последствия выполненных ритуалов; в непогрешимость вед, на которых основываются ритуалы, в реальность мира и в то, что наша жизнь и наши действия не являются только сновидениями.

Буддисты, джайнисты и чарваки подвергают сомнению авторитет вед. Некоторые буддисты отрицают реальность мира и существование души. В ряде упанишад можно встретить пренебрежительное отношение к тому, что целью человека является достижение «небесного блаженства» и что ритуалы представляют собой самую лучшую форму человеческой деятельности. Миманса же пытается опровергнуть всю эту критику и поддержать веру, лежащую в основе ритуализма.

Основы пурва-мимансы были заложены «Сутрой» Джаймини. Основной комментарий к этой работе написал Шабарасвами. Далее философию мимансы развивали ее комментаторы, а также авторы самостоятельных работ. Наиболее важными являются работы Кумарилы Бхатты и Прабхакары, называющиеся «Гуру». Работы этих авторов положили начало двум школам философии мимансы, названным по их имени.

Этимологически слово «миманса» означает: «решение некоторой проблемы путем критического исследования оснований». Поскольку ее предметом являлись благочестивые упражнения (карма), или ритуалы, миманса иногда называлась также кармамимансой.

Антропология мимансы базируется на идее вечности души как постоянной субстанции. Закон кармы (действия) считается достаточным для руководства формированием мира.

Учение мимансы о душе более или менее сходно с концепцией других реалистических и плюралистических школ, вроде ньяя-вайшешики.

С точки зрения мимансистов, душа – это вечная и бесконечная субстанция, связанная с реальным телом, существующим в реальном мире, не умирающая со смертью тела, дабы иметь возможность пожинать плоды совершенных им в этой жизни деяний. Сознание – это не сущность души, но лишь ее побочное качество, возникающее при наличии некоторых условий. Во сне без сновидений и в состоянии освобождения душа не обладает сознанием, потому что отсутствуют необходимые для его существования условия, как, например, связь органа чувств с объектом. Душ имеется столько же, сколько индивидов. Души подвержены зависимости и могут достигать освобождения. Почва, на которой строят свои рассуждения философы мимансы при решении этих вопросов, примерно та же, что и у других школ, и поэтому повторять это здесь нет необходимости.

Главная цель совершения жертвоприношения, говорится в знаменитой «Мимансаке», не в богослужении; оно предназначается не для того чтобы умилостивить богов, а равным образом и не для очищения души или морального совершенства. Ритуал должен выполняться именно потому, что это предписывается нам ведами. Здесь благодаря ритуализму этика мимансы достигает своего кульминационного пункта – концепции долга ради самого долга.

Кант, так же как и мимансисты, считает, что действие должно быть совершено не потому, что оно принесет выгоду исполнителю, а потому, что мы должны его выполнить. Подобно мимансистам. Кант был убежден, что, хотя долженствующие действия выполняются не в силу каких-либо практических побуждений, тем не менее вселенная устроена так, что лицо, исполняющее свой долг, не остается, в конечном счете, без вознаграждения. Различие состоит в том, что, в то время как мимансисты опираются при этом на безличный моральный закон вселенной (карму), Кант постулирует бога. Мимансисты источником морали видят безличный ведийский авторитет, категорически предписывающий выполнение долга.

Согласно учению ранней мимансы, наивысшим благом, по-видимому, должно быть достижение райского, то есть ничем не омраченного, блаженства, которое и является целью выполнения ритуалов.

Один за другим философы мимансы постепенно приходили к согласию с другими индийскими мыслителями и стали рассматривать освобождение от телесной зависимости как наивысшее благо. Они признали, что совершение хороших или дурных деяний, если оно продиктовано желанием обладать объектами, вызывает повторное рождение.

Когда человек начинает понимать, что все мирские удовольствия сопряжены со страданиями, тогда возникает отвращение к мирской жизни, делаются попытки контролировать страсти, отказа от запрещенных действий, а также от тех действий, результатом которых могут быть наслаждения в будущем. Таким образом устраняется возможность будущего рождения и зависимость от окружающего. Благодаря бескорыстному исполнению долга и познанию самого себя, кармы, накопленные в прошлом, также постепенно уничтожаются. В результате такой жизни личность, освобожденная от всех уз кармы, никогда не родится вновь – она освобождайся Так как зависимость означает привязанность души к миру через тело, включая чувства, моторные органы и манас, то освобождение является полной ликвидацией такой зависимости, тем прекращения повторного рождения.

Мы уже видели, что, согласно мимансе, сознание и другие состояния ума не присущи душе. Они возникают только тогда, когда душа через свое тело и органы определенным образом связана с объектами. Освобожденная душа, будучи отделена от тела и тем самым от всех ею органов, в том числе от манаса, не может обладать сознанием, а равным образом не может и испытывать блаженства. Поэтому освобождение желательно не как состояние блаженства, но как полное прекращение мучительных переживаний. Это – состояние, при котором душа пребывает в своей собственной внутренней природе, вне удовольствий и боли. Душа в своем внутреннем состоянии может быть определена только как субстанция, обладающая существованием и потенцией сознания, но не обладающая действующим сознанием.

НЕОРТОДОКСАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ

§ 12. Джайнизм

Джайнизм возник в VI в. до н. э. как идеология второй высшей касты индийского общества – кшатриев, боровшихся за власть с брахманами.

По некоторым источникам, основателем этого течения является легендарный кшатрий Джина (с санскрита – Победитель). Однако, другие полагают, что джина – это собирательный образ: часто это наименование присваивается двадцати четырем учителям, потому что они победили все страсти (рага и двеша) и достигли освобождения.

Джайнисты считают, что их религия была передана им двадцатью четырьмя учителями (тиртханкарами) из далекой древности. Первым из этих учителей был Ришабхадева, а последним – Вардхамана, которого называли также Махавира («великий герой») (599–527 гг. до н. э.). Иногда его и именуют Джиной, хотя другие источники утверждают, что Джина и Махавира – два разных лица, и что Вартхамана был двадцать четвертым последователем Джины. Предшественником Вардхаманы был Паршванатха, живший в IX в. до н. э. Остальные двадцать два учителя жили в доисторические времена.

Джайнизм – религия без бога. Наряду с ортодоксальными философскими системами джайнизм признает вечную душу (дживу), сансару, реинкарнацию и карму, однако ее воздействие на дживу несколько отличается от ортодоксального. Процесс материализации души джайнисты видят в том, что светлая, всеведущая и блаженная душа постепенно замутняется тонкой материей – кармой, которая «прилипает» к дживе и отягощает ее. Это происходит в результате деятельности души, и чем грубее и безнравственнее деятельность, тем устойчивее и тяжелее карма, прилипающая к душе. Накопленная карма влечет за собой возникновение новой кармы, тем самым душа, отягощенная материей, втягивается в круговорот сансары.

Джайнисты чтут основателей религии джайнизма (тиртханкаров), которых считают освобожденными душами, пребывавшими когда-то в зависимом состоянии, но затем благодаря собственным усилиям ставшими свободными, совершенными, всеведущими, всемогущими и всеблаженными. Джайнисты уверены в том, что каждая душа (джива), находящаяся сейчас в состоянии зависимости, сможет, следуя примеру джин, добиться совершенного знания, силы и счастья. В этой вере – немалая доля оптимизма, который вселяет в каждого истинного джайниста чувство абсолютной уверенности в своих силах. Возможность постижения абсолютного совершенства собственными силами для последователя джайнизма является не просто умозрением, но желанием следовать примеру святых, достигших полного освобождения.

Джайнисты утверждают, что если всякая вещь существует только один момент, то и душа тоже должна быть преходящей, а в таком случае нельзя было бы объяснить явления памяти, сознания, непосредственного ощущения самого себя и т. д. Далее: если душа непостоянна, то достижение освобождения теряет всякий смысл. Следовательно, моральная жизнь была бы в таком случае невозможна, так как личность, будучи преходящей, не станет стремиться к достижению той или иной цели. Деятельность личности скажется лишь впоследствии, когда ее плодами должны будут воспользоваться те, которые будут жить после нее. По этой причине невозможен какой-либо моральный закон – результаты собственных поступков личности были бы для нее потеряны (крита-пранаша), а на ней сказывались бы результаты деятельности других людей (акрита-абхьюпагама).

Джайны считают возможным прекращение возрождений и освобождение души путем индивидуального самоусовершенствования. Они убеждены, что право на спасение определяют только личные качества и усилия людей, а вовсе не их происхождение или божественное вмешательство. Основным средством достижения нравственного совершенства и избавления от действия закона кармы является аскетизм, в редких случаях – самоубийство, при условии достижения человеком известной ступени освобождения от «притока кармы».

Антропология джайнизма

Джайнисты считали, что зависимость души обусловлена соединением ее с материей, к чему ведут страсти, причина которых состоит в нашем неведении. Незнание реальной природы души и других вещей приводит к гневу, тщеславию, прелюбодеянию и жадности. Только с помощью знания можно устранить неведение.

Душа – это обладающая сознанием субстанция. Сознание является сущностью души. Оно всегда пребывает в душе, хотя его природа и степень могут меняться. Теоретически души могут быть подразделены на ряд классов, различающихся по степени их сознательности. Высший класс составили бы совершенные души, то есть те, которые преодолели все кармы и достигли всеведения. Низший же класс объединил бы наиболее несовершенные души, обитающие в земле, воде, огне, воздухе и растениях. Кажется, что в них вообще нет жизни и сознания. Но на самом деле даже у них имеется, так сказать, осязательное сознание, но это сознание находится в состоянии сна, которое происходит от подавляющего влияния на них помех кармы. Между этими классами можно поместить души, имеющие два, три и более чувств, то есть такие, как души червей, муравьев, пчел и людей.

Душа познает вещи, проявляет активность, испытывает наслаждения и страдания, а также выявляет себя и другие объекты. Душа вечна, но она также подвержена изменениям. Она отлична от тела, и ее существование доказывается непосредственно осознанием ею самое себя.

Благодаря наклонностям, порожденным поступками в прошлом, душа поочередно обитает во многих различных телах. Подобно свету, она выявляет, воспроизводит сознание всего тела, в котором она живет. Хотя сама душа и не имеет формы (мурти), она приобретает, подобно свету, размер и форму тела, в котором она живет. В этом смысле душа, несмотря на ее бесформенность, занимает пространство, обладает протяженностью. Душа не бессмертна, но сосуществует с телом, поскольку, только находясь в теле, она может познавать объекты. Сознание не может находиться где-нибудь вне тела.

Джайнисты считают, что душа – это прежде всего живое существо (джива). Сознание находится во всех частях живого тела, и раз оно признается присущим душе, мы должны допустить, что и душа находится во всех частях тела и, следовательно, занимает пространство. Способность души пронизывать пространство допускается и другими индийскими философами, а равно и многими древнегреческими философами, в том числе Платоном, и некоторыми современными философами-реалистами, например Александером.

Однако при этом следует иметь в виду, что под заниманием душой места в пространстве подразумевается ее присутствие в различных частях пространства, а не заполнение его, подобно материальным телам. Материальное тело заполняет часть пространства таким образом, что, пока оно там находится, ни одно другое тело не может занять эту часть пространства. Присутствие же души в определенном пространстве не мешает тому, чтобы там же находилась и другая душа; две души могут находиться в одном и том же месте, подобно тому как два источника света могут освещать одну и ту же площадь.

Философы-джайнисты чувствовали необходимость опровергнуть учение чарваков о душе. Гунаратна, великий джайнский мыслитель, приводит многочисленные аргументы для опровержения скептицизма чарваков, в пользу существования души. Мы можем остановиться здесь на его аргументах.

Существование души непосредственно доказывается следующим неопровержимым ощущением: «Я чувствую удовольствие». Когда мы воспринимаем качества субстанции, мы говорим, что воспринимаем самую субстанцию. Например, видя розовый цвет, мы считаем, что воспринимаем субстанцию розы, которой принадлежит этот цвет. На том же основании можно утверждать, что и душа воспринимается непосредственно, ибо мы непосредственно воспринимаем такие ее признаки, как удовольствие, страдание, память, воля, сомнение, знание и т. д. Существование души может быть также доказано и косвенно, посредством умозаключений типа «тело, подобно экипажу, движется и управляется нашей волей, следовательно, должно существовать нечто, что движет и управляет им». Чувства зрения, слуха и т. д. – это только инструменты, и должна быть некая действующая сила, которая применяет их. Далее, должна быть также движущая причина, создающая тело, потому что материальные объекты, имеющие начало, требуют наличия некоей действующей силы, придающей их материальной причине известную форму. Таким образом, существование такой субстанции, как душа, может быть подтверждено различными способами, в том числе умозаключением.

Этика джайнизма

Наиболее важной частью философии джайнизма является ее этика. Метафизика и эпистемология – действительное знание некоторого рода – используются джайнистами постольку, поскольку они помогают последователям джайнизма правильно вести себя. Целью же правильного поведения является спасение, которое в отрицательном смысле означает освобождение души от всякой зависимости, а в положительном – достижение совершенства.

1. Зависимость души

Под зависимостью в индийской философии понимается подверженность индивида рождению и всем вытекающим отсюда страданиям. Эта общепринятая в Индии концепция зависимости истолковывается различными системами философии по-разному, в свете их особого понимания индивида и мира. Страдающий индивид – это, с точки зрения джайнистов, джива, то есть живая сознательная субстанция, называемая душой. Неотъемлемым свойством души является совершенство. Она таит в себе безграничные потенциальные возможности. Безграничное знание, безграничная вера, безграничная сила и безграничное блаженство – все это может быть достигнуто душой при условии устранения помех, стоящих на ее пути.

Подобно солнцу, которое, сияя, освещает землю, если атмосфера свободна от облаков и тумана, душа достигает всеведения и других присущих ей совершенств, когда устранены все помехи. Что же представляют собой эти помехи и каким образом они лишили душу ее природных совершенств? Эти помехи, утверждают джайнисты, порождаются материальными частицами, которые заражают душу и берут верх над ее природными свойствами. Другими словами, все ограничения, присущие любой индивидуальной душе, обусловлены материальным телом, с которым отождествила себя душа. Тело состоит из материальных частиц (пудгала). Для формации определенного вида тела используются определенного рода материальные частицы, определенным образом расположенные и организованные. Ведущей силой в образовании тела являются страсти самой души. Грубо говоря, душа принимает облик того тела, к которому она внутренне стремится.

Карма, то есть общий результат прошлой жизни души – ее прошлых мыслей, высказываний и деятельности, – порождает в душе известные слепые желания и страсти, которые ищут удовлетворения. Эти страстные желания души привлекают к ней определенного рода материальные частицы и образуют из них бессознательно желаемое душой тело. Поэтому джайнисты считают душу с ее страстями и силами кармы создателем тела, его действующей причиной, в то время как материя (пудгала) представляет собой его материальную причину. Приобретаемый душой организм состоит не только из явно воспринимаемого тела, но также и из чувств, ума, жизненных сил и всех других элементов, которые являются своего рода уздой и ограничивают потенциальные возможности души.

Тело, которое мы наследуем от своих родителей, – не просто случайное приобретение. Наша прошлая карма определяет как семью, в которой мы рождаемся, так и природу нашего тела – его цвет, рост, форму, продолжительность жизни, количество и природу его органов чувств и моторных органов. Но в то время, как все это, вместе взятое, Можно сказать, обязано карме, понимаемой в собирательном смысле (то есть как совокупность всех тенденций, порождаемых прошлой жизнью), каждый из отмеченных признаков, взятый в отдельности, обязан особому виду кармы. Поэтому джайнисты говорят о многих кармах и каждую из них называют сообразно производимому ею действию. Например, готра-карма – это карма, определяющая семью, в которой рождается тот или иной индивид; аю-карма – карма, определяющая продолжительность жизни, и т. д. Подобным же образом говорят они о карме, заслоняющей истинное знание (джнянаварания) или мешающей вере (даршанаварания), о той, которая создает иллюзии (мохания); или о той, которая является причиной наслаждения, страдания (ведания) и т. д.

Страстями, вызывающими зависимость, являются: гнев, гордость, ослепление и жадность (кродха, мана, майя, лобха). Они называются кашайи – то есть липкими субстанциями, потому что наличие их в душе притягивает к ней материальные частицы.

Поскольку природа и количество материальных частиц, привлекаемых душой, зависят от ее кармы, эти частицы сами стали называться карма-материей (карма-пудгала) или даже просто кармой. Поэтому приток такой карма-материи в душу получил название прилива (асрава) кармы.

Поэтому зависимость в философии джайнизма означает тот факт, что душа, зараженная страстями, впитывает материю в соответствии с ее кармой. Поскольку страсти, или дурные склонности (бхава) души, являются внутренней и первичной причиной зависимости, а прилив материи (асрава) в душу – только следствием его, джайнские авторы указывают, что зависимость, то есть падение души, начинается в мыслях. Поэтому они иногда говорят о двух видах душевной зависимости: 1) внутренней мыслительной зависимости, то есть привязанности души к дурным наклонностям (бхава-бандха), и 2) ее следствии, материальной зависимости, то есть о действенном соединении души с материей (дравья-бандха).

Взаимопроникновение души и материи (что, по мнению джайнистов, является причиной зависимости) для некоторых может показаться сомнительным. Но мы должны принять во внимание, что душа, согласно джайнистам, не лишена протяженности, а сопротяженна с живым телом. Душа – это джива, живое существо, а в каждой части живого тела мы обнаруживаем как материю, так и сознание, и поэтому объединение, или взаимопроникновение, материи и сознательной живой субстанции (то есть души) является таким же фактом опыта, как и взаимопроникновение молока и воды при их смешении или огня и железа в докрасна раскаленной железной болванке.

2. Освобождение

Если зависимость души обусловлена соединением ее с материей, то освобождение должно представлять собой полное разъединение души и материи. Освобождение может быть достигнуто путем приостановления притока в душу новой материи, а также посредством полного устранения той материи, с которой душа была уже связана. Первый процесс называется самвара (приостановление притока), а второй – нирджара (сведение на нет кармы, имеющейся в душе).

Мы уже видели, что страсти – сильные желания души – приводят к соединению души с материей. Исследуя причину страстей, мы находим, что они порождаются прежде всего нашим неведением. Незнание реальной природы души и других вещей приводит к гневу, тщеславию, прелюбодеяниям и жадности. Только с помощью знания можно устранить неведение. Поэтому джайнисты подчеркивают необходимость правильного знания (самьягджняна), то есть знания реальности. Правильное знание может быть получено лишь посредством серьезного изучения теорий всеведущих тиртханкаров – учителей, которые уже достигли освобождения и потому способны вывести других из состояния зависимости. Но прежде чем мы почувствуем склонность к изучению их теорий, мы должны сначала познакомиться с их сущностью и затем поверить в авторитет учителей. Этот истинный вид веры, основанной на общем предварительном знакомстве (называемом самьяг-даршана), прокладывает путь к правильному знанию (самьяг-джняна) и считается поэтому обязательным. Но одно знание без применения его на практике бесполезно. Поэтому правильное поведение (самьяг-чаритра) считается третьим обязательным условием освобождения. При правильном поведении человек контролирует свои страсти, чувства, мысли, высказывания и действия в свете правильного познания. Это дает ему возможность приостановить приток новой кармы и искоренить старые кармы, обеспечивая тем самым постепенное устранение той материи, которая держит душу в состоянии зависимости.

Правильная вера, правильное познание и правильное поведение известны поэтому в этике джайнистов как три жемчужины (триратна), которые сияют в добродетельной жизни. Это кардинальное положение учения джайнизма устанавливается Умасвами в самой первой сутре «Таттвартхадхигама-сутра»: путь к освобождению лежит через правильную веру, правильное познание и правильное поведение. Освобождение достигается в результате действия всех трех условий.

Правильная вера (самьяг-даршана). Умасвами определяет правильную веру как почтительное отношение (шраддха) к истине. У одних эта вера может быть врожденной и самопроизвольной, у других она приобретается путем обучения, повышения культуры. Во всяком случае, вера может возникнуть только тогда, когда кармы, стоящие на ее пути (то есть тенденции, вызывающие неверие), будут ослаблены.

Не следует думать, что джайнизм навязывает своим последователям слепое преклонение перед учением тиртханкаров. Как утверждает Манибхадра – один из джайнских писателей, – отношение джайнистов к этому вопросу скорее рационалистическое, чем догматическое; оно может быть кратко выражено в следующем изречении:

«Я не имею пристрастия к Махавире, но и не имею никакого предубеждения против Капилы и других. Единственно, что приемлемо для меня, – это разумные слова, чьи бы они ни были».

Первоначальная вера – это разумное отношение к истине, во-первых, потому, что она основывается на первом ознакомлении с нею и соответствует этому знанию, и, во вторых, потому, что без этой веры не было бы стимула к дальнейшему изучению. Даже философ-скептик, который подходит ко всему рационалистически, должен верить в полезность своего метода и в существование объекта изучения.

Если начинающий, отправляясь от частичной веры, по мере знакомства с учением джайнизма находит его разумным, его вера укрепится. Джайнисты утверждают, что чем больше кто-либо изучает их взгляды, тем больше укрепляется его вера. Совершенное знание, таким образом, становится причиной совершенной веры (самьяг-даршана).

Правильное познание (самьяг-джняна). Если вера сначала основывается на познании сущности учения джайнизма, то правильное познание, как это устанавливается в «Дравья-санграхе», заключается в «детальном познании реальной природы ego и неego, свободном от сомнения, ошибок и неопределенности» (стих 42). Мы уже указывали в связи с изложением теории познания джайнизма различные пути, которыми достигается истинное познание. Как в вере, так и в познании наличие врожденных тенденций (карм) мешает правильному познанию. Для достижения совершенного знания нужно стараться устранить кармы. Завершение этого процесса приведет к достижению абсолютного всеведения (кевала-джняна).

Правильное поведение (самьяг-чарипгра). Хорошее поведение кратко изображается в «Дравья-санграхе» (стих 45) как воздержание от того, что пагубно, и выполнение того, что благотворно. Словом, это все то, что помогает освободиться от карм, являющихся причиной зависимости и страданий. В целях задержания притока новых карм и для искоренения старых необходимо: 1) дать пять великих обетов (панча-махаврата); 2) практиковать исключительную осторожность (сатити) в ходьбе, разговоре, получении милостыни и других вещей и в удовлетворении таких естественных потребностей, которые могли бы причинить хотя бы малейший вред чьей-либо жизни; 3) обуздывать мысли, речь и движения тела; 4) практиковать дхарму десяти различных видов: прощение, смирение, честность, правдивость, чистоту, воздержание, строгость к себе (внутреннюю и внешнюю), жертвенность, непривязанность к внешнему миру, безбрачие; 5) размышлять о кардинальных истинах, дающих нам знание о самом себе и о мире; 6) побеждать силой духа все страдания и лишения, проистекающие от голода, жажды, жары, холода и т. д.; 7) добиваться невозмутимости, душевной чистоты, абсолютного отсутствия жадности и совершенного поведения.

Однако джайнисты не единодушны в вопросе о необходимости всех этих мер для достижения правильного поведения. Некоторые из них отдают предпочтение пяти великим обетам, считая их достаточными для совершенствования поведения. Они считают, что многие из других рекомендуемых мер, в сущности, повторяют в той или иной форме то, что уже заложено в пяти обетах.

Ценность пяти великих обетов признается мыслителями времен упанишад, а также буддистами (которые называют их панчашила). Большинство принципов этих обетов признается также и десятью христианскими заповедями. Однако джайнисты стараются осуществлять эти обеты с суровостью, равную которой трудно найти. Обеты эти состоят в следующем:

Ахимса – воздержание от нанесения всякого вреда жизни.

Жизнь, как мы уже видели, свойственна не только движущимся существам (траса), но также и тем, которые кажутся недвижущимися (стхавара), например растениям и существам, живущим под землей. Поэтому идеалом джайнистов является стремление избегать повреждений не только движущимся, но и неподвижным живым существам. Джайнские святые, стремившиеся следовать этому идеалу, даже дышали через кусок ткани, которой они закрывали свой нос, чтобы при вдыхании не повредить какое-либо носящееся в воздухе существо. Простому человеку такой идеал может показаться слишком высоким. Поэтому ему рекомендуется начинать с частичного соблюдения ахимсы путем воздержания от нанесения вреда движущимся живым существам, наделенным, по крайней мере, двумя чувствами.

Джайнское понимание ахимсы логически вытекает из ее метафизической теории потенциального равенства всех душ и признания принципа обратимости, согласно которому мы должны поступать по отношению к другим так, как нам хотелось бы, чтобы поступали с нами. Но было бы неправильно думать, что ахимса, как считают некоторые критики, является пережитком первобытно-примитивного благоговейного трепета перед жизнью. Если каждая душа, на какой бы низкой ступени она ни находилась, может стать столь же великой, как и всякая другая, то наравне с собственной жизнью следует признавать ценность и права всякой другой жизни. «Уважение к жизни, где бы она ни находилась», становится в таком случае непреложной обязанностью всякого.

Джайнист старается соблюдать эту обязанность каждую минуту своей жизни, так как он стремится к тому, чтобы его действия полностью совпадали с основными принципами его убеждений. Поэтому джайнист считает, что недостаточно самому не отнимать ничьей жизни, но не следует даже думать или говорить о лишении жизни, не следует позволять этого другим или побуждать их к лишению жизни. Иначе обет ахимсы не может быть соблюден полностью.

Сатья – воздержание от лживости. Этот обет также соблюдается очень строго. Правдивость – это не только утверждение правды, но высказывание правды хорошей и приятной. Без этого требование правдивости принесло бы мало пользы делу морального прогресса, ибо простое высказывание правды может дойти иногда до болтливости, вульгарности, фривольности, цинизма, поношения и т. п.

Поэтому истина, являющаяся идеалом обета правдивости, называется иногда сунрита, то есть то, что раскрывает полный смысл истины, которая должна быть также благотворной и приятной. Указывают также, что для совершенного соблюдения этого обета необходимо преодолеть в себе жадность, страхи и гнев и даже воздерживаться от привычки острить.

Астея – воздержание от воровства. Этот обет предписывает не присваивать то, что тебе не принадлежит. Собственность других, как и их жизнь, признается джайнистами священной. Один из джайнских писателей метко замечает, что благополучие – это внешний покров жизни и нарушить благополучие – значит причинить вред жизни. Если человеческая жизнь невозможна без благополучия в том или ином виде, то нельзя считать преувеличением мысль джайнистов о том, что лишение человека благополучия фактически является лишением его тех существенных условий, от которых зависит его жизнь. Поэтому этот обет неотделим от обета ахимсы, и священность собственности – логическое следствие священности жизни.

Брахмачарья – воздержание от потворства своим слабостям. Обычно этот обет понимают как воздержание от брака. Однако джайнисты вкладывают в него более глубокий смысл, поднимающий его выше просто полового воздержания. Брахмачарья интерпретируется как обет отказа от потворства своим слабостям (кама) в любой их форме. Джайнист, склонный к критическому самоанализу, понимает, что хотя чисто внешние проявления потворства своим слабостям могут быть устранены, однако они могут сохраниться в более утонченных формах – в речи, в мыслях, в надежде на наслаждения в раю, даже в просьбе и позволении другим потворствовать нашим слабостям. Поэтому для того, чтобы полностью выдержать данный обет, нужно отказаться от всякого потворства своим слабостям – внешним и внутренним, утонченным и грубым, земным и неземным, прямым и косвенным.

Апариграха – воздержание от всех привязанностей. Этот обет объясняется как отказ от всех привязанностей к тем объектам, впечатления от которых мы получаем с помощью пяти чувств: к приятным звукам, приятному прикосновению, цвету, вкусу и запаху. Поскольку привязанность к миру объектов означает зависимость от этого мира, а сила этой зависимости становится причиной нового рождения, то освобождение, следовательно, невозможно без устранения этой привязанности.

Знание, вера и поведение неразрывно связаны; развитие или вырождение одного из них оказывает соответствующую реакцию на два остальных. Совершенствование поведения идет рука об руку с совершенствованием знания и веры. Когда индивид посредством гармоничного развития знания, веры и поведения преуспеет в деле преодоления влияния всех страстей и карм – как старых, так и новых, – он освобождается от оков материи и достигает состояния освобождения. Свободная от оков материи душа познает присущие ей потенциальные возможности; она достигает четырехстороннего совершенства (ананта-чатушная) – безграничного познания, безграничной веры, безграничной силы и безграничного блаженства.

Таков нравственный идеал джайнизма. Предложенный путь предполагает отказ от многих вещей, к которым мы привязаны в этой жизни всем сердцем. В джайнистскую общину стекались монахи, монахини, верующие миряне. Миряне должны были исполнять первые три обета, монахи – все пять. Некоторые из них – дигамбары – отвергали также и одежду, считая ее удовольствием для тела, и ходили обнаженными (подобно гимнософистам, обнаженным мудрецам). Посуда аскета-дигамбара – миска из скорлупы кокосового ореха (вспомним Диогена Синопского и его аскетизм). Высшая форма аскетизма дигамбара добровольная голодная смерть, которая допускалась только для монахов, уже достигших освобождения. Предание гласит, что такой смертью закончил свой жизненный путь и Махавира Вартхамара.

В первые века своей истории джайнизм имел довольно широкое распространение в Индии, превратившись впоследствии в небольшую секту. Вместе с тем, влияние его на индийскую культуру в целом довольно велико.

§ 13. Буддизм

Добродетель и мудрость очищают одна другую.

Будда

В конечном счете человечество должно сделать выбор между учением Будды и водородной бомбой.

Джавахарлал Неру

Будда – одно из самых легендарных имен в истории человечества. Согласно буддийским книгам «Типитака» (Три корзины) Будда есть земное воплощение бога в человеке – царевиче Сиддхартхе Гаутаме (623–544 гг. до н. э.). Когда ему было 29 лет, исполнилось давнее пророчество: он увидел то, чего никогда не видел в своей жизни – смерть, болезнь, страдание и нужду. Это подтолкнуло его оставить родной дом, семью и уйти в лес, чтобы искать в одиноком аскетизме Истину.

Семь лет странствий прошли недаром: Гаутама понял, что Истину следует искать где-то посередине – не в роскоши и не в аскетизме. Пришедшее к нему Божественное Просветление сделало его человекобогом – Буддой (от слова будить), что значит Просветленный (или Пробужденный).

Как и Махавира Вардхамана, Будда был, главным образом, учителем этики и реформатором. Знакомство с его просветлением указывает человеку путь в жизни, который ведет к освобождению от страдания. Самая настоятельная задача – положить конец несчастьям. Метафизический же спор он уподобляет теоретическим умствованиям о душе и мире изнывающего от страданий глупца, который, вместо того, чтобы попытаться немедленно извлечь вонзившуюся в его бок отравленную стрелу, размышляет о том, как была сделана эта стрела, кто ее сделал и кто ее пустил.

Сиддхартха стал Буддой, или Просветленным. Его просветление заложило основы буддийской религии и философии, которые с течением времени распространились на Цейлон, Бирму, Сиам, Тибет, Китай, Японию и Корею.

Подобно всем великим учителям древности, Будда облекал свои поучения в форму бесед и в течение долгого времени, из поколения в поколение, они устно передавались от одних учеников к другим. Источником нашего знания об учении Будды в настоящее время является главным образом «Трипитака» («Три корзины учений»), о которой говорят, что она содержит мысли Будды, переданные самыми близкими его учениками.

Как и джайнизм, буддизм отрицал авторитет Вед, выступал против господства брахманов и постулировал равенство всех людей – равенство в страдании. Буддизм также является религией без бога, учением, содержащим материалистические элементы. Принципиальное отличие буддизма от всех предшествующих учений в том, что он отрицает наличие души как таковой и, соответственно, реинкарнации: раз нет души, то и перевоплощаться нечему. Вместо души буддизм говорит о реальности наших психических ощущений и мыслей вместе с физическим остовом. Новое рождение не есть перевоплощение души в новое тело, а возникновение последующей жизни, вызванное настоящей.

Вместо рассмотрения метафизических проблем, бесполезных для морального совершенствования и недоступных познанию, Будда всегда стремился просвещать людей по самым важным для них вопросам: о страдании, его происхождении и прекращении, а также о пути, ведущем к прекращению страдания. «Это, – говорит Будда, – приносит пользу, способствует святости жизни, приводит к отвращению от всего земного, к уничтожению страстей, к прекращению страдания, к успокоению, познанию высшей мудрости, к нирване».

Социально-историческим фундаментов появление буддизма явилось разложение родового строя и возникновение государств Магадхи и Косалы, повлекшее за собой истребление целых племен, их закабаление.

Описанию причин страдания и пути избавления от него посвящена знаменитая бенаресская проповедь Будды, где он изложил Четыре Благородные Истины, составляющие ядро этического учения буддизма.

Первая благородная истина – о наличии страданий

Молодой Сиддхартха был поражен увиденными картинами страданий человека – болезнями, старостью и смертью. Однако просветленный. Будда увидел не просто и не только эти картины, но и сами существенные условия жизни людей и животных, вызывающие все без исключения несчастья. Рождение, старость, болезнь, смерть, горе, печаль, желание, отчаяние – короче, все, что порождено привязанностью к земному, есть страдание.

Пессимизм подобного рода присущ всем индийским философским системам; и в подчеркивании особого значения первой благородной истины Будду поддерживали все крупнейшие индийские мыслители. Чарваки, конечно, могли отвергать осуждение Буддой вообще всякой мирской жизни и указать на различные источники удовольствий, существующие в жизни наряду с источниками страданий. Но Будда и многие другие индийские мыслители могли бы возразить им на это, что мирские радости представляются удовольствием лишь близоруким людям. Кратковременность этих удовольствий, горе, испытываемое при их утрате, вечная боязнь потерять их и другие тяжелые последствия сводят на нет все радости жизни и превращают их в подлинные источники страха и скорби.

Вторая благородная истина – о причине страданий. Цепь из двенадцати звеньев

Хотя наличие страданий признается всеми индийскими мыслителями, но в определении этого ненормального состояния они не всегда единодушны. Происхождение зла объясняется Буддой с помощью особой концепции естественной причинной связи (известной как пратитья-самутпада). Согласно этой теории, нет ничего необусловленного – все зависит от определенных условий. Так как каждое событие порождается некоторыми условиями, должно существовать нечто, бытие которого порождает страдание.

Колесо жизни (сансара) – причинно-обусловленная цепь материальных и психических элементов, последние из которых прежде всего предопределяют прикованность человека к колесу сансары. Невежда, глупец не видит выхода из этого круговорота. Пробужденный же человек видит выход.

Земные страдания (старость, смерть, отчаяние, печаль и т. п., кратко обозначаемые словом «джара-марана»), учит Будда, возникают из факта рождения (джати). Если бы человек не был рожден, он не знал бы этих тягостных состояний. Рождение, в свою очередь, обусловлено стремлением к становлению (бхава) силой слепого стремления или предрасположения к рождению, стремлением, вызывающим наше рождение. Но что вызывает это стремление? Наша умственная приверженность («схватывание», упадана) к земным вещам является условием наших желаний быть рожденными. Эта приверженность, в свою очередь, возникает из нашей жажды (тришна) страстного стремления наслаждаться предметами внешнего мира: зрелищами, звуками и т. д. Но откуда происходит это желание? Мы ведь не можем стремиться иметь вещи, которые мы не испробовали, не видели раньше. Предыдущий чувственный опыт, скрашенный некоторыми приятными ощущениями (ведана), является причиной жажды, страстного стремления. Но ведь чувственный опыт невозможен без соприкосновения (спарша), то есть без контакта между органами чувств и объектами. Этот контакт, в свою очередь, не мог бы возникнуть, если бы не было шести органов познания: пяти чувств и ума (шадаятана). Наличие этих шести органов внешнего познания зависит от телесно-духовного организма (нама-рупа), который составляет воспринимаемое существо человека. Но этот организм не мог бы развиться во чреве матери и родиться, если бы он был мертв, то есть лишен сознания (виджняна). Сознание же, которое входит в зародыш еще во чреве матери, является только результатом впечатлений (санскара) нашего прошлого бытия. Последняя же ступень (состояние) нашей прошлой жизни, ступень, предшествовавшая нашей сегодняшней жизни, в свою очередь, содержит в концентрированном виде все впечатления, результаты всех предшествовавших, прошлых деяний. Впечатления, которые ведут к новому рождению, вытекают из неведения (авидья) истины. Если бы преходящая, полная страданий природа земного существования была познана человеком вполне, тогда бы у нас не могло возникнуть кармы, вызывающей новое рождение. Неведение, следовательно, есть коренная причина впечатлений, то есть стремлений к новому рождению.

Вот вкратце формула причинной зависимости: 1) страдание в жизни обусловлено рождением; 2) рождение – стремлением к жизни; 3) стремление к бытию – умственной привязанностью к объектам; 4) привязанность – жаждой, желанием вещей; 5) жажда – чувственным восприятием; 6) чувственный опыт – чувственным соприкосновением с объектами; 7) чувственное соприкосновение – шестью органами познания; 8) шесть органов познания – эмбриональным периодом развития организма (состоящего из разума и тела); 9) эмбрион не может развиться без первоначального сознания; 10) первоначальное сознание обусловлено впечатлениями прошлой жизни; 11) эти впечатления обусловлены двенадцатым звеном цепи – 12) неведением истины.

Таким образом, мы имеем двенадцать звеньев цепи причинной зависимости. Порядок и число звеньев не всегда одинаковы в буддийских проповедях, но в приведенном выше виде они наиболее полно и точно воспроизводят принятые буддистами формулы причинной связи. Среди буддистов она выступает под разными названиями: например, «12 источников» (двадаша-нидана), «колесо бытия» (бхава-чакра) и др. Некоторые набожные буддисты ежедневно напоминают себе об этой части учения Будды вращением колеса, которое символизирует колесо причинности. Наряду с перебиранием четок оно составляет часть их ежедневной молитвы.

«Двенадцать звеньев» иногда представляются как описание прошлой, настоящей и будущей жизни, которые причинно связаны следующим образом: настоящую жизнь полностью можно объяснить лишь при соотнесении с прошлыми условиями ее существования и ее будущими действиями. Приведенные в расположенном ниже порядке с последовательным переходом от причин к следствиям двенадцать звеньев как бы символизируют этот круговорот бытия.

Третья благородная истина – о прекращении страданий

Третья благородная истина – о прекращении страданий – вытекает из второй: о том, что несчастье зависит от некоторых условий. Если устранить условия, порождающие несчастья, то прекратится и страдание. Попытаемся ясно представить себе истинную природу состояния, называемого прекращением страдания.

Прежде всего следует заметить, что освобождение от страданий достижимо и в этой жизни, если только будут выполняться определенные условия. Когда совершенный контроль над страстями и постоянное размышление об истине ведут человека через четыре стадии сосредоточения к совершенной мудрости (о чем будет сказано ниже), тогда он освобождается от власти земных страстей. Он порывает узы, связывающие его с миром. Тем самым он становится свободным, освобожденным. О таком человеке говорят, что он стал архатом, то есть почтенным лицом. Это состояние освобождения чаще называется нирваной – угашением страстей, а вместе с ними и страданий.

Затем следует вспомнить, что достижение этого, состояния вовсе не означает состояния бездеятельности, как ошибочно многие себе представляют. Верно, конечно, что для достижения совершенного, ясного и надежного познания четырехсторонней истины надо полностью отвлечься от внешнего и внутреннего мира, а также от других идей и целиком сосредоточиться на неустанном размышлении о четырех благородных истинах во всех их аспектах. Но, достигнув совершенной мудрости посредством сосредоточенного мышления, освобожденный человек не должен вечно оставаться погруженным в размышление и совершенно отстраниться от активного участия в жизни.

Мы знаем, какую деятельную жизнь вел сам Будда в течение сорока пяти лет после своего просветления – странствуя, проповедуя и основывая братства даже в последние дни своей жизни, будучи восьмидесятилетним старцем. Таким образом, для самого основателя буддизма освобождение не означало прекращения активной деятельности.

Представляет интерес учение Будды о поступках. Он говорил, что есть два рода человеческих поступков: одни совершаются под влиянием привязанности, ненависти и ослепления (рага, двеша и моха), другие – без их влияния. Поступки первого рода, усиливая нашу жажду жизни и привязанность к ней, рождают семена кармы, вызывающей перерождение. Поступки второго рода, совершаемые с пониманием подлинной сущности бытия, лишены привязанности, не порождают кармы и, следовательно, перерождения. Различие между двумя видами кармы, как учит Будда, подобно результату от посева зерна обычного и зерна бесплодного. Это же поучение приводится им и в рассказе о его просветлении. Достигнув нирваны, Будда некоторое время сомневался: следует ли распространять свое учение, должен ли он трудиться для освобождения ближних? Но вскоре его просветленное сердце забилось горячей любовью к бесчисленным охваченным муками страдания людям. Он решил, что сооруженный им с такими усилиями плот, на котором он переплыл поток страданий, должен быть оставлен другим, не должен исчезнуть. Следовательно, как показывает Будда личным примером и в своих заповедях, от архата не требуется отказа от деятельности; наоборот, по мере просветления его любовь и сострадание ко всем живым существам возрастают и заставляют достигшего совершенства человека делиться своим знанием с ближними и работать ради их морального подъема. Если признать правильным подобное понимание жизни и учения Будды, то ошибочно думать, как это очень часто бывает, что нирвана означает полное прекращение существования. Этимологически слово «нирвана» означает «потухший». Это похоже на «потухший свет», и освобождение иногда сравнивается с данным понятием. Основываясь на этом этимологическом смысле слова «нирвана», а также на ее отрицательном значении – отсутствии известных нам душевных и физических состояний, – некоторые исследователи буддизма (как буддисты, так и не-буддисты) понимают под нирваной полное прекращение всякого существования. Но, возражая против такого понимания, следует вспомнить следующее.

Иными словами, первые поступки безнравственны, вторые – нравственны. Буддистская нирвана подобна даосскому принципу квиетизма, недеяния; понимание же нравственного поступка подобно его толкованию в «Бхагавадгите».

Во-первых, если бы нирвана, то есть освобождение, представляла собой угасание всякой жизни, то нельзя было бы говорить об освобождении самого Будды до его смерти, и в таком случае достижение им совершенной мудрости и свободы, известное нам с его собственных слов, превращается в миф. Поэтому трудно представить себе, что нирвана, по мнению Будды, означает прекращение всякого существования.

Во-вторых, как мы помним, хотя нирвана, согласно учению Будды, и прекращает перерождение и, следовательно, означает прекращение всякого страдания и условий, порождающих будущую жизнь в этом мире, это не значит, однако, что после смерти освобожденный святой не пребывает в какой-либо иной форме. Этот последний пункт, как мы уже отмечали, и есть один из десяти вопросов, по которым Будда постоянно отказывался высказывать свое мнение.

Таким образом, даже вопрос о том, существует ли лицо, достигшее нирваны после смерти, есть один из тех, на которые Будда не дал ответов. Молчание Будды могло означать, что состояние освобождения невозможно объяснить понятиями обычного опыта.

Спрашивается, если Будда не вносит ясности в вопрос о судьбе освобожденной личности после ее смерти, в чем же, в таком случае, состоит достижение состояния нирваны? Состояние нирваны двойственно – оно имеет как положительную, так и отрицательную сторону. Нирвана – это гарантия от перерождения, условия которого уничтожены. Положительно же нирвана означает, что достигший состояния нирваны наслаждается покоем даже в этой жизни столько времени, сколько он живет после своего просветления. Этот покой, конечно, не похож на какое-либо удовольствие, порожденное удовлетворением желаний. Покой нирваны выходит, если можно так выразиться, за пределы земных радостей и страданий. Нирвана – это состояние безмятежности, невозмутимости и бесстрастного самообладания, ее невозможно объяснить понятиями обычного, повседневного опыта. Лучшим пониманием этого состояния, в рамках нашего несовершенного опыта, будет представление о нирване, как об избавлении от всякого мучительного переживания, от которого мы страдаем. Это можно понять, ибо каждый из нас, хотя бы временно, переживал чувство избавления от мучения или такое чувство, как освобождение от болезни, долга, рабства, заключения в тюрьму. Кроме того, преимуществами нирваны можно частично пользоваться еще до ее полного достижения – путем частичного выполнения ее условий. В беседе о преимуществах жизни отшельника Будда объяснял царю Аджаташатру, что каждая удаленная частица неведения, каждая побежденная страсть приносит ощутимую пользу, как, например, чистоту, доброжелательность, самообладание, мужество, несмущаемый разум, нерушимое спокойствие. Это ободряет ищущего спасения, дает ему силу идти дальше к трудной цели – до полного достижения нирваны.

Освобождение от страданий достижимо и в этой жизни, если только будут выполняться определенные условия. Когда совершенный контроль над страстями и постоянные размышления об истине ведут человека через четыре стадии сосредоточения к совершенной мудрости, тогда он освобождается от власти земных страстей. Он порывает узы, связывающие его с миром. Тем самым он становится свободным, освобожденным.

Это состояние чаще называется нирваной – угасанием страстей, а вместе с ними и страданий. Нирвана не означает прекращения деятельности; более того, она подразумевает активную проповедь достигшим освобождения пути к нему. Проповедь эта основана на горячей любви к людям, самопожертвовании, альтруизме, стремлении отдать людям частицу своего «Я» и стать образцом для них. Это невозможно без преодоления своего эгоизма.

Четвертая благородная истина – о пути к освобождению

Четвертая благородная истина, как мы уже видели, указывает путь (марга) к освобождению от страданий, путь, по которому следовал Будда и могут следовать другие. Руководство к следованию по этому пути – познание основных условий, причиняющих страдания. Указанный Буддой путь состоит из восьми ступеней, или правил, и поэтому носит название восьмеричного благородного пути (аштангика-марга). Он дает представление об основных чертах буддийской морали. Этот путь открыт для всех – и монахов и непосвященных. Этот благородный путь состоит в приобретении следующих восьми добродетелей.

Правильные взгляды (саммадиттихи, или самьягидришти). Так как неведение с его последствиями – заблуждениями (митхья-дришти) о я и о мире – является коренной причиной наших страданий, то естественно, что для нравственного совершенствования нужно иметь прежде всего правильные взгляды, познать истину. Правильные взгляды – это правильное понимание четырех благородных истин. Только познание этих истин, а не какие-либо теоретические размышления о природе и я помогает, согласно учению Будды, нравственному совершенствованию, ведя пас к цели – нирване.

Правильная решимость (саммасанкаппа, или самьксанкальпа). Одно знание истин было бы бесполезно без решимости преобразовать жизнь в соответствии с ними. От стремящегося к моральному совершенствованию требуется поэтому отрешение от всего земного (привязанности к миру), отказ от дурных намерений и вражды к другим людям. Эти три условия и представляют собой основу правильной решимости.

Правильная речь (саммавача, или самьягвак). Правильная решимость не должна оставаться лишь «религиозным желанием», а должна воплощаться в действие. Правильная решимость прежде всего должна иметь возможность направлять и контролировать нашу речь. Результатом будет правильная речь – воздержание от лжи, клеветы, жестоких слов и фривольных разговоров.

Правильное поведение (саммакамманта, или самьяккарманта). Правильная решимость, не ограничиваясь просто выработкой правильной речи, должна наконец воплотиться в правильное действие, хорошее поведение. Правильное поведение заключается поэтому в отказе от уничтожения живого, от воровства, от неверного удовлетворения этих чувств.

Правильный образ жизни (самма-аджива, или самьягаджива). Отвергая дурную речь и плохие поступки, следует зарабатывать средства на жизнь честным путем. Необходимость этого правила заключается в показе того, что даже для поддержания жизни нельзя прибегать к недозволенным средствам – надо трудиться в соответствии с доброй решимостью.

Правильное усилие (саммаваяма, или самьягвьяяма). Когда человек пытается изменить свою жизнь, руководствуясь правильными взглядами, решимостью, речью, поведением и образом жизни, его постоянно совращают с правильного пути как глубоко укоренившиеся в нем старые вредные идеи, так и постоянно приобретаемые новые идеи. Прогресс нельзя закрепить, если стремящийся к нирване не будет постоянно искоренять старые дурные мысли и препятствовать их появлению вновь. Поскольку ум не может оставаться пустым, его надо постоянно стремиться заполнять хорошими идеями, стараясь закрепить их в уме. Такое четырехстороннее постоянное старание – положительное и отрицательное – называется правильным. Это правило указывает, что даже далеко ушедший по пути спасения не застрахован от риска поскользнуться, и ему еще рано праздновать полную моральную победу.

Правильное направление мысли (саммасати, или самьяксмрити). Необходимость постоянной бдительности – таково дальнейшее развитие того правила, согласно которому ищущий должен постоянно помнить о том, что уже изучено. Он постоянно должен рассматривать тело – как тело, ощущение – как ощущение, ум – как ум, душевное состояние – как душевное состояние. Обо всем этом он не должен думать: «это – я» или «это – мое», Такой совет звучит примерно так же, как предложение думать о лопате – как о лопате. Но как бы ни казалось это смешным, все же не всегда легко думать, что вещи реальны. Труднее практиковать такое направление мысли, когда ложные идеи о теле и тому подобном пустили столь глубокие корни, что наше поведение, основанное на этих ложных понятиях, стало инстинктивным. Если мы не помним этого, то мы ведем себя так, как будто тело, ум, ощущения и душевные состояния – это нечто постоянное и ценное. Отсюда появляется чувство привязанности к ним, сожаление об их утрате, и мы становимся зависимыми от них и несчастными.

Но размышление о бренной, преходящей и отвратительной природе тела, ума, чувств и так далее помогает нам освободиться от этого чувства, а также от сожаления по поводу утраты земных вещей. Это освобождение необходимо для постоянного сосредоточения мысли на истине.

В «Дигха-никайе», сутта 22, Будда дает очень подробные наставления о том, как практиковать подобное размышление. Например, рассматривая тело, надо помнить и думать о том, что оно является лишь соединением четырех элементов (земли, воды, огня и воздуха), что оно наполнено всеми видами отвратительной материи: мясом, костями, кожей, внутренностями, нечистотами, желчью, мокротой, кровью, жиром и т. д. На кладбище можно увидеть, как мертвое тело разлагается, пожирается собаками и грифами, а затем, постепенно смешиваясь с элементами материи, исчезает. Благодаря такому усиленному размышлению стремящийся может вспомнить о том, чтó реально есть тело: как оно отвратительно, тленно и преходяще! «Он отбросит все фальшивые чувства и привязанность к телу, телу своему и телу других». Простым усилением размышлений об ощущениях, уме и пагубных душевных состояниях стремящийся освобождается от привязанности ко всему этому и печали по поводу их утраты. Окончательным результатом этого четырехстороннего напряженного размышления будет отрешенность от всех объектов, которые привязывали человека к миру.

Правильное сосредоточение (саммасамадхи, или самьяксамадхи). Тот, кто успешно ведет свою жизнь согласно указанным семи правилам и с их помощью освобождается от всех страстей и злобных мыслей, достоин пройти шаг за шагом четыре стадии все более и более глубокого сосредоточения, которые постепенно ведут его к конечной цели длинного и трудного путешествия – к прекращению страданий. Он сосредоточивает свой чистый и невозмутимый ум на осмыслении (витарка) и исследовании (вичара) истин. На этой первой стадии глубокого созерцания (дхьяна, или джняна) он наслаждается радостью и свободным порождением отрешенности и чистого мышления.

Когда достигается такое сосредоточение, то вера в четырехстороннюю истину рассеивает все сомнения и необходимость в рассуждениях и исследованиях отпадает. Так возникает вторая стадия сосредоточения, на которой радость, покой и внутреннее спокойствие порождают усиленное невозмутимое размышление. Это стадия осознания такой радости и покоя. На следующей стадии делается попытка перейти к состоянию безразличия, то есть способности отрешиться даже от радости сосредоточения. Так возникает третья, более высокая стадия сосредоточения, когда ищущий испытывает совершенную невозмутимость и освобождается от ощущения телесности. Но он еще сознает это освобождение и невозмутимость, хотя и безразличен к радости сосредоточения.

Наконец, ищущий пытается избавиться даже от этого сознания освобождения и невозмутимости и от всех чувств радости и воодушевления, которые он ранее испытывал. Тем самым он достигает четвертой стадии сосредоточения – состояния совершенной невозмутимости, безразличия и самообладания, без страдания и без освобождения. Таким образом он достигает желанной цели – прекращения всякого страдания. На этой стадии ищущий достигает архатства, или нирваны.

Так наступают совершенная мудрость (праджня) и совершенная праведность (шила).

Суммируя предписания восьмеричного пути (или, что то же самое, этического учения Будды), нужно прежде всего заметить, что он состоит из трех основных гармонично культивируемых факторов: познания (праджня) поведения (шила) и сосредоточения (самадхи). В индийской философии знание и нравственность считаются неотделимыми не просто потому, что нравственность или добродетель зависят от знания того, что хорошо по мнению всех философов, но также и потому, что совершенствование познания не представляется возможным без нравственности, то есть без добровольного контроля своих страстей и предрассудков.

Будда четко установил в одной из своих бесед, что очищающие друг друга добродетель и мудрость неотделимы. Восьмеричный путь начинают с «правильных взглядов», просто с усвоения четырех благородных истин. Ум вступившего на этот путь человека еще не очищен от прежних заблуждений и возникших из них дурных страстей и эмоций; более того, прежние привычки в мышлении, речи и поступках продолжают оказывать на него свое влияние. Столкновение противоречивых сил – хороших новых и старых дурных – создает, выражаясь языком современной психологии, раздвоенную личность. Семь ступеней, начиная с правильной решимости, представляют собой постоянную школу разрешения этого конфликта посредством преобразования прежней личности. Повторным размышлением о том, что есть истина и чтó – добро, воспитанием воли и чувства – соответственно путем непоколебимой решимости и бесстрастного поведения – постепенно достигается гармония личности, в которой мысль, воля и чувства воспитаны и очищены в свете истины.

Таким образом, становится возможным последний шаг совершенного сосредоточения ввиду устранения всех препятствий на его пути. Результатом этого беспрепятственного сосредоточения на истине является совершенное провидение, высшая мудрость, перед которой раз и навсегда ясно раскрывается тайна существования. Неведение и желания искореняются, и источник страдания исчезает. Следовательно, совершенная мудрость, совершенная добродетель, совершенная невозмутимость – полное избавление от страдания – все это одновременно может быть достигнуто в нирване.

Антропологические основания буддийской этики. Теория несуществования души

Закон дхарма – закон причинности действует стихийно, без помощи сознательного руководителя. Согласно этому закону, возникновение одного частного события (причина) сопровождается другим частным событием (следствие). «Имеется причина – возникает и следствие». Существование всего обусловлено, то есть имеет свою причину. Ничто не происходит случайно, без причины.

Теория кармы

Вера в учение о карме, как это можно увидеть, является только одним из аспектов теории зависимого происхождения вещей. Это учение, как и теория кармы, рассматривает данное бытие индивида как следствие его прошлого, а его будущее явится следствием его нынешнего существования. Это было достаточно хорошо растолковано в связи с объяснением происхождения страданий в свете теории зависимого происхождения. Под законом кармы Будда понимает особое проявление более общего закона причинности.

Учение о всеобщем изменении и непостоянстве

Из доктрины зависимого происхождения всего сущего вытекает также теория преходящей природы вещей. Все вещи, неустанно учил Будда, подвержены изменению и разложению. Так как все сущее порождается определенными условиями, оно ликвидируется с исчезновением этих условий. Все, что имеет начало, имеет и конец. Будда говорит поэтому: «Знайте, что все существующее возникает из причин и условий и что оно во всех отношениях непостоянно». «Что кажется вечным – исчезнет; высокое снизится; где есть встреча – будет и разлука; все, что рождено, умрет».

О том, что все живое и мир вещей преходящи, говорили многие поэты и философы. Будда же логически обобщил эти взгляды в доктрине непостоянства. Его последователи развили ее дальше – в теорию моментальности, согласно которой все не только обусловлено и поэтому непостоянно, но к тому же вещи не сохраняются даже в течение короткого периода времени, а существует только один неделимый момент времени.

В дальнейшем писатели подкрепляли эту теорию моментальности всех вещей рядом тщательно разработанных аргументов, один из которых мы вкратце здесь приведем. Критерий существования (сатта) вещи – это ее способность произвести что-либо (артха-криякаритва лакшанам сат). Несуществующая вещь, как, например, рога у зайца, не может ничего произвести. Этим критерием существования может быть доказано то, что вещь должна иметь моментальное существование. Если, например, не признается моментальный характер существования такой вещи, как зерно, и она кажется такой же в течение более чем одного момента, тогда мы должны показать, что она обладает способностью производить что-либо в течение каждого момента своего существования. Далее, если она остается неизменной в течение этих моментов, то она должна иметь возможность производить один и тот же результат в каждый из этих моментов.

Но мы не знаем ни одного такого случая. Зерно, лежащее в доме, не дает такого ростка, какой рождается в поле. Зерно, находящееся в доме, не может быть тождественным зерну в поле. Можно сказать, что хотя зерно в действительности не всегда производит одно и то же, но в потенции оно всегда обладает способностью создавать что-то, и эта потенциальная возможность превращается в действительность при подходящих вспомогательных условиях, таких, как земля, вода и др. Поэтому зерно всегда одно и то же.

Однако это слабый аргумент, так как в этом случае фактически признается, что зерно первого момента не является причиной растения и что, только будучи видоизмененным другими условиями, оно действительно что-то производит. Следовательно, нужно признать, что зерно изменилось.

Таким же образом может быть доказано, что ни одна вещь не остается неизменной в течение любых двух моментов, так как она не может дать одинакового результата за два разных момента своего существования. Следовательно, все длится только мгновение.

Теория несуществования души

Закон изменяемости универсален: ни человек, ни какое-либо другое существо – одушевленное или неодушевленное – не исключаются из сферы его действия. Большинство людей верит в то, что человек наделен субстанцией, называемой душой (атма), которая сохраняется, несмотря на все изменения, претерпеваемые телом, которая существовала до рождения и будет существовать после смерти, переселяясь из одного тела в другое.

В соответствии со своей теорией обусловленного существования и всеобщей изменяемости Будда отрицает существование такой души. Но в таком случае могут спросить, как же он объясняет целостность личности во всех ее перерождениях или даже просто в различных стадиях развития – детстве, юности и старости? Отрицая целостность подобной субстанции в человеке, Будда не отрицает целостности потока последовательных состояний, из которых образуется его жизнь. Жизнь – это неразрывный ряд состояний; каждое из них зависит от непосредственно предшествующих условий и, в свою очередь, порождает следующее состояние. Целостность жизненного ряда основана, таким образом, на причинной связи, охватывающей все ее состояния; эта целостность часто объясняется с помощью светильника, горящего всю ночь. Его пламя каждого момента зависит от условий этого момента, но отлично от пламени в другой момент, который зависит от других условий. И, тем не менее, здесь налицо неразрывный ряд различных огней. Так же как одно пламя может зажечь другое, хотя и отличное от него, но причинно с ним связанное, так и конечная стадия этой жизни может явиться причиной начала следующей. Поэтому новое рождение не есть переселение, то есть переход той же самой души в другое тело; оно есть возникновение последующей жизни, вызванное настоящей. Таким образом, концепция души, как и в философии Вильяма Джемса, заменяется здесь концепцией непрерывного потока сознания. Поскольку данное состояние сознания получает в наследство свои характерные черты от предыдущего состояния, прошлое сохраняется в настоящем. Память, таким образом, можно объяснить без допущения наличия души (анатта-вада). Эта теория несуществования души играет весьма важную роль в понимании учения Будды. Он неустанно убеждает своих учеников отбросить заблуждения насчет я. Будда указывает, что те, кто страдает иллюзией о существовании себя, не знают своей собственной природы; они все еще решительно протестуют против утверждения, что любят душу; они хотят сделать душу счастливой, достигнув спасения. Будда остроумно сравнивает это с любовью к самой красивой девушке страны, которую, однако, никто никогда не видел и не знал, а также с сооружением лестницы для подъема во дворец, которого человек никогда не видел.

Человек – это только условное название совокупности различных составных частей: материального тела (кая), нематериального ума (манас или читта) и бесформенного сознания (виджняна), подобно тому, как колесница – совокупность колес, осей, оглоблей и т. д. Существование человека зависит от этой совокупности, и, когда она распадается, человек перестает существовать. Душа, или я, означает не что иное, как эту совокупность.

С психологической точки зрения, человек, воспринимающий извне и изнутри, может рассматриваться как совокупность пяти групп (панча-скандха) изменяющихся элементов: 1) форма (рупа), состоящая из различных факторов, которые мы воспринимаем в этом теле, имеющем форму, 2) чувства (ведана) удовольствия, страдания и безразличия, 3) восприятие, включая понимание и наименование (санджня), 4) предрасположение или стремление, порождаемые впечатлениями прошлого опыта (санскара), и 5) сознание самого себя (виджняна).

Подводя итог своему учению, Будда сказал однажды: «И ранее и даже теперь я настаиваю на этом – страдание и прекращение страдания».

В индийской философии знание и нравственность считаются неотделимыми друг от друга, потому что, во-первых, нравственность или добродетель зависят от знания того, что хорошо, по мнению всех философов, а во-вторых, совершенствование познания невозможно без нравственности, то есть без добровольного контроля своих страстей и предрассудков (этот тезис является также основным в этике Сократа: «Добродетель есть знание»). Будда говорил: «Добродетель и мудрость очищают одна другую». Это полноценная законченная система нравственного совершенствования.

Нетрудно заметить, что «8 ступеней к счастью» Будды группируются, согласно индийской традиции, в три уровня:

• формирование нового мышления;

• вырабатывание нового стиля общения;

• культивирование нового типа поведения. Каждый из этих уровней основывается на предыдущем и один без другого неосуществим, ибо настоящее мировоззрение – только то, которое имеет продолжение в словах и поступках человека.

Всю этику буддизма, в большей степени, нежели этику джайнизма и других школ, пронизывает любовь и милосердие ко всем живым существам. Будда предписывает при этом не делать различия между ними и относиться с равным доброжелательством к добрым и злым, к людям и животным. Особая, исключительная привязанность к какому-либо отдельному человеку решительно осуждается. С другой стороны, буддистская любовь к живым существам – это не активная и деятельная любовь, а скорее, пассивно-благожелательное настроение, непротивление злу, прощение обид.

Последователь буддизма ни в коем случае не должен платить злом за зло, мстить за несправедливость, наказывать за убийства, ибо этим не уничтожаются, а лишь возрастают вражда и страдания. Последователь Будды должен спокойно, терпеливо и бесстрастно относиться ко злу, уклоняясь только от участия в нем. Однако это не означает того, что нельзя защищать других от насилия. Если в моей власти предотвратить зло – мой долг сделать это, даже если при этом придется уничтожить его носителя.

В более концентрированном виде этика буддизма, подобно этике Ветхого Завета, заключена в Десяти заповедях:

1) не разрушай ничьей жизни;

2) не отнимай чужой собственности;

3) не лги;

4) не пей опьяняющих напитков;

5) воздерживайся от незаконных половых сношений;

6) не ешь не вовремя;

7) не носи венка и не умащай себя благовониями;

8) спи на жесткой постели;

9) избегай пляски, музыки и зрелищ;

10) не имей ни золота, ни серебра.

Первые шесть требований не выходят за пределы норм добропорядочного поведения любого мирянина, остальные представляют собой шаг к нормам поведения монаха. Каждая из заповедей носит строгий ограничительный характер. Более того, запреты налагались на то, что чаще всего очень трудно контролировать. Выполнение системы данных заповедей ставит жизнь человека в достаточно узкие рамки, ограничивает естественные (биологические) потребности и страсти. Конечной же задачей всех этих ограничительных установок является уничтожение в человеке эгоизма.

Буддизм приобрел чрезвычайно широкое распространение в IV–III столетиях до н. э. и в итоге стал государственной религией Индии на многие века. Сегодня буддизм распространён в странах Южной, Юго-Восточной, Центральной Азии и Дальнего Востока и насчитывает около 800 млн последователей.

§ 14. Локаята (чарвака)

Хотя наслаждение и связано со страданием, все же оно представляет собой единственно возможное благо.

Чарваки

Локаята (с санскрита – то, что распространено в народе) (или чарвака), в отличие от всех рассмотренных выше, является материалистической и атеистической школой. Легендарными основателями ее были Брихаспати, Дхишан и Чарвака, современник Курукшетрской битвы (3102 г. до н. э.). В более поздний период, в VII столетии до н. э. систематизатором локаяты стал Уддалаки; вслед за ним, в VI–V вв. до н. э. учение чарваков развивали Касса-па, Аджиа Кесакамбали, Пакудха Каччаяна. Завершение оформления локаяты даршаны в III–IV вв. н. э. связывают с именем врача, поэта и философа Ватсьяяну.

Слово «чарвака» стало синонимом слова «материалист». Для обозначения материализма употребляют также слово «локаята-мата», то есть точка зрения обычных людей. Соответственно материалист называется также «локаятика».

Изучение ее наследие крайне затруднено в связи с отсутствием каких бы то ни было письменных источников этой даршаны. Вероятно, большинство из них были уничтожены как сектантские и оппозиционные представителями официальной брахманистской линии, поскольку чарваки впервые разоблачили все религиозные установления Вед и объяснили их исключительно с точки зрения материальной выгоды брахманов. Поэтому «Бхагавал-гита» прямо приписывает учение чарваков демонам, асурам.

«Не существует ни неба, ни окончательного освобождения, ни какой-либо души в ином мире. Ни деятельность четырех каст, ни деятельность группы людей не дают реальных результатов… все, что установлено брахманами, является ни чем иным, как только способом добывания средств к жизни» (Радхакришнан. Т. 1. С. 237).

Корни учения локаятиков лежат глубоко в индской (доведи-ческой) культуре, а может быть и ранее, и носят стихийно-материалистический характер, отражая нормы жизни родового общества.

Чарваки настаивают, что восприятие является единственным источником познания. И если так, то не заставляет ли это поверить, что в нас есть некая нематериальная субстанция, обладающая свойством сознания, – субстанция, которая называется душой или духом (атма)?

Чарваки допускают, что существование сознания доказывается восприятием. Но они отрицают, что сознание является свойством некоей невоспринимаемой, нематериальной, духовной сущности, так как сознание – это нечто воспринимаемое в воспринимающем живом теле, состоящем из материальных элементов; оно должно быть признано свойством самого этого тела. То, что люди называют душой, на самом деле есть не что иное, как обладающее сознанием живое тело (чайтанья-вишишта деха эва атма). Нематериальную душу воспринимать невозможно, и, напротив, мы имеем прямое доказательство идентичности себя с телом в нашей повседневной практике и в суждениях типа:

«Я толстый», «Я хромой», «Я слепой». Если бы я как личность отличался от тела, эти суждения были бы бессмысленными.

Но может возникнуть возражение: мы не воспринимаем сознания ни в одном из четырех материальных элементов. Каким же образом оно становится свойством их продукта – тела? В ответ на это чарваки указывают, что свойства, первоначально не существовавшие в какой-либо из составных частей, могут появиться впоследствии, при их объединении. Так, если жевать бетель, известь и орех одновременно, они приобретают красноватый цвет, первоначально отсутствовавший в каждом из них. Более того, даже в одной и той же вещи под влиянием различных условий могут появиться качества, первоначально в ней отсутствовавшие. Например, обычно меласса (гуда) не опьяняет, но при брожении она приобретает способность опьянять. Подобно этому можно предположить, что и материальные элементы, скомбинированные особым образом, вызывают появление живого тела, наделенного сознанием. Сознание представляет собой эпифеномен, то есть побочный продукт материи; нет никаких доказательств существования сознания независимо от тела.

Но если существование души вне тела недоказуемо, то нельзя доказать и ее бессмертие. Наоборот, смерть тела означает и смерть индивида. Поэтому все, что касается предыдущей и последующей жизни, нового рождения, испытания последствий своих поступков на небесах или в аду, – становится бессмысленным.

Чарваки утверждают, что сознание является продуктом материальных элементов. Но мы никогда и нигде не воспринимаем порождения сознания не обладающими сознанием материальными элементами. Чарваки считают восприятие единственно достоверным источником познания. Как же они могут верить в то, чего восприятие не в состоянии показать? Если бы умозаключение и признавалось чарваками достоверным источником познания, то это также не могло бы служить доказательством того, что сознание – продукт материи, материального тела. Ибо если бы тело являлось причиной сознания, то сознание не покидало бы тела, покуда оно существует, и следовательно, отсутствие сознания во сне, обмороке или в мертвом теле было бы невозможно. Кроме того, мы видим, что между телом и сознанием нет отношений сопутствующих изменений, развитие и старение тела не обязательно вызывают соответствующие изменения в сознании. Таким образом, нет причинной связи между материей и сознанием; ее нельзя доказать даже при помощи умозаключения. Чарваки могли бы возразить, что отнюдь не всякий вид материи порождает сознание, но лишь материя, образующая живое тело. В ответ на это джайнисты указывают, что сама материя без некоторого организатора не может образовать живое тело и что таким организатором является душа. Суждения вроде «я толстый», «я худой», на которых чарваки пытаются доказать идентичность души и тела, должны пониматься в переносном смысле, а не буквально. Душа иногда обращается с телом, как сама с собой, потому что она, в конечном счете, имеет с ним общие интересы. Далее, если бы душа была абсолютно нереальна, то отрицательное суждение «в теле нет души» было бы совершенно непонятным. Отрицание чего-либо в каком-либо месте подразумевает вместе с тем знание о его существовании в другом месте и в другой форме. Достаточно сказать, что фраза «я не существую» также абсурдна, как и фраза «моя мать бесплодна» или «солнце, дающее свет, не существует».

Все этические проблемы: каково высшее назначение человека? К чему должен стремиться человек в своем поведении? Какова норма морального поведения? чарваки рассматривают в соответствии со своими метафизическими взглядами.

Некоторые индийские философы, как, например, представители школы миманса, считают, что высшим назначением человека является рай (сварга), состояние ничем неомраченного блаженства, которого можно достигнуть при условии исполнения предписанных ведами обрядов. Чарваки отвергают эту точку зрения, потому что она базируется на недоказанном предположении о существовании жизни после смерти. «Рай» и «ад» – не что иное, как измышление жрецов, которые заинтересованы в том, чтобы путем убеждений и угроз заставить людей выполнять ритуалы. Но просвещенные люди никогда не позволят обмануть себя.

Многие индийские философы считают, что высшим назначением человека является освобождение, причем под освобождением понимается полное уничтожение всех страданий. Иные полагают, что освобождение может быть достигнуто только после смерти, когда душа освободится от тела; другие же считают, что такого состояния можно добиться даже при жизни. Однако чарваки считают обе эти точки зрения неразумными. Если под освобождением понимать освобождение души от физических оков, то это абсурдно, так как души вообще нет. Если же под освобождением подразумевать достижение такого состояния, при котором человек освобождается от всех страданий еще при жизни, то это тоже не может быть идеалом жизни. Самое существование нашего тела связано как с наслаждениями, так и со страданиями. Мы можем только стремиться к тому, чтобы свести наши страдания к минимуму и получить максимум наслаждений. Освобождение же в смысле полного прекращения страданий может означать только смерть. Те, кто при жизни пытается добиться освобождения от удовольствий и страданий путем сурового подавления своих естественных наклонностей, считая, что все наслаждения в случае их удовлетворения связаны со страданиями, поступают как глупцы.

Ни один разумный человек «не откажется от зерна только потому, что оно в шелухе», «не перестанет есть рыбу из-за того, что в ней кости», «не прекратит сеять хлеб из-за боязни потравы его скотом», «не перестанет приготовлять себе пищу из опасения, что нищий может попросить у него некоторую долю». Если мы вспомним, что наше существование невозможно без тела и земной жизни, мы должны рассматривать наслаждения нашего тела как единственно достижимое благо. Мы не должны пренебрегать благоприятными возможностями для наслаждения этой жизнью из-за вздорной надежды на наслаждения в будущей жизни. «Лучше голубь сегодня, чем павлин завтра». «Лучше настоящая раковина, чем поддельная золотая монета». «Глупец тот, кто вместо того, чтобы иметь деньги на руках, отдает их хранить другому».

Поэтому назначение человеческой жизни состоит в том, чтобы добиваться в земной жизни максимума наслаждений и по возможности избегать страданий. Хорошая жизнь – это получение максимума удовольствий. Хороший поступок – тот, который приносит больше наслаждений, а плохой – тот, который причиняет больше страданий, чем наслаждений. Поэтому этика чарваков может быть названа гедонизмом, то есть теорией о наслаждении как высшем назначении человеческой жизни.

По мнению некоторых индийских мыслителей, человеческая деятельность (пурушартха) направлена на достижение четырех целей: богатства (артха), наслаждения (кама), добродетели (дхарма) и освобождения (мокша). Из указанных четырех целей две последние отвергаются чарваками. Освобождение в смысле уничтожения всех страданий может быть достигнуто только со смертью, но к ней по собственному желанию не может стремиться ни один разумный человек. Добродетель и порок – суть понятия, изобретенные священным писанием, авторитет которого не может быть признан. Поэтому ни освобождение, ни добродетель не должны быть назначением нашей жизни. Богатство и наслаждение – вот единственно рациональные цели, к достижению которых должен стремиться каждый разумный человек. Конечной целью его должно быть именно наслаждение; богатство же само по себе не может являться целью, оно нужно только как условие для наслаждения.

Отрицая авторитет священных писаний, понятия добродетели и порока, веру в загробную жизнь, представители школы чарвака, естественно, высказываются против соблюдения религиозных церемоний для достижения рая, во избежание ада или для задабривания душ усопших. Они беззастенчиво смеются над общепринятыми обрядами. Если пища, приносимая в жертву во время похоронной церемонии (шраддха), предназначается якобы для утоления голода усопшей души, то зачем этой душе нужно насыщаться, если она отправляется в такое путешествие! И почему нельзя ту же самую пищу предложить в память усопшей души у себя дома? Это все равно, что пища, предложенная людям в нижнем этаже, могла бы насытить людей, живущих на верхних! Если жрецы, как они утверждают, действительно верят, что приносимые в жертву (яджня) животные попадают в рай, то почему в таком случае они не приносят в жертву вместо животных своих престарелых родителей, чтобы обеспечить им место в раю?

Таким образом, религия сводится к морали, а мораль – к поискам наслаждений. Этика чарваков является единственно логичным следствием их материалистической метафизики.

Подобно эпикурейцам Греции, чарваков в Индии скорее не любили, чем понимали. В представлении широких слоев народа термин «чарвака» олицетворяет что-то недостойное. Тем не менее небесполезно напомнить всем изучающим индийскую философию, что эта философия многим обязана чарвакам. Скептицизм есть проявление свободы ума, который отказывается принимать традиционную мудрость без критической ее переоценки. Философия как критическое умозрение получает право на существование главным образом на основе свободомыслия; и чем больше она удовлетворяет скептика, тем более убедительной она становится. Как уже отмечалось, каждая система индийской философии пытается опровергнуть взгляды чарваков, и в этом отношении система чарвака служит как бы пробным камнем для их теорий. Поэтому основная заслуга философии чарвака заключается непосредственно в том, что она выдвигает новые философские проблемы, и косвенно в том, что она вынуждает других мыслителей отказываться от догматизма, критически, а также более осторожно подходить к своим умозрительным построениям и к формулировке своей точки зрения.

Но что делает философию чарваков наиболее непривлекательной в глазах народа, так это ее теория наслаждений. Осуждается не сама погоня за наслаждением, ибо это в той или иной форме признают и другие философы, но лишь стремление к явно грубым наслаждениям, а также то, что наслаждение чарваки считают самоцелью. И действительно, некоторые представители школы чарвака ратуют за жизнь, полную грубых чувственных наслаждений. Но различия, которые проводились иногда между вульгарными (дхурта) и учеными (сушикшита) чарваками, указывают на то, что не все они придерживаются идеалов грубой, некультурной чувственности. Известно, например, что индийские материалисты также посвящают себя облагораживающим наслаждениям, развивая, скажем, изящные искусства, которых, согласно Ватсьяяне – признанному гедонисту и автору знаменитой «Камасутры», – насчитывается шестьдесят четыре вида (чатухшаштикалах). Материалисты не являются эгоистическими гедонистами. Эгоистический гедонизм в своей грубой форме несовместим с общественной дисциплиной. Жизнь в обществе станет невозможной, если человек не будет поступаться частью своих наслаждений в пользу других. Говорят, что некоторые представители школы чарвака почитали царя, как бога. Отсюда у них огромная вера в обязательность упорядочения общества и в необходимость существования его главы. Этот взгляд в дальнейшем находит еще более яркое выражение в философии локаятиков, где политическая философия (данданити) объединена с политической экономией (вартта). Из приведенных фактов следует, что среди материалистов древней Индии имелись такие же просвещенные мыслители, каких мы находим среди последователей Демокрита в древней Греции.

Наилучшим положительным свидетельством утонченного гедонизма является этическая философия, провозглашенная Ватсьяяной во второй главе «Камасутры». Именно Ватсьяяна является величайшим гедонистом, устанавливающим и защищающим свою точку зрения. Хотя Ватсьяяна верит в бога и в загробную жизнь и потому, собственно, не может быть назван материалистом в обычном смысле этого слова, однако он может быть признан материалистом в широком смысле этого слова, поскольку стремится объяснить «высшие феномены низшими» (Джемс). Он признает три желательные цели человеческой жизни (пурушартха), то есть дхарма, артха и кама (добродетель, богатство и наслаждение), которые должны всячески культивироваться. Его материалистические тенденции видны из того, что он рассматривает добродетель (дхарма) и богатство (артха) только как средства наслаждения, которое поэтому и является высшей целью. Утонченность его гедонизма заключается в том, что он придает особое значение самоконтролю (брахмачарья) и духовной дисциплине (дхарма), а также изысканности (нагарика-вритти), без которых человеческие наслаждения низводятся до уровня животных. Ватсьяяна указывает, что все физические наслаждения (кама), в конечном счете, служат удовлетворению пяти чувств. Далее он утверждает, что удовлетворение этих чувств, как, например, удовлетворение чувства голода, необходимо для существования нашего тела (шарира-стхити). Но в то же время он считает, что чувства должны воспитываться, дисциплинироваться и развиваться посредством упражнений в шестидесяти четырех видах изящных искусств. При этом упражнения должны применяться только в том случае, если человек посвятил себя с молодых лет абсолютному воздержанию, изучению вед, а также других вспомогательных источников познания. Он указывает, что без привнесения элементов культуры человеческие наслаждения не отличались бы от животных. По поводу беспечного гедониста, который не отказывается ни от каких встречающихся ему удовольствий, но не делает ничего такого, что обеспечило бы ему наслаждение в дальнейшей жизни, Ватсьяяна указывает, что такое отношение к жизни гибельно. Такое отношение к жизни могло бы отвлечь человека даже от возделывания почвы и посева семян в надежде на будущее использование урожая. Для обоснования необходимости регулирования желаний наслаждения он указывает, ссылаясь на исторические примеры, что чрезмерные желания, несовместимые с принципами дхармы и богатства, приводят к гибели и лишают надежды на возможные наслаждения. Признавая необходимость чисто научного подхода к вопросу об условиях и способах наслаждений, он, как и современные ученые, побуждает к изучению наук, заключающих в себе все необходимое для успешной деятельности. Правда, не все люди могут посвятить себя научным занятиям, но все же могут принести пользу те научные идеи, которые бессознательно и косвенным путем проникают в массу населения, среди которого живут немногие ученые. Таким образом, мы находим, что учение Ватсьяяны представляет собой индийский гедонизм лучшей его разновидности. Весьма возможно, что мыслителям именно этого направления и присвоено наименование «ученых гедонистов» (сушикшита-чарвака).

Антропология локаяты основана на отрицании бессмертия и реинкарнации души и освобождения как полного уничтожения всех страданий:

Когда б могло существовать сознание вне тела и могло б входить

В иное тело при рожденьи, все то, что было, покидая, то почему

Тогда о прежнем теле памяти в сознаньи нет?

Души не существуют оттого, что органами чувств не может быть воспринята она (Бонгард-Левин. С. 208).

Чарваки считали, что человек состоит из четырех элементов: земли, воды, воздуха и огня, которые действуют в пятом элементе Вселенной – пространстве. Сознание не является функцией души как отдельной субстанции; оно возникает естественно путем комбинации элементов: «Как рис и другие ингредиенты, служащие для приготовления вина, не обладают пьянящим свойством, а порождают такое свойство, будучи соединенными особым образом, точно так и материальные элементы, из которых составляется человеческое тело, вызывают сознание, будучи скомбинированы особым образом… хотя сами по себе они лишены сознания» (Чат-топадхьяя. С. 250). Со смертью тела исчезает и сознание. Доказательством этого локаятики считают фразу из «Брихадараньяка-упанишады»: «…возникнув из этих элементов, исчезает в них. Нет после смерти сознания» («Брихадараньяка-упанишада». М., 1964. С. 89–90).

Локаятики отвергали божественный авторитет Вед и вообще любые формы признания сверхъестественного. «Веды страдают тремя пороками: лживостью, противоречивостью и многословием… они являются всего лишь пустыми гимнами, которые составили обманщики… три Веды созданы тремя авторами – шутом, мошенником и вором (ночным бродягой). Жертвоприношение (агнихотра), три Веды, три вида самоконтроля (или самоистязания) и посыпание себя пеплом – все это предназначено судьбой для прокормления тех, кто лишен мудрости и трудолюбия» – говорят они.

Аджита Кесамбали отвергал закон кармы и последствия наших поступков: «…нет… ни последствий благочестивых или нечестивых поступков, ни этого мира, ни потустороннего…» Таким образом, все этические проблемы чарваки объясняют естественными, земными причинами. Оправдание или осуждение поступков – удел не кармы, а человеческого общества. Совершая тот иной поступок, человек должен заглядывать не в будущее воплощение (кем он там будет), на оглядываться на живущих с ним людей – что скажут они.

Самое существование нашего тела связано как с наслаждениями, так и со страданиями. Мы можем только стремиться к тому, чтобы свести наши страдания к минимуму и получить максимум наслаждений. Освобождение же в смысле полного прекращения страданий может означать только смерть.

Этику чарваков часто сводят к гедонизму, то есть теории о наслаждении как высшем назначении человеческой жизни. Однако это определение чрезмерно ограничивает нравственные воззрения локаятиков. Они считали, что необходимо в земной жизни добиваться максимума наслаждений и по возможности избегать страданий. Хороший поступок – тот, который приносит больше наслаждений, а плохой – тот, который причиняет больше страданий, чем наслаждений. Те, кто при жизни пытается добиться освобождения от удовольствий и страданий путем сурового подавления своих естественных наклонностей, считая, что все наслаждения в случае их удовлетворения связаны со страданием, поступают как глупцы. Ни один разумный человек «не откажется от зерна только потому, что оно в шелухе», – говорят чарваки. Мы не должны пренебрегать благоприятными возможностями для наслаждения этой жизнью из-за вздорной надежды на наслаждения в будущей жизни. Из всех известных удовольствий Ватсьяяна отдавал предпочтение творчеству. Тремя целями человеческой жизни он признавал добродетель, богатство и наслаждение. При этом он, безусловно, подчеркивал необходимость самоконтроля, духовной самодисциплины и изысканности, без которых граница между животными и человеческими наслаждениями стирается. Он насчитывал свыше 500 наслаждений, причем большинство из них являются высшими, духовными – музыка, поэзия, философия и проч. Добродетель не является ценностью сама по себе, а лишь средство достижения истинного блага. Мерилом, маяком истинного блага является природа человека – основание морали; в этом антропологизм этики локаятиков, схожий с антропологизмом эпикурейской этики, с эвдемонизмом Демокрита и Эпикура. Это учение радости и подлинного блаженства уже в этой жизни, единственное по-настоящему жизнерадостное и жизнелюбивое учение Древней Индии: «Пока жизнь еще ваша – живите радостно… Как можно сказать – Прощай! – этому прекрасному миру, который есть местопребывание радостей и удовольствий? Как нежны зеленые листья, как красивы розы! А разве солнечный свет не замечательная вещь?» (Чаттопадхьяя. С. 251–256).

Из традиционных четырех индийских целей человеческой деятельности: богатства, наслаждения, добродетели и освобождения чарваки признавали лишь две первые. Победу над страданием локаятики видели не в аскезе и удалении от мира, а в активной деятельности, жизнелюбии и ясности мысли, освобожденной от гнета кармы и страха перед гневом богов.

Новая нравственная проблема, поставленная локаятой – ценность человека самого по себе, невзирая на его происхождение. Идеал же человеческой жизни находится не вне ее, а здесь, в этой жизни, в личном бытии каждого человека.

§ 15. Адживика

Адживику многие исследователи не включают в число даршан, философских школ, но вместе с тем, она являет собой самобытное философское течение, содержащее антропологическую и этическую компоненту. С санскрита этот термин означает: тот, кто в разных местах находит себе средства к существованию (аджива). Это одно из неортодоксальных учений, отрицающее существование души. Адживика первоначально была связана с буддизмом и, возможно, даже являлась разновидностью последнего, поскольку буддисты древности тоже категорически отрицали понятие «души». Основателями адживики по традиции считаются мудрецы Маркалидева (VII в. до н. э.) и Маскарин Гошала (Маккхали Госала). Вероятно, Гошала был другом или учеником Маха-виры на протяжении шести лет, а затем их мировоззренческие пути разошлись. Отец императора Ашоки, Биндусара, был сторонником адживики, которая достигла пика популярности в эпоху Ашоки, а затем исчезла, но возможно отдельные группы продолжали существовать в Индии ещё до XIV столетия.

Адживики представляли собой организацию блуждающих странников (паривраджаки – «бродяга» или шраманы «скиталец»), верящих в то, что человеческая судьба не зависит от действий человека, а определена строгим внеличностным космическим законом – нияти (ограничение).

Сознание адживика рассматривала как сочетание сверхтонких атомов, входящих в конфигурацию «жизни». Атомы вечны, неделимы, никем не сотворены и неуничтожимы. В этом смысле адживика противостояла религиозному сознанию и философии брахманизма, отрицала брахманские доктрины кармы, самсары и мокши. Это отрицание переходило иногда в проповедь этического релятивизма.

Одно из фундаментальных положений адживики – для получения окончательного освобождения необходимо пройти через множество жизней.

Систему адживиков отличал от других индийских систем того времени крайний фатализм; любые человеческие усилия безрезультатны, так как миром правит неотвратимый рок – нияти, кармические законы недействительны, нет никакой причины в том, что мир несовершенен, существа испорчены без причины и повода, всё изменяется под воздействием случайных совпадений, но и спасение от страданий наступит автоматически, без малейших личных усилий со стороны существа, после прохождения им цикла в 8 400 000 махакальп.

Адживики, как и джайны, практиковали ахимсу и вегетарианство. К аскетической практике допускались как мужчины, так и женщины. Адживики отказывались от пищи специально приготовленной для них, а также от подношений беременных женщин или тех домохозяев, у которых есть собака, которая тоже может хотеть есть. Также практиковался пост, постоянная нагота, возможно, обезображивание новых членов при инициации. Адживики верили, что посвящение в их орден служит свидетельством последнего перевоплощения перед нирваной и всеми силами стремились приблизить желанный конец. Поэтому они практиковали постоянные изнурительные посты и считали достойным концом жизни добровольное доведение себя до голодной смерти.

В классификациях душ адживики выделяли семь типов. Адживики пользовались популярностью как предсказатели будущего при дворах раджей.

Будда критиковал адживику за губительное отрицание человеческого потенциала и ответственности за свои поступки. Учение адживики описано как наносящее больший вред, чем любое другое учение.

Итоги

Подводя итог краткой характеристике древнеиндийской этики, следует отметить, что большинство мыслителей исходило из неприкосновенности авторитета варн и Вед. Следовательно, этики древней Индии больше, чем какая-то другая, носила религиозный характер. Вечность того и другого давала основание брахманам диктовать обществу свои нравственные идеалы. Учение о карме, сансаре и дхарме на века закрепляло «священность» неравных отношений, оправдывая социальное господство брахманов и кшатриев.

В эпоху философских школ две самые популярные из нетрадиционных даршан – джайнизм и буддизм – предприняли попытки критики Вед и положения брахманов, однако в перспективе джайнизм не получил широкого распространения в индийской культуре, а буддизм вылился в религию с установившимся пантеоном божеств. Важным новаторством буддизма было отделение полезного от нравственного: только нравственно незаинтересованный поступок соответствует состоянию духовной чистоты, ясности сознания, не ведет к цепи перерождений.

Большинство этических школ Индии утверждает, что судьба человека находится в его же руках и освобождение от страдания определяется его образом мыслей, жизни, поступков. Достижение нирваны или мокши часто связывалось с ограничением человеческого эгоизма, неумеренных потребностей и страстей, с нравственным самоограничением и самосовершенствованием. То есть нравственным идеалом индийской этики бы аскет, углубившийся в познание Вед и достигающий тем самым мокши, нирваны. Цель жизни человека – научиться контролировать свое поведение через подавление биологического, животного начала и культивирование начала духовного. С первым связывалось зло, порок; со вторым – благо, добродетель.

Гуманизм древнеиндийских учений знает лишь один тип равенства – равенство в страдании (об это же говорит и христианство) и единственную форму проявления любви к человеку – сострадание. Отсюда пессимизм и квиетизм индийской этики. Равенства полов также не было. «Законы Ману» определяли, что женщина совершенно чужда созерцательной деятельности и, следовательно, является средоточием отрицательных нравственных качеств.

В противоположность пессимистическим учениям локаята – пожалуй, единственное или одно из немногих оптимистических и жизнелюбивых учений, утверждающих, что благо человека – в это же природе и счастье свое человек может достичь уже здесь, в этой жизни.

Глава II.

АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕГО КИТАЯ

§ 1. Инь-ян

Проявлять добродетель и остерегаться наказания.

Шан-шу, гл. 14.

Китайская цивилизация, наряду с индийской, является одной из древнейших на Земле. Как известно, синантроп («пекинский человек», Homo erectus pekinensis) жил на территории Китая 800–400 тыс. лет назад, в период оледенения. Государственность в Китае складывается в середине III тысячелетия до н. э. Первым правителем Китая был Хуан-Ди (Желтый император), один из пяти легендарных императоров (ок. 2600 года до н. э.).

В эпоху династии Шан-Инь (1600–1027 гг. до н. э.) главными идеологами были жрецы – толкователи воли неба. Высшим божеством, создавшим все и распоряжавшимся всем, считался Шанди (Верховный император). Земные же императоры считали себя его потомками и должны были слушаться советов небесного отца. Как и в Древнем Египте, господство в социальной структуре жречестве с его религиозными догмами тормозило развитие философии и естествознания. Как и у любого народа в древности, нравственные воззрения у китайцев были облечены в религиозную форму.

В XIII–XII вв. до н. э. сложилось интересное и самобытное учение, красной нитью проходящее впоследствии сквозь всю китайскую философию – учение о темном и светлом началах. Светлое начало выражало свойства мужественности, неба, солнца, юга, дня, света, активности, твердости, силы, сухости, жары, а также императора. Темное начало символизировало женственность, север, холод, тень, ночь, землю, луну, пассивность, влажность, мягкость, слабость. Эти два начала, две силы, противостоя друг другу, взаимно зависели друг от друга, гибли и возникали, вызывая изменения. Темное (женское) начало стало обозначаться иероглифом Инь, а светлое (мужское) – Ян. Так возник знаменитый китайский принцип «инь-ян», символизирующий космическую дуалистическую систему.

Именно дуализм как принцип существования Вселенной является главным метафизическим основанием всей китайской философии и, в частности, этики. Рассматривая одно за другим учения Древнего Востока и античности, мы увидим, что все их можно разделить в этой связи на две группы: дуалистические и монистические.

Первые говорят о том, что миром правят два начала: доброе и злое, светлое и темное; следовательно, вся история мира, человеческого общества и каждого человека в отдельности есть проявление борьбы двух этих начал. Кроме Китая подобные воззрения были распространены, например, в персидской религии зороастризм. Согласно учениям второй группы, миром правит всего одна сила. Чаще всего, это – несотворенное начало, Бог, как в иудаизме и христианстве.

На примере китайской философии мы отчетливо видим проявление зависимости антропологии, учения о человеке от космологии и онтологии, то есть общих представлений о мире. Два космических начала, два высших космических принципа находят свое отражение и в структуре человека: в зависимости от двух этих принципов, Инь и Ян, находится вся жизнь человека. Когда люди по причине невежества нарушают правильный ритм Инь-Ян, их чередование и их взаимоуравновешенность, то начинаются всякие невзгоды. Когда в человеческом организме скапливается слишком много Ян от непомерного употребления тех или иных продуктов, человек заболевает. Таким образом, принцип «Инь-ян» предполагает нравственную саморегуляцию светлого и темного в «Я-концепции» личности.

Здесь мы впервые встречаемся с понятием меры, умеренности – центральным принципом всей этики. Почему так раздражают, порой даже мучают грубые люди, грубые слова, жесты, звуки, поступки, мысли? Потому что они нарушают ритм Ци, вызывая диссонанс, аритмию в организме человека. Потому «красота спасет мир», что восстанавливает нарушенный ритм, потому врачует она душу, что избавляет не только от психического, но и физического расстройства, придавая циркуляции Ци правильный характер.

Потому китайцы и ассоциировали красоту с гармонией, потому вслед за словами «один раз Инь, один раз Ян – и есть путь» в книге «Сицы чжуань» сказано: «Тот, кто следует этому, осуществляет добро», ибо добро лежит в основе мира, мир изначально совершенен.

В эпоху династии Западного Чжоу (1045–770 гг. до н. э.) власть жречества была подорвана, вернулись старые верования, в т. ч. культ предков. Гражданские войны, длившиеся столетиями, разрушали древние обычаи и приводили к формированию новой системы ценностей китайского общества. Соперничество и кровопролитная война семи китайский провинций предопределили характер рождающейся в огне войны древнекитайской мысли; а именно – ее социально-политическую направленность. Политико-моральное содержание китайской философии было обусловлено также родо-иерархической системой и системой потомственного наследования. Так или иначе, этика в китайской философии занимает исключительное место.

В отличие от древнеиндийской традиции, где религиозно-философским источником этики были Веды, в Китае не было своего священного Писания.

Почвой для философствования в Китае была «Книга перемен» (И-цзин), составлявшаяся с XI в. по VII вв. до н. э.

Основное содержание этой книги посвящено постоянной смене явлений природы, обусловленной взаимодействию ян и инь. По этой книге, исследуя изменения (перемены) темного и светлого начал, производились гадания о счастливых и несчастливых событиях, об ожидаемых бедах и счастье.

Начало Инь изображалось прерывистой линией, Ян – сплошной. 384 черты 64-х гексаграмм (комбинаций из шести линий) характеризовали сложные изменения в системе «Инь-Ян», позволяющие предсказывать любые сложные отношения в происходящих процессах.

Таким образом, человеческая судьба ставилась в зависимость от комбинаторики чисел, которая, в свою очередь, подчинялась «воле Неба». Самостоятельное решение личности, свобода ее выбора пока еще не находили места в этой системе. В результате человек превращался в пассивное, бездеятельное начало.

Уже в те давние времена возникли представления о вознаграждении за добрые и наказании за дурные поступки. Иньский правитель Пань-гэн, предостерегая народ, говорил: Для меня нет далеких и близких, тот, кто совершит преступление, будет наказан смертью, тот, кто проявит добродетель, будет прославлен за сделанное добро (Шан-шу. Гл. 9).

То, что добродетель у китайцев считалась основой всего, подтверждают слова: Проявлять добродетель и остерегаться наказания (Ши-цзин, 17:4).

Уже в то время появляется характерный для всей последующей китайской философии культ «сыновней почтительности» – наследник культа предков, продукт родовых кровных связей. Древняя книга «Ши-цзин» («Книга песен») предписывала помощникам правителя обладать сыновним долгом и добродетелями, то есть проявлять родственные чувства к тем, к кому их следует проявлять, и уважать тех, кого следует. Тесная связь политического и нравственного учения в Китае проявлялась в том, что основной задачей правителя считалось управление страной и народом на основе добродетели, человеколюбия, придавалось огромное значение народу.

На закате Чжоуской эпохи, при смене рабовладельческого строя феодальным, наряду с верой в силу духов, в силу счастливого случая начали появляться мотивы критики древних суеверий. В книге «Цзо-чжуань» впервые с удивительной категоричностью была высказана чрезвычайно крамольная по тем временам мысль о том, что к радостным и печальным событиям, счастью или несчастью, выпадающим на долю людей, воля Неба не имеет никакого отношения, поэтому считалось, что …для беды и счастья не существует ворот, их навлекает на себя сам человек… счастье и беды зависят от людей; зловещие явления возникают от людей. Если среди людей нет разлада, зловещие явления сами по себе не появляются (Цзо-чжуань. Гл. 9, 14, 35). Более того, атеистический философ Цзы-чань даже заявил: Путь Неба далек, путь человека близок, они не соприкасаются друг с другом, поэтому как можно знать о пути Неба? Разговоры о воле Неба – пустая болтовня (Там же. Гл. 48).

Цзы-чань призывал также искать причины болезней не в воздействиях душ умерших, а в естественных причинах: пище, напитках, радостных и печальных событиях. Материалист Цзы-чань, следуя принципу «бытие определяет сознание» (а также здоровье), утверждал, что при нормальном образе жизни и питании, умеренности в радостях и гневе болезнь возникнуть не может.

По мнению китайцев, у каждого человека свой запас Ци, психической энергии, он может его истощить неправильными действиями и может пополнить. Таким образом, психическое и физическое состояние человека рассматривалось как производное от его образа жизни, мыслей, поступков.

Таким образом, в материалистическом произведении «Цзо-чжуань» был сформулирован принцип свободной воли человека, определяющей его здоровье и счастье. Воля человека была противопоставлена воле Неба (Бога). В этом состояло главное отличие этики Китая от этики Ветхого Завета, где свободная воля человека не означала нивелирования Божьей воли, а наоборот, предполагала гармонию с ней.

В то же время сходство двух этих позиций состоит в том, что наше счастье и здоровье находится в наших руках и зависит от нашего свободного выбора. Вопрос о соотношении воли Неба и воли человека, об отношениях между Небом и человеком имел дальнейшее развитие и стал основным вопросом китайской философии.

В Древнем Китае, как и в Древней Греции, рано пробуждается интерес к истории, что позже произошло в Индии. Ранние историки и философы зачастую обращаются к мифам и народным преданиям с целью обоснования своих этических и правовых учений. Таким образом если в Индии мы видели мифологизацию истории, то здесь наблюдаем обратный процесс – историзацию мифов. Исследователь конфуцианства середины прошлого века Юань Кэ говорит в связи с этим: «Историзация мифов, заключавшаяся в стремлении очеловечить действия всех мифических персонажей, была главной задачей конфуцианцев. Стремясь привести мифические предания в соответствие с догмами своего учения, конфуцианцы немало потрудились над тем, чтобы превратить духов в людей и для самих мифов и легенд найти рациональное объяснение. Так мифы стали частью традиционной истории» (Юань Кэ. Мифы Древнего Китая. М., 1965. С. 16)

В эпоху династии Восточного Чжоу (770–221 гг. до н. э.), или в период «сражающихся царств» сложились большинство известных китайских философских систем с преимущественно этическим содержанием. Этот период вошел в историю философии в Китае как время «соперничества всех школ». Всего их было десять; главных среди них – шесть; самые известные среди них: инь-ян-цзя (натурфилософы – сторонники учения об инь-ян), жуцзя (школа служилых людей, конфуцианство), мо-цзя (моизм), фа-цзя (школа легистов, законников), мин-цзя (школа номиналистов или софистов), дао-дэ-цзя (даосизм – школ сторонников учения о дао и дэ), материалистическая школа.

§ 2. Даосизм

Когда потеряна добродетель, является добродушие,

Когда потеряно добродушие, является справедливость,

Когда же потеряна справедливость, является приличие.

Правила приличия – это только подобие правды и начало всякого беспорядка.

Будьте внимательны к своим мыслям, они – начало поступков.

Лао-Цзы

Немногим ранее других, во второй половине VI века до н. э. сложилось учение Лао-Цзы (настоящее имя – Ли Эр или Ли Боянь) (примерно 560–460 гг. до н. э.), псевдоним которого означает буквально «старый учитель». Продолжателем учения Лао-Цзы был Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу) (369–286 гг. до н. э.).

Главным источником изучения его наследия является одноименное сочинение «Лао-Цзы», написанное в 460–470-х гг. до н. э. Впоследствии его учение было изложено с его слов и отредактировано после в виде небольшой, но интересной философской работы, которая оказала очень существенное влияние не только на последующее развитие философии, но и в особенности на развитие религии, – «Дао-де-цзин» («Путь добродетели»). Это – сборник афоризмов, мудрых, но порой странных и загадочных изречений.

Центральным звеном философии Лао-Цзы была идея дао. Отсюда это учение, распространенное в Китае и по сей день, получило название даосизм. Это слово на китайском языке буквально означает путь; но в этой философской системе оно получило гораздо более широкое метафизическое, религиозное содержание. «Дао» означает образ жизни, метод, принцип, первооснова мира, «матерь земли и неба». Одно из главных свойств дао – превращение всех вещей и явлений в свою противоположность через накопление количественных изменений: Превращение в противоположность – движение дао (Лао-Цзы, 40).

Антропология даосизма покоится на убеждении, что человек является закономерным порождением дао, он – часть природы. Предназначение человека – следовать по пути добродетели, то есть жить в согласии с природой. Если же человек начинает менять установленный природой порядок – он идет к гибели: «Когда устранили великое дао, появились гуманность и «справедливость». Когда появилось мудрствование, возникло и великое лицемерие. Когда шесть родственников в раздоре, тогда появляется «сыновняя почтительность» и «отцовская любовь». Когда в государстве царит беспорядок, тогда появляются «верные слуги». (Ян Хин-шун. Древнекитайский философ Лао-Цзы и его учение. – М.; Л., 1950. С. 124–125).

Этика даосизма

Всякое стремление что-либо сделать, что-либо изменить в природе или в жизни людей осуждается. Злом считает Лао-Цзы и всякое знание: «Святой муж», управляющий страной, старается, чтобы мудрые не смели сделать чего-нибудь. Когда все сделаются бездеятельными, то на земле будет полное спокойствие… Кто знает глубину своего просвещения и остается в невежестве, тот сделается примером всего мира (Лао-Цзы, 37).

Итак, счастье Старец видел в пассивности, бегстве от мирских забот, уединении и, по большому счету, связывал с возвратом к родовому обществу. В учении Лао-Цзы проявилось характерное для всей китайской философии понимание неразрывной связи личного и общественного счастья: не случайно у него чаще идет речь о «счастье (или несчастье) для страны» – ведь от этого во многом зависит счастье каждого человека.

Основная идея этики даосизма – принцип неделания, бездействия, квиетизма, понимаемый как жизнь в соответствии с природой, ненарушении ее законов. Отступление от дао Лао-цзы видит в нарушении социальной справедливости: «…если дворец роскошен, то поля покрыты сорняками и хлебохранилища совершенно пусты. Знать одевается в роскошные ткани, носит острые мечи, не удовлетворяется обычной пищей и накапливает излишние богатства. Все это является разбоем и бахвальством. Оно является нарушением дао» (Там же. С. 144). Мудрый военачальник руководствуется дао в несении своей службы: «Кто служит главе народа посредством дао, не покорят другие страны при помощи войск, ибо это может обратиться против него. Где побывали войска, там растут терновник и колючки. После больших войн наступают голодные годы» (Там же. С. 90).

Любая деятельность, направленная портив дао, влечет за собой негативные последствия. Отсюда проповедь недеяния (увей), которое лежит в основании социально-политической теории Лао-цзы. Мудрый человек не должен бороться за свою правоту и ее доказывать: «Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым. Знающий не доказывает, доказывающий не знает. Мудрый человек ничего не накапливает. Он все делает для людей и все отдает другим. Небесное дао приносит всем существам пользу и им не вредит. Дао мудрого человека – это деяние без борьбы» (Там же. С. 159).

Концепция Лао-цзы предъявляет высокие моральные требования к мудрецу, учителю людей. Он должен являть собой высший нравственный идеал: «Мудрый человек не имеет собственного сердца. Его сердце состоит из сердец народа. Добрым я делаю добро и недобрым также желаю добра. Это и есть добродетель, порождаемая дэ. Искренним я верю и неискренним также верю. Это и есть искренность, вытекающая из дэ. Мудрый человек живет в мире спокойно и в своем сердце собирает мнения народа. Он смотрит на народ, как на своих детей» (Там же. С. 141–142).

Одним из постулатов даосской теории управления является тезис о том, что управлять легче неграмотным народом. Ведя народ за собой к цели, не нужно посвящать его в то, куда его ведут и для чего. Правитель лучше знает, как сделать народ счастливым и на личном примере показывает, что есть благо и нравственность – дэ. Счастье и познание – две разные и исключающие друг друга цели. Распространение знаний – есть следствие упадка нравов и распространения неравенства, развития алчности и корыстолюбия – со всем, что проистекает от власть имущих. «В древности умевший служить дао не просвещал народ, а делал его глупым. Трудно управлять народом, когда у него много знаний. Поэтому управление страной при помощи знаний – враг страны, а без их применения – счастье страны» (Там же. С 151).

Разочаровавшись в прелестях государственной службы, Лао-цзы поселился в уединении и стал искать для себя оторванную от мирской суеты счастливую жизнь. Обобщив опыт своей истории, он сделал вывод о том, что корень происходящих в обществе «трудно управляемых смут» лежит в «знаниях» и «желаниях». Лао-цзы настаивал на «управлении, построенном на недеянии»:

Когда человек дойдет до неделания, то нет того, что бы не было сделано; кто любит народ и управляет им, тот должен быть бездеятельным (Лао-цзы. Гл. 65, 40).

Очевидно, такая позиция Лао-цзы была продиктована его верой в патриархальный идеал старого родового общества с его равенством, простотой и чистотой отношений: «Нужно сделать государство малентким, а народ редким. Даже если имеется много орудий, не надо их употреблять. Даже если имеются вооруженные войска, не надо их выставлять. Надо сделать так, чтобы народ снова начал плести узелки и употреблять их вместо письма» (Там же. С. 158).

Таким образом, основные цели даосской этики, сформулированные в «Дао-дэ-цзин» – следовать пути, указанному природой; счастье народа – возвращение к равенству и простоте родоплеменных отношений; счастье мудреца – умеренность, спокойствие, близость к природе.

Главная добродетель даосов – воздержание. Для того, чтобы служить небу и управлять людьми, лучше всего соблюдать воздержание. Воздержание – это первая ступень добродетели, которая и есть начало нравственного совершенствования.

Лао-цзы приводит целый ряд примеров, говорящих о превращении противоречий: «ущербное становится целым, кривое – прямым, пустое – наполненным, старое – новым; стремясь к малому – приобретаешь, стремясь к многому – впадаешь в заблуждение… чрезмерная скупость неизбежно вызывает большие расходы, чрезмерное накопление неизбежно вызывает большие потери… слабое побеждает сильное, мягкое побеждает твердое».

Наиболее глубоким толкованием превращения противоречий в предметах является следующее высказывание «Старого учителя»: О несчастье! Оно является опорой счастья. О счастье! В нем притаилось несчастье. Кто знает их границы? Они не имеют постоянства… (Лао-цзы, 58).

Несчастье и счастье, как полагал, Лао-цзы, содержатся друг в друге и взаимно проникают одно в другое, в каждом из них содержатся элементы отрицания, заложена основа для превращения в свою противоположность.

Однако счастье превращается в несчастье не самопроизвольно, не с какой-то фатальной неизбежностью, а только при определенных условиях. Условия эти – деятельность людей. Лао-цзы говорил: если богатые и знатные проявляют кичливость, они сами навлекают на себя беду[3].

Значит, чтобы предотвратить превращение счастья в несчастье, нужно «не кичиться», то есть «знать меру». Таким образом, Лао-цзы глубоко осознал ту истину, что соблюдение меры во всем является гарантом сохранения счастливого состояния человека.

Лао-цзы учил рассматривать все явления и вещи многосторонне, диалектически и во всем находить как положительные, так и отрицательные стороны: хороший человек есть учитель дурного, дурной человек есть материал для хорошего человека. Тот, кто не уважает своего учителя и не любит того материала, над которым работает, хотя бы и очень умен, ошибается[4].

Иными словами, каждая сторона играет свою роль, и ни одной из них нельзя пренебрегать.

Его замечательная книга полна интересных и парадоксальных изречений, описывающих превращения друг в друга:

Когда все узнают, что доброе является добрым, возникает и зло. Хорошее войско – средство, порождающее несчастье. Тот, кто пренебрегает своей жизнью, тем самым ценит свою жизнь.

Кто умер, но не забыт, тот бессмертен.

Безграничная добродетель похожа на ее недостаток; распространение добродетели похоже на ее расхищение[5].

Лао-цзы полагал, что для обретения высшей мудрости и нравственного совершенства человеку необходимо «знать себя» и «побеждать себя» (преодолевать собственные недостатки, страсти). В этой связи неумение «побеждать себя», бороться со своими страстями Лао-цзы считал огромным несчастьем: нет больше несчастья, чем незнание границы своей страсти[6].

«Старый учитель» одним из первых стал рассматривать процесс восхождения человека к нравственному идеалу как борьбу с самим собой.

И, наконец, важным выводом моральной философии Лао-цзы является его идея единства таких нравственных категорий, как мысли и поступки. Он учил: будьте внимательны к своим мыслям, они – начало поступков[7].

Даосизм получил развитие в трудах Ле-цзы и Чжуан-цзы. Будучи современниками уже получившего распространение конфуцианства, они высмеивали его нравственный идеал благородного мужа, противопоставленного народу. В противовес этому, даосы подчеркивали, что высшей нравственностью обладает простой человек: ремесленник, крестьянин, дровосек, пастух – только он хранит дэ. Именно простым людям свойственна взаимовыручка и взаимопомощь, а деньги и власть не объединяют людей, а разъединяют их: «Соединенные выгодой бросают друг друга в бедности, в бедствии, в несчастьи, в смерти; соединенные естественными узами сближаются в бедности, в бедствии, в несчастьи, в смерти. Различие между теми, кто сближается друг с другом, и теми, кто бросает друг друга, очень велико. К тому же связи государей пресны, как вода, связи малых людей сладки, как молодое вино. Государь и в близости пресен, малый люд и в разлуке сладок» («Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая». С. 181–183). Тем самым даосы проводит очень важную догадку о нравственном облике не отдельного человека, а целых социальных групп, что позволяет говорить о них как о родоначальниках не просто китайской этики, но этики социальной.

Этика раннего даосизма (VI–III вв. до н. э.) являет нам дух демократизма, реализма и критицизма современных общественных отношений. Мы видим острую критику искусственной морали, насаждаемой конфуцианцами, которая исходит не из природосо-образного поведения, а из поведения, полезного государству и прежде всего правителю как сыну неба. Вместо утвердившихся в обществе этических норм даосы воспевали истинную мораль, основанную на природосообразном поведении, выражающемся в следовании дао и дэ.

Этика даосизма – это ода «настоящему человеку», в котором главное – не «благородство», а естественность добродетели, которая определяет его поступки не из стремления к поощрению или из боязни наказания, а вследствие «собственной природы». Именно по этой причине культ недеяния так глубоко укоренился в даосизме. Деяние они понимали как исключительно корыстную деятельность, преследуя эгоистические цели.

Во II столетии до н. э. даосизм эволюционировал в сторону религии и мистицизм. Сегодня даосизм является одной из самых распространенных религий на планете, насчитывающей свыше 50 миллионов последователей.

§ 3. Конфуцианство

Не делай другим того, чего не желаешь себе.

Если у тебя нет дурных мыслей, не будет и дурных поступков…

Конфуций

Почти одновременно с философскими книгами Лао-цзы и его учеников появилась в Китае и другая группа философских сочинений, восходящая к родоначальнику господствующей религии Китая – конфуцианства – Кун-цзы (Учителю Кун) или Конфуцию (551–479 гг. до н. э.).

Вторая важная фигура этой школы – Мен-цзы (372–289 гг. до н. э.) – систематизатор конфуцианства. Наконец, Сюнь-цзы (313–238 гг. до н. э.) завершает классическое конфуцианство, сближая его с материализмом.

По меткому высказыванию китайских историков философии, «клеймо Конфуция лежит на всей духовной культуре китайской нации, как с лицевой, так и с обратной стороны»[8]. Действительно, в ряду «национальных героев» Китая вряд ли можно найти более влиятельную и знаменитую фигуру.

Учитель Кун был государственным чиновником довольно высокого ранга, а также содержал частную школу из 72 учеников, которым он преподавал шесть видов искусств: правила поведения, музыку, стрельбу из лука, управление колесницей, письмо и математику. Вот что говорил он сам на склоне лет об этапах пути своего духовного роста:

В пятнадцать лет я обратил свои помыслы к учебе.

В тридцать лет я обрел самостоятельность.

В сорок лет я избавился от сомнений.

В пятьдесят лет я познал волю Неба.

В шестьдесят лет научился отличать правду от неправды.

В семьдесят я стал следовать желаниям моего сердца[9].

Философия Конфуция и «школа служилых людей», берущая от него свое начало, коренным образом отличаются от философской системы Лао-цзы. Они отражали взгляды и интересы служилого чиновничества.

Основное содержание учения Конфуция, заключенного в так называемых «Пятикнижии» («У-цзын») и «Четверокнижии» («Сышу»), – это учение о правилах поведения, о правильной жизни, то есть этика, состоящая из частной и политической частей. Важным источником для изучения идеологии Конфуция является также сборник его высказываний и поступков – «Лунь юй».

Центральная категория конфуцианской этики – жень (гуманность, человеколюбие) – нравственный принцип, определяющий весь спектр отношений человека в обществе: в семье, на службе. Кун-цзы говорил: если человек не обладает человеколюбием, как он может соблюдать правила поведения?[10]

На вопрос «Что такое человеколюбие?» Конфуций ответил: «Любовь к людям», понимая при этом такие нравственные качества, как преданность, снисходительность, почтение к родителям, уважение к старшим, великодушие, правдивость, милость и др. Причем эти «первичные» нравственные качества определяли все остальные: кто полон милосердия, непременно обладает мужеством[11].

Главным содержанием понятия «любовь к людям» является высказывание «Не делай другим того, чего не пожелаешь себе»[12]. Конфуций пояснял это так: Владеть собой настолько, чтобы уважать других, как самого себя, и поступать с ними так, как мы желаем, чтобы с нами поступали, – вот что можно назвать человеколюбием[13].

К сожалению, этот величайший гуманистический принцип разбивался в китайском обществе и в учении Конфуция о непреодолимые барьеры родо-иерархической структуры. Различные, противоборствующие сословия не могут «любить» друг друга в силу диаметральной противоположности своих интересов. Конфуций, как никто другой, осознавал это, и, стремясь, утвердить это, выступал за «проявление родственных чувств к тем, к кому они должны проявляться» и за «уважение к тем, к кому уважение должно оказываться».

Кроме этого, в конфуцианское понятие «человеколюбие» умещалось также и чувство ненависти: «Только обладающий человеколюбием может любить людей и ненавидеть людей». Объектом ненависти, по Конфуцию, должны быть те, «к кому не должны проявляться родственные чувства» и «не должно оказываться уважение».

В этой связи Конфуций делил всех людей на благородных и неблагородных (низких). Благородный муж – цзюнь-цзы – нравственный идеал Конфуция. Он предан, искренен, верен, справедлив.

В данном случае социальная этика конфуцианства прямо противоположна даосской. Если даосы видели нравственный идеал в простом человеке, Конфуций высшими моральными качествами наделяет благородных людей, а простым людям отказывает в порядочности. Он уверен, что социальное происхождение человека определяет и его моральный облик: Благородный человек знает только долг, низкий человек знает только выгоду. Благородный человек предъявляет требования к себе, низкий человек предъявляет требования к другим. Благородные живут в согласии с другими людьми, но не следуют за ними, низкие следуют за другими людьми, но не живут с ними в согласии. Благородный человек стойко переносит нужду, а низкий человек в нужде становится распущенным[14].

С категорией жень тесно связаны понятия сяо – почитание родителей, и ли – ритуалы, церемонии, которые можно рассматривать как частные случаи жень. Прежде всего сяо должно проявляться в отношении подданных государства к императору – сыну Неба.

Впоследствии ли вытеснило жень и привело конфуцианскую этику к формализму, о котором его противники говорили: «Человеку, следующему предписаниям конфуцианства, некогда быть добродетельным и поступать добродетельно, так как он занят непрерывными церемониями».

Если не соблюдать издревле установленных обрядов, – или, тем более, отменить их, то все перемешается и возникнут нестроения. Уничтожьте брачные обряды – не будет супругов (в истинном значении этого слова), и разовьется разврат со всеми его преступлениями… уничтожьте обряды погребения и жертвоприношения, дети не будут заботиться об усопших родителях, да и живым служить перестанут…[15]

Как и у Лао-цзы, мораль Конфуция неотделима от политики. Выступив против реформы, вводившей фиксированные законы, Конфуций противопоставил теории управления на основе законов принцип управления на основе добродетели (правил поведения). Он говорил: Если руководить народом с помощью законов и вносить в народ порядок с помощью наказаний, народ будет стремиться избежать наказания и не будет испытывать стыда. Если же руководить народом с помощью добродетели и вносить в народ порядок с помощью правил поведения, народ будет знать стыд и исправится[16].

Здесь под добродетелью имеется в виду нравственное перевоспитание, а под правилами поведения – система правил, главным образом система родовых отношений рабовладельческого строя, основанных на жестком разграничении социальных статусов людей.

Во времена же Конфуция эта система начала уходить в прошлое и теперь уже «правитель не правитель, слуга не слуга, отец не отец, сын не сын». В этой связи Учитель Кун поставил целью своей жизни задержать и восстановить рушившиеся порядки.

Конфуций считал также, что при мудром правителе постыдным в государстве будет считаться не богатство, а бедность: Когда государство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда; когда государство не управляется согласно с разумом, то постыдны богатства и почести[17].

Конфуций справедливо полагал, что только тот имеет моральное право управлять государством, кто сам встал на путь нравственного совершенствования, чтобы быть образцом для своих сограждан: Если совершенствуешь себя, то разве трудно будет управлять государством? Если же ты не можешь усовершенствовать себя, то как же сможешь усовершенствовать других людей? Правление есть исправление. Кто же посмеет не исправиться, когда исправитесь вы сами?[18]

Призывая относиться с ненавистью к «низким» людям, Конфуций понимал при этом в первую очередь содержащиеся в них пороки, убеждая, что нетерпимость к порокам есть добродетель: кто ненавидит то, что лишено милосердия, тот проявляет милосердие[19].

Но в то же время Учитель Кун призывал воздерживаться от излишней ненависти и говорил: большая ненависть к человеку, лишенному человеколюбия, приводит к смутам[20].

По мнению Конфуция, добродетель (а она определяет счастье) имеет двоякую природу. С одной стороны, она зависит от божественной «воли Неба». Знание «воли Неба» он рассматривал как необходимое условие для благородного человека: «не зная воли Неба, нельзя стать благородным». О себе Конфуций говорил, что он «в пятьдесят лет познал волю Неба», и похвалялся тем, что «Небо породило в нем добродетель».

С другой стороны, Конфуций одновременно подчеркивал значение деятельности человека. Выступая против слепого преклонения перед духами и душами умерших, Конфуций призывал «держаться от них подальше» и больше думать о живых людях: Не научившись служить людям, можно ли служить духам?[21]

Более того, конфуцианцы допускали возможность познания и изменения человеком своей собственной природы как возможность познания «неба» и влияния на него: знающий свою природу знает небо; способный исчерпывающе раскрыть свою природу… может войти в триединство с небом и землей[22].

Важным принципом конфуцианства было учение о «золотой середине» в поведении людей между несдержанностью и осторожностью. Конфуций говорил: Золотая середина, как добродетельный принцип, является наивысшим принципом, но народ уже давно не обладает им[23].

Важнейшей категорией для него была мера – граница, переход через которую чреват всевозможными негативными последствиями. Только имеющий чувство меры, идущий «путем золотой середины» достигнет счастья.

Согласно конфуцианским представлениям, семь чувств – эмоций, присутствующих в человеческом сердце: веселье, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и вожделение хороши в меру. Порочными, как считает Ван Янмин, чувства – эмоции делаются, становясь страстями (юй), то есть благодаря нарушениям меры, которые суть следствия эгоистических помыслов и стремлений, обнаруживающихся в виде «любви к славе, выгоде, вещам» и являющихся атрибутами ненастоящего, «эгоистического я». Главный из этих пороков – гордыня, преступлениям которой не счесть числа[24].

Одним из стержневых вопросов этики является проблема добра и зла. Эти чувства неизбежны в каждом из нас, и мы поочередно преисполнены то одним, то другим – кто-то больше, кто-то меньше. Встретившись с добром или злом, каждый из нас реагирует на них по-своему. Ответ добром на добро вполне естествен, не требует особых нравственных усилий и потому обратим свое внимание на противоположную ситуацию, когда мы сталкиваемся со злом. Как поступать в этом случае?

Голос рационального мышления подсказывает нам вернуть обратно то, что дали нам – зло, то есть как-то отомстить. Это принцип мы наблюдали в Ветхом Завете («око за око и зуб за зуб»). И вообще, такая позиция характерна для ранних ступеней нравственного развития человечества в целом и человека в отдельности. В этике Конфуция мы еще слышим отголоски этого принципа. Когда кто-то спросил Конфуция: Правильно ли отвечать добром на зло? – он ответил: Как можно отвечать добром? На зло отвечают справедливостью. На добро отвечают добром[25].

Окончательное преодоление первобытной морали мести мы найдем немного позднее, в нравственных беседах Сократа. Как и позднее Сократ, Конфуций неразрывно связывал два понятия – «добродетель» и «знание». Он говорил: Когда определится взгляд на вещи, то будет приобретено знание; когда приобретено знание, то воля будет стремиться к правде; когда стремление воли удовлетворено, то сердце сделается добрым; когда сердце сделается добрым, то будет приобретен нравственный взгляд на вещи, ведущий к добродетели[26].

В то же время, в отличие от Сократа, Конфуций не ставил между этими понятиями знака равенства и говорил: Знающему далеко до любящего, любящему далеко до радостного[27].

Как и Лао-цзы, Конфуций говорил о том, что наши мысли непременно сказываются на делах и поэтому первым шагом нравственного воспитания должно стать обретение добродетельных мыслей – то, что он назвал «душевной чистотой»: Если у тебя нет дурных мыслей, не будет и дурных поступков… Чтобы достигнуть нравственного совершенства, нужно прежде всего заботиться о душевной чистоте. А душевная чистота достигается в том случае, когда сердце ищет правды и воля стремится к святости. Но все это зависит от истинного знания… Когда ясно, в чем заключается истинная нравственность, то и все остальное будет ясно[28].

Идущему по пути нравственного совершенствования Конфуций рекомендовал постоянно ориентироваться на тех, кто продвинулся по этому пути дальше и друзей подбирать по этому же принципу: Не имей друзей, которые уступали бы тебе в моральном отношении[29].

В этом смысле интересно высказывание Конфуция говорил о трех путях, ведущих к нравственному совершенству: Три пути у человека, чтобы разумно поступать: первый, самый благородный, – размышление, второй, самый легкий, – подражание, третий, самый горький – опыт[30].

Подводя итог глубокомысленной конфуцианской этике, отметим, что высоту нравственности человека Учитель Кун напрямую связывал со счастьем: Быть высоконравственным и значит быть свободным душой. Постоянно гневающийся на кого-нибудь, беспрестанно боящийся чего-нибудь и всецело предающийся страстям не могут быть свободны душой. Кто не может сосредоточиться в себе или увлекается чем-нибудь, тот, видя, не увидит, слыша, не услышит, вкушая, не различит вкуса[31].

Высшее наслаждение – быть свободным душой и испытывать чувство удовлетворения от совершенства своих поступков. Путь к этому открывает этика – искусство преодоления страхов и страстей: Если, взглянув на свои поступки, видишь, что стыдиться нечего, то отчего же еще можно печалиться и испытывать страх?[32]

Слова Конфуция, взятые эпиграфом к данному параграфу, были позднее названы «золотым правилом нравственности». Человека, живущим под этим девизом, он считал счастливым. Жить нужно, – в согласии с самим собой, другими людьми и с самим мирозданием, – учил Конфуций[33].

Спустя двести лет после Конфуция, во второй половине IV в. до н. э. его учение продолжил Мен-цзы. В полном соответствии с конфуцианской традицией он считал Небо образцом нравственного совершенства и тотальной нормой человеческих поступков.

В этической системе Мен-цзы просматриваются четыре категории: жень – общий нравственный закон, понимаемый как гуманность и человеколюбие. Вторая категория – и – чувство долга, справедливости. Третья – ли – исполнение норм и форм поведения. Четвертая – чжи – познание, подразумевающее знание этических добродетелей. Все перечисленные добродетели «не извне вливаются в нас, а прирождены нам, но только мы не думаем о них» (Антология мировой философии. – М., 1969. Т. 1. С. 209). Человек добр от рождения, однако доброта дана ему лишь в зародыше и требует развития. Способны же к развитию добрых начал только благородные мужи. Простолюдин от природы не способен к развитию благородных качеств, потому и прозябает в невежестве.

Каждая из четырех нравственных категорий, по мнению Менцзы, гармонизирует не только внутренний мир человека, но и его отношения с людьми. «Например, гуманность выражается в отношениях между правителем и подданными, чувство исполнения соответствующих норм и форм поведения – в отношениях между хозяином и гостями, знание – в следовании за мудрецом» (Быков Ф. С. Зарождение общественно-политической и философской мысли в Китае. С. 149). Человек должен оставаться самим собой в любых обстоятельствах: «Великий мастер ради грубых работников не изменяет и не уничтожает правила. И ради неискусных стрелков не изменяет нормы напряжения лука» (Попов П. С. Китайский философ Мен-цзы. С. 244–245).

С разницей в полвека, в первой половине III в. до н. э. развитие конфуцианство продолжил Сюнь-цзы. Впитав в свою систему ряд положений даосизма и Ян Чжу, он вводит в учение Конфуция материалистические элементы. Человек, по его мнению, отличается от всего окружающего мира прежде всего тем, что имеет чувство долга и нравственное чувство. Однако оно дано человеку не богом, а имеет вполне естественное происхождение. Споря с антропологией Мен-цзы, Сунь-цзы настаивал, что человек зол от природы, а его добродетель порождается практической деятельностью» (Древнекитайская философия. Т. 2. С. 200). Этические правила в единстве с законами (ли в связи с фа) есть «начало управления» (Быков Ф. С. Зарождение общественно-политической и философской мысли в Китае. С. 212). Их появление философ объясняет сугубо рационалистически. Их источник – не веление неба или природа, а разумно организованное общество, нуждающееся в строгом регулировании и регламентировании человеческого поведения.

Поучительна мысль Сюнь-цзы о том, что закон фа и нормы поведения ли есть орудия преобразования человеческой природы. Он говорит, что как кривое дерево для выпрямления надо держать в тисках над огнем, как металл следует оттачивать, чтобы он стал острым, так человека необходимо заставить следовать пути добродетели.

В разрез с традиционным конфуцианским почитанием жень как основания всех других добродетелей Сюнь-цзы настаивает, что не жень, а именно фа есть основание ли. Не абстрактная добродетель ведет людей к совершению нравственных поступков, а строгий и беспощадный закон. Установление общественного и государственного порядка возможно только принудительными средствами.

Подвергся нападкам и культ благородного мужа. Разве может быть нравственным идеалом благородный муж? «Если все будут размышлять о великом небе, то кто же будет создавать вещи и овладевать ими? Если все будут прославлять небо, то кто же будет преодолевать небесную судьбу и использовать ее?… Тот, кто игнорирует человека и думает лишь о небе, не будет знать состояния вещей» (Там же. С. 209).

Сюнь-цзы первым из конфуцианством раскрыл классовую сущность религии и показал, что ее назначение в обществе – управление массами, политическое господство власть имущих.

Подводя итог рассмотрению конфуцианской этики, заметим, что в целом она носила коллективистский характер, т. е. была нацелена на подчинение индивида моральным нормам классового, строго иерархичного и бюрократизированного общества. Ее сущность – в выполнении предписанного свыше. Природные нравственные качества человека можно развить только путем воспитания, которое сводится к выполнению церемоний (ли).

Очевиден классовый характер конфуцианской этики: одна мораль – для господ, другая – для простолюдинов. Благородный муж нравственно совершенствуется и сознательно следует моральному долгу; народ безоговорочно, неосмысленно подчиняется церемониям. Просветительские идеи относятся только к благородным мужам. Они и только они, как люди нравственные, могут быть советниками правителей. Служит же государю благородный муж не из страха, а по убеждению: Целеустремленный человек и человеколюбивый человек идут на смерть, если человеколюбию наносится ущерб, они жертвуют своей жизнью, но не отказываются от человеколюбия» (Древнекитайская философия. Т. 1. С. 167).

Впоследствии, начиная со времени династии Хань (II в. до н. э.) вплоть до революции 1911 года конфуцианство становится официальной идеологией китайского государства. Сегодня эта идеология насчитывает около 500 миллионов последователей.

§ 4. Моизм

Небо учит не отдельной, а всеобщей любви.

Мо-цзы

Полной противоположностью конфуцианству была нравственная философия младшего современника Конфуция – Мо-цзы (Мо Ди) (ок. 475 – 395 гг. до н. э.), родившего спустя несколько лет после смерти Конфуция. Влияние Мо-цзы было настолько велико, что потеснило даже популярность конфуцианства. Родившись в небогатой семье, Мо-цзы стал великим ученым, создавшим оригинальную этическую концепцию. Основным трудом его жизни была одноименная книга «Мо-цзы».

Моисты – последователи «великого учителя», представляли собой политическую группу со строгой организацией, носящей характер научного заведения. Они вели скромный образ жизни и отличались необыкновенной стойкостью и мужеством. О них говорили так: Их всех можно было окунуть в кипяток или отправить на лезвия мечей, причем, встречаясь со смертью, они не отступали назад[34].

Моральное учение Мо-цзы отличалось от конфуцианства прежде всего тем, что вместо принципа «любви к ближнему», понимаемой как любовь к родственникам, он провозгласил принцип цзиньай, «всеобщей любви».

Небо учит не отдельной, а всеобщей любви… перед Небом все равны… следовать мыслям Неба – значит, следовать всеобщей взаимной любви, взаимной выгоде людей, и это непременно будет вознаграждено. Выступления против мыслей Неба сеют взаимную ненависть, побуждают причинять друг другу зло, и это непременно повлечет наказание[35].

Свой метод он назвал «объединение для замены разъединения». Разделение на родственников и чужих, близких и далеких, порождает, по его мнению, «взаимную ненависть» в сердцах людей. Это ведет к великим бедствиям в Поднебесной. В силу этого Мо-цзы мечтал отношения «взаимной ненависти» заменить отношениями «взаимной любви». Он призывал …смотреть на чужие владения, как на свои, смотреть на чужие дома и любить их, как свои, смотреть на других, как на самого себя…, любить чужих отцов, как своего, и т. д.[36]

Ни принцип гуманности жень, ни обряды ли не несут избавления от зла, царящего в обществе. Более того, все они направлены на закрепление существующего положения неравенства. Принцип сяо освящает лишь родственные узы – следовательно, и гуманность здесь ограничено узким кругом родственников. Поэтому конфуцианские принципы надо отбросить как ложные и утвердить в качестве основного нравственного закона принцип всеобщей любви: «Имеющий силу должен помогать людям, а имеющий богатство поделиться с другими» (Го Мо-жо. Философы Древнего Китая. – М., 1955. С. 730). Симпатии этической системы Мо-цзы – на стороне народа; главное – его выгода; критерий нравственного – «коллективный опыт народа».

Мо-цзы говорит об относительности норм общественной морали: единичную кражу называют преступлением: за кражу груши, свиньи или курицы следует жестокое наказание; в то же время, тот же правитель, наказывающий простолюдина, вторгается в сопредельное государство, грабит его, убивает местных жителей – и это именуют подвигом. Другая сторона относительности морали – прямая зависимость нравственных качеств от материальных условий жизни: «Если год урожайный, то люди становятся гуманными и добрыми. Если год неурожайный, то люди становятся негуманными и злыми» (Древнекитайская философия. Т. 1. С. 197).

Веря в доброту людей, Мо-цзы был всецело убежден, что примеру первого человека, начавшего жить по-новому, непременно последуют все остальные: за любящим людей люди непременно последуют и полюбят его; за приносящим выгоду люди непременно последуют и принесут ему выгоду[37].

Другой важной идеей этической системы Мо-цзы было новое понимание «воли Неба». Он первым в истории китайской философии до конца последовательно противопоставил «воле Неба» свободную «волю человека», его сознательное «усилие». Мо-цзы говорил: Человек тем и отличается от животных, что живет, опираясь на усилия[38]. Все наше будущее: «долгая жизнь или преждевременная смерть, богатство или бедность, спокойствие или опасность, мирное правление или смуты» – все это зависит от наших сознательных усилий.

Воля неба для него – не более чем инструмент решения тех или иных задач: «У меня “воля неба“, что у колесников циркуль, у столяров угольник. Колесники при помощи циркуля измеряют правильность круга, столяры при помощи угольника измеряют точность углов, а я хочу с помощью “воли неба“ в будущем на всей земле измерить гуманность и негуманность ванов, гунов, сановников и крупных чиновников Поднебесной» (Ян Юн-го. История древнекитайской идеологии. М., 1957. С. 167). Таким образом, Мо-цзы наделяет небо этическими принципами своего учения, чтобы шире и вернее их распространить.

Мо-цзы является творцом самобытной теории исторической этики. Первобытное состояние человеческого общества характеризовалось наличием множества различных представлений о нравственности, что порождало войну всех против всех. В один прекрасный момент люди договорились между собой установить единые нравственные нормы и принципы жизни, для чего избрали одного правителя как гаранта их осуществления. Некоторое время понятия справедливости и долга и были едиными и соблюдались всеми гражданами. Впоследствии снова появилось многообразие этических норм, что повлекло за собой разделение общества на классы и возникновение неравенства и угнетения одних другими. Поэтому перед совершенномудрым правителем стоит нелегкая задача вновь вернуться к единому пониманию справедливости.

§ 5. Законники (фа-зця)

Этическая концепция школы фа оправдывается ее наименованием: в обществе должны господствовать законы, а не моральные нормы. Виднейшими фигурами школы легистов (законников) были Ли Куй, У Ци, Шан Ян и Хань Фэй-цзы. Большинство из них были действующими политиками, законодателями.

Хань Фэй-цзы (280–233 гг. до н. э.) – ученик и младший современник конфуцианца Сюнь-цзы. Вслед за своим учителем он предлагает материалистическое толкование категории дао. Дао – это всеобщий закон и основа всех законов, благодаря которому можно постигать и овладевать вещами. В обществе должны быть выработаны законы фа – критерий добра и зла, устанавливаемые людьми и изменяемые в соответствии с изменениями условий жизни, т. е. не по произволу, а по необходимости. Хань Фэй-цзы полагал, что не этический закон, данный небом, не априори добрая природа человека, не мораль служат основанием управления, а, напротив, сама мораль зависит от закона фа.

Антропология Хань Фэй-цзы зиждется на тезисе о злой природе человека, причем, не поддающейся перевоспитанию. Поэтому зло, проявляемое человеческой природой, можно пресекать только силой закона.

В политике нравственные нормы и принципы должны работать исключительно в интересах правителя: только он знает, что есть благо для народа. Для достижения цели государь не должен считаться ни с какими моральными принципами. Поэтому единственная добродетель подданных – слепое подчинение закону.

Китайский макиавеллизм Хань Фэй-цзы был реализован на практике в деятельности императора Цинь Ши-хуанди, железной рукой объединившего страну и основавшего на основании философии легизма новую династию Цинь (221 г. до н. э. – 206 г. н. э.). Это эпоха расцвета китайской культуры и триумф легизма в истории китайской мысли и государственности. Философ не дожил до этого двенадцать лет. Ближайший советник императора, Ли-сы (280–208 гг. до н. э.) был последователем легистов. Однако презрение одновременно к народу, с одной стороны, и к аристократии – с другой – лишило правящую партию легистов почвы и в конечном счете привело их к поражению в противостоянии с конфуцианством.

§ 6. Материалисты. Ян Чжу и Ван Чун

Крупнейшими материалистами древнего Китая были Ян Чжу и Ван Чун.

Ян Чжу (440–360 гг. н. э.) был младшим современником Мо-цзы. Понимание человека им очищено от всяческой мистики и религии. Нет ни воли неба, ни дао. Все в мире происходит по естественной необходимости, которая определяет жизненный путь человека. Эту необходимость нельзя избежать или предотвратить; бессмысленно предпринимать попытки изменить ход вещей, поскольку жизнь определена естественной необходимостью. Вся жизнь человека и его поступки могут быть объяснены рационально. Человек – часть природы, следовательно, подчинен ее законам. Бессмертия не существует: все родившееся развивается и гибнет. Смерть столь же естественна и необходимо, как и жизнь. «В жизни все вещи все вещи друг от друга отличаются, а в смерти все одинаковы» (Атеисты, материалисты и диалектики Древнего Китая. С. 108).

Если жизнь коротка и неповторима – отсюда вывод, что счастье надо успеть достичь в этой жизни: «Следует наслаждаться при жизни, не к чему хлопотать о том, что будет после смерти!» (Там же. С. 103). Программная установка этики Ян Чжу – научить людей сохранять и развивать лучшие качества человеческой природы, поскольку именно этот путь ведет к счастью.

Задача человека – понять свою собственную природу и жить строго в соответствии с ней, ничего не меняя и не отклоняясь от нее: «… как заботиться о своей жизни? – Не мешать (себе), не останавливать себя. Жить свободно – и только. Что это значит? – … ушам хочется слушать музыку и мешать им означает притуплять звук; глазам хочется смотреть на красоту и краски, и мешать им означает притуплять зрение; носу хочется вдыхать аромат перца и орхидеи, и мешать ему означает притуплять обоняние; устам хочется говорить об истинном и ложном, и мешать им означает притуплять ум; телу хочется найти покой в прекрасном и приятном, и мешать ему значит лишать его хорошего самочувствия; мысли хочется свободы, и мешать ей значит не давать ей идти вперед. Все эти препятствия – жестокие деспоты. Устранишь этих жестоких деспотов – и проживешь радостно вплоть до смерти – и день, и луну, и год, и десять лет. Это я называю заботиться о своей жизни. Свяжешь себя этими жестокими деспотами, станешь неотступно обуздывать себя и жить в скорби и заботах во имя долголетия, так проживи пусть даже сто лет, тысячи лет, тьму лет – это не то, что называю заботиться о своей жизни» (Там же С. 109). Таким образом, идеал счастливой жизни Ян Чжу прямо противоположен аскетическому идеалу существования конфуцианцев и моистов.

Главное для человека – чувствовать себя счастливым и радостным. А это достигается не мудрствованием, не подвигами во имя добродетели и не бездельем. Ощущение полноты жизни приходит от удовлетворения в труде.

Тема счастья и смысла человеческой жизни красной нитью проходит сквозь творчество Ян Чжу. Сквозь призму «благо-центризма» он и оценивает добродетель. Если добродетель сама по себе не ведет к счастью, к спокойной, радостной жизни, не только безразлична, но и просто вредна. Ян Чжу последовательно проводит идею меры как камертона счастья. А меру добродетели определяет разум – он же обуздывает страсти, разрушающие и порабощающие человека. Именно благодаря разуму человек занимает особое место на земле.

Ян Чжу высоко ценил и воспевал простые нормы морали – взаимопомощь, товарищество: «При жизни друг друга жалеть, по смерти друг друга покидать».

Ван Чун (27–100 гг. н. э.) жил спустя почти 500 лет после Ян Чжу. Он представитель совсем другой эпохи – расцвета империи Цинь. Его основной трактат – «Лунь хэн» («Критические рассуждения»).

Подобно Ян Чжу его последователь утверждал, что высшее благо человека – в свободе от регламентаций, в следовании своей естественности. Антропология Ван Чуна имеет в основании своем убеждении о том, что человек являет собой средоточие ци – жизненной силы, присущей всем живым существам. Ци есть основание ощущений и разума; соединение ци неба и ци земли в теле человека есть его разум. Мир материален; и человек, являясь частью мира, столь же материален. «Человек есть животное существо. Несмотря на то, что он может быть знатен, может быть царем или вельможей, его природа не отличается от природы других существ… люди и животные – существа тождественные (в отношении к смерти); они умирают и их жизненный дух погибает» (Петров А. А. Ван Чун – древнекитайский материалист и просветитель. С. 63–64).

Материальность человека влечет за собой все его основные свойства. Все поступки человека определяются его природой: «Природа неба и земли в человеке проявляется в наивысшей степени… Среди животных он является высшим. Среди существ, рождаемых небом и землей, человек является наиболее ценным, и эта ценность определяется его способностью к знанию» (Там же. С. 64).

«Человек, преисполненный высшим совершенством, получает большую долю небесного ци и поэтому он может следовать пути неба, подчиняясь принципу естественности и недеяния. Тот же, кто получил небесного ци в незначительной доле, не может следовать пути дао и дэ и непохож на небо и землю. Он неподобен совершенномудрому, мудрецу и поэтому проявляет внешнюю деятельность» (Там же. С. 60–61).

Одновременно со своей природой человек при рождении обретает и свою судьбу. Если человек обретает при рождении крепкую природу, то его ци могучее и тело сильное. А если его тело сильное, то и судьба предопределяет ему долгую жизнь; если согласно судьбе ему предопределено долголетие, то он не может умереть молодым. Тот же, кто получает слабую природу, обладает слабым ци и слабым телом. Слабость и есть причина краткости жизни» (Там же. С. 66). …Общественное положение и состояние зависят от судьбы, а счастье и богатство вовсе не заключаются в мудрости и уме» (Там же. С. 66).

В пику практически всем моралистам древности, устанавливающим прямую зависимость между добродетелью и благом, Ван Чун отрицает такую связь: он говорит о том, что добрых людей единицы, а злых – множество. И вместе с тем, жизнь добрых людей зачастую несчастнее и короче жизни порочных людей.

Нравственный полюс человека не предопределен изначально: в силу своей деятельности человек может стать как нравственным, так и безнравственным. Основу его деятельности составляют желания (стремления, потребности), в свою очередь, обусловленные чувственной природой человека. Благодаря познанию человек способен к созиданию. Он создает общество, которое преобразует природу.

Моральные качества, которые несет в себе человек, имеют непосредственные антропологические или, скорее, физиологические, основания: «Человек проницателен и разумен вследствие того, что он вмещает в себя ци пяти этических качеств (гуманность, чувство долга, чувство меры, мудрость и верность), а ци этих пяти этических качеств заключено в пяти внутренних органах (сердце, печень, желудок, легкие, почки). Если эти пять этих органов не повреждены, то человек остается разумным; если они заболевают, то затуманивается разум человека, и он делается неразумным. После смерти человека эти пять органов разлагаются, и тогда пять этических качеств утрачивают свое основание. Когда разрушается то, что скрывает в себе разум, разум также исчезает» (Там же. С. 77–78).

Итоги

Подчеркнем еще раз, что древнекитайская этика, в отличие от религиозной индийской этики – прежде всего светская, социальная, политическая этика. Нравственные проблемы здесь теснейшим образом связаны с проблемами социальной справедливости, поиском образа справедливого и мудрого правителя. Китайские моралисты размышляют о потерянном равенстве, утраченной справедливости. Равенство утрачено было не только социальное, но и половое. Для китайских моралистов, в частности, конфуцианциев и законников, так же как и для индийских, женщина – подчиненное существо.

Глава III.

АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

История Древней Греции традиционно рассматривается в рамках более крупной исторической эпохи – античности. Античность (с др.-гр. – древность) как правило, определяют как первую западную цивилизацию, простиравшуюся от Атлантики до Малой Азии в период со II тысячелетия до н. э. до падения Рима в 476 г. н. э. Цивилизация эта возникла синхронно с рассмотренными выше культурами Востока.

Первые люди появились на территории Европы 800 тысяч лет назад – это так называемый Гейдельбергский челове́к (лат. Homo heidelbergensis), европейская разновидность человека прямоходящего, родственный рассмотренному выше восточноазиатскому синантропу. Современный человек (Homo sapiens sapiens) в Европе появился относительно недавно, 35 тысяч лет назад. После окончания ледникового периода, в VII тысячелетии до н. э., начинают образовываться постоянные, в том числе и на территории Греции. Первая цивилизация античного мира – Минойская – возникла синхронно с древнеиндийской и древнекитайской – около 2700 г. до н. э. и является продуктом этносов, населявших эти земли до индоевропейского вторжения.

В начале II тысячелетия до н. э., синхронно с вторжением в Индию индоарии начали распространяться и по территории Европы. Именно им принадлежит авторство европейской культуры. В XV–XIII вв. до н. э. территория Греции была завоевана ахейцами, положившими основание классической греческой культуре, расцвет которой наступил много позже – в VIII–III вв. до н. э. Именно это время, совпадающее с моментов возникновения философских школ в Индии и Китае, Карл Ясперс именовал «осевым временем» – время всплеска культуры, науки и философии по всей оси от Атлантики до Тихого океана.

В VII столетии до н. э. процесс распада родового общества и складывание общества классового неизбежно породили новые формы общественного сознания, каковыми явились философия и мораль. Попытка рационального объяснения мира и человека, а не из догм религиозного и мифологического мышления дала миру первых творцов европейской философии – представителей Милетской школы во главе с Фалесом.

Период, охватывающий приблизительно с 600 по 450 гг. до н. э., именуется досократическим; тем самым фигура Сократа традиционно образует рубеж между ранней и классической греческой философией.

В V столетии до н. э., в «золотой век» Перикла центром всей культурной жизни Европы становятся Афины. Здесь античная философия достигла свей вершины; здесь творили софисты, Сократ, Платон, Аристотель, Эпикур и их многочисленные последователи. Это время, доходящее до конца IV в. до н. э., именуется классическим этапом греческой философии.

В 338 г. до н. э. Греция была завоевана северным соседом – Македонией, положившей конец классическому периоду и открывшему период эллинистический, продолжавшийся до начала новой эры, т. е. до завоевания Греции Римом. Это время ознаменовано развитием эпикурейства, стоицизма, скептицизма, платоновской Академии и аристотелевского Ликея.

Последний, римский этап развития греческой философии продолжался до 529 г. н. э., когда император Юстиниан закрыл Академию в Афинах. В этот период наибольшее развитие получил неоплатонизм в лице своих выдающихся представителей: Плотина, Порфирия, Прокла, Ямвлиха. Фигурой, замыкающей античную традицию, является Боэций.

§ 1. Гесиод

Зло на себя замышляет, кто зло на другого замыслил.

Гесиод

Уже в предфилософии Древней Греции прослеживаются этические мотивы. Первым моралистом в истории Европы является Гесиод (VIII в. до н. э.). Центральным пунктом его морального кодекса, сформулированного им в поэме «Труды и дни», был тезис: меру во всем соблюдай и дела свои вовремя делай[39].

Именно культ меры и своевременности стал постоянным спутником всей древнегреческой философии. Гесиод пишет о том, что источником богатства является труд, а его стражем – справедливость. Тем самым он подчеркивает огромное значение самостоятельной человеческой деятельности для будущего процветания. Он говорит о том, что следование нравственному идеалу разумно, ибо оно полезно, так как приносит прямую выгоду. Кроме этого, на страже справедливости стоит и бог Зевс, карающий за нравственные нарушения. Гесиод одним из первых учит относиться к другим так же, как к самому себе: Зло на себя замышляет, кто зло на другого замыслил[40].

§ 2. Семь мудрецов

Мера лучше всего.

Клеобул

Настоящим кладезем моральной житейской мудрости являются афоризмы легендарных мыслителей, вошедших в историю античной культуры как «семь мудрецов» (конец VII – начало VI вв. до н. э.). Это «отец» европейской науки и философии Фалес Милетский, афинский законодатель и реформатор Солон, Питтак, Биант, Клеобул, Хилон и Периандр.

Прежде всего им принадлежит огромная заслуга введения в категориальный аппарат европейской культуры одной из главных этических категорий – меры: Ничего слишком (Солон); Мера лучше всего (Клеобул); Умеренность люби (Питтак) и т. д.

Мера во всем: еде, страстях, потребностях понималась ими как ключ к счастливой жизни человека в отдельности в полиса в целом. Они отчетливо осознавали тот факт, что стоит только одному перейти меру в своих удовольствиях, потребностях, как он тем самым покушается на право другого быть счастливым. Поэтому ограничение своих корыстных устремлений они рассматривали как залог общественной гармонии, как условие счастья всех.

Более того, «мудрецы» убеждали, что неумеренное удовольствие ведет к страданиям, разочарованиям, позору: Избегай удовольствия, рождающего страдание (Солон); Удовольствие обуздывай (Клеобул); Обуздывай язык, чрево и уд (Анахарсис); Наслаждение бренно – честь бессмертна (Периандр).

Фалесу, первому из мудрецов, принадлежит одна из самых ранних формулировок будущего «золотого правила нравственности». Когда его спросили: Как прожить самую хорошую и самую праведную жизнь? – он ответил: «Если сами не будем делать того, в чем упрекаем других».

Ему вторит Питтак: Что возмущает в других, не делай сам.

Фалес дал также одно из первых определений счастья. На вопрос: «Кто счастлив?» он ответил: «Кто телом здоров, натурою богат, душой благовоспитан».

Тем самым он показал, что для счастья необходимо как физическое, так и духовное здоровье (нравственность). Каждое изречение «Семи мудрецов» звучит очень актуально и необыкновенно убедительно. Прислушаемся к ним.

Фалес

Старше всех вещей Бог, ибо он не рожден.

Прекраснее всего Космос, ибо он – творение Бога.

Бог – это Ум Космоса.

Можно ли скрыть от богов дурное дело? —

Ни даже дурные помыслы. Разве я клялся не блудить? —

Прелюбодеяние не лучше клятвопреступления.

Больше всего пространство, ибо оно вмещает все.

Быстрее всего мысль, ибо она бежит без остановки.

Сильнее всего необходимость, ибо она одолевает всех.

Мудрее всего время, ибо оно обнаруживает все.

Что трудно? Знать себя.

Что легко? Наставлять другого.

Что вредно? Невоздержанность.

Что всего слаще? Успех.

Как легче переносить страдания?

Если видишь, что врагам приходится еще хуже.

Какую невидаль ты видел? —

Тирана, дожившего до старости.

Не красуйся наружностью, но будь прекрасен делами.

Плохое прячь в доме.

Какие взносы внесешь родителям, такие взимай с детей.

Солон

Добропорядочность нрава соблюдай вернее клятвы.

Не спеши приобретать друзей, а приобретенных не спеши отвергнуть.

Научившись подчиняться, научишься управлять.

Советуй не самое приятное, а самое полезное.

Клеобул

Будь сдержан на язык. Силой не делай ничего. Ссоры замиряй.

С женой не бранись и не любезничай при других: первое – признак сумасбродства, второе – глупости.

Бери жену из ровни, ибо если возьмешь из тех, кто богаче тебя, получишь не родственников, а господ.

Насмешкам остряка не смейся, не то будешь ненавистен тем, на кого они направлены.

В достатке не заносись, в нужде не уничижайся.

Хилон

Знай себя.

На обеды друзей ходи медленно, а на беды быстро.

Язык твой пусть не обгоняет ума.

Обуздывай гнев.

Если у тебя крутой нрав, прояви спокойствие, чтобы тебя скорее уважали, чем боялись.

Питтак

Друга не хули, а врага не хвали: не расчетливо это.

Периандр

Что прекрасно? Спокойствие.

Что опасно? Опрометчивость.

Бесчестная прибыль обличает бесчестную натуру.

Бранись с таким расчетом, чтобы скоро стать другом.

Не только наказывай прегрешающих, но и останавливай намеревающихся.

Тайны не разглашай.

Биант

Бери убеждением, а не силой[41].

Должность показывает человека.

Очевидно, что этические нормы нравственного поведения рождались как ответ на отсутствие такового в реальной жизни, на практике, как результат критической оценки современного древним философам состояния общества. Уже с глубокой древности лучшие умы метко подмечали пороки человечества и чутко реагировали на них.

Одно из первых учений о человеке было создано орфиками, последователями легендарного Орфея и его ученика Мусея. Человек, по их мнению, двухсоставен: состоит из души и тела. Душа представляет собой доброе начало, частицу божества. Тело же – темница души. После смерти человека душа должна претерпевать ряд изменений и перевоплощений, чтобы очиститься от осквернения телом. Орфическое учение о душе и теле впоследствии было воспринято христианством.

Учение орфиков о перевоплощении душ было взято на вооружение Пифагором, поэтому принято говорить об орфико-пифагореизме.

§ 3. Пифагор

Не гоняйся за счастьем: оно всегда находится в тебе самом.

Счастлив человек, когда душа его становится доброю.

Невозможно быть счастливым в одиночку: счастье есть дело двоих.

Пифагор

Пифагор (ок. 590–500 гг. до н. э.) (с греч. «убеждающий речью») – один из самых интересных и загадочных философов древности. Именно он ввел в обиход термин «философ» (с греч. любящий мудрость).

Детство и юность Пифагора прошли на острове Самос в Ионии. Уже с юных лет он был не равнодушен к политике и ненавидел тиранию, из-за усиления которой на его родине был вынужден эмигрировать на запад.

Пифагор много путешествовал. По совету Фалеса он 22 года учился у египетских жрецов, где был посвящен в их таинства. Затем еще 12 лет Пифагор обучался у персидских магов, посетил Индию, где заимствовал идею реинкарнации души.

Как в индийских учениях вера в перевоплощение души служила для Пифагора мощным антропологическим основанием нравственного поведения. Связь с орфиками предусматривала также почитание пифагорейцами Диониса и Аполлона, культ организма. В этом смысле можно говорить не просто о пифагореизме, а об орфико-пифагореизме. Не исключено, что в период своего тридцатилетнего пребывания на Востоке Пифагор учился у Будды или Махавиры, будучи их младшим современником. Именно из восточных школ он перенял метод внутреннего самосозерцания, закрытия от внешнего мира, ухода в себя. Это отразилось на закрытом характере его Союза. Про себя он говорил, что был сыном бога Гермеса, и подобно браманам помнил все свои четыре предыдущих воплощения.

Уже в зрелом возрасте он приехал в италийский город Кротон, где женился на своей ученице Теано и основал из сторонников местной аристократии свою школу, одну из первых в мире тайных религиозно-философско-политических организаций, напоминающую монашеский орден – Пифагорейский союз. Союз играл значительную роль в борьбе против демократической партии и в других областях Южной Италии.

Главной целью организации было спасение души посредством нравственного очищения человека после дионисийского организма с переводом экстатических состояний в философские концепции. Внутри Союза существовала строгая иерархия, дисциплина, особый режим дня и определенные религиозно – этические правила, которым должен был следовать каждый член этой организации. Выполнение этих правил, по мнению пифагорейцев, должно было освободить их сознание от мирских забот и ценностей и наполнить его ощущением радости, наслаждения, счастья.

Во-первых, эти правила касались запретов на употребление спиртного, мяса и бобов. Пьянство Пифагор называл «упражнением в безумстве». Он призывал: Воздерживайся от употребления вина: оно есть молоко, питающее страсти[42].

Проблема нравственного совершенствования человека тесно связана у Пифагора с пониманием им природы человека. Здесь мы также встречаемся с тем, что этические принципы философа вырастают из антропологических посылок его учения. Последователь египетской и персидской школ, Пифагор утверждал, что человеческая природа дуалистична, то есть состоит из двух начал – животного и человеческого. Подобно йогам и джайнистам он связывал духовное развитие человека с изничтожением им низшей животной природы и культивированием высшей – человеческой. Борьбу этического начала в человеке с его животными инстинктами Пифагор считал проявлением борьбы двух высших космических начал – Добра и Зла[43]. Тем самым пифагореизм являет собой отдаленного предшественника христианства с его учением о воздании за грехи.

Весь мир, по убеждению пифагорейцев, состоит из чисел, в том числе и душа, которая представляет собой гармонию противоположностей тела и ради наказания прикреплена к нему. Душа вовлечена в общий круговорот вещества в мире. Добро, добродетели также понимались пифагорейцами как числа.

Пифагор предлагал своеобразный философский метод излечения от пьянства: Спроси у пьяницы, как бы он мог перестать пьянствовать? Я отвечу за него: пусть почаще вспоминает о делах, какие он делает в пьяном виде. Он одним из первых говорил о влиянии спиртных напитков, употребленных накануне зачатия, на физическое и психическое состояние здоровья будущих детей. Он советовал: Упившись вином, не приступай к святому делу деторождения. Пифагор считал, что необходимо искоренить противоестественные зачатия и зачатия, совершаемые в состоянии распущенности, и допускать только зачатия, совершаемые естественно и целомудренно ради целомудренного и законного деторождения[44].

Ограничения в пище состояли в том, что Пифагор запрещал (так же, как джайнисты и буддисты) убивать животных, а тем более кормиться ими, ибо они имеют душу, как и мы. Аргументировал он это тем, что мясо отяжеляет тело и психику. Кроме того, запрещая животную пищу, он приучал людей к простой жизни, чтобы они использовали то, что нетрудно добыть, ели несвареную снедь и пили простую воду, так как только в этом – здоровье тела и ясность ума[45]. Пифагор разработал для членов Союза специальную вегетарианскую «диету Геркулеса» (или Геракла). Она включала в себя мак, кунжут, морской лук, цветки нарцисса, ячмень, горох, дикий мед, огурцы, изюм, тертый сыр, масло, молоко[46].

Как никто другой Пифагор призывал к умеренности во всем, в том числе и в пище: Мы должны всеми силами стремиться к истреблению во всех вещах излишеств и огнем и мечом изгонять из тела болезни, из души – невежество, из живота – обжорство, из городов – призывы к бунту, из семьи – раздоры[47].

Таким образом, достижение счастья пифагорейцы во многом связывали со здоровым образом жизни. Здоровая душа требует здорового тела – в этом истинный и высший аскетизм, достигаемый постоянным слушанием музыки, которая благотворно и целебно воздействует как душу, так и на тело.

Следующий уровень ограничений касался половых инстинктов человека. Пифагор считал, что когда человек уступает страсти, силы его слабеют: на вопрос, когда надобно влюбляться, он ответил: Всякий раз, когда хочешь обессилеть. О похоти говорит он так: Похоти уступай зимой, не уступай летом; менее опасна она весной и осенью, опасна же во всякую пору и для здоровья нехороша[48].

Развивая мысль Солона «избегай удовольствия, рождающего страдание», Пифагор разделил наслаждение на два рода: одно, утоляющее роскошествами наше чревоугодие и сладострастие, он уподобил погибельным песням Сирен, а о другом, которое направлено на все прекрасное, праведное и необходимое для жизни, которое и переживать сладко, и, пережив, не имеешь сожаления, он говорил, что оно подобно гармонии Муз[49].

Культ умеренности в Союзе охватывал практически все стороны личной жизни его членов. Так, Пифагор считал, что в жизни человека много такого, чему лучше научиться с опозданием: к этому относится и половая близость. Мальчиков он учил воспитывать так, чтобы до двадцати лет они не искали такой связи. По достижении же двадцати лет, когда мальчик, по классификации возрастов Пифагора, становится «юнцом» (до сорока лет), половая близость должна происходить изредка. Этого можно достичь, если молодой человек будет ценить хорошее самочувствие и считать его за благо: ведь невоздержанность и хорошее самочувствие исключают друг друга[50].

Четвертая группа ограничений заключалась в воздержании от негативных эмоций, мыслей, слов и поступков. Призывая к умеренности в мыслях и словах, и считая, что скромность и пристойность состоит в том, чтобы не хохотать и не хмуриться, Пифагор, используя силу и авторитет своего личного примера, воздерживался от смеха и всяких потех, вроде издевок и пошлых рассказов, так же, как это делали индийские подвижники – не случайно Пифагор пять лет провел в Индии, где был посвящен в таинства йогов и гимнософистов[51].

Однако иметь положительные эмоции и мысли недостаточно для достижения счастья. Пифагор был убежден, что добродетель только тогда становится добродетелью, когда она употреблена в действие.

Основываясь на этом, Пифагор создал в своем Союзе особую систему воспитания, которая заключалась в культе дружбы и товарищества. Взаимопомощь и взаимовыручка пифагорейцев стали легендарными. В воспитании детей он призывал избегать излишнего наказания, чтобы не ожесточить детское сердце против родителей: Берегите слезы ваших детей, дабы они могли проливать их на вашей могиле.

Пифагор говорил, что важно быть скромным: Делай великое, не обещая великого.

Скромность, – учил Пифагор, – нужно проявлять и в том, чтобы ни у кого не просить за себя, тем более у Бога. Он запрещал молиться о себе, ибо в чем наша польза, мы не знаем[52].

Достижение счастья Пифагор напрямую связывал с нравственным совершенствованием человека. Он говорил: Главное для людей в том, чтобы наставлять душу к добру или злу. Счастлив человек, когда душа его становится доброю[53].

Более того, Пифагор наставлял учеников в том, что посеянная в сердце человека добродетель дает обильные всходы: гармонию, здоровье, счастье и Бога: Добродетель есть лад (harmonia), здоровье, всякое благо и Бог.

Пифагор был убежден, что то, насколько человек счастлив, зависит от образа мыслей, слов, поступков самого человека. Поэтому он сказал: Не гоняйся за счастьем: оно всегда находится в тебе самом[54]. С другой стороны, Пифагор считал, что если человек будет заботиться только о себе, о своем, пусть даже правильном образе жизни, счастья он не достигнет. По его мнению, оно достижимо лишь на пути заботы о ближнем. Пифагор говорил: Невозможно быть счастливым в одиночку: счастье есть дело двоих[55].

Если же человек в чем-то обидит ближнего, то он сам должен за это претерпеть то же – в равном воздаянии злом за зло Пифагор виде высшую справедливость.

Пифагор считал, что все, о чем думает, что говорит или делает человек, не проходит бесследно. Он утверждал, что все мысли, эмоции, слова и поступки человека отражаются в мировом магнитном экране – зеркале, запечатлеваясь там навечно. Развив с помощью транса «духовное» видение, человек, по Пифагору, приобретает способность «считывать» такую информацию, заглядывая в прошлое, настоящее и будущее[56].

В этой связи важнейшим достижением в жизни каждого человека Пифагор считал обретение им знания нравственных законов: Не пекись о снискании великого знания: из всех знаний нравственная наука, может быть, самая нужнейшая, но ей не обучаются[57].

Главной целью жизни человека Пифагор считал уподобление Богу. Позднеантичный автор III века неоплатоник Порфирий в произведении «Жизнь Пифагора» пишет об этом так: Вещей, к которым стоит стремиться и которых следует добиваться, есть на свете три: во-первых, прекрасное и славное, во-вторых, полезное для жизни, в-третьих, доставляющее наслаждение… Таковы были его поучения; главное же было – стремиться к истине, ибо только это приближает людей к Богу[58].

Три вещи, о которых здесь идет речь, Пифагор мудро уподобил трем позициям людей, пришедшим на игрища. Позиции эти точно символизируют жизненные принципы в целом: Жизнь подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные – торговать, а самые счастливые – смотреть; так и в жизни иные, подобные рабам, рождаются жадными до славы и наживы, между тем как философы – до единой только истины…[59] Избери лучшее, – советовал Пифагор, – а привычка сделает его приятным и легким.

Итак, спортивные состязания – это, по Пифагору, прекрасное и славное, торговля – полезное для жизни, а созерцание зрелищ – доставляющее наслаждение. Мудрец выбирает последнее, осознавая, что счастье приносит не физическое удовольствие или чувство победы, не материальная выгода, а духовное наслаждение.

Будучи не только философом, но и политиком, Пифагор, подобно Конфуцию и Лао-Цзы, уделял большое внимание проблеме соотношения морали и политической выгоды. Он полагал, что нет ничего хуже для народа, когда им правит бесчестный человек: Одинаково опасно и безумному вручать меч и бесчестному власть.

Идеи Пифагора оказали невероятно широкомасштабное влияние не только на античную культуру, но имели множество сторонников во все века, включая приверженцев теософии и антропософии.

* * *

Мудрыми нравоучительными советами прославилась ученица и в будущем жена Пифагора – Теано. На вопрос женщин Кротона: «На который день очищается женщина после мужчины?» – Она отвечала так: «После своего мужа – тотчас, а после чужого – никогда».

Женщине, идущей к своему мужу, она советовала вместе с одеждой совлекать и стыд, а вставая, вместе с одеждой облекаться в стыд. Когда ее переспросили: «Во что?», – она ответила: «В то, что дает мне право зваться женщиною[60].

§ 4. Гераклит

Один для меня – десять тысяч, если он – наилучший. Судьба человека есть его характер.

Гераклит

Гераклит (ок. 544 – 460 гг. до н. э.), младший современник Пифагора, родился в греческой колонии Эфес в Малой Азии, происходил из царского рода, но, оставив право наследования престола брату, стал философом. Больше всего он прославился высказыванием «в одну реку нельзя войти дважды», говоря тем самым о текучести и изменчивости всех вещей и явлений. Подчеркивая взаимопревращаемость вещей друг в друга, Гераклит говорил: Бессмертные – смертны, смертные – бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают[61].

Это дало основание считать его родоначальником диалектики – науки о развитии. В основе всех вещей, по мнению Гераклита, лежит огонь. Но это не просто одна из четырех стихий, это – разумное начало, управляющее всем миром. Гераклит назвал его Логосом (с греч. «слово»). Главный труд его «О природе» написан был таким сложным языком, что его автор за это получил прозвище «Темный».

Главная заслуга Гераклита состоит в том, что он один из первых в досократический период развития античной философии восстал против религиозного и мифологического сознания с их фантастическими картинами объяснения мира.

В основании антропологии Гераклита лежит учение о том, что душа (как мировая, так и индивидуальная) материальна и состоит из огня. Она ничем не отличается от влажности испарения, если она – огненная искра. Душа разумна; в этом единство человека и космоса. Именно через дыхание душа приобщается к божественному разуму; это и есть приобщение ко всеобщему. Как видим, Гераклит, подобно китайским философам, ставил моральный облик человека в зависимость от обладания истинным знанием. Чем больше огня (или света) в душе, чем она «суше», тем нравственнее человек: Сухое сияние – психея (душа) мудрейшая и наилучшая. Следовательно, чем больше в душе огня и меньше влаги, тем ближе она к космическому Разуму – Логосу.

Постоянная борьба огня и влаги в человеке символизирует борьбу разума и чувственной плоти. Разум устремляет человека к Богу – Логосу, а чувства влекут в животный мир. Люди должны знать высшие космические законы, диктуемые Логосом, и жить в соответствии с ними, ибо «все человеческие законы питаются единым божественным».

Пренебрежение Логосом, во-первых, лишает людей истинного знания, подменяя его «многознанием, не научающем уму», а во-вторых, превращает людей в животных в моральном плане. Гераклит на протяжении всей свой жизни не мог смириться с тем, что люди прозябают в чувственно-телесных удовольствиях, что они алчны, тщеславны, гоняются за богатством и ведут скотский образ жизни. Он пишет о том, что материальные потребности людей не знают предела, и, сколько бы не удовлетворялись, чувство достатка никогда не возникнет. Следовательно, искать счастье на этом пути бессмысленно: Не лучше было бы людям, если бы исполнялось все, чего они желают[62].

Человеческие желания пагубно сказываются на состоянии души; человек прямо-таки часто продает душу за свои желания:

Трудно бороться со своим сердцем: всякое желание покупается ценою психеи (души)[63].

Гераклит выступал против фатализма. Он утверждал, что нет никакой заранее данной судьбы. Судьба формируется самим человеком и зависит от характера человека: Судьба человека есть его характер.

Гераклит учил о тождестве судьбы, необходимости и разума: «Бог – это вечный, периодический огонь; судьба же – разум, создающий все из противоположностей и управляющий сущностью всего; все зависит от судьбы».

Сохранилась легенда, согласно которой он прилюдно плакал на площадях, за что и получил титул «Плачущего» философа. Современники считали Гераклита высокомерным человеконенавистником, презрительно отзывающимся обо всех вокруг.

Ответ на такое отношение он дал в «Письмах к Гермодору», своему другу, правителю одного из городов: О, люди! Хотите узнать, почему я никогда не смеюсь. Не потому, что я ненавижу людей, а потому, что ненавижу их пороки. Я плачу, глядя на заботящихся об одежде, бороде и прическах для обмана, или на женщину, ядами убившую своего ребенка, или на отроков, чье наследственное состояние промотано, или гражданина, у которого отняли законную жену, или на девочку, изнасилованную и лишенную девства во время всенощных празднеств, или на гетеру – еще не женщину, но уже обладающую женским опытом, или на распутного юнца, в одиночку живущего со всем городом. Глядя на добродетель, поставленную на второе место после порока! Разве не творится глумление над старостью, не уводятся жены, не вырываются из объятий дети, не разрушаются брачные чертоги, не обращаются в наложниц девы, не оженотворяются мальчики, не заковываются в цепи свободные, не сносятся храмы богов…[64]

В своей критике человеческих пороков Гераклит зашел дальше других своих современников и даже сравнивает людей с животными: Звери, живя вместе с нами, становятся ручными, а люди, обращаясь друг с другом, становятся дикими[65].

Слова Гераклита прозвучали грозным предостережением греческой цивилизации, ступившей на путь порока. Как будет видно позже, предупреждение прозорливого мыслителя не было услышано и постепенно пороки так сильно пропитали греческое общество, что римляне во II–I вв. до н. э. всячески стремились ограничить контакты с представителями этого некогда великого народа.

§ 5. Демокрит

Счастлив тот, кто довольствуется немногим.

Счастье не в богатстве, а в душе.

Не телесные силы и не деньги делают людей счастливыми, но правота и разносторонняя мудрость.

Совершающий несправедливость несчастнее несправедливо страдающего.

Демокрит

Демокрит (ок. 460 – 360 г. до н. э.) родился примерно в год смерти Гераклита и в год, когда Перикл стал править Афинами, в ионийской колонии Абдере (ныне – г. Адра), расположенной на фракийском побережье Эгейского моря, на расстоянии около 750 км от Афин. Детство и юность Демокрита пришлась на самую замечательную в истории Греции – «Золотой век Перикла» (461–429 гг. до н. э.); Афины превратились в центр политической и культурной жизни Греции. Молодость и зрелость Демокрита совпали с Пелопонесской войной (431–404 гг. до н. э.).

В юности Демокрит, как и Пифагор, учился у халдеев и персидских магов; влекомый жаждой знания, юный философ вслед за Пифагором устремился в Египет, Вавилонию, Иран, Аравию, Индию и Эфиопию. Впоследствии юноша учился у пифагорейцев и философов Элейской школы; слушал в Афинах Филолая, Сократа и Анаксагора. Непосредственным же учителем молодого Демокрита стал Левкипп.

По выражению Маркса, Демокрит – первый энциклопедический ум среди греков; его работы охватывают проблемы физики, физиологии, медицины, математики, теории музыки, поэзии и многого другого. Он является родоначальником всей европейской материалистической философии, так называемой «линии Демокрита».

Основанием антропологии Демокрита является его атомизм. Душе человека, как и все живое, состоит из атомов и после смерти разлагается на атомы, которые рассеиваются. Демокрит традиционно различает в человеческой душе две части – божественную и человеческую: Предпочитающий душевные блага избирает божественную часть. Предпочитающий же блага телесного сосуда избирает человеческое[66].

Иными словами, человек имеет свободный выбор: идти вверх или вниз. Но для того, чтобы сделать правильный выбор, недостаточно одного желания – необходимо правильное знание и усилие, ибо, как убеждает Демокрит, «прекрасное достигается путем изучения и ценой больших усилий, дурное же усваивается само собой». Люди ведут порочную жизнь вследствие духовной слепоты, незнания нравственных истин: Боги дают людям все доброе, как в древние времена, так и теперь. Напротив, всего того, что дурно, вредно и бесполезно, ни раньше, ни теперь боги не давали и не дают людям, но люди сами впадают в это вследствие слепоты ума и безрассудства.

Человек, по Демокриту, природное существо, отличающееся от животных тем, что «в большей мере… заключает в себе теплого вещества». Великая заслуга Демокрита состоит в том, что он, вслед за Гераклитом, разоблачило религиозные басни о божественном происхождении человека и легенды Гесиода о золотом веке.

Несомненное влияние на этику Демокрита оказала индийская Авеста.

«Граница между полезным и вредным есть удовольствие и неудовольствие» – говорит философ. Высшим критерием целесообразной деятельности человека является польза: «Отказывайся от всякого удовольствия, которое не полезно». Добродетельный образ жизни не является врожденным: его основание не в природе, а в воспитании, которое вливает в разум человека представления о добре и зле.

«Если бы дети не принуждались к труду, то они не научились бы ни грамоте, ни музыке, ни гимнастике, ни тому, что наиболее укрепляет добродетель, – стыду. Ибо по преимуществу от этих занятий обычно рожается стыд. Больше людей становятся хорошими от упражнения, чем от природы» (Материалисты ДГ. – М., 1955. С. 149–150). Будучи способными к научению, к развитию ума, человек формирует свою модель поведения.

Поучительна идея Демокрита о том, что человек должен вести себя нравственно не потому, что в противном случае его осудят окружающие, а потому, что должен следовать зову внутреннего морального голоса: Не из страха, но из чувства долга должно воздерживаться от дурных поступков[67].

Имеющий это чувство человек и наедине с собой не будет делать того, что не сделал бы прилюдно. В этом, пожалуй, состоит высший образец правильно воспитанной личности. Демокрит призывал: «Не говори и не делай ничего дурного, даже если ты наедине с собой. Учись гораздо более стыдиться самого себя, чем других… Лучшим с точки зрения добродетели будет тот, кто побуждается к ней внутренним влечением и словесным убеждением, чем тот, кто побуждается к ней законом и силой. Ибо тот, кого удерживает от несправедливого поступка закон, способен тайно грешить, а тому, кто приводится к исполнению долга силою убеждения, не свойственно ни тайно, ни явно совершать что-нибудь преступное. Поэтому-то всякий, кто поступает правильно, с разумением и с сознанием, тот вместе с тем бывает мужественным и прямолинейным» (Там же. С. 157).

Демокрит фактически ставит знак равенства между нравственным и интеллектуальным уровнем человека: чем человек духовнее, тем он умнее. И наоборот, невысокое интеллектуальное развитие, легкомыслие порождают порок: Наихудшее, чему может научиться молодежь, – легкомыслие. Ибо последнее порождает те удовольствия, из которых рождается порок[68].

Все законы мира Демокрит делит на естественные, установленные природой, и законы, установленные людьми. Нарушение последних не несет фатального наказания для человека: в некоторых случаях он может его избежать. Что же, в таком случае, нацеливает человека на совершение добродетельных поступков и удерживает от преступлений?

Демокрит провозгласил, что цель жизни человека – достижение счастья, а единственная задача этики, в связи с этим – научить человека благому состоянию духа (эвтюмии) Поэтому его этику часто называют эвдемонизмом (с греч. «эвдемонэ» – счастье). Демокрит говорил: Цель жизни – хорошее расположение духа – «эвтюмия», которое не тождественно с удовольствием, как некоторые, не поняв как следует, истолковали, но такое состояние, при котором душа живет безмятежно и спокойно, не возмущаемая никаким страхом, ни боязнью демонов, ни какой-либо другой страстью[69].

Средство достижения эвтюмии – мера в удовольствиях и потребностях. Эвдемонизм Демокрита есть умеренное удовлетворение человеком своих потребностей. «Прекрасное во всем середина: мне не нравятся ни изобилие, ни недостаток»; «…благое состояние духа возникает благодаря умеренности в наслаждениях и размеренной жизни. Как нужда, так и изобилие склонные к изменениям и вызывают большие душевные волнения. А души, волнуемые большими переменами, не могут быть ни уравновешенными, ни благостными».

Для того, чтобы обуздать свои потребности, нужно сравнивать свою жизнь не с жизнью тех, кто живет лучше, а тех, кто живет хуже – тогда не будет почвы для зависти и наступит моральное удовлетворение, ибо завистливый человек причиняет огорчение самому себе, словно своему врагу[70]. Счастье же – в умении довольствоваться наличным: Счастлив тот, кто при малых средствах пользуется хорошим расположением духа; несчастлив тот, кто при больших средствах не имеет душевного веселия…[71] Если ты не желаешь многого, то и немногое будет казаться тебе многим. Ибо желание малого приравнивает бедность к богатству[72].

Счастья может достичь каждый: важно соблюдать мудрость и чувство меры, ибо благодаря им человек отличает то, что действительно необходимо для достижения состояния эвтюмии, освобождается от всего случайного, преходящего и бесполезного. «В чем действительно нуждается наше тело, то для всех легко, без особого труда и усилия достижимо. Все же то, что требует труда и большого напряжения и добывание чего отравляет нашу жизнь, то телу не нужно, но есть предмет стремлений извращенной мысли…» (Там же. С. 156).

Счастье не зависит от нашего материального достатка: «счастье обитает не в стадах и не в золоте. Душа – местожительство этого демона… Не телесные силы и не деньги делают людей счастливыми, но правота и разносторонняя мудрость» (Там же. С. 155).

Мудрость «приносит три следующие плода: дар хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо поступать» (Там же. С. 163). Итак, основание хорошего поступка – мудрость. Первый обеспечивает душевное здоровье, ибо хорошо мыслить значит иметь верное суждение о вещах, а это освобождает от пустых страхов (страха смерти и страха перед гневом богов). Второй состоит в прямоте и правдивости: «Слово – тень дела». И, наконец, третий дар мудрости призывает к практической добродетели. «Должно приучать себя к добродетельным делам и поступкам, а не к речам о добродетели». Поэтому для Демокрита мудрый человек неизбежно добродетелен, ибо порок – следствие невежества: «причина ошибки – незнание лучшего» (Там же. С. 156).

Таким образом, мудрость – не только высшая добродетель, но и единственный гарант нравственного поведения. Ведь для человека естественно стремление к счастью, а истинное счастье (безмятежное, спокойное, радостное состояние духа) несовместимо с порочным образом жизни: «Тот, у кого хорошее состояние духа, всегда стремится к справедливости и законным делам и поэтому он и наяву и во сне бывает радостен, здоров и беззаботен. А тот, кто не соблюдает справедливости и не исполняет своих обязанностей, тому причиняет неудовольствие воспоминание о собственных дурных поступках, и он находится в состоянии постоянного страха и самоосуждения» (Там же. С. 155–156).

Далее Демокрит развивает эту мысль еще глубже и говорит о том, что наше финансовое состояние – не застывшая объективная данность, а лишь наше субъективное ощущение. Если мы объективно (или относительно других) богаты, но наши потребности не удовлетворены и мы стало быть испытываем нужду – мы не богаты. И наоборот, если при относительно скромном достатке мы довольствуемся тем, что имеем – мы не бедны: Бедность и богатство суть слова для обозначения нужды и изобилия. Следовательно, кто нуждается, тот не богат, а кто не нуждается, тот не беден[73].

Эта мысль созвучна древнерусской народной мудрости: «чем богаты, тем и рады». Тот факт, что мыслители различных эпох и народов приходили к одним и тем же идеям параллельными путями, доказывает универсальный, объективный, справедливый характер этих истин.

Демокрит считал, что моральные принципы обусловлены природой, а единство с природой обнаруживается в ощущениях. Стремление к удовольствию – первая ступень к счастью, но если только физическое удовольствие основано на удовлетворении естественных и необходимых потребностей; соблюдается мера: если перейдешь меру – самое приятное станет самым неприятным…[74]

И напротив: умеренность умножает радости жизни.

Иными словами, удовольствие лишь до тех пор удовольствие, пока оно в меру, а затем добро становится злом: У людей зло вырастает из добра, когда не умеют управлять и надлежащим образом пользоваться добром[75].

Чтобы было меньше мучительных терзаний вроде «чего будет больше», Демокрит предлагает различать телесные и духовные удовольствия и отдавать предпочтение последним. Он говорит о том, что телесная красота, за которой не скрывается ум, есть нечто скотоподобное. Достоинство человека заключается не в состоянии тела, а в направлении его характера. Очень важно, говорит Демокрит, уметь владеть своими страстями. Это даже большее мужество, чем ратные подвиги: Мужествен не только тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими удовольствиями. Некоторые же царствуют над городами и в то же время являются рабами женщины.

Действительно, с самим собой бороться гораздо труднее, чем с внешним врагом: ведь когда мы соперничаем с кем-то из людей, то, чем мы сильнее, тем нам легче победить, но когда мы боремся с самим собой, то чем мы сильнее, тем сильнее и наш противник, ибо он в нас самих. Но все же Демокрит убежден в том, что хотя и трудно бороться со своим сердцем; однако рассудительному мужу свойственно его побеждать[76].

Далее, развивая тем самым древнюю теорию о трех составляющих нравственности, Демокрит рассуждал так: Мудрость включает в себя три момента: дар хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо делать.

Демокрит первым среди античных мыслителей начинает различать мотив поступка и сам поступок: «Враг не тот, кто наносит обиду, а тот, кто делает это намеренно» (Там же. С. 158). Желание – только половина дела. При определении нравственной ценности поступка Демокрит предлагает непременно учитывать единство желания и действия: «Быть хорошим человеком – значит не только не делать несправедливость, но и не желать этого… Честный и бесчестный человек познается не только из того, что он делает, но и из того, что он желает… Нужно быть внимательным не только к мыслям, но и к словам, ибо слово – тень дела» (Там же. С. 157).

Человек – не игрушка обстоятельств и страстей. Разумно определяя цели своей деятельности, он умеет поступать сообразно природе, а то, что сообразно природе – справедливо. «Венец справедливости есть смелость духа и неустрашимость мысли, предел же несправедливости – в страхе перед угрожающим несчастьем» (Там же. С. 159).

Величие нравственного учения Демокрита состоит прежде всего в том, что он показывает, что сильный духом человек ищет причины своих удач и поражений в себе самом, а слабый – в богах, потусторонних силах, судьбе, случае. Между тем боги, говорит философ, безразличны к людям, судьба – ничего не значащее слово, а случай – результат невежества: «Надежды людей, правильно мыслящих, осуществимы, надежды же неразумных неосуществимы… редко случай оказывает сопротивление разуму» (Там же. С. 162).

Человек невежественный и порочный сам обрекает себя на несчастье, поскольку у него ложные представления и об удовольствии, и о счастье, и о цели жизни. Стремление к суетным и мнимым благам – богатству, славе, почестям, власти – лишают человека душевного спокойствия. Он становится жадным, трусливым, завистливым, пребывает в постоянном беспокойстве за себя и за свое имущество, утрачивает чувство меры. Жизнь такого человека достояна сожаления. «Подобно тому как бывает болезнь тела, бывает также болезнь дома и образа жизни человека… Жить дурно, неразумно, невоздержанно и нечестиво значит не плохо жить, но медленно умирать» (Там же. С. 156).

Демокрит учит тому, что необходимо прислушиваться к тому, что говорят другие, потому что за теплыми словами часто могут скрываться холодные поступки: Многие, совершающие постыдные поступки, говорят прекраснейшие речи[77].

Демокритово понимание счастья многомерно. Это не только абстрактное теоретизирование о благе и добродетелях. Это – и призыв к конкретным действиям. Чтобы доставить счастье людям, недостаточно хорошо к ним относиться. Нужно не забывать постоянно поддерживать свое отношение делами, пусть даже незначительными. Счастье складывается из мелочей: Малые услуги, оказываемые вовремя, являются величайшими благодеяниями для тех, кто их получает[78].

Демокрит был также хорошим диалектиком в том смысле, что умел во всяком явлении видеть как отрицательные, так и положительные стороны. Он говорил, что в жизни человека обязательно должны быть как счастливые, так и несчастливые полосы, ибо часто прошедший через несчастье человек делается лучше. И если умный способен понять моральную истину с полуслова, то глупцу нужно пройти «семь кругов ада»: Не слово, а несчастье есть учитель глупцов[79].

Нравственный идеал Демокрита – мудрец, относящийся с презрением к суетности жизни, являющий собой умеренность, поскольку для поддержания здорового состояния тела и духа он не нуждается во многом.

Глубокая мудрость моральной философии Демокрита состоит в том, что он призывал не делать много ни для себя лично, ни для пользы общества: «Ничто в такой мере не способствует хорошему расположению духа, как то, чтобы не делать многих дел и не браться за трудные дела… и не принуждать себя к чему-нибудь, что выше наших сил. Ибо все это естественно порождает тревоги» (Там же. С. 153).

Диалектика общего и частного тревожно звучит в его мудрой догадке: «Общая нужда тяжелее частной, ибо в случае общей не остается никакой надежды на помощь».

Если в целом подытожить учение о нравственности Демокрита, то его можно выразить словами: Человек может быть счастливым, если только умеет им быть! А счастливым может стать только тот, который любит: «Кто сам не любит никого, того, кажется мне, тоже никто не любит».

§ 6. Софисты

…Боги не дают людям ничего доброго и прекрасного без труда и заботы.

Протагор

Софистами именуют группу мыслителей V – начала IV столетия до н. э., объединенных прежде всего своим «профессиональным учительством» философии и специфическим этическим релятивизмом. С греческого это слово переводится как умелец, искусник, изобретатель, мудрец, лжемудрец.

Появились софисты в Афинах в самый расцвет их истории – «Золотой век» Перикла, в самой середине V столетия. Старшие софисты были современниками Демокрита, будучи старше его на два десятилетия, а Протагор был даже его учеником.

Важнейшая заслуга софистов состоит в том, что они, вслед за Демокритом, отрицали богов и впервые поставили проблему бытия «зла в мире» как доказательство отрицания божественного вмешательства в людские дела.

С софистов, собственно, начинается антропологический этап в развитии античной философии. Антропология, учение о человеке – вытесняет натурфилософию – учение об окружающем мире. Человек становится эпицентром философского интереса. Начался поворот греческой философии от космоса, природы к человеку. Человек перестает быть частью космоса и становится его центром. Гегель справедливо говорил о софистах как о первых представителях учения о человеке и человеческом разуме.

Этика, которую софисты называли искусством быть беспечальным, стала главным предметом размышлений и платного преподавания софистов. Спокойствие и безмятежность духа они напрямую связывали с этикой.

Софисты разделяли законы на естественные (космические, природные) и человеческие. Первые они признавали совершенными, вторые – нет. Посудите сами: за нарушение общественных законов человек подвергается наказанию лишь в том случае, если он замечен (пойман). Отступление же от высших законов карается неотвратимо, ибо Бог видит то, что не видят люди: и дела, и мысли.

Первый софист Протагор (ок. 483 – 411 г. до н. э.) провозгласил: «Человек есть мера всех вещей». Антропология Протагора имеет в основании своем демокритов тезис о естественной природе человека и о том, что учительницей всему была нужда. Политические добродетели, стыд и правдивость, хотя и появляются поздно, но вместе с тем, они заложены в природе человека, и им не надо учиться. Однако политические добродетели не являются абсолютными: «То ведь, что каждому городу представляется справедливым и прекрасным, то для него и есть, пока он так считает» (Платон. Соч. В 3-х тт. М., 1968–1072. Т. 1. С. 205). В этом высказывании Протагор еще недалеко ушел от положения Демокрита о том, что законы и политические установления не могут быть абсолютно истинными. Такая позиция получила название «этический релятивизм» (от англ. relative) – учение в сфере морали, говорящее об относительности объективных нравственных устоев.

Главным новшеством софистов в истории этики было их положение о том, что добродетель в человеке можно воспитать. Их вера во всесилие образования не удивительна: ведь надо было убедить людей в том, что деньги они берут не напрасно. Обучение добродетели, – говорит Протагор, – главная задача воспитания. Именно воспитание может создать в человеке наряду с низшей – животной природой вторую – божественную.

Младший современник Протагора, Антифонт, представитель «младшей группы» софистов, о добродетели говорит в более утилитарном ключе: «Справедливость заключается в том, чтобы не нарушать закона государства, в котором состоишь гражданином. Так, человек будет извлекать для себя наибольшие пользы из применения справедливости, если он в присутствии свидетелей станет соблюдать законы, высоко их чтя, оставаясь же наедине, без свидетелей, будет следовать законам природы. Ибо предписания законов произвольны (искусственны), веления же природы необходимы… Вообще же рассмотрение этих вопросов приводит к выводу, что многие предписания, признаваемые справедливыми по закону, враждебны природе человека… Что же касается полезных вещей, то те из них, которые установлены в качестве полезных законами, суть оковы для человеческой природы, те же, которые определены природой, приносят человеку свободу…» (Антология мировой философии. М., 1969. Т. 1. С. 320–321). У Антифонта уже исчезает однозначное употребление понятий полезного и добродетельного. С одной стороны, полезно следовать влияниям природы; с другой стороны, на людях необходимо соблюдать внешнюю добродетельность, подчиняясь законам государства, хотя последние зачастую и противоречат природной необходимости. Более того, поступки, противоречащие природе (то есть естественным законам) есть причина страдания, несчастия и неудовольствия. Это и понятно: будучи враждебны природе человека, они вредят ей и тревожат ее.

Иными словами, софисты впервые заметили, что гераклитов тезис «все течет, все изменяется» распространяется и на мораль, которая определяется теми или иными историческими условиями. Значит, – говорили они, – нельзя вывести абсолютное понятие добродетели, добра и зла.

Горгий (ок. 480 – 400 г. до н. э.), перечисляя различные виды добродетелей, говорит, что у разных людей они различны соответственно их социальному статусу и возрасту. Одна добродетель у жены, другая – у мужа, иная у ребенка, иная у свободного, иная у раба и т. д. В одном из произведений софистов был дан анализ различных позиций по поводу добра и зла: Два взгляда на добро и зло высказываются в Греции философами. А именно, одни говорят, что добро и зло отличны друг от друга; по мнению же других, добро и зло одно и то же, и то, что благо для одних, для других есть зло и для одного и того же человека то же самое бывает иногда благом, иногда злом[80].

Безымянное софистическое сочинение «Двуречивые рассуждения» содержит глубокие рассуждения об относительности каких бы то ни было моральных выводов. Размышляя над обычаями разных народов, софисты приходят к формированию принципа этического релятивизма: «Фессалийцу кажется прекрасным, укрощая коней и мулов, взятых из стада, самому зарезать и зажарить быка; у сицилийцев же это считается делом рабов. У македонцев признается похвальным, что девушки до брака общаются со многими мужчинами, после брака – позором. У персов мужчины и женщины наряжаются одинаково; у них возможно половое общение с дочерью, матерью и сестрой. У лидийцев девушки занимаются проституцией и, набрав денег, выходят замуж» (История философии. М., 1940. Т. 1. С. 129).

У софистов младшей группы нравственный релятивизм доходит до своего предельного выражения. Фрасимах Халкидонский, персонаж платоновского «Государства» утверждал, что справедливость есть выгода сильнейшего. Так сила права замещается правом силы. Каждая власть устанавливает законы, полезные для нее самой: демократия – демократические, тирания – тиранические.

Другой платоновский персонаж, Калликл, заявляет, что «…обычай объявляет несправедливым и постыдным стремление подняться над толпою, и это зовется у людей несправедливостью. Но сама природа, я думаю, провозглашает, что это справедливо – когда лучший выше худшего и сильный выше слабого… Если взглянуть на города и народы в целом, – видно, что признак справедливости таков: сильный повелевает слабым и стоит выше слабого… Подобные люди… действуют в согласии с самой природою права и… в согласии с законами самой природы, хотя он может и не совпадать с тем законом, какой устанавливаем мы и по какому стараемся вылепить самый лучших и решительных среди нас…» (Платон. Соч. Т. 1. С. 308).

Руководствуясь такими выводами, человеку не нужно было заботиться о соблюдении какой-то абстрактной общественной морали. Жизнь по своим собственным законам и потребностям – вот что проповедовали софисты.

Кипучая просветительская деятельность софистов дала свои плоды. В полемике с ними выковывал свое «нравственное оружие» Сократ. Этим же моральным спорам посвятил большую часть своих диалогов Платон.

Этический релятивизм софистов имел и положительные черты. Они призывали не превращать в догму те или иные нравственные общественные модели, так как и общество может заблуждаться. Более того, софисты провозгласили первенство всех людей в морали: «Тех, которые происходят от знатных родителей, мы уважаем и чтим, тех же, которые не из знатного дома. Мы не уважаем и не почитаем. В этом мы поступаем по отношению друг к другу как варвары, потому что по природе мы во всех отношениях равны, притом одинаково и варвары, и эллины» (Антология мировой философии. Т. 1. С. 321). Примерно теми же словами выразился апостол Павел спустя пять столетий, что говорит о том, что христианство впитало в себя свободолюбивый дух античного общества даже в этом.

Софисты вошли в историю античной мысли и культуры как ее самобытная часть, оказав влияние на Сократа, Платона, Аристотеля, киников, Мегарскую школу и неоплатонизм.

§ 7. Сократ

Сколько природу не изучай, счастливее не станешь. Кого можно считать счастливым, Сократ? Того, у кого честный образ мыслей и острый ум. Начните… новую жизнь и будете счастливы, потому что будете жить, как Бог велел.

Сократ

Сократ (469–399 гг. до н. э.), ровесник Демокрита и младший современник Протагора и Горгия, родившийся в Афинах – один из самых уникальных и гениальных философ мира, олицетворение самой философии. Не написав ни одной строчки, он всей своей жизнью являл пример истинного Учителя жизни, величайшего моралиста, да и просто высоконравственного и доброго человека. Юность и молодость Сократа прошла во время высшего расцвета Афин – золотой век Перикла (461–429 гг. до н. э.); расцвет его проповеднической деятельности выпал на последнюю треть V столетия до н. э. – время Пелопонесской войны (431–404 гг. до н. э.), олигархический переворот тридцати тиранов 404 г. до н. э. Конец V столетия до н. э. – тяжелое и трагичное время для Афин – время разложения и гибели античного полиса. Переход от расцвета к упадку произошел стремительно и пришелся как раз на жизнь Сократа, который жил и творил в самый острый период разложения афинской демократии. Молодым он видел небывалый расцвет греческой культуры, зрелым – ее предсмертные судороги. Возможно, это наложило отпечаток на критический характер его проповеднической деятельности.

С именем Сократа связывается смена в древнегреческой философии космоцентризма антропоцентризмом. Именно благодаря ему натурфилософия досократиков сменилась изучением феномена человека. Он одним из первых стал изучать феномен сознания и мышления человека. Сохранилось известное выражение Сократа: Сколько природу не изучай, счастливее не станешь. В этих словах – смысл и цель всего учения Сократа, его сугубо этическая направленность: главной задачей своей науки он видел реальное изменение человеческой природы. Отталкиваясь от этики Демокрита и софистов, Сократ видел значимость этики в ее практическом воздействии на человека с целью обращения его на пусть добродетели.

Изучать нужно только то, что можно изменить и тем самым помочь людям в достижении, нахождении ими своего счастья: Олимпиец старается о том, чтобы вы казались счастливыми, а я стараюсь, чтобы вы были счастливы. Всякому делу учиться хорошо, но нужнее всего? учиться жить, не мешая людям и делая им добро.

Основание антропологии Сократа составляет учение о бессмертии души, отличной от тела. Однако в его устном наследии мы не находим сколько-нибудь развернутого размышления о душе и о человеке в целом, как это будет представлено о его ученика Платона. Объясняется это тем, что человек не должен, по его мнению, пытаться проникнуть в области, априори скрытые от него богами: «богам неприятно, не доставит удовольствия, кто исследует то, что они не захотели открыть людям» (Там же. С. 175). Поэтому учение Сократа – прежде всего этическая система.

Сократ сражался с софистами их же оружием – диалектикой – искусством спора и пришел в полемике с ними в другую крайность – абсолютизацию общего, устойчивого в морали. Общее в добродетели – знание. Например, добродетель умеренности состоит в знании обуздания страсти; добродетель мужества – в знании о преодолении опасностей; добродетель справедливости – в знании божественных и человеческих законов. Отсюда вывод, что истинное знание, истинная мудрость – сущность всех добродетелей и основа добродетельных поступков: «…справедливость и всякая другая добродетель есть мудрость. Справедливые поступки и вообще все поступки, основанные на добродетели, прекрасны и хороши. Поэтому люди, знающие в чем состоят такие поступки, не захотят совершить никакой другой поступок вместо такого, а люди, не знающие, не могут их совершать и даже, если пытаются совершить, впадают в ошибку. Таким образом, прекрасные и хорошие поступки совершают только мудрые, а немудрые не могут и даже, если пытаются совершить, впадают в ошибку. А так как справедливые и вообще все прекрасные и хорошие поступки основаны на добродетели, то из этого следует, что и справедливость и всякая другая добродетель есть мудрость» (Ксенофонт. Сократические рассуждения. М.; Л., 1935. С. 139–156).

Именно мудрость позволяет человеку познать общее в поступках и предметах.

По словам Диогена Лаэртского, он первым стал рассуждать об образе жизни и первым из философов был казнен по суду… Поняв, что философия физическая нам безразлична, он стал рассуждать о нравственной философии по рынкам и мастерским, исследуя, по его словам, «что у тебя худого и доброго в доме случилось».

Смысл своей жизни Сократ видел в служении богу, считая себя его посланцем афинянам: Во всем городе нет у вас большего блага, чем мое служение богу… В самом деле, мне кажется, что бог послал меня городу как такого, который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает… Делать… мое дело… поручено мне богом и через прорицания, и в сновидениях, вообще всякими способами, какими когда-либо еще обнаруживалось божественное определение и поручалось человеку делать что-нибудь.

Метафизическим основанием нравственного поступка для Сократа является нравственный закон, установленный божеством: «божество, сотворившее мир, столь великое и столь всемогущее, что оно сразу все видит, и слышит, и повсюду присутствует, и обо всем имеет понятие», определяет цель мира и назначение человека. Поэтому по-настоящему добродетельный поступок совершает тот, кто поступает по закону божества, предопределившего разные виды деятельности для разных людей.

«Сократ был убежден, что боги все знают – как слова и дела, так и тайные помыслы, что они везде присутствуют и дают указания людям обо всех делах человеческих… Что боги предоставили людям познать и делать, тому, говорил он, должно учиться, а что людям неизвестно, о том стараться узнать волю богов посредством гаданий: к кому боги милостивы, тому они дают указания» (Там же. С. 179). По свидетельству Ксенофонта, сам Сократ был «так благочестив, что ничего не предпринимал без воли богов». Даже будучи приговорен к смерти он отверг предложение друзей о бегстве, мотивируя это тем, что «по мнению бога, мне уже лучше умереть» (Там же. С. 177–178).

Сократ видел себя в роли повивальной бабки, помогающей рождаться счастью через обретение знания о самом себе. Поэтому свой метод беседы он называл майевтикой (повивальным искусством), а главным лозунгом его были слова «Познай самого себя», начертанные на вратах Дельфийского храма. С другой стороны, самопознание, по мнению Сократа, было обязательной ступенью к познанию окружающего мира. В духе индийской традиции Сократ полагал, что душа человека является отражением вселенской души, и, следовательно, живет и развивается по универсальным космическим законам. В душе каждого человека, таким образом, присутствует частица этого Мирового Разума, голос Бога, который Сократ называл diamonion (демон). Лев Толстой в своей книге «Греческий учитель Сократ» так говорит об этом голосе: И голос этот стал называть Сократ Богом. И голос этот открыл Сократу то, что он хотел знать, то, как надо жить людям. И когда Сократ узнал этого Бога, то увидал он, что узнать этого Бога может каждый человек и, так же как и он, узнать от этого Бога, как жить надо. И сказал себе Сократ: «Дело это великое; если я узнал правду и добро, то мне этому и других учить, чтобы и им было хорошо».

Другое дело, что далеко не каждый слышит этот голос. Сократ этот diamonion очень хорошо чувствовал в себе и говорил, что он предостерегает его от поступков, противоречащих воле богов. Своей задачей Сократ видел пробуждение божественного голоса в каждом человеке: ведь только тогда человек по-настоящему рождается, открываются глаза на мир, который воспринимается по-новому, и человек начинает жить по законам природы и всей Вселенной. Так человек обретает счастье. Подобно Демокриту Сократ был убежден (и подчеркивал своим собственным образом жизни), что счастье никак не зависит от материального благополучия. Известны его слова: Богатство и знатность не приносят никакого достоинства – напротив, приносят лишь дурное… Сколько же есть вещей, без которых можно жить!… Чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам. Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и сильнее не о телах ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам: не от денег рождается добродетель, а от доблести бывают у людей и деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной.

Лев Толстой приводит легенду, рассказанную Сократом богачу Аристону о том, как выбирал свой жизненный путь Геркулес. Ему встретились две женщины; одна – высокая, нарядная и нарумяненная, другая – простая и неприметная. Имя первой – Счастье (хотя люди зовут ее Роскошью, а иные Развратом); имя второй – Праведность. Первая предложила Геркулесу жизнь без трудов, без заботы и печали, жизнь, полную веселья. Вторая же не обещала ничего, кроме честного труда, награда за который – благо. Геркулес выбрал второй путь. К этому выбору Сократ призвал и Аристона, призывал и всех остальных. В чем же состоит сократова праведность? В том, чтобы, не желая многого, жить не для себя, но для других. Не озабоченный, как, например, софисты, зарабатыванием денег, Сократ делился своими знаниями даром. В беседе с одним учителем (видимо, софистом) Сократ говорит о том, что чем меньше человеку надо, тем легче ему помогать другим: Кому из нас легче помочь нуждающемуся: тебе или мне? Ты подумаешь: и рад бы помочь, да и самому много надо. Отдал бы ему – сам буду нуждаться. Помог бы ему в работе – времени жаль; подумаешь: я за это время сколько могу заработать для себя. А вот мне – другое дело. Я всегда готов помочь другому, потому что мне для себя немного нужно. И времени я не жалею, потому что денег за него не беру: учу даром.

Чем меньше человеку надо, тем меньше у него суеты, забот и тревог. А это и есть счастье. И свое счастье Сократ ни за что не променял бы на счастье – роскошь, ибо ему известно и то, и другое, и он осознанно выбрал первое: Мы знаем ваше счастье, потому что мы от него пришли к своему, а вы нашего не знаете, потому что вы его не испытали.

Путь к счастью Сократ видел через достижение знания, но не абстрактного знания о мире, а конкретного знания добродетели. Именно поэтому Сократ провозгласил: «Добродетель есть знание», то есть поступки человека он поставил в прямую зависимость от того, обладает он знанием добродетели или нет. Он говорил: Есть только одно благо – знание и только одно зло – невежество. Иными словами, Сократ был убежден, что добрый, порядочный, справедливый, одним словом, добродетельный человек обязательно будет счастливым и наоборот. В споре с софистом Фрасимахом в платоновском «Государстве» Сократ делает такой вывод: Значит, справедливая душа и справедливый человек будут жить хорошо, а несправедливый – плохо… кто живет достойно, тот человек благоденствующий и счастливый, а кто живет недостойно – как раз наоборот… следовательно, справедливый счастлив, а несправедливый – это жалкий человек.

В понятие «справедливость» Сократ вкладывает особый глубочайший смысл, но об этом чуть позже. Сократ не допускает, чтобы человек, ведая добро (благо), не стал бы творить его. Он исключает возможность ситуации, когда человек, зная, что кратковременное и поверхностное удовольствие, доставляемое поступком в данный момент, сопряжено с длительным и глубоким страданием в будущем, стал бы обрекать себя на большее страдание из-за меньшего удовольствия. Развивая тезис Демокрита о том, что счастье есть состояние, когда удовольствие перевешивает страдание, Сократ полагал, что… благополучие всей жизни зависит от правильного выбора между удовольствием и страданием, между обильным и незначительным, далеким и близким.

Он видел перед каждым человеком, когда он собирается совершить какой-либо поступок, весы, на одной чаше которых – сиюминутное удовольствие, а на другой, вероятно, – длительное страдание в будущем. Здесь каждый человек решает, какая чаша перевешивает. Если первая – нужно выбрать активные действия, если вторая – предпочтительнее воздержаться. Стоя на позициях рационального детерминизма поведения, Сократ был уверен, что «никто не делает зла по своей воле», а лишь по неведению. За это Сократа справедливо критиковал Аристотель. Он говорил, что «если зло – от неведения, то человек не властен над собой и потому не несет ответственности за свои действия». Если поступки человека находятся в прямой зависимости от знания им добра и зла, то почему, спрашивал Аристотель, человек, нередко ведая о лучшем, выбирает худшее, зная о дурных последствиях своего поступка, не удерживается от соблазна, страсти и проч.

Действительно, следуя логике Сократа, получается, что человек, совершающий зло, просто невменяем, и привлекать его к ответственности бессмысленно: ведь если он творит зло, он просто не осознает этого, не видит разницы между добром и злом. Понимания негативного поступка как сознательно творимого зла в этике Сократа, да и в целом в этике древних греков, еще не было. Такая категория, а именно категория греха, появляется значительно позже – в христианской этике. Продолжая мысль Стагирита, можно добавить в связи с этим, что для добродетельного поступка не достаточно одного знания, а нужна, по крайней мере, еще сила воли.

Таким образом, выступая резким саркастическим критиком современного ему афинского общества, Сократ поставил перед собой громадную нравственную, педагогическую задачу: перевоспитать человека путем овладения им знанием. Он был уверен, что знание – огромная чудодейственная сила: ведь обладание им способно перевернуть весь традиционный уклад жизни. Сократ считал, что преобразование образа мышления людей и всего их нравственного облика – решающая предпосылка преобразования социальной жизни. Сократ талантливо сочетал в себе черты педагога – теоретика и практика. Он стремился достучаться до сознания каждого, с кем он вел беседу: на площадях, собраниях, базарах, пирах и т. д. Везде он последовательно проводил в жизнь свои идеи о возможности и необходимости нравственного усовершенствования человека. Сократ оставил потомкам множество мудрых нравственно – назидательных советов. Вот одно из них: Молодым людям следует почаще смотреться в зеркало: красивым, чтобы не срамить своей красоты, безобразным – чтобы воспитанием скрасить безобразие[81].

«Кто-то спросил Сократа, какой образ жизни он считает лучшим для человека. Он отвечал: Хорошую жизнь. Тот спросил опять, не относит ли он к понятию «образ жизни» также и счастье. Сократ отвечал: нет, на мой взгляд, случай и деятельность – понятия совершенно противоположные: если человек не ищет, а случайно находит что-нибудь нужное, это я считаю счастьем; а если он путем изучения и упражнения исполняет что-нибудь хорошо, эти я признаю хорошей деятельностью, и, кто ведет такой образ жизни, тот, мне кажется, хорошо живет. Самые лучшие и всего более угодные богам люди… это те, кто хорошо исполняет свою работу, – в области земледелия – земледельческую, в области государственной деятельности – государственную, а кто ничего хорошего не делает… тот никуда не годен и богам не угоден» (Ксенофонт. Сократические сочинения. С. 121–122).

Важной заслугой Сократа является то, что он сформулировал своеобразный моральный кодекс, которому должен следовать справедливый человек. Критикуя тезис софистов о том, что «справедливость есть выгода сильнейшего», Сократ доказал, что высшая справедливость состоит не в том, чтобы воздавать каждому по его заслугам (доброму – добро, негодяю – зло), а в том, чтобы в отношениях со всеми оставаться самим собой. Вопреки мнению большинства, нельзя и отвечать несправедливостью на несправедливость (или воздавать злом за зло)[82].

То, как мы относимся к тому или иному человеку, ни в коей мере не должно зависеть от его личных качеств: тогда справедливый человек как бы теряет свой внутренний стержень, перестает быть самим собой, то есть справедливым.

Напротив, по-настоящему справедливый человек должен руководствоваться в каждом случае своими постоянными нравственными принципами по отношению ко всем и каждому. Такова высшая логика Сократа. Добрый человек должен нести добро не потому, что этого заслуживают окружающие его люди, а потому, что он добр по природе. Недобрые же поступки противоречат его натуре: …не дело справедливого человека вредить – ни другу, ни кому-либо иному: это дело несправедливого, кто ему противоположен, то есть человека несправедливого[83].

Таким образом, Сократ впервые в истории этики сформулировал и логически доказал тезис о том, что высшая нравственность не в том, чтобы воздавать каждому должное (например, злом на зло), а в том, чтобы делать добро всем, добрым и злым.

То есть справедливый человек – философ – не должен ориентироваться на господствующее в обществе понимание справедливости; напротив, именно он должен быть образцом идеального поведения, примером подражания для остальных. Именно он, говорил, Сократ, должен первым протягивать руку обидевшему и унизившему его. Обладая неиссякаемой верой в человека, он был убежден, что получивший руку не отвернется и не оттолкнет ее, а протянет свою навстречу. Главное – начать: Начните новую… жизнь и будете счастливы, потому что будете жить, как Бог велел[84].

Действительно, очень часто так бывает, что «все мы хотим, чтобы нам добро делали, а сами начать не хотим», ждем, пока начнет кто-то другой, и вот тогда-то и мы ответим ему добром.

Таким образом, мы видим, что главным условием счастливой жизни по Сократу является богоугодный образ жизни.

Итак, Сократ впервые в Европе поднялся на такую высоту морали, что учил даже на зло отвечать не злом, а добром. Диоген Лаэртский, описывая трудности, встречающиеся на пути проповедующего Сократа, рассказывает такую историю: Так как в спорах он был сильнее, то нередко его колотили и таскали за волосы, а чаще того осмеивали и поносили; но он принимал все это, не противясь. Однажды, даже получив пинок, он и это стерпел, а когда кто-то подивился, он ответил: «Если бы меня лягнул осел, разве я стал бы подавать на него в суд?»[85]

Цель этики Сократа – воспитание политически добродетельного, законопослушного гражданина, преданного своему государству больше, чем родителям.

Так прожил Сократ всю свою жизнь. Так он и умер: несправедливо осужденный на смерть, он не стал искать возможности избежать ее и, согласившись с приговором, не изменил своему слову, отклонив предложение друзей убежать из тюрьмы.

Казнь Сократа удивительно напоминает другую, последующую через четыре столетия спустя – казнь Иисуса Христа. Как и Христос, Сократ принял смерть мужественно, спокойно, без малейшего осуждения своих врагов, казнивших его. Напротив, подобно Христу, он прощает их: Люди оклеветали, осудили меня, но я не могу гневаться на них, ненавидеть их. Я знаю, что они поступили так по неразумению своему[86].

Он сравнивает осудившую его толпу с неразумными больными детьми, а себя – с лекарем, колющим и режущим их во имя исцеления. Не удивительно, что, не понимая исцеляющей силы его проповеди, от него постарались избавиться.

Прожив всю жизнь в служении Богу, Сократ принимает смерть как суровую необходимость, продиктованную ему свыше: Сделаем так, как указывает бог[87].

Подведем итог этики и жизни Сократа его собственными словами: Всего больше нужно ценить не жизнь как таковую, но жизнь хорошую[88]. Никто не прожил лучшую и более полную удовольствий жизнь, чем я, ибо лучше всех живет тот, кто более заботится о том, чтобы делаться лучше, а приятнее всех – кто более всех сознает, что делается лучше[89].

§ 8. Сократические школы

8.1. Киники

Достаточно быть добродетельным, чтобы быть счастливым.

Антисфен

Бедность сама пролагает путь к добродетели.

Диоген Синопский

Ты учил нас жить, довольствуясь тем, что имеешь.

Эпитафия Диогена

Гений Сократа нашел продолжение в философии его учеников. Это Антисфен (киники), Аристипп (Киренская школа), Евклид (Мегарская школа), Федон (Элидо-Эретрейская школа). Основанные ими школы носят название сократических.

Одной из самых популярных сократических школ была школа киников. Ее название происходит от греческого слова kyon – собаки: часто образ жизни киников из-за презрения ко всяческим удобствам именовали собачьим.

Кинизм снискал большую популярность. Он не дал последовательной системы, без которой не может быть полноценной философии. Киники сводили все философское познание именно к этике. В основе кинического метода лежала своеобразная аскеза, сводившая жизненные потребности к такому минимуму, когда удовольствие и страдание становятся неразличимыми. Этот идеал отчасти близок к атараксии эвдемонистов. Именно такой путь и есть путь добродетели, а добродетель оптимально соотносится с достижением счастья как высшим благом. Специфический идеал киников – автаркия, пассивная независимость от общепринятых представлений и норм. Систематической философии киники не оставили.

Основателем школы киников является младший современник Сократа и Демокрита, Антисфен (ок. 450 – 360 г. до н. э.). Переработанная им в духе Гераклита философия легла в основание стоицизма.

Он так же, как и его учитель, считал добродетель главной основой счастья. Он говорил: Человека можно научить добродетели. Благородство и добродетель – одно и то же. Достаточно быть добродетельным, чтобы быть счастливым; для этого ничего не нужно, кроме Сократовой силы. Добродетель проявляется в поступках и не нуждается ни в обилии слов, ни в обилии знаний[90].

Но добродетель киников своеобразна: она часто противоречит господствующим этическим нормам, общественному мнению и государственным законам.

Подобно своему учителю Сократу Антисфен учил не завидовать имущим и избегать всяческих наслаждений: Как ржавчина съедает железо, так завистников съедает их собственный нрав… Я предпочел бы безумие наслаждению[91].

Из всех удовольствий киники признавали лишь те, которые достигаются трудом: Следует домогаться удовольствий, которые идут за трудами, а не перед трудами[92].

Однако в пренебрежении материальными благами между Сократом и его учениками киниками все же была разница. В отличие от своего учителя, Антисфен и особенно его ученик Диоген Синопский (ок. 400 – 330 г. до н. э.), равнодушное отношение к имуществу превратили в аскезу и выставляли напоказ. Именно в ней они видели счастье. В этой связи Диоген Лаэртский приводит интересный эпизод. Когда Антисфен старался выставлять напоказ дыру в своем плаще, то Сократ сказал: «Сквозь этот плащ я вижу твое тщеславие!»[93]

Этот принцип Диоген сделал девизом своей личной жизни, которая была своеобразной «пощечиной общественному вкусу» афинян. «Бедность, – говорил он, – сама пролагает путь к добродетели». Однако для самосовершенствования недостаточно одних теоретических рассуждений – важна также привычка совершать благо: Привычка, достигаемая частым упражнением, облегчает нам добродетельное поведение[94].

Аскетизм киников доходил до крайностей: вплоть до отказа от самых элементарных вещей быта: бочка Диогена стала нарицательным именем в истории греческой философии. Именно против таких крайностей выступал Сократ, учивший: «Ничего сверх меры».

Едкая саркастичная сократовская ирония была присуща и киникам, особенно Диогену. Однако, в отличие от Сократа, киники не представляли большой угрозы для афинян – их просто не воспринимали всерьез.

Вся жизнь Диогена была полна дерзновенных нападок на нравы и жизнь современников; весь он – сплошная критика. Его возмущают набожность, суеверие, предрассудки, непоследовательность людей. Все это, по его мнению, ровным счетом ничего не значит для улучшения жизни. Здесь важна лишь трезвая самостоятельная позиция человека и его действия. Если же человек, например, своими молитвами просит о здоровье, а своими поступками вредит себе, то это крайне неразумно: Люди при жертвоприношении молят богов о здоровье, а на пиру после жертвоприношения объедаются во вред здоровью[95].

Совершающему обряд очищения Диоген заявил: Несчастный! Ты не понимаешь, что очищение также исправляет жизненные грехи, как грамматические ошибки[96].

Именно исправление жизненных грехов составляет важнейшую цель жизни. И не важно, с какого низкого нравственного уровня начал восхождение человек. Ведь чем ниже первая точка и выше последняя – тем этот путь длиннее и ценнее. Не важно, кем человек был, важно – кем стал.

Кто-то попрекал Диогена порчей монеты (в молодости он, как и его отец, был фальшивомонетчиком). На это философ ответил: То было время, когда я был таким, каков ты сейчас; зато таким, каков я сейчас, тебе никогда не стать. Когда-то я и в постель мочился, а теперь – нет[97].

Киники считали, что путем аскезы они достигнут личной свободы. Ведь счастье для них – «жить, никого не боясь и никого не стыдясь»! Действительно, если человека тревожат какие-либо страхи, то такую жизнь вряд ли можно назвать счастливой: Кто боится других, тот раб, хотя он этого и не замечает.

Что же касается бесстыдства, то здесь киники превзошли все предшествующие и последующие философские школы. Достаточно упомянуть, что супруги-киники Гиппархия и Кратет, по сообщению Диогена Лаэртского, делили брачное ложе у всех на глазах[98].

Другой ученик Сократа, Платон, не любивший киников, видел причину этого бесстыдства в их бедном образе жизни: Богатство развратило душу людей роскошью, бедность вскормила страданием и довела до бесстыдства[99].

Какие разные суждения! Диоген был убежден, что бедность ведет к добродетели; Платон же утверждает, что к бесстыдству. Дело, наверное, не в бедности, а в человеке. Бедность может не только возвысить душу к добру, но и ожесточить ее против людей. Уровень благосостояния если и определяет нравственный уровень человека, то скорее не напрямую, а косвенно.

Воистину, таким поведением киники целиком оправдывали название своей философской школы, а Антисфен прямо называл себя Истинным Псом. Попирая общественную мораль, киники вместе с предрассудками отрицали и необходимые нравственные нормы и доходили прямо-таки до безумия. Например, Диоген… говорил, что жены должны быть общими, и отрицал законный брак: кто какую склонит, тот с тою и сожительствует; поэтому и сыновья должны быть общими[100].

До такого «скотского» морального мышления в этой области, кроме Диогена, опускался только Платон. Не случайно, что такая извращенная нравственность не нашла многих продолжателей, и после Диогена мы не находим сколько-нибудь известных философов-киников. Философское «море знания», как заразу, исторгло из себя киническую мораль.

Такой образ жизни, по-видимому, был вызовом афинскому обществу, пародией на разросшиеся пороки греков, возведением их в наивысшую степень. Эта гиперболизация, пожалуй, служила средством предостережения афинского полиса против падения в омут безнравственности. В то же время этика киников сигнализировала о кризисе греческого общества V века до н. э., проявившемся в расслоении до тех пор однородного свободного населения, и выражала интересы бедных слоев Афин.

8.2. Киренская школа

Другим учеником Сократа был Аристипп (435–360 гг. до н. э.) – основатель киренской школы, именуемой также школой гедонизма. Его философия, видоизмененная под влиянием учения Демокрита, обусловила собой эпикуреизм.

Гедонизм полагает высшим благом, мотивом и целью нравственного поведения получение наслаждения. Достижение наслаждения, учил Аристипп, возможно через практическую деятельность и господство над своими желаниями. Однако человек не должен становиться рабом удовольствия. Высшее благо Аристипп трактовал как разумное наслаждение. Удовольствие и страдание – мерило добра и зла, истины и лжи. Он учил: «Цель не то же, что счастье; действительно цель есть частичное удовольствие минуты, тогда как счастье дается совокупностью частичных удовольствий, к которым привносят удовольствия прошлого и будущего. частичное удовольствие – само по себе добродетель, счастье есть добродетель не само по себе, а через составляющие его частичные удовольствия» (Гюйо М. Соч. Т. 2. С. 117).

Высшая степень наслаждения и есть искомое счастье. Взгляд гедонистов фактически отвергает этику как самостоятельную философскую дисциплину, поскольку не допускает существование автономной морали. Добродетель – умение господствовать над своим наслаждением и управлять своими желаниями. Философия киренаиков пропагандировала прямое разрушительное действие на человека: в ней появилось мнение, что поскольку невозможно достичь в этом мире всей полноты наслаждений, то лучше свести счеты с жизнью (Гегесий).

Развитие киренской школы в эпоху эллинизма связано с именем ученика Аристиппа, Гегесия (греч. Ἡγησίας) Киренского или Александрийского (320–280 гг. до н. э.). За свои пессимистические рассуждения он имел прозвище учитель смерти. Исходя из главного положения Киренской школы, что истинное благо и цель жизни есть удовольствие, и исследуя с этой точки зрения действительные условия человеческого существования, Гегесий приходил к отрицательным результатам. Удовольствие или недостижимо, или обманчиво, и решительно перевешивается страданием. Благоразумие не может обеспечить счастья, потому что мы не имеем истинного познания о вещах и легко можем обманываться во всех своих расчётах. Если же счастье недостижимо, то безумно к нему стремиться; нужно ограничиться свободой от зла, то есть от страдания, а это всего лучше достигается равнодушным отношением ко всему (греч. άδιαφορία), между прочим – к чужим проступкам и злодеяниям. Так как высшее благо есть удовольствие и все его желают, то никто намеренно не бывает злым, и негодовать на зло значит только понапрасну нарушать свое душевное спокойствие. Когда же невозможно бывает достигнуть равнодушия, когда страдание оказывается нестерпимым, то есть действительное лекарство – смерть.

В итоге Гегесий написал книгу «Смерть посредством голодания» (греч. ἀποκαρτερνῶ), в которой проповедовалось самоуморение голодом. Гегесий, преподававший свое учение в Александрии во время Птолемея, так красноречиво доказывал бедственность жизни и утешительность смерти, что его прозвали «подстрекающий к смерти» (греч. πεισιθάνατος), и Птолемей запретил его чтения, а сама книга была сожжена. Впоследствии самоуморение голодом широко практиковалось среди стоиков.

Влиятельными представителями киренской школы в III столетии были Антипатр, Арета (дочь Аристиппа), Аристипп Младший (внук основателя школы), Федор Атеист (340–250 гг. до н. э.). Последний говорил, что целью жизни является получение радости и избежание несчастий, причем первое является результатом знаний, а второе происходит от неведения. Он определял добро как благоразумие и справедливость, и зло как их противоположности. Удовольствие и боль нейтральны. Феодор учил, что с точки зрения природы нет ничего зазорного в воровстве, измене или кощунстве; если кто-то пренебрегает общественным мнением, которое сформировалось посредством согласия глупцов.

Завершение киренской школы связано с именем Анникерида (др.-греч. Ἀννίκερις), современника Эпикура. Философ отрицал удовольствие как отсутствие боли, иначе смерть была бы удовольствием, следовательно, удовольствия не является целью жизни. Каждый поступок имеет частный результат, удовольствие определяется достигнутым результатом. Анникерид учил, что мудрый человек получает удовольствие от добродетелей, даже если они являются причиной случайных неприятностей. Через Анникерида киренская школа сливается с эпикуреизмом.

§ 9. Платон

Заботясь о счастье других, мы находим свое собственное.

Всякое желание блага и счастья есть великая и коварная любовь.

Кто не совершает несправедливости – почтенен; но более чем вдвое достоин почета тот, кто и другим не позволяет ее совершать.

Платон

Он единственный, первый из смертных показал…, что благой человек одновременно и блаженный.

Аристотель

Самым выдающимся учеником Сократа явился, безусловно, Платон (427–347 гг. до н. э.). Это имя – псевдоним Аристокла, данный ему Сократом то ли за широкий лоб, то ли за широкие плечи (с греч. plato – плоский, широкий), уже при жизни был наречен учениками божественным. Он родился в Афинах в эпоху, последующую за золотым веком Перикла, а точнее, через год после смерти этого выдающегося и легендарного афинского правителя. По отцу Платон принадлежал к отдаленным потомкам последнего аттического царя Кодра; по матери был потомком знаменитого правителя и реформатора Солона. Детство и юность Аристокла прошли во время глубокого и трагичного кризиса античного полиса и всей греческой культуры. Он был свидетелем длительной Пелопонесской войны со Спартой и олигархического переворота 404 года, когда среди тридцати тиранов находился его двоюродный дядя Критий. Расцвет творчества Платона пришелся на эпоху краха античной цивилизации и непрерывных междоусобиц. Через десятилетие после его смерти, в 338 году, Эллада перестала существовать как самостоятельное государство. Именно это обстоятельство объясняет тяготение всей платоновской системы к религии, в больше степени, чем у Сократа и Пифагора. Ни у кого до Платона «философия не имела в такой мере определенность и форму религиозного культа» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 40. С. 114). Рост религиозного чувства всегда следует за социально-экономическим, политическим и духовным кризисом.

С 407 по 399 годы, т. е. с двадцати до двадцати восьми лет Платон был учеником Сократа, будучи моложе его на сорок два года. После казни учителя юный философ спешно уехал из Афин сначала в Мегару, а затем в Италию и Сицилию, где увлеченно изучал пифагорейскую традицию, вместе с которой впитал учение о реинкарнации души. Для Платона, также как для Пифагора, Сократа и многих индийских школ, эта идея являлась мощнейшим антропологическим фундаментом, на котором строилась вся этическая концепция.

Платон является основателем всей европейской идеалистической философии, так называемой «линии Платона». Организованная им в 387 году, в возрасте сорока лет школа, названная Академией по имени греческого героя Академа, просуществовала около 1000 лет – до 529 года – рекорд за всю историю философии. Этот рекорд побило только христианство, во многом выросшее на плечах платонизма, прежде всего, впитав из него лютую ненависть к инакомыслию и требование к жесточайшему наказанию свободо– и инакомыслящих, вплоть до смертной казни. Ренессанс принес возвращение платонизма в лоно европейской культуры, по сей день имеющего многочисленную армию последователей.

Антропология Платона

Мы уже не раз видели, как учение о мотивации нравственного поведения напрямую вырастает из антропологии философа. У Платона это выглядит наиболее ярко. Человек являет собой дуалистическое противостояние двух начал – души и тела – двух самостоятельных субстанций. Они противостоят друг другу онтологически и аксиологически: душа – бессмертное и положительное начало, тело – смертное и отрицательное начало. Тело воспитывается гимнастикой, как душа – музыкой.

Платон – сторонник и систематизатор древнего учения о предсуществовании души. Душа человека – это образ и истечение Мировой души.

Вторя индийским мыслителям, греческий философ утверждает, что главная цель жизни человека – освобождение и отделении души от тела с помощью философии: «Очищение – жизнь… наедине с собою, освободившись от тела, как от оков… В этом как раз и состоят философские занятия – в освобождении и отделении души от тела»[101].

Бессмертие души определяет необходимость метемпсихоза (реинкарнации) в новое тело. После смерти предыдущего тела душа приводится к берегам реки Леты (отсюда – «кануть в лету»), омывается там и очищается от памяти предыдущей жизни, после чего воплощается в новое тело.

Платон признавал идею судьбы и трактовал ее как божественную, однако он не отрицал и свободы воли, признавая ее как для каждого человека, так и для души.

Душа человека состоит из трех частей: высшая, разумная; страстная и вожделеющая. Душа сопричастна миру идей посредством своей высшей, разумной части, способной созерцать эти идеи. Страстная, пылкая и вожделеющая части души тянут душу к грешной земле. Это вечное противоборство частей душа Платон образно рисует в виде возничего (разума) с горячими конями (пылкой и вожделеющей частью души).

Момент рождения человека философ изображает следующим образом: в момент, когда горячие кони одерживают верх, душа низвергается из мира идей и воплощается в теле. По мере развития человека душа начинает припоминать то, что она уже пред-знала в мире идей; тем самым Платон одним из первых сформулировал понимание развития (от глагола «вить») как развертывания, раскручивания того потенциала, который априорно заложен в душе человека (раз-ви-вать – означает раскручивать свитое, скрученное, т. е. потенциальное).

Основываясь на данном антропологическом фундаменте, Платон выводит отсюда тезис о том, что добродетели, являя собой не что иное, как идеи – имманентны, врождены в душе. Человек не приобретает их в ходе жизни, а развивает в себе то, что заложено было в его душе еще до его рождения. Причем разные части души неравномерно заложены в разных людях: у одних доминирует разумная часть; у вторых – страстная; у третьих – вожделеющая.

В результате вырастает уникальная платоновская социальная антропология, образец которой мы обнаруживаем в индийских варнах.

Люди, у которых более всего развита разумная часть души, являющаяся высшей добродетелью, – мудрецы-философы, призванные управлять государством.

Те, у которых преобладает страстная, горячая часть души (храбрость, мужество, сила духа) – должны быть стражами, воинами, защищающими государство. Эти качества, наряду с качествами правителей, также являются позитивными и государствообразующими.

Люди, у которых доминирует вожделеющая (жадная) часть души, прирождены быть ремесленниками, земледельцами и должны подчиняться первым двум сословиям.

Вне описанной социальной иерархии находятся рабы, лишенные каких бы то ни было добродетелей, вследствие чего на них не распространяются нормы морали, предназначенные для свободных граждан.

Разумеется, и мораль различных классов принципиально отличается друг от друга. Истинная добродетель разительно отличается от добродетели «торгашеской», свойственной народу. Счастье они полагают в земных благах, и поэтому считают смерть великим злом; мужественны они оказываются из страха, а рассудительны – от особого рода невоздержанности. Так и обстоит дело «с туповатой рассудительностью. Те, кому она присуща, воздерживаются от одних удовольствий просто потому, что боятся потерять другие, горячо их желают и находятся в их власти. «Торгашеская» добродетель ищет пользы, а не благочестия. В ней нет и тени помыслов о сверхчеловеческом, ибо в невежестве и неведении своем носители этой добродетели не имеют и представления об истине.

В противовес первой истинная добродетель обращена к божественному: для мудрого открыто, что только бог источник добра; философ понимает всю мерзость и временность земной жизни и поглощен заботой не о смертном теле, а о бессмертной душе. Христианство впитало эту антропологическую концепцию платонизма и развило ее в своей этике и аскетике. «Те, кто подлинно преданы философии, заняты, по сути вещей, только одним – умиранием и смертью… именно в том прежде всего обнаруживает себя философ, что освобождает душу от общения с телом в несравненно большей мере, чем любой другой из людей… истинные философы много думают о смерти, и никто на свете не боится ее меньше, чем эти люди…»

Другая антропологическая типология Платона зиждется на платформе образа жизни той или иной группы людей:

1. «Те, кто держался середины» – люди, в жизни которых присутствовали и благочестие, и порок: О ком решат, что они держались середины, те отправляются к Ахеронту (подземная река, у которой совершали обряд для вызывания умерших)… Там они обитают и, очищаясь от провинностей, какие кто совершал при жизни, несут наказание и получают освобождение от вины, а за добрые дела получают воздаяния – каждый по заслугам.

2. «Неисправимые» (святотатцы, часто и помногу грабившие в храмах, убийцы и т. д.) – навечно низвергаются в Тартар.

3. «Раскаявшиеся» – совершившие тяжкие, но все же искупимые преступления – например, в гневе подняли руку на отца или мать… – те, хотя и должны быть ввергнуты в Тартар, однако по прошествии года они молят, заклинают тех, кого убили или обидели, чтобы те позволили им выйти и приняли их… так они мучаются до тех пор, пока не вымолят прощения у своих жертв: в этом состоит их кара, назначаемая судьями.

4. «Святые». Их освобождают и избавляют от заключения… и они приходят в страну высшей чистоты, находящуюся над той Землею…

5. Те из их числа, кто благодаря философии очистился полностью, впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталища еще более прекрасные…[102]

Этика Платона

Источник морали у Платона, в пику этике софистов, трансцендентен человеку – это божество: «У нас мерой всех вещей будет главным образом бог, гораздо более чем какой-либо человек, как это некоторые утверждают. Поэтому, кто хочет стать любезным богу, непременно должен насколько возможно ему уподобиться» (тем самым платонизм послужил источником теории обожания в христианстве). «…Итак, цель жизни человека – уподобиться богу…[103] Уподобиться богу – значит стать разумно справедливым и разумно благочестивым. Однако не так-то легко убедить большинство, что вовсе не по тем причинам, по каким оно считает нужным избегать подлости и стремиться к добродетели, следует об одном радеть, а о другом – нет, чтобы казаться не дурным, а добрым человеком»[104].

От реализации этой высшей цели, по мнению Платона, зависит вся наша жизнь целиком: как до смерти, так и после нее: В жизни есть два образца: вознагражденного благочестия и наказанного безбожия, но, не замечая этого по глупости, по крайнему неразумию, люди даже не подозревают, чему уподобляются из-за своих несправедливых поступков и от чего удаляются. За это они и несут справедливое возмездие, ведя именно тот образ жизни, которому они уподобляются. И если они не изменят своих наклонностей, то и после смерти их ждет тот же образ жизни[105].

Каждой из трех частей души соответствует своя добродетель: мудрость, мужество и просветленное состояние аффектов. Все они, в свою очередь, объединяются в одну цельную добродетель, представляющую их равновесие – справедливость.

Этические выводы из учения о душе содержатся в диалоге «Федон». Платон пишет: Если душа бессмертна, она требует заботы не только на нынешнее время, которое мы называем своей жизнью, но на все времена, и, если кто не заботится о душе, впредь мы будем считать это грозной опасностью. Если бы смерть была концом всему, она была бы счастливой находкой для дурных людей: скончавшись, они разом избавлялись бы и от тела, и – вместе с душой – от собственной порочности. Но на самом-то деле, раз выяснилось, что душа бессмертна, для нее нет, видно, иного прибежища и спасения от бедствий, кроме единственного: стать как можно лучше и как можно разумнее. Ведь душа не уносит с собой в Аид ничего, кроме воспитания и образа жизни, и они-то, говорят, доставляют умершему либо неоценимую пользу, либо чинят непоправимый вред с самого начала его пути в загробный мир[106].

Итак, чем лучше стал человек в этой жизни, тем легче ему будет в жизни следующей. Чем больше будет человек совершать в каждой своей жизни добрых дел, тем быстрее он достигнет спасения – счастливого освобождения от перевоплощений, ибо нет лучшей доли для души человека, считает Платон, как слиться воедино с Мировой Душой – образцом, целью и первопричиной каждой человеческой души. Путь к спасению – в достижении истинного знания, в чистой любви к знанию, в эросе, который есть влечение чувственного к сверхчувственному. Учение о спасении Платона во многом было воспринято христианством – с тем лишь отличием, что душа не перевоплощается, а воскресает вместе с телом в загробной жизни. Антропология и этика платонизм не случайно стала источником человекознания христианства. Теория морали Платона имеет подчеркнуто религиозный характер, поскольку ее метафизическим основанием является учение о вечных и неизменных идеях, а антропологическим основанием – учение о бессмертии и предсуществовании души. Мера всех вещей у Платона – бог; мудрец же – тот, кто ближе всего уподобится богу. Тема богоподобия стала одним из ключевых моментов христианской антропологии и аскетики. В частности, учители церкви II–III столетий Ориген и Ириней исторически отчасти исходили из платоновской философии. Платоновские идеи, по догадке Маркса, послужили прообразом для христианского логоса, «…платоновское воспоминание – для христианского учения об обновлении человека, возвращающегося к своему первоначальному образу; платоновское падение душ – для христианского грехопадения… Это должно вытекать из того, что Платон определяет задачу философии как «освобождение, избавление» души от тела, как «умирание и помыслы о смерти» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 40. С. 113–114). По предположению В. Виндельбанда, «…дуализм сверхчувственного и чувственного мира, выраженный посредством понятий в учении об идеях, стал основой всех религиозных представлений богословских систем» (Виндельбанд В. Платон. С. 195).

Сквозь всю свою жизнь Платон пронес сократову мечту о совершенном обществе, об идеальном человеке. Но если Сократ старался воплотить свою мечту в жизнь путем индивидуальных бесед, то Платон понял, что майевтический метод слишком малоэффективен в масштабах целого государства, где рядовому гражданину недоступно повлиять на коллективное сознание всего общества. Поэтому проповедник нравственности, учитель мудрости – философ должен занимать в государстве не рядовое, а главенствующее положение, то есть должен быть правителем. Только на этом посту, используя всю мощь государственной машины, ему под силу воплотить в жизнь свои идеи о перевоспитании человека. Только обладающей тотальной государственной властью способен не позволить творить несправедливость всему обществу[107].

Главная задача нравственного воспитания, по Платону, состоит в том, чтобы добиться добровольного подчинения законам: «…Надо рассмотреть, какие качества дают человеку наилучшим образом провести свою жизнь. И уже не закон, а похвала и порицание должны здесь воспитывать людей и делать их кроткими и послушными тем законам, которые буду изданы» (Там же. С. 203).

Платон объявил задачу совершенствования человека и человеческого общества в целом основной заботой государства. Человек у него – преимущественно член социума (государства), а не автономная единица. Платон развивал в основном учение о добродетелях, выделяя те, которые должны быть получены изначально и не могут быть приобретены в процессе жизни. Соглашаясь с Сократом, Платон полагал, что нравственная жизнь человека предполагает развитие, совершенствование, воспитание и самовоспитание, а в плане практической полезности высокая нравственность скорее невыгодна для человека.

Развивая учение Сократа о справедливости, Платон утверждает, что эта добродетель носит не личный, а государственный характер: «…справедливость будет – и сделает справедливым государство – преданность своему делу у всех сословий – дельцов, помощников и стражей, причем каждое будет выполнять то, что ему свойственно…», а «…вмешательство этих трех сословий в чужие дела и переход из одного сословия в другое – величайший вред для государства и с полным правом может считаться высшим преступлением… государство мы признали справедливым, когда имеющиеся в нем три различных по своей природе сословия делают каждое свое дело» (Платон. Т. 3 (1). С. 226–227).

Платон говорит о том, что необходимо построить такое государство, где счастливыми будут не избранные, а все граждане: Сейчас мы лепим в нашем воображении государство, как мы полагаем, счастливое, но не в отдельно взятой его части, не так, чтобы лишь кое-кто в нем был счастлив, но так, чтобы было счастливо все в целом[108]. Для этого необходимо ликвидировать механизм автоматического наследования социального статуса родителей детьми.

В этих целях Платон предлагает общественный институт, отдаленно напоминающий современный интернат, где дети с рождения воспитываются без родителей и по достижении двадцатилетнего возраста распределяются по социальным категориям (философы-правители, стражи и работники) в зависимости от успеваемости.

Безусловно, цель была поставлена благая, но средство для ее достижения – фактическая ликвидация семьи как основного воспитательного учреждения – выбрано не самое лучшее. Уничтожение семьи неминуемо приведет к нарушению физического и психического здоровья детей, к развитию так называемой «эмоциональной тупости», отсутствию эмпатии.

Естественно, такая модель общества в полном объеме принята быть не может. К тому же предполагаемая Платоном общность жен (хотя бы только для воинов) с моральной точки зрения не выдерживает никакой критики. Это противоречит также и природным законам, ибо любая женщина по натуре своей стремится к моногамии, а не к полигамии.

В целом, платоновская утопия интересна нам с точки зрения темы нашего исследования тем, что здесь на первый план выдвигается именно нравственный принцип. «Государство» Платона не столько социально-политический трактат, сколько трактат, излагающий теорию воспитания и теорию политической этики» – резюмирует выдающийся исследователь творчества гениального мыслителя В. Ф. Асмус (Асмус В. Ф. Платон. С. 145).

В творчестве Платона мы впервые встречаемся с новой этической категорией, лежащей в основе счастливой жизни человека, а именно – с категорией любви. В знаменитом диалоге «Пир» (том самом, в котором содержится определение платонической любви) участники беседы произносят хвалебные речи Эроту – богу любви. Устами Федра автор говорит: Итак, я утверждаю, что Эрот – самый древний, самый почтенный и самый могущественный из богов, наиболее способный наделить людей доблестью и даровать им блаженство при жизни и после смерти[109].

Далее, в речи Аристофана мы читаем: Эрот – самый человеколюбивый бог, он помогает людям и врачует недуги, исцеление от которых было бы для рода человеческого величайшим счастьем[110].

Любовь окрыляет и возвышает человека к небесам: Тем, кто уже вступил на путь поднебесного странствования, назначена светлая жизнь и дано быть счастливыми, вместе странствовать и благодаря любви стать одинаково окрыленными, когда придет срок[111].

Итак, первое условие достижения счастья, по Платону, чувство любви к людям. Любовь приводит к добродетели. В отличие от Сократа и киников, считавших, что для счастья достаточно одной добродетели, Платон предъявляет к условиям достижения этой мечты человечества более широкие требования: Добродетель довлеет себе для счастья. Правда, она нуждается в дополнительных средствах – и в телесных, и в сторонних[112].

Счастье, по его мнению, состоит из следующих компонентов: Счастье разделяется на пять частей: во-первых, разумные желания; во-вторых, здравые чувства и невредимое тело; в-третьих, удача в делах, в-четвертых, добрая слава среди людей, в-пятых, достаток в деньгах и прочих жизненных средствах.

1. Разумные желания возникают следствием воспитания и многоопытности.

2. Чувства бывают здравыми от состояния частей нашего тела, когда глаза видят, уши слышат и рот и ноздри ощущают все, что им принадлежит, – вот что такое здравые чувства.

3. Удача бывает, когда все, к чему человек стремится, он и совершает должным образом, как подобает человеку ревностному.

4. Добрая слава бывает, когда о человеке слышно хорошее.

5. Достаток бывает, когда у человека есть довольно средств, чтобы оказывать помощь друзьям и отбывать государственные повинности с честью и щедростью. У кого все это есть, тот вполне счастлив…[113] Тем не менее, мудрец и без всего этого будет счастлив.

Правда, здесь Платон говорит скорее не об источниках, а о составляющих счастья, все из которых, кроме последнего, вполне могут быть следствием добродетели.

Итак, как и Сократ, Платон связывал счастье с добродетелью. Но откуда берется последняя? В «Законах» мы находим, что добродетель формируется воспитанием: Мы понимаем под воспитанием то, что с детства ведет к добродетели, заставляя человека страстно желать и стремиться стать совершенным гражданином, умеющим справедливо подчиняться или же справедливо властвовать[114].

Воспитание, говорит Платон, очень важно в жизни человека. Ведь сформированные воспитанием качества определяют качество нашей жизни: Надо рассмотреть, какие качества позволяют человеку наилучшим образом провести свою жизнь. И уже не закон, а похвала и порицание должны здесь воспитывать людей[115].

Становиться лучше, по Платону, никогда не поздно, ибо Воспитание и наставление начинаются с самых первых лет существования и продолжаются до конца жизни[116].

Вся жизнь человека – постоянный процесс совершенствования: Честь наша состоит в том, чтобы следовать лучшему и улучшать худшее, если оно может стать совершеннее[117].

Этическая концепция Платона, как и все его учение, идеалистична. Все нормы общественной морали: благо, добро, зло, справедливость и другие суть идеи – бессмертные сущности. Только овладевая ими, человек становится добрым или злым, мужественным или трусливым и т. д. Поэтому Платон говорит: …счастливые счастливы потому, что обладают благом[118].

Подобно Демокриту Платон утверждал, что победа над самим собой есть первая и наилучшая из побед. Быть же побежденным самим собой всего постыднее и хуже. Это и показывает, что в каждом из нас происходит война с самим собой[119]. О какой же войне говорит Платон? Далее он объясняет, что это – война со своими вожделениями и страстями: Рассудительность – это умение обуздывать свои вожделения и страсти[120].

Чем лучше у людей будет развито это умение, тем спокойнее будет их общественная жизнь, считал Платон. Он убеждал, что умерщвление страстей снимает причины раздоров в обществе.

Продолжая традиции пифагорейской этики, Платон говорил о влиянии спиртного на здоровье детей. Он считал, что никто не должен пить в дневное время, а «мужчины и женщины, собирающиеся зачать ребенка, не должны употреблять алкоголь и ночью».

Он объяснял это тем, что …дети не должны зарождаться в телах, насыщенных алкоголем. Плод, растущий в утробе матери, должен хорошо развиваться и быть спокойным. Древнегреческие законы запрещали новобрачным пить спиртные напитки в брачную ночь, чтобы предотвратить рождение дефективных детей, то есть гораздо лучше, чем современные законы, охраняли здоровье будущих поколений.

Завершая очерк платонической этики, проведем исторические параллели ее с этикой веданты и Конфуция. Очевидна тотальная фиксация норм морали для каждой в отдельности социальной группы, что позволяет говорить о социально-политическом характере сравниваемых систем морали.

Вместе с тем, проводя сравнительный анализ платонизма и индийской философии, С. Я. Шейнман-Топштейн утверждает, что «…древнеиндийская мораль мягче, теплее, сочувственнее, чем платоновская, которая насквозь рационалистична: принципы ее основаны на разуме, разум в ней, собственно, и есть добродетель добродетелей» (Шейнман-Топштейн С. Я. Платон и ведийская философия. М., 1978. С. 95–96).

Этическая система Платона не погибла вместе со смертью ее автора, но продолжала жить и развиваться в созданной им Академии в следующие исторические эпохи – эллинизм и эпоху Римской империи. Именно в Академии пифагорейство окончательно оформилось в виде научно-философской системы. В результате углубления сократо-платоновской теории идей, к которой присоединилось аристотелевское учение о мировом уме, в дальнейшем возник неоплатонизм, мировая роль которого общеизвестна. Сформировавшись в эпоху гибели греческой цивилизации, платонизм стал кануном эллинизма как культурного феномена.

Платонизм оказался одним из самых живучих философских течений всех времен и народов. Православная традиция в христианстве унаследовала в большей степени платонизм, тогда как западная традиция, католичество – аристотелизм.

§ 10. Аристотель

Добродетель есть счастье.

Счастье заключается в досуге.

Кто двигается вперед в науках, но отстает в нравственности, тот более идет назад, чем вперед.

От прочих животных человек отличается тем, что имеет понятие о добре и зле, о справедливом и несправедливом.

Счастье – это такая цель, которую никто никогда не избирает средством чего-то другого.

Аристотель

Вершиной всей древнегреческой философии, равно как и этики, является учение самого выдающегося ученика Платона – Аристотеля (384–322 гг. до н. э.), родившегося в Стагирах. По месту рождения его иногда называют Стагиритом. Жизнь этого гениальнейшего мыслителя античности замыкает собой не только антропологический этап в развитии греческой философии, именуемый также классикой, начатый софистами и Сократом. Завоевания ученика Аристотеля – Александра Великого Македонского в 338 году положили конец существованию Греции как независимого государства и открыли новую эпоху, называемую эллинизмом. Аристотель увидел крах и гибель античного полиса, греческой демократии, а также зарю новой эпохи, будучи свидетелем беспрецедентных походов Александра и пережив своего питомца на один год. Тем самым творчество Аристотеля – самый канун эллинизма.

Юность и молодость Аристотеля с 17 до 37 лет протекали в Академии Платона, где он рано выделился среди других учеников своим дерзким характером, за что Платон называл его жеребцом, который лягает свою кобылу. Любопытно, что разница между ними в возрасте была такой же, как и у Платона с Сократом – 42 года. Говоря о своем учителе, Аристотель подчеркнул различие их взглядов: «…хотя Платон и истина мне дороги, однако священный долг велит отдать предпочтение истине» (Этика Аристотеля. СПб., 1908. С. 7). После смерти учителя Аристотель был приглашен в Пеллу, столицу Македонии в качестве воспитателя наследника – будущего Александра Великого. В 335 году, в возрасте пятидесяти лет, Аристотель вернулся в Афины и основал здесь свою школу – Ликей. Ее называют также перипатетической (от греч. – рассуждать, прогуливаясь).

Аристотель явился систематизатором всех накопленных знаний первобытной эпохи; Энгельс именовал его за это самой универсальной головой среди древнегреческих философов. Его можно по праву считать основателем этики как науки. Именно он ввел в оборот термин «этика». Более того, Аристотель, создав этику, считал ее наиболее важной наукой, которая имеет родовое значение по отношению к другим практическим дисциплинам. Он создал два самостоятельные этические произведения: «Никомахова этика» и «Эвдэмова этика». «Большая этика», часто приписываемая Аристотелю, вероятнее всего, была написана позже и носит привкус стоицизма. Работы эти представляют собой уже подлинное научные произведения, в отличие от сочинений Платона, выполненных в художественном стиле.

Антропология Аристотеля

Любая жизнь, по Аристотелю, предполагает свою материю (тело) и форму (душа – «энтелехия»).

Учение Аристотеля о человеке содержится в специальном трактате «О душе». Душа человека, по его мнению, состоит из нескольких частей. «Растительная» часть является общей для растений, животных и человека. «Стремящаяся», или «страстная» присуща животным и человеку; вместе с «растительной» частью она является «неразумной» частью души. Наконец, разумная часть принадлежит только человеку, и именно она отличает человека от животного и растения.

Ум, также как и ощущение, зависит от состояния тела. Он не прирожден телу и не является органической функцией. ум повреждается от наступающего в старости общего упадка сил. Но старение зависит не от ослабления души, а от того, что ослабляется тело, в котором душа находится, как это бывает также в состоянии опьянения и при болезнях. И если в старости ослабляются мышление и соображение, то это происходит вследствие того, что внутри человека повреждается нечто другое, а сам ум ничему не подвержен. Ни размышление, ни любовь, ни ненависть не состояния ума; они состояния того существа, которое обладает умом. Поэтому с разрушением этого существа исчезают и память и любовь: ведь они принадлежат не уму, а возникают в силу соединения его с телом, которое разрушимо. Сам же ум есть нечто божественное и ничему не подверженное.

Душа есть причина и начало живого тела – как источник происходящего в теле движения, как цель, к которой это движение направляется, как сущность живых тел. Сущность есть причина бытия каждого предмета, но сущность живых существ есть жизнь, а душа есть причина жизни. Теории жизни и души Аристотеля телеологичны. Душа есть причина в смысле цели. Все живые тела имеют ощущения. Если бы тело, одаренное произвольным движением, не имело ощущения, оно погибло бы и не достигло бы своей цели, предназначенной ему природой.

Как зрачок и зрение составляют глаз, так душа и тело составляют живое существо. Душа неотделима от тела; неотделима также любая часть ее.

Разумная часть души по-разному выражена у мужчин и женщин. В женщине страстное берет верх над разумным; поэтому женщина является существом более порочным, нежели мужчина, существом «второго сорта». Она изнежена и несобранна, слаба, слишком часто предается слезам, неспособна к суровой сдержанности, отличающей высоконравственного человека. В силу этих причин лучшие из добродетелей – мудрость, практичность и мужество – недоступны для женщин. Отсюда Аристотель выводит необходимость зависимого положения женщины в семье: «Отношение мужа к жене кажется нам аристократическим, ибо здесь управляет муж, как более достойный, но только управляет в том, что касается мужа, предоставляя жене все то, что следует ей. Если же муж властвует во всем, то он аристократическое отношение преобразует в монархическое: делает он это не как более достойный и не как лучший. Иногда же управляют и жены, особенно когда они наследницы имения; их власть в этом случае основана не на достоинстве, а на богатстве и силе, точно как в олигархиях… Демократические отношения существуют в семействах, не имеющих главы – здесь все равны, и в таких, в которых глава семьи слабый человек и каждый имеет возможность делать что хочет» (Политика. СПб., 1910. С. 11).

Гендерные антропологические различия мужчин и женщин проявляются также в скорости взросления и длительности детородного периода. У женщин он колеблется в интервале от 14 до 40 лет; тогда как у мужчин он значительно длиннее: от 18 до 60 лет. Отсюда вывод: мужчины должны жениться в 37 лет, а девушки выходить замуж в 18 – тогда и завершение их детородных возрастов и половой активности будут завершаться одновременно.

«Душевные движения бывают троякого рода: аффекты, способности и приобретенные свойства» (Там же. С. 28). Но именно потому, что и аффекты и способности «мы получаем от природы, хорошими же или дурными мы не становимся от природы» (Там же. С. 29); добродетели суть приобретенные качества, сходные с привычкой, которая развивается в деятельности.

Человек, по Аристотелю – виновник своего характера. Тем самым он ответствен за свою порочность и достоин похвалы за свою добродетельность. Человек не «дан» и не «задан». Он становится тем или иным в силу того, что нравственные качества воспитуемы; данное от природы существует лишь в возможности, и формирование нравственных качеств зависит от направления развития.

Этика Аристотеля

Важнейшее завоевание этики Аристотеля в ее реалистическом характере, в том, что он «отверг и вечность «индивидуального» духа и бога позитивных религий» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 99). В отличие от этики Платона Аристотель ставил земные, лишенные религиозно-мистических облачений цели – воспитать в каждом свободном человеке качества гражданина государства. Его этика совершенно не имела перед собой задачи готовить души к переселению в мир вечных идей посредством постижения истинного блага. Именно обращение к жизненной практике позволили Аристотелю преодолеть религиозно-мистический характер этики Платона и моральный релятивизм софистов.

Нравственным идеалом для Аристотеля является бог – совершеннейший философ, «мыслящее себя мышление».

Понятие блага неизбежно связано с целью, к которой стремятся ради нее самой и не рассматривают эту цель только как средство достижения иной цели. Истинное, высшее благо должно отвечать назначению человека, оно «…заключается в деятельности души, сообразной с деятельностью, а если добродетелей несколько, то в деятельности сообразной с лучшею и совершеннейшею добродетелью, и притом в течение всей жизни, ибо «одна ласточка еще не делает весны», как не делает ее и один день; точно так же один день или короткое время еще не делают человека счастливым или блаженным» (Там же. С. 12).

В отличие от платоновского понимания добродетели как врожденного свойства души Аристотель убежден, что добродетель есть приобретенное качество, и поэтому «блаженство есть цель общая всем, ибо все, не совсем лишенные добродетелей, в состоянии достичь его известным обучением и трудом» (Там же. С. 15). Классификация добродетелей у Аристотеля вытекает из его антропологии: каждая добродетель сопряжена с той или иной частью души. Это деление имеет не мистико-религиозный смысл, как у Платона, а генетико-биологическое обоснование.

Противопоставляя этику другим наукам, Аристотель говорит о том, что этическое знание ценно не само по себе, как знание в других науках. Более важно знать пути достижения и овладения этим знанием: этика рассматривает добродетель «не просто, чтобы знать, что она такое, но и чтобы знать, каким путем она достигается»[121]. Более того, Аристотель даже противопоставляет нравственность наукам и говорит о том, если человек в науках преуспел, но в нравственности отстал, то в целом он деградирует: Кто двигается вперед в науках, но отстает в нравственности, тот более идет назад, чем вперед[122]. В отличие от всех прочих наук, этика существует не затем, чтобы знать, что такое добродетель, а чтобы стать добродетельным, иначе от этой науки не было бы никакого проку[123]. – говорит Аристотель. Если бы даже, продолжает философ, такое знание и было возможно, оно бы мало способствовало счастью, ибо важно не просто знать, а действовать.

Построение широкомасштабной этической системы Аристотель начинает с прояснения понятия блага и с вопроса о том, способен ли человек его достичь. Тем самым философ формулирует проблему свободы воли и оценки поступка. Далее, какими путями следует идти человеку к достижению блага? Наконец, что есть высшее благо как наиболее достойная цель человеческих стремлений?

Критикуя Сократа, Аристотель в «Большой этике» говорил, что для достижения добродетели помимо соответствующего знания нужно еще длительное самосовершенствование, тренировка в совершении добрых поступков.

В других науках знание еще можно приравнять к искусству: Кто знает врачебную науку, тот уже и врач; так же и с остальными науками. Но с добродетелями – иначе: если кто знает, в чем состоит справедливость, от этого он еще не стал сразу справедливым…[124] и …знание о том, что такое мужество, еще не делает человека мужественным[125].

Человек становится справедливым, – писал он, – только совершая справедливые дела, умеренным – поступая умеренно, мужественным – действуя в опасных ситуациях и привыкая не испытывать страх. Трусами же делаются, привыкнув трусить. Любого человека можно сделать храбрым, если с молодости приучить его не трусить в опасной ситуации. Это дело воспитателя – государства.

Итак, Аристотель считал, что человек становиться лучше путем упражнения своих душевных способностей. И если Сократ верил в добровольное перевоспитание человека, то Аристотель считал, что обеспечение нормального поведения в обществе возможно лишь через принуждение, через государственный контроль за соблюдением законов: Большинство людей повинуются скорее необходимости, чем разуму и скорее наказаниям, чем прекрасному.

Выступая против этического рационализма Сократа, Аристотель – склонялся к тому, что началом добродетели является не разум, а чувства человека: Не разум – начало и руководитель добродетели, а, скорее, движение чувств. Сначала должен возникнуть какой-то неосмысленный порыв к прекрасному, а затем же разум произносит приговор и судит[126].

В центре этической системы Аристотеля – идея высшего блага (блаженства, счастья). Вся жизнь человека подчинена цели обладания им. И так как для Аристотеля важно в первую очередь не описание той или иной этической категории, а разработка методов овладения ею, то большую часть своего внимания он уделяет как раз тому, от чего же в жизни человека зависит счастье.

Прежде всего, эвдемонизм (учение о счастье) Аристотеля можно назвать рациональным, поскольку достижению счастья он давал исключительно рациональное обоснование. Если раньше у греков было обыкновением связывать счастье с покровительством добрых гениев, то у Аристотеля счастье есть следствие самостоятельной человеческой деятельности и, следовательно, зависит только от человека. Человек вправе и способен выбирать свой характер, самого себя.

Счастье – это совершенная жизнь на большом отрезке времени. Аристотель пишет: …счастливым можно назвать того, кто действует в полноте добродетели и кто достаточно обеспечен внешними благами, причем не на случайном отрезке времени, но в течение полной жизни… так прожившего и так скончавшегося[127].

Следом философ разъясняет, что он подразумевает под добродетелью: Добродетель – это способность поступать наилучшим образом во всем, что касается удовольствий и страданий, а порочность – это ее противоположность[128].

Неотъемлемое качество добродетели – активность: В самом деле, свойство добродетели состоит, скорее в том, чтобы делать добро, а не принимать его, и в том, чтобы совершать прекрасные поступки, более чем в том, чтобы не совершать постыдных[129].

Откуда берется такая способность: от природы или приобретается при жизни? Аристотель уверен, что при жизни. От природы нельзя быть хорошим человеком. От природы нам дается лишь возможность приобрести добродетель. По природе человек мало чем отличается от животного: он подвластен таким же страстям и слабостям. Сами по себе страсти не являются пороками. Но они могут стать таковыми, если человек не будет относиться к ним разумно, то есть контролировать разумом. Для того чтобы преодолеть природное и сформировать добродетели, необходимо воспитание.

Все добродетели Аристотель разделяет на два вида. Первый вид – дианоэтические – те, которые имеют основание в разумной части души (мудрость, практичность, изобретательность и проч.). Дианоэтические добродетели – продукт созерцательной деятельности разума, которая заключает в себе ей одной свойственное наслаждение, усиливающее энергию.

Второй вид – этические – имеющие в основании стремящуюся (волевую) часть души.

Каждая добродетель – это определенная черта человеческого характера, взятая в ее идеальном качестве – середине: «Добродетель есть известного рода середина, поскольку она стремится к среднему… добродетель есть сознательно избираемый склад души, состоявший в обладании серединой по отношению к нам… Серединой обладают между двумя видами порочности, один из которых – от избытка, другой – от недостатка… Сверх того, ошибаться можно различно (ибо зло беспредельно, как картинно выражались пифагорейцы), а добро ограничено, верно поступать можно лишь одним путем, поэтому-то первое легко, а второе трудно; легко промахнуться, трудно попасть в цель, поэтому-то избыток и недостаток – принадлежности порока, середина – принадлежность добродетели. Совершенные люди однообразны, порочные разнообразны… Определяющий добродетель по ее сущности и понятию должен назвать ее крайностью (высшим)»[130].

Аристотель выделяет следующие добродетели:

1. Мужество – это обладание середина в отношении к внушающему страх и придающему отвагу[131].

2. Благоразумие – это обладание серединой в связи с удовольствиями…[132] (животными удовольствиями – чревоугодием, питьем и сексом)…

Излишество в удовольствиях – это распущенность, достойная порицания, ибо: …она присутствует в нас не постольку, поскольку мы люди, а постольку, поскольку мы животные. Наслаждаться такими чувствами, то есть иметь к ним исключительное пристрастие – значит жить по-скотски[133].

Подобно Демокриту и Платону внутреннюю духовную силу человека Аристотель ставит выше физической: Тверже тот, кто побеждает желания, а не воинов. Лишь тот смел и храбр, кто себя одолеет[134].

Вторя мыслям Пифагора и Платона о вреде алкоголя здоровью, Аристотель говорил о том, что переходить «золотую середину» в этом вопросе опаснее всего беременным женщинам, ибо этим они вредят прежде всего будущим детям. В 322 г. до н. э. он писал: «безрассудные пьяные матери чаще всего приносят детей, подобных себе – угрюмых и апатичных». С 1978 г. это состояние стало известно под названием алкогольный синдром плода.

3. Щедрость – обладание серединой в отношении к даянию и приобретению имущества… Мотовство и скупость – это соответственно излишество и недостаточность в отношении к имуществу[135].

Щедрость состоит в том, чтобы давая, не страдать. На щедрость указывает не количество отдаваемого, а душевный склад даятеля[136].

4. Великолепие – видовое (более мелкое) понятие по отношению к щедрости; щедрость в крупных масштабах. …хотя великолепный – это человек щедрый, щедрый человек отнюдь не есть великолепный… Недостаточность в таком душевном складе именуется мелочностью, а излишек – безвкусной пышностью…

5. Величавость – это то, когда человек «…считает себя достойным великого, будучи этого достойным»[137]. Недостаток этой черты – приниженность, избыток – спесь.

6. Честь – середина между честолюбием и нечестолюбием.

7. Ровность – это обладание серединой в связи с гневом… …похвалы заслуживает срединный душевный склад, при котором мы испытываем гнев против того, против кого следует, по должному поводу, должным образом и т. д.[138]

8. Дружелюбие (условно) – есть середина между угодничеством, подхалимством и вредностью, вздорностью: …одни люди считаются угодниками, а именно те, кто всех хвалят, чтобы доставить удовольствие, и ничему не противоречат, полагая, что не следует кому бы то не было причинять страдания; другие, кто, наоборот, всему противоречат и ничуть не заботятся о том, чтобы не заставить другого, зовутся вредными и вздорными[139].

9. Правдивость (условно) – середина между хвастовством – приписыванием себе того, чего нет, и притворством – преуменьшением имеющегося. И то и другое есть обман, а значит порок.

10. Остроумие или любезность – середина между неотесанностью, скучностью и шутовством, грубостью. Смысл здесь в том, чтобы уметь рассмешить, не прибегая к пошлости и срамословию. Стыд не является добродетелью в прямом смысле, поскольку… он больше напоминает страсть, нежели склад души[140]. Особенно важен стыд для молодых людей… потому что, живя по страсти, молодые совершают много проступков, а стыдливость препятствует им[141].

11. Среди этических добродетелей первое место принадлежит справедливости. «Несправедливым называют как нарушающего закон, так и берущего лишнее с других, и человека, не равно относящегося к другим людям. Ясно, что и справедливым называют то человека, поступающего по законам, то равно относящегося ко всем людям. Итак, понятие справедливости означает в одно и то же время как законное, так и равномерное, а несправедливости – противозаконное и неравное (отношение к людям). Но так как несправедлив также человек, стремящийся к лишней выгоде, то, следовательно, несправедливость имеет отношение к благам – не ко всем благам, а лишь к тем, которые создают (внешнее) счастье и несчастье, которые, говоря безусловно, всегда блага, но не суть таковые для каждого отдельного лица» (Там же. С. 83). Справедливость Аристотель именует величайшей из добродетелей, говоря, что «в справедливости заключаются все добродетели» (Там же. С. 84).

Достижение нравственной цели мыслитель связывает с соединением дианоэтических и этических добродетелей, ибо стремление должно быть осмысленным, чтобы стать нравственным, и наоборот, правильная мысль, лишь сопряженная со стремлением, осуществляется, а не остается благим пожеланием. Иначе говоря, цель и средства составляют единство, где именно цель определяет выбор средств, поэтому нравственный характер цели допускает лишь нравственные средства. И напротив, аморальной цели необходимо соответствуют безнравственные средства.

В данном случае Аристотель выступает новатором философии поступка, исследуя его структуру. Прежде всего, он увязывает поступок с проблемой свободы воли. Все поступки человека философ делит на произвольные, непроизвольные и смешанные. Основание для подобного различения является «авторство человека», то есть принцип поступка заключен в самом человеке или является внешним по отношению к нему. Аристотель подчеркивает, что только в том случае, если источником поступка является сам человек, у нас есть основание порицать или хвалить человека, т. к. только в этом случае он является ответственным за совершенный поступок.

Элементами структуры поступка являются воля и цель. Достижение цели требует выбора средств. Процесс определения средств состоит в обдумывании и завершается в намерении: «Человек – принцип своих действий, выбор касается действий, им совершаемых… действия суть средства, предпринимаемые ради цели, отличной от них… а намерение – то, на что человек решился а основании выбора» (Там же. С. 45). Нравственная ценность поступка в конечном счете зависит от характера цели, а также от того, насколько соответствует результат намерению. Только тот, кто преднамеренно совершает справедливый и добрый поступок, заслуживает похвалы. Тот же, кто точно такой же поступок совершил по воле случая – вне нравственной оценки.

Познание истинного блага доступно нравственному, правильно мыслящему человеку, но недоступно порочному. «Нравственный человек об этом судит верно, и то истинно в каждом отдельном случае, что ему кажется таковым, ибо каждый человек имеет свое собственное представление о прекрасном и приятном, и в том, может быть, и заключается величайшее преимущество нравственного человека, что он в каждом отдельном случае находит истину, будучи как бы мерилом и законом ее» (Там же. С. 46).

Нравственный человек – тот, у кого разум соединен с добродетелями – приобретенными качествами души. Чем более совершенной части души соответствует та или иная добродетель, тем она выше. Разум определяет человека, а не наоборот. Именно разум позволяет разделить наслаждения и страдания, обуздать страсти, своевременно задержать развитие вредных привычек до того, как они станут второй натурой человека и будут способствовать его порочности, ибо такова невоздержанность в своих разновидностях – от необузданности до изнеженности. Только разумный и добродетельный человек способен к высшему виду дружбы – дружбы, в которой не удовольствие или выгода, а единомыслие, уважение и любовь служат единственными основаниями. Поэтому благо или блаженство Аристотель понимает как созерцание, а идеалом нравственной жизни считает мудреца. «…Созерцательная деятельность разума… существует ради себя самой, не стремится ни к какой (внешней) цели и заключает в себе одной свойственное наслаждение, которое усиливает энергию… она-то и есть совершенное блаженство человека, если оно продолжается всю жизнь, ибо ничто неполное не свойственно блаженству» (Там же. С. 197–199).

Очень важно различать понятия стыда и совести. Взрослый порядочный человек не должен иметь стыда… За что ему стыдиться? Стыд – свойство порочных людей. Но отсутствие стыда при пороке – порок в квадрате…

Все описанные выше добродетели вкупе образуют нравственное совершенство, обозначаемое Аристотелем термином «kalokagatia». Счастье есть жизнь в соответствии с перечисленными добродетелями, потому что проявляясь в человеке, добродетели вносят прекрасную гармонию, уравновешенность в его душу. Аристотель говорит, что одной науки недостаточно, чтобы сделать человека хорошим: «Ныне… она побуждает благородных юношей, подвигает и совершенно наполняет людей хорошего нрава и любящих поистине прекрасное, но… не в состоянии побудить толпу к «калокагатии», ибо толпа не привыкла повиноваться стыду, а только страху, и воздерживается от дурного не в силу того, что оно постыдно, а лишь вследствие наказаний… Невозможно, или по крайней мере нелегко, изменить под влиянием науки то, что издавна укоренилось в нравах» (Там же. С. 202–203). Чтобы человек оказался восприимчив к добродетели, необходимо с раннего возраста накопление соответствующих привычек, опыта. Правильное воспитание возможно лишь в обществе, где существуют соответствующие законы: «Ясно, что для общественного воспитания необходимы законы, а для хорошего – необходимы хорошие законы» (Там же. С. 203).

Одной лишь добродетели недостаточно для счастья – потребны еще блага телесные и внешние (богатство, знатность, слава и др.), ибо и мудрец несчастен в бедности, муке и т. д. Порока же достаточно для несчастья, даже если при нем и будут в изобилии внешние и телесные блага (как в христианстве – для спасения необходимо выполнять все до одной заповеди)[142].

Мы видим, что Аристотель противопоставляет добродетель и телесные блага, подразумевая под этим независимость здоровья от нравственного уровня человека. В другом месте он говорит об этом прямо: …не следует страшиться ни бедности, ни болезней, ни вообще того, что бывает не от порочности и не зависит от самого человека[143].

Иначе: чем сильнее будут проявлены в человеке добродетели, тем менее уязвим он будет для внешних неблагоприятных обстоятельств, тем полнее будет его счастье. Это будет свидетельствовать о том, что человек своим свободным произволением вытеснил из себя животного и вместил Бога. Проявляясь в человеке, добродетели как бы врастают в него, становятся его естеством. Тогда жизнь в соответствии с этими добродетелями становится не внешней, а внутренней установкой, потребностью человека. С этого времени отпадает необходимость в регламентации поведения определенными правилами; личность настолько созрела, что ей не нужны более «костыли».

В то же время обладать всеми добродетелями в полной мере, то есть быть нравственно совершенным человек сам по себе не может, ибо совершенен один лишь только Бог. Поэтому, приближаясь к нравственному совершенству, человек приближается к Богу. И только эта близость может обеспечить человеку счастье. Аристотель прекрасно сказал об этом: Подобная жизнь будет, пожалуй, выше той, что соответствует человеку, ибо так он будет жить не в силу того, что он человек, а потому, что в нем присутствует нечто божественное[144].

Философ говорил о том, что люди сами формируют понятие блага и блаженства сообразно жизни, которую они ведут. Грубая и необразованная толпа видит благо и блаженство в наслаждении, и поэтому проводит жизнь в удовольствиях. Образованные и деятельные люди высшим благом считают почести, каковые являются целью политической деятельности; для мудреца блаженство – в созерцательной деятельности.

Аристотель справедливо указывал на то, что «счастье заключено в досуге»[145]. Досуг – это необходимая часть показатель счастья. Досуг – это время для осознания своего счастья и для наслаждения своим счастьем.

Качественно новое мышление состоит в признании самоценного характера моральной добродетели (то есть им был заложен ценностный подход). Было развито учение о благе с выделением нескольких видов благ. Достижение добродетели обретало ценность независимо от приносимых этим выгод или неприятностей. Добродетель связана с самореализацией, выявлением и реализацией сущности человека, что и является условием достижения счастья, к которому склонны стремиться все люди. Аристотель попытался описать счастье, которое был склонен рассматривать как универсальную категорию, обеспечивающую, придающую смысл всей моральной жизни.

Этические проблемы Аристотель нередко соединял с политическими (три правильных и три неправильных форм правления и государственного устройства). Поэтому его этика – прежде всего этика политическая: успех воспитания зависит от соответствующего уклада жизни, поэтому учение о наилучшем образе жизни непосредственно связано с учением о наилучшей форме государственного устройства, с политикой.

Цель жизни – прежде всего личное благо. Даже в максимально бескорыстном поступке человек лучшую долю, заключающуюся в этом нравственно-прекрасном поступке, оставляет себе.

Уходя из бурной реки античной жизни IV в. до н. э., великий Аристотель уносил с собой в прошлое великую эпоху – эпоху независимых греческих полисов, на смену которой надвигался непростой для Эллады период эллинизма.

Отточенная система этики, созданная Аристотелем, послужила каркасом не только для взглядов его непосредственных учеников из Ликея, но и множества других мыслителей последующих веков. Маркс утверждал, что «новейшая философия только продолжала ту работу, которая была начата уже Гераклитом и Аристотелем» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 111).

§ 11. Эпикур

Лучше быть с разумом несчастным, чем без разума счастливым. Человек бывает несчастен или вследствие страха, или вследствие безграничной, вздорной страсти; обуздывая их, он может приобрести себе способность счастливо мыслить.

Эпикур

На смену классическому или иначе, антропологическому, пери-оду в развитии античной культуры пришел эллинизм, временная протяженность которого традиционно определяется с 323 до 30 гг. до н. э. – с гибели империи Александра Великого до падения последней эллинистической территории – птолемеевского Египта под римское владычество, то есть почти три столетия. В это время греческий язык и греческая культура в целом получили невероятно широкое распространение на территориях, вошедших в состав государств диадохов, образованных после распада державы Александра. С другой стороны, эта эпоха характеризуется взаимопроникновением греческой и восточных – в первую очередь персидской – культур, а также возникновением классического рабства. В политической жизни на смену греческой демократии и полисному устройству пришли наследственные эллинистические монархии. Центры культурной и экономической активности постепенно смещаются из Греции в Малую Азию и Египет.

Наиболее яркими моралистами эпохи эллинизма (конец IV – I в. до н. э.), сменившей классический, или антропологический период в истории греческой философии, были Эпикур, стоики и скептики. Этическая мысль развивалась также в рамках платонической (Древняя, Средняя, Новая, Четвертая и Пятая Академия), пифагорейской (Пифагорейский союз) и перипатетической традиций (Ликей).

Эпикур (341–270 гг. до н. э.) был младшим современником Александра Македонского; он родился на острове Самос через три года после утратой Грецией независимости. Его детство и юность выпали на время десятилетнего завоевания греками-македонцами чуть ли всего цивилизованного мира. Его молодость совпала с крушением империи Александра и разделением ее на четыре провинции; его зрелость протекала во время раннего эллинизма, в условиях напряженного противостояния дидохов Александра Великого за власть, таких, как Антипатр и Кассандр.

В Афинах, подобно Платону и Аристотелю, в 306 году он основал свою школу, которую по месту нахождения назвал «Сад». На воротах школы было начертано: «Гость, тебе будет здесь хорошо; здесь удовольствие – высшее благо», а при входе посетителя ждали кувшин и лепешка хлеба.

Выдающаяся и главная заслуга Эпикура в истории античной культуры состоит в том, что он первым среди греков проложил путь от поповщины к науке, повергнув навзничь предрассудки, страхи и комплексы религиозного сознания, заслужив этим титул «безбожного философа».

Философия Эпикура включала в себя физику, канонику (учение о познании) и этику.

Антропология Эпикура

Мир материален; все тела – сцепления атомов. Душа состоит из наиболее тонких атомов, родственных огню, следовательно, она смертна. С распадом тела распадается и душа: «Мы рождаемся один раз, а дважды родиться нельзя, но мы должны уже целую вечность не быть» (Материалисты Древней Греции. С. 219).

Однако в отличие от атомов Демокрита эпикуровы атомы имеют способность к произвольному отклонению. И это положение является мощным онтологическим основанием этического учения о свободе воли. Тем самым Эпикур не только разбивает миф о божественном вмешательстве в дела людей, но и преодолевает демокритов фатализм. «Одни события происходят в силу необходимости, другие – по случаю, а иные зависят от нас, так как необходимость не подлежит ответственности, а случай непостоянен… но то, что зависит от нас, не подчинено никакому господину, и за этим следует как порицание, так и противоположное ему» (Материалисты Древней Греции. С. 212).

Эпикур – автор одной из первых теорий человеческих потребностей. Потребности (желания) человека философ делит на три группы. «Желания бывают: одни – естественные и необходимые, другие – естественные, третьи – не естественные и не необходимые, но происходящие от пустых мнений» (Материалисты Древней Греции. С. 216). Философ призывает удовлетворять естественные и необходимые потребности (пища, жилище), умеренно пользоваться естественными, но не являющимися необходимыми (например, половая любовь) и решительно бороться с потребностями третьего рода (желание воздвигать при жизни себе монументы, стремление к почестям и проч.). Человеку для радостной жизни достаточен минимум простых удовольствий: «Я ликую от радости телесной, питаясь хлебом и водою, и плюю на дорогие удовольствия, – не из-за них самих, а из-за неприятных последствий их» (Там же. С. 230). Жизнь в «Саду» была довольно скромна: современники говорили об эпикурейцах, что кружки некрепкого вина было им вполне достаточно, обычно же они пили воду.

Природу человека Эпикур блестяще выразил в емкой, ироничной и хлесткой фразе, характеризующей его деизм: «Если бы бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая много зла друг другу» (Там же. С. 233). Учения о бессмертии души и вечности страдания – ложны.

Этика Эпикура

В этической части своей целостной и органической философской системы, как и во всем остальном, Эпикур был учеником и последователем Демокрита, хотя признавался в этом неохотно и называл себя самоучкой.

Будучи плодовитым писателем (всего он создал около 300 сочинений), Эпикур написал много трудов и по этике, считая ее главной частью философии: «О любви», «О цели жизни», «Об образе жизни», «О справедливом поведении», «Учение о страстях», «О дарах и благодарности»…

Этика Эпикура чрезвычайно оптимистична; философствовать – значит учиться жить!

Философия, по Эпикуру, должна иметь прежде всего практическую цель: «Пусты слова того философа, которыми не врачуется никакое страдание человека. Как от медицины нет никакой пользы, если она не изгоняет болезней из тела, так и от философии, если она не изгоняет болезней души» (Антология мировой философии. С. 360).

Если вы слышали слово «эпикуреец» в отношении человека, любящего чувственные удовольствия, то, наверное, задумывались, как это связано с моральной философией Эпикура. Давайте исследуем этот вопрос по существу.

Учение о благе Эпикура базируется на исследовании понятий удовольствия и страдания: «Начало и корень всякого блага – это удовольствие чрева: даже мудрость и прочая культура имеют отношение к нему»

Действительно, удовольствие Эпикур называл «альфой и омегой» жизни. Он говорил: …Мы и называем удовольствие началом и концом, альфой и омегой счастливой жизни. Его мы познали как первое благо, прирожденное нам; с него начинаем мы всякий выбор и избегание; к нему возвращаемся мы, судя внутренним чувством, как мерилом, о всяком благе[146]. …Когда мы говорим, что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении, как думают некоторые… но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог» (Там же. С 212).

В другом месте Эпикур говорит о том, что имея всего-навсего одну жизнь, не стоит «откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня»; нужно жить, радуясь жизни и оставлять время для приятного досуга: Мы рождаемся один раз, а дважды родиться нельзя, но мы должны уже целую вечность не быть. Ты же, не будучи властен над завтрашнем днем, откладываешь радость; а жизнь гибнет в откладывании, и каждый из нас умирает, не имея досуга[147].

Как видим, будучи материалистом, Эпикур полностью отвергает идею о возможной вечной жизни и призывает не откладывать радости на потом. Признание смертности души, общее для всех атомистов, явилось центральным антропологическим основанием этики эпикуреизма.

Эти утверждения дали основание некоторым называть этику Эпикура гедонизмом (с греч. hedone – наслаждение), а его самого – апологетом разврата, чревоугодия и прочих удовольствий. Однако уже сам Эпикур, столкнувшись с таким превратным пониманием своей теории, старался всячески его опровергнуть; Эпикурово понимание удовольствия несравненно шире. Наслаждение он ассоциировал прежде всего с состоянием внутреннего покоя, независимости, безмятежности, атараксии (с греч. ataraxia – невозмутимость). В этом – высший и конечный смысл человеческого бытия, подлинное счастье. Что касается физического наслаждения, то по своей природе оно не является злом. Другое дело, что порочными могут быть пути, ведущие к нему: Никакое наслаждение само по себе не есть зло; но средства достижения наслаждений доставляют куда больше хлопот, чем наслаждения[148].

Подобно Демокриту и Сократу Эпикур учил тому, что далеко не каждое удовольствие ведет к счастью. Напротив, многие из них влекут за собой страдания, и здесь уже человек должен быть чрезвычайно «благоразумным», чтобы определить последствия своих развлечений, причем физические наслаждения часто влекут за собой душевные страдания, превосходящие по своей глубине и продолжительности боли телесные: Душевная боль тяжелее телесной, потому что тело мучается лишь бурями настоящего, а душа – и прошлого, и настоящего, и будущего. Точно так же и наслаждение душевное больше, чем телесное[149].

Эпикур – мастер диалектики удовольствия и страдания. Он учит тому, что совершая тот или иной поступок, мы должны для себя решить – каковыми будут его последствия? Будем ли мы страдать в результате совершенного поступка? Насколько сильно? И стоит ли поступок страдания? «Лучше вытерпеть… некоторые страдания, чтобы насладиться большими удовольствиями; полезно воздержаться от… некоторых удовольствий, чтобы не терпеть более тяжких страданий!»[150]

В чем же причины страданий и несчастья? Эпикур отвечает так: Человек бывает несчастлив или вследствие страха, или вследствие безграничной, вздорной страсти[151].

Все желания должны быть в меру. Все, что переходит границу меры, уводит от радости к печали: …Не рождает значительной радости… что-либо, соединенное с причинами неограниченных желаний[152].

Поэтому человек должен быть чрезвычайно «благоразумным», чтобы определить последствия своих развлечений. Надо постоянно задумываться, что повлечет за собой исполнение того или иного желания: Всем желаниям следует предъявлять такой вопрос: что со мной будет, если исполнится то, чего я ищу вследствие желания, и если не исполнится[153].

Благоразумие, следовательно, величайшее благо: «в его руках» – будущее наслаждение или страдание. Эпикур говорил: Начало всего… есть благоразумие… От благоразумия произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно; и нельзя жить разумно, хорошо и праведно, не живя сладко[154].

Итак, главное условие счастья – благоразумие и праведность. Счастье не зависит от возраста или других объективных причин: Не юношу надо считать счастливым, а старца, прожившего жизнь хорошо[155].

Благоразумие превыше всего. И даже если выбирать между ним и счастьем, то эпикуреец предпочел бы быть с разумом несчастным, чем без разума счастливым: ведь всегда лучше, чтобы хорошо задуманное дело не было обязано успехом случаю[156]. Таким образом, следуя логике Эпикура, ценно не удовольствие само по себе, а лишь в той мере, в какой оно ведет к счастью.

Итак, для достижения счастья необходимо благоразумие, которое достигается занятиями философией. Это великая наука, которая преобразует жизнь человека, и пренебрегать ей не стоит во всякое время: «Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не устает заниматься философией: ведь никто не бывает ни недозрелым, ни перезрелым для здоровья души. Кто говорит, что еще не наступило или прошло время для занятия философией, тот похож на того, кто говорит, что для счастья или еще нет, или уже нет времени. Поэтому и юноше, и старцу следует заниматься философией: первому – для того, чтобы старея быть молоду благами вследствие благодарного воспоминания о прошедшем, а второму – для того, чтобы быть одновременно и молодым и старым вследствие отсутствия страха перед будущим. Поэтому следует размышлять о том, что создает счастье, если действительно, когда оно есть, у нас есть все, а когда его нет, мы все делаем, чтобы его иметь»[157] «Здоровье души» или иначе счастье – вот та цель, к которой ведет философия.

Задача добродетелей – вести человека к атараксии, т. е. безмятежно-спокойного и вместе с тем деятельного состояния души. Счастье вырастает из морального и физического здоровья. Вслед за Демокритом Эпикур полагает, что не может быть счастливым тот, кто исполнен ложных страхов перед неведомым – страха перед богами и боязнь смерти. От того и другого избавляет мудрость, потому-то она и есть высшая из добродетелей. Именно философия путем рационального объяснения, вскрытия этих феноменов должна освободить человека от этих страхов и вселить спокойствие и безмятежность в его душу.

Эпикур отрицает божественный промысел: боги не являются ни причиной мира, ни силой, ограничивающей деятельность людей, они совершенно не влияют на человеческую судьбу. Такая позиция называется деизмом.

Во-вторых, Эпикур подразделяет все события на три группы, говоря, что первые происходят в силу необходимости, вторые – в силу случая, а третьи зависят от нас. И только последние определяют меру счастья человеческой жизни. Являясь, в отличие от Демокрита, страстным апологетом свободной воли человека, Эпикур убеждает, что только она может привести к счастью. Случай же сам по себе не дает людям «добро или зло для счастливой жизни», а лишь «доставляет начала великих благ или зол».

В-третьих, страх перед смертью Эпикур вообще объявляет пустым вздором, ибо …самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как, когда мы существуем, смерть еще не присутствует; а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем[158].

Освобожденный в результате «разоблачения» этих трех великих страхов мудрец способен, по Эпикуру, приблизиться к истинному счастью. Приблизиться, но не достичь. В чистом виде счастье свойственно только богам.

Как и Демокрит, Эпикур призывал к ограничению потребностей и удовольствий, но, опять же, не ради самого ограничения, а с целью приучить жить самого себя скромно, чтобы не страдать в нужде. Он подчеркивал, что бессмысленно искать счастья в накоплении богатства: оно приносит лишь новые проблемы:

Многие, получив богатство, находят в нем не избавление от зол, но перемену на большие[159]. Вторя Демокриту, Эпикур говорит о том, что богатство – это наше субъективное представление о материальном благополучии: Довольство своим – величайшее из всех богатств[160].

Тем более нелепо завидовать тому, кто имеет больше нашего: ведь не известно, больше ли он удовлетворен размером своего имущества или нет. Может оказаться так, что завидуя вещам, которых у нас нет, то есть объективному благу, мы в то же время завидуем худшему душевному состоянию их владельца. Эпикур учит в этой связи: Никому не следует завидовать: хорошие люди не заслуживают зависти, а дурные, чем счастливее бывают, тем более вредят себе[161].

Более того, Эпикур совершенно справедливо отмечает, что богатство зачастую сопряжено с душевной тревогой по поводу того, как это богатство получено. Поэтому он говорил: «Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем быть в тревоге, имея золотое ложе и дорогой стол»[162].

Высшая цель и мотив поведения – счастье, понимаемое не столько как наслаждение, сколько как избежание страдания. Идеальное состояние – атараксия, то есть спокойная безмятежность. Это состояние человек должен оберегать и избегать всего, что может его нарушить. Эпикуру принадлежит мысль о том, что неумеренное удовольствие влечет за собой страдание и, следовательно, не является подлинным удовольствием. Для достижения счастья человеку также необходимы друзья. Культ дружбы занимает очень высокое положение в иерархии ценностей эпикурейцев. Дружба обходит с пляской вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни.

Жизнеутверждающая этика Эпикура противостояла этике стоицизма, скептицизма и неоплатонизма. В качестве эпилога рассмотрения творчества великого жизнелюба всех времен и народов приведем его слова:

Нечего бояться богов.

Нечего бояться смерти.

Можно переносить страдания.

Можно достичь счастья.

Жизнелюбивый характер эпикурейской философии и общины помогли просуществовать им до конца VI столетия, т. е. на протяжении целых девяти веков и выдерживать противостояние с победившим в IV столетии христианством еще три века, последними уйдя из истории античного мира.

§ 12. Греческие стоики

Другим влиятельным философским течением эллинистического периода был стоицизм. Основателем его был Зенон из Китиона (334–262 гг. до н. э.), младший современник Эпикура. Его детство и юность протекали в условиях бесконечной кровопролитной борьбы наследников Александра Великого за престол, таких, как Антипатр и Кассандр. В 308 году Зенон открыл свою школу в Афинах, которую по месту преподавания (др.-греч. Ποικίλη στοά – расписной портик) стали называть Стоей, а ее последователей – стоиками. Эту школу также можно отнести к разряду долгожителей: последний ее представитель, римский император Марк Аврелий, скончался в 180 году. Тем самым длительность существования школы составляет пятьсот лет. По месту и времени своей истории стоицизм разделяется на Древнюю Стою (конец IV – III в. до н. э.), Среднюю Стою (II–I вв. до н. э.) и римский стоицизм (Новая Стоя).

Греческий стоицизм – сугубо эллинистическое учение, возникшее спустя пятнадцать лет после крушения империи Александра Македонского и образования крупных рабовладельческих монархий. Философская система стоицизма состояла из трех частей: физика, логика и этика.

Следуя традициям классической античности, стоики выделяли в природе человека два начала – животное и человеческое, разумное. В превращении животного в разумное существо и состоит высший нравственный смысл человеческой жизни. Разум – вот то всесильное начало, которое способствует совершенствованию личности. Человеческий разум – это слабое подобие Разума Бога, космического Разума. Задача человека – усовершенствоваться настолько, чтобы стать подобным Богу. Душа человека смертна, это – теплое дыхание, уходящее в небо.

Этика стоицизма зафиксировала изменение положения человека в обществе в сравнении с эпохой античной демократии и полисов, а также невероятно возросший индивидуализм. Пресс рабовладельческого государства стимулировал акцентуацию стоиков прежде всего на вопросах этики. Необходимо было выработать учение, которое могло бы указать личности в новых исторических условиях путь к счастью и безмятежному блаженству.

Стоицизм проповедовал апатию – состояние нечувствительности к страданиям. «Щит» апатии столь силен, что не предполагает сознательного избегания того, что может причинить страдание (как то было у эвдемонистов). Стоики были единственной философской школой, оправдывавшей самоубийство как проявление независимости от мира. Стоицизм сочетает активное отношение к миру с отсутствием влечения к его благам, независимостью от него. Двигатель поступков человека – не страсть и не страстное влечение, а рационально осознанный долг. Стоицизм был весьма распространен в эллинистически-римский период (что очевидно соотносится со сменой культурных укладов, самого стиля общественной и государственной жизни).

Этические сочинения Зенона отличались краткостью и отсутствием красноречия, но из них сохранились лишь немногие и незначительные отрывки. В общем учении стоиков, как оно излагается у древних авторов, невозможно определить, что собственно принадлежит Зенону и что – его преемникам, Клеанфу и Хрисиппу. Известно, что Зенон пытался избавить от страха смерти таким умозаключением: «Зло не может быть славным, смерть бывает славной, значит, смерть не есть зло».

Заслуживает внимания учение Зенона о поступках человека. В их основании лежит влечение, которое принадлежит как к области физики и физиологии, так и к области этики. Влечение является основанием добродетелей и страстей. Влечение возникает в результате действия воспринимаемого предмета на душу и представляет собой движение души, которое определяет причины тех или иных поступков человека. Важным компонентом нравственного поступка является, по Зенону, понятие цели. Для разумного влечения цель – добродетельная жизнь, т. е. жизнь в согласии с природой. Добродетель – это устойчивое, самотождественное состояние господствующей части души, под которой Зенон понимал не шаткое мнение, а познающий разум – гармоничный и не подверженный потрясениям.

Вслед за Платоном Зенон выделял четыре основные добродетели: разумность, храбрость, сдержанность и справедливость. Наивысшая из всех добродетелей – разумность. Добродетели тождественны знанию, следовательно пороки – лишь недостаток знания о добродетели. Существенной частью учения Зенона о поступках является понятие долга – неписанного закона, с которым человек соотносит свои поступки и в котором отражается следование установлениям природы. Напротив, страсть – противоположное долгу движение души, чрезмерное влечение, совершающееся наперекор природе. Мудрец знает божественные и человеческие вещи и добровольно стремиться исполнять всевластную необходимость. Он добродетелен и в силу своей разумности – бесстрастен. Им не движет беспокойное стремление, относящееся к области страстей. Добродетельным человека делает прирожденная склонность. Хотя приближение к добродетельной жизни возможно, однако тому, кто лишь приближается к ней, недоступна основная добродетель – разумность.

Сподвижник Зенона Клеанф (330–232 гг. до н. э.) учил об искоренении страстей и об отсутствии переходов между мудрецом и глупцом, между добродетелями и пороками. Его учение о добродетели было весьма ригористично; удовольствие он толковал как противоестественный аффект. Этика Клеанфа еще в большей степени политическая этика, нежели у Зенона. Исследование Клеанфом проблемы поступков человека основывается на его учении о свободе воли.

Третий архонт стоической школы – Хрисипп (280–208 гг. до н. э.) – выдающийся систематизатор стоического наследия.

Когда мы говорим о стойком, твердом, выносливом человеке, мы иногда называем его отношение к жизни «стоическим». Содержание этого термина действительно характеризует жизненную позицию стоиков. Они воспитывали в себе атараксию и апатию, повиновению судьбе. Обстоятельства внешней жизни ровным счетом ничего не значили для их внутреннего состояния. Стоик может быть счастлив при самых несчастных обстоятельствах. Если человек ничего не может сделать с судьбой, то и судьба не может ничего сделать с его нравственной сущностью – не может подчинить себе, сломать, растоптать. В человеке всегда достаточно силы, чтобы гордо и с достоинством нести свою участь, а если того будет требовать добродетель, то бестрепетно уйти из жизни. Стоики оправдывали самоубийство не только теоретически, но и следовали этому на практике.

Этика стоиков с течением времени менялась. Так, представители Средней Стои Панеций и Посидоний уже не считали, как их предшественники, что «для счастья достаточно одной лишь добродетели», а добавляли к этому «здоровье, денежные траты и силу»[163]. Эта трансформация объясняется привнесением ими в этику стоиков идей Сократа, Платона и Аристотеля.

Панеций (185–109 гг. до н. э.) – философ II столетия до н. э. Это время, когда эллинский мир полностью утратил независимость и попал под власть Рима. Расцвет его творчества пришелся на кульминацию противостояния двух миров – эллинского и римского. В 146 г. до н. э. римляне распустили Ахейский союз и превратили Македонию и Грецию в свои провинции.

Панеций учил, что человек является единым и прекрасным, вполне гармоничным организмом. После смерти человек продолжает жить в своем потомстве благодаря всегдашнему действию мирового разума. Панеций признавал судьбу, однако это не мешало ему проповедовать самостоятельность и самоопределяемость человека, связывая это воззрение с учением об обязанностях. Человека он понимал как совокупность всех природных данных как самого человека, так и влияющей на него внешней среды.

В отличие от ранних стоиков Панеций признавал, что принципом нравственной жизни, наряду с долгом и обязанностями, является удовольствие. Естественные потребности для него – необходимое условие для достижения высшего блага. Мораль и польза для философа – одно и то же. Вслед за Аристотелем Панеций делил добродетели на теоретические и практические. В данном случае он тоже учил следовать природе и будучи стоиком, различал естественные и противоестественные удовольствия. Благом Панеций считал, кроме самодовлеющей добродетели, здоровье, силу и способности. Конечная же цель всех добродетелей – счастье, к которому каждая добродетель ведет по-своему.

Посидоний (135–51 гг. до н. э.) ознаменовал собой переход от раннего эллинизма к позднему, от раннего стоицизма через стоический платонизм к неоплатонизму. Через четверть века после его смерти началась новая эра в мировой истории – в 27 г. до н. э. была провозглашена Римская империя. Греция была включена в римскую провинцию Ахайя. Эллинский мир окончательно прекратил свое существование, а древние греки вымерли как этнос.

В учении Посидония соединились пифагореизм, платонизм и стоицизм. Тем самым можно считать, что его творчество – вершина, завершающая собой эллинистическую философию. Он был выдающимся систематизатором, подобным Аристотелю, и энциклопедистом.

Антропологическим фундаментом философии Посидония является пифагорейское учение о бессмертии и реинкарнации души, напрямую связанное со стоической космологией, в основании которой лежит концепция периодического воспламенения вселенной. Посидоний учил, что после того, как душа оставляет тело, она попадает в надлунный мир, где проходит очищение от земной скверны. После очищения душа поступает в высшие сферы, где в соответствии со своей природой она проводит время в созерцании идей и вкушает блаженство. Это блаженное состояние душа испытывает до очередного воспламенения вселенной, в результате которого мир снова делится на различные сферы. Это разделение влечет душу очередной раз воплотиться в теле. Мы видим, что антропология Посидония являет собой самобытный сплав пифагореизма и платонизма.

§ 13. Скептицизм

Еще одним распространенным философским течением эпохи эллинизма стал скептицизм. Родоначальником этого направления является Пиррон из Элиды (365–275 гг. до н. э.), ровесник Александра Македонского. Учение Пиррона складывалось под влиянием Протагора, Аристиппа, элидо-эретрийской и мегарской школ.

Философия поступка скептиков – философия «воздержания» как от суждений, так и от самостоятельных поступков. Если предстоит действовать – то действовать следует только в строгом соответствии с обычаями, законами и нравам своей страны. Следовать нужно тому, к чему нас влекут ощущения и чувства (есть, когда чувствуется голод и проч.).

В развитии скептицизма выделяется три этапа. Первый – ранний скептицизм – связан с именем Пиррона. Второй период – скептицизм платоновской Академии (Аркесилай Питанский, Карнеад). Третий период – поздний скептицизм, объединяет такие имена как Энесидем, Агриппа и Секст Эмпирик.

В основании этики скептицизма – идея различия нравственных норм у разных народов. Состояние, похожее на атараксию или апатию, они считали идеальным, но предлагали иные способы для его достижения. И классический ранний скептицизм, и близкие к нему поздние направления настаивали на принципиальной непознаваемости мира. Невозможность истинного познания влечет воздержание от каких-либо суждений об окружающем, что в свою очередь влечет волевое безразличие и эмоциональный покой. Базис этики скептиков не онтологический (метафизический), как у стоиков, а гносеологический, связанный с решением проблемы о возможности познания мира. Вплоть до первых веков христианства встречается антиномизм, практическая установка на диалектический переход добра в зло и наоборот. Так антиномисты предлагали усиленное совершение порочных поступков для лучшего познания добродетели и т. п.

§ 14. Академия и Ликей

Развитие антропологической и этической мысли, вне всякого сомнения, не исчерпывалось тремя ведущими эллинистическими течениями – эпикуреизмом, стоицизмом и скептицизмом. Продолжали жить и развиваться Пифагорейский Союз, Платоновская Академия и Аристотелевский Ликей.

Пифагореизм существовал как отдельное и самобытное направление античной мысли двести лет – на протяжении VI и V столетий до н. э. В IV веке пифагореизм постепенно дрейфует в сторону платонизма и окончательно сливается с ним в древней платоновской Академии. Позже, в I столетии до н. э. пифагореизм преобразуется в неопифагореизм.

Академия Платона за триста лет эллинизма пережила пять различных форм. Первая Академия носит имя Древней (387–266 гг. до н. э.). После Платона ее схолархами были Спевсипп, Ксенократ из Халкедона, Полемон и Кратет. Именно в это время начинается активное влияние пифагореизма на платонизм. Безусловно, этот синтез оказал существенное влияние на построение антропологии и этики. Основное отличие этики Спевсиппа от его дяди Платона состоит в том, что для первого основной этической категорией становится счастье. Ксенократ усложнил этику Платона введением новой категории сущностей – демонов, занимавших срединное положение между богами и людьми. Миссия демонов – способствовать общению людей друг с другом или мешать таковому. Именно действия злых демонов являются источником зла в мире.

Вторая, или Средняя Академия (266–155 гг. до н. э.) имела во главе Аркесилая, Лакида Киренского, Эвандра и Гегесина. В это время идеология школы дрейфует в сторону скептицизма, захлестнувшего умы большинства мыслителей раннего эллинизма. Целью жизни человека по-прежнему провозглашалась атарксия – невозмутимость духа.

Третья или Новая Академия существовала с 155 по 110 гг. до н. э. Схолархи в это время были Карнеад и Клитомах. Скептицизм Средней Академии получил здесь дальнейшее развитие; характерным явлением этого этапа в развитии платонизма было противостояние догматизму стоической философии. Нравственная философия Карнеада проповедовала обычный для скептиков взгляд о необходимости естественного блага, создаваемого самой природой, и о том, что ввиду непознаваемости природы вещей следует ограничиваться в своих поступках только удовлетворением насущных потребностей.

Четвертая Академия датируется с 110 по 84 гг. до н. э. Ее схолархом были Филон из Ларисы. При нем на смену скептицизма приходит эклектизм и догматизм стоицизма. Филон стремился синтезировать все влиятельные философские направления позднего эллинизма – стоицизм, пифагореизм и аристотелизм. Филон придавал особое внимание этике, различая хорошее и дурное, положительны и отрицательные поступки, т. е. признавая оценочный критерий.

Пятая Академия (84 г. до н. э. – 176 г. н. э.) Основателем ее является крупнейший эклектик I столетия до н. э. Антиох из Аскалона (ум. в 68 г. до н. э.) – учитель Цицерона, Варрона и Брута. Виднейшими величинами ее были Филон Александрийский, Апулей, Гален, Нумений, Плутарх. Антиох завершил в платонизме сплав стоицизма и аристотелизма. В основании этической системы Антиоха лежит учение о блаженстве. Он учил, что в сравнении с блаженством чистой духовной добродетели высшим блаженством являет то, которое основано на физических удовольствиях.

Последователи Антиоха, деятели Пятой Академии, творили уже в другую эпоху – эпоху Римской империи и будут рассмотрены в следующей главе.

Ликей Аристотеля или перипатеческая школа, подобно Академии, просуществовал на протяжении всей античности и в эпоху эллинизма был одним из влиятельных философских направлений, пройдя в своем развитии несколько этапов.

Первый период (335–100 гг. до н. э.) – охватывает собой практически весь эллинизм. Главами школы были в это время Теофраст, Стратон из Лампсака, Ликон, Аристон Кеосский, Крито-лай Ликийский, Диодор Тирский, Эримней. Самым выдающимся представителем раннего перипатетизма был ученик Теофраста Деметрий Фалерский (Δημήτριος Φαληρεύς 350–283 до н. э.) – правитель Афин, законодатель, покровитель науки и искусств, один из основателей Александрийской библиотеки и Мусейона.

Деметрий высказал прогрессивную для того времени мысль, что неравные браки могут способствовать социальному миру и разрешению социальных проблем. В целом, этот период в развитии перипатетической школы мало что добавил к аристотелизму.

Второй период в истории перипатетизма целиком умещается в I столетие до н. э. открыл известный мыслитель Андроник Родосский (ум. в 58 г. до н. э). Его последователями были Боэт Сидонский, Ксенарх, Стасей Неапольский, Аристон Александрийский, Николай Дамаский, секретарь иудейского царя Ирода.

Андроник подвел своего рода итоги развития аристотелизма за три столетия – ему принадлежит выдающаяся заслуга с систематизации и переиздании философского наследия Аристотеля, которые были привезены в Рим Суллой. Издание Аристотеля под редакцией Андроника стало основой для всех последующих переизданий, и, вероятно, благодаря ему были сохранены для потомков многие труды Аристотеля.

Боэту Сидонскому принадлежит сочинение о природе души, что свидетельствует о том, что антропологическая проблематика продолжала развиваться в Ликее.

Итоги

Учения о душе рассмотренных античных авторов можно разделить на три вида:

1) признающие предсуществование и, следовательно, реинкарнацию души (индийская традиция, Орфей, Пифагор, Платон, Плотин);

2) не признающие предсуществование и реинкарнацию, но исповедующие бессмертие души после смерти физического тела;

3) отрицающие равно как предсуществование души с ее реинкарнацией, так и загробную жизнь (Демокрит, Эпикур).

Что касается учений, не признающих бессмертие души, то антропологическим основанием нравственного поведения для них является земное благополучие человека, наши отношения с окружающими и отношение людей к нам. Это, конечно, не исключает того, что фундаментальным императивом морали здесь может выступать непосредственно сам Закон Любви.

Антропологическим основанием нравственности в учениях, признающих реинкарнацию, является вера в воздаяние за праведную жизнь в последующих воплощениях в более благородных телах, а в итоге – слияние с вечностью, нирвана. Чем лучше я веду себя, тем быстрее попаду на небо.

Для учений, признающих загробную жизнь, но отрицающих реинкарнацию, антропологическим основанием нравственного поступка является вера в вечную жизнь и в высшую справедливость, когда праведник получит воздаяние, а грешник – возмездие.

В отличие от древнеиндийской и древнекитайской этики, в античной морали наиболее тщательно исследована проблема мотивации и объяснения нравственного поступка. Культурная ситуация античности характеризуется пафосом личной свободы. Совершаются попытки определить сущность человеческого субъекта и некоторых сфер его деятельности с присущими им чисто антропологическими особенностями, в том числе этики – сферы поступков. Для многочисленных «доаристотелевых» школ в этике идеалом и мотивом была автаркия – состояние спокойной самодостаточности склонны рассматривать почти как вариант автаркии. Аристотель создает синтез, сумму античной философии. Эллинизм принес доминирование этической проблематики, связанное с глубинным духовным кризисом, вызванным гибелью греческой цивилизации, античного полиса и демократии и переходом к новым формам организации общественной и политической жизни.

Глава IV.

АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕГО РИМА

Начать разговор о римской антропологии и этике следует с того, что философское наследие Рима в целом родилось и развивалось под мощные воздействием эллинской культуры и философии. Завоевав Грецию политически, Рим во многом был завоеван греческим миром духовно. Греческая культура долго была образцом для римской. В 155 г. до н. э., незадолго до окончательного завоевания Греции в Рим прибыло известное греческое посольство, которое представляли стоик Диоген, родоначальник новой Академии Карнеад и перипатетик Критолай. Римляне учились у греков теории, хотя в практических вопросах зачастую превосходили своих учителей. Римская философия практична, в отличие от греческой. В отличие от онтологии, гносеологии и космологии здесь на первый план выходят проблемы права, политики и этики.

Римский этап в истории античной философии – самый продолжительный: с середины I века до н. э. до 476 г. н. э., т. е. более пятисот лет.

§ 1. Цицерон

Первым римским мыслителем, коего с полным правом можно именовать философом, был выдающийся политик и блестящий оратор Марк Туллий Цицерон (лат. Marcus Tullius Cicero, 106–43 до н. э.), ученик эпикурейцев, стоиков и академиков, современник Посидония. Вершина его политической карьеры консула пришлась на эпоху гражданских войн 80–50-х годов, восстание Спартака 73–31 годов и правление Помпея, а закат – на диктаторство Юлия Цезаря. После убийства в 44 году Цезаря стал фактически главой республиканского Рима, однако через год, в 43 году цезарианцы взяли верх и убили Цицерона.

В его сочинениях мы находим размышления о римском духе и нравах: «…наши нравы и порядки, наши домашние и семейные дела – все это налажено у нас, конечно, и лучше, и пристойнее, законы и уставы, которыми наши предки устроили государство, тоже заведомо лучше… была ли в ком такая величавость, такая твердость, высокость духа, благородство, честь, такая доблесть во всем, какая была у наших предков?» (Цицерон. Избранные сочинения. – М., 1975. С. 208).

Цицерона в первую очередь интересовали проблемы человека и его нравственного поступка. Бессмертие души для него совершенно несомненно.

Его этические взгляды были ближе всего стоицизму, в частности, он разделял стоицеское учение о провидении. Они изложены в его сочинениях «Тускуланские беседы», «О высшем благе и зле», «Об обязанностях». Наперекор стоикам и скептикам Цицерон отстаивал идею непосредственной достоверности и всеобщей врожденности нравственных понятий. Поскольку аффекты души представляются философу слишком хаотическим и сумбурным явлением, он считает, что лучше избавиться от них. Вместе с тем он осознает, что этот идеал редко осуществляется в реальной жизни. Цицерон старается совместить чувство слабости и неустойчивости человеческой судьбы и абсолютный характер морали.

В целом, теоретические положения мыслителя не блистали оригинальностью, в отличие от его речей, и являли собой настоящий эклектизм.

Практицизм римской философии обусловил тот факт, что наибольшее распространение здесь получили школы эпикурейцев, стоиков и скептиков. Наряду с ними продолжали существовать неопифагореизм, аристотелизм и платонизм, преображенный в III столетии в самое яркое явление римской эпохи – неоплатонизм.

§ 2. Эпикуреизм. Лукреций Кар

Младший современник Цицерона и Юлия Цезаря, Тит Лукреций Кар (99/95–55 гг. до н. э.) – ярчайший продолжатель эпикурейского учения. Лукреций вошел в историю мировой духовной культуры благодаря своему гениальному творению – «О природе вещей», где он последовательно излагает натурфилософию Эпикура, еще более отчетливо проводя атеистическую позицию.

Важнейшая заслуга Лукреция в истории римской философии состоит в том, что он выбивает религиозную подставку из-под ног этики, очищая тем самым нравственное сознание от религиозных предрассудков. Религиозное благоговение, по его мнению, основывается на страхе перед богами и смертью. Причина этих страхов – невежество народа и корысть жрецов. Философ настаивает, что религию категорически недопустимо считать основанием морали, ибо она потворствует не только порокам, но и преступлениям. Именно за разрушение ложных представлений и заблуждений человека Лукреций воспевает духовный подвиг Эпикура, первым возвысившим голос против религии. В своей поэме вслед за Эпикуром он объясняет, что все решения и поступки человека имеют вполне естественную, но отнюдь не религиозную природу.

Антропология Лукреция стоит на тезисе о единстве тела и души, находящихся в неразрывной связи. Для обеспечения их обоюдного здоровья необходимо удовлетворение естественных потребностей и избегание излишеств, которые наносят вред тому и другому. Вслед за Эпикуром философ учит о смертности души и в связи с этим подчеркивает нравственный смысл избавления человека от страха смерти. По его мнению, именно страх смерти порождает многообразные преступления – ограбления и убийства сограждан, ненависть к родственникам, зависть к более сильным.

Душа, как и все живое, состоит из мельчайших элементов, атомов, которые сами по себе бессмертны и неуничтожимы. Из этих элементов состоит вся материя. Погибая, все материальное разлагается на эти первичные элементы, которые возвращаются в круговорот материи в природе и впоследствии вновь составляют тела и души.

Подобно этике Эпикура нравственное учение Лукреция жизнерадостно и жизнеутверждающе: жить надо сегодня, радоваться жизни нужно сегодня.

Только освободившись от страха смерти и страха перед богами, человек может жить счастливо и беззаботно. Страх смерти и боязнь богов властвуют над человеком лишь до той поры, пока он находится во власти заблуждения, пока ему неведомы его подлинное положение в мире, его подлинное отношение к богам и его подлинная природа. Страх может быть побежден просвещением, знанием, философией. Именно философия должна раскрыть глаза на истинное положение вещей, показать, что ни вмешательство богов в события человеческой жизни ни загробное существование невозможны.

Для того, чтобы доказать эти положения, у этики, говорит Лукреций, должны быть прочные основания в антропологии. Иначе – необходимо достоверно знать устройство человека, из каких элементов он состоит и что с ним происходит после смерти. В смерти же людей пугает не уничтожение, но ошибочно допускаемое ими бессмертие души, которая – как обычно верят люди – по отделении своем от тела не уничтожается, а отправляется в преисподнюю. Со всей страстью убеждения обрушивается Лукреций против этого суеверия. Именно в учении о смертности души видит Лукреций мощный антропологический фундамент этического учения о счастье: раз после смерти ничего нет – и бояться нечего. Следовательно, надо жить счастливо сегодня и не избегать никаких удовольствий.

§ 3. Филон Александрийский

Еще одна фигура, которую совершенно невозможно обойти вниманием – Филон Александрийский (Филон Иудейский, Philon Alexandreos; ок. 25 до н. э. – 49 г. н. э.) – выдающийся представитель позднего эллинизма, осуществивший синтез ветхозаветной религии и греческой философии. Филон жил и творил в Александрии – новом очаге просвещения и культуры, основанном Александром Македонским. Александрия славилась как центр еврейства и в будущем явилась родиной знаменитой христианской богословской школы, откуда вышли Климент, Ориген, Афанасий Великий, Кирилл Александрийский и примыкающие к ней отцы-каппадокийцы. У истоков этой школы стоял Филон – богослов, апологет иудейства и религиозный мыслитель, основатель экзегетического метода и учения о логосе. Энгельс именовал его в этой связи «настоящим отцом христианства». Таким образом, Филон связывает собой уходящую античную традицию и нарождающуюся христианскую догматику, доминирующую в философии на протяжении всего Средневековья.

Филон впитал из античной культуры наследие Пифагора, Платона, в его эклектическом варианте и стоицизма. Человека Бог творит посредством Логоса вслед за ангелами и природой. Человек – интеллектуальное существо, которое связано с телом, разрывающимся между алчностью и отвращением. Задачей человека является следование логосу и уподобление Богу посредством экстатического восхождения к Богу.

В своей антропологии он объединяет теории следует платонизирующих стоиков с библейским сказанием о грехопадении: он учит, что души существуют благодаря Богу, отречение от всего конечного, самоотречение; высшая цель есть мистическое, непосредственное соединение с Богом в блаженстве экстаза.

Филон говорил, что этика должна поддерживать нравы общества, соответствующие его Создателю. Вполне вероятно, что к написанию новой этики его подвигло и знакомство с первыми христианскими общинами, на которые он впервые обратил внимание, находясь в Риме.

§ 4. Римские стоики. Сенека

Самый счастливый – тот, кому не нужно счастье.

Нужно жить для другого, если хочешь жить для себя.

Если хочешь быть любимым, люби.

Никогда не считай счастливым того, кто зависит от счастливой случайности.

Век живи – век учись тому, как следует жить.

Не так плохо обстоят дела человеческие, если всякий несчастен только через свой порок.

Сенека

Учения римских стоиков формировались уже в новую эру, одновременно с возникновением и распространением христианства. В этике поздних стоиков появляются невиданные ранее моральные категории – молитва, смирение, искупление и спасение. Поиск спасения свыше, а не в самом человеке отличает стоиков от предшествующих языческих греческих философов и сближает с христианами. В то же время римские стоики еще оставались в целом языческими, но не христианскими философами.

Римский стоицизм схож с христианством также индивидуалистической позицией, т. е. заботой лишь о личном нравственном совершенствовании, а также проповедью абсолютной покорности судьбе, пониманием свободы как исключительно духовной свободы, обоснование равенства всех перед неизбежностью и неотвратимостью рока, судьбы.

Родоначальником римского стоицизма является младший современник Филона, выдающийся философ, поэт и государственный деятель Луций Анней Сенека (4 г. до н. э. – 65 г.), родившийся в один год с Христом. Его моральные принципы были настолько близки христианству, что он считался тайным христианином и ему приписывали переписку с апостолом Павлом. В этой связи Энгельс называл его «дядей христианства». Философские взгляды Сенеки развивались в фарватере стоического платонизма и наследия Посидония, однако, в отличие от традиционного стоицизма, философия Сенека носит ярко выраженный религиозный характер.

Детство мыслителя протекало в эпоху Октавиана Августа – основателя Римской империи, зрелость выпала на правление императоров Калигулы и Нерона, в правительстве которого Сенека занимал высшую в империи должность консула. Обвиненный в государственной измене Нероном, он получил возможность добровольно уйти из жизни, что он и сделал со спокойствием и мужеством стоика.

Вслед за греческими стоиками он считал этику важнейшей частью философии. В своих этических произведениях: «Нравственные письма к Луцилию», «О благодеяниях», «О счастливой жизни», «О гневе», «О милосердии», «Утешения…» он справедливо говорил о бесполезности теоретических знаний, если они не способствуют улучшению человеческой жизни: Ты умеешь измерить круг, называешь расстоянья между звездами. Но если ты такой знаток, измерь человеческую душу! Скажи, велика она или ничтожна! Ты знаешь, какая из линий прямая; для чего тебе это, если в жизни ты не знаешь прямого пути?[164]

В основании антропологии Сенеки лежит убеждение о том, что душа, как и боги, является телесной пневной и истекает из высшего огня. Бог, судьба, провидение, воля божия, природа со своими вечными законами, получают осознание в человеке и становятся его свободной волей. Подлинная жизнь души начинается только вне тела, которое является источником зла. Покинув тело, душа пребывает в блаженстве на небе. Сенека – первый среди античных философов, кто заговорил о необходимости человеком искупления своей греховности.

Человеческая мудрость есть освобождение от тела и его аффектов и неименное самотождество человеческого духа. Душа, говорит Сенека, есть область постоянной борьбы, взлетов и падений. Задача души – освобождение от аффектов и всякой скверны, восхождение к богу и последующее очищение.

Своеобразие этической позиции Сенеки состоит в том, что он рисовал беспомощность и слабость человека, его постоянную погруженность в грех и зло и почти полную невозможность выбраться из этого состояния. Сенека – первый античный писатель, который почувствовал человеческую беспомощность с крайним волнением, с неимоверной жаждой искупления. Единственной возможностью достичь спасения философ считал божественное милосердие. В этом его нравственная позиция скатывалась на уровень религиозного сознания. Он призывает установить связь личности с Богом, и этот мотив пробуждал еще невиданную ранее в античности теорию монотеизма.

Этика Сенеки фаталистична: «Одних судьба влечет, других – тащит». Судьба неотвратима. Ни Бог, ни человек ничего не может изменить в человеческой судьбе. Неотвратимость судьбы неизбежно вызывает сомнение в ценности и значимости самой морали: если нет ни заслуги, ни наказания, если человек – игрушка судьбы, то что есть добро и зло? Почему следует предпочесть один поступок другому? Ответ Сенеки в том, что сама покорность судьбе, способность принимать ее удары, выносить их, не утрачивая человеческого достоинства, сохраняя мужество и спокойствие, – вот в чем состоит смысл добродетели. «Изменить порядок вещей мы не в силах, – зато в силах обрести величие духа, достойное мужа добра, и стойко переносить все превратности случая, не споря с природой»[165]. Человек бессилен в управлении внешними обстоятельствами, но он быть властен над самим, подчинив страсть разуму, а тело – духу.

Сенека учит, что человек бессилен перед судьбой, беспомощен перед коварством себе подобных, является игрушкой в руках тирана. В чем же может человек найти опору и надежду? Мыслитель призывает искать ее в душе, укреплять силой разума, и тогда можно понять великую истину, что слабый, беззащитный, раздавленный жестокостью обстоятельств, обреченный на страдания, подчиненный превратностям судьбы человек обретает свободу.

Свобода же – в смерти, ибо только в смерти никто не властен над человеком: смерть есть освобождение от страданий.

Как разнится отношение Сенеки к смерти от взгляда Цицерона! Если последний учил, что страх перед смертью бессмыслен, так как смерть есть высшее благо, либо отсутствие зла, то у Сенеки смерть – единственный гарант свободы. И не просто смерть, а именно самоубийство – самое свободное решение человека! «Вечный закон не дал нам ничего более благого, чем то, что даровал нам много возможностей уйти из жизни и только одну – войти в нее. Зачем мне ждать жестокой болезни или жестокой казни, если я смогу мук и злоключений? Только в одном мы не можем упрекнуть жизнь: она никого не держит против его воли. Тебе нравится жизнь? Живи! Не нравится? Можешь вернуться туда, откуда ты пришел. Нет необходимости наносить себе тяжелую рану, рассекая грудь – дорогу к великой свободе открывает тонкий скальпель, один шаг – и ты уже в безопасности»[166].

Состояние счастья и несчастья очень субъективно: «каждый несчастен лишь настолько, насколько полагает себя несчастным». Главное условие нравственности – желание стать нравственным[167].

Сенека первым обратил внимание на то, что важно не количество прожитых нами лет, а их качество: Жизнь, как пьеса в театре: важно не то, сколько она длится, а насколько хорошо сыграна. Все заботятся не о том, правильно ли живут, а о том, долго ли проживут; между тем жить правильно – это доступно всем, жить долго – никому[168].

Чтобы достичь высшего счастья, нет смысла заботиться о деньгах, одежде, славе, силе или красоте. Ничто из этого не продвигает человека к блаженству. Напротив, Высшее богатство – отсутствие жадности…[169]

Некоторые могут все презреть, все иметь никто не может. Кратчайший путь к богатству – через презрение к богатству[170].

Наше счастье не зависит от величины имущества и, следовательно, отношение наше к вещам должно быть одинаковым при любом уровне материального благополучия. Нужно уметь и к дорогим вещам относиться так, как будто они ничего не стоят – тогда мы будем меньше привязаны к ним, и утрата их не будет приносить нам печали. Сенека учил: Велик тот человек, кто глиняной утварью пользуется как серебряной, но не менее велик тот, кто серебряной пользуется как глиняной[171].

Но если ничто из внешних благ не продвигает нас к счастью, то в чем же тогда этот двигатель? Этот двигатель – «…величайший и могущественнейший Бог». Вместо всех земных благ «…надо искать нечто такое, что не подпадает день ото дня все больше под власть, не знающую препятствий. Что же это? Душа, но душа непреклонная, благородная, высокая. Можно ли назвать ее иначе как Богом, нашедшим приют в теле человека[172].

Следовательно, чем ближе человек к Богу, тем он счастливее. Определение души как копии, отголоска Бога мы уже находили у Сократа. У римских стоиков человеческая душа не просто отголосок, она была создана Богом.

Подобно Христу, Сенека взывал к людям с проповедью милосердия, человеколюбия, сострадания, жалости, благоговейного отношения к другим людям, в том числе рабам. Он учил вслед за Сократом, что согласно природному установлению «…несчастнее приносящий зло, чем претерпевающий».

Сенека вплотную подходит к христианской нравственности со своей идеей заботы о ближнем. Его слова «Нужно жить для другого, если хочешь жить для себя»[173] и «Кто живет ни для кого, тот не живет и ради себя»[174] напоминают заповедь Христа «возлюби ближнего своего как самого себя». Тот, кто делает добро другому, делает больше всего добра самому себе, не в том смысле, что ему будет за это награда, а в том, что сознание сделанного добра дает уже большую радость[175]. Ценность всех добродетелей – в них самих. В добродетели упражняются не ради награды: прибыль от правильного поступка в том, что он совершен[176].

Вместе с тем Сенека убежден, что сама свобода творить добро ограничена, но безгранична свобода духа. Именно личность в своей духовности противостоит всесильной судьбе: «Дух человека велик и обширен, он не терпит никаких границ, кроме тех, которые существуют и для него и для божества. Он не признает своей родиной узкие пределы Эфеса, Александрии или какого-либо еще более обширного города. Его подлинная родина весь этот мир, этот свод, включающий в себя моря и землю»[177].

Другое родство с христианством в учении Сенеки обнаруживается в том, что, по его мнению, для счастья не обязательно быть свободным: и раб может быть счастливым, будучи свободным в душе, и свободный может быть несчастным, будучи рабом своих страстей: Он раб! Но, быть может, душою он свободен. Он раб! Покажи мне, кто не раб. Один в рабстве у похоти, другой – у скупости, третий – у честолюбия, все – у страха[178].

Итак, находиться в рабстве у своих пороков, по Сенеке, – худшее рабство. Отсюда главнейшая задача человека – научиться повелевать ими: Повелевать собой – величайшая власть[179].

В этом состоит подлинная свобода, свобода духа – источник гордости и самоуважения человека. Тот, кто достиг внутренней свободы, неподвластен превратностям судьбы. И не потому, что он может избежать ее ударов, но потому, что он готов принять их достойно. Для такого человека нравственное совершенство – самоцель, он любит добродетель ради нее самой. Такой человек благожелателен, милосерден, незлоблив. Он счастлив сознанием исполненного нравственного долга, ибо только тот, кто не думает о выгоде, а творит добро бескорыстно, может быть счастлив: «Человек, который думает только о себе и ищет во всем выгоды, не может быть счастлив»[180].

Более того, если уж говорить об идеале, то Сенека настаивает даже на том, чтобы не повелевать пороками, а скорее вообще их искоренить из души, дабы не оставлять им ни малейшего шанса снова прорасти: Дело не в том, чтобы пороки были малы, а в том, чтобы их не было, а иначе, если будут хоть какие-то, они вырастут и опутают человека[181].

Эти слова звучат из уст Сенеки несколько наигранно, поскольку известно, что слова у него существенно расходились с делами: проповедуя мораль и бедность, он вел аморальную и роскошную жизнь. По этому поводу замечательно высказался Энгельс: «Этот стоик, проповедовавший добродетель и воздержание, был первым интриганом при дворе Нерона, причем дело не обходилось без пресмыкательства; он добивался подарков деньгами, имениями, садами, дворцами и, проповедуя бедность евангельского Лазаря, сам-то в действительности был богачом из этой же притчи»[182].

Подобно Демокриту, Сенека учил тому, что даже наедине со своими мыслями следует быть честным и порядочным. Если же человек втайне грешит и бессовестно не стыдится этого, он не может быть счастливым: Если твои поступки честны, пусть все о них знают, если они постыдны, что толку таить их от всех, когда ты сам о них знаешь? И несчастный ты человек, если не считаешься с этим свидетелем![183]

Чистота совести – необходимый компонент блаженства, душевного спокойствия; в противном случае человек наказывается уже тем, что ожидает наказания за несправедливость: Кто ждет наказания, тот наказан, а кто заслужил его, ждет непременно. Когда совесть нечиста, можно остаться безнаказанным, а уверенным нельзя[184].

Чтобы быть счастливым по-настоящему, нужно жить в сегодняшнем, а не во вчерашнем или в будущем дне, чтобы не прошлые, ни будущие печали не тревожили душу: Глупо, конечно, чувствовать себя несчастным из-за того, что когда-нибудь станешь несчастным[185].

С другой стороны, «нет худа без добра»: состояние несчастья приносит не только страдания; несчастье имеет и обратную, воспитательную сторону: Несчастье – удобное время для добродетели[186].

Подобно мудрому царю Соломону Сенека критикует пьянство и его последствия[187]: Пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет. Где душой овладевает хмель, все скрытое зло выходит наружу. Пьянство не создает пороков, а только выставляет их напоказ. У спесивого растет чванство, у жестокого – свирепость, у завистливого – злость; всякий порок выходит на свободу[188].

Очень важным для нравственного совершенствования человека Сенека признает чей-то личный пример. Несмотря на то, что наш характер непосредственно в наших руках, опосредованно его может исправлять и другой человек, лишь только присутствуя в наших мыслях: Пусть душа найдет кого-нибудь, к кому бы она испытывала почтение, чей пример помогал бы ей очищать самые глубокие тайники. Счастлив тот, кто, присутствуя лишь в мыслях другого, исправит его! Счастлив и тот, кто может так чтить другого, что даже память о нем служит образцом для совершенствования. Кто может так чтить другого, тот сам вскоре внушит почтение.

§ 5. Эпиктет

Нельзя быть счастливым, если полагать счастье в том, что не зависит от нас.

Чего не следует делать, того не делай даже в мыслях.

Чем отомстить своему врагу?

Стараться делать ему как можно больше добра.

Эпиктет

Эпиктет (50–138) был рабом телохранителя Нерона, в зрелости был отпущен на свободу. Его юность и молодость пришлись на эпоху императоров из династии Флавиев: Веспасиана, Тита и Домициана; зрелость – на правление Антонинов: Траяна и Адриана. Христианство при нем вышло из своего апостольского периода: последний ученик Христа Иоанн Богослов скончался ранее Эпиктета на тридцать лет; были созданы все тексты, вошедшие позднее в новозаветный канон.

Изгнанный Домицианом из Рима, он основал свою школу в Никополисе (Эпир). Подобно Сократу, Эпиктет ничего не писал. Его мысли записал ученик Арриан в «Беседах Эпиктета» (8 книг) и кратко подытожил их в «Руководстве, или Наставлениях Эпиктета».

Эпиктет превозносил этику над другими частями философии: только она, в отличие от физики и логики, – говорил он, – учит, что лгать не следует, она внушает людям мысль о бесполезности и даже опасности для лжеца его лжи. Только этика говорит о той пользе, которую приносит правда: В этом и будет мне польза – хранить в себе человека честного[189].

Подобно Сенеке Эпиктет задумывался: зачем человеку глубинные знания о мире, если они не помогают обустроить его жизнь: Не все ли равно для меня, из атомов или гомеомерий, из огня или земли природа Вселенной? Не довольно ли знать сущность добра и зла, меру любви, ненависти, влечения и отвращения, и, пользуясь этим как мерилом, устроить свою жизнь[190].

Главная проблема нравственных размышлений философа – проблема счастья. В духе стоицизма Эпиктет понимает высшее благо как согласие мыслей и стремлений с природой, Вселенной и божественными законами. Высшая цель человеческой жизни – сознательное подчинение божественному закону, поскольку человек есть часть природы, а разум роднит человека с богом и подчинен богу. Истинная свобода, учит Эпиктет, есть следование разумной необходимости.

Философ учил, что все люди братья, равные перед богом, а человек – гражданин мира. Эпиктет уверен, что человек – сам ваятель своей судьбы: Состояние и свойство философа есть всякой пользы и всякого вреда ожидать только от самого себя.

Основные принципы этики Эпиктета основывались на общих стоических положениях: судьба, иначе – воля богов – неотвратима; воля эта априори благая, поэтому в мире не существует зла. Разум – единственный и надежный критерий морали. Внешний мир строго детерминирован волей богов, в нем все совершается по необходимости. Внутренний мир – во власти человека; истинный мудрец свободен именно потому, что он способен различать вещи, которые от него зависят, и вещи, которые не зависят от него. Цель, смысл жизни – осознание и обретение личной внутренней свободы, путь к ней – смирение и покорность воле богов, умеренность в потребностях, бесстрастность, холодная рассудительность.

Награда жизни, полной лишений, – истинная добродетель, дающая внутреннюю свободу. «Видя кого-либо, осыпанным почестями или достигшим счастья, или вообще процветающим, остерегайся, – увлеченный своим воображением – считать его счастливым. В самом деле, если сущность блага заключается в том, что зависит от нас – ни зависть, ни ревность не будут иметь места. И ты сам захочешь быть не полководцем, не префектом, не консулом, а свободным; к свободе же ведет лишь одна дорога:

презрение к тому, что не зависит от нас»[191].

Счастье, истинное благо – в добродетели, которая целиком и полностью является созданием самого человека. Поэтому нравственная сущность неуязвима для любых превратностей жизни. «Возьми мое тело, мое имущество, мою честь, мою семью, – но мысли моей и воли никто не может у меня отнять, ничто не в силах их подавить»[192].

Эпиктет еще дальше уходит от политеизма язычества и подходит к монотеизму христианства. Для него уже нет сомнений в том, что существует Единый Бог – Создатель всего. Одним из последних «остатков» языческой религии в его философии является допущение существования наряду с Богом-Отцом ряда других, подчиненных ему богов. Но важна даже не эта деталь, а то, что источником всего высокого и благородного в человеке Эпиктет признает Бога: Если бы люди могли усвоить мысль, что Бог – отец и людей, и богов, то я думаю, что в их мыслях о себе не было бы ничего неблагородного и низкого[193].

Эпиктет, будучи сам рабом, говорит об относительности свободы и рабства. И то и другое у него – не социально-политические, а моральные категории, состояние души: Где человек находится противясь, там его тюрьма… Свободный человек распоряжается только тем, чем можно распоряжаться беспрепятственно. А распоряжаться вполне беспрепятственно можно только самим собою. И потому если ты увидишь, что человек хочет распоряжаться другими, то знай, что он не свободен; он сделался рабом своего желания властвовать над людьми… Раб тот, кто не умеет владеть собой[194].

Свобода достигается лишь посредством нравственного совершенствования человека, которое носит либо форму приспособления, либо форму активного восприятия действительности. Достижение свободы есть внутренний личный процесс, не зависящий от внешних условий жизни. Проповедь равных возможностей раба и свободного, мужчины и женщины в достижении нравственного совершенства и обретении внутренней свободу было вызовом тому подавлению личности, которое имело место в императорском Риме. Призыв к скромному образу жизни в чем-то роднит этику Эпиктета со взглядами Эпикура: «По отношению к телесному не иди далее простого удовлетворения потребности в еде и питье, одежде, кровле и прислуге. Но отбрось от себя все, что принадлежит роскоши и блеску»[195].

Эпиктет учил, что круг обязанностей каждого человека определен данной ему ролью. Характер же исполнения этих обязанностей находится во власти человека: хорошо их исполнить – значит следовать истинной добродетели. После того, как человек узнал принципы своего поведения, и коль скоро он согласен с ними, ему не нужен никакой наставник. Он сам определяет себя в добродетели, и поэтому на нем – вся полнота моральной ответственности. «Даны тебе принципы, которые я должен был одобрить; и ты их одобрил: а кого же еще учителя ожидаешь ты, чтобы свалить на него заботу о твоем исправлении, а? Ты ведь не ребенок, ты уже взрослый человек. Если теперь небрежешь о себе и распускаешь себя, откладываешь и откладываешь, без конца назначаешь и пропускаешь день, с которого начнешь следить за собой, то, в конце концов, утратишь даже сознание того, что вовсе не преуспеваешь в мудрости и проживешь и умрешь дюжинным человеком»[196].

Эпиктет очень ценил качество человеческой жизни. Как и для христиан, для него ценность имеет не жизнь сама по себе, а ее качество: смерть – это не самое плохое, что может случиться с человеком, поскольку физическая смерть – это еще не конец существования души. Не то жалко, что человек родился или умер, что он лишился своих денег, дома, имения, – все это не принадлежит человеку. А то жалко, когда человек теряет свою истинную собственность – свое человеческое достоинство[197].

Эпиктет проповедовал кротость и смирение. На первый взгляд может показаться, что это – рабская философия: терпеть все, что выпадет на нашу долю. Но если вдуматься глубже, такая жизненная позиция приносит больше пользы, чем вреда. Ведь отвечая гневом на гнев, мы вредим прежде всего самим себе, а научившись не раздражаться по пустякам, мы обеспечивает мир и гармонию в своей душе и в отношениях с людьми. Если кто-то упражняет меня в нераздражительности – разве он не приносит мне пользу? Сосед плохой? Самому себе. А мне он хороший: он упражняет мою добродетельность, кротость. Вот это и есть волшебная палочка Гермеса… что хочешь подавай ? и я сделаю это благом[198].

Сближаясь с христианской этикой, Эпиктет прямо говорит, что такой порок, как зависть – помеха счастью: Зависть – враг счастливых[199].

Следующую, очень важную идею Эпиктета мы также найдем в Нагорной проповеди Христа – идею единства мысли и поступка. Чего не следует делать, того не делай даже в мыслях. Истинный борец – тот, кто борется со своими порочными помыслами.

В борьбе с соблазнительными мыслями полезно искать более добродетельных, чем ты сам, или вспоминать поучения мудрых людей[200].

Далее, в том же месте содержится прекрасная иллюстрация к мудрому высказыванию Эпиктета: Подверженный какому-нибудь пороку – будет порицать других[201].

Иллюстрация эта – ставшее крылатой фразой сравнение наших пороков с бревном в своем глазу, а чужих недостатков – с сучком в глазу ближнего.

И уж совсем по-христиански звучит призыв Эпиктета любить своих врагов и воздавать им добром на зло. На такую высоту, приближенную к учению Иисуса, античная мысль поднималась дважды: в лице Сократа и Эпиктета: Чем отомстить своему врагу? Стараться делать ему как можно больше добра[202].

Многие нравственные идеи Эпиктета были восприняты христианством, а также римскими эклектическими учениями.

§ 6. Марк Аврелий

Во всем, что наводит на тебя печаль, надо опираться на такое положение: не это несчастье, а мужественно переносить это – счастье.

Марк Аврелий

Последним выдающимся римским стоиком был император Марк Аврелий Антонин (121–180), воспитанник учеников Эпиктета. Он вошел в историю как ревностный гонитель христиан и покровитель античной культуры. Так, в 176 году император восстановил в Афинах платоновскую Академию. На его взгляды оказал существенное воздействие поздний стоицизм Посидония, синтезировавшего стоическую мораль с платонизмом. Марк Аврелий переработал фаталистическую этику раннего стоицизма в направлении теории свободы духа.

Антропология Аврелия заключается в учении о трехсоставном бытии человека: тело, душа и ум. Ум является движущим принципом органического тела и отпрыском универсального космического ума. После смерти человека его ум растворяется в общем божественном уме.

В основе мира лежит разумное начало – мировой разум. Подобно многим стоикам Марк Аврелий верил в единство бытия, в органическую включенность человека в окружающий мир, животворящий космический огонь, в круговорот жизни и бессмертие души через воплощение ее в новом существе: Как часть целого пришел ты в эту жизнь и после смерти вновь обретешь жизнь в том, что уже однажды произвело тебя на свет, вернее, посредством некоего преобразования вновь взойдешь, подобно ростку жизни.

Марк Аврелий исключительную роль придает разумной воле. Именно благодаря органическому единству разума и воли человек в полном смысле слова становится человеком. Истинно свободен тот, кто является господином над своими чувствами, желаниями, стремлениями. Именно эта внутренняя свобода и есть, с точки зрения Марка Аврелия, свобода нравственная.

Этика уединенного размышления, обращения к своему внутреннему миру нашла отражение в его знаменитом трактате «К самому себе». Аврелий проповедовал сохранение внутреннего спокойствия души, основанного на единении с божественным умом.

Пессимизм этого сочинения отличается от пессимизма Сенеки тем, что он – космического масштаба: человек – песчинка в необъятности мироздания, и род человеческий – не более чем временное явление, обреченное на исчезновение в небытии. Шатким становится не только положение личности, но и положение империи. Фатализм, смирение, пессимизм, аскетизм, свойственные мировоззрению Марка Аврелия, явились отражением кризиса Римской цивилизации и язычества как формы религии и культуры. В дверь античного мира все настойчивее стучался новый духовный властелин – христианство. Марку Аврелию и некоторым последующим императорам еще удавалось сдерживать этот напор. Однако через столетие с небольшим, что по меркам древнего общества срок совершенно незначительный, христианство опрокинуло навзничь язычество и воцарилось в умах народа.

Высшее благо осуществляется в общеполезной деятельности. Он призывает: «Старайся сохранить в себе простоту, добропорядочность, неиспорченность, серьезность, скромность, приверженность к справедливости, благочестие, благожелательность, любвеобилие, твердость в исполнении надлежащего дела… Чти богов и заботься о благе людей. Жизнь коротка, единственный же плод земной жизни – благочестивое настроение и деятельность, согласная с общим благом»[203].

Долг Аврелий видит в конкретном долге гражданина и человека. Сознание исполненного долга – мощный противовес пессимизму. «Я исполняю свой долг. Ничто другое не отвлекает моего внимания: это или нечто неодушевленное, или неразумное, или заблудшее, или же не знающее пути»[204]. «Всегда ревностно заботься о том, чтобы дело, которым ты в данный момент занят, исполнять так, как достойно римлянина и мужа, с полной и искренней серьезностью, с любовью к людям, со свободой и справедливостью; и о том также, чтобы отстранить от себя все другие представления. Последнее удастся тебе, если ты каждое дело будешь исполнять как последнее в своей жизни, свободный от всякого безрассудства, от обусловленного страстями пренебрежения к велениям разума, от лицемерия, себялюбия и недовольства своей судьбой. Ты видишь, как немногочисленны требования, исполнив которые всякий сможет жить блаженной и божественной жизнью. Да и сами боги от того, кто исполняет эти требования, ничего больше не потребуют»[205].

В рамках стоической философии Аврелий учил: «Самый лучший способ отмщения – не отвечать злом на зло. Достоинство человека в том, чтобы любить даже тех, кто его оскорбляет. Добро с необходимостью полезно, а значит добрый и благородный муж должен о нем беспокоиться».

Человеку «радость – делать то, что человеку свойственно», а именно: любить ближнего, быть благожелательным, терпимым, почитать благом собственное деяние, а не награду за него. Именно такой человек может быть и становится нравственно свободным. При этом, по Марку Аврелию, над ним уже не властны ни рок, ни промысел, ни случайность. Каково бы ни было мироустройство, оно не может ни отнять, ни ограничить нравственную свободу как свободу человеческого духа.

Нравственная деятельность только та, что совершается по свободной воле, по моральным мотивам, а не по чужой воле или по собственным прихотям и произволу.

Любопытны размышления философа о соотношении внешней и внутренней свободы. Марка Аврелия интересует прежде всего свобода внутренняя, то, что названо было индивидуальной свободой воли или нравственной свободой, в отличие от внешних – политических, экономических и иных социальных свобод. Всегда в борьбе угнетенных с угнетателями свобода внутренняя противопоставлялась внешней несвободе.

Как и у всех стоиков, у Марка аврелия внешнему миру, в котором все подчинено мировому разуму, противостоит внутренняя, духовная свобода. Основание добродетели заключено в этой свободе, к которой направляется воля, руководимая разумом. Мудрость и добродетель совпадают, ибо зло люди совершают по неведению. Поэтому высшего блага достигает мудрец и тем успешнее, чем дальше он уходит от суетных мирских желаний и треволнений, чем раньше он избавляется от ложного суждения о вещах. Само высшее благо есть общеполезная деятельность. Зла в мире нет, ибо оно противоречит всеблагости бога.

Этика стоиков – удел тех, у кого нет сил что-либо изменить в своей жизни, судьбе и потому полагает человеческое достоинство в беспрекословном принятии ударов судьбы. Мужество стоиков – это мужество отчаяния, ибо их свобода – иллюзия, самообман, так как произвол и жестокость не исчезают оттого, что их называют «вне нас находящимися вещами» и потому не имеющими отношения ко злу. Стоический мудрец проповедует мужество смирения, провозглашая свободу духа, ибо неспособен освободить тело.

Фатализм, пессимизм и аскетизм стоиков – прямо противоположное учение детерминизма, оптимизма и жизнерадостности эпикуреизма. Именно поэтому в яростной борьбе с эпикурейцами «отцы церкви», более других Августин Аврелий, энергично использовали мысли стоиков.

§ 7. Скептицизм. Секст Эмпирик

Третьим влиятельным направлением в римскую эпоху продолжал оставаться скептицизм. Самым выдающимся последователем Пиррона в эту эпоху был философ, врач и астроном, младший современник Марка Аврелия Секст Эмпирик (конец II – начало III в.). Его творческий расцвет выпал на время гражданской войны, эпоху императора Септимия Севера и его преемников – представителей династии Северов.

Главная его заслуга состоит в том, что он критиковал понятие бога и религиозные верования как таковые. Секст учил, что скептик ничего не утверждает и ничего не отрицает, он – «ищущий».

Одно из важнейших сочинений Секста Эмпирика – «Пирроновы положения». Здесь автор проводит мысль, что цель философии состоит в достижении душевного спокойствия и вытекающего отсюда личного счастья. Философ убежден, что именно позиция скептика – единственный пусть к достижению этой цели.

Основной тезис скептицизма в сфере этики – релятивность любых положений морали. По пути этического релятивизма скептики идут еще дальше софистов и доходят до отрицания истинности всяческих нравственных установлений и до отрицания в итоге самой этики как науки об истинном благе и истинном зле. По этой причине Маркс именовал скептиков «учеными среди философов; их работа заключается в противопоставлении, а следовательно – и в собирании различных, ранее высказанных утверждений»[206].

Секст Эмпирик утверждает, что этика «занимается различением прекрасного, дурного и безразличного»[207]. Однако общепринятого критерия их различения нет, поэтому неизбежны воздержание от суждения и невозможность «установить, чем является благо по природе»[208]. «…Если существование блага, зла и безразличного не общепризнано, то признанное искусство, пожалуй, даже не существует, а если и признать его предположительно существующим, то оно не приносит владеющим им никакой пользы, а наоборот, внушает им величайшее беспокойство; поэтому догматики, как кажется, напрасно так важно насупливают брови, говоря о названной ими этической части так называемой философии»[209].

Критикуя те или иные позитивные этические установления, Секст утверждает, что каковыми бы они не были в теории, в жизни философы, их высказывающие, так или иначе следуют обычаю и жизненной практике.

§ 8. Неоплатонизм

Палитра этических взглядов в эпоху Римской империи, безусловно, многократно шире описанных выше систем. Продолжали свое развитие неопифагореизм, платонизм и аристотелизм.

Неопифагореизм, возникший в I столетии до н. э., просуществовал как минимум до III века. Во II в. выдающимся неопифагорецем был Нумений, явившийся предтечей синтеза с платонизмом и подготовившего тем самым появление неоплатонизма. Манический мистицизм нового пифагорейства был свойствен и многим другим течениям поздней античности, что было свидетельством ее окончательного заката.

Аристотелизм римской эпохи являл собой третий период развития Ликея (I–II вв.). В это время практически не обнаруживается сколько-нибудь крупного имени в истории перипатетической философии, разве что Александр Афродизийский. Ученые этого времени занимались большей частью комментаторством Аристотеля и изданием его сочинений. С III столетия аристотелизм теряется в неоплатонизме и перестает существовать как самостоятельная школа.

Платонизм развивался в организационной форме Пятой Академии, сложившейся в эпоху позднего эллинизма, в I в. до н. э – до II столетия, а с III–VI века – в форме неоплатонизма.

Виднейшими величинами Академии на заре новой эры были Филон Александрийский (25 г. до н. э. – 50 г.), о котором уже было сказано выше, и выдающийся греческий моралист и историк Плутарх Херонейский (45–127). Его антропологические взгляды, сформированные во многом под воздействием Посидония, сосредоточены в работе «О рождении души по Тимею». Они являют собой промежуточное звено между классическим платонизмом и неоплатонизмом.

В этике Плутарх апеллировал к исторически сложившимся данностям человеческих отношений. Отсюда его отвращение к доктринерству, узости, нежизненному ригоризму (в частности, в полемике со стоиками) и в то же время обывательское почтение ко всему общепринятому: его защита традиционной религии от эпикурейской критики. Этическая норма для Плутарха – не утопическая теория, а идеализированная практика старой полисной Греции, поэтому он прибавлял к моральным трактатам и диалогам дополняющий их цикл «Параллельных жизнеописаний» знаменитых греков и римлян прошлого, где моральный идеал выявляется на конкретном историческом примере.

Свои цели Плутарх очерчивает во вступлении к жизнеописанию Эмилия Павла (Aemilius Paulus): общение с великими людьми древности несёт в себе воспитательные функции, а если не все герои жизнеописаний привлекательны, то ведь отрицательный пример тоже имеет ценность, он может воздействовать устрашающе и обратить на путь праведной жизни. В своих биографиях Плутарх следует учению перипатетиков, которые в области этики решающее значение приписывали действиям человека, утверждая, что каждое действие порождает добродетель. Прежде всего Плутарху нужен психологический портрет человека; чтобы зримо его представить, он охотно привлекает сведения из частной жизни изображаемых лиц, анекдоты и остроумные изречения. В текст включены многочисленные моральные рассуждения, разнообразные цитаты поэтов. Так родились красочные, эмоциональные повествования, успех которым обеспечили авторский талант рассказчика, его тяга ко всему человеческому и возвышающий душу нравственный оптимизм.

В центре морали Плутарха стояли понятия «пайдейя» (образование, просвещение», т. е. эллинской духовной культуры) и «филантропия» (человеколюбие, т. е. эллинской гуманности).

В 176 году, после более чем двухвекового перерыва Академия была открыта император Марком Аврелием. В это время, во второй половине II столетия платонизм представляли знаменитый римский поэт Апулей (125 г. – конец II в.), известный римский врач и философ Гален (131–217) и Нумений (2-я половина II в.).

Считается, что Нумений был вероятным учителем Плотина. Его дуалистическое учение проявилось прежде всего в его антропологии. Он учил о наличии двух душ – доброй и злой, или разумной и неразумной, как в космосе, так и в человеке. Пифагорейство нумения отражалось в его вере в реинкарнацию души.

Младший современник Нумения александрийский философ Аммоний Саккас (175–242), предтеча неоплатонизма, понимал душу как сдерживающий и определяющий принцип, а тело – как разъединяющий принцип рассеяния и текучести. Эта установка во многом явилась платформой антропологии неоплатонизма. У Нумения состоялся окончательный синтез платонизма и пифагореизма, породивший в следующем столетии неоплатонизм.

Основателем неоплатонизма является ученик аммония Саккаса Плотин (203/4–269/270), философ III столетия. Его детство и юность пришлись на эпоху династии Северов, зрелость – на долгий период императорской чехарды, когда на римском престоле не было ни одной сколько-нибудь значимой фигуры. Античный мир клонился к своему упадку, и этот факт неизбежно отпечатался на философии неоплатонизма.

Начало философского пути Плотина прошло в александрийской школе, в те годы, когда ее схолархом был Ориген (185–254), также ученик Аммония Саккаса и старший современник Плотина. Хотя они и были современниками неоплатоников и их философия принадлежит эпохе античности, но вместе с тем их взгляды принадлежат нарождающейся христианской традиции, победившей спустя столетие и составившей целую грандиозную тысячелетнюю эпоху Средневековья.

Находясь в александрийской школе, Плотин пытался примирить платонизм с аристотелизмом и подверг резкой критике стоический платонизм. Корпус сочинений Птотина. Составленный его учеником Порфирием, носит название «Эннеады» (девятки). Всего их шесть, по девять трактатов в каждой, итого 54 сочинения. Первая «Эннеада» посвящена проблемам этики.

Основная тема антропологии Плотина – восхождение души от чувственного состояния к сверхумственному экстазу. Эта концепция составляет основу мистицизма Плотина.

В основе антропологии Плотина лежит учение о душе – третьей ипостаси мироздания, отчасти синтезированное со старым пифагорейским представлением о душе. Душа нетелесна, ее нельзя представить атомистически, т. е. как простую множественность психических состояний. Плотин учил, что сознание не сводится к материальным процессам, поскольку само по себе оно лишено всякой материальности. Душа являет собой смысловое функционирование «ума» за его пределами, иначе, «логос ума». Ни одна индивидуальная душа не может существовать самостоятельно от всех других душ, все индивидуальные души охватываются мировой душой.

Плотин критикует пифагорейское учение о душе как о гармонии тела, отвергал концепцию аристотелевской энтелехии. Вместе с тем, неоплатонизм впитал в себя классическое пифагорейское учение о числах, применив его в качестве формы организации идей. Плотин стремится очистить платонизм от его позднейших наслоений, присовокупив к изначальному платонизму перипатетическую потенцию и энергию. Плотин создал эйдетическую теория энергии ума, становящейся вне ума как его жизнь.

Учение о спасении, искуплении и воскресении душ не дошло в неоплатонизме до христианского спиритуализма, а осталось на стадии орфико-пифагорейского учения о переселении и перевоплощении душ, сочетаясь с напряженным стремлением избавиться от материальных оков.

В целом очевидно, что этика Плотина есть результат приближающегося краха рабовладельческой формации, античной культуры, символ бесконечного уныния, тоски, этического отчаяния и бегства от реальной жизни в иллюзорное прошлое. Именно этот факт объясняет то обстоятельство, что неоплатонизм, в отличие от классического платонизма, исполнен мифологии.

Неоплатонизм – последняя форма античной мысли, безрезультатно противостоящей нарастающему монотеизму христианства.

Непосредственным учеником Плотина был Порфирий (232/233–304), творивший в эпоху домината императора Диоклетиана. Через десятилетие после смерти автора книги «Против христиан» христианство стало государственной религией империи, а сама книга была сожжена в 488 году, чем в очередной раз обнаружило бешеную ярость религиозного сознания против любого инакомыслия.

Антропология Порфирия в основных своих чертах повторяет учение о человеке Плотина, а вот этика его разработает в гораздо большей степени, нежели у учителя. Этику он понимает как учение о добродетелях. Философ выделяет следующие их виды:

• метриопатические – политические добродетели;

• катартические добродетели (апатия, очищение от аффектов ради уподобления богу);

• душевные (обращение к уму);

• парадейгматические (когда ум становится образцом для всей духовной жизни).

Порифирий активно практиковал мистику, мантику, астрология, теургию – для народных масс, оставляя себе путь чистого умозрения, духовного восхождения.

Следующий этап в развитии неоплатонизма представляла сирийская школа, основанная учеником Порфирия Ямвлихом (280–330). Его юность пришлась на эпоху язычника и яростного гонителя христиан Диоклетиана, а зрелость – на правление Константина, признавшего христианство и открывшего новую эру в истории античного мира. В год его смерти, в 330 году столица Восточной части империи была перенесена в Византий, ознаменовав тем самым начало новой христианской цивилизации.

Ямвлих продолжил движение неоплатонизма в сторону мистики и теургии, начатое его учителем. Все нравственные добродетели – моральные, политическое и внутренние уступают место вере в богов и общению с ними. Ямвлих оказал огромное влияние на всю мировую литературу оккультизма.

Александрийская школа неоплатонизма была основана Гипатией (370–415), последовательница Ямвлиха. В пору ее молодости император-христианин Феодосий, инициатор II Константинопольского церковного собора 381 года, в 395 году разделил империю на Западную и Восточную. Ее зрелость пришлась время правления Гонория и разорение Рима готами в 410 году.

Апатия была жемчужиной Александрии. Будучи одной из первых женщин философов, по приглашению в Александрийской школе, говоря современным языком, она заведовала кафедрой философии. Она была гениальным астрономом: за 1200 лет до Иоганна Кеплера она установила, что не Солнце движется вокруг Земли, а наоборот, Земля вокруг Солнца, причем не по круговой, а по эллиптической орбите. Она предвосхитила открытия Коперника и Галилея. Прекрасно образованная, красивая, она естественным образом вызывала зависть и ревность христиан.

Историк Сократ Схоластик характеризует Гипатию следующим образом: «Она приобрела такую учёность, что превзошла современных себе философов. Поэтому хотевшие изучить философию стекались к ней со всех сторон. По своему образованию, имея достойную уважения самоуверенность, она со скромностью представала даже пред лицом правителей; да и в том не поставляла никакого стыда, что являлась среди мужчин, ибо за необыкновенную её скромность все уважали её и дивились ей. Гипатия принимала участие в александрийской городской политике, имея влияние на главу города, префекта Ореста. Это обстоятельство вызывало недовольство епископа Кириллом, также претендовавшего на доминирование в политике, поэтому по его приказу Гипатия была убита. Причем это не помешало церкви канонизировать Кирилла.

Этот сюжет страницы из истории философии, когда умирала и рождалась новая культура, ярко показывает, что религиозное сознание является фанатичным, нетерпимым, реакционным и опасным. Впоследствии, победив античный мир, христианская мораль буквально устроило пир на его костях, сжигая книги античных авторов, круша античные скульптуры.

Современником Гипатии и схолархом александрийской школы был Гиерокл. В его учении наряду с моментами «традиционного» неоплатонизма присутствуют моменты, характерные для пост-Ямвлиховского периода. В частности, учение о сотворении души и эфирного тела человека верховным демиургом, по подобию которого внутримировые боги создали человека земного и т. д.

Гиерокл создал также учение об иерархии душ. Она начинается с «надлунных областей», где мыслятся души высшие по своей разумности, продолжается воздушными душами «верхней подлунной области» и заканчивается низшими, чисто земными душами. «Световое тело» души занимает среднее положение между чисто раз́умнои ̆и вегетативной душами; оно управляет всей жизнью души и есть даже собственно ее жизнь. Это световое тело есть тело эфирное и обладает активно организующей силой; оно создано самим демиургом и вложено в человека изначально, так что является для него врожденным, в отличие от пневматического тела, которое человеку не врожденно, но приобретено извне.

Пневматическое тело также является для человека врожденным, как и световое (в противоположность главным образом Порфирию, у которого пневма образуется у души еще на небе в момент падения души на землю, причем постепенно «затемняется, тяжелеет, увлажняется от соприкосновения с материальными стихиями, доходит до земли и путешествует [там]»). Отсюда световое и пневматическое тела «сближены», то есть световое тело также нуждается в очищении вместе с человеческой душой.

Промысел и судьба не отнимают у человека свободы выбора и воли (что, впрочем, ведет его к худшему состоянию, чем первоначальное). Промысел (πρόνοια, намерение, попечение, провидение) – это, вообще говоря, вся ноуменальная область, которая, с одной стороны, у неоплатоников трактуется в своей устремленности к еще более высокой ипостаси и, с другой стороны, в своей устремленности к низшим сферам – к космической душе, к самому космосу и к материи. Этот докосмический Ум определяет собой все роды существования, предоставляя свободу выбора тому, что подчинено этим родам. От промысла отличается судьба, которая является только карающей за отступления от указаний промысла. Эта судьба имеет своей функцией справедливое восстановление нарушенной истины. Судьба не есть просто природа и не есть просто принудительность. Она не уничтожает свободы человека, а, наоборот, предполагает ее у человека и следит только за нарушением свободного, но плохо употребленного выбора. В этом смысле судьба есть «воля божья» и «закон божий». Этот закон не приказывает и не принуждает, а требует свободы выбора в подчинении или в неподчинении закону. Судьба проявляется также и в действиях демонов, поскольку демоны помогают осуществлять волю божью и разоблачать ее нарушение. Свобода выбора есть внутреннее дело человека, но она небезгранична. Ей не подчиняется объективное становление вещей, но зато в своем внутреннем выборе [того или иного поведения] человеческая душа зависит только от себя самой.

Преемником Гиерокла и Гипатии был Немесий Эмесский (рубеж IV и V вв.), прославившийся трактат «О природе человека». Взгляды Немесия оказали существенное воздействие на Иоанна Дамаскина.

Самая поздняя, Афинская школа неоплатонизма основана Плутархом Афинским (ум. 431) – кода античной культуры. Она сложилась и развивалась накануне падения Рима в 476 году. Ее представителями были Сириан Александрийский, Марин, Прокл, Исидор, Дамаский и Симпликий.

Прокл (410–485) – схоларх Академии в эпоху непосредственно накануне и в первое десятилетие после падения Западной Римской империи, младший современник Августина Аврелия. Известны его творения «О десяти сомнениях касательно промысла», «О промысле, судьбе и о том, что в нас», «Об ипостасях зла». По мнению Прокла, человеческая душа включена в мировую душу наряду с божественной и демоническими «душами». Этика Прокла сочетала магию, чудотворение, мантику, теургию с систематическим духом, аналитической проницательностью, виртуозностью детальнейших выкладок.

Дамаский (458/462–538) – последний схоларх Платоновской Академии и Афинской школы неоплатонизма. В 529 году в результате закрытия Академии Дамаский со своими учениками бежали в Иран, где положили начало средневековому неоплатонизму.

Симпликий (ум. 549), как один из последних представителей неоплатонизма, постарался создать свод основных греческих философских течений. Подобно другим неоплатоникам он ставил перед собой задачу примирения Платона и Аристотеля, особенно их антропологии. Философ подчеркивает, что оба столпа античной мысли признавали воздействие души на тело.

Латинский неоплатонизм представлен такими фигурами, как Корнелий Лабеон, Халкидий, Макробий, Фавоний Эвлогий, Марциан Капелла, Боэций.

§ 9. Учение о человеке, морали и прикладная этика у Боэция

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (480–524) – узловая фигура между Античностью и Средневековьем. Его место в средневековой философии определяется тем, что он как «последний римлянин» завершает собой переход от Античности к собственно Средневековью. При этом он является «отцом схоластики», то есть принадлежит к Средневековью в собственном смысле слова. Сам интерес Боэция к логическим сочинениям Аристотеля делал его принадлежащим не Античности, а Средневековью.

Принципиальное изменение общеисторической ситуации в период жизни Боэция состоит в том, что задача защиты и пропаганды христианства, актуальная во времена Тертуллиана, была, во многом, уже решена. В какой-то степени решена и актуальная во времена Августина задача борьбы с многочисленными ересями, возникавшими, как правило, на той или иной языческой основе. Поэтому, как это ни парадоксально, отношение к античному наследию становится более спокойным, как бы нейтральным. При заимствовании тех или иных античных идей уже не надо специально оговаривать правомочность данного шага. Как замечает Г. Г. Майоров, «при восприятии Августина, античный компонент его мышления обычно подвергался редукции. Наоборот, Боэций принимался вместе со всем наследством, основную долю которого составляли переводы на латинский язык логических трактатов Аристотеля и латинские руководства по греческим наукам»[210]. В этом – парадокс восприятия Боэция последующими поколениями христиан.

Действительно, если обратиться к прославившему Боэция «Утешению философией», мы не сможем вполне чётко установить, написано ли оно христианином, или же стоиком или неоплатоником. Разумеется, у Боэция присутствует отсыл к Божественному началу. Но как человек, поставленный в абсолютно пограничную ситуацию, «последний римлянин» выявил некоторую глубинную сущность своего мировоззрения. Его мировоззрение оказалось своего рода двойным сплавом: христианства с античной мудростью, при этом сама античная мудрость у него также подверглась «возгонке» и доведена до состояния античной мудрости как таковой, без явно выраженной школьной ориентации. Боэций не стоик, и не неоплатоник. Потому он и христианин, что он привносит в христианскую мысль чистый экстракт античной интеллектуальной культуры.

В. И. Уколова пишет, что «Боэцию гораздо ближе идея богадимиурга, устроителя, столь показательная для платоновской традиции, чем идея бога-творца»[211]. Боэций вполне воспринял платоновское иерархическое понимание мироздания. Но в той же степени космическую иерархию переняло у античности христианское мышление. Поэтому Боэций выражает собой не уклонение в ересь, а магистральное направление христианской мысли.

В учении Боэция о судьбе, которой подчиняется всякая человеческая жизнь, очень трудно усмотреть христианское понимание провидения. Скорее мы имеем дело с рецепцией античной идеи о колесе Фортуны. Но Боэций находит способ примирить оба мировоззрения. Колесо Фортуны направляет Высший разум, и делает он это, чтобы показать человеку тщетность его земных притязаний и устремлений. Собственно, эта мысль и оказывается главной для Боэция, пронизывает всё содержание его «Утешения». «Провидение есть сам божественный разум, стоящий во главе всех вещей и располагающий все вещи, судьба же есть связующее расположение изменяющихся вещей, посредством неё провидение упорядочивает их существование»[212].

В свете сказанного становится понятным синтетический характер видения Боэцием сущности человека. Человек – высшее звено в иерархии земного существования. Он соединяет в себе принадлежность к тварному миру и к миру духа. Стремление вверх, к духовному совершенству становится для человека путём к свободе, освобождением от власти судьбы. Приобщение к духовному благу приводит человека к блаженству, приобщает к Богу. Своеобразие позиции Боэция заключается в том, что путь к благу для его – это путь приобщения человека к знанию.

В понятии совершенствования и стремлении к благу в учении Боэция соединяются антропология и этика. «Основная задача человека – жить согласно природе, ведущей к благу путём познания, и в этом смысл его существования»[213]. Человек – погрязший в пороках, отвращается от блага. Порочный человек утрачивает человеческое в самом себе. Он погружается в небытие и тем наказан за свой порочный выбор. Таким образом, соблюдать или нет этический идеал – зависит от самого человека. Боэций как бы соединяет здесь эллинистический идеал мудреца и христианскую ориентацию на жизнь святого.

В подобных этических ориентациях, конечно, сильно влияние платонизма, которое, однако, не противоречит поучениям отцов христианской церкви. Подлинное благо – в душе человека. Но он ошибочно ищет его вовне. Почему он неудержимо стремится к этим суетным благам. «Да потому что он принимает их за истинные – он ожидает, что через их посредство он обретёт истинное блаженство, т. е. достигнет совершенного состояния души, наслаждающейся всеми благами сразу»[214]. Видимо, секрет мощного духовного воздействия идей Боэция в том, что он привносит в христианское понимание человека сократический мотив ошибочного познания блага. Мотив этот, как известно, включает в себя момент надежды на познание истинное и, стало быть, на исправление человека. Этим Боэций коренным образом отличается от Августина с его идеей предопределения посмертных судеб людей. Вот как Боэций примиряет, совмещает античную и христианскую традицию в этом вопросе: «Человеческий рассудок должен быть подвластен Божественному разуму. Поэтому устремимся, насколько в наших силах, к горней обители Высшего разума. Здесь человеческий рассудок узрит то, что в себе самом увидеть не может»[215].

В этом смысле всё «Утешение» Боэция выступает как наставление о путях достижения благой жизни, которые приведут человека к собственно человеческому состоянию, т. е. к такому, которое предначертано Богом при сотворении человека.

«Утешение философией» Боэция имеет большое нравственное значение. Пришедшая в камеру к Боэцию Философия говорит, что всё в мире происходит по божьей воле и по резонам не известным человеку, и что человеку принадлежит в действительности только то, что он не утратит никогда, что у него никто не в силах отнять: добродетель и достоинство. Человек должен познать себя и стать добродетельным.

Почему не устыдилась судьба, взирая на обвинение невиновного и низость обвинителей? – вопрошает Боэций Философию. – Неужели возможность замысла нечестивца обвинить невиновного не «должна выглядеть чудовищной в глазах Бога?»[216]. Боэций не усомнился в Боге, но не может постигнуть свершившейся с ним самим несправедливости.

Ты полагаешь, что перемены Фортуны совершаются без вмешательства Божьего? – отвечает Боэцию Философия? – Главное, что должно беспокоить, это твоя душа. Разве благосклонность Фортуны – то чего душа по истине жаждет? Разве можно удивляться предательству Фортуны, по сути своей переменчивой? В совершившемся с человеком, следует вывод, нужно видеть не только внешнюю, но и внутреннюю сторону. «Если бы принадлежали тебе блага, на утрату которых ты жалуешься, ты бы ни в коем случае не мог бы их потерять»[217]. Сожалеешь об утрате красивых вещей? А красоты природы – разве они принадлежат тебе?

Что же это за блага, которые заключены в самом человеке, и которые он не может утратить помимо собственной воли? Это – добродетели, душевные качества. «Твои несчастья являются наказанием за твои заблуждения», – говорит Философия[218]. О потере чего ты сожалеешь? Ты, смертный, стремишься к внешнему, но счастье – внутри тебя. Блаженство не может быть заключено в случайных вещах. Если ты этого до сих пор не понял, не следует ли благословить несчастья, обрушившиеся на тебя? Ведь они дадут возможность постигнуть, в чём состоит истинное благо. «Зачем ты привязываешься к внешним благам, как будто они – твоя собственность… Есть ли что-нибудь более ценное для тебя, чем ты сам?» – спрашивает Философия. Раз ты сожалеешь об утраченных мирских благах, включая семейное общение и доброе имя, значит, ты в действительности не столь праведен, как пытаешься себя представить. Подлинно блаженный человек не станет сожалеть о подобной потере. Поэтому несчастья для человека – начало нового этапа на пути к обретению себя в душе своей, на пути к блаженной жизни в Боге.

Внешние блага (богатство, власть, знатность) сами по себе не обладают никакими достоинствами. «Богатства не могут утолить ненасытную жадность, а власть не даёт власти над самим собой тому, кого порочные страсти опутывают нерасторжимыми цепями»[219]. Также и высокая должность. Она не может придать человеку достоинство и честь. Посмертная слава – казалось бы, то, к чему мы должны стремиться, но это – вторая смерть (известная мысль Марка Аврелия), она может держаться поколение, два, три, а потом всё равно умрёт. Для мудреца даже похвалы ничего не значат, потому что даже если они соответствуют его достоинствам, они ничего прибавить к ним не могут. На примере этой, хорошо известной в стоицизме мысли, видно, как искусно Боэций осуществляет трансформацию античных ценностей в христианские. Знать посмертную судьбу человеку не дано, но «если ты украсишь душу наилучшими добродетелями, нет тебе дела до судьи, определяющего награду»[220]. Речь, разумеется, идёт о мирских оценках, но если иметь в виду решение Божье, то и здесь человек вручает Богу свою душу, которую он стремился по возможности «украсить добродетелями».

Существо, причастное божественному разуму не может обрести блаженства, через обладание неодушевлёнными предметами. Он должен познать самого себя, и тогда обретёт блаженную жизнь. Гарантий блаженства у него нет именно в силу свободы воли и богоподобия. «Положение, уготованное человеку природой таково, что лишь тогда человек отличается от всех прочих вещей, когда познаёт себя, и он же опускается ниже животного, если перестаёт осознавать своё предназначение»[221]. Порочный человек по виду сохраняет человеческое обличье, но уподобляется животным по своим душевным качествам.

Добродетели присуще собственное достоинство – приходит к выводу Боэций. Причём достоинство проявляется в правильном употреблении, в соответствии с Божественным миропорядком.

Боэций решал проблему предопределения и свободы воли. Его взгляды на страдание (проверенные в тяжелых личных бедах и мученической смерти) являются христианским вариантом стоицизма: примирение со страданием исходит из мудрости, из познания законов устройства мира и божественного замысла (Боэция называют «последним римлянином» за интересную и красивую попытку синтезировать позднеантичную философию и новую христианскую мысль).

В 529 году император Юстиниан запретил изучение языческой философии в империи, в связи с чем Академия в Афинах была закрыта.

Неоплатонизм оказал существенное воздействие на развитие молодого христианского богословия в IV–VII столетиях, прежде всего, на «Ареопагитики», основанных на философии Прокла. Христианизация неоплатонизма состоялась благодаря каппадокийцам Василию Великому, Григорию Богослову, Григорю Нисскому, осуществившим синтез христианского богословия и неоплатонической философии. Выдающуюся роль в распространении в восточно-византийском христианском богословии идей неоплатонизма сыграл самый крупный богослов VII столетия Максим Исповедник (580–632). Его богословская система была построена на неоплатонических принципах.

Итоги

Проблема нравственного поступка волновала древних римлян не в меньшей степени, чем греков. Ее решение вытекало из той или иной антропологической установки – определения места человека в мире и цели его жизни. Определяя феномен счастья, каждое философское направление само проблему ставит по-своему: эпикурейцы полагали счастье вполне достижимым, нужно лишь только поступать в соответствии с природой. Стоики, напротив, отрицали его достижение, вследствие чего в качестве нравственной цели выдвигали саму добродетель, интерпретируя ее довольно уныло-аскетически. Скептики выражали сомнение как в добре, так и в добродетели, но предлагали все же искать счастье в достижении спокойствия духа, невозмутимости и принятия жизни такой, какая она есть согласно обычаю и законам.

Этика имперского периода более индивидуалистична, нежели этика эпохи античного полиса и греческой демократии. Приходит понимание связи индивидуальной свободы с целым – государством, народом.

Развитие этики в античный период составило тысячу двести лет: с VI столетия до н. э. до VI столетия н. э. (если вести отсчет до последних академиков и эпикурейцев). За это время этика прошла гигантский путь от непосредственных обобщений житейской мудрости у Гесиода, Семи мудрецов, Демокрита, Лао-цзы и локаятиков до оформления в цельную и стройную теоретическую систему у Аристотеля.

Римские философы, подобно греческим (Демокрит, Платон и Аристотель), учили о подчиненном положении женщины в обществе вследствие отличия ее натуры от мужской. Исключение составляли пожалуй стоики с их проповедью равенства и эпикурейцы. В целом же в Риме женщина занимала существенно более высокое положение, нежели в Греции или на Востоке.

Глава V.

АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА (I–III века)

Под Средневековьем в исторической науке понимается период, лежащий между Античностью и Новым временем, то есть с момента падения Римской империи в 476 году до Английской революции 1640 года, однако в области человековедения и этики эти границы смещаются и расширяются, исходя из истории культурных доминант и течений. Эпоху предыстории человечества, длившуюся до 1917 года, по-другому можно именовать Эпохой его первобытного состояния, поэтому первые два тысячелетия христианского летоисчисления почти целиком укладываются в эпоху первобытности. Вместе с тем, в рамках это большого периода отчетливо выделяются несколько больших периодов:

1. I–IV столетия – время параллельного существования и противостояния Античной и христианской культуры. Упадок античного мира и появление первых систем христианского вероучения (апологетика).

2. IV – начало VI столетия – победа христианской религии над античной культурой. Формирование основных доктрин христианской церкви на первых Вселенских соборах, «Золотой век» христианской письменности (ранняя патристика), формирование канона книг Ветхого и Нового Заветов Библии. Закат и исчезновение античной культуры и философии.

3. VI–VIII века – тотальное доминирование христианской религии и мракобесия в Европе и Византии (поздняя патристика). Исчезновение античной культуры из памяти человечества.

4. IX–XIV века – схоластика: тотальное господство христианской догматики и мракобесия в культуре Европы и Византии.

5. XV–XVI века – Ренессанс и Реформация.

Сердцевину всей тысячелетней истории Средневековой культуры составляет христианская религия. Она определила мировоззрение, философию, науку, искусство, быт, традиции, нравы – абсолютно все сферы жизни человека тот времени, вошла в его плоть и кровь, отравив и опьянив опиумом религии ум человека на два тысячелетия. Поэтому остановимся подробнее на библейской и христианской картине мира и человека.

Достаточно привести один яркий пример религиозного догматического безумия в научной сфере: в I в. до н. э. великий естествоиспытатель и математик Стратосфен вычислил то, что Земля является шаром и ее диаметр с точностью до 1 процента, а через 500 лет после него эти ведения были не просто утрачены. Более того, Земля была объявлена дремучими церковниками плоским диском, а все научные исследования, проливающие свет на истинное положение дел, были объявлены ересью, а их носители подвергались жестоким преследованиям.

§ 1. Библейская картина человека

Не ставя перед собой задачу осветить в столь кратком очерке всю глубину и весь сокровенный смысл библейской антропологии и этики, постараемся осветить лишь некоторые основные ее тезисы и постулаты.

На примере Библии кровавая природа человека проявилась максимально отчетливым образом. Вряд ли можно найти другую этическую систему, которая бы откровенно призывала к убийству себе подобных, как это мы видим в Библии. Бог говорит израильтянам: идите и убейте соседние народы, для того, чтобы очистить от них землю и владеть ею. Библейская заповедь «око за око» и «зуб за зуб» – также прямой призыв к убийству, кровной мести. К слову сказать, библейский призыв идти и убивать соседние народы для очищения от них жизненного пространства впоследствии восприняли очень многие политические и военные деятели: Вавилонские, персидские цари Дарий и Кир, Александр Македонский, римские императоры, христианские крестоносцы, Наполеон, Гитлер, США, Израиль и т. д.

На примере Библии мы видим, как религиозное учение одного крошечного народа вышло за его пределы и, попав на благодатную почву человеческого невежества и темноты, распространилось на полмира, разнося религиозную заразу, подобно вирусу, на миллиарды людей.

Здесь можно довольно отчетливо проследить проявление теологических и онтологических доктрин в библейской картине человека, и, в свою очередь, воздействие антропологических представлений Ветхого и Нового Заветов на формирование свода христианской этики. Мы видим, в какой степени и каким именно образом представления о Боге, космосе и человеке с необходимостью порождают конкретные этические выводы.

Главным отличием библейской метафизики является утверждение монизма. Многие школы как восточной, так и античной философской традиции являли собой онтологический и, как следствие этого, антропологический и этический дуализм. Правящие миром два равных по своему онтологическому статусу начала:

Добро и Зло, Свет и Тьма, Космос и Хаос, Ян и Инь находятся в вечном противоборстве. Человек, как элемент мироздания, также подчинен закону единства и борьбы этих противоположностей, также состоит из двух антагонистических начал, в частности, тела и души. Следовательно, духовный рост, нравственное совершенствование человека рассматривается как преодоление тяжелого, темного, телесного начала.

Библейское Откровение дает принципиально иное понимание мира и человека. Основой как Ветхого, так и Нового Завета является теологический, онтологический и антропологический монизм. Теологический монизм известен под именем монотеизма (с греч. µονοζ – один, единственный и θεοζ – Бог).

Исторически первой монотеистической религией стала религия Ветхого Завета. Отличительная его особенность – понимание Бога как Единицы.

Самым существенным моментом монотеизма является единоначалие, которое можно осознать, по крайней мере, в двух аспектах:

• Во-первых, под единоначалием можно понимать то, что Бог есть единое и единственное начало мира в том смысле, что Он, и только Он один, без чьей-либо помощи, не прибегая ни к каким средствам и материалам, создает мир. Вот как повествует об этом святой апостол и евангелист Иоанн Богослов:

Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его[222].

• Во-вторых, в термине «единоначалие» звучит и мотив единоличного правления миром. И хотя однажды Христос и назвал сатану «князем мира сего»; всё же в метафизическом смысле именно Бог, и только Он является Верховным Господином мироздания, стратегически промышляющем о его метаисторической судьбе. Первая из десяти «моисеевых» заповедей посвящена именно этому:

Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, да не будет у тебя других богов пред лицом Моим[223].

Другим принципиальным моментом монотеизма является понимание Бога как Личности. Язычество не знало личностного Бога и, как следствие, понимание человека, скажем, в античности, не носило личностной окраски. По мысли многих древнегреческих философов, над бесчисленными богами Эллады господствует «Необходимость» – высший мир красоты и безличного бытия. Напротив, Бог Библии – это всегда Личность, личностный Абсолют, к которому мы, по меткому замечанию выдающегося русского богослова XX века В. Н. Лосского, обращаемся на «Ты» в молитве. Православная традиция утверждает, что уже первым людям Бог дал чистое, адекватное представление о Себе Самом, однако в Ветхом Завете знание о Божественной Природе было дано человеку лишь прикровенно.

Следующая важная черта монотеизма состоит в характере онтологического соотношения Бога и тварного мира. Православная традиция утверждает, что Бог одновременно и трансцендентен и имманентен миру.

Первое отношение определяется Его сущностью, Которая запредельна миру и не доступна человеку. В данном отношении подчеркивается качественное различие двух природ: Божественной и тварной. Именно эта принципиально важная особенность христианского монотеизма отличает его от всего разнообразия дуалистических, пантеистических и прочих учений. Христианский монотеизм устанавливает строгую иерархию бытия: Бог есть Абсолютное Бытие, самобытное и самодостаточное.

Весь тварный мир, как видимый, так и невидимый, находится «рангом ниже», является бытием условным, производным, сотворенным. Более низкий онтологический статус тварного бытия определяется именно тем, что оно имеет начало в Боге – Абсолютном Бытии, порождающем тварный мир из ничего – «ex nihilo».

Второе отношение подчеркивает Божественное присутствие в мире посредством Его энергий, доступных познанию человека. Введение понятие нетварных энергией Божества позволило, возможно, православному богословию устоять от соблазна скатиться на позиции деизма, как это произошло со многими западными религиозными мыслителями. Действительно, как Бог может участвовать в дела мира и человека, если не обладает энергиями, связывающими Его с миром и позволяющими преодолеть онтологический разрыв между двумя противоположными природами: Божественной и человеческой?

Онтологический монизм, утверждающий изначальное единство бытия, а именно, Абсолютного Бытия, на корню подрывает языческие представления о субстанциальности зла – второго, темного, негативного, согласно языческим верованиям, начала мира. Зло в Библии, в отличие от восточных и античных учений, не обладает самостоятельным онтологическим статусом. Его нет как сущности, оно есть только как существование. Самостоятельной субстанцией является лишь добро и любовь – Господь Бог. Библейское учение о зле наделяет его не субстанциальной, а всего лишь экзистенциальной природой.

Что же является онтологической основой зла? Сотворенная природа мира, ангелов и человека и их свободная воля, право самостоятельного выбора между добром и злом. Поэтому зло в библейском понимании является категорией не онтологической, а этической. Господь Бог не творил зла, его избрали красивейший ангел Люцифер, а вслед за ним человек, совершив акт своей свободной воли.

Теолого-онтологическая доктрина Библии всецело проявляется в учении о человеке, антропологии. В сравнении с дуалистическими представлениями Востока и античности, согласно большинству из которых человек наделен той же природой, что и космос и является его слепком, библейское учение определенно говорит о том, что человек есть образ Божий. Вот как повествует об этом первая книга Ветхого Завета – Бытие:

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их[224].

Великий систематизатор святоотеческого учения, отстоявший в тяжелые времена иконоборческой ереси иконопочитание, святой Иоанн Дамаскин (VIII в.) комментировал соответствующий текст Священного Писания следующим образом: «…Бог Своими руками творит человека и из видимой, и невидимой природы как по своему образу, так и подобию: тело образовав из земли, душу же, одаренную разумом и умом, дав ему посредством Своего вдуновения, что именно, конечно, мы и называем божественным образом; ибо выражение: «по образу» обозначает разумное и одаренное свободной волею; выражение: «по подобию» обозначает подобие чрез добродетель, насколько это возможно (для человека)»[225].

Следовательно, человек – не микрокосм, как думали греки, а «микро-Бог», говоря святоотеческим языком, то есть онтологический библейский статус человека неизмеримо выше, чем в рассмотренных выше языческих учениях. Библейское понимание человека есть антропоцентризм. Это означает то, что онтологический статус человека выше статуса космоса и всего того, что в нем содержится. Человек есть центр, смысл и цель всего мироздания. Христианство освободило, таким образом, человека от подвластности природе, поставив его духовно в центре мироздания. Христианство впервые признало бесконечную ценность человеческой души. Христианство внесло то сознание, что человеческая душа стоит больше, чем все царства мира, потому что «какая польза приобрести весь мир и потерять душу свою».

Поскольку же человек отражает в своей сотворенной природе природу и структуру Божества, в нем нет, как учили тому в Китае, Индии или Греции, противоборствующих начал в онтологическом смысле, как нет их и в Боге. Подобно тому, как Святая Троица представляет собой единство трех ипостасей – Отца, Сына и Святого Духа, человек являет собой единство трех равнозначных между собой составных частей – тела, души и духа. Если у йогов, буддистов, орфиков, Пифагора, Платона, гностиков тело рассматривалось как изначально порочный, негативный компонент, природа которого должна быть побеждена силой человеческого духа, то библейский статус физического в человеке неизмеримо выше. Тело сотворил сам Господь Бог, поэтому греховным оно быть не может. Если в древневосточных и античных антропологических учениях душа и тело представляли собой два различные начала, соединенные вместе лишь на некоторое время, а затем снова разлучаемые навечно, то, как известно, христианское учение начисто отвергает саму идею предсуществования души. Тело, душа и дух, по Библии, – не самостоятельные начала. Это – единый человек, которому первое, второе и третье дано раз и навсегда.

С другой стороны, в отличие от некоторых индийских учений, согласно которым человек в результате усиленных духовных тренировок достигает состояния нирваны, то есть сливается с Космическим Разумом, Божеством, Библия учит тому, что человек может преодолеть разрыв между своей тварной природой и природой Бога не по естеству, а по благодати. Господь Бог в Библии, поэтому, одновременно и онтологический, и этический идеал, идеал досягаемый, воссоединение с которым в христианской аскетике выражается в понятии «обожение», понимаемом как восстановление образа Божьего в человеке. Библейский этический идеал именно потому выше всех остальных, что он трансцендентен миру и человеку.

Как же тогда грех вошел в человеческую природу? Библейское Откровение дает следующий ответ на этот вопрос: грех был сознательно избран первыми людьми вследствие неповиновения воле и предостережениям Господа. Иначе говоря, грех есть результат работы человеческого сознания, человеческой души, обладающей свободной воле. Не тело, а душа может быть ориентирована либо на добро, либо на зло, либо на добродетель, либо на грех. Тело же может являться лишь инструментом греховной души и потому этически нейтрально. Поэтому в основании библейской аскетики, нравственности лежит не идея борьбы с физическим началом в человеке, а идея борьбы с грехом путем очищения души от греховных помыслов.

Появление принципиально новой этической категории – греха, каковой не было ни в восточных, ни в античных учениях, означало то, что человек, осознавая зло, сознательно творит его. Такая позиция была совершенно невозможна в этической системе Сократа, который учил тому, что «никто не делает зла по своей воле».

Дойдя до категорий греха и грехопадения, мы обнаруживаем факт обратного влияния этической сферы на антропологическую. Несмотря на то, что, как мы увидели, категории зла и греха являются не онтологическими, а этическими, то есть ни зло, ни грех как таковые не могут существовать самостоятельно, вне чьего-либо сознания, само обстоятельство избрания человеком зла, греха меняет природу этого человека. После грехопадения первых людей катастрофически упал их онтологический статус; первоначальный образ Божий был в них искажен.

Поскольку же человек самостоятельно восстановить образ Божий в силу своей слабости и греховности не в состоянии, возникает необходимость в религии (с лат. religare – восстановление связи), возобновлении исконных отношений с Творцом, в обращении к Богу как Первообразу и эталону, как к высшему пределу всякого совершенствования. Поэтому цель библейской этики онтологична, поскольку заключается в восстановление исконного онтологического статуса, данного человеку свыше – утраченного образа Божьего.

Повествование первой книги Ветхого Завета – Книги Бытия, написанной, по преданию, пророком и вождем еврейского народа Моисеем в XIII столетии до Р. Х., включает в себя историю первобытного человечества, отправным пунктом которой было пребывание его в Едемском саду, что означает «сад наслаждения». Первый, райский сад был дан человеку априорно свыше, в качестве огромного благодатного аванса: «И взял Господь Бог человека, (которого создал), и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать и хранить его»[226].

Созданный как носитель образа Божьего, человек в Раю был способен к переживанию ощущения полноты бытия, непосредственной сопричастности Абсолютному Началу. Вся природа была отдана во владение человеку со всем тем, что она может произвести, и стала естественной средой обитания человека: «…и сказал им (первым людям) Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над… всею землею… Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу»[227]. Иными словами, перед человечеством изначально поставлена стратегическая программа возделывания, то есть окультуривания природного бытия.

На основании этого можно предположить, что у первобытного человека были все возможности для достижения счастья, условием обретения которого соблюдение условия завета Бога с Адамом. Завет этот носил устный характер и представлял из себя заповеди послушания. Пока первые люди слушались Бога, у них была перспектива счастливой жизни. Счастье первых людей, будучи незаслуженным и не выстраданным, было утрачено быстро и легко. Человеческая жизнь изначально была поставлена в зависимость от выполнения тех или иных требований или запретов.

Первый запрет (заповедь) ограничивал познавательные устремления человека. Поскольку Господь Бог наделил человека свободной волей и вручил управление всей землей и ее обитателями, то, прежде чем владычествовать над миром, необходимо было его познать, ибо в Ветхом Завете категория власти предполагала категорию познания. Однако Бог справедливо оградил путь человеческого познания конкретными рамками, в которых оно только и может быть допустимо. Пределы эти были поставлены, видимо, для того, чтобы человек в своем врожденном рвении к познанию истины обращался только к единственному жизнеутверждающему ее источнику – к Абсолютной Истине – Господу Богу и не искал вольно или невольно иных путей. Каждому человеку свыше определяется его собственная мера знания – та мера, которую может вынести человек в силу крепости своего духа. Все, что сверх того, может раздавить человека: и заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду будешь ты есть; а от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь[228].

В достаточно простой, доступной древним людям форме, уже был сформулирован следующий закон: ваше будущее счастье, благосостояние (или даже жизнь) будет зависеть от того, что вы делаете в настоящем, нарушаете или нет определенные нормы. Нарушив заповедь Создателя и попав под влияние сатаны, первые люди навсегда утратили «врожденное» счастье и бессмертие: …за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе… проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей… В поте лица будешь есть хлеб твой…[229]

Отныне они и все их потомки, наследующие грех родителей, должны были бороться за счастье «в поте лица».

Деформация образа Божьего в человеке тем самым лишила его той первой возможности обретения счастья в Эдеме, которая была дарована первобытным людям. Это означало, что счастье теперь из вполне реальной перспективы превратилось в далекий онтологический идеал, поскольку главным условием возвращения возможности его достижения отныне стала задача восстановления образа Божьего. Вследствие этого путь всех потомков Адама и Евы к счастью теперь неизбежно лежал через трудности, испытания в силу унаследования первородного греха и искаженного образа Божьего.

Подобно тому, как электронный компьютерный вирус переносится с одного носителя на другой и как для уничтожения его необходимо внешнее вмешательство человека – антивирусная программа, так и для уничтожения первородного греха необходимо внешнее вмешательство Духа Святого. Это очищающее вмешательство происходит в момент совершения первого христианского таинства – крещения и закрепляется в таинстве миропомазания.

Факт изгнания Адама и Евы из рая как раз символизировал то, что за отступление от соблюдения данных свыше правил человек лишается райской жизни – счастья. Поэтому вся священная история Ветхого Завета являет собой вечное возвращение к утраченному счастью, стремление человека к восстановлению связи с Творцом.

Более того, история первых людей на Земле наглядно показывает нам человеческую природу: то, что человек получил даром (в данном случае – счастье в дар от Бога), он способен утратить с такой же легкостью, не осознавая ценности дара. Когда же мы утрачиваем этот дар, мы начинаем понимать необходимость его для нас и стремиться к его восстановлению. Неосознанность подаренного счастья сделала его по сути неполноценным. Первым людям не с чем было сравнить это состояние. Только познав несчастье, страдание, люди начинают осознанно стремиться к противоположному. Следовательно, стать по-настоящему счастливым человек может, только пройдя через горнила трудностей, переживаний.

Еще более суровый приговор Господь выносит потомку первой четы – братоубийце Каину: если родителям, хоть и «со скорбией», все же обещано питание от трудов их, то у Каина вовсе отбирается «сила от земли»: И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле[230].

Тот факт, что грех, совершенный сыном Адама и Евы, несравним по своей тяжести с грехом родителей, свидетельствует о законе «прогрессирования» добра и зла. Человек (и человечество) не стоят на месте в своем духовном развитии. Неизбежны либо рост, либо падение. Здесь перед нами наглядный пример прогрессирующего роста зла, греха.

Действие упомянутого закона мы видим и дальше. По мере размножения людей на Земле их нравы стали портиться, за что Бог сократил срок человеческой жизни с 950 до 120 лет: И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет.[231]

Этот эпизод подчеркивает тот факт, что наше духовное бытие, уровень нашей нравственности определяет в итоге наше здоровье и, следовательно, продолжительность жизни.

За что же Бог так строго наказал своих созданий? За то, что они стали пренебрегать Духом Святым, то есть стали ставить материальные ценности выше духовных; плоть выше духа. Представление о счастье в ветхозаветном сознании все больше и больше стало связываться с достижением материальных благ. Это привело к всеобщему развращению; сердца людей стали злыми:

И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время.

Тогда Бог раскаялся в том, что сотворил человека и всех животных и решил истребить их. Примерно в 1656 году от Сотворения мира произошел Всемирный Потоп, уничтоживший все первобытное человечество за исключением семьи праведного и непорочного Ноя, приобретшего «благодать пред очами Господа».

Так уже на первых страницах Библии проявляется взгляд, согласно которому любой поступок человека неизбежно влечет за собой определенное воздаяние – строго в соответствии с характером совершенного деяния. Уже в самом начале ветхозаветной истории формируется представление о том, что любой грех будет обязательно наказан, а добродетель – вознаграждена.

В рамках темы настоящего очерка важным моментом будет факт установления зависимости между теми требованиями, которые выдвигают нормы Священного Писания Ветхого Завета и состоянием блаженства, то есть счастья, и что еще более значимо – качественными характеристиками ожидаемых благ, свидетельствующими о нравственном и мировоззренческом уровне ветхозаветного сознания.

По мысли ведущего исследователя данного вопроса, профессора архимандрита Платона (Игумнова), «при рассмотрении вопроса воздаяния в Ветхом Завете следует обратить внимание на два принципиальных момента. Первый момент заключается в том, что представление о воздаянии соединялось с ожиданием земных благ. Ветхозаветные награды были, главным образом, вещественными, но даже тогда, когда они были духовными, например, близость к Богу, они прекращались со смертью. В царстве усопших умершие больше не могли воздавать хвалу Богу.

Второй момент заключается в том, что воздаяние за преступление или за добродетельный поступок отдельного человека относилось в Ветхом Завете к целой общности людей. Источником этой идеи служил характер семейных отношений, но более важной причиной было то, что Бог избрал Израиль и заключил с ним Завет именно как с избранным и святым народом, а не как с отдельными личностями. Поэтому Бог мог наказать народ за грех одного человека и дать благословение и награду за личную праведность другого человека. Очевидный пример всеобщего наказания – история падения человека. Но есть много других подтверждений. Убийство, совершенное Каином, вызвало умножение беззаконий во всем его роде. Даже царь Давид своим прегрешением обрек своего сына, родившегося от незаконного союза, на смерть и свой царский род на беспрерывные войны и бедствия (2 Цар. 12, 7–14). Не только ближайшие потомки, но даже целый род может быть наказан за грех одного из его представителей.

Таким образом, понимание наград и наказаний в Ветхом Завете сводилось, главным образом, к благословениям в земной жизни и относилось больше к целому народу, чем к отдельной человеческой личности»[232].

Ярким подтверждением вышесказанного является содержание завета, заключенным Богом с потомком Ноя через Сима – Авраамом (XX–XIX вв. до Р. Х.), уроженцем Ура Халдейского, патриарха израильского народа. Бог пообещал ему неисчислимое потомство, то есть распространение его рода на земле в качестве награды за ту веру, которую он имел в своем сердце.

Господь отблагодарил Авраама наследниками, ставшими легендарными основателями Богоизбранного израильского народа. Среди них его сыновья Исаак и Измаил, внук Иаков (Израиль), правнук Иуда, по имени которого стали именовать представителей одного из двенадцати колен израилевых, далекий потомок царь Давид и, наконец, Мессия – Господь Иисус Христос.

1.1. Десять заповедей

Неспособность зараженного первородным грехом человека, несущего в себе искаженный образ Божий с необходимостью требовала внешнего Божественного вмешательства в дело восстановления расторгнутых Богочеловеческих отношений.

Одним из важнейших факторов такой помощи стало сверхъестественное откровение, данное Богом человеку в виде Священного Писания и Священного Предания.

Это откровение предлагает падшему человечеству своего рода костыли, опираясь на которые человек сможет осознать свое бессилие, немощь и с неизбежностью придет к потребности обращения к Божественной помощи.

Обращаясь в Своем слове к человечеству, Бог выдвинул четкие требования, соблюдение которых необходимо для достижения блаженства, счастья. Эти требования, сформулированные во второй книге Ветхого Завета – Исход известны под именем Десятисловия или Десяти Заповедях. Иногда их называют еще нравственным Законом Божьим.

Десять заповедей традиционно делятся на две части; это разделение восходит к библейскому свидетельству, согласно которому заповеди были начертаны Самим Богом на двух каменных скрижалях (дощечках). На первой из них были даны четыре заповеди, регламентирующие отношения человека с Богом. На второй скрижали были записаны остальные шесть заповедей, регулирующие человеческие межличностные отношения и давали предписания собственно этического порядка[233].

Первая заповедь была направлена на утверждение монотеизма (единобожия) и борьбу против политеизма (многобожия).

Вторая заповедь была также направлена против языческих культов: поклонения кумирам (деревянным идолам), изображениям языческих богов. Нарушение этого установления каралось смертью:

Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблен[234].

Впрочем, впоследствии в христианстве под «кумирами» стало пониматься все то, что уводит человека от служения Богу: деньги, слава, всевозможные увлечения и т. д.

Наиболее яростные споры, несогласие и трепет вызывает вторая часть второй заповеди, на первый взгляд, представляющая характер Бога крайне жестоким:

…Я Господь, Бог твой, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои[235].

Конечно, в первую очередь вызывает недоумение то, почему дети должны отвечать за вину своих отцов. Однако, во-первых, мы видим огромную разницу в размере «наказания» и «милости» за различное отношение к Богу (ненависть или любовь). Во-вторых, то наказание, о котором идет здесь речь, принципиально отличается от уголовного наказания детей за вину отцов (например, в сталинскую эпоху, когда к детям «врагов народа» было особое отношение). Скорее, здесь имеется в виду наследственная преемственность детьми пороков, приобретенных болезней родителей и расплата за них своим физическим и духовным здоровьем, своим счастьем. Сколько известно, например, случаев рождения больных детей. За что они наказываются? В большинстве случаев, за ошибки, пороки (алкоголизм и др.), неграмотность (то есть вину своих родителей). Сколько проблем имеем мы, педагоги, с детьми из так называемых «неблагополучных семей»! Ведь это, в первую очередь, несчастные дети! За что они страдают? За вину своих родителей. Так что заповедь очень даже актуальна.

Третья заповедь относится к словесным ограничениям и запрещает произносить напрасно имя Бога, так как Его имя может произносить только тот, кто признает Его своим Господом (иначе господином), то есть верит в Него.

Четвертая заповедь устанавливает празднование седьмого дня недели – субботы (в соответствии с библейской традицией неделя начиналась в воскресенье), поскольку Бог создал весь мир за шесть дней, а в седьмой отдыхал. Также нужно поступать и человеку: шесть дней работать, а седьмой – отдыхать. Кроме ритуального значения, эта заповедь имеет и сугубо практический смысл: строгий распорядок жизни, чередование труда и отдыха очень благоприятно сказываются на здоровье и работоспособности человека.

Пятая заповедь гласит:

Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе[236].

Как видно, продолжительность нашей жизни здесь ставится в прямую зависимость от нашего отношения к родителям. Последнее же зависит от нашего духовно-нравственного уровня. Следовательно, то, насколько высока наша нравственность, определяет длительность нашей жизни.

Примечательно то, что в этой заповеди почтительное отношение к родителям предписывается для того, чтобы продлить земные дни человека – опять-таки культивируется земное благополучие.

Более того, родительский статус был настолько высок, что человек, поднявший руку на отца или мать, или даже оскорбил их, карался смертью: Кто ударит отца своего или свою мать, того должно предать смерти… Кто злословит отца своего или свою мать, того должно предать смерти[237].

Комментарий к шестой заповеди – «не убий» – находится в следующей главе «Исхода». Здесь мы встречаемся с известным принципом «око за око и зуб за зуб»: Кто ударит человека, так что он умрет, да будет предан смерти[238].

В то же время жизнь раба ценилась не так высоко, и за его убийство полагалось наказание. Закон показывает, что жизнь даже нерожденного ребенка драгоценна в глазах Бога и губить ее запрещено, поэтому закон особо охранял беременных женщин:

Когда дерутся люди, и ударят беременную женщину, и она выкинет, но не будет другого вреда, то взять с виновного пеню, какую наложит на него муж той женщины, и он должен заплатить оную при посредниках; А если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб[239].

Очень важно понимать последние столь известные и столь жестокие на первый взгляд строки не столько как призыв к мести, как ограничение размера мести: не жизнь за око, а именно одно око, не два и не три зуба за зуб, а именно один.

Комментарий к седьмой заповеди – «не прелюбодействуй» – поясняет, что …если кто обольстит девицу необрученную и пре-спит с нею, пусть даст ей вено[240] и возьмет ее себе в жены, А если отец не согласится выдать ее за него, пусть заплатит столько серебра, сколько полагается на вено девицам[241].

В комментарии к восьмой заповеди – «не укради» – говорилось, что укравший должен был возместить стоимость кражи в двойном, а то и в пятикратном размере. Если же платить ему было нечем, то он продавался в рабство. Пойманный на месте вор подлежал смерти[242].

Девятая заповедь – «не лжесвидетельствуй» – кроме ложного свидетельства, запрещала внимать пустому слуху, предписывалось удаляться от неправды[243]. Может ли честность принести счастье? Не секрет, что ложь чаще всего используется в корыстных целях. Будучи честными, мы можем проиграть материально. Но в обмен на финансовое благополучие честность приносит нам чувство собственного уважения и спокойствия. Честность не показная, не демонстративная, несуетная, не фанатичная – счастье. Прожить честно день, неделю, месяц, год – счастье. Прожить честно и праведно жизнь – великое счастье. Есть ли такие люди? Есть! И не только святые… Просто ли прожить, не произнося ложных свидетельств? Сие зависит не только от нравственного императива человека, но и от социально – исторических обстоятельств, в капканах которых оказался неплохой человек. Сохранить незапачканную лжесвидетельством совесть – счастье. Девятая заповедь ориентирует на праведную жизнь, ибо в праведности – счастье на все времена.

Десятая заповедь говорит о том, человек должен иметь не только благородные дела и речь, но также и порядочные мысли: не завидовать тому, что есть у наших ближних. Некоторое «дублирование» седьмой и восьмой заповедей здесь не случайны: то, что сегодня есть в мыслях, в скором времени будет и в делах.

Итак, ветхозаветные заповеди представляют собой определенное руководство для жизни. Зная наши ограниченные возможности, а также наши потребности, Господь дает нужные указания, чтобы помочь нам вести мирную, счастливую жизнь.

Один из святых отцов V столетия Сисой Великий в отношении ветхозаветного закона говорил, что тщательное выполнение заповедей открывает человеку его немощь.

Иначе говоря, Бог, давая заповеди, подталкивает его к осознанию необходимости обращения человека к источнику всех благ.

Безусловно, эти нормы как рамки ограничивают нашу жизнь и уподобляют ее узкой колее, стесняя нашу свободу действий. Но в то же время высшая свобода и радость от нее достигаются тем, что мы встаем на этот путь сознательно, без принуждения. В этом случае выполнение заповедей перестает быть тяжким бременем и становится необходимой потребностью. Идя путем Бога, человек все снова и снова побуждаем совершать праведные поступки. А это уже само по себе наполняет истинным счастьем.

1.2. Библейское учение о браке

Вряд ли можно найти иную сферу человеческого бытия, которая столь же значительным образом определяла бы наше счастье, как область отношений с противоположным полом. Успехи или неудачи в личной жизни, в построении семьи так или иначе сказываются на всех других фронтах нашего бытия. Поэтому, заботясь и всячески желая нам счастья, Создатель помогает нам через Священное Писание и посредством Духа Святого в непростом труде созидания своего личного благополучия.

Помощь эта особенно актуальна в современном обществе, когда вполне естественным атрибутом брака становится развод, которым заканчивается больше половины брачных союзов. Не секрет, что в большинстве случаев несчастливый исход построения семейного очага связан с тем, что потерпела крах интимная сторона супружества. Во многом это обусловлено отсутствием элементарных знаний в области физических отношений, неправильным половым воспитанием и поведением, незнанием фундаментальных законов физиологической жизни человека. В этой связи чрезвычайно поучительным представляется библейское учение о браке и его интимной стороне.

Главным основанием библейского портрета супружества является учение об онтологическом единстве мужа и жены в браке. Принципиальный источник всех христианских этических норм, касающихся жизни человека в семье, состоит в понимании брака как цельного, единого мира, где мужчина и женщина перестают существовать только как самостоятельные личности. Заключение брачного союза меняет онтологический статус человека, поднимает его, дополняет соединением со второй половиной. А поскольку согласно библейскому учению Господь изначально приготовил каждому из нас вторую половину, то вступление в брак понимается в христианстве как обретение целого, в чем, собственно, и состоит цель жизни. Следовательно, онтологический статус супруга в христианской семье – не только самостоятельная личность, но и одна из половинок целого. Об этом говорится в самом начале книги Бытия:

Потому оставит человек отца своего и мать свою,

И прилепится к жене своей; и будут одна плоть[244].

Повторяет это и Христос: …и будут два одной плотью,

так что они уже не двое, но одна плоть[245].

Огромное значение в формировании «одной плоти» из двух разных половинок играет одно из семи христианских таинств – таинство венчания. Самый глубинный его смысл состоит в присутствии Самого Господа в моменте соединения супругов. Освященные Святым Духом, исполненные Божественной благодати новобрачные начинают путь сращивания друг с другом, превращения друг в друга. Если плохо одной половине, другая это чувствует; измена одного отражается на состоянии другого и т. д.

Первым и самым главным библейским основанием законности брака, согласно Священному Писанию, является факт установления его Самим Господом: И сказал Господь Бог: не хорошо человеку быть одному;

сотворим ему помощника, соответственного ему…

И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул,

взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию.

И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека,

жену и привел ее к человеку. И сказал человек:

вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей;

она будет называться женою: ибо взята от мужа.[246]

Факт создания Евы из ребра Адама (а не из чего-нибудь другого: скажем, голени) принципиально важен в метафизическом смысле, поскольку он устанавливает изначальное равенство полов.

Вторым основанием христианского брака, носящим уже этический оттенок, является бегство от сексуального греха – блуда. Поскольку люди обладают сексуальной потребностью, им необходимо ее реализовывать. Но как? Господь дает только один вариант – в законном браке, с законными супругой или супругом:

Во избежание блуда каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа… если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться[247], – наставляет коринфян апостол Павел.

Итак, мы видим, что вместе с браком Бог установил и интимные отношения супругов. Согласно Библии, физическая близость не только не является греховной, но напротив, предстает как Божья воля. Более того, самая первая заповедь, данная Богом людям, непосредственно касалась этой плоскости человеческих отношений: И благословил их (мужчину и женщину) Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…[248]

В данном случае перед нами снова предстает не что иное, как своеобразное древнееврейское понимание назначение брака. Ветхозаветному сознанию, как мы это уже не раз видели выше, оно виделось преимущественно в приобретении как можно более многочисленного потомства. Это еще раз свидетельствует о том, что, поскольку израильтяне не верили в загробную жизнь и вечность души, человеческое благоденствие, счастье в их представлении ограничивалось пределами земной жизни. Поэтому обзаведение потомством виделось в качестве единственной возможности обессмертить себя на земле и являлось реализацией стремления к вечности.

Обратим внимание на то, что Божественное благословение на продолжение человеческого рода и установление законных физических отношений предшествовало грехопадению Адама и Евы, что раз и навсегда отметает всяческие домыслы о том, что грехопадение первых людей как раз и состояло в интимной близости. Брак, как видно, установлен свыше Самим Богом, и в силу этого сами по себе телесные отношения не могут быть греховными. Греховными или чистыми их делает сам человек. Критерием этого выступает Слово Божие. В «Послании к евреям» апостол Павел предписывает:

Брак у всех да будет честен и ложе непорочно;

блудников же и прелюбодеев судит Бог[249].

Иными словами, в браке физическая близость чиста, а вне брака – порочна.

Более того, в Нагорной проповеди Иисус сказал:

Вы слышали, что сказано древним: «не прелюбодействуй». А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем…

Библия предписывает также воздерживаться от блуда – любых внебрачных физических отношений:

…воля Божия есть освящение ваше, чтобы вы воздерживались от блуда…[250] – пишет в Фессалоники апостол Павел.

В «Книге притчей Соломоновых» говорится: …блудница – глубокая пропасть, и чужая жена – тесный колодезь; она, как разбойник, сидит и умножает между людьми законопреступников[251].

Господь призывает хранить чистоту интимных отношений до заключения законного брака. Мудрый царь Соломон даже «источник» (то есть физическую любовь) невесты называет запечатанным, запертым, ограничивая тем самым сферу близких отношений только рамками супружества.

Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник[252].

Христианская установка на ограничение добрачных интимных связей, как и все остальные этические нормы в этой сфере, основывается на той идее, что каждому из нас Бог приготовил вторую половину. Она живет где-то; мы ее еще не знаем, не встретили, но она уже есть. Поэтому блуд, все добрачные связи рассматриваются как прелюбодеяние, как измена нашей половине. Не случайно само слово «невеста» происходит от старославянского корня «весть» и означает «не весть кто», то есть девушку, физически не известную жениху.

С другой стороны, негативное отношение Библии к добрачной половой жизни проистекает из установки, выраженной позже Платоном: «Заботясь о счастье других, мы находим свое собственное». Христианский подход к этой проблеме состоит в том, что, когда мы встречаем девушку или молодого человека, мы должны помнить о том, что когда-то он (она) женится (выйдет замуж), обретет свою вторую половину. Поэтому чистота отношений здесь выступает как, во-первых, забота о благе будущей второй половины того (той), с кем мы встречаемся сейчас, а во-вторых, забота о благе своей будущей половины. Иными словами, сохранение чистоты отношений является предупреждением разрушающего чувства ревности к прошлому.

В числе частных случаев блуда Библия называет прелюбодеяние – измена супругу (супруге). Этот грех Библия считает гораздо более тяжким, поскольку это – прямое нарушение супружеской верности, предательство, преступление клятвы, которую человек давал перед Богом в церкви. Господь строго осуждает этот грех и предупреждает о его пагубных последствиях: …мед источают уста чужой жены, но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый; ноги ее нисходят к смерти, стопы ее достигают преисподней… Держи дальше от нее путь свой, и не подходи близко к дверям дома ее, чтобы здоровья твоего не отдать другим и лет твоих мучителю; чтобы не насыщались силою твоею чужие, и труды твои не были для чужого дома. И ты будешь стонать после, когда плоть твоя и тело твое будут истощены… Пей воду из твоего водоема и текущую из твоего колодезя. Пусть не разливаются источники твои по улице, потоки вод – по площадям; путь они будут принадлежать тебе одному, а не чужим с тобою… И для чего тебе, сын мой, увлекаться постороннею и обнимать груди чужой? Ибо пред очами Господа пути человека, и Он измеряет все стези его. Беззаконного уловляют собственные беззакония его, и в узах греха своего он содержится. Он умирает без наставления, и от множества безумия своего теряется[253].

Священное Писание неоднократно высказывает свое негативное отношение к гомосексуализму (содомскому греху). Жители городов Содом и Гоморра, славившиеся этим грехом, окружили дом праведника Лота, к которому пришли в гости двое мужчин, и требовали их к себе:

И вызвали Лота, и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? Выведи их к нам; мы познаем их[254].

Они были сурово наказаны Господом: эти города были истреблены:

И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от

Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сиих[255].

Закон запрещал также сексуальные отношения с животными:

Всякий скотоложник да будет предан смерти[256].

Заповедь «плодитесь и размножайтесь» не является исчерпывающей в определении назначений брака. Помимо деторождения Священное Писание говорит и о других функциях супружеского союза. Так, упоминаемые уже слова Христа: «…потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» говорят о том, что основным назначением брака, по-видимому, является восстановление целостности человеческого рода. Разделенное на две восполняющие друг друга половины, человечество в браке преодолевает половую онтологическую ограниченность, реализуя тем самым высокое предназначение.

С другой стороны, как в Ветхом, так и Новом Заветах мы находим множество мест, говорящих о половых отношениях, но в большинстве случаев о детях там не говорится ни слова. А в «Книге Притчей Соломона» напрямую поются дифирамбы физической, чувственной любви.

Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланию и прекрасною серною; груди ее да упо-явают тебя во всякое время; любовию ее наслаждайся постоянно[257].

Знаменитая же «Книга Песни Песней Соломона» целиком посвящена культу любовного пира.

Да лобзает он меня лобзанием уст своих!

Ибо ласки твои лучше вина…

О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волоса твои, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; зубы твои, как стадо выстриженных овец, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими; шея твоя, как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем – все щиты сильных. Два сосца твои, как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями… Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет не тебе… О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста; о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!..

О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями… Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков; Уста твои, как отличное вино. Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных. Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его…

О, если бы ты был брат, сосавший груди матери моей! Тогда бы я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы…[258]

Этот чудесный гимн любви прямо свидетельствует о том, физическая любовь в Библии рассматривается далеко не только как средство деторождения, а, прежде всего, как прекрасное и необходимое проявление своих чувств к любимому человеку. Иначе говоря, христианство предписывает вступать в брак, чтобы здесь, и только здесь реализовывать свою половую энергию, поскольку чистой и честной половая любовь может быть только в одном случае – если она связывает двух супругов.

В седьмой главе знаменитого Первого Послания Коринфянам апостол Павел предлагает свое (и в целом христианское) видение проблем брака и интимных отношений. Не секрет, что главным мотивом супружеской измены чаще всего является сексуальная неудовлетворенность в браке или обида на супруга или супругу. Как профилактику этого святой апостол Павел дает ряд конкретных советов, помогающих людям преодолеть препятствия, стоящие на пути семейного счастья. Муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу[259].

В этом императиве явно просматриваются три мысли:

1. Половая близость есть долг, обязанность по отношению к супругу или супруге. Священное Писание велит удовлетворять физическую потребность второй половины.

2. Однако исполнение этого долга призвано основываться на благорасположении к жене или мужу, то есть чувствах любви, нежности, преданности, восхищении и т. д.

3. Долг этот обоюдный, равный и основывается на понимании брака как онтологического единства супругов, где каждая половина перестает принадлежать только себе самой: Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена[260].

Здесь мы снова чувствуем специфику христианского понимания брака: супруги теряют онтологический статус независимой личности и все его атрибуты: свободу, собственность и т. д. Человек утрачивает право распоряжаться даже своим телом. Тело предназначено для наслаждения супруга (супруги). Следовательно, муж или жена должны удовлетворять потребность друг друга по первой же просьбе, поскольку просьба эта сродни не просьбе денег взаймы, а просьбе вернуть долг, то есть что-то свое. Ниже будет видно, насколько важна такая покорность. Читаем дальше: Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим[261].

В первой строке этого стиха звучит принципиально важный совет: физическое воздержание обязательно должно основываться на обоюдном согласии (симфонии) супругов. После непродолжительного перерыва интимная близость должна быть возобновлена. Апостол Павел, а через него Господь предупреждают, что дьявольское искушение невоздержанием является очень сильным, поскольку основной инстинкт человека заложен самим Богом, и, следовательно, отсутствие канала выхода страсти может сыграть очень злую шутку с человеком. Если отказ от близости не обоюдный и нарушает желание одного из супругов, то это чревато ростом обиды, злобы. Здесь Сатана тут как тут – подкарауливает и подбрасывает мысль об отмщении, об измене «на зло». Лучшее лекарство в такой ситуации – откровенный разговор по душам. Обиженной стороне лучше всего преодолеть свою обиду и прямо спросить, в чем дело. Здесь не место закомплексованности и ложной скромности. Труднее всего смирить свою гордость, поэтому Христос и поставил на первое место заповедь «Блаженны нищие духом»[262]. Лучше всего открыто сказать своему супругу, что необходимо для удовлетворения ваших интимных потребностей. Ведь физическая удовлетворенность в браке – лучший способ защиты от измены. Известно, что близость для большинства мужчин – это физическое удовлетворение № 1. Поэтому когда у мужчины есть соблазн измены, его моральные устои должны подкрепляться таким количеством приятных воспоминаний о супружеской близости, которое бы перевесило приятные ожидания и чувство новизны, связанные с потенциальной связью на стороне. С пониманием брака как цельного начала связано и учение о нерасторжимости супружества: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает[263] – говорит Христос. Замужняя женщина была привязана законом к своему мужу, и единственным законным способом освобождения от этой зависимости была смерть супруга:

Если жена при живом муже выйдет за другого,

называется прелюбодейницею…[264]

Вступившим в брак не я повелеваю, а Господь:

жене не разводиться с мужем и мужу не оставлять

жены своей,[265] – говорит апостол Павел.

Моисеев Закон в ряде случаев развод все-таки допускал, однако считал это мерзостью, а отпущенную женщину – оскверненной:

Если кто возьмет жену и сделается ее мужем, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он находит в ней что-нибудь противное, и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, и она выйдет из дома его, пойдет, и выйдет за другого мужа; но и сей последний муж возненавидит ее и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, или умрет сей последний муж ее, взявший ее себе в жену: То не может первый ее муж, отпустивший ее, опять взять ее себе в жену, после того, как она осквернена; ибо сие есть мерзость пред Господом, и не порочь земли, которую Господь, Бог твой, дает тебе в удел[266].

Позиция Самого Христа, исполнившего (то есть дополнившего) смысл Моисеева Закона, в отношении развода была еще более строгой. На слова фарисеев: «Моисей заповедал давать разводное письмо и разводиться с женою» Он ответил: Моисей, по жестокосердию вашему, позволил вам разводиться с женами, а сначала так не было…[267] Сказано также, что если кто разводится с женою своею, пусть даст ей разводную. …Я говорю вам, что всякий, кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать… и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует[268].

Иначе говоря, единственным основанием развода, помимо смерти Христос установил измену одного из супругов.

Что касается последней строчки, то это, пожалуй, одно из самых труднодоступных для наших современников мест Нового Завета, и вызывает она неоднозначные суждения в богословии. Одни под «разведенной» понимают лишь ту, с которой муж развелся по причине измены с ее стороны, другие – всякую разведенную женщину.

Современный молодой человек с большим трудом осознает, что измена супругу (прелюбодеяние) есть грех; гораздо сложнее осознать то, что прелюбодеянием являются даже порочные мысли определенного содержания; но что касается греховности вступления в брак с разведенным (или разведенной), то это большинству понять вообще практически невозможно. Чтобы осознать это, нужно внимательно изучить все места Священного Писания касательно брака, сопоставляя их друг с другом. Вероятно, такая строгость связана с тонкими механизмами передачи наследственной информации, пока еще недоступными современной науке.

§ 2. Христианская картина человека

Бог есть любовь.

1 Послание Иоанна, 4, 8

Вера без дел мертва.

Послание Иакова, 2, 20

Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его.

Евангелие от Луки, 11, 28

Всякий верующий в Него получит прощение грехов именем Его.

Книга Деяний, 10, 43

Великая тайна христианства состоит в воплощении Бога в человеке и человека в Боге.

Николай Бердяев

Теологическая доктрина христианства покоится на одном из важнейших догматов – догмате о Святой Троице. Именно и только в христианской религии Бог с полной с полной ясностью открыл Себя человеку уже как Троица, а не Единица. Вера в Святую Троицу – это тот краеугольный камень, который отличает христианство от других авраамических монотеистических религий: иудаизма и ислама.

Новозаветное понимание Бога уже как Триединого начала, безусловно, напрямую связано с Домостроительством Божиим, с Его воплощением и осуществлением Своей величайшей миссии. Бог-Сын является в мир и напрямую открывается человеку. То же можно сказать и о Святом Духе, всецело участвующем и соработничествующем Христу в деле спасения человеческого рода.

Кроме этого, осмыслению Бога как Троицы способствовало также новое понимание Бога в Новом Завете по сравнению с Ветхим Заветом. Из всех положительных свойств Божества христианство более всего высветило любовь. Именно это качество, по свидетельству апостола и евангелиста Иоанна Богослова, послужило основной причиной того, что Бог пришел в мир, стал Сыном Человеческим и, следовательно, открыл Себя уже более чем Единицу (Ин. 3,16).

Здесь можно задаться справедливым вопросом: почему же в момент сотворения человека и на протяжении всей ветхозаветной истории любовь Бога к человеку не проявлялась с такой силой, как в момент Боговоплощения; почему лишь в Новом Завете Бог есть, прежде всего, любовь по отношению к человеку?

Потому что в момент спасения любви требуется больше, чем в момент сотворения или когда-либо ещё; потому что в момент спасения требуется Жертва, и не просто Жертва, а Самопожертвование. А это возможно лишь при наличии Абсолютной Любви, высшее проявление которой – жертвенность. Во всех же остальных пунктах взаимоотношений Бога и человека, начиная от творения последнего, Жертвы со стороны Бога не требовалось. Именно поэтому для человека в момент спасения Бог «стал» прежде всего, Любовью. А это стало мощным импульсом к быстрому эволюционированию «единичного», монархианского монотеизма к монотеизму «тринитарному».

Раз Бог теперь для христианина в смысле Его отношения с человеком есть прежде всего Любовь, то догматически Он уже не может «оставаться» только Единицей. Ведь любовь должна быть на кого-то направлена. И если в момент сотворения, и тем более в момент искупления высшим объектом Божественной любви был человек, то кто был таким объектом, когда не было ни человека, ни вообще тварного бытия? Таким объектом могли быль только две другие ипостаси Божества. Необходимость существования трех самостоятельных ипостасей: Отца, Сына и Духа Святого часто понимается как проявление любви каждого Лица Божества по отношению к двум другим. Поэтому определение Бога, данное в Послании Иоанна, является первичным по отношению к пониманию Бога как Троицы и Творца. Поэтому христианский монотеизм уже не мог оставаться исповеданием Единицы.

Сотворение Богом мира, ангелов и человека также объясняется главной чертой Его характера, открытой нам через Иоанна – любовью и необходимость произливать ее на мир и человека: Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь[269].

Одним из важнейших пунктов христианской антропологии является учение об однократности человеческого бытия. Это положение христианского богословия прямо вырастает из понимания человека как единого целого. C учением об однократности человеческого бытия неразрывно связан догмат неповторимости искупительной жертвы Христа. Н. А. Бердяев говорил в этой связи: «Исключительная историчность и динамичность христианства связана прежде всего с тем, что центральный факт христианской истории – явление Христа – есть факт однократный и неповторяемый, а неоднократность и неповторяемость есть основная особенность всего «исторического»[270]. Идея однократности, неповторимости человеческой жизни порождает представление о личностной истории, истории отношения между Богом и душой.

Человеческая жизнь – это единая и однократная история тела, души и духа от их одновременного сотворения до вхождения в Царство Небесное опять-таки вместе. В Евангелии прямо сказано о том, что жизнь дается человеку всего один раз: …Христос… однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею. И как человекам положено однажды умереть, а потом Суд, Так и Христос, однажды принесши Себя в жертву, чтобы подъять грехи многих, во второй раз явится не для очищения греха, а для ожидающих Его во спасение[271].

Не менее важным моментом христианской антропологии, отражающим одну из сторон понимания человека как Образа Божьего, является учение о свободе воли.

В христианстве человек рассматривается как творец своей собственной судьбы и истории в целом. В свободе, отмечал Н. А. Бердяев, коренится разгадка постижения и Божественной жизни как трагической судьбы, и жизни мировой, жизни человеческой, как трагической судьбы и истории. Если бы не было свободы, не было бы и истории. Свобода, по мнению выдающегося русского мыслителя, есть метафизическая первооснова истории[272].

Основа свободной воли человека – его разум, еще одно проявление образа Божьего. Только свободный разум в состоянии сделать выбор между добром и злом. О росте свободы по мере приобщения к высшему знанию, Истине, говорится в Евангелии: Вы познаете Истину, и Истина сделает вас свободными.

Если же добровольное, то есть свободная воля эквивалентна знанию, а знание истины растет по мере приближения к Истине, то есть к Богу, то рост духовности, согласно христианской антропологии, должен способствовать повышению познавательных способностей человека и свободной воли субъекта истории.

Наконец, важным положением христианской антропологии явилась идея единства человечества. Евреи были единственным древним народом, который возводил свою историю к единому предку – Аврааму, а через него – к Адаму. Более того, это предание, столетиями передававшееся из поколения в поколение, с XIII в. до Р. Х., после освобождения из египетского плена было письменно оформлено Моисеем в первых пяти книгах Ветхого Завета. В христианстве идея национального единства трансформировалась в идею единства кровного родства всего человечества. Святой апостол Павел, проповедуя эллинам в Ареопаге, указывал на единство человечества как на одно из важнейших положений христианской веры: От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив преопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас…[273]

Афиняне! По всему вижу я, что вы как-бы особенно набожны; Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам:

Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живет И не требует служения рук человеческих, как-бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все…

…Итак мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого.

Во-вторых, апостол проповедует эллинам новую христианскую антропологию, учение о человеке как образе Божьем, о генетическом единстве всех людей и о зависимости человека от Бога:

От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, Дабы они не искали Бога, не ощутят ли Его, и не найдут ли, хотя Он и не далеко от каждого из нас: Ибо мы Им живем и движемся и существуем, как е некоторые из ваших стихотворцев говорили «мы Его и род».

Наконец, третий момент речи Павла касался учению о покаянии, втором Пришествии Христа и воскресении мертвых:

Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться; Ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых. (Деяния, 17, 22–31).

Более того, христианство самим фактом своего существования способствовало распространению идеи единства человечества. Ведь, возникнув на Востоке, в Палестине, христианство становится по преимуществу религией Запада и тем самым объединяет мировой исторический процесс в единое целое. Неся весть о Христе всем народам, уча все народы Слову Божьему, согласно последней заповеди Христа, первые христиане несли во все концы мира Его учение, объединяя тем самым представителей разных народов.

Одним из центральных постулатов христианства является также мысль об онтологической поврежденности человеческой природы вследствие грехопадения и разобщенности всех составляющих элементов человека: тела, души и духа. Вследствие этого основная задача Мессии, Искупителя понимается как восстановление связи между человеком и Богом, утраченной Адамом и Евой вследствие грехопадения, восстановление первоначального образа Божьего в человеке. Грех – вот то, что разделяло долгие годы Творца и его творение и препятствовало восстановлению этой связи. Греховность человека не позволяла самостоятельными усилиями закрыть зияющую пропасть. Лишь только одно Божественное вмешательство могло помочь делу. Восстановить связь мог только Господь через прощение всех грехов человечества. Но прощение не могло произойти само по себе. Должен был быть кто-то, кто бы искупил грех. Этим кем-то и стал Иисус (с евр. «Йешуа» – Спаситель) Христос (с греч. «помазанник») – Сын Божий, онтологически соединивший в Себе Самом Божественную и человеческую природу.

Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения[274].

Бог из-за огромной любви к человечеству решил пожертвовать жизнью своего единственного Сына для решения стоящей задачи. В Евангелии от Иоанна записаны удивительно трогательные слова:

Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир был спасен через Него. Верующий в Него не судится, а не верующий уже осужден, потому что не уверовал во имя Сына Божия[275].

2.1. Христианское учение о блаженстве

Несмотря на свою относительную непродолжительность – всего три года, проповедническая деятельность Христа совершила настоящий переворот в мировоззрении многих людей, в философии и, конечно же, в представлениях о человеке. Основное содержание Своего учения Он высказал в знаменитой Нагорной проповеди (Евангелие от Матфея, главы 5–7). Знаменитые заповеди блаженства, содержащиеся здесь, можно назвать христианским учением о счастье.

Но прежде чем мы взойдем с вами на гору благословений и начнем слушать вместе с учениками Иисуса Христа Его проповедь, обратим внимание на один очень важный момент, предшествовавший этому знаменитому событию и без которого невозможно будет понять смысл слов Христа. Первыми словами, сказанными им людям после принятия крещения из рук Иоанна Крестителя, в самом начале проповеднической деятельности, были: …покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное[276].

Христианское учение о счастье есть одновременно учение о Царстве Небесном, о вечной жизни, о рае. Итак, первая ступень по лестнице на Небо, первый шаг к счастью – покаяние, раскаяние в своих грехах. Покаяние (с греч. «метанойя» – изменение сознания) – начало совершенствования, самовоспитания. Покаяние ведет к сокрушению нашего прежнего сердца и созданию нового; покаяние ведет к духовному очищению. Покаяние – это переплавка старого сердца в новое. Огонь и свет, касающиеся сердца, – Иисус Христос. Покаяние обязательно предполагает мысленное, а затем и практическое отвержение соделанного греха. Мы не в состоянии преодолеть грех до тех пор, пока не осознаем его пагубность; пока наше сердце не отвернется от него, в нашей жизни не произойдет настоящей перемены.

Очищенная душа и просветленный Христом разум постепенно вытаскивают человека из омута мирской, телесной жизни и продвигают к духовной жизни во Христе Иисусе. Так происходит второе рождение человека, рождение свыше, рождение христианина. Получивший от Бога в результате этого силу человек способен преодолевать радости, привязывающие его к этому миру, «победить мир» своей верой. Так человек обретает вечную жизнь – счастье. Апостол Иоанн говорит об этом так:

Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир;

и сия есть победа, победившая мир, вера ваша[277].

Итак, онтологическая связь, соединение с Христом, понимаемая вслед за крупнейшим православным богословом XX столетия В. Н. Лосским как существо веры во Христа как Сына Божьего, – есть главное условие счастья на Небесах:

Имеющий Сына Божия имеет жизнь;

не имеющий Сына Божия не имеет жизни[278].

Рожденный от Духа Святого человек полностью изменяется, поэтому можно даже сказать, что прежний человек умирает, а новый рождается. Теперь все будет новое: сердце, мысли, слова, дела. Дух, вселившись в человека, являет своими плодами новые качества:

Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание[279].

Девять заповедей блаженства – это не просто перечень христианских добродетелей или правил. Христовы заповеди отличаются от Моисеева Десятисловия тем, что они представляют собой конкретный путь, который проходит каждый человек, становясь христианином. Каждая последующая заповедь логически вытекает из предыдущей и служит основой для последующей, то есть является более высокой ступенью постижения Христа. Иными словами, заповеди блаженства – это лестница христианина.

С другой стороны, девять заповедей блаженства имеют структурное сходство с Ветхозаветным «Нравственным Законом Божьим» (Декалогом). Подобно ему они разделены на две группы: первые четыре, как и в Ветхом Завете, касаются отношений человека с Богом, а последние пять – отношений между людьми. Такое деление не случайно и указывает на два объекта любви: Бога и человека. Каждая из двух групп заповедей чуть позже будет предельно кратко и точно сформулирована Христом в двух известных заповедях о любви. Проповедь искренней, чистосердечной любви к Богу и людям есть, по большому счету, основное содержание христианского учения. Отвечая на вопрос:

«Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?»

Иисус говорит:

возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим: Сия есть первая и наибольшая заповедь;

вторая же подобная ей: …возлюби ближнего своего как самого себя[280].

Итак, перед нами христианское учение о блаженстве, иными словами – о счастье.

1. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Заповедь на первый взгляд парадоксальная. Было бы проще понять, если бы речь шла о нищих материально: это прямо согласуется с отношением Иисуса к финансовому благосостоянию. Но здесь сказано «нищие духом», и это не случайно. Причем это то, с чего Христос начал излагать свое учение о счастье. Значит, именно с этого и начинается дорога к счастью. Даже более того, этим она и заканчивается, поскольку Иисус употребляет глагол «есть» в настоящем времени: то есть Царство Небесное уже принадлежит «нищим духом».

Прочитав все Евангелие, мы сможем понять, что под «нищетой духа» здесь подразумеваются основополагающие христианские добродетели: смирение, кротость, отсутствие гордости, покаяние. Действительно, чтобы начать движение в сторону Царства Небесного, необходимо начать исправляться, ибо от природы все люди рождаются грешными. Для этого необходимо увидеть пропасть между своим характером и характером Христа; необходимо задать себе вопросы: как я живу? Что я говорю? Как я думаю? Осознание своего греха первое условие перерождения.

Чтобы легче понять смысл этой заповеди, сравним слова «нищий» и «бедный». В русском переводе Евангелия первое из них употреблено далеко не случайно. Дело в том, что различие между ними – не количественное (нищий беднее бедного), а качественное: нищий отличается от бедного тем, что стоит «на паперти» – и это его «профессия», состояние души. Нищий – это тот, кто, в отличие от просто бедного, не стесняется своей нищеты, смирился с ней и идет с протянутой рукой к людям. Следовательно, «нищий духом» – это тот, кто признает свою духовную нищету (читай – слабость) и не стесняется просить духовной силы и ободрения у Господа.

Думаю, что такая жизненная позиция в целом себя оправдывает. Возьмем, к примеру, всем нам знакомое состояние, когда, прослушав лекцию преподавателя и не поняв что-либо, мы стесняемся это спросить и уходим не удовлетворенными. Это чувство стесняет нас физически и духовно. Более того, когда наступает пора экзамена (в данном случае аналог Страшного Суда), нам необходимо предъявить свои знания в полном объеме, то есть спросится-то с нас по полной программе. Отвечая на поставленный вопрос, нам так или иначе придется излагать прослушанную когда-то лекцию. И если в свое время мы не решились подойти и спросить преподавателя и недопоняли материал, выходит конфуз: ведь сейчас-то уж не время объясняться, что тогда мы оробели. Так вот в данном примере предстать перед преподавателем «нищим» знаниями после лекции – это значит преодолеть свое стеснение, свою гордость, боязнь показаться «недоумком». Именно этого и не следует стесняться и изображать из себя то, чего нет на самом деле. Рано или поздно это все равно откроется.

В первой заповеди Творец предписывает преодолеть скромность и спрашивать, просить и даже умолять (ср.: «просите и дано вам будет»). Это – снятие стресса! Можно дни, месяцы и даже годы ходить и мучиться каким-либо вопросом, переживая перманентный стресс. Здесь Христос выступает как величайший целитель. Он дает средство снятия такого рода стрессов. Средство это – борьба со своими комплексами. В этом смысле прорыв из клещей закомплексованности – прорыв к счастью!

В то же время это является своего рода тренировкой воли: немного ниже Христос сказал: Да будет слово ваше «да-да», «нет-нет», а что сверх того, то от лукавого.., что значит умение четко и последовательно отстаивать свою позицию; там, где нужно, сказать «да», а там, где нужно – «нет». Ведь неумение этого опять-таки приводит к стрессам вследствие ощущения «побитости».

Думаю, что в этой связи наиболее полно раскрывается также смысл следующих слов Христа: Будьте как дети… если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное[281]. Ведь для ребенка как раз характерно отсутствие стеснительности, ему присуще здоровое стремление познавать мир и задавать вопросы, просить помощи, когда что-то не получается. И именно такая позиция с точки зрения Христа является наиболее адекватной, наиболее непосредственной и наиболее человеческой. Поэтому Он и призывает хранить в себе Ребенка как можно заботливее и дольше. Второе условие – желание измениться. Здесь должно прийти осознание того, что измениться своими силами я не смогу, ибо дух мой «нищ», то есть немощен, бессилен. Значит, я нуждаюсь в ком-то, кто поможет мне. Для этого и пришел Христос в наш мир.

2. Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Тоже звучит странно. Что общего может быть у слез и счастья? Задумываясь об эмоциональной окраске счастья, мы представляем все что угодно, но только не слезы. Или, может быть, это «слезы радости». Нет. Здесь идет речь о горьких слезах печали и скорби. Скорбь – это боль души по утрате кого-то близкого. Но и этого недостаточно. Здесь говорится не просто о смерти, но о такой смерти, которая последовала в результате нашей вины… Что это такое? Чья это смерть? Смерть Христа, которая была следствием грехов каждого из нас. Таким образом, плач, который здесь имеется в виду – это оплакивание своих собственных грехов, плач покаяния. Плач этот свидетельствует о том, что человек не хочет дальше жить так, как жил прежде.

Но в то же время это и плач радости, поскольку нам обещано утешение, причем не временное, а вечное. Настанет час, когда все плачущие ныне будут утешены Господом и приняты в Его семью. Час этот – Второе Пришествие Иисуса Христа на Землю. Иоанн Богослов в последней книге Нового Завета, Откровении, прекрасно говорит об этом:

И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло[282].

3. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Эта заповедь тоже противоречит мирскому пониманию счастья. Гораздо более понятно: «Наглость – второе счастье». Наглому, напористому, самоуверенному прожить легче. Возможно, легче и добыть мирское счастье. Но в христианстве – совершенно иная система ценностей. Учение Христа потому и противоречит всей мудрости нашего мира, что Он воистину перевернул систему ценностей господствующей культуры с головы на ноги.

Кротость – производное качество от «нищеты духа». Осознав свою беспомощность, человек преодолевает свою гордость и становится нежным, внимательным, учтивым, кротким. Кротость отнюдь не означает слабости. Напротив, исследую Библию, мы находим, что кротким людям, каковыми был Авраам, Моисей, Давид, Павел и больше всех – Господь, была свойственна необыкновенная сила духа.

4. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Первые три заповеди Христа можно уподобить стартовой площадке, с которой человек начинает восхождение в Царство Небесное. Четвертая же заповедь являет собой страстный порыв начать это движение. Первые три заповеди – это самоанализ своего характера, образа жизни и выявление отсутствия праведности.

Следующая ступень – жажда приобрести эту праведность из рук Бога. На первых трех ступенях наши глаза обращены в самих себя, на четвертой – к Небу. Впуская в свое сердце Христа, мы одновременно обретаем праведность, ибо Христос есть воплощенная в человеке совершенная праведность Творца. Стоит лишь очень сильно взалкать этой праведности, и Сын Божий дарует ее нам.

Вторая группа заповедей блаженства означает претворение этой праведности в отношении с людьми.

5. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Когда мы слышим слово «милый», мы сравниваем его со словами «дорогой», «любимый»; иногда же этим термином обозначают просто внешность человека: «милое личико» и т. д. Пятая заповедь блаженства учит тому, что слово «милый» имеет прежде всего нравственное содержание.

Отдав Своего Единородного Сына в жертву человеческим грехам, Бог осуществил великую милость: он протянул руку примирения человеку. Он помиловал человечество, то есть не осуществил заслуженное наказание. Этот высочайший образец милости учит нас поступать также по отношению ко всем людям. Милость – это забота о людях, окружающих нас; милость – это проистекающая из сердца любовь. Любовь эта имеет однонаправленный вектор: из нашего сердца – в сердца окружающих. Если же эта любовь направлена только в обратную сторону: на самих себя, то никакой милости не получится. Итак, милость – это преодоление эгоизма. Поэтому эгоиста, как бы он ни выглядел, нельзя назвать милым.

6. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Можно сказать, что весь путь христианина, который мы рассматриваем – это процесс очищения сердца от греха: безверия, гордости, гнева, нетерпимости, себялюбия и т. д. Чистота сердца, пожалуй, важнейший критерий оценки нравственности человека. Ведь сердце – начало мыслей, слов и дел. Чуть позже Христос скажет об этом предельно ясно: …исходящее из уст – из сердца исходит; сие оскверняет человека; ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления[283].

7. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божьими.

Эта заповедь представляет собой практическое воплощение третьей (о кротости). Только кроткий способен быть миротворцем: в семье, с друзьями, товарищами, на работе, на улице, в политике и т. д.

Весь наш мир постоянно полыхает огнем больших и малых войн, порою братоубийственных. В чем причина? Почему не имеют успеха миротворцы от политики? Потому что мир живет по иной системе ценностей, нежели предлагает Христос. Здесь блаженны не миротворцы, а «войнотворцы», особенно победители. Причины войн – в нежелании жить по заповедям Христовым. Верующий никогда первым не поднимет оружие на человека…

Библейские заповеди тем и ценны для нас, что даже спустя две тысячи лет они актуальны и могут служить руководством к действию.

Умение творить мир – важное условие счастливой жизни. Человек, находящийся в мире с Богом и со своими ближними, не может быть несчастным.

8. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

9. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить на Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас[284].

В последней заповеди блаженства Иисус дает то же обетование, что и в первой, говоря о Царстве Божьем в настоящем времени. Этим, вероятно, Он подчеркивает то, что в своих заповедях Он дал принципы жизни в Царстве Божьем, новые принципы, отличные от принципов нашего мира.

Если предшествующие заповеди сложны для понимания, то две последние – для исполнения. Действительно, как можно «радоваться и веселиться», когда нас никто не понимает, не принимает, отовсюду прогоняют и злословят? Можно! Если поставить Христову Правду выше мнения этого мира! История дает нам много примеров верных Правде Господа людей, пострадавших из-за этого: Авель был убит Каином, потому что принес «лучшую жертву». Над Ноем насмехались как над фанатиком и паникером. Давид был преследуем Саулом, пророка Даниила бросили в ров со львами, а Павла постоянно преследовали вне и даже внутри Церкви. Но никто из них, терпя страдания, не отказался от Божественной Правды, осознавая, что выше нее нет ничего.

В истории всегда так происходило: как только кто-нибудь говорил что-либо новое о богах, его обязательно преследовали или даже уничтожали. Так, против наивного политеизма греков выступали Ксенофан, Анаксагор и Сократ. Взамен они предлагали либо пантеизм (двое первых), либо приближение к монотеизму (Сократ). И всех их, как мы знаем, ждала незавидная участь: Ксенофан 67 лет странствовал по всей Элладе, не находя нигде ни понимания, ни сочувствия, Анаксагору заменили смертную казнь высылкой лишь благодаря вмешательству могущественного Перикла, судьба Сократа всем известна…

Так и Христос, предложив свои девять заповедей блаженства, буквально взорвал представление иудеев о характере Бога. Раньше все было просто: человек, проживший всю жизнь в соответствии с десятью ветхозаветными заповедями и, что самое главное, гордый этим, был угоден в очах Господа, и его ждало спасение. Теперь же Христос, объявив себя Сыном Божьим, говорит о другом: Бог любит и прощает абсолютно всех! Нужно только принять через веру в Иисуса Христа Его любовь и прощение. Это не понравилось книжникам и фарисеям, ревностно относившимся к своему «безукоризненно праведному» образу жизни. Не удивительно поэтому их отношение ко Христу.

2.2. Спасение по вере и по делам

Что же необходимо в согласии с христианством для того, чтобы «войти в Царство Небесное», обрести вечную жизнь, бессмертие? Часть ответа мы уже нашли в Евангелии от Иоанна: «верующий в Него не судится». Итак, прежде всего – вера. Именно благодаря вере в то, что Христос смыл своей кровью грехи всего человечества, благодаря вере во Христа как Спасителя человек обретает вечную жизнь, ибо тем самым ему прощаются все его грехи: Прощены вам грехи ради имени Его, – говорит святой апостол и евангелист Иоанн Богослов[285].

Кроме Иоанна о спасении через веру говорит самый плодовитый из апостолов, бывший гонитель христиан – Павел (около 1–65 гг.). Он утверждает, что не делами закона, а лишь только верою в Спасителя может спастись человек:

…делами закона не оправдывается пред Ним никакая плоть… мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона.[286]

В «Послании к Галатам» Павел говорит о том, что иудеям по природе свойственно почитать закон, но познав учение Христа, они открыли для себя, что человек спасается не столько делами, сколько верою:

Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники. Однако же, узнавши, что человек оправдывается не делами закона, а только верою во Христа Иисуса, и мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона; ибо делами закона не оправдывается никакая плоть… Не отвергаю благодати Божией. А если законом оправдание, то Христос напрасно умер[287].

Действительно, если бы для спасения достаточно было бы лишь только соблюдения закона, то тогда теряется весь смысл распятия Христа: ведь он умер с определенной целью – именно для того, чтобы «…всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную».

Спасение через соблюдение закона подразумевает в качестве основания собственные силы человека. Спасение через веру означает не что иное, как онтологическое соединение человека с Богом в акте веры и, вследствие этого, получение благодатной Божественной энергии вечной жизни. Поэтому, определяя здесь веру не как гносеологическую категорию, то есть феномен человеческого разума, а как онтологическую категорию, то есть реальную связь и соединение Творца и творения, мы приближаемся к осознанию возможности спасения через веру. Впрочем, утверждение Павла, что «человек оправдывается только верою во Христа Иисуса», кажется слишком категоричным. Да и сам он следом дополняет, что, говоря о спасении через веру, он не отрицает выполнения закона, а напротив, утверждает его:

Итак мы уничтожаем закон верою? Никак; но закон утверждаем[288].

В другом месте «Послания к Римлянам» Павел прямо выступает апологетом соблюдения закона: …не слушатели закона праведны пред Богом, но исполнители закона оправданы будут[289]. В «Первом Послании к Коринфянам» апостол Павел также подчеркивает, что необходимым условием спасения является праведность, то есть исполнение заповедей: …неправедные Царства Божьего не наследуют… Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии (онанисты), ни мужеложники (гомосексуалисты), ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божьего не наследуют…[290] Что же делать всем перечисленным категориям людей? Окончательно ли закрыт им вход на Небеса? Нет! Павел продолжает:

…И такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились; но оправдались именем Иисуса Христа и Духом Бога Нашего…[291] Апостол Иоанн в своем «Первом послании» проводит ту же мысль: несмотря на то, что человеку прощаются грехи ради имени Иисуса, для достижения спасения необходимо соблюдать все заповеди:

Кто говорит, что познал Его; но заповедей Его не соблюдает, тот лжец, и нет в нем истины… Кто говорит, что пребывает в Нем, тот должен поступать так, как Он поступал[292].

Итак, одной веры недостаточно, ибо, как сказал апостол Иаков, оппонент Павла в вопросе о спасении, «вера без дел мертва»[293].

Значит, важны еще дела – выполнение Закона Божьего, данного Господом через Моисея в виде Десяти Заповедей. Несмотря на то, что Евангелие есть Новый Завет, нормы Ветхого Завета здесь не отменяются. Сам Иисус подтверждает это, продолжая Нагорную проповедь: Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; Не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота и ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное[294].

Этими словами Господь закрывает дорогу в рай даже самым лучшим знатокам Библии и ревностным блюстителям Закона. Кто же тогда обретет вечную жизнь и в чем его праведность должна превзойти фарисейскую?

Книжники были людьми, все свое время проводившие в преподавании и разъяснении Закона Божьего. Этому была посвящена вся их жизнь. Фарисеи также были избранным классом (сектой). Во дни Христа их насчитывалось около 6000 человек. Их жизнь была полностью посвящена ожиданию пришествия Мессии, к которому они готовились, совершенствуя свое внешнее поведение и кичась этим. Посвященность фарисеев в соблюдение Закона Божьего вдохновила их на создание тысяч правил с целью не совершать даже видимого зла. У них было более полутора тысяч устных правил о том, как соблюдать субботу. Эти законы охватывали все стороны их жизни.

И тем не менее Христос подчеркивает, что праведности фарисеев не достаточно для спасения. Более того, читая Евангелие даже поверхностно, мы обязательно заметим, что самый яростный гнев Иисуса вызывают не блудники, прелюбодеи и разбойники, а именно книжники и фарисеи. В чем же дело? Проблема состоит в том, что праведность фарисеев смотрелась привлекательно только внешне. Их религия была показной, обрядовой, она не исходила из сердца. А если религия не смягчает сердца и не преобразовывает жизнь изнутри, она не имеет никакой ценности.

Можно даже добавить: такая религия вредна – поэтому Иисус и обрушивался на ее носителей больше, чем на грешников. Дело в том, что книжники и фарисеи считались лучшим образцом для подражания у иудеев. А значит, чем больше сторонников у вожака, тем больше с него спрос. А вдруг он ведет их не туда? Ведь сам, проходя мимо Царствия Небесного, он и остальных проводит мимо. Это Христос высказал им прямо в лицо: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете[295].

Выходит, каждый их таких «учителей» закроет дорогу на Небеса большему числу людей. Самый же отъявленный грешник закрывает дорогу в Царствие Небесное только самому себе, но не другим. Поэтому Иисус и говорит фарисеям:

…Истинно говорю вам, что мытари[296]

и блудницы вперед вас идут в Царство Небесное[297].

Итак, сам Христос не освобождал от выполнения закона. Более того, вернувшись к пятой главе «Евангелия от Матфея» – Нагорной проповеди, мы видим, что Господь не смягчает требования закона, а напротив, поднимает его планку. Он говорит: Вы слышали, что сказано древним: «не убивай; кто же убьет, подлежит суду». А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «пустой человек», подлежит верховному судилищу; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной[298].

Как видим, Христос к ограничениям телесного плана добавляет теперь мысленные и словесные ограничения, утверждая догадки Конфуция и Лао-цзы о том, что «наши мысли – начало наших поступков», следовательно, «у кого нет порочных мыслей, не будет и порочных поступков». Он осуждает не только убийство, но и гнев, ругань, поношение; не только физическую измену супругу, но и тайные вожделенные мысли.

Что получается? Одних праведных дел – пусть даже строгого соблюдения закона (как это делали книжники и фарисеи) – тоже недостаточно для спасения. Стремление строго, «буквально» выполнять Закон постепенно вылилось у иудеев в «законничество», «фарисейство». Заповедь же о том, что Бог есть Любовь постепенно стала забываться и вытесняться механическим, ритуальным соблюдением определенных правил (например, запрещалось работать в субботу).

Читая Евангелие от Луки, в том месте, где описывается распятие Христа, мы становимся свидетелями парадоксальной сцены, когда Иисус прощает висевшего рядом с Ним разбойника и говорит ему: «…ныне же будешь со Мною в раю».[299] Выходит, грешник с большей вероятностью спасется, чем праведник… Это кажущееся противоречие снимается, как только мы принимаем во внимание то новое учение, которое принес Господь Иисус Христос, то, которое, собственно, и дало основание второму Завету (договору) называться Новым.

Центральной категорией учения Христа является любовь. Христианство есть в первую очередь религия трех новых добродетелей, которые принес Иисус – веры, надежды и любви: Апостол Павел говорит, что с Пришествием Христа началась новая эра, основанная на трех добродетелях:

А теперь пребывают сии три:

вера, надежда, любовь, но любовь из них больше[300].

Вера – это вера в Бога.

Надежда – это надежда на спасение.

Любовь – это любовь к Богу и людям.

Эти новые виды добродетели – то, что отличает христианскую этику от всех остальных. Евангелие дает нам эталон настоящей любви – жертвенной, терпеливой, милосердной, бескорыстной. Сенека и Эпиктет, например, противопоставляли научным знаниям знание человеческой души. Так же святой апостол Павел всем «тайнам» противопоставляет высшую ценность – любовь: Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если раздам все имение свое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы[301].

Когда Христос давал две важнейшие «заповеди любви», Он не просто ставил их рядом. Они тесно взаимосвязаны; сказать точнее – вторая вытекает из первой. Любовь к людям будет полной и сильной, когда есть любовь к Богу, ибо Бог есть единственный источник любви во Вселенной. Апостол Иоанн прекрасно подчеркнул эту зависимость:

Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога.

Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь[302].

Поскольку Бог есть любовь, а человек есть образ Божий, то любовь является главным качеством, приближающем человека к Богу; это по сути то, что и делает человека человеком. Поскольку же Бог есть Творец, и человек отражает в себе также и это качество Всевышнего, то категории любви и творчества неразрывно связаны между собой. Чтобы стать творческой личностью, нужно уметь любить.

Прежде всего, идея творчества, творческого начала, творения имманентно присуща христианской метафизике и персонифицируется в Личности Творца, сотворившего все сущее и его венец – человека. Этот первый и фундаментальный момент христианства является принципиально важным, поскольку человек, сотворенный по образу и подобию Божьему, является в какой-то степени носителем Божественного творческого начала.

Из этого метафизического тезиса следует то, что человек, имеющий в качестве своей цели, своего идеала, образца для подражания Божественную Личность Творца, стремясь и притягиваясь к Нему, культивирует в себе творческое начало. Способность к творчеству, как и все остальное в человеке, согласно христианской антропологии, является незаслуженным даром Божиим. Если человек позволяет проникнуть в себя Богу, он впускает в себя и творческое начало.

Второй тезис христианской метафизики, имеющий важное значение для наших целей, есть одно из определений Божественной Сущности: «Бог есть Любовь». Причем по значению это определение стоит даже на первом месте, поскольку Бог уже был Любовью, когда еще не был Творцом бытия. Более того, Бог есть Творец и есть Троица именно потому, что Он есть Любовь. Эта Божественная Любовь, будучи «в-себе-и-для-себя-бытием» неминуемо должна была проявиться в Творении и в Троице, став бытием, ориентированным на мир и человека.

Этот вывод христианского богословия важен в данном случае в связи с тем, что он устанавливает живую органическую связь категорий любви и творчества. Поскольку же речь идет о любви как о порождающем начале, первичном по отношению к творчеству, мы приходим к выводу о прямой зависимости творческих способностей ребенка от способности любить.

Способность же любить дают ребенку родители – своей любовью друг к другу и к своему ребенку. Рассматривая творчество как сотворение нового, ранее небывалого, мы видим, что сотворение, зачатие ребенка является полноценным творческим актом. Библия учит нас тому, что творчеству обязательно предшествует любовь: создавая человека, подобного Самому Себе, Господь Бог уже заранее безгранично любил его. Этому должен следовать и человек в своем стремлении творить себе подобное.

Рождение нового человека обязательно должно быть следствием огромной любви супругов друг к другу и к будущему ребенку; он обязательно должен быть желанным. В этом случае будущие родители закладывают благополучную базу для развития творческих задатков своего дитя.

Если же ребенок зарождается и появляется в иной ситуации, когда он не чувствует того, что его появление будет кому-то нужно, что о нем заботятся, встречи с ним ждут и его любят, какой спрос можно будет предъявлять спустя 5–10 лет к педагогам и воспитателям, бессильным уже кардинальным образом изменить сложившееся положение вещей. Одним словом, родители своей любовью друг к другу и своему ребенку способствуют появлению еще одного творческого человека.

Что же представляют из себя фундаментальные духовные законы человеческой жизни? Рассмотрение антропологии счастья в свете христианской традиции убеждает нас в том, что высшим и основным правилом, регулирующим духовное измерение человеческого бытия, является Закон Любви. От того, насколько человек знает и соблюдает его, зависит практически вся его жизнь. Конечно, термин «закон» употребляется в данном контексте отнюдь не в юридическом смысле. То содержание, которое вкладывается здесь в это слово, роднит его скорее с религиозной категорией «заповедь». Однако и слово «заповедь» не вмещает всецельное понимание сущности Закона Любви; заповеди любви есть лишь проявление Закона Любви.

«Закон Любви» можно рассматривать как первейший онтологический принцип и необходимое условие существования бытия, всей Вселенной, изначально ему присущие, принцип взаимоотношений между людьми. Иными словами, принцип любви представляет из себя распространение на весь мир и человеческое общество посредством нетварной Божественной энергии Самой Божественной сущности, выраженной краткой евангельской формулой: «Бог есть Любовь».

Если же вслушаться в слово «заповедь», родственное глаголу «поведать», то есть что-то рассказать, открыть, то перед нами сразу встают образы двух субъектов: того, кто «ведает» (знает), «заповедует», то есть говорит, наставляет, предписывает что-либо, и того, к кому обращается обладатель сокровенного знания. Понятно, что наличие заповедей непременно подразумевает их автора – Бога и адресата – человека. Однако, рознясь по природе, Закон и заповеди родственны по содержанию, поскольку заповеди представляют не что иное, как раскрытие, открытие Богом основного Закона Вселенной людям.

Человек, любящий людей, в конечном итоге будет здоров и духом и телом. И напротив, человек, не живущий по принципу любви, не сможет избежать духовной смерти. Поэтому, принцип любви – это принцип жизни! Есть любовь – есть жизнь; нет любви – нет жизни! Любовь – это не только и даже не столько прекрасное и красивое чувство. Это еще и трудная работа, ведущая к умению любить людей, конкретные поступки и дела.

Издавна религиозно–этическими мыслителями в этой связи условно выделялись три элемента, три уровня человеческого бытия: мысли, слова и дела. Все они рассматривались как различные и взаимозависимые проявления единого сознания личности. Что есть у человека сегодня в мыслях – то завтра будет на языке, а послезавтра – в поступках.

Древние мудрецы говорили, что наши мышление, речь и дела в совокупности определяют наше физическое и психическое состояние, то есть здоровье. Все это позволяет рассматривать счастье как производную категорию от самостоятельной внутренней человеческой деятельности, не исключая, при этом, что на такой сложный феномен, как счастье, могут, безусловно, влиять и внешние социальные факторы. Итак, Закон Любви проявляется на трех этих уровнях: чувства (мысли), слова и дела.

В христианстве этот закон раскрывается предельно четко и конкретно: как в плоскости «горизонтальных» отношений (людей друг с другом), так и в плоскости вертикальных отношений (человека с Богом). Главный принцип и вертикальных, и горизонтальных отношений людей отражен в двух важнейших библейских заповедях:

1. Возлюби Бога своего всем сердцем своим и всей душою своею.

2. Возлюби ближнего своего, как самого себя.

Главным проявлением Закона Любви применительно к человеческим отношениям является то, что в любой ситуации, при любых обстоятельствах, при решении тех или иных задач, находясь в тех или иных отношениях, человек призван руководствоваться именно чувством любви. Выполнение всех норм, правил, например, Десяти Заповедей без этого чувства не будет полным. Если человек делает «объективное» добро без любви, ожидая при этом того или иного результата (вознаграждения, признания, славы и т. д.), это – не правильно и не принесет ожидаемого результата. Человек, не думающий о «вознаграждении», быстрее получит его, чем тот, кто постоянно только к этому и стремится.

На протяжении всего Евангелия мы видим антитетическое сопоставление двух онтологических принципов, двух стилей отношений людей друг к другу – закона и благодати. Христос учит тому, что только тогда, когда в сердце человека к соблюдению закона добавится благодать – он спасется. То есть именно в любви должна превзойти праведность христианина ту праведность фарисеев, которую обличает Иисус. Только тогда, когда человек чистосердечно раскаивается в своих грехах, не совершая их в дальнейшем, ему Спаситель дарует вечную жизнь. Именно поэтому он помиловал злодея, распятого вместе с Ним.

В христианской традиции благодать понимается как Божественная жизнестроительная энергия, пронизывающая тварное бытие, включая человека, приобщение к которой обеспечивает поддержание жизни. Степень приобщения человека к Божественной благодати есть одновременно мера его любви к Богу и людям, ибо Бог, излучающий благодать, есть любовь. Степень стяжания человеком благодати есть в то же время показатель его святости, поскольку святость, как категория прежде всего онтологическая, отражает причастность человека Божественной энергии. Чем большее ее в человеке, тем больше в нем любви, свободы и творческого запала.

Именно поэтому принцип благодатной жизни онтологически выше принципа жизни законнической: благодатная жизнь укоренена в Боге, в его любви и снисхождении к человеку; жизнь законническая метафизически основывается на горделивом стремлении человека выполнить установленный норматив, перешагнуть через свою слабость, доказать самому себе и Богу, что вот я – герой, и поэтому я достоин венков и лавров. Различие между законом и благодатью мы находим уже в Нагорной проповеди Христа. Разбирая «Моисеев» закон и наполняя его новым содержанием, Христос учит мириться с «…соперником… скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье…»[303]

Это означает, что примирение как проявление любви к людям, то есть благодати, должно стоять выше законничества, которое в данном случае состоит в обращении в суд.

Рассматривая далее «Моисеев» принцип отмщения: «око за око и зуб за зуб», Господь учит не противиться злому: Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую…[304]

Высшим же проявлением действия Божественной благодати есть любовь ко всем людям без исключения, принцип «всеобщей любви»: и к ближнему, и ко врагу: Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…[305]

В Послании к Римлянам апостол Павел добавляет к этому, что истинный христианин не станет мстить за себя, а предоставит суд в справедливые руки Господа, и не злом, а добром будет воздавать на зло:

Не мстите за себя, возлюбленные… Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь». Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром[306].

Сам Господь Иисус Христос на протяжении всей Своей проповеднической деятельности многократно являет нам примеры превосходства благодати над законничеством и фарисейством, всячески предостерегая своих учеников «беречься закваски (то есть учения) фарисейской и саддукейской[307]»[308].

Однажды проходя через поле, Иисус и его ученики стали делать то, чего не следовало делать в субботу – срывать и есть колосья. Фарисеи, увидев это, осудили их, сославшись на Закон. Христос обличает их законничество, напомнив им слова из Закона «милости хочу, но не жертвы»[309]. Категория «милости», родственная любви, здесь противопоставляется понятию «жертвы», долга, или законничества.

В тот же день он исцеляет человека, что также не приветствуется книжниками: И спросили Иисуса, чтобы обвинить Его: можно ли исцелять в субботы? Он же сказал им: кто из вас, имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? Сколько же лучше человек овцы! Итак можно в субботы делать добро[310].

«Добро» здесь выступает как проявление благодати, любви к человеку, которая, несомненно, выше соблюдения конкретных правил, за которыми терялось сострадание к человеку. Обличая законничество фарисеев, Христос постоянно напоминает, что в законе важнейшее не ритуал, а благодать: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты…[311] и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру[312].

Итак, на протяжении всего Евангелия мы являемся свидетелями развертывания одной большой антиномии, противостояния: Иисуса и фарисеев, любви и законничества, благодати и закона, веры и дел. В конечном итоге именно этот конфликт привел Христа на Голгофу. После распятия Христа святой апостол Павел показывает это противостояние еще в одной плоскости. Мы уже упоминали о том, что, выступая апологетом спасения через веру, Павел не отрицал необходимости соблюдения Закона. Признавая вслед за Христом священность и незыблемость Закона, грань указанного конфликта он проводит теперь внутри самого Закона.

Павел условно расчленяет Закон на две плоскости: букву и дух, чем диалектически снимает противоречие между законом и благодатью. Буква закона – это то, что соблюдали фарисеи; дух – то, что принес Христос. Симпатии Павла здесь уже вполне определенны: истинным христианином он называет того, кто «внутренне таков», то есть «по духу»[313]. Во «Втором Послании к Коринфянам» он напоминает, что именно Христос

«…дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа; потому что буква убивает, а дух животворит»[314] .

Далее служение буквам закона, начертанным на двух каменных скрижалях (Десяти заповедям), он прямо называет смертоносным. В чем же дело? В том же, почему обрушивался Иисус на фарисеев, служивших «букве»: в этом случае человеческий дух, человеческое сердце остается в стороне – оно уже не сможет принять Христа, а значит, обрести вечную жизнь. Поэтому Павел и говорит, что «буква убивает, а дух животворит».

Существенным моментом христианской антропологии является учение о целостности человека, о внутренней взаимозависимости всех плоскостей человеческого бытия.

Христианство учит о прямой зависимости физического здоровья человека от образа его жизни. Прежде, например в Древней Греции, телесные блага полагались внешними факторами счастья, не зависящими от добродетели. Христос же говорит о том, что болезни даются нам по трем причинам: либо в наказание за грехи, либо для предупреждения более серьезных последствий, либо для прославления Бога.

Основой такого понимания заболеваний является библейский тезис о единстве тела и духа. В античном наследии мы такого не находили. Греческие философы учили о двойственной природе сущего: материи и духе. Они отделяли физический мир от духовного, физический мир, материя отождествлялась со злом, духовный мир с благом. Человек стремится освободиться от физического мира, где его дух томится, как в темнице, чтобы его святая, духовная сущность обрела свободу. Античные авторы говорили о том, что мы должны поэтому отрицательно относиться к своему телу и возвышать духовное начало. Например, сексуальное влечение – это влечение плоти и потому заслуживает негативного отношения. В Библии же тело рассматривается как положительное начало, поскольку оно сотворено Самим Богом.

В согласии с христианской антропологией, наш организм есть психофизическое единство. Если занемогло тело – значит, не все в порядке с душой. Поэтому болезнь тела, будучи следствием душевного недуга, выполняет в этом случае роль щита, предохраняя психику человека от более суровых последствий, …ибо страдающий плотию перестает грешить, чтобы остальное во плоти время жить уже не по человеческим похотям, но по воли Божией[315].

Задача человека – лечить не следствие – больное тело, а причину – больной дух. Как лечить? Христос отвечает: …вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже[316].

Кроме этого, заботясь о том, чтобы поскорее излечиться физически, мы можем не осознавать того блага, которое принесет нам телесный недуг.

Второй основой христианского понимания болезней является тезис «все, что ни делается – к лучшему». Временно страдая физически, мы можем избегнуть более продолжительных духовных страданий. Христиане верят, что все, происходящее с ними: печали и радости, болезни и страдания, удачи и беды – все способствует высшему благу – спасению. Больше других в это верил святой апостол Павел. Потому и писал в «Послании к Римлянам»: …знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу[317].

§ 3. Антропология и этика апологетов (I–II вв.)

В широком смысле слова первыми апологетами (защитниками) христианского вероучения являются апостолы (с греч. посланники). Точное число апостолов нигде не упоминается, но в общих чертах мы можем заключить, что их было не менее 84. А именно: 12 апостолов «первого призыва»: Первоверховный апостол Симон (Петр), его брат Андрей Первозванный, евангелисты Матфей мытарь (налоговый инспектор), Иоанн Богослов, его брат Иаков, Иуда из Кариота и другие. Эти двенадцать – по числу двенадцати колен (родов) иудеев – были призваны проповедовать только внутри «богоизбранного» народа. Затем 70 апостолов «второго призыва» – по числу известных тогда народов – были призваны для проповеди всем языкам (народам) планеты. Среди них – евангелисты Марк, Лука, Иаков, брат Господень, первый епископ Иерусалимской церкви (сын Иосифова), Варнава, Тит, Тимофей и другие. Далее, на место удавившегося и выбывшего из игры Иуды для восстановления апостольской дюжины был избран Матфий. Наконец, последним на апостольское служение был призван Савл (Павел) (ок. 1 – 66), наряду с Петром получивший титул Перво-верховного апостола. Итого 84. Почти все из них мученически закончили свою жизнь в первое сильное гонение на христиан в годы правления императора Нерона (54–68), и лишь один, самый младший из них, Иоанн Богослов, дожил до старости и скончался своей смертью на рубеже II века.

Апостолы сделали чрезвычайно много для распространения христианства по всему обитаемому тогда миру, именно они познакомили с христианством большинство народов, основали первые христианские церкви, составившую священную тетрархию: Иерусалимскую, Александрийскую, Антиохийскую и Римскую епархии, впоследствии – патриархаты.

Апостолы оставили после себя первые христианские сочинения – евангелия: Матфея, Марка, Луки и Иоанна, деяния (Лука), послания Павла, Оакова, Иоанна, тита, Тимофея и апокалипсис Иоанна Богослова, составившие в IV веке корпус Нового Завета. В этих сочинениях были заложены основы христианской антропологии и этики.

Несмотря на жесточайшие гонения во время правления императоров Нерова, Домициана и других, христианские общины выжили, закалились в этой кровопролитной борьбе и получили импульс для дальнейшего распространения. Зерна, посеянные апостолами, упали за благодатную почву – рабство Римской империи. Именно рабство с его бесчеловечной жестокостью породило стремление к социальной справедливости, выливавшееся в периодические восстания рабов, самым сильным из которых, потрясших до основания незыблемость Рима, стало восстание Спартака 74–71 годов до н. э. Римская республика, а позже Римская империя было один из самых уродливых и жестоких государств древнего мира, первым мировым жандармом, бесчеловечно уничтожавшим окрестные народов галлов, пиктов, бриттов и других, насильственно подчинивших себе десятки народов, включая иудеев. Бесчеловечные бои гладиаторов, убийства, пожирание людей животными на арене цирка – все это обрекло Рим на неизбежную и заслуженную, справедливую гибель. Народ – убийца и беззаконник бесследно исчез с лица земли, подобно грекам. Именно эта благодатная почва, отвращение к несправедливости и греху и стремление к равенству привлекала в ряды христианских общин все новых и новых членов из самых различных социальных слоев. В этом смысле, на заре своего существование христианство было прогрессивных социальным и нравственным движением. Прогрессивным потому, что раскачивало Рим и рабовладельческий строй и тем самым ускоряло его смерть. Первые христиане, в отличие от христиан всех последующих времен, отличались строгой нравственной жизнью и аскетизмом, не носили часов за 30 000 евро подобно нынешним патриархам и не жили в апартаментах с видом на Москву-реку за 10 миллионов евро.

Строго говоря, днем рождения Христианской церкви является Пятидесятница – 50-й день после воскресения Христа, когда на апостолов снизошел Святой Дух, даровал им «полиглаголию» – дар владения всеми языками народов, населявших тогда землю. Точных указаний в исторических источников, когда это было, нет, но если ориентироваться на библейское сказание и церковное предание о том, что Христос был распят в 33 года, родился, как известно, в 5 или 4 году до н. э., во время правления императора Октавиана Августа (44 г. до н. э. – 12. г. н. э.), то это было в 28 или 29 году, во время правления императора Тиберия (12–37). Именно эти годы можно считать началом истории Христианской церкви и христианства (в 2000 году церковники праздновали двухтысячелетие христианства в силу дремучего исторического невежества, так как 2000 лет ни Христос не родился, ни уж тем более христианство). Самое первое, предварительное оформление церковных догматов и обрядов состоялось на апостольском Соборе в Иерусалиме в 50 году, во время правления императора Клавдия (41–54). Собор имел принципиально значение для истории христианства. До этого в ряды христиан принимали только иудеев, а также не-иудеев, которые готовы были пройти обряд обрезания. Это было существенным препятствием для вступления для не-евреев, в силу дикого и дремучего обряда, и на этом Соборе это препятствие было устранено. Апостол Петр (ок. 1 – 66) настоял на отмене этой нормы для не-евреев и тем самым удалил это существенное препятствие для тысяч неофитов. С этого дня пополнения рядов церковных общин пошло существенно более быстрыми темпами. Апостол Варнава (ок. 1 – 70), иудей с Кипра, один из семидесяти, устроитель Церковь на Кипре, автор послания против иудействующих еретиков, где он разъясняется смысл нравственных постановлений Апостольского собора.

Правление императора Нерона (54–68) стало первым кровавым рубежом в истории христианства: почти все апостолы и тысячи христиан были казнены. Этот факт позволил существенно очистить церковные ряды. Никаких благ и преимуществ идти в христиане не было. Напротив, звание христиан обеспечивало стопроцентные муки и гибель. Безусловно, это делало христианские ряды нравственно чище и духовно тверже. Иное дело – христианство в эпоху Средневековья и Нового времени. Доминирующая и ожиревшая церковь погрязла и страшных грехах, убийствах, тем самым готовя себе участь Древнего Рима. Сильными были гонения императоров Домициана (81–96), Траян (98–117) и Марке Аврелии Антонине Философе (161–180), последнем выдающемся представителе школы стоиков. Если ранее правительство не разыскивало христиан, производя над ними суд лишь тогда, когда их приводили в суд и обвиняли, теперь оно само начинает разыскивать и преследовать их. Как стоик, он смотрел на христиан как на заблуждающихся, упрямых фанатиков и ненавидел их за их, по его понятию, суеверное учение, особенно за их горячую веру в будущую жизнь и святое одушевление при встрече со смертью. Христианские общины, основанные и устроенные апостолами и их преемниками, были уже настолько организованны, что могли сами собой содействовать распространению христианства. В начале II века христианство распространилось и в Африке, именно в Карфагене, а отсюда в Мавритании и Нумидии. При Тертуллиане, епископе Карфагена, в конце II века, епархия уже была в цветущем состоянии.

Гонения второй половины I–II веков унесли жизни подавляющего большинства христиан первого (апостолы) и второго (их ученики) эшелона. Дело апостолов продолжили их ученики, сотрудники и преемники – так называемые Мужи апостольские – наиболее известны: Климент, третий епископ Римский, Дионисий Ареопагит, Игнатий Богоносец, епископ Антиохийский, Поликарп, епископ Смирнский, Ириней Лионский, ученик Поликарпа. Их творения имеют характер апостольских писаний: краткость, простоту слога и широкий объем вопросов христианской жизни.

Дионисий Ареопагит (ок. 30 – 101) родился в Афинах, был обращен в христианство Первоверховным апостолом Павлом (ок. 1 – 66) и им же поставлен первым Афинским епископом. Его молодость пришлась на время правления императора Нерона (54–68), зрелость – на время правления императоров Веспасиана (69–79) и Домициана (81–96). Ранее ему приписывались следующие творения: «О небесной иерархии» (учение о девяти чинах ангельских), «О церковной иерархии» (ее степенях), «Об именах Божиих» (разъясняется значение имен Божиих, употребляемых в Священном Писании) и др. Сегодня в церковно-исторической науке принято считать, что этот корпус творений появился не ранее VI века и принадлежит неизвестному автору, получившему прозвище Псевдо-Дионисия Ареопагита. Характерная черта всех этих сочинений – возвышенное и глубокомысленое богословствование.

Игнатий Богоносец, епископ Антиохийский, ученик святого апостола Иоанна Богослова, растерзан зверем на арене цирка в Риме при Траяне в 107 году. Послания Игнатия – образец христианской нравственности.

Легендарным сочинением этого периода, написанным в конце I века, является «Учение Двенадцати апостолов» («Дидахэ»), первое после Нового Завета духовно-нравственное сочинение. «Дидахи» есть род катехизиса, описывает два пути: жизни и смерти, дает нравоучительные наставления: любить Бога и ближних, прощать оскорбления, не иметь врагов, воздерживаться от страстей, почитать наставляющих. На пути смерти находятся люди, совершившие убийства, прелюбодеяния и другие грехи, которых мы должны остерегаться.

Во II столетии в связи с необходимости защиты от гонений появились сочинения, которые вошли в историю мировой культуры под названием «апологетика». Апологетикой именуется корпус христианской литературы II–III веков, в которых христиане противопоставляли своим гонителя не только веру, мужественное терпение и кротость, но и богословские тезисы в свою защиту (с греч. απολoγια – защита). Апологии были двух родов:

1) судебные, которые подавались императору или чиновникам с требованием побудить правительство рассмотреть христианское учение по существу и прекратить преследование;

2) научные апологии, в которых христианские философы доказывали истинность христианского учения и ложность языческих верований. Авторы таких сочинений назывались апологетами. Апологеты были не только хорошо образованными по тому времени людьми, но и глубоко верующими самоотверженными членами Церкви. Их открытое апологетическое выступление, стремление сказать правду о христианах, переубедить и помочь Церкви чаще всего приводило их к мученическому венцу. Судебные апологии появляются впервые при императоре Адриане (117–138).

Одним и первых и наиболее известным апологетом в собственном смысле этого слова принято считать Иустина Философа (ок. 110 – 166). Его молодость пришлась на время правления императора Антонине Пие (138–161), зрелось и гибель – на время правления императора Марка Аврелия (161–180). В молодости он был платоником и славился широким философским образованием, о чем свидетельствует его прозвище. Иустин основал в Риме христианскую школу и погиб там мученически в 166 году вместе со своими учениками по завистливому донес соседа, учителя языческой философской школы. В своей апологии важнейшей причиной популярности христианства он видит высокий нравственный облик христиан: «Мы можем представить вам многих, которые обратились к вере потому, что или по соседству видели степенность христиан в обыкновенной жизни, или во время путешествий были свидетелями их терпения среди всякого рода неприятностей, встречающихся на дороге, или узнавали их лучше, ведя с ними дела».

В период апологетики оформляются две основные линии: аристотелевская (преимущественно Запад) и платоновская (преимущественно Восток), которые, однако, не были взаимоисключающими. Культурной доминантой является медленный синтез христианства и античных культурных элементов. Исходя из библейского учения о естественном откровении, реабилитируют рациональные методы философского познания, в том числе в сфере этики. Ключевыми понятиями выступают: благодать, соотношение воли и благодати, новое понимание счастья, страдание и терпение, смысл жизни как замысел Бога, Бог как высшее благо, зло как недостаток бытия, порок, грех, свободная воля, божественное предвидение, провиденциализм.

Во II столетии оформились основные четыре основные центра христианской жизни и богословия: малоазийская, североафриканская, александрийская и антиохийская. Кроме отдельных лиц с конца II века в защиту веры выступают целые христианские училища, где начинает развиваться богословская наука, теперь христианское учение стало принимать научную богословскую форму. Этому способствовали приход в Церковь образованных язычников, борьба Церкви с еретиками и языческими философами.

Малоазийская школа

Крупнейшим представителем малоазийской школы является святитель Ириней, епископ Лионский, ученик святого Поликарпа Смирнского (ок. 140 – 202), написавший сочинение «Против ересей», которое отличается верностью апостольскому преданию. Его молодость пришлась на время правления Марка Аврелия (161–180), зрелость – на время императоров Коммода (176–192) и Септимия Севера (193–211).

Североафриканская школа

Основным представителем Североафриканской школы в это время был Тертуллиан.

§ 4. Христианская антропология – этика – этикет в учении Тертуллиана

Тертуллиан (ок. 150 – 223) – пресвитер Карфагенской церкви, первый латинский церковный писатель, сын римского сотника, высокообразованный адвокат. Юность Тертуллиана пришлась на время правления императоров Марка Аврелия (161–180) и Коммода (176–192), зрелость – на время императоров Коммода (176–192) и Септимия Севера (193–211). Обладал блестящим умом и твердой волей. Его стремление к строгости жизни и ревностное служение было причиной уклонения его в особый раскол с очень строгими нравственными правилами. Тертуллиан написал очень много апологетических сочинений (например, «Апологетика», «Две книги к народам»), вероучительных и нравоучительных (о крещении, покаянии, о молитве, о посте) и полемических («О давности против еретиков»).

Тертуллиан общепризнан как мыслитель, наиболее ярко выразивший дух раннего христианства. Исследователи его творчества отмечают, что хотя «о жизни великого христианского писателя известно не больше, чем о многих скромных представителях патристика», тем не менее «склад характера и темперамент Тертуллиана легко представимы по его сочинениям»[318]. Стало общим местом из «неистового» темперамента Тертуллиана выводить его знаменитые парадоксы. А. А. Столяров пишет: «Стремление к крайностям отразилось и в учении Тертуллиана, где он обессмертил себя гениальными парадоксами»[319]. Речь идёт об известных высказываниях мыслителя, в которых говорится о несовместимости поиска истины с поиском вечной жизни, о том, что именно невозможное и должно быть предметом веры, более того, оно должно почитаться несомненным.

Вряд ли объективный исторический анализ может удовлетвориться ссылкой на особенности темперамента и характера мыслителя при объяснении того места, которое этот мыслитель занял в истории философии. Сама жизнь проводила отбор, выдвигая в ту или иную эпоху на первый план того или иного мыслителя. Такого мыслителя, который наилучшим образом выражал эту эпоху. В данном случае, чтобы объяснить значение Тертуллиана, а точнее, тот факт, что именно он во II–III вв. выдвинулся как яркая фигура христианской мысли, нужно поставить, прежде всего, вопрос о сущности этой эпохи с точки зрения развития интеллектуальной культуры человечества. Это эпоха, когда, с одной стороны, вполне сложилась христианская идеология, а, с другой стороны, не была ещё утверждена церковными соборами христианская догматика. Таким образом, в эту эпоху истинная суть христианского мышления получила наибольший простор для своего выражения.

А. А. Столяров справедливо замечает, что «Тертуллиан как никто почувствовал и выразил дух чистого христианства, суть чистой религиозности»[320]. Но причинная зависимость здесь иная. Не природная склонность к крайностям привела Тертуллиана к его знаменитым парадоксам. Напротив, сама эпоха нуждалась в наиболее ярком выражении духа христианского учения, существовала потребность продумать и прочувствовать это учение до конца. Поэтому само время и выдвинуло именно такого мыслителя, который был склонен бесстрашно продумывать всякое теоретическое положение, в которое он к тому же безоглядно верил – продумывать, не страшась неожиданных, а то и противоречивых выводов. В эпохи, когда на повестке дня стояли задачи интеллектуального синтеза, Тертуллиан со всем его темпераментом и литературным мастерством не мог бы приобрести такого значения, какое он приобрёл во II–III вв. Синтетические эпохи востребуют такие умы, как Августин или Фома Аквинский.

Почему парадоксальная мысль Тертуллиана наилучшим образом выражала время осмысления христианской религиозной идеологии? Потому что сама эта идеология базируется на ряде положений, находящихся друг с другом в антагонистическом отношении. Существенно то, что именно этими своими антагонистическими положениями христианство и отличалось от всех языческих религий. И именно эти неразрешимые интеллектуальные противоречия составляли, как это ни странно, не слабость, но силу христианского учения.

Прежде всего, нужно указать на антагонизм между положением о Боге как абсолюте и Боге как личности. Абсолют по определению не может иметь личностного выражения. Совмещение этих позиций парадоксально. Но оно придаёт исключительную силу христианской вере, поскольку в молитве нет никаких ограничений относительно возможности того, что в силах Господа. При этом сама молитва потому возможна, что Бог есть личность. Таким образом, парадоксальное сочетание несовместимого делает христианского Бога несопоставимым языческим богам по могуществу и, одновременно – по близости к человеку.

Вторая сторона христианского понимания Бога, в которой совмещаются несовместимые противоположности – это соединение в Боге божественной и человеческой природ. Вновь мы имеем мысль парадоксальную, не укладывающуюся в языческие представления о божестве. Но именно это соединение обеспечивает интимность божественного человеку, возможность взаимного перехода меж двух миров, задаёт вектор самосовершенствования человека. «Человек смотрит на лицо, – говорит Тертуллиан, – а Бог смотрит на сердце»[321].

Проблема соотношения во Христе божественной и человеческой природ и была в центре внимания теологии Тертуллиана. Догматика христианства ещё не была утверждена соборами, поэтому Тертуллиан чувствует себя достаточно свободно в пределах тринитарной проблемы – но ровно настолько, насколько это было вызвано целями подчеркнуть истинность христова свидетельства, подлинность крестных мук, присутствие человеческой природы во Христе. «Если чудодействия не без Духа, то и страсти не без плоти; если плоть со страстями её была воображаема, то и Дух с его чудодействиями не был настоящим», – восклицает Тертуллиан[322]. Бог не может быть человеком, но он стал им. Человек не может жить вечно, но обретает жизнь вечную. Вот откуда идут парадоксы Тертуллиана, которые позже отлились в формулу «верую, ибо абсурдно». «Да ведь тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого удивления?»[323]. Тертуллиан значителен именно как философ потому, что сознательно работает с парадоксами, а не просто изрекает их: он пишет, что фарисеи не могли ответить твёрдо на вопрос, небесным ли было крещение, возвещённое Иоанном, или только земным, «ибо не понимали, потому что не верили»[324]. Таким образом, задолго до Августина, и тем более, до Ансельма Кентерберийского, мы встречаем этот принцип у Тертуллиана.

Из теологии Тертуллиана прямо вытекает его учение о человеке. Главная проблема, которая проходит через всю антропологию Тертуллиана – это сочетание духовного и телесного в человеке. Он постоянно занят вопросом о соотношении «внутреннего человека», т. е. духовного, и «внешнего человека», т. е. телесного. Он подчёркивает, что плоть как творение Божие, сама по себе не несёт печати греха. Потому сочетание духовного и телесного в человеке союзно, а не враждебно. Душа свидетельствует о Боге самим своим существованием.

Тертуллиан подчёркивает, что христианское учение о спасении индивидуальной души гораздо предпочтительнее для человека, чем языческие учения о реинкарнации в другие живые существа и материалистические учения о смертности души человеческой. Бог, пишет Тертуллиан, поставил человека в особое положение – как владыку для всякой твари, чтобы властвовать ею. Существенно отметить, что, несмотря на весь свой ригоризм, Тертуллиан распространяет принципы христианского учения не только на христиан: «Душа сошла с небес не только для латинян или аргивян. Человек одинаков во всех народах, различны лишь имена; душа одна – различны голоса»[325].

Нужно отметить непосредственную связь между теологией и антропологией Тертуллиана с одной стороны и его этикой с другой. Зло не присуще материальному или, если иметь в виду человека – телесному началу: «Он спас плоть от всякого мучения – и нам стыдиться этой плоти?»[326]. Это еретики присуждают спасение душе, то есть внутреннему человеку, а гибель плоти, то есть внешнему человеку. Но человек спасается Богом целиком! «Слово “человек”, – писал Тертуллиан, – это как бы скрепа двух соединённых субстанций и может обозначать только их соединение»[327]. Всё, что Богом предусмотрено для человека и ему обещано, утверждает Тертуллиан, относится не только к душе, но и к плоти. Чем свидетельствует свою веру мученик за Христа, как не страданиями плоти, подобно самому Христу? Тем более, что после воскрешения человек будет обладать особой телесностью – как золото по происхождению из земли, сделалось совершенно другой материей. Спасение, пишет Тертуллиан, вообще, больше относится к смертной плоти, чем к душе, которая и так бессмертна.

Важно, что особая телесность воскресения не отменяет преемственности жизни индивидуальной души, которая есть та же, что была в земном теле. «Невероятно, чтобы ум, память и совесть нынешнего человека были упразднены этим новым одеянием бессмертия и нетленности», – пишет Тертуллиан[328]. По сути, в творчестве Тертуллиана мы имеем первую в мировой философии постановку вопроса о человеческой индивидуальности. Античные философы просто не могли этого сделать в силу давления космоцентрической ментальности, исключающей самостоятельность индивидуального. Только диалог твоей души с Богом открывает возможность обрести своё неповторимое Я.

Тертуллиан указывает в качестве источника греха на свободную волю человека. Человек подобен Богу-творцу, и потому наделён свободной волей. Но человек в силу несовершенства своего должен быть постоянно устремлён к божественному началу. Если же он отвращается от божественного, его воля получает направление от Бога. Направление от Бога есть направление ко злу, ибо Бог есть добро. Греховность – не в телесности, и не в конкретном поступке, а в выборе и направленности.

Вопрос о нравственности в учении Тертуллиана теснейшим образом связан с вопросом о спасении. Он специально обсуждает проблему: в каком смысле Христос есть второй Адам. Именно благодаря вочеловечению и воплощению Христос искупляет грех Адама. Как в Адаме все умирают, так во Христе оживут, и оживут плотью, как плотью умирают. Потому в вере во Христа есть возможность преодоления греховности в человеке. Тертуллиан даёт изумительную формулировку сути нравственного поведения христианина: «ветхий он по прежнему образу жизни, но не по плоти»[329]. Неугодны Богу те, кто живут плотски, а не пребывают во плоти. Осуждаются дела плоти, а не сама плоть, грех во плоти, а не плоть во грехе. Помыслы же плоти следует отнести к душе, хотя бы они по виду и производились ради плоти и через неё. Ответственность, тем не менее, лежит на душе, отвернувшейся от своего божественного назначения.

Этическое учение Тертуллиана не остаётся лишь теорией. Он детально разрабатывает проблематику прикладной этики. Его интересуют человеческие поступки. Он исследует систему правил поведения истинного христианина. Учение Тертуллиана об этикете представляет большой интерес. Какие же наставления даёт Тертуллиан христианину?

Алчность к благам мира сего есть жизнь по плоти. Она прежде всего отвращает от пути к Царствию Небесному. «Да будут славны Ваши дела, – говорит Господь. Ныне же если что и славится, так это наши лавки и наши вывески»[330]. В наше время замечание Тертуллиана относилось бы к рекламе. Какое огромное внимание уделяется этой стороне жизни многими людьми! Между тем, по определению Тертуллиана это не что иное, как разновидность идолопоклонства, служения демонам. Помимо греха идолопоклонства в заботе о «вывесках» присутствует и указанный выше грех разжигания алчности, осознанного и безудержного стремления к плотскому. Более того, происходит культивирование подобного стремления.

Нельзя не заметить, что наставления Тертуллиана удивительно современны. На это обращаешь внимание каждый раз при изучении его практико-аскетических сочинений. Даже отдельная фраза, которую мыслитель специально не развивает, наполнена глубоким смыслом. Он писал, что Богом не осуждается никакая одежда, «разве только женская – на мужчине, ведь сказано: Ибо проклят всякий, надевающий женское»[331]. Во времена Тертуллиана не было ещё обратного варианта, когда женщины надевали мужскую одежду. Но мысль его относится к ситуации в целом. Дело, конечно, не в одежде как таковой, а в смешении половых ролей, которое в современном мире рассматривается как достижение демократии. Свобода не состоит в том, чтобы нарушать законы природы. Человек свободен прикоснуться, например, к оголённым проводам. Но его истинная свобода в разумном понимании того, что можно и должно. Не следует смешивать свободу с произволом. Этой мысли учит нас вся христианская религия. В этом её не обязательно религиозный, но, во всяком случае, – моральный посыл. Россия, люди в ней живущие, в целом удерживаются пока в рамках следования естественной природе вещей. Но наследникам Тертуллиана не мешало бы вспомнить слова этого религиозного учителя.

Тертуллиан порицает пристрастие к зрелищам. В его времена то были конские бега, львиная травля, состязания в борьбе и в пении. В эпоху массовой культуры диапазон возможных зрелищ расширился необычайно, но суть их в их отношении к человеческой душе осталась. Пристрастие к зрелищам пересиливает любые соображения разума. Проводящий время в амфитеатре (можно подставить здесь любое другое слово – в зависимости от эпохи, вплоть до Интернета), употребляет данные Богом чувства во зло. Формального запрещения ходить в цирк, на ристалище, в амфитеатр Писание не содержит. И может ли быть иначе, раз обращено оно к существу, наделённому свободой воли. Человек должен проявить свою волю, направить её к добру, преодолеть искушения. Тем более что заранее известно: зрелища разжигают в человеке низменные страсти. Побороть в себе тягу к низменному удовольствию – высокая честь для человека.

Стремления к зрелищам и удовольствиям – суть частный случай более общего греха – греха нетерпения. Начиная с Адама – невинность становится жертвой нетерпения, суетных стремлений, которые отвращают человека от Бога. «Любой грех следует записывать за счёт нетерпеливости», – говорил Тертуллиан, – Каковы бы ни были побуждения, нетерпение есть непременное условие для совершения злодеяния» [332]. Может быть нетерпение страсти, гнева, жадности. Честь продаётся из-за неспособности терпеливо противостоять жажде наживы. Нетерпение способствует падению во грех. Христианину следует воспитывать свою душу в терпении, тренировать её, сделать её неподвластной слабости. Многообразно упражняя тело в терпении, подчёркивал Тертуллиан, – душа легко обретает духовное достояние.

О браке Тертуллиан говорит, что он благословен, лишь если этот союз единственный и служит только для продолжения рода. В этом случае происходит совокупление в единую плоть, и тогда брак – благо. Брак позволителен, но воздержание предпочтительно, ибо помогает направить все помыслы к Богу. Есть и другие проблемы христианского понимания брака, на которые обращает внимание Тертуллиан. Мы заводим детей, но желаем им поскорее покинуть временную жизнь и быть принятыми у Господа. Между тем, мы должны думать и о собственном нашем спасении – эту первейшую заботу человек осиливает только сам. Решение, которое предлагает Тертуллиан, следующее: если соединён с женой, не ищи развода, если свободен – не связывай себя браком. Повторный брак – не проступок, но влечёт за собой телесную скорбь. В него не следует вступать, по словам Тертуллиана, ради собственной выгоды.

Нельзя не сказать о наставлениях Тертуллиана, посвящённых такому, казалось бы, частному предмету, как украшениям. Он приравнивает пристрастие к украшениям к страсти к суетным наукам. Подобные языческие изобретения не научат праведной жизни. Украшающие себя стремятся испытать хотя бы частичное удовольствие, раз нельзя испытать его полностью, и, тем самым, ступают на путь извращения. «Совершенной и целомудренной христианке следует не только не стремиться к привлекательности, но и прямо ненавидеть её. Желание нравиться с помощью искусственных прикрас может происходить только от развращённого сердца», – пишет Тертуллиан[333]. Он подчёркивает, что никоим образом не намерен обратить своих читателей и слушателей к неопрятности. Опрятность необходима. Но, грешат перед Господом, «когда смазывают кожу кремами, румянят щёки, подводят тушью глаза. Видно творение Божье им не нравится, если они находят в нём недостатки, ибо исправлять содеянное Богом, значит осуждать его», – риторически восклицает Тертуллиан[334]. Тертуллиан не останавливается и перед предостережениями гигиенического и медицинского характера, например, в отношении не желательности крашения волос для здоровья кожи головы. Кто занимается этим – испорченное ими же почитают красивым, подчиняясь моде. «Почему вы не оставите в покое свои волосы, которые то завиваете, то развиваете, то поднимаете, то опускаете, то заплетаете, то распускаете, то обременяете париком из чужих волос», – восклицает моралист[335]. Может вы и воскреснуть намереваетесь с румянами, белилами и шафраном на голове, – иронизирует он.

Важно подчеркнуть, и Тертуллиан специально делает это, что всё сказанное выше об украшениях не относится только к женщинам. «Но разве я это же одобряю в мужчинах?»[336]. Тертуллиан перечисляет мужские способы украшаться и после этого – любоваться собою и выставлять себя напоказ, чтобы привлечь внимание ради желания нравиться. В сочинениях Тертуллиана есть место, прямо напоминающее об известных высказываниях об употреблении золота и украшений из него в «Утопии» Томаса Мора. Украшения у утопийцев – символ преступности. Не случайно, гуманизм Мора имел христианские истоки. Тертуллиан пишет, что Рим Господь называет «блудницей», поскольку город сей нельзя изобразить без одеяния из порфиры, багрянца, золота и драгоценных камней[337].

Согласно этическому учению Тертуллиана, бог сотворил мир таким, как он есть, чтобы испытать людей через свободу в использовании земных благ, дабы в их поведении прокладывала себе дорогу сдержанность и умеренность.

Тертуллиан лучше многих моралистов знал человеческое сердце. Он не только порицал, но и подавал надежду на возможность исправления. «Господь учит нас, что плоть слаба, но дух вынослив… И этим показал нам, что плоть должна подчиняться духу, чтобы почерпнуть от него стойкости»[338]. Трудно найти в истории философии мыслителя, чьи труды были бы настолько обращены к повседневным раздумьям и жизненным выборам всякого человека. Две тысячи лет не становятся помехой для слова, которое обращено к человеческой душе, и которое читает в ней не только дурные помыслы, но и движения, устремлённые в возвышенный мир.

Тертуллиан полагал, что первоначальные представления о добре и зле человек получает естественным путем, благодаря Богом вкорененной способности познавать мир и правильно в нем ориентироваться. Так формируется теория естественного нравственного закона.

§ 5. Александрийская школа. Климент и Ориген

Александрийская школа отличалась аллегоризмом, то есть стремлением к отвлеченному умозрительному философскому толкованию Священного Писания и христианских догматов, и была нацелена на прояснение его высшего таинственного смысла. Центром образования александрийских богословов было александрийское огласительное училище. Основателем его был

Пантен (ум. 191), афинский философ-стоик. Философско-религиозная школа же в Александрии основана александрийским философом Аммонием Саккасом (175–242), учителем Плотина. Крупнейшими величинами этой школы того времени были Климент Александрийский и Ориген.

Климент, пресвитер Александрийский (ок. 150 – 216) имел широкое философское образование, много путешествовал с научной целью. Его молодость пришлась на время правления Марка Аврелия (161–180), зрелость – на время императоров Коммода (176–192) и Септимия Севера (193–211). В Александрии стал учителем и преемником Пантена. Его катехизаторская деятельность имела большой успех. В своих уроках и сочинениях он глубоко объяснял истины веры и нравственности и стремился придать им философскую форму. Иногда Климент слишком увлекался философией и аллегоризмом. Главные его сочинения: «Увещательное слово к эллинам», «Строматы» и «Педагог».

Ориген (182–254) – знаменитый ученый богослов, самый крупный церковный писатель. Сын ритора александрийского училища Леонида, Ориген отличался широчайшим, глубоким богословским умом и подвижнической строгостью жизни. Его молодость пришлась на время правления императоров Септимия (193–211) и Александра Севера (222–235), а зрелось – на время «солдатских императоров (235–284). Образование он получил под руководством своего отца и Климента. За безупречную жизнь и высокую образованность Ориген был назначен учителем александрийского училища. Он пользовался славой и уважением и далеко за пределами Александрийской Церкви и даже среди язычников и еретиков. Ориген по приглашению путешествовал с проповедью в Аравию в 217 году, в Антиохию, ко двору будущего императора Александра Севера в 220 году; успешно боролся с еретиками в Александрии, Греции и Аравии. Он много путешествовал и с научной целью. В одном из путешествий его рукоположили палестинские епископы в сан пресвитера. Слава Оригена вызвала к нему зависть в Александрии. За веру и строгость жизни он прозван адамантовым. Ему приписывали до шести тысяч сочинений по разным отделам богословия. Особую славу ему создали тридцатилетние труды по восстановлению точного текста Священного Писания (тетраплы, гекзаплы) и толкования на Ветхий и Новый Заветы. Из крупнейших богословских сочинений Оригена сохранились «Против Цельса», «О началах», «О молитве» и др.

Решая проблему зла, допустил возможность полного изживания зла не только в людях, но и в самих падших ангелах. Посмертные страдания в этом случае будут временными. Это учение («апокатастазис» – «восстановление») было осуждено Церковью после смерти Оригена. Однако сама эта теория показательна в том отношении, что представители патристики, признавая реальность зла, отказывали ему в субстанциальной природе (в отличие от гностиков, не только считавших зло субстанциальным, но допускавшим изначальное сосуществование двух божеств – доброго и злого).

Ориген в некоторых вопросах слишком увлекался философией и отклонился от церковного учения, например, в вопросах о возможности раскаяния диавола, о предсуществовании душ, в неправильном представлении о Святой Троице. Это произошло потому, что церковное учение тогда еще не было выражено полно и определенно, а могучий ум Оригена искал ответа на такие вопросы, постичь которые человеческому рассудку невозможно. Впоследствии эти мнения Оригена были осуждены на Соборах, но сам Ориген очень уважается, хотя святым и не признан. Он оказал огромное влияние на развитие богословия. Его ближайшими учениками и последователями были святитель Дионисий Александрийский (ум. ок. 265), святитель Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский (ум. ок. 269).

§ 6. Ереси

Гностицизм

Во II столетии в качестве реакции на распространение христианства возникло новое религиозно-философское эклектическое учение – гностицизм (с греч. γνωσιs – знание), имевшее языческие и иудейские корни. Гностики для конструирования своей системы отбирали наиболее возвышенные и таинственные учения из греческой мифологии и философии и иудейской религии. По мере распространения христианского учения языческие гностики высоко оценили его и стали вступать в Церковь, не отказываясь при этом от своих прежних воззрений, а тайно считая их равноценными христианскому учению, добавляли в свои прежние вымыслы кое-что из евангельских повествований и церковного учения. Главная цель гностиков состояла в объяснении тайны бытия Бога, миросоздания, борьбы в мире добра и зла и конечного существования мира и человека. Хотя гностики стремились придавать своим сочинениям вид философской системы, они оставались запутанными фантастическими вымыслами. Системы гностиков многочисленны и разнообразны, так как каждый вносил что-нибудь своё. Общий же смысл их таков: во всем мире существует вечно две самостоятельных силы: добрая (Высочайший Дух) и злая (материя). Высочайший Дух производит из себя множество второстепенных вечных духов, эонов, которые все вместе составляют полноту Божества (плирому). Однажды один эон попал в материю. Из соединения Духа и материи образовался видимый мир, в котором постоянно происходит борьба между добром и злом. Чтобы помочь добру, Верховный Дух посылает в мир своего высшего эона – Спасителя. Он соединяется с человеком по имени Иисус и через Него открывает людям высшее значение и указывает средства спасения. Когда Иисус умер, эон возвратился в плирому. Смерть Иисуса не имеет никакого значения. Цель его жизни состояла только в учении. Причем для гностиков оно передается высшим таинственным образом, а для простых людей – в Священном Писании. Основным средством спасения служит преобладание Духа над плотью. Конечная цель всего мирового процесса состоит в возвращении духа и материи в свое первоначальное обособленное состояние. В соответствии с гностической онтологией их антропология также дуалистична: человек состоит из двух начал: материального и духовного.

Гностическое учение искажало христианский нравственный закон. Многие секты представляли собой верх безнравственности, через них распространялись в народе глупейшие суеверные обычаи. Для Церкви это имело серьёзное отрицательное значение. С одной стороны, они смущали верующих и заражали церковное общество, а с другой – язычники смешивали настоящих христиан с сектами и по безобразной жизни еретиков судили об истинной Церкви. Некоторые языческие писатели смешивали и евангельские и еретические книги и, конечно, не могли знать настоящего христианского вероучения.

Манихейство

Подобно гностицизму, манихейство, возникшее в начале III столетия, также представляет собой учение языческого происхождения. Его основатель – учёный персидский маг Манес. Он некоторое время был христианином, и даже пресвитером, но за свои дуалистические воззрения впоследствии был отлучён от Церкви. Своё учение он изложил в книге «Ертенки-Мани» и стал проповедовать при дворе персидского царя. Там у него нашлись противники, с которыми он вступил в борьбу, потерпел поражение и был казнен в середине III века. Религиозные воззрения Манеса представляют собой причудливое смешение христианского гностического учения с дуалистической персидской религией. Так же как и в гностицизме, манихейство признаёт два начала: доброго Бога, духа с чистыми эонами и злого демона с духами тьмы и материи.

Однажды в борьбе с чистыми духами демоны похитили частицу одного эона, Иисуса Христа, смешали его с материей и создали видимый мир и человека. Эон Иисус Христос разделился на две части: Страждущий Иисус в мире и бесстрастный в каждом человеке и предмете. Чтобы спасти свою похищенную страждущую половину, бесстрастный Иисус сходит на землю и открывает людям, как спастись от власти материи. Однако его учение люди забыли, и к ним должен был прийти для напоминания Дух Утешитель, Параклит. Конец борьбы и мира должен был наступить тогда, когда все части страждущего Иисуса возвратятся на своё место, видимый мир сгорит и всё займёт своё первоначальное положение. Манес выдавал себя за Параклита. В морально-этической сфере он проповедовал крайний аскетизм в качестве средства победы над материей, безбрачие, вегетарианство, запрещал уничтожать растения, так как считал, что везде и во всем присутствует частица Животворящего Духа.

Монтанизм

Монтанизм возник в Церкви в 160 году первоначально как раскол, но впоследствии выродился в еретическую секту; его основателем был необразованный учитель малоазиатской области Фригии Монтан, человек крайне фанатичный. Он проповедовал необычайную строгость жизни, и выдавал себя за Святого Духа, произносил свои проповеди в состоянии исступления, экстаза. Эта особенность производила на невежественных слушателей большое впечатление. Монтанизм стал быстро распространяться преимущественно в малопросвещенных западных областях, даже среди духовенства, в частности, к монтанизму склонились римские епископы Елевферий и Виктор; в карфагенской церкви к монтанизму принадлежал некоторое время пресвитер Тертуллиан. Они считали, что чрезвычайные служения (в частности, пророческое), которое прекратилось уже с веком апостольским, могут существовать в Церкви всегда, и что Церковь должна постепенно усиливать строгость жизни и достигать все большей святости таким путем. Монтанисты проповедовали крайний аскетизм, увеличивали произвольные посты, фанатически стремились к мученичеству и требовали отлучения от Церкви всех отпавших и согрешивших, несмотря на раскаяние. Монтанисты осуждали все земное, даже самые невинные и дозволенные Церковью удовольствия, науку, искусство. Совершенно отвергали участие разума в постижении истин веры. Крайние учения, подобные монтанизму, приобрели необыкновенную популярность в православной церкви после развала СССР, на рубеже XXI века, и являют пример чудовищного невежества и мракобесия.

В третьем столетии христианская Церковь имела своих членов во всех классах общества и так распространилась в Римской империи, что возбуждался уже вопрос о том, что должно существовать – язычество или христианство. Преследования христиан, возбуждаемые отживающим язычеством, вели только к тому, что на место замученных христиан приходили новые, во множестве из самих же гонителей. Из Римской империи христианство проникало в другие страны, посредством торговых отношений жителей Малой Азии с Галлией оно занесено было сюда малоазиатскими проповедниками, из Галлии занесено было к германцам, а в конце же III века христианские церкви были уже и в отдаленной Британии. Последнее гонение на христиан было открыто императором Диоклетианом (284–305).

Начало IV столетие стало переломным и решающим в истории христианства. Связано это с именем императора Константина Великого (280–330).

В 306 году титул императора на западе принял сын Констанция Хлора Константин (272–337), унаследовавший благосклонность своего отца к христианам. Злейший враг христиан, восточный император Галерий в 311 году и Константин издали эдикт о прекращении гонения на христиан. В 312 году Константин, поразив тирана Максентия, сделался единодержавным правителем запада и склонился окончательно в пользу христиан; в 313 году то же самое случилось на востоке с Максимином, который был низвержен Ликинием, утвердившим свое господство в провинциях. В 313 году Константин и Ликиний в Медиолане издали манифест, дозволяющий каждому свободное исповедание веры и, в частности, разрешающий свободный переход в христианство всякому желающему. Так христианство стало равноправной религией, а чуть позже и вовсе становится государственной религией империи. В 325 году в Никее сам император Константин созвал I Вселенский собор, на который прибыли более 300 епископов из четырех православных церквей. Это событие стало рубежом новой огромной эпохи в истории христианства – эпохи патристики.

Глава VI. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ЭПОХИ ПАТРИСТИКИ (IV–VIII ВЕКА)

IV–V столетия – принципиально иное время, нежели время, совпадающее с периодом апологетики в истории христианства. Если I и II века были веками расцвета могущества Римской империи, когда она достигла предельного масштаба своего геополитического, военного и культурного владычества, то с III века начался глубокий системный кризис рабовладельческого строя как такового на всей планете, и Рима как его последнего пристанища и воплощения. Труд рабов становился все менее выгодным, а рабовладение начало сковывать дальнейшее развитие человеческой цивилизации. В IV столетии начало таять как шагреневая кожа военное могущество Империи и ее территория. Со всех сторон ее теснили бритты, пикты, галлы, германские племена готов и другие. История некогда великого Рима катилась по наклонной, в 410 году готы овладели и разграбили город, о чем ранее невозможно было и помыслить, а в 476 году Западная Римская империя перестала существовать как таковая. В истории человечества открылась новая страница.

На фоне этого грандиозного историко-тектонического сдвига и перелома разворачивались события становления и развития христианства как доминирующей отныне силы в истории культуры. Так же, как в первые века нашей эры никто не мог помыслить о том, что когда-то наступят времена, когда падет вечный Рим, то уж тем более ни кому не могло и в голову прийти, что маленькая и гонимая еврейская секта совсем скоро станет одной из величайших мировых религий и будет определять судьбы мировой культуры на протяжении чуть ли не двух тысяч лет. В сфере истории христианства это время вошло в историю мировой литературы и просвещения как классическое время и «золотой век» христианского богословия. Это время дало имена, составившие ядро христианского вероучения, а в частности, антропологии и этики, и до сего обладающие незыблемым авторитетом. Подавляющее большинство самых авторитетных святых отцов церкви принадлежит этому времени. Это, прежде всего, Августин Аврелий, Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Иоанн Златоуст, Кирилл Александрийский, Кирилл Иерусалимский, Амвросий Медиоланский (проповедничество), блаженный Иероним (библейская текстология). Именно в это время практически полностью оформилась система христианского богословия, были созданы основные догматы, а также оформлен канон Священного Писания, состоящий из 39 книг Ветхого и 27 книг Нового Завета. Литературное богословское наследие того времени чаще именуются не сочинениями, а творениями, подчеркивая тем самым их глубокий божественный сакральный смысл (ибо творит только Бог), они отличаются тонкостью богословского анализа, логикой веры, высокой художественностью мудрого церковного слова.

В это время в творениях святых отцов и вероучительных символах Вселенских Соборов вырабатывается богословская терминология, определяются основные догматические формулировки. Магистральное направление развития богословской мысли формируется в этот период на греческом Востоке, издревле более склонном к философскому умозрению, нежели римский Запад, скорее практичный, чем философствующий. Если наследием Востока были древнегреческие философские школы и, прежде всего, Платоновская Академия и Аристотелевский лицей, еще доживавшие в это время свой век в Афинах, то собственное наследие Запада по существу ограничивалось римским правом.

В 325 году в Никее по инициативе императора Константина Великого собрались епископы всех ведущий церквей того времени – представители Иерусалимского, Александрийского, Антиохийского и Римского патриархатов. Эта встреча вошла в историю как Первый Вселенский собор. Их предстоятели получили титул патриарха, а руководители крупных округов, провинций – митрополиты, руководители епархий именовались епископами, чтобы общим родовым понятий в равной степени для митрополитов и патриархов, третьей, высшей ступенью священнослужителей. В IV столетии все духовенство было разделено на две группы – черное – монашествующее, неженатое и белое, женатое. Белый священник мог достичь только второй ступени священнослужителей – пресвитера (священника), черный (монашествующий) – всех трех степеней. Отсюда сложилась традиция, что епископы в православной церкви рекрутируются только из черного духовенства. Тогда же возник институт «святых», то есть лиц духовного звания, а иногда и мирян, в силу своих заслуг составляющих особый «отряд» церкви, обладающих особой благодатью, то есть обладающий, по мнению церкви, особый онтологический статус в загробном мире. Достигается это звание посредством канонизации после рассмотрения особой комиссией. Канонизированные епископы имеют титул «святитель», монахи первой и второй ступени – преподобные, белое духовенство – «праведный». В это же время возникли первые монастыри, в частности, в Египте (Павел Фивейский), Антоний Великий и другие.

I Вселенский Собор сформулировал основной вероучительный документ церкви – Символ веры, окончательно закрепившей понимание Бога как Святой Троицы, имеющей три ипостаси: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой. Была установлена иерархия между ипостасями, их онтологический статус и отношение друг с другом, в частности, утверждена монархия Бога-Отца. Таким образом, был принят первый догмат в истории христианской церкви – догмат о Святой Троице. Также были приняты догматы о творении мира и человека и другие. Ни антропологические, ни этические вопросы на соборе не рассматривались и, забегая вперед, следует сказать, что ни одним из последующих шести Вселенских соборов дело до рассмотрения антропологических и этических вопросов так и не дошло, и поэтому в христианской церкви до сих пор нет ни антропологических, ни этических догматов. Тем не менее, рассматриваемые впоследствии христологические вопросы, то есть вопросы о природах, волях и лицах Иисуса Христа имели прямое воздействие на формулирование христианского учения о человеческой природе.

Участниками I Вселенского Собора были Арий, Александр Александрийский со своим 28-летним юным секретарем Афанасием (будущий «Великий»). Существует предание, что в числе участников Собора был святитель Николай, епископ Мир Ликийский Чудотворец (в русской транскрипции – Угодник) (ок. 280 – 330).

После Никейского собора 325 года разгорелись бурные споры о природе Святого Духа и Его месте в Святой Троице. А именно – отдельное ли это и самостоятельное Лицо Святой Троицы или же это дух, то есть некая сила Бога-Отца. То есть, говоря проще, дух это или Бог-Святой Дух? Лидером отрицающих божественную природу третьей ипостаси был Арий, а его учение стало именоваться арианство.

В 330 году Константин перенес столицу Восточной части империи в город Византий, названный в честь него Константинополем (в русской версии – Царьград, ныне – Стамбул). Тем самым были заложены основания для появления в скором будущем новой великой тысячелетней державы – Византии. С образованием новой столицы Империи не замедлил образоваться и новый, пятый патриархат – константинопольский. На правах столичного патриархата, после разделения церкви на католическую и православную в 1054 год Константинопольский патриархат получил первое место в диптихе (иерархии) православных церквей и занимает его по сей день, а Константинопольский патриарх имеет титул Вселенского патриарха.

В 381 году в новой столице, Константинополе состоялся II Вселенский собор, который внес дополнение в Символ веры в части уточнения онтологического статуса Бога-Духа Святого, а именно, добавлена фраза «иже от Отца исходящего». В нем приняли участие Григорий Богослов, Григорий Нисский, Кирилл Иерусалимский и еще более 300 епископов.

Моральных проблем патристика чаще касается в проповеди и экзегезе, в остальном же готовит метафизический, антропологический и гносеологический фундамент для позднейшего расцвета этики. Как оригинальный мыслитель, систематически работавший в области этики, выделяется Августин. Основная этическая проблема данного периода – проблема благодати, то есть сверхъестественной помощи, даваемой человеку Богом, необходимой для преодоления греха и вечного спасения (это, фактически, проблема о самодостаточности человека, а также о гетерономности и автономности поступка, то есть о наличии в нем какой-либо мотивации, помимо самой морали). Иные проблемы: моральная норма как результат божественной заповеди и как естественная склонность, заранее вкорененная в человека Богом, природа греха, сущность греховного поступка и критерии его определения, градации греховных поступков. Они решаются в духе христианского учения. Антропологические предпосылки этики обычно решаются с учетом христологии (учения о природе и личности Христа) и сотериологии (учении о сущности и средствах достижения спасения).

Важную роль в это время играет полемика с ересями. На становление этических воззрений повлияла полемика с докетистами (ценность страданий), донатистами (соотношение личных моральных качеств и сверхъестественных полномочий, определенных социально), а в особенности – с пелагианством. В свете Библии разрабатывается систематика различных добродетелей, а также видов благодатного действия, столь важных для зрелого Средневековья.

В это время выделяются три ведущие богословские школы: Александрийская, Антиохийская и Восточно-Сирийская или Эдесско-Низибийская[339].

Взаимообогащение школ допускало возможность перехода их в такую крайность, которая из поборников веры превращала богословов этих школ в разряд еретиков. Умозрительное направление Александрийской школы могло перейти в мистицизм, что и выразилось в монофизитстве; рассудочное же направление Антиохийской школы могло разрешиться рационализмом, что и обнаруживалось в арианской и несторианской ересях. Как особые течения богословской мысли Александрийская и Антиохийская школы существовали до IV Вселенского Халкидонского собора (451), в догматическом определении которого были осуждены крайности того и другого направления. После Халкидона эти направления слились, и богословская наука в Христианской Церкви вошла в одно русло.

§ 1. Александрийская школа

Крупнейшими представителями Александрийской школы в этот период были святители Афанасий Великий, Кирилл Александрийский; к ней также примыкали выдающиеся Каппадокийские богословы: святители Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский.

Афанасий Великий

Святитель Афанасий Великий (297–373) родился в Александрии. Его юность пришлась на время правления императора Константина Великого, а зрелось – на время правления императоров Констанция II (337–361), Константа I (337–350), Юлиана Отступника (360–363) и Валентинана I (364–375). При богатых природных дарованиях он получил прекрасное и всестороннее образование. Особенно он отличался глубокими богословскими познаниями, необыкновенным даром слова, силой мысли и увлекательным красноречием. В юности секретарь Александрийского епископа Александра, с 328 года преемником епископа Александра по кафедре, он всю свою жизнь провел в борьбе с арианами; из 47 лет епископства 20 лет был в изгнании. Сочинения Афанасия преимущественно догматические, историко-полемические, но есть и нравоучительные. Творения святителя Афанасия высоко ценились в древности. Один из древних подвижников высказался о них так: «Если найдешь что-нибудь из творений Афанасия и не будешь иметь бумаги, спиши их на одежду». В историю Церкви Афанасий вошел как отец православия и предтеча православной догматики.

Василий Великий

Святителя Василия Великого (330–379) в полной мере можно назвать отцом восточного богословия и крупнейшим богословом ранней патристики; поимо этого он обладал незаурядными организаторскими способностям, проявившиеся в полной мере в деле управления Каппадокийской кафедрой. Титулом «Великий» одарены всего три христианских учителя: Афанасий, Антоний (основатель монашества) и Василий. Родился в Кесарии, главном городе Каппадокии, провинции Малой Азии, в семье знаменитого ритора и адвоката, учился в Кесарийской школе, потом отправился в Афины. Здесь он провел около пяти лет, занимаясь разными науками и особенно философией и красноречием. В Афинах Василий встретился с Григорием Богословом, что положило начало неразрывной дружбе на все последующие времена, много путешествовал по Сирии и другим странам Ближнего Востока. Его юность пришлась на время правления императоров Констанция II (337–361), Константа I (337–350), Юлиана Отступника (360–363), зрелость – на время Валентинана I (364–375). Он сумел объединить православных епископов Востока, а частью и Запада для борьбы с общим врагом – арианством. Из нравственно-наставительных сочинений следует выделить его произведение «К юношам. О том, как пользоваться классическими сочинениями». Наставления, преподанные в этой работе юношам настолько глубоки и целесообразны для христианского воспитания, что оно по праву считалось классическим произведением для христианских училищ. Не отвергая светского образования, считая его необходимым для познания божественных истин, святой отец советует юношам при изучении светских писателей соблюдать осторожность и разборчивость, извлекать из них то, что может служить пользой духовного развития.

Григорий Богослов

С жизнью Василия Великого тесно связана жизнь его друга и ровесника Григория Богослова (330–390), он родился в Каппадокии в семье градоначальника-епископа. Сподвижник Василия в борьбе с арианами. Титулом «Богослов» одарены всего три христианских учителя: апостол Иоанн, Григорий и Симеон Новый Богослов (10 век). К лучшим произведениям Григория относятся и его 243 письма. При краткости изложения они отличаются разнообразием содержания, блещут остроумием, силой мысли и обработанностью языка.

Григорий Нисский

Брат Василия Великого святитель Григорий Нисский (335–396). Его юность пришлась на время правления императоров Констанция II (337–361), Юлиана Отступника (360–363), зрелость – на время Валентинана I (364–375) и Феодосия (380–395). На закате его жизни в 395 году император Феодосий разделил Римскую империю на две части – Западную и Восточную. Тем самым было заложено основание новому государству – Византии (395–1453). Особенно сильное влияние на него имел Ориген, сочинения которого он изучал с особым усердием. Наклонностей к аскетической жизни у него не было, его влекло к светским наукам, и в них он находил полное удовлетворение. Подражая антропологии Оригена, он не допускал, например, оригеновского учения о предсуществовании душ. Каждая душа, по его мнению, развивается вместе с телом из семени. Большое значение имеет его знаменитый трактат «Об устроении человека», являющийся первым систематическим трактатом по христианской антропологии.

Исидор Пелусиот

Преподобный Исидор Пелусиот (360–440) родился в Александрии, в богатой и благородной семье, получил прекрасное образование, отличался необыкновенной строгостью, жил подобно Иоанну Крестителю: одевался в одежду из жесткого волоса и питался только кореньями и травами. Его юность пришлась на время правления императоров Феодосия (380–395), а зрелость – на время императора Гонория (400–420).

Он примыкает к писателям Антиохийской школы, учитель нравственности и обличителем современных ему недостатков, твердый апологет нестяжательства, не стесняется, как и его современник Златоуст, выступать обличителем сильных мира сего, не боясь их гнева. Так, Кирилла Александрийского он порицает за недостаток сдержанности и меры в борьбе с Несторием. Он советует ему действовать спокойно и хладнокровно, потому что «пристрастие недальновидно, а ненависть и вовсе ничего не видит. Но особенно строго он бичует недостатки монашества того времени, уклонения от правил монашеской жизни; с беспощадной суровостью и откровенностью рисует он в своих письмах праздность, скупость и бродячую жизнь иноков того времени[340]. В этом смысле этическое наследие Исидора имеет вневременное непреходящее наследие. Можно представить себе реакцию подвижника, если бы он видел современных монахов в бронированных лимузинах стоимостью несколько тысяч долларов со спецсигналами, разгоняющими крестящихся по обочинам прихожан!

Кирилл Александрийский

Святитель Кирилл (ок. 360 – 444) в истории мировой культуры имеет крайне негативную репутацию прежде всего за попустительство убийства легендарной афинской просветительницы того времени Гипании в 391 году. Сначала он объявил ее ведьмой и проституткой, а затем отдал личный приказ об убийстве.

Кирилл являет собой образец крайнего фанатика фашиствующего типа, открыто призывающего к убийству евреев и попустительствующего этому. При нем обезумевшие христиане разграбили и уничтожили Александрийскую библиотеку, в результате чего бесследно исчезли сотни уникальных сочинений античных авторов. Тот факт, что Кирилл был канонизирован церковью, говорит о том, и большинстве ее членов не лучше его.

Его юность пришлась на время правления императора Феодосия (380–395) и разделения Римской империи на Западную и Восточную, молодость совпала с разорением Рима готами, а в своей зрелости он застал жаркие христологические споры, то есть споры о соотношении божественной и человеческой природы и воли в Иисусе Христе. Кириллу принадлежит много бесед нравоучительного характера на разные праздничные дни, которые греческие епископы обязывались заучивать наизусть для произнесения в церкви.

§ 2. Антиохийская школа

Антиохийская школа основана в III веке знаменитыми экзегетами пресвитерами Дорофеем и Лукианом, однако расцвета школа достигла в IV–V веках, поэтому расскажем о ней в этом разделе. Школа, в отличие от Александрийской, держалась рассудочного направления, и ее экзегеты преимущественно выясняли бук-обители переходя в другую и во всякой пробуя, какова трапеза. Поэтому если занимает тебя запах жирных яств и вкусное приготовление лакомых снедей, то лучше уже ласкайся к людям чиновным и обнюхивай в городах кухонные очаги, потому что пустынники не в состоянии угощать тебя так роскошно» (письмо 314).

вальный, исторический смысл священного текста и невысоко ценили аллегорию, а в догматике особое внимание уделяли божественной, таинственной стороне Священного Писания с выяснением ее человеческой природы. К ней по принципиальным вопросам богословия примыкала, органично ее дополняя, Восточно-Сирийская, или Эдесско-Низибийская школа. Большое место в Антиохии занимало практическое учение о христианской нравственности. Представителями этой школы были Кирилл Иерусалимский, Иоанн Златоуст, Феодорит Кипрский.

Кирилл Иерусалимский

Святитель Кирилл Иерусалимский (315–386) участвовал во Втором Вселенском соборе, в его поучениях сохранился символ древнейшей из всех христианских Церквей – Иерусалимской Церкви.

Иоанн Златоуст

Святитель Иоанн Златоуст (347–407) был одним из лучших и выдающихся представителей Антиохийской школы, чуждый ее крайностей. Светские науки, особенно красноречие, Иоанн изучил под руководством знаменитого ритора Ливания, а изъяснение Священного Писания. Своими заботами об исправлении нравов константинопольского клира, привыкшего к богатству и роскоши, он создал себе оппозицию среди духовенства, куда входило несколько епископов Константинопольского округа. К ней примыкала константинопольская знать, недовольная его проповедями против роскоши и зрелищ, за что был осужден на подвергнут остракизму на Соборе под дубом в 403 году.

Святитель Иоанн Златоуст обладал необыкновенным проповедническим даром и искусными диалектическими способностями, за что и получил свое прозвище. Из всех выдающихся отцов церкви эпохи патристики Иоанн, пожалуй, оставил самое обширное и глубокое в области нравственного богословия и этики. Он был твердым и последователем поборником нравственности, аскетизма и справедливости. В образах и типах порочности его слушатели легко узнавали себя самих, и у них нередко возникало отвращение к той или другой страсти. Но при всей строгости и смелости обличений в его словах постоянно слышался голос любви к пастве, звавший их к покаянию, исправлению и спасению. С властным тоном проповедника у него соединялось чувство любящего отца к падшему сыну, с отвращением к греху – любовь к грешнику. «Не грешника преследую, – говорил он, – а грех. Сколько бы ни бранил меня, от чистого сердца говорю тебе: мир, ибо любовь отца во мне. Тем более буду любить вас, чем менее буду любим вами». Отражая в своих проповедях жизнь современного ему общества во всей полноте, бичуя порочность в разнообразных формах ее проявлениях, Златоуст в то же время излагал сущность христианского вероучения. Его проповеди составляют цельную систему нравственного богословия, сюда входят рассуждения об отношениях людей в духе христианских требований, о христианской семье, о воспитании детей, о молитве домашней и общественной, о значении храма, о труде, как основе общественного благосостояния, о христианской взаимопомощи и благотворительности, об отмене цирковых кровавых забав, об улучшении положения бедняков. Эти проповеди представляют собой классические страницы христианской литературы. Кроме вероучительного и нравоучительного смысла проповеди Златоуста имеют громадное общеисторическое значение. Они дают богатый материал для характеристики общественного и частного быта и нравов того времени.

Восточно-Сирийская богословская школа

Восточно-Сирийская или Эдесско-Низибийская школа по своему богословскому направлению примыкала к Антиохийской школе. Основателем ее был преподобный Ефрем Сирин (ок. 300 – 372). Ефрем замечателен прежде всего как учитель сердечной веры и благочестия, автор бесед духовно-нравственного характера, где выступал проповедником живой веры и сердечного сокрушения, соединенного с радостью, истекавшей из любви к Богу и надежды на спасение.

§ 3. Пелагианство

В IV столетии на Западе появилась ересь, касающаяся учения Церкви о взаимоотношении благодати Божией и свободы человека. Если на Востоке богословские споры носили преимущественно теологический и христологический характер, то есть относительно Божества Иисуса Христа, то на Западе впервые в рамках христианской традиции возникло антропологическое учение, имевшее своим предметом природу человека и отношение последнего к Богу. Отцы Восточной Церкви учили, что спасение человека совершается самим человеком, свободно, при содействии божественной благодати, которая, однако, не стесняет свободной воли человека. Если в Восточной Церкви только подчеркивалось значение благодати, то в Западной Церкви существовали иные взгляды на соотношение человеческой свободы и благодати в деле спасения. По мнению западных богословов, греховная воля человека настолько бессильна в делании добра, что все дело спасения человека совершается исключительно одной божественной благодатью. Выразителем такого крайнего взгляда был блаженный Августин. «Вера, – говорил он, – зависит от человека, хотя дела исходят от благодати Божией». Однако впоследствии Августин и веру стал считать также плодом божественной благодати. Из личной своей жизни Августин сделал вывод, что естественные силы человека ничто не значат в деле спасения и что только одна божественная благодать, которая дается каждому человеку, наводит его на путь истинный и спасает. Человек, по понятию Августина, до грехопадения обладал истинной свободой делать добро и не грешить. После грехопадения прародителей человек навсегда потерял свободу воли – свободу не грешить, и теперь обладает неотвратимым влечением только ко греху. Это следствие греха перешло на все потомство, потому что все люди способны только грешить, и никто не в состоянии сделать что-нибудь доброе, чтобы спастись. На помощь человеку приходит Бог Своей благодатью, которая одна лишь может спасти человека от рабства греховного и сделать его истинно свободным. В жизни каждого человека благодать действует трояким образом:

1. сначала пробуждает в человеке сознание греха и побуждает к добру (благодать предваряющая);

2. затем внушает веру во Христа и производит свободную волю к добру (благодать действующая);

3. и, наконец, чтобы человек достиг нравственного совершенства, она помогает ему бороться с ветхим человеком и поддерживает его волю к доброделанию (благодать содействующая).

Человек не свободен делать выбор между добром и злом, но он управляется благодатью или грехом. Таким образом, по учению Августина, сам человек не устраивает спасение, а вместо него спасает его благодать Божия. Но тогда возникает вопрос: почему не все люди спасаются, если вместо них действует благодать? Блаженный Августин отвечает: «Все люди от вечности безусловно предопределены Богом: одни ко спасению, другие к погибели». Бог от вечности определил избавить некоторых из рода человеческого от греховной бедственности. Число их определено так, что не может ни увеличиваться, ни уменьшаться, ибо еще до их рождения они (т. е. предопределенные люди) являются сынами Божиими. Если они уклоняются с правого пути, то приводятся на него обратно и не могут погибнуть. Избранные снабжаются всеми дарами, и благодать действует в них непреодолимо.

Причина их избрания неизвестна и заключается в тайном совете Божием. Но Бог, как вечное благо, не предопределяет никого к разрушению, ибо Он знает, кто не избран и не спасется. Эти последние погибают или вследствие не прощенного первобытного греха, или вследствие собственных прегрешений, т. к. не имеют части во Христе. Но это не должно быть основанием для нареканий на несправедливость Божию, потому что если Бог не дает благодати всем, то Он не обязан давать ее никому, подобно тому, как между людьми кредитор может одним прощать долги, а другим нет. Таким образом, благодать действует только на предопределенных ко спасению, поэтому они если даже грешат, то все же должны спастись. А те, которые не предопределены ко спасению, если и ищут спасения, то не получат его, т. к. им уготована вечная гибель. Такое крайнее и превратное суждение Августина о безусловном предопределении, о непреодолимой благодати в своей крайней форме породило учение, известное под именем пелагианства.

Основоположником этой ереси был британец Пелагий, строгий аскет. Его юность пришлась на время правления императора Феодосия и разделение империи в 395 году, а молодость – на время императора Гонория.

Из творений восточных отцов Церкви он заимствовал взгляды на отношение свободной человеческой воли к благодати аналогичные Августину. В 409 году, во время путешествия на Восток, Пелагий познакомился с учением Августина о благодати и свободе и выступил со своим учением, совершенно противоположным августиновскому. По учению Пелагия, первозданный человек Адам в своем невинном состоянии обладал полной свободой делать добро и зло, грешить и не грешить. После грехопадения эта свобода не изменилась – человек может грешить и не грешить. Первородный грех только коснулся природы человечества, не помрачив ее духовные силы: разум, волю и чувство, и если первый человек умер, то не вследствие греха, а потому что он по своей природе был создан смертным. Все потомки первого человека Адама свободны от греха первородного. Первородный грех повредил только одному Адаму и не перешел на других людей. Поэтому люди и рождаются такими, каким был создан первый человек, ни добрыми, ни злыми, имея формальную нравственную свободу. В их воле грешить или не грешить, быть праведниками или грешниками. Но людям теперь трудно быть безгрешными ввиду многочисленного количества соблазнов, которые одолевают их.

Благодать Божия, замечает Пелагий, является для человека только неким внешним облегчающим средством, указующим человеку путь ко спасению, не имеющим внутренней возрождающей и освящающей силы на человека. Более того, утверждает Пелагий, непосредственное действие благодати на силы человека было бы насилием над его свободной волей и все дело спасения зависит от самого человека, от его естественной природной силы.

Таким образом, учение Пелагия свело к нулю искупление человечества Христом. И это не случайно. В этом есть определенная логика, так как Христа Пелагий рассматривал как Учителя нравственности, отрицал благодетельное значение Его Крестной смерти для тех, кто не имел греха. В 418 году на Карфагенском соборе Пелагианская ересь была осуждена и утвержден догмат, что благодать помогает человеку в деле спасения, действуя не только внешним образом на его природу, но и внутренне, и возрождает его силы к деланию добра, не насилуя его свободной воли. По указанию императора Гонория (395–423) Пелагий и его последователи изгонялись из Рима. В 431 году на Третьем Вселенском соборе ересь Пелагия была осуждена всей христианской Церковью.

В монастыре преп. Иоанна Кассиана в южной Галлии, в Марселе, образовалось особое богословское направление, во главе которого был Иоанн Кассиан, бывший ученик св. Иоанна Златоуста. В вопросе о благодати и свободной воле человека он разделял взгляды восточных богословов и отрицал учение блаженного Августина. Иоанн Кассиан учил, что первородный грех не повредил настолько природу человека, что он лишился способности делать добро. Но в то же время человек, по его мысли, не может спасаться без благодати. Однако благодать, хотя и дается для всех, но принимают ее не все, от чего не все спасаются. Отсюда божественное предопределение одних ко спасению, других к осуждению основывается не на безусловной воле Божией, а на божественном предведении того, примут или не примут люди благодать. В сущности, учение Иоанна Кассиана было православным, но в средние века с точки зрения сторонников Августина оно представлялось еретическим и было названо полупелагианским.

Спор о благодати стал наиболее значимым для этики среди всех проблем патристики. Пелагиане почти полностью отрицали роль благодати в деле спасения, утверждая, что человек способен сам, своими силами и по собственной воле совершать угодные Богу поступки и тем приближаться ко спасению. Осуждение и теоретический разгром пелагианства означали победу представлений о лишь частичной самодостаточности человека и поражение антро-поцентристских идей с их возглашением автономии человеческого субъекта.

§ 4. Отцы и церковные писатели на Западе в IV–V веках

Амвросий Медиоланский

Святитель Амвросий, епископ Медиоланский (340–397) считался одним из лучших проповедников и моралистом Западной Церкви. Более всего известно его сочинение «De officiis ministrorum» – «О должностях служителей Церкви». Это сочинение написано по аналогии с сочинением Цицерона «О должностях». Оно содержит в себе высокие нравственные наставления и представляет попытку систематического изложения нравственного христианского учения, с указанием его превосходства над языческой моралью.

Философская антропология, этическое учение и прикладная этика Августина Аврелия

Когда в 1298 году был введён титул учителя церкви, то его посмертно удостоились всего четыре человека. Причём богословом в собственном смысле был из них только один – Августин Аврелий. Другие проявили себя на иных поприщах. Амвросий Медиоланский в борьбе с язычеством, Блаженный Иероним в переводе Библии, Григорий I как создатель раннесредневекового папства. Почему из немалого количества святоотеческих авторов в ранг не просто отца, но учителя церкви был возведён именно Августин? Его взгляд на соотношение воли человека и благодати стал фундаментом не только дальнейшего христианского богословия, но и этики вплоть до Нового времени.

Блаженный Августин, епископ Иппонский (354–430) родился Нумидийском городе Тагасте. Больше всего Августин боролся с современной ему ересью Пелагия. Громадный отдел составляют его нравоучительные творения. Августин оказал значительное влияние на Западное богословие. Такие известные западные церковные писатели, как папа Григорий Великий, Исидор Севильский, Беда Достопочтенный, Алкуин использовали его сочинения или развивали те положения, которые в сочинениях Августина были сформулированы в общих чертах. Блаженный Августин своим учением об оправдывающей вере и о безусловном предопределении оказал влияние и на учение таких реформаторов, как Лютер, Цвингли и Кальвин. Августин был великим мастером риторики, специалистом по разъяснению неразъяснимого, соединению несочетаемого. Августин стал тем мыслителем, который сумел решить почти неразрешимую задачу, поставленную самим временем.

Время его жизни – время перехода от Античности к Средневековью. Его юность пришлась на время правления Феодосия (380–395) и разделение Римской империи на западную и Восточную, в зрелости он был свидетелем падения Рима, разграбленного в 410 году Аларихом и разгрома вандалами цветущей Африканской церкви и Иппонской епархии. Соответственно, это время глобальной мировоззренческой трансформации – от античного мышления к собственно христианскому. Ясно, что христианское мышление во многих своих моментах базировалось на античных идеях. Достаточно назвать идею макрокосма – мира и микрокосма – человека, в целом – идею организмического видения мира. Вместе с тем, переход к христианской идеологии предполагал установление христианской мировоззренческой доминанты. Она должна была быть установлена таким образом, чтобы не пропало ничего из античного наследия, что могло, так или иначе, оказаться полезным христианской идеологии. Почти ювелирную задачу сочетания двух мировоззрений при примате христианского и разрешил Августин. Он достиг этого, нигде не отклонившись в ересь, не увлекшись ни одной античной идеей настолько, чтоб нарушить необходимую меру соотношения античной и христианской ментальности. Меру соотношения, необходимую, прежде всего, для церкви. И церковь по достоинству оценила великого мыслителя, наименовав его «доктором церкви».

Чтобы оценить вклад Августина в историю мысли, нужно кратко осветить идеологические потребности эпохи. Завоевания империй эллинистическо-римской эпохи породили интерес к презираемым доселе варварам, способствовали «переплавке» огромных людских масс, слиянию культов различных богов, что обусловливало идею о принципиальном равенстве эллина и варвара, римлянина и варвара. Кроме того, «сама экономика периода эллинизма взывала к необходимости хотя бы частичного освобождения раба. А это вело к новому пониманию личности как более или менее самостоятельного субъекта и вообще к развитию дифференцированного индивидуализма»[341]. Рассмотренные объективные условия привели к универсализации критериев определения человека, формированию представления об универсальности человеческой природы и идеи «человека вообще». Этот отдельный человек как таковой – уже не способен найти опору себе в каких-либо исконных социальных структурах, растворённых теперь в великой империи, перед которой он лежит в пыли. При этом и императорская власть в эту эпоху не менее неустойчива, чем судьба этого отдельного человека.

Опора человеку в этих условиях может быть найдена лишь внутри самого человека, что обеспечило бы его независимость от хаоса внешних обстоятельств. Именно такой внутренней сориентированностью характеризуются языческие философские школы этого периода, разрабатывающие проблемы индивидуальной воли, назначения человеческой души. Революционный скачок в общественном сознании, произошедший в этот период, состоит в появлении идеи возможности самоопределения человека не через сориентированность вовне, но через обращённость на себя индивидуального сознания. По сути, эллинистически-римские философские школы подготовили всю идейную тематику христианства.

Возможность человеку удержаться внутри себя даёт христианский монотеизм; а именно, такие его идеи, как сотворение индивидуальных душ богом, индивидуальное спасение, понимание мировой истории и человеческой жизни как личностного диалога бога и его творений. Достигается такое обращение к индивидуальной духовности полным обесценением познания объективного мира, резким нарушением античного равновесия внешнего и внутреннего.

Ярчайшим представителем христианской антропологии и стал А. Августин. Августин говорит, что «телесные вестники», иначе говоря, органы чувств, свидетельствуют о невозможности обнаружить истину во «внешнем человеке». Но во «внутреннем человеке» обитает она, и истина эта есть Бог[342]. Августин, таким образом, заимствует метафору «внешнего и внутреннего человека» у Тертуллиана. Данные органов чувств интегрируются «внутренним чувством», над содержанием которого человеческая душа рефлексирует посредством разума, и лишь именно акты этого внутреннего опыта самодостоверны. Исходным основанием этой самодостоверности является богоподобие человеческой души, ибо именно Богу открыта она в своём внутреннем опыте. В этом и её величие, и её ничтожество.

Душа по Августину есть разумная субстанция, приспособленная к управлению телом. Её богоподобие проявляется и в её трёхипостасном составе: память, разум, воля. Память, фиксирующая внутренние состояния, обеспечивает непрерывность и сохранность опыта. Разум, приобщённый к миру истин божественного закона, оценивает на этом основании содержание опыта, указывая на возможность устремиться к божественной истине. Путь подобного восхождения обеспечивается волей. Одновременно путь этот создаёт возможность морального самоотношения человека.

Каждая из составляющих души объемлет всю душу, занимая, тем не менее, своё место. Самотождество души обусловливается также таким её качеством, которое Августином определяется как «сердце». Устремлённость интеллектуального и морального Я к Богу аффективна, это есть именно любовь к Богу. Лишь так, в глубине «сердца», можно вкусить истину, и устоять, лишь упокоясь в создателе[343]. Глубинная устремлённость к максимальному уподоблению Абсолюту создаёт ту целостность личности, которая страстно диктует «внешнему человеку» поступать как должно, образуя единство личности и поведения[344].

Важно подчеркнуть, что обусловленное христианским монотеизмом проникновение в глубины внутреннего мира человека возможно лишь на основе представления о радикальной несамодостаточности сотворённого Богом человека. Он не только не имеет онтологического основания в самом себе, но становится подобен дьяволу, а не Богу, если пытается жить, опираясь на себя самого. Воля человека тянет его в этом случае ко греху, и в любом случае человек не способен совладать с собою самостоятельно.

Лишь благодать способна «сообщить больной воле целостность»[345]. Ибо тварен человек. «Единство августинова “Я” понимается как изначально заданное Господом, но пребывающее в рассеянии. И достигающее сосредоточенности и подлинного осуществления – лишь по ту сторону самого себя, в сладком предвкушении иной, вечной жизни, в “редком чувстве” слияния с Ты»[346].

Предел внутреннего самоуглубления – Бог. И самоуглубление в это индивидуальное Я имеет смысл именно для поучения о пути всякого раба Божьего. Всё индивидуальное как раз выявляется и устраняется в ходе исповеди. Индивид «уходит сквозь себя – к наивысшему», причём возможно это лишь по соизволению Бога. Христианское обращение к «внутреннему» в человеке не есть обращение к личностному. Это именно утверждение идеи «человека вообще». И в этом его заслуга, та роль, которую сыграло христианство в становлении идеи человеческой индивидуальности. На этой стадии развития общественного сознания индивидуальное фиксируется как одиночество души перед Богом, но не может удержаться на такой основе. А потому стремится к саморастворению, самоизбавлению, жаждет забыться. Вручает себя «в руки Божьи».

В. Г. Иванов обращает внимание на противоречие, которое возникает в учении Августина между известным принципом предопределённости, который позже возьмёт на вооружение Лютер, и принципом свободы воли, от которого Августин не мог отклоняться, не нарушая идею богоподобности человека[347]. Сам Августин видел разрешение дилеммы в смирении человеческой воли. В этом он не противоречит себе. «От злой воли возникает похоть, – писал Августин, – ты рабствуешь похоти – и она обращается в привычку; ты не противишься привычке – и она обращается в необходимость»[348]. Привычка – личное согласие на распущенность. Августин понимал, что в борьбе с привычкой, даже если высшие стремления возьмут верх, ни привычка, ни сами влечения не будут ещё изжиты.

Слабость воли – болезнь души. Сила воли, в том, чтобы посметь отречься от свободы воли. Необходимость и свобода у Августина переходят друг в друга в человеческом поведении. Человек должен свободно избрать путь истребления в себе своеволия. Иначе не снизойдёт на него благодать. В силу же первородного греха без благодати не будет спасения: «Святый Боже, Ты даёшь силу исполнить то, чему велишь исполниться»[349].

Этический посыл философского учения Августина о человеке несомненен. А. А. Столяров очень точно выделяет эту существенную компоненту философии Августина. Смысл добра задан нравственным законом, Божественными заповедями. «В рамках этой теории идея о нравственном законе сама по себе является достаточным мотивом для исполнения долга»[350]. Предмет размышлений Августина поэтому: раздвоение воли. Его беспокоит состояние нравственного бессилия человека в борьбе со своими влечениями и страстями. Поэтому он возлагает надежду исключительно на Божественную благодать, которая только и может сообщить воле целостность и исцелить больную душу.

А. А. Гусейнов считает, что никто ни до, ни после Августина не сформулировал с такой решительностью те этические следствия (в том числе и самые абсурдные), которые вытекают из сведения моральных норм к заповедям Бога[351].

Согласно А. А. Столярову метафизика у Августина переходит в антропологию на сущностном уровне и имеет явные неоплатоническое истоки. В его учении имеет место иерархия благ (божественные, средние и временные). Причём вертикаль эта построена на этическом фундаменте. Как в человеке есть дух душа и тело, так и воля может либо слушаться Бога, либо служить себе, либо подчиняться низшему. Преодолевая чувственное, душа приходит к истине, преодолевая собственное, она обретает вечное. Мир природы и культуры – это естественное пространство, в котором христианин может и должен обнаружить свое нравственное совершенство. Земные блага обладают этической ценностью, но вторичной, подчиненной. Бытие представляет собой иерархию ценностей, самым существенным различием внутри которой является различие между богом и миром, творцом и тем, что им создано. Это различие – основа морали. Поведение является добродетельным тогда, когда оно отражает порядок бытия и основано на принципиальном разграничении между стремлением к богу и всеми остальными стремлениями, как между высшим и низшим[352].

Максимальное развитие личности в учении Августина есть максимальное уподобление Божественной личности. Поэтому для личности «главная опасность заключена в собственном эгоизме, в желании жить по самому себе, а не по Богу»[353]. Августин говорит, что человек может быть подобен дьяволу не тем, что имеет плоть, которой как раз у дьявола то и нет, но тем, что восхотел жить по самому себе – как дьявол.

А. А. Гусейнов справедливо считает, что в учении Августина остаётся нерешённым вопрос о причинах злой воли, поскольку не может логически увязать предопределение с благодатью, а разъединить их также не может без впадения в манихейский дуализм. Поэтому Августин вообще отвергает саму постановку вопроса о том, почему воля стала злой. Вопрос, считает он, поставлен некорректно, ибо искать причину злой направленности воли – все равно что хотеть видеть мрак или слышать безмолвие.

Августин подчёркивает всю сложность моральной жизни человека, которому постоянно приходится совершать акты выбора. «Великая бездна сам человек, чьи волосы сочтены у Тебя, господи, и не теряются у Тебя, и, однако, волосы его легче счесть, чем его чувства и движения его сердца»[354], – восклицает Августин. Разве сердце человеческое – не бездна?, – говорит он. – Что глубже этой бездны? Бездна призывает бездну, человек – человека, проповедуя другому о вере.

Каковы же практические советы, которые вытекают из Августиновой концепции человека? Как следует поступать человеку в повседневной жизни, на что ориентироваться?

Августин пролагает альтернативу – любовь к миру или любовь к Богу. Христос и приходит в мир, чтобы возбудить в человеке любовь к жизни небесной. Думать надо не о смерти тела, коей не избегнуть, а о смерти души, «которой избегнуть от твоей воли зависит»[355]. Мыслитель уделяет большое внимание христианской заповеди любви, в основе которой лежит любовь к Богу, а на практике она проявляется как любовь к ближнему. Любовь эта подразделяется на любовь между братьями, любовь между ближними и любовь мужа и жены.

Если братья желают жить в согласии, говорит Августин, пусть они не привязываются к земле, пусть не ищут владения, которое принесёт раздоры. Когда каждый старается об увеличении своей доли – портятся души. «Доставляет тебе утешение не алчущий брат Ваш, – наставляет Августин, – потому что Господь благоволил быть братом нашим»[356]. Помнить надо о том, что, умирая, не возьмём с собой ничего.

Назидание Августина относится и к союзу мужа и жены. Августин печется о возрастании супружеской стыдливости, которая станет стеной против всех злоумышляющих. Целомудрие у тех не потерпит крушения, кто вверяет себя Господу. Мужчина, говорит Августин, именно целомудрие ценит, прежде всего, в своей жене. Но, коли так, также он должен относиться и к чужим жёнам, если хочет быть верным христианином. Иначе он будет противоречить сам себе[357].

Особо разбирает Августин случай жизни добровольного воздержания. Он труден, но трудность не в самом воздержании, а в том, что, живя воздержанно, мы живём так для Господа, но не для похвалы или незаслуженного порицания окружающих. Тот, кто слаб к мнению окружающих, не выдержит и жизни по воздержанию. Он будет жаждать похвал человеческих и забудет о долге своём. Вместе с тем, мысль Августина как истинно христианского автора, не оставляет и порицающих праведных. Праведным надлежит молится за порицающих их, «чтобы из-за награды твоей не погиб он»[358]. Августин не просто повторяет христианские заповеди. Как моралист он глубок.

Августин мечтает о том, чтобы все помышляли об одной лишь любви. Ибо она не завидует, потому что не превозносится. Поэтому воздерживающиеся ради собственной гордости не будут угодны Богу. Их поведение благочестиво, но оно не искренне. Бог же не только видит поступки, но читает в сердцах. Любовь Августин понимает как космическую силу, заставляющую каждую вещь стремиться к своему естественному, законному месту. Объект любви желаем ради него самого, имеет самоцельное значение. Любовь не внешняя сила. Она является самой глубокой, сокровенной движущей силой человека. Моральная задача, по мнению Августина, состоит в том, чтобы любовь была направлена на адекватный человеческой природе объект – Бога. Добродетель – есть такой порядок любви, который соответствует порядку космоса, действительной иерархии благ. Все остальное, в том числе любовь человека к ближнему, есть лишь разновидность любви к Богу.

Б. Б. Эриксен считает, что сам Августин имел бурный половой темперамент. Но постепенно мистические экстазы привели его к более сильным ощущениям, чем физические радости. Поэтому отношения между чувственным и сверхчувственным стали восприниматься как вопрос о верности: «Он понимает, что нельзя предаваться чувственному, будучи верным сверхчувственному, нельзя постичь сверхчувственное, не повернувшись спиной к чувственному»[359]. Вместе с тем, Августин не был бы христианским мыслителем, если бы не подчёркивал святость таинства брака. По некоторым трактовкам он считал целомудренный брак более достойным, чем аскетические упражнения. Суть грехопадения не связывалась им с половыми отношениями. Главное в нём – извращение человеческой воли по причине гордыни.

Гениальное высказывание Августина о человеке: «Не загадка ли я сам для себя?»[360], раскрывает тот уровень постижения противоречий человеческой души, который был достигнут мыслителем. Августин открывает в человеке борьбу противоположных желаний и видит задачу церкви в том, чтобы поддерживать собственную борьбу человека с желаниями порочными. «Да, Господи, я работаю над этим и работаю над самим собой: я стал сам для себя землёй, требующей тяжкого труда и обильного пота»[361], – подчёркивает Августин. В извращении воли, а не в телесности усматривает он источник греха. Первородный грех не может быть препятствием благодати.

Августин пытался, поэтому, найти в церкви место и для брака и для девства. При этом, он отдавал себе отчёт в принудительной силе полового влечения с которым свободная воля не может справиться своими силами наверняка. Вот почему и бак, и девство могут одинаково рассматриваться как возможные пути для христианина, если он полагается на благодать Господню. Весьма интересна мысль Т. Б. Эриксена, что разница между манихеями и Августином в том, что «манихеи не могли даже представить себе безгрешную половую жизнь, а вот Августин мог»[362]. Девство в этом случае мыслилось им благодатным даром, но не суетным поводом для гордости.

Августин призывает к смирению перед Божьей волей, в котором человек найдёт утешение. Духовный путь христианина – в подавлении человеческой гордыни, в самоотречении во имя Бога. В принципе смирения – главный этический завет Августина.

В концепции Августина выдержан баланс между свободой человека и благодатью, так что желания и деяния человека не обесценивались (на этом фундаменте потом разовьются церковные учения об аскетическом делании, приобретении заслуг и т. д.). При этом свобода человека уже Августином понималась как ценностно ориентированная: благодать (сопряженная со сферой божественных ценностей) действуя на природу человека (и его волю) сообщала последней подлинную свободу. Подчинение человека власти греха не есть обычный выбор между равноправными альтернативами, а как раз поступок несвободный. Такое понимание стало определяющим для всего средневековья. Повреждение, причиненное грехопадением, Церковь стала понимать как очень существенное, но при этом и частично преодолимое – крещение смывает грех, оставляя его «язву» (последствия, прежде всего склонности), а благодать все более врачует эту «язву», позволяя человеку вести богоугодную жизнь и медленно возрастать в святости (то есть в благодати). Своеобразно решался вопрос о природе зла: зло не обладает позитивным бытием, оно есть недостаточность добра (поэтому Бог не ответственен за зло, Он его не сотворял). Зло есть чистая негативность, недостаток блага, недостаток подлинного бытия (поскольку то, что сотворено Богом является хорошим). Соответственно, воля, отправляющаяся от зла, является дефектной и несвободной; выбор между добром и злом не может быть равноценным выбором. Эта точка зрения в вопросах понирологии (теории зла) была принята всей средневековой этикой. Концепция провиденциализма (изначального предвидения Богом всего, что произойдет в мире) у Августина никак не устраняла свободу человека в совершении поступка (а значит, и ответственности). Августин также разработал учение о добродетели, очень важное для этики христианского типа, которое было заимствовано позднейшей мыслью. Интересна и аксиология Августина: благо определяется Богом, который Сам есть Высшее Благо. Знание, ведущее к достижению блага, есть мудрость, то есть особый путь познания. Соответственно, сверхъестественное благо оказывается эталоном для оценки всех иных благ. Августинианская традиция была весьма влиятельной, но глубоко неверно противопоставлять ее иной, аристотелианской (иногда специально – и неверно – именуемой схоластической (схоластика определяется не по отношению к наследию Аристотеля)) традиции. При определенных отличиях очевидна и их преемственность и сходство в фундаментальных вопросах, если не считать крайних вариантов, таких как оккамизм или лютеранство в качестве доведенной до абсурда августинианской линии. Влияние Августина на последующую этику было колоссальным.

Четко определилось концептуальное различие между метафизическим злом – некоей порчей, принесенной диаволом в мир вообще, и грехом – сознательным деянием, присущим только человеческому субъекту. Понятие греха сопряжено с покаянием, ответственностью, наказанием.

§ 5. Антропология и этика после падения Римской империи

В 476 году вечный Рим пал под натиском вестготов и остготов, тем самым закончилась история 1200-летняя его история, а также двухтысячелетняя история всей античности. Из двух частей Римской империи осталась одна – Восточная, которая отныне стала именоваться Византией. С этого времени, в результате катастрофического и глобального геополитического разлома в рамках одного христианского вероучения постепенно начали формироваться две богословские и культурно-исторические традиции: западная – латинская, католическая, и восточная, православная. Догматически процесс разделения оформился к IX веку, юридически – в 1054 году великой схизмой.

На Европу надвигались темные века церковного невежества и мракобесия. Победа христианства над язычеством обеспечило церкви безраздельное господство во всех сферах духовной культуры и общественной жизни европейской цивилизации на грядущие долгие тысячу лет. Из гонимой церковь превратилась в не менее жестокого гонителя всякого свободомыслия и инакомыслия, зверски расправляясь с любыми попытками просвещения и научного подвига. Религиозное сознание на долго вытеснило из общественного сознания и подчинило все остальные его формы, а религиозное мировоззрение подмяло под себя философское мировоззрение, что выразилось в знаменитой формуле Фомы Аквинского «Философия – служанка богословия». Таким образом, говоря о дальнейших судьбах развития антропологи и этики, имеет смысл говорить преимущественно о христианской антропологии и нравственном богословии.

Пятым веком, даже несколько ранее, заканчивается период блестящего состояния церковной письменности. В конце IV – начале V века как на Востоке, так и на Западе начинается эпоха упадка духовного просвещения, что одновременно ознаменовало и кризис церковной литературы. Это обстоятельство зависело от многих неблагоприятных условий того времени, которые были сложны и разнообразны. К ним, прежде всего, нужно отнести вмешательство византийских императоров в чисто догматическую область Церкви, что стало обычным явлением после Халкидонского собора и возникновением иконоборчества. Своими вероисповедными указами императоры безапелляционно предрешали богословские вопросы и принудительно навязывали свою точку зрения. Сопротивление им на этой почве сопровождалось тяжелыми последствиями, до пыток и увечий включительно, поэтому большинство православного населения предпочитало молчать.

Император Юстиниан I (527–565), невежественный противник науки и просвещения, доброжелательно относившийся к христианству, в 529 году закрыл Платоновскую академию и другие классические школы, в которых многие христиане получали философское и литературное образование, однако им не было замены, соответствующих христианских школ не открывалось. Императоры-иконоборцы закрывали христианские храмы, уничтожали библиотеки, закрывали монастыри, превращая их в казармы для своих гвардейцев. Уничтожение библиотек приводило к сокращению обилия источников, что отражалось на состоянии богословской мысли. Вследствие этого богословы того времени работали в тех рамках, которые были определены великими авторитетами отцов Церкви и особенно догматическими определениями Вселенских соборов. Измученная борьбой и ересью богословская мысль этого времени боязливо относилась к новым исследованиям, опасаясь заблуждений. В этих условиях способные люди чуждались религиозной литературы, в области богословия установился индифферентизм. Громкий и блестящий век Юстиниана, богатый знаменитыми юристами, полководцами, архитекторами и вообще образованными и талантливыми людьми, не знает ни одного знаменитого церковного писателя.

Международная обстановка также не благоприятствовала духовному просвещению. Нападения персов, их погромы в Палестине и других областях империи, их десятилетняя стоянка около Константинополя вызывали тревожное настроение в трудовом и образованном населении империи. Но особенно непоправимый вред духовному просвещению на Востоке нанесли арабы-мусульмане. На пути арабских завоеваний оставались одни развалины. Три восточных патриархата: Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский были разорены до основания и уже никогда не смогли оправиться от этих потрясений. Развитие богословской мысли, центром которого были эти патриархаты, погасло, что отразилось и в далеком будущем. Некоторое оживление в просвещении, начавшееся в половине IX века на Востоке, где частично было восстановлено классическое образование, не стабилизировало общее состояние просвещения.

Что касается Запада, то там просвещение находилось еще на более низкой ступени. Решительный удар просвещению на Западе был нанесен разгромом Римской империи варварами. С падением Рима под его развалинами надолго было погребено классическое образование. Для Запада наступил долгий период невежества, доходившего до варварства. Упадок просвещения настолько был велик, что в некоторых регионах Римской империи исчезла грамотность, школы пустовали, латинский язык частично был забыт, а частично подвергся искажению, а высшее западное духовенство часто не обладало элементарным образованием.

В литературной традиции не стало преемственности. В VIII веке концепция о вреде всякого учения стала доминирующей. Епископы и аббаты запрещали даже писать и рассуждать о священных предметах. По их понятию, ничто не должно было смущать простосердечной простоты веры. В свое время, говорили они, были святые отцы и церковные учители, объяснившие смысл писаний по вдохновению свыше и обличавшие еретиков; так же было и с апостолами, пророками и евангелистами, которыми было все сказано и объяснено, и теперь разум должен отрешиться от всяких усилий и пребывать в покое до скончания века.

Папа Григорий Двоеслов

Римский папа святой Григорий Двоеслов (Диалог) (ок. 540 – 604) известен прежде всего своим резким неприятием науки и просвещения и вообще любых проявлений духовной культуры, кроме религиозного мракобесия. С молодых лет отрицательно относился к светским наукам и литературе и считал, что изучение светских наук не приемлемо не только для духовенства, но и для мирян. Его нравоучительное сочинение «Пастырское правило» дает характеристику истинного пастыря и наставления ему по образу жизни и долгу учительства. Источником для другого нравоучительного сочинения «Разговор или диалог о жизни италийских отцов и о бессмертии души» послужили отчасти личные беседы Григория с италийскими отцами, отсюда он стал именоваться Диалогом[363].

Максим Исповедник

Преподобный Максим Исповедник (580–662) родился в Константинополе и получил хорошее образование, обстоятельно был знаком с церковной и светской литературой. Максим жил во время борьбы церкви с новой христологической ересью монофелитства (с греч. одна воля), являющейся логическим продолжением ереси монофизитства. Монофелиты утверждали, что у Христа была только одна – божественная – воля, а наличие человеческой отрицали. Максим же стоял на том, что две природы Христа—божественная и человеческая – неизбежно продолжают две воли. В 649 году он участвует в работе Латеранского собора в Риме, созванного по его совету папой Мартином (649–655). На этом соборе присутствовали греческие епископы. Собор осудил монофелитство, но Максим после нескольких ссылок императора был подвергнут истязаниям в Константинополе, после чего был сослан на Кавказ, в землю Лазов (в Мингрелии), где он скончался в 662 году.

Преподобный Максим был самым глубокомысленным богословом и оригинальным диалектиком своего времени. По глубине и полноте своих богословских созерцаний он может быть поставлен в одном ряду с выдающимися писателями IV века. Нравственные, морально-аскетические сочинения: «Главы о любви»; «Мистагогия».

Иоанн Дамаскин

Преподобный Иоанн Дамаскин (ок. 680 – 754) получил свое прозвище по месту рождения – столице Сирии – Дамаску, его родители были известны древностью рода и обладали высоким христианским благочестием. Отец Иоанна занимал должность министра при дамасском халифе. Иоанн родился во время появления в 632 году и распространения пророком Мухаммедом новой мировой религии – ислама (мусульманства). В это время его родина, Сирия, как и весь Ближний Восток, была полностью покорена арабами-мусульманами. Иоанн защищал церковь, с одной стороны, извне, от арабов, а с другой стороны, несколько десятилетий вел напряженную борьбу с ересью иконоборчества внутри самой церкви, защищал иконопочитание.

Наиболее важным сочинением Дамаскина является «Точное изложение православной веры», которое составляет главнейшую часть трактата «Источник знания». Из нравоучительных творений следует отметить сочинения «О постах», об их продолжительности, и «Священные параллели» – свод параллельных мест Библии и творений отцов Церкви, касающихся разных вопросов христианской веры и нравственности.

Алкуин

Некоторое оживление в духовном просвещении замечается на Западе в IX веке при франкском короле Карле Великом (780–843). Этот период вошел в историю мировой культуры как «Каролингское возрождение» (VIII–IХ вв.), названное так по имени каролинской династии. Церковная литература на Западе не представляла ничего выдающегося, за единственным исключением сочинений Алкуина и Эриугены. Карл основал много школ при монастырях и кафедральных соборах, при своем дворе он завёл так называемую Палатинскую школу, где воспитывались сыновья высшей франкской власти, но обучение держалось в тесных рамках элементарных познаний. Ближайшим сподвижником Карла в области просветительства и науки был Алкуин (735–804). Его зрелось приходится на время правления Карла Великого, а на закате своих лет он был свидетелем создания Франкской империи (800). Он происходил из знатного англо-саксонского рода, в 781 году Карл пригласил его ко двору для заведывания дворцовой школой, Здесь Алкуин стал ближайшим советником короля и его помощником по насаждению во Франкском государстве культуры и организации школьного дела. В нескольких монастырях, отданных в его руки, он заботился о распространении христианского просвещения. Большинство школ обязано своим основанием Алкуину. На новую ступень были подняты существовавшие до него школы.

Иоанн Скотт Эриугена

Другим выдающимся философом, мыслителем и придворным ученым Карла Великого был Иоанна Скотта Эриугены (ок. 810 —877). Он развивал этику в августинианском духе, полагая свободной только волю, ориентированную на добро. Вечные муки он понимал как чисто нравственные, поскольку наказание не распространяется ни на что, сотворенное Богом, а зло не имеет тварного бытия. Ключевые понятия: интенция, согласие, искушение, влечение (желание), грех, свобода, совершенство в любви, свобода в добродетели, благодать (действующая, освящающая, врачующая, возносящая, естественная, творящая, сотворящая, предваряющая, оправдывающая), восстановление-репарация, реализм, волюнтаризм, послушание закону и любовь к добру как мотивы морального поведения. Откровение и естественный закон.

После Карла Великого начинается упадок просвещения, а X век входит в историю под названием «темного». Политическая нестабильность, сопровождавшаяся распадом Карловой империи, была весьма неблагоприятна для развития просвещения. Вторжения венгров и норманнов, нападения сарацин довершили скопление неблагоприятных условий для просвещения на Западе. Внимание общества было больше обращено на средства самозащиты, на постройку замков и неприступных башен, чем на научное образование. Упадок просвещения прогрессировал с такой силой, что X век характеризуется термином «темный, железный век» даже по отношению к Франции, которая в эпоху Карла Великого и в течение всего IХ века в научном отношении занимала сравнительно передовое положение на Западе.

Положение дел с просвещением на Западе в это время можно проиллюстрировать историческим примером: королева Франции Анна, дочь Ярослава Мудрого (1019–1054), прибыв ко своему новому месту жительства, отписалась отцу о том, что уровень жизни, нравов и просвещения во Франции заметно уступает ее родной Руси.

§ 6. Антропология и этика Византии в IX–XII веках

Патриарх Константинопольский Фотий

Обособление и разделение двух самостоятельных вероучительных течений в рамках христианства – западного, латинского, католического, с одной стороны, и восточного, православного, с другой, достигло своего отчетливого оформления в середине IX столетия, во время правления святителя Фотия, патриарха Константинопольского (858–867; 878–886) и римского папы Николая. Их противостояние стало началом тяжелой драмы, результатом которого был разрыв между Церковью Восточной и Западной.

В силу того, что мировоззрение рассматриваемой первобытной эпохи предыстории человечества носило исключительно религиозный характер, и религия довлела над всем проявлениями духовной культуры, всеми формами общественного сознания, в том числе моралью, оформление двух самостоятельных вероучений самым непосредственным образом сказалось и на развитии антропологических и этических знаний в последующие века. Иными словами, если до конца I тысячелетия была одна христианская догматика, одна христианская антропология и одна христианская этика, то теперь образовались католическая и православная догматика, антропология и этика. Представителем восточного, православного вероучения в области догматики, антропологии и этики в это время были патриарх Фотий, Симеон Новый Богослов, Михаил Пселл.

Патриарх Фотий (ок. 820 – 891) страстно любил науку, обладал широчайшим образованием и культурой, любил делиться своими познаниями с окружающими, его дом стал своего рода академией, у него постоянно собирались любознательные люди, где беседы на филологические и философские темы сменялись беседами богословского характера. Располагая богатейшей собственной библиотекой, он прочитывал со своими учениками избранные места из различных сочинений византийских и античных авторов. В круг чтения античных авторов входили Платон, Аристотель, Демосфен, Гиппократ, сочинения которых были утрачены на западе после крушения Римской империи, но сохранены на Востоке. Весьма важным сочинением Фотия считается его труд «Библиотека». Это сборник отзывов и извлечений в количестве 280 статей, составленный из сочинений самого разнообразного характера и содержания. Особенно ценны извлечения из исторических сочинений, так как у Фотия были под руками такие сочинения, которые впоследствии были утеряны.

Симеон Новый Богослов

Преподобный Симеон Новый Богослов (949–1032) был приближенным императоров Василия II Болгаробойца (976–1025) и Константина VIII (1025–1038). Отличительная черта его богословской мысли – приложение теоретического христианского учения к практической жизни. Церковь назвала его Новым Богословом, находя в его поучениях сходство по глубине созерцаний истин христианского благочестия с творениями Григория Богослова, а также за его сочинения о духовной жизни, где раскрываются тайны внутреннего подвижничества, о которых было мало известно. Заслуживают внимания сочинения о вере, созерцании, нравственности мирян и иноков, а также по богословию.

При Комнинах и Палеологах (XI–XV века) духовное просвещение в Греко-Восточной Церкви набирало новые силы. Многие из Комнинов и Палеологов имели богословское образование, любили заниматься богословскими вопросами. Средоточием просвещения как светского, так и духовного являлся Константинополь, где был университет и высшая патриаршая школа, и Фессалоники, или Солунь. Изучались античная философия и сочинения языческих писателей. Результатом такого стремления к духовному просвещению в века Комнинов и Палеологов было обилие богословской литературы.

Михаил Пселл

Михаил Пселл (ок. 1096) – видный политический деятель, дипломат, философ, врач, историк, математик, учёный-энциклопедист. Его литературная деятельность отражает характер и направление просвещения его времени. В одном из своих сочинений он говорит о нравственном учении. Михаил Пселл воспитывался в Афинах, около половины XI века был в Константинополе учителем философии и сенатором, а потом воспитателем детей императора Константина Дуки (1059–1067).

Архиепископ Солунский Евстафий

Архиепископ Солунский Евстафий (XII век) заботился о чистоте нравов и особенно ревностно трудился над исправлением монашеского образа жизни. По своему благочестию, ревности по вере и вообще высоким нравственным качествам Евстафий занимает первое место в ряду образцовых пастырей Церкви этого времени. В труде «О лицемерии» он вооружается, главным образом, против внешнего лицемерного богопочитания мирян и монахов и внушает, что только внутреннее расположение души имеет цену перед Богом и облагораживает человека.

Период византийской истории с 1204 по 1453 годы, несмотря на территориальную раздробленность, постоянную опасность от турок-османов, борьбу за власть, был периодом «Палеологического возрождения». Особой ревностью к просвещению среди Палеологов отличался Михаил VIII, его сыновья Андроник и Мануил Палеологи. В век Палеологов весь литературный интерес сосредотачивался на полемике с латинянами, так как преимущественно в это время происходили попытки к соединению Церквей.

Кроме того, в это время Константинопольскую Церковь занимали споры варлаамитов и паламитов, и по этому поводу написано было несколько сочинений.

Богомильская ересь

Ересь богомилов стоит в тесной связи с ересью павликиан[364]. Византийское правительство с целью ослабления павликианства значительную часть еретиков переселило из Армении во Фракию. Здесь павликианства пустило глубокие корни и под влиянием новых условий сложилось в особую еретическую систему, получившую название богомильства. С особой силой богомильство распространилось в XI–XII вв. в Болгарии. Название богомилов происходит от некоего Богомила. Нравственное учение богомилов отличалось сурово аскетическим характером. Так как все земное и материальное, в том числе и человеческое тело, есть создание сатаны, то они учили удаляться от мира со всеми его прелестями и изнурять тело посредством разных подвигов воздержания. Они запрещали вино, мясо и брак. Убийство человека и даже всякого животного, кроме змей, дьявольских животных, решительно воспрещалось, а потому они совершенно отрицали войну; равно не дозволялась присяга и всякие показания на суде. Особенно строго соблюдались эти требования активными членами секты сравнительно с простыми верующими. Для простых же верующих делались послабления: они могли вступать в брак, владеть имуществом, участвовать в войне.

Глава VII. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ЭПОХИ СХОЛАСТИКИ (X–XIII ВЕКА)

X–XI века – время интеллектуального провала на Западе. Если в Византии это время забрезжила заря эпохи возрождения, творили великие Симеон Новый Богослов, Михаил Пселл, то молодая Западная Европа только-только оформлялась как геополитическая конструкция и историко-культурный феномен. IX век – век рождения Европы как таковой, как культурно-исторического феномена, включающего все принципы, стереотипы, традиции – все, что мы именуем сегодня западно-европейской культурой.

После распада империи Карла Великого в 943 году образовались молодые европейское государства: Франция, Германия, Испания; в Восточной Европе оформились Болгария, Моравия, Польша, Сербия, Киевская Русь. На протяжении X столетия все эти государства пребывали в ясельном возрасте и лишь готовились встать на ноги в родительской колыбели. Естественно, что говорить о сколько-нибудь развитом просвещении, науке, философии, искусстве – тогда не приходилось. Часто этот век называются по этой причине «темным». Именно поэтому на протяжении X и почти всего XI столетия мы не можем обнаружить сколько-нибудь заметных величин в философии. Единственные известные мыслители этого времени, выдающийся католический богослов Ансельм, архиепископ Кентерберийский (1033–1109) и основатель номинализма Иоанн Росцелин (1050–1122) создали свои богословско-метафизические систему уже в конце XI и начале XII столетия.

И на Западе, и на Востоке в этот период церковь занимает доминирующее положение в культуре, но при этом иные формы культуры и деятельности человеческого духа получают автономию, причем порой довольно широкую (философия). Культура христианского ареала становится теоцентричной и экклезиоцентричной. Престиж человека интеллектуального труда весьма велик. В философии формируется схоластика (могущая опираться преимущественно на платоническо-августиновскую линию или на аристотелианство) с ее установкой на рациональный анализ, выделение и разведение истин рационально познаваемых и получаемых только путем сверхъестественного откровения, с присущей ей высокой специализацией и дифференциацией философских и богословских дисциплин. Философию этого периода не всегда можно (и нужно) полностью отделить от теологии. Культура Средневековья – культура духовной ясности. Последовательному агностицизму места нет. Одни истины познаваемы рационально, иные же безошибочно формулируются церковью. Еретические движения этого периода не очень сильны.

Наступает второй (после античности) период систем. Окончательно оформляется принцип разделения сфер влияния философии и теологии, а также концепция творческого взаимодействия теологии и философии (более последовательно – на христианском Западе). На мусульманском востоке распространяется свой вариант религиозного аристотелизма. В западной философии ведущие позиции занимает творчески переосмысленный аристотелизм, явившийся одним из основных источников схоластики. Условно в западной схоластике выделяют францисканскую традицию, более ориентированную на августинианство, и доминиканскую, с ее ориентацией на аристотелизм. При наличии некоторых оснований для такого разделения его следует признать неточным, условным и примитивизирующим реальное положение дел. Арабоязычная философия аристотелевского (аверроизм) типа существенного влияния на культуру христианского мира не оказала.

Ключевые фигуры этой эпохи: Пьер Абеляр, Ансельм Кентерберийский, Бернар Клервоский, Альберт Великий, Фома Аквинский (Томас Аквинат), Дунс Скотт, Уильям Оккам.

§ 1. Ансельм, архиепископ Кентерберийский

(лат. Anselmus Cantuariensis; фр. Anselme d'Aoste, Anselme du Bec) Верить, чтобы понимать

Ансельм, архиепископ Кентерберийский (1033–1109) (Англия) – крупнейший и один и первых христианский богослов Западной церкви XI столетия, представитель реализма, один из основоположников схоластики. Кентерберийская архиепископия объединяет несколько епархий Англии, таким образом, Кентерберийский архиепископ – руководитель Английской церкви (независимой от Римско-Католической с 1534 года).

Его юность пришлась на период драматических событий 1054 года – Великого раскола христианской церкви на две ее части – западную – латинскую, католическую, во главе с Римским престолом, и восточную – православную – во главе со Вселенским Константинопольским патриархатом. Если отцы церкви, жившие до 11 столетия, включая римских пап Льва и Григория Двоеслова, являются святыми еще общей, неразделенной церкви, и почитаются сегодня обеими церквями, то Ансельм – первый церковный иерарх, канонизированный уже только католической церковью в XIV веке. Если с IX столетия мы имеем дело с двумя самостоятельными богословскими традициями, о чем четко и определенно заявил Константинопольский патриарх Фотий в своем Окружном послании 867 года, то с XI века эти традиции облеклись в каноническую форму и более никогда не соединялись.

Молодость Ансельма совпала с норманнским завоеванием Англии 1066 года и установлением норманнской королевской династии, правлением Вильгельма I Завоевателя (1066–1087), зрелость выпала время на правление Вильгельма II Рыжего (1087–1100) и Генриха I Боклерка (1100–1035).

Более всего, безусловно, Кентерберийский архиепископ знаменит своим онтологическим доказательством бытия Божия и «юридической» теорией Искупления. Ансельм считается первым, кто систематически изложил суть христианского учения об Искуплении в юридических терминах. Ансельм развивал ценностно ориентированное представление о воле и выборе. Выбор греховной альтернативы не есть реализация свободы (высшая воля принадлежит Богу, а Он не может совершить нечто греховное). Мыслитель подробно исследовал феномен воли, выделил ее разновидности и описал механизмы действия.

§ 2. Пьер Абеляр

(фр. Pierre Abélard/Abailard, лат. Petrus Abaelardus) Понимать, чтобы верить

Биографию великого мыслителя Пьера Абеляра (1079–1142) можно считать одной из самых драматичных в истории философии. Будучи сторонником просвещения и критиком официальной церкви, он был оскоплен и разлучен со своей возлюбленной Элоизой и остаток жизни провел в уединении в монастыре. Более всего его фигура значима для нас его критикой и противостоянием догматизму и мракобесию христианской церкви, которая неоднократно осуждала его и на протяжении всей жизни строила ему козни. «У Абеляра главное – не сама теория, – отмечал Энгельс, – а сопротивление авторитету церкви. Не “верить, чтобы понимать”, как у Ансельма Кентерберийского, а “понимать, чтобы верить”; вечно возобновляющаяся борьба против слепой веры». Абеляр – признанный родоначальник диалектической схоластики, одна из крупнейших фигур концептуализма.

Родился философ на западе Франции, неподалеку от Нанта, в рыцарской семье в конце «темного» XI столетия и являет собой одного из первых светочей и маяков эпохи высокого Средневековья. Его молодость пришлась на время правления короля Филиппа I (1059–1108), одного из первых королей третьей французской династии – Капетингов (987–1328), зрелось – на время Людовика VI (1108–1137) и Людовика VII Молодого (1131–1180).

В юности Пьер слушал лекции основателя номинализма Иоанна Росцелина и одного из лидеров реализма епископа Гийома де Шампо (1168–1021), и уже с юных лет сам стал преподавать и оппонировать последнему. В 1112 году, в 33 года он стал директором училища при церкви Богоматери и достиг апогея своей славы, признанный всеми глава диалектиков. Ясностью и красотой своего изложения превзошёл прочих учителей Парижа, тогдашнего средоточия философии и богословия, и именно этим молодой светоч науки вызвал жестокую ревность и зависть церковников. Его знаменитыми учениками были папа римский Целестин, Петр Ломбардский, Арнольд Брешианский.

В основании антропологии Абеляра лежит убеждение в том, что Бог дал человеку все силы для достижения благих целей, следовательно, и ум, чтобы удержать в пределах игру воображения и направлять религиозное верование. Вера, говорил он, зиждется непоколебимо только на убеждении, достигнутом путём свободного мышления; а потому вера, приобретённая без содействия умственной силы и принятая без самодеятельной проверки, недостойна свободной личности. Достигнутое таким образом внутреннее согласие – основа для последующих действий, подлежащих этической оценке. Своеобразие этических воззрений Абеляра состоит в примате внутреннего намерения над внешним проявлением: грех совершается только в душе, поступки человека – лишь следствие того, что уже свершилось внутри него. То есть, вообще говоря, любые внешние действия для Абеляра этически не значимы. Одно дело – совершить грех, другое дело – довершить грех. Абеляр заходит настолько далеко в этой дистинкции, что в его глазах дурной поступок не только не должен называться грехом в собственном смысле, но даже не усугубляет тяжести греха. Одно из выдающихся сочинений Абеляра – «Диалог между Философом, Иудеем и Христианином»; здесь мыслитель анализирует три способа рефлексии, имеющих этику в качестве общего основания. Для истории этики особый интерес представляют трагическая история любви и переписка Абеляра и Элоизы.

Став уже в Средние века достоянием литературы на народных языках, образы Абеляра и Элоизы, любовь которых оказалась сильнее разлуки и пострига, не раз привлекали писателей и поэтов.

Пьеру Абеляру в первую очередь принадлежит заслуга построения модели поступка. Он выделил интенцию (намерение совершения) и связал момент наступления ответственности с моментом формирования интенции, то есть изъявления сознательного и активного желания. Были проанализированы и иные компоненты: знание и состояние воли. По их совокупности только и можно говорить о том, насколько поступок состоялся и состоялся ли вообще. Предложенные позднее иные модели поступка так или иначе опираются на абеляровскую. Абеляр также тщательно разграничил категории порока, греха и греховного деяния.

§ 3. Бернар Клервоский

(лат. Bernardus Claraevallensis)

Учитель церкви, святой Бернар Клервоский (1093–1153) – младший современник и соотечественник Пьера Абеляра, одна из влиятельнейших фигур католического богословия и церковной жизни середины XII столетия, направляющий деяния римских пап и королей, мистик, общественный деятель, цисцерцианский монах (в его честь орден был наименован бернардианским), аббат монастыря Клерво, последовательный сторонник папской теократии, пламенный борец с ересью неоманихейской дуалистической секты катаров, один из «крестных отцов» ордена тамплиеров, основанного на Святой земле в 1119 году, и один из авторов его устава, вдохновитель Второго Крестового похода 1147 года против славян. Его молодость пришлась на время правления Людовика VI (1108–1137), зрелось – на время Людовика VII Молодого (1131–1180), «серым кардиналом» при дворе которого был наш герой.

Решая богословский вопрос о совершении человеком греховного деяния, Бернар предложил аналитику поступка и антропологические предпосылки его совершения. Сами по себе желания, возникающие в человеке по слабости его падшей природы, не вменяются в вину до тех пор, пока не состоится хотя бы частичное их приятие. Кроме того, объективно злой выбор, совершившийся без достаточного осознания совершаемого (при отсутствии рационального компонента) не может считаться действительным злом, ответственность здесь ограничивается, поскольку уменьшается вина. В ситуации поступка Бернар выделяет: жизнь (то, что окружает любого человека), ощущение (неизбежно возникающее в процессе контакта с окружающей реальностью), влечение (появляющееся помимо желания человека) и согласие (даваемое произвольно). Только согласие влечет вину, вменение и ответственность. Со времени Абеляра и Бернара такой подход стал преобладающим в западной этике. Нет греха без согласия (или, по меньшей мере, предварительного содействия искушению).

§ 4. Франциск Ассизский

(лат. Franciscus Assisiensis, итал. Francesco d'Assisi)

XIII век – время наивысшего подъема и расцвета схоластики и монашеских орденов, самыми влиятельными из которых были францисканцы и доминиканцы, время появления классических систем богословско-философского знания. Самые значительные из них – системы францисканцев Бонавентуры и Дунса Скота и доминиканцев Альберта Великого Фомы Аквинского.

Святой Франциск Ассизский (1181–1226) – крупнейшая фигура в католическом богословии и церковной жизни первой четверти XIII столетия, итальянец, основатель знаменитого ордена францисканцев. Его молодость пришлась на время правления папы Римского Иннокентия III (1198–1216), утвердившего в 1209 году Устав Ордена.

Франциск положил начало новому духовному движению, во многом предопределившему дальнейшие пути развития западного монашества, суть которого состояла в свидетельствовании миру о Евангелии не только через самоусовершенствование и духовные подвиги, но и через постоянную проповедь, миссионерство и конкретную помощь ближнему. Это деятельное начало, воспринятое монашеством, которое до Франциска в основе своей все же оставалось созерцательным, соответствовало духу европейской цивилизации. Франциск оказал влияние не только на религиозную жизнь, но и на культуру. Его восторженное любование окружающим миром вдохновило художников на изображение красоты реального, видимого мира. Именно францисканской духовностью питалось искусство раннего Возрождения и прежде всего творчество Джотто. А «Гимн Солнцу», ставший первым стихотворением на итальянском языке, был как бы благословением Франциска поэзии на национальных языках, которое уже в ближайшее время дало поэму великого Данте. Словно предчувствуя грядущие соблазны, Франциск завешал будущим поколениям евангельские идеалы. Накануне триумфального шествия буржуазного культа наживы он заповедал культ бедности. Перед лицом грядущего раскола Церкви теми, кто хотел бы по своему произволу толковать Священное Писание, он заповедал особую верность Престолу апостола Петра, как самую надежную гарантию единства Церкви. А перед лицом набиравшего темпы безжалостного уничтожения природы он заповедал бережное отношение к сотворенному Богом миру.

Проповедуя любовь и сострадание к страждущему человеку, милосердие к отданному во власть людей животному и растительному миру, он для себя оставил лишь одно желание – пострадать за других и искупить, насколько это возможно для человека, чужие грехи, прося у Бога для себя лишь мученической кончины.

Старое монашество в своем отречении от мира возлагало на отдельного монаха обет бедности, но это не помешало монастырям сделаться крупными поземельными собственниками, а аббатам – соперничать в богатстве и роскоши с купцами и князьями. Франциск углубил идею бедности: из отрицательного признака отречения от мира он возвел её в положительный, жизненный идеал, который вытекал из идеи следования примеру бедного Христа. Вместе с этим Франциск преобразил и само назначение монашества, заменив монаха-отшельника апостолом-миссионером, который, отрекшись внутренне от мира, остается в мире, чтобы среди него призывать людей к миру и покаянию.

Особенность жизни святых и мудрецов состоит в том, что их поступки не являются только историческими или биографическими событиями. Они выступают не столько следствием некоторых предшествующих обстоятельств жизни, сколько причиной, знамением и символом жизни последующей. Они знаменуют собой как бы особое причинно-следственное выражение жизни, идущее не «по горизонтали», т. е. по линии внешних жизненных, исторических событий, а «по вертикали», т. е. по линии всеобщих духовных связей.

В жизни Франциска эта духовная линия жизни выражается в постоянном испытании его духа на безмерность любви к человеку, у живому созданию и «твари Божьей» вообще. Вначале – символом и испытанием любви становится нищий (как существо асоциальное), затем – трус, предатель (как существо аморальное), наконец, прокаженный (как существо безобразное). Пройдя эти испытания, проверив на них свою любовь, св. Франциск открывает в себе силу любви ко всякой живой твари, ко всякому Божьему творению.

История духовных подвигов Франциска начинается с того случая, когда он, торгуя тканями в лавке своего отца, увидел перед собой однажды нищего, просящего милостыню. Занятый беседой с важным покупателем, Франциск отнесся к нищему без должного внимания, может быть, просто в силу того, что ему неудобно было быть невежливым со своим покупателем, отвлекаясь от разговора. Когда же он освободился, то нищий уже исчез. Оставив без присмотра товар, Франциск помчался за ним через весь рынок, случайно напал на его след и дал ему много денег, поклявшись перед Богом, что с этих пор не откажет в помощи ни одному бедняку.

Сквозь лохмотья нищего Франциск вдруг увидел свечение духа, общего всем людям, делающего незаметными все прочие знаки различия: родовитость, состоятельность, образованность, внешность и т. п.

Эта первая «ступень видения» св. Франциска может быть объяснена и более «разумным» способом. Хотя во времена Франциска (в XII столетии), господствовала жесткая социальная иерархичность и идея равенства не казалась столь очевидной, как во времена Толстого, все-таки и у нее были свои разумные, естественные основания, по крайней мере, в идее и опыте духовного братства ранних христиан.

§ 5. Бонавентура (Джованни Фиданца)

(лат. Giovanni di Fidanza)

Учитель церкви, кардинал, святой Бонавентура (1218–1274) – генерал францисканского ордена и его второй основатель, автор первые его конституций на основе правила святого Франциска, по происхождению итальянец. Он учился и преподавал во францисканской школе в Париже и Парижском университете. Вся жизнь Бонавентуры практически целиком укладывается в эпоху короля Людовика IX Святого (1226–1270).

Бонаветура владел искусством соединять активную публичную деятельность с богатой внутренней жизнью.

В основание свое системы Бонавентура положил физику Аристотеля, философию Платона и более всего – богословие Августина. Теология является для Бонавентуры владычицей всех светских наук, которые он объединяет под общим понятием философии, а единение с Богом, к которому любовь ведёт человека шестью ступенями познания, – величайшим благом. Это подробно обосновывается им в схоластическом сочинении «Itinerarium mentis in Deum» («Путеводитель души к Богу», 1259) и в мистическом сочинении «Reductio artium in theologiam» («О сведении наук к богословию», ок. 1257). Выбор проблем в философии задаётся теологией и есть только три метафизических проблемы: творение, экземпляризм (индивидуализация) и воссоединение с Богом через озарение (иллюминация).

Согласно учению Бонавентуры, у человека три ока: телесное, мысленное и созерцательное; последнее вырабатывается самоуглублением в душу как отражение Бога, самоуничижением, самоотречением и искренней молитвой. Как было 6 дней творения, так есть 6 степеней созерцания, за которыми следует высшее благо, слияние с Божеством.

§ 6. Альберт Великий

(лат. Albertus Magnus)

Учитель церкви святой Альберт Великий (ок. 1200 – 1280) по праву носит это звание – единственный из всех учителей католической церкви, где он является покровителем ученых. Немец по происхождению, это был воистину великий систематизатор, энциклопедист, «схоластический», средневековый Аристотель, получивший за вселенский охват своих знаний титул «doctor universalis». Именно ему Европа обязана распространением и популяризацией наследия Аристотеля, ставшего мировоззренческой платформой католического вероучения, тогда как на Востоке такой платформой стал платонизм. Его молодость выпала на период правления короля Фридриха II из династии Гогенштаушенов (1212–1250), зрелость на время короля Рудольфа I Габсбурга (1273–1291).

Доминиканец, учитель Фомы Аквинского, преподаватель ведущих университетов Баварии и Франции, Альберт оставил гигантское письменное наследие – его собрание сочинений насчитывает 38 томов, большая часть которых посвящена философии и теологии. Антропологическая проблематика раскрывается в трактате De anima («О душе»). Существует предание, что познания Альберта в естественнонаучных областях были настолько глубоки и обширны, что это позволило ему создать первого искусственного человека – гомункула, увидев которого, Фома счет его творением Сатаны и уничтожил.

§ 7. Фома Аквинский

(лат. Fomus Aquinat)

Философия – служанка теологии

Ф. А.

Самый любимый и выдающийся ученик и последователь Альберта Великого, неаполитанец, учитель церкви святой Фома Аквинский (1225–1274) по праву считается вершиной средневековой схоластики и самым талантливым ее систематизатором, доминиканец, основатель нового богословского течения в католицизма – томизма, наиболее авторитетный религиозный философ по решению Ватиканского собора 1879 года, автор пяти доказательств бытия Божия. Учился и на протяжении десятилетия преподавал в Парижском университете. Парижская молодость Фомы приходится на время правления короля Людовика IX Святого (1226–1270), в зрелые годы Фома служил в Ватикане.

Богословско-философская системы Фомы сформировалась в результате синтеза и осмысления наследия Аристотеля и отчасти неоплатонизма, Ареопагитик, Августина, Боэция, Иоанна Дамаскина, Авиценны, Авероэсса, Ансельма.

Антропология Фомы Аквинского

Индивидуальность человека – личностное единство души и тела. Душа – животворящая сила человеческого организма; она нематериальна и самосущна; она – субстанция, обретающая свою полноту лишь в единстве с телом, благодаря ей телесность обретает значимость – становясь человеком. В единстве души и тела рождаются мысли, чувства и целеполагания. Душа человека бессмертна. Фома Аквинский считал, что сила разумения души (то есть степень познания ею Бога) определяет красоту человеческого тела. Конечная цель жизни человека – достижение блаженства, обретаемого в созерцании Бога в загробном мире.

По своему положению человек – промежуточное существо между тварями (животными) и ангелами. В ряду телесных созданий – он высшее существо, его отличает разумная душа и свободная воля. В силу последней человек ответственен за свои поступки. А корень его свободы – разум.

Человек отличается от животного мира наличием способности познания и, на основании этого, способностью совершать свободный осознанный выбор: именно интеллект и свободная (от какой-либо внешней необходимости) воля являются основаниями совершения подлинно человеческих действий (в отличие от действий, свойственных как человеку, так и животному), принадлежащих к сфере этического. Во взаимоотношении двух высших способностей человека – интеллекта и воли, преимущество принадлежит интеллекту (положение, вызвавшее полемику томистов и скотистов), поскольку воля с необходимостью следует интеллекту, представляющего для неё то или иное сущее, как благое; однако при совершении действия в конкретных обстоятельствах и при помощи определенных средств на первый план выходит волевое усилие (О зле, 6). Наряду с собственными усилиями человека для совершения благих действий требуется также Божественная благодать, не устраняющая своеобразие человеческой природы, а совершенствующая её. Также Божественное управление миром и предвидение всех (в том числе индивидуальных и случайных) событий не исключает свободы выбора: Бог, как наивысшая причина, допускает самостоятельные действия вторичных причин, в том числе и влекущие за собой негативные нравственные последствия, поскольку Бог в состоянии обращать ко благу зло, сотворенное самостоятельными агентами.

Этика Фомы Аквинского

Будучи первопричиной всех вещей, Бог, вместе с тем, является конечной целью их устремлений; конечной целью морально благих человеческих действий является достижение блаженства, состоящее в созерцании Бога (невозможного, согласно Фоме, в пределах настоящей жизни), все остальные цели оцениваются в зависимости от их упорядоченной направленности на конечную цель, уклонение от которой представляет собой зло, коренящееся в недостатке существования и не являющееся некоторой самостоятельной сущностью (О зле, 1). Вместе с тем Фома отдавал должное деятельности, направленной на достижение земных, конечных форм блаженства. Началами собственно нравственных деяний с внутренней стороны являются добродетели, с внешней – законы и благодать. Фома анализирует добродетели (навыки, позволяющие людям устойчиво использовать свои способности во благо (Сумма теологии I–II, 59–67)) и противостоящие им пороки (Сумма теологии I–II, 71–89), следуя аристотелевской традиции, однако он полагает, что для достижения вечного счастья помимо добродетелей существует необходимость в дарах, блаженствах и плодах Св. Духа (Сумма теологии I–II, 68–70). Нравственную жизнь Фома не мыслит вне наличия теологических добродетелей – веры, надежды и любви (Сумма теологии II–II, 1–45). Вслед за теологическими идут четыре «кардинальные» (основополагающие) добродетели – благоразумие и справедливость (Сумма теологии II–II, 47–80), мужество и умеренность (Сумма теологии II–II, 123—170), с которыми связаны остальные добродетели.

В своих этических воззрениях Аквинат опирался на принцип свободы воли человека, на учение о сущем как благе и о Боге как абсолютном благе и о зле как лишенности блага. По Аквинату, зло являет собой лишь менее совершенное благо; оно допускается Богом ради того, чтобы во Вселенной осуществлялись все ступени совершенства. Важнейшей идеей в этике Аквината является концепция, согласно которой блаженство составляет конечную цель человеческих устремлений. Оно заключается в самой превосходной человеческой деятельности – в деятельности теоретического разума, в познании истины ради самой истины и, значит, прежде всего в познании абсолютной истины, т. е. Бога. Основу добродетельного поведения людей составляет коренящийся в их сердце естественный закон, требующий осуществления блага, избежания зла. По Аквинату, без божественной благодати вечное блаженство недостижимо.

Фома построил подробную этику с учетом новозаветной концепции соотношения закона и благодати. Этика Аквината строится преимущественно не на законе и долге (это лишь ранний и несовершенный этап моральной жизни), а на свободном влечении к добру, когда добро делается не из страха или желания награды, а из любви к самому добру (Богу как высшему добру). В таком состоянии воля человека действует с максимальной свободой (Св. Фома решительно отстаивал ценностную теорию свободы). Разумеется, такое состояние, помимо усилий человека, требует помощи в виде благодати. Теория благодати также была Аквинатом подробно развита. Все люди могут вывести для себя хотя бы простейшие представления о добре и зле, употребляя усилия Богом данного разума – в человеке заложен естественный нравственный закон. Иные же моральные истины люди получают только путем откровения. Поэтому греховные деяния, по Аквинату, могут иметь троякий аспект зла: против естественной природы, против божественной заповеди, против человеческого сообщества. Аквинат много места оставляет свободному творчеству человека в сфере нравственности (а, точнее, сотворчества с Богом); формы такого творчества нельзя и не нужно предписывать законом и вынуждать их осуществлять, взывая к долгу. Новозаветная эпоха есть эпоха свободы и благодати. Поступок мыслится Аквинатом как баланс воли и разума при содействии благодати (если только человек не закрыл себя для ее действия, например, находясь в состоянии смертного греха). После Аквината окончательно укоренилось деление поступков на формальные (добровольные и сознательные) и материальные (с дефектом или отсутствием осознанности и свободного желания). Последние предусматривают частичную ответственность или вообще ее аннулируют, а в случае благих поступков ограничивают заслугу. Аквинату принадлежит подробный понятийно-терминологический аппарат в области этики, которым продолжают пользоваться и сегодня. Так, добродетель он определял как «некое совершенство и силу, но результат силы есть действие, и действие добродетели есть не что иное, как благое использование свободной воли».

§ 8. Иоанн Дунс Скотт

(англ. Johannes Duns Scotus)

Шотландский теолог, привилегированный учитель Ордена францисканцев, блаженный Иоанн Дунс Скотт (ок. 1266 – 1308) в католической традиции получил звание «Doctor subtilis» (тонкий доктор) за утонченность своего богословского и философского учения и за пронимающий образ мысли. Фигура Дунса Скота венчает XIII столетие – эпоху Высокого Средневековья, он последний и самый оригинальный представитель золотого века средневековой схоластики и в некоторых отношениях предвестник иного мировоззрения. Среди доктрин, сделавших Скота известным: «Univocity of being», где существование – наиболее абстрактное понятие, применимое ко всему существующему; формальное различие – способ отличия различных аспектов одного и того же; идея конкретности – свойства, присущего каждой отдельной личности и наделяющего её индивидуальностью. Он преподавал богословие в Оксфорде и Париже, где в 1305 году защитил докторскую диссертацию, в которой отстаивал (против доминиканцевтомистов) изначальную Непорочность Девы Марии.

Антропология Дунса Скота

Человек есть совершеннейшее соединение совершеннейшей формы с совершеннейшею материей. Души творятся непосредственными актами воли Божией. Бессмертие души не может быть доказано разумом и принимается только верою. Душа не отличается реально от своих сил и способностей; они – не accidentia душевной субстанции, а сама душа, в определенных состояниях и действиях или в определенном отношении к чему-либо.

Общим знаменателем к антропологическим тезисам Д. Скотта является уникальное понимание им индивидуального (Haecceitas = «этость»). Отождествляя всеобщее с неопределенным в своей materia prima и видя в ней низшую ступень, minimum бытия, Дунс Скот естественно признавал положительный полюс бытия, maximum реальности, за существованием единичным или индивидуальным, как представляющим высшую степень определенности. Вопреки большинству своих предшественников и современников в философии Дунс Скот понимал индивидуальность не как что-то привходящее (accidens) к сущности, а как нечто существенное, само по себе (entitas).

Совокупность свойств, характеризующих Сократа и отвечающих на вопрос, что есть Сократ – т. н. у схоластиков quidditas – ещё не составляет индивидуального существа Сократа, как этого лица, ибо вся эта совокупность мыслимых свойств могла бы принадлежать нескольким субъектам в следовательно не есть настоящая индивидуальность этого субъекта, действительного Сократа. Эта последняя не есть что-либо качественно определимое, она не может быть высказана как что-нибудь, а только указана как это. Эта неизреченная индивидуальная сущность («этость») не есть ни материя, ни форма, ни сложное из обоих, а крайняя реальность всякого существа (ultima realitas entis). Ученики Дунса Скота изобрели для его principium individuationis название haecceitas в противоположность с quidditas. Бог творит каждого человека сугубо индивидуально, ставя при этом особый акцент на то, что человек отвечает перед Богом персонально – как уникальная личность.

Дунс Скот – один из немногих мыслителей, который вполне решительно и отчётливо признавал свободу воли, с исключением всякого детерминизма, которому принадлежит определение: volun-tas sui juris suaeque potestatis est. В этом он резко отличался от доминиканца Фомы Аквинского, поборника авторитета в ущерб частной воле. Воля есть причина, которая может сама себя определять. В силу своего самоопределения воля есть достаточная или полная причина всякого своего акта. Поэтому она не подлежит никакому принуждению со стороны предмета. Никакое предметное благо не вызывает с необходимостью согласия воли, но воля свободно (от себя) соглашается на то или другое благо, и таким образом может свободно соглашаться на меньшее, как и на большее благо. Таким образом подлинная причина – исходное желание (или не желание) человека вылечиться, его «воление», но вовсе не знание об эффективности лекарства. Отказаться от лечения неразумно, иррационально? Да, и в этом суть: Дунс Скотт иррационален, в том смысле, что ставит волю, ее свободу над диктатом рационального разума. Примат воли над разумом отличает «воление» Д. Скотта от томизма, в рамках которого воля послушно следует за разумом. Наша воля не только есть настоящая причина наших действий, но и единственная причина самих хотений. Если воля в данном случае хотела того или другого, то этому нет никакой другой причины, кроме той, что воля есть воля, как для того, что тепло согревает, нет иной причины, кроме той, что тепло есть тепло, Замечательна по своей безукоризненной точности следующая краткая формула «утонченного доктора»: не иное что, как сама воля, есть полная (или цельная) причина хотения в воле (nihil aliud a voluntate est causa totalis volitionis in voluntate).

С учением о свободе воли тесно связано учение о превосходстве воли над умом. Воля есть сила самоопределяющаяся и само-законная, она может хотеть и не хотеть, и это зависит от её самой, тогда как ум определяется к своему действию (мышлению и познанию) с троякою необходимостью:

•собственною природою, в силу которой он есть только способность мышления, и не в его власти мыслить или не мыслить;

•данными чувственного восприятия, определяющими первоначальное содержание мышления, актами воли, обращающей внимание ума на тот или другой предмет и тем определяющей дальнейшее содержание и характер мышления.

Согласно с этим, Д. Скот различает первое разумение или мышление, определяемое природой ума и первоначальными предметными данными (intellectio s. cogitatio prima), и второе, определяемое волей (i. s. с. secunda). Акт ума должен находиться из власти воли, дабы она могла отвращать ум от одного мыслимого и обращать его к другому, ибо иначе ум остался бы навсегда при одном познании предмета, первоначально ему данного. Ум (в «первом мышлении») лишь предлагает воле возможные сочетания идей, из которых воля сама выбирает желательное ей и передает его уму для действительного и отчетливого познания. Таким образом, если ум бывает причиною хотения, то лишь причиной служебною относительно воли (causa subserviens voluntati).

Этика Дунса Скота

Все свои психологические рассуждения Д. Скот старается оправдать эмпирически, обращаясь к внутреннему опыту, как к высшей инстанции. «Что это так, – говорит он, – явствует из достоверного опыта, как всякий может испытать в себе самом». Признание первенства воли над умом существенно предопределяет и этическое учение Д. Скота. Основание нравственности (как и религии) есть наше желание блаженства. Это желание удовлетворяется не в теоретической, а в практической области духа. Окончательная цель нравственной жизни или верховное благо (summum bonum) заключается не в созерцании абсолютной истины или Бога, как полагали Фома и большинство схоластиков, а в известном аффекте воли, именно в совершенной любви к Богу, реально нас с Ним соединяющей. Норма нравственности есть единственно Божья воля, предписывающая нам законы деятельности, как естественные, так и религиозно-положительные. Праведность состоит в исполнении этих законов; грех есть функциональное нарушение праведности, а не какое-нибудь существенное извращение нашей души. Ничто, кроме Бога, не имеет собственного достоинства, а получает положительное или отрицательное значение исключительно от воли Божией, которую Д. Скот понимает как безусловный произвол. Бог хочет чего-нибудь не потому, что оно добро, а напротив, оно есть добро только потому, что Бог его хочет; всякий закон праведен лишь поскольку он принимается божественною волею. Единственно от произволения Божия зависело поставить условием нашего спасения воплощение и крестную смерть Христа; мы могли бы быть спасены и другими способами. Ошибочные деяния Скотт признавал совершаемыми как в силу интеллектуальной ошибки, так и в силу возможного неправильного приложения воли. Такая позиция была в некотором отношении шагом назад по сравнению со зрелой схоластикой и даже Ланской школой.

§ 9. Уильям Оккам

(англ. William of Ockham)

Уильям Оккам (1285–1347) – представитель поздней схоластики (так наз. ее «францисканской» ветви), один из последних богословов и философов Средневековья и предвестник философии Нового времени. За силу своих убеждений Оккам получил звание «Doctor invincibilis» (непобедимый), «Doctor singularis» (единственный). Последовательный противник примата папского доминирования в светских делах, выступал за верховенство соборного церковного разума над папой в решении канонических вопросов, за что был арестован в Италии и вынужден был бежать в Германию. Изучал в Оксфорде лекции Дунса Скота, преподавал в Париже. Всемирно известна «бритва Оккама» – принцип, лаконично сформулированный, как: «Не до́лжно множить сущее без необходимости».

Оккам развивал представление о безусловности свободной воли, что в дальнейшем объективно способствовало появлению ценностно безразличных концепций воли и свободы. Оккам также затронул проблему безусловности моральных норм и самого содержания представлений о добре и зле. Добро и зло у Оккама не столько проистекает из самой благой природы Бога, сколько является результатом Его творческого акта, когда Бог провозглашает (декретирует) одни вещи как добрые, а иные – как злые. Добро и зло, следовательно, являются таковыми в силу решения Бога (и даже, пусть и чисто теоретически, могут меняться). Это, с одной стороны, проявление волюнтаризма в этике, а с другой – крайнего декретивизма (согласно которому моральные сущности существуют только и исключительно благодаря их определению в качестве таковых). Ими рассматривались и вопросы действия благодати (благодатное предопределение ко спасению как условное или безусловное в зависимости наличия и качества заслуг и т. д.).

Примечания

1

Философская энциклопедия. Т. 5. С. 582.

2

Альберт Швейцер. Культура и этика. – М., 1973. С. 87.

3

Лао-цзы, 9.

4

Дао де цзин, 81.

5

Там же, 2, 13, 17, 18.

6

Там же, 31.

7

Там же, 33.

8

История китайской философии… С. 76.

9

Лунь юй, гл. 2.

10

Лунь юй, гл. 3.

11

Там же.

12

Там же. Гл. 15.

13

Там же.

14

Лунь юй. Гл. 18, 20.

15

Токарев С. А. Религия в истории народов мира. С. 256.

16

Лунь юй. Гл. 2.

17

Лунь юй. Гл. 2.

18

Там же.

19

Там же. Гл. 18, 20.

20

Там же. Гл. 9.

21

Лунь юй, 5.

22

Там же.

23

Там же, 7.

24

Кобзев А. И. Проблема природы человека в конфуцианстве // Проблема человека в традиционных китайских учениях. С. 228.

25

Лунь юй, 4.

26

Там же, 13.

27

Там же.

28

Там же, 14.

29

Лунь юй, 14.

30

Там же, 15.

31

Там же.

32

Там же.

33

Там же.

34

Хуайнань-цзы. Гл. 20.

35

Мо-цзы, 7.

36

Хуайнань-цзы, гл. 20.

37

Мо-цзы, гл. 4.

38

Мо-цзы, 8.

39

Фрагменты ранних греческих философов. С. 70.

40

Гесиод. Труды и дни. – М., 1927. С. 47.

41

Фрагменты ранних греческих философов. С. 103–105; Диоген Лаэртский, I, 45–104.

42

Пифагоровы законы и нравственные правила // Чанышев А. Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. С. 339.

43

Метод Пифагора // Кандыба Д. В. Техника гипноза. С. 105.

44

Фрагменты… С. 499.

45

Диоген Лаэртский. VIII, 13.

46

Метод Пифагора // Кандыба Д. В. Техника гипноза. С. 100.

47

Порфирий. Жизнь Пифагора. С. 22.

48

Диоген Лаэртский. VIII, 9.

49

Порфирий. Жизнь Пифагора, 34.

50

Фрагменты… С 499.

51

Диоген… VIII, 19.

52

Диоген… VIII, 9.

53

Там же, 32.

54

Пифагоровы законы и нравственные правила // Чанышев А. Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. С. 339.

55

Пифагоровы законы и нравственные правила // Чанышев А. Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. С. 339.

56

Метод Пифагора // Д. В. Кандыба. С. 102.

57

Пифагоровы законы… С. 339.

58

Порфирий. Жизнь Пифагора, 45.

59

Диоген… VIII, 8.

60

Пифагоровы правила… С. 340.

61

Фрагменты Гераклита // Материалисты Древней Греции. Фрагмент № 85.

62

Фрагмент № 110.

63

Фрагмент № 62.

64

Фрагменты… С. 114–115.

65

VII Письмо к Гермодору // Антология кинизма. С. 269.

66

Фрагмент № 318.

67

Фрагмент № 318.

68

Фрагмент № 320.

69

Материалисты Древней Греции. С. 154.

70

Фрагмент № 343.

71

Фрагмент № 302.

72

Фрагмент № 309.

73

Фрагмент № 310.

74

Фрагмент № 313.

75

Фрагмент № 300.

76

Фрагмент № 316.

77

Фрагмент № 304.

78

Фрагмент № 375.

79

Фрагмент № 376.

80

Маковельский А. Софисты. Вып. 2. С. 56.

81

Диоген… II, 33.

82

Платон. Критон, 49 с.

83

Платон. Государство // Соч. в 3-х тт. Т. 3, С. 103.

84

Толстой Л… С. 45.

85

Диоген… II, 21.

86

Толстой Л. С. 85–86.

87

Платон. Критон, 54 с.

88

Платон. Критон, 48 b.

89

Кессиди Ф. Х. Сократ. С. 158.

90

Диоген Лаэртский. VI, 11.

91

Там же. 3, 5.

92

Апофтегмы // Антология кинизма. Фрагменты сочин. киников. С. 113.

93

Диоген… VI, 8.

94

Там же. 71.

95

Там же. 28.

96

Там же. 42.

97

Диоген… VI, 56.

98

Там же. 97.

99

Платон. Законы. С. 202.

100

Диоген… VI, 72.

101

Платон. Федон, 67 с.

102

Платон. Федон, 113d – 114.

103

Диоген Лаэртский. III, 78.

104

Платон. Теэтет, 176 с.

105

Платон. Теэтет, 177.

106

Платон. Федон, 107 с.

107

Платон. Законы. С. 200.

108

Государство. С. 207.

109

Платон. Пир, 180 b.

110

Платон. Пир, 189 d.

111

Платон. Федр, 256 d.

112

Диоген…, III, 78.

113

Диоген Лаэртский. III, 99.

114

Законы. С. 206.

115

Там же. С. 202.

116

Там же. С. 203.

117

Там же. С. 207.

118

Пир, 204 с.

119

Платон. Т. 2 С. 135.

120

Законы. С. 201.

121

Аристотель. Большая этика. 1182 а.

122

Аристотель. Этика. СПб., 1908. С. 71.

123

Никомахова этика. 1103 а. С. 25–30.

124

Большая этика. 1183 b. С. 10–15.

125

Там же. 1190 b. С. 25–30.

126

Большая этика. 1191 а.

127

Никомахова этика. 1101 а. С. 10–15.

128

Никомахова этика. 1104 b. С. 25–30.

129

Там же. 1120 а. С. 10–15.

130

Никомахова этика. 1107 а.

131

Там же. 1116 а. С. 10.

132

Там же. 1117 b. С. 25.

133

Там же. 1118 b.

134

Пчела. Памятники русской литературы. XIII в. С. 491.

135

Никомахова этика. 1119 b. С. 20–25.

136

Там же. 1122 а. С. 25–30.

137

Там же. 1123 b.

138

Там же. 1125 b. С. 25–30, 1126 b. С. 5–10.

139

Никомахова этика. 1126 b. С. 10–15.

140

Там же. 1128 b. С. 10.

141

Там же. 1128 b. С. 15–20.

142

Диоген Лаэртский. V, 30.

143

Никомахова этика. 1115 а. С. 15–20.

144

Там же. 1177 b. С. 25–30.

145

Там же. 1177 b. С. 5.

146

Лукреций. О природе вещей. С. 595.

147

Материалисты Древней Греции. С. 220.

148

Диоген Лаэртский. X, 141.

149

Диоген… X, 137.

150

Материалисты Древней Греции. С. 233

151

Там же. С. 213.

152

Там же. С. 224.

153

Там же. С. 236.

154

Диоген… X, 140.

155

Материалисты… С. 235.

156

Диоген… X, 135.

157

Лукреций. С. 589.

158

Лукреций. С. 593.

159

Материалисты… С. 216.

160

Там же. С. 219.

161

Там же. С. 223.

162

Материалисты… С. 231.

163

Диоген Лаэртский. С. 284.

164

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. – М., 1977. С. 10.

165

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. – М., 1977. С. 270.

166

История мировой литературы. Т. 2. С. 81.

167

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. – М., 1977. С. 8.

168

Античные афоризмы. С. 57.

169

Сенека. Там же. С. 73.

170

Сенека. Там же. С. 74.

171

Сенека. Там же. С. 79.

172

Сенека. Там же. С. 59.

173

Сенека. Там же. С. 92.

174

Сенека. Там же. С. 126.

175

Сенека. Там же. С. 13.

176

Сенека. Там же. С. 106.

177

История римской литературы. Т. 2. С. 78.

178

Сенека. Там же. С. 192.

179

Античные афоризмы. С. 17.

180

Толстой Л. Н. ПСС. – М., 1952. Т. 41. С. 548.

181

Сенека. Там же. С. 114.

182

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 311

183

Сенека. Там же. С. 127.

184

Сенека. Там же. С. 270.

185

Сенека. Там же. С. 42.

186

Сенека. Там же. С. 43.

187

Ср.: с. 23 наст. раб.

188

Там же. С. 267.

189

Беседы Эпиктета. Кн. 2. II (25).

190

Чанышев А. Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. C. 312.

191

Гюйо М. Соч. Т. . С. 309.

192

История философии. – М., 1940. Т. 1. С. 352.

193

Беседы Эпиктета // Вестник Древней истории. 1975, № 2. С. 216.

194

Там же. Кн. 1. XII (23), XXV (4), XXII (20).

195

Браш М. Классики философии. Т. 1. С. 334.

196

Гюйо М. Соч. Т. 4. С 335.

197

Мысли мудрых людей. На каждый день. Собраны Л. Н. Толстым. С. 18.

198

Об эзотерическом учении египетского мыслителя Гермеса Трижды величайшего. См. подробнее «Гермес Трисмегист и герметическая традиция Востока и Запада».

199

Афоризмы Эпиктета. – СПб., 1891. С. 26.

200

Афоризмы Эпиктета. – СПб., 1891. С. 34.

201

Беседы Эпиктета. Кн. 2. XXII (105).

202

Мысли мудрых людей… С. 318.

203

Марк Аврелий. Наедине с собой: Размышления. – М., 1914. С. 73.

204

Там же. С. 78.

205

Там же. С. 18–19.

206

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 40. С. 134.

207

Секст Эмпирик. Соч. Т. 2. С. 356.

208

Там же. С. 358.

209

Там же. С. 379.

210

Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. – М., 1979. С. 356.

211

Уколова В. И. «Последний римлянин» Боэций. – М., 1987. С. 110.

212

Боэций. Утешение философией. – М., 1990. С. 265.

213

Уколова В. И. «Последний римлянин» Боэций. С. 125.

214

Майоров Г. Г. Судьба и дело Боэция // Боэций. Утешение философией. – М., 1990. С. 403.

215

Боэций. Утешение философией. – М., 1990. С. 285–286.

216

Там же. С. 197.

217

Боэций. Утешение философией. – М., 1990. С. 207.

218

Там же. С. 210.

219

Там же. С. 218.

220

Боэций. Утешение философией. – М., 1990. С. 261.

221

Там же. С. 215.

222

Евангелие от Иоанна, 1,1–5.

223

Исход, гл. 20, ст. 2, 3.

224

Бытие. 1, 27.

225

Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. – М., 2005. С. 79.

226

Бытие, 2, 15.

227

Бытие, 1, 28–29.

228

Бытие, 2, 16–17.

229

Бытие, 3, 17–19.

230

Бытие, 4, 11–12.

231

Бытие, 6, 5.

232

Архимандрит Платон (Игумнов). Указ. соч. С. 33.

233

Исход, 20, 2–17.

234

Исход, 22, 20.

235

Исход, 20, 5, 6.

236

Исход, 20, 12.

237

Исход, 21, 15, 17.

238

Исход, 21, 12.

239

Исход, 21, 22–25.

240

Выкуп невесты в виде денег или животных; в данном случае – штраф.

241

Исход, 22, 16, 17.

242

Исход, 22, 1–4.

243

Исход, 23, 1, 7.

244

Бытие, 2, 24.

245

Матфея, 19, 5–6.

246

Бытие, 2, 18, 21–23.

247

1 Коринфянам, 7, 2, 9.

248

Бытие, 1, 28.

249

Евреям, 13, 4.

250

1 Фессалоникийцам, 4, 3.

251

Притчи, 23, 27, 28.

252

Песнь Песней, 4, 12.

253

Притчи, 5, 3–17, 20–23.

254

Бытие, 19, 4, 5.

255

Бытие, 19, 24, 25.

256

Исход, 22, 19.

257

Притчи, 5, 18, 19.

258

Песнь Песней, 1, 1; 4, 1–7, 10; 7, 2, 3, 8–11; 8, 1.

259

1 Кор., 7, 3.

260

1 Кор., 7, 4.

261

1 Кор., 7, 5.

262

См. «Заповеди блаженства».

263

Матфея, 19, 5, 6.

264

Римлянам, 7, 2.

265

1 Кор., 7, 10, 11.

266

Второзаконие, 24, 1–4.

267

Матфея, 19, 7, 8.

268

Матфея, 5, 32.

269

1 Послание Иоанна, 4,8.

270

Бердяев Н. А. Смысл истории. С. 84.

271

Евреям. 9, 24–28.

272

Бердяев Н. А. Смысл истории. С. 46.

273

Деяния, 17, 26, 27.

274

2-е Коринфянам, 5, 19.

275

Иоанна, 3, 16–18.

276

Матфея, 4, 17.

277

1-е Послание Иоанна, 5, 3.

278

К Галатам, 5, 22, 23.

279

1-е Послание Иоанна, 5, 12.

280

Матфея, 5, 37.

281

От Матфея, 22, 36–39.

282

Откровение Иоанна Богослова, 21,4.

283

От Матфея, 15, 11, 18, 19.

284

От Матфея, 5, 3–12.

285

1-е Иоанна, 2, 12.

286

К Римлянам, 3, 20, 28.

287

К Галатам, 2, 16, 21.

288

К Галатам, 3, 31.

289

К Римлянам, 2, 13.

290

1-е Коринфянам, 6, 6–11.

291

Там же, 6, 12.

292

1-е Иоанна, 2, 4, 6.

293

Иакова, 2, 20.

294

От Матфея, 5, 17–20.

295

От Матфея, 23, 13.

296

Сборщики налогов.

297

От Матфея, 21, 31.

298

От Матфея, 5, 21, 22.

299

От Луки, 23: 43.

300

1-е Коринфянам, 13, 13.

301

1-е Коринфянам, 13, 2–3.

302

1-е Иоанна, 4, 7, 8.

303

От Матфея, 5, 25.

304

Там же, 5, 39.

305

Там же, 5, 43, 44.

306

К Римлянам, 12, 19–21.

307

Саддукеи – эллинизированная секта иудейских священников, отрицающих бессмертие души и воскресение мертвых.

308

От Матфея, 16, 6.

309

Там же, 12, 1–7.

310

Там же, 12, 10–12.

311

По закону человек должен был отдать Богу десятую часть своего дохода.

312

От Матфея, 23, 23.

313

К Римлянам, 2, 29.

314

2-е Коринфянам, 3: 6.

315

1-е Послание Петра, 4, 1, 2.

316

От Иоанна, 5, 14.

317

К Римлянам, 8, 28.

318

Столяров А. А. Тертуллиан: эпоха, жизнь, учение // Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 15.

319

Там же.

320

Столяров А. А. Тертуллиан: эпоха, жизнь, учение // Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994 С. 34.

321

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 107.

322

Там же. С. 166.

323

Там же. С. 93.

324

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 98.

325

Там же. С. 89.

326

Там же. С. 164.

327

Там же. С. 223.

328

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 242.

329

Там же. С. 229.

330

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 262.

331

Там же. С. 263.

332

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 324.

333

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 350.

334

Там же. С. 352.

335

Там же. С. 353.

336

Там же.

337

Тертуллиан. Избранные сочинения. – М., 1994. С. 356.

338

Там же. С. 275.

339

Центром развития этой школы была сначала Низибия, но после завоевания ее персами (363 г.) школа перенесена была в Эдессу. Этим и объясняется ее двойное название в истории.

340

В письмах этого рода язык Пелусиота отличается особенной силой. «Тебе уже много лет, – писал Исидор одному престарелому монаху Пелагию, – однако все еще имеешь неугомонную мысль, из одной

341

Лосев А. Ф. Философия, мифология, культура. – М., 1991. С. 451.

342

Августин А. Исповедь. – М., 1991. С. 241.

343

Августин А. Исповедь. С. 114.

344

Рабинович В. Л. Человек в исповедальном жанре // О человеческом в человеке. – М., 1991. С. 325.

345

Столяров А. А. Аврелий Августин. Жизнь. Учение и его судьбы // Августин А. Исповедь. – М., 1991. С. 39.

346

Баткин Л. М. «Не мечтайте о себе». – М., 1993. С. 19.

347

Иванов В. Г. История этики Средних веков. – СПб., 2002. С. 199.

348

Августин А. Исповедь. – М., 1991. С. 197.

349

Там же. С. 266.

350

Столяров А. А. Аврелий Августин. Жизнь. Учение и его судьбы // Августин А. Исповедь. – М., 1991. С. 38.

351

Гусейнов А. А., Иррлиц Г. Краткая история этики. – М., 1987.

352

Там же.

353

Столяров А. А. Аврелий Августин. Жизнь. Учение и его судьбы // Августин А. Исповедь. – М., 1991. С. 41.

354

Августин А. Исповедь. С. 117.

355

Августин А. Христианская наука. – СПб., 2006. С. 306.

356

Там же. С. 432.

357

Августин А. Христианская наука. – СПб., 2006. С. 299.

358

Там же. С. 388.

359

Эриксен Т. Б. Августин. – М., 2003. С. 220.

360

Августин А. Исповедь. С. 276.

361

Там же. С. 252.

362

Эриксен Т. Б. Августин. С. 226.

363

Общепринятое его прозвище «Двоеслов» – результат неверного перевода наименования его труда.

364

Ересь павликиан появилась во второй половине VII столетия в Сирии в связи с гностико-манихейскими воззрениями основателя этой ереси Константина, толковавшего учение апостола Павла о Боге и мире, о духе и плоти в дуалистическом смысле.

Content

Бахтин М. В., Соколовская И. Э.
Человек в поисках себя. Очерки антропологических и этических учений: монография. Том 1. Античность и Средневековье

ВВЕДЕНИЕ ПОСТУПОК КАК АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ И ЭТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Глава I. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕЙ ИНДИИ

§ 1. Веды

§ 2. Упанишады

§ 3. Махабхарата

§ 4. Бхагавад-гита и Артхашастра

§ 5. Карма и реинкарнация

ПЕРИОД ФИЛОСОФСКИХ ШКОЛ

ОРТОДОКСАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ

§ 6. Веданта

§ 7. Йога

§ 8. Санкхья

§ 9. Вайшешика

§ 10. Ньяя

§ 11. Миманса

НЕОРТОДОКСАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ

§ 12. Джайнизм

§ 13. Буддизм

§ 14. Локаята (чарвака)

§ 15. Адживика

Итоги

Глава II. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕГО КИТАЯ

§ 1. Инь-ян

§ 2. Даосизм

§ 3. Конфуцианство

§ 4. Моизм

§ 5. Законники (фа-зця)

§ 6. Материалисты. Ян Чжу и Ван Чун

Итоги

Глава III. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

§ 1. Гесиод

§ 2. Семь мудрецов

§ 3. Пифагор

§ 4. Гераклит

§ 5. Демокрит

§ 6. Софисты

§ 7. Сократ

§ 8. Сократические школы

8.1. Киники

8.2. Киренская школа

§ 9. Платон

§ 10. Аристотель

§ 11. Эпикур

§ 12. Греческие стоики

§ 13. Скептицизм

§ 14. Академия и Ликей

Итоги

Глава IV. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ДРЕВНЕГО РИМА

§ 1. Цицерон

§ 2. Эпикуреизм. Лукреций Кар

§ 3. Филон Александрийский

§ 4. Римские стоики. Сенека

§ 5. Эпиктет

§ 6. Марк Аврелий

§ 7. Скептицизм. Секст Эмпирик

§ 8. Неоплатонизм

§ 9. Учение о человеке, морали и прикладная этика у Боэция

Итоги

Глава V. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА (I–III века)

§ 1. Библейская картина человека

§ 2. Христианская картина человека

§ 3. Антропология и этика апологетов (I–II вв.)

§ 4. Христианская антропология – этика – этикет в учении Тертуллиана

§ 5. Александрийская школа. Климент и Ориген

§ 6. Ереси

Глава VI. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ЭПОХИ ПАТРИСТИКИ (IV–VIII ВЕКА)

§ 1. Александрийская школа

§ 2. Антиохийская школа

§ 3. Пелагианство

§ 4. Отцы и церковные писатели на Западе в IV–V веках

§ 5. Антропология и этика после падения Римской империи

§ 6. Антропология и этика Византии в IX–XII веках

Глава VII. АНТРОПОЛОГИЯ И ЭТИКА ЭПОХИ СХОЛАСТИКИ (X–XIII ВЕКА)

§ 1. Ансельм, архиепископ Кентерберийский (лат. Anselmus Cantuariensis; фр. Anselme d'Aoste, Anselme du Bec) Верить, чтобы понимать

§ 2. Пьер Абеляр (фр. Pierre Abélard/Abailard, лат. Petrus Abaelardus) Понимать, чтобы верить

§ 3. Бернар Клервоский (лат. Bernardus Claraevallensis)

§ 4. Франциск Ассизский (лат. Franciscus Assisiensis, итал. Francesco d'Assisi)

§ 5. Бонавентура (Джованни Фиданца) (лат. Giovanni di Fidanza)

§ 6. Альберт Великий (лат. Albertus Magnus)

§ 7. Фома Аквинский (лат. Fomus Aquinat)

§ 8. Иоанн Дунс Скотт (англ. Johannes Duns Scotus)

§ 9. Уильям Оккам (англ. William of Ockham)

Примечания