Уилл Брукер

Почему Боуи важен

Will Brooker

Why Bowie Matters

Copyright © Will Brooker 2019

First published in English by William Collins, an imprint of HarperCollins Publishers

© С. Афонин, В. Бойер, перевод, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

18+

* * *

Для меня важно многое[1].

Дэвид Боуи, «Afraid»

Введение:

Дэвид Боуи – история жизни

«За одну жизнь папа прожил десять!» Этот жизнерадостный твит Данкана Джонса в день второй годовщины смерти его отца обобщает типичное представление о Дэвиде Боуи как о человеке, который жил, опережая время, и менял себя с выпуском каждого нового альбома. После юношеского увлечения фолк-роком за одни только 1970-е годы Боуи успел побывать Зигги Стардастом, Аладдином Сэйном, Изможденным Белым Герцогом и даже исполнителем голубоглазого соула в альбоме Young Americans, прежде чем пройти через берлинское затворничество и завершить десятилетие на пороге мейнстримного успеха, который будет сопровождать его и в эпоху MTV, в 1980-х годах.

Об этом нам рассказывают все его биографы. Однако во введении к этой книге речь пойдет о другом. Я расскажу, как Дэвид Боуи повлиял на мою жизнь, как он просвещал и вдохновлял меня, с тех пор как я впервые послушал мамину кассету Let’s Dance в тринадцать лет. Речь пойдет не о том, как менялся Боуи, а о том, как вслед за ним менялся я, начиная со случайного знакомства с его творчеством в 1983 году и вплоть до 2015-го, когда в качестве эксперимента я жил как он и попытался уместить всю его уникальную карьеру в двенадцать месяцев.

У каждого фаната есть своя история о том, какую роль Боуи сыграл в его жизни. Моя – уникальна, как и все остальные. В этой части книги я не пытаюсь выставить себя исключительным суперфанатом. Хотя мой опыт был довольно необычным, я всего лишь один из миллионов его поклонников – такой же, как любой из вас. У каждого есть свой собственный Боуи, и это самое главное.

Дэвид Роберт Джонс родился 8 января 1947 года и умер 10 января 2016 года. Сценический псевдоним Дэвид Боуи появился на свет 16 сентября 1965 года – и жив до сих пор. Да, «Дэвид Боуи» – образ, сотворенный Джонсом. Однако он успешно существовал в течение сорока лет не только потому, что Дэвид Джонс в какой-то момент остановился на этом псевдониме (ведь ранее он был известен как Лютер Джей, Алексис Джей и Том Джонс), но и потому, что именно его приняла публика – благодаря его фанатам.

Боуи стал звездой, сверхидеей, иконой своего времени именно благодаря нам, людям, которые с распростертыми объятиями впустили его в свою жизнь. Мы отдали ему частичку себя, и поэтому он по-прежнему продолжает жить в каждом из нас. В этой книге я воспеваю значимость Боуи и изучаю его наследие как феномена культуры. С другой стороны, я хочу отдать дань нашему внутреннему Боуи, позволить ему менять и вдохновлять нас. Ведь мы и есть те самые «миллионы», в которые он вглядывался в 1970 году в песне «The Man Who Sold the World». Мы и есть та самая галактика черных звезд, которую он покинул в 2016-м. У каждого из нас есть своя история о том, как Боуи вошел в нашу жизнь и что он значил для нас. Вот моя история.

Я родился на год раньше Данкана Джонса, а значит, в 1970-е имя Дэвида Боуи мне уже было известно, но ассоциировалось оно исключительно с чем-то шокирующим, скандальным и взрослым. С чем-то вроде вина или пива, чей вкус я смогу по достоинству оценить, как мне казалось, лишь с возрастом. Клип на песню «Ashes to Ashes», который показывали в Top of the Pops[2] в 1980 году, из-за странных цветов, сюрреалистического видеоряда и ровного однообразного вокала казался мне неприятным и даже немного пугающим. Монотонный припев напоминал о граффити на стене жилого дома в южной части Лондона, мимо которого я проходил по дороге из школы: «Секс – это круто, секс – это классно, секс без резинки всегда потрясный»[3]. Помню, как каждую неделю я с нетерпением ждал, когда этот клип закончится, чтобы наконец послушать песни ABBA, Blondie и Adam and the Ants.

Однако я изменился – и Боуи тоже. В 1983 году мы с родителями отдыхали в английской глубинке: неделю ходили по музеям паровозов, гуляли по холмам и катались на лошадях. Я взял кассету, которую привезла с собой мама: это был альбом Дэвида Боуи Let’s Dance, его прорыв в мейнстрим. Моей маме тогда было 38 – всего на два года старше Боуи. А мне было тринадцать. Я вставил кассету в красный пластмассовый Walkman, подаренный мне на Рождество, и не вынимал ее всю неделю. Больше мама ее не видела. Эта кассета до сих пор у меня. Недавно я спросил маму, почему она купила Let’s Dance, ведь, по моим воспоминаниям, она даже не была фанаткой Боуи в 1970-е. Она ответила, что была им «очарована»: он выглядел потрясающе красиво и притягательно, а не просто необычно. Она призналась, что стала каждую неделю смотреть Top of the Pops ради его клипов. Я чувствовал то же самое, хотя тогда мы с ней об этом не говорили.

В 1983 году творчество Боуи ассоциировалось у меня с саундтреками к воображаемым фильмам, с музыкой, сопровождавшей любовные сцены и финальные титры неснятых картин. Это была щелочка, через которую можно было заглянуть в замысловатый мир взрослых. Эта музыка была не умышленно шокирующей, как его синглы 1970-х годов, а торжественной и стильной, полной отсылок и как бы невзначай брошенных мыслей, выдававших острый ум поэта. «Марш цветов! – провозглашал он на фоне рваного ритма в песне „Ricochet“. – Грошовый марш! Это тюрьмы! Это преступления!»[4]. Я слушал и старательно записывал тексты, чувствуя сопричастность к чему-то сложному и авангардному. Я анализировал их словно стихи на школьных уроках литературы.

В моей школе вписаться было непросто – нужно было создать правильный образ: брюки Farah, свитер Pringle, правильная спортивная сумка, правильная стрижка и правильное высокомерное поведение. Я не мог себе всего этого позволить, да к тому же с головой ушел в учебу, поэтому меня считали зубрилой, голодранцем и, наверное, гомиком. Парни в школе говорили, что Дэвид Боуи – гей, а мне нравилось смотреть его клипы. Я записывал их с телешоу Макса Хедрума, перематывал и ставил на стоп-кадр. Мне нравились его костюмы с иголочки, острые зубы и выражение боли на лице, будто его что-то мучило. В клипе «Let’s Dance» Боуи стоит в австралийском баре, прислонившись к стене, окруженный пялящимися на него пьянчугами, – и здесь, как и я в школе, он выглядит чужим.

Может быть, в моих чувствах к Дэвиду Боуи и было что-то гейское, но он сам ясно дал мне понять: это не имеет значения.

Как выяснилось, ни я, ни Боуи геями не были. Да это было и неважно. Мы оба сочетались браком – с женщинами. Мне никто не сказал, что на свадебной церемонии жениху не положено включать свою песню, поэтому к алтарю я шел под инструментальную версию «Modern Love» в костюме, который, мне казалось, Боуи бы оценил. Потом я получил работу в университете и стал читать лекции. Как-то зимой, в конце прошлого века, я летел на конференцию в Австралию транзитом через Японию. Я взял с собой новый Walkman и всего одну кассету – сборник песен Боуи, составленный мной специально для этого путешествия. Впервые я оказался один на другом конце света. Всю неделю я слушал одного только Боуи. Я открывал для себя новые песни, прогуливаясь вдоль реки Брисбен под удивительно жарким декабрьским солнцем. На обратном пути я застрял в аэропорту Нарита, и мне пришлось ехать на автобусе ночевать в отдаленный отель. В городе я никого не знал и ни слова не понимал по-японски. Никогда еще я не чувствовал себя так далеко от дома. Я снова и снова слушал одну и ту же песню. Именно тогда вся странность и одиночество героя «Ashes to Ashes» обрели для меня настоящий смысл.

Я менялся, как и Боуи. Сейчас мне кажется, что он был со мной и в той поездке, и во многих других, или, точнее сказать, это был Боуи, созданный моим собственным воображением из всего, что мы пережили вместе с 1983 года. Уверен, что у каждого из вас есть свой Боуи – похожий на моего, но другой, – сыгравший важную роль в вашей жизни, собранный из тех моментов, которые вы пережили вместе с ним.

Мы с Боуи становились старше. Я получил должность профессора. Боуи, казалось, почти оставил сцену, но десять лет спустя в 2013 году вернулся с новым альбомом. В октябре того же года умер Лу Рид, они были старыми друзьями, еще с 1960-х. Боуи был одним из первых британских фанатов The Velvet Underground, да и сам я заслушивался музыкой Лу Рида в 1980-е. Но важнее было то, что Лу Рид всего на пять лет старше Боуи, и поэтому припев одной старой песни теперь зазвучал как предупреждение: «Пять лет – это все, что нам осталось»[5]. Мои рок-кумиры уже начали умирать. Казалось, Боуи будет жить вечно, но вдруг я осознал, что он смертен. В тот момент ему было около 65 лет. Я хотел сделать что-нибудь, чтобы его отблагодарить, воздать ему должное, почтить его талант, пока он еще жив.

Когда-то, как и любой ребенок, я рисовал, пел и танцевал. В яслях и детском саду мы все наряжаемся в костюмы, разыгрываем сценки и рисуем. Все дети так делают, не стесняясь и не раздумывая, хорошо у них получается или плохо. Как и большинство детей, с подросткового возраста я постепенно стал забрасывать все эти занятия. Жизнь тинейджера и без творческих увлечений была непростой. К тому же в мое время в школе нам советовали сосредоточиться на том, что у нас получается лучше всего. Восемь экзаменов базового уровня – это был первый год, когда в школах Англии ввели новую систему аттестации GCSE, – и три экзамена продвинутого уровня для поступления в университет, потом один предмет основной специализации в университете с возможностью добавить второстепенный. (Мой маленький бунт против системы выразился в выборе специальности, которая отчасти была связана с английской литературой, а отчасти – с кинематографом: на третьем курсе я даже включил анализ клипа Боуи в свою курсовую работу.) Когда мне исполнилось 18, я уже смирился с тем, что мои способности к рисованию и пению были в лучшем случае заурядными. Зато мне хорошо давалась исследовательская деятельность, и я неплохо владел пером. Именно это и стало моей профессией: я занялся наукой. А в 2013 году я решил посвятить одну из работ Боуи. Мое исследование началось в мае 2015-го.

Сначала, основываясь на биографиях и онлайн-ресурсах, я составил списки всех книг, прочтенных Боуи, затем всех песен, которые он слушал, и, наконец, всех его любимых фильмов. Я надеялся, что, погрузившись в его творческую среду, в искусство и культуру, оказавшие на него влияние, выйду на новый уровень понимания его творчества. Путешествуя по Австралии и Японии, я целую неделю слушал только Боуи и ничего больше. Теперь я посвящал себя его музыке на целый год. Двенадцать месяцев моей жизни были организованы таким образом, чтобы соответствовать разным периодам его карьеры, с 1960-х годов и до 2015-го: я брал каждый из альбомов поочередно и слушал только его. В знак своей решимости я даже покрасил волосы и сделал такую же прическу, как у Боуи в фильме «Человек, который упал на землю», вышедшем в середине 1970-х годов. Мне хотелось, чтобы отражение в зеркале каждый раз служило напоминанием о моем проекте. Я хотел установить с ним связь, в каком-то смысле слиться с ним, стать своего рода гибридом – чем-то средним между Брукером и Боуи. Как Боуи было известно, «Die Brücke» – это одновременно и название творческого объединения[6], и «мост» в переводе с немецкого. Кроме того, это слово почти полностью совпадает с моей фамилией. Казалось, все сходится. Я пытался навести мост между нами.

Однако погружения в интересы Боуи было недостаточно. Район, где Дэвид Джонс провел ранние годы, располагался примерно в десяти километрах от мест, где вырос я, и летом 2015 года я погрузился в атмосферу его детства и юности, повторяя его маршруты и украдкой исследуя дома, в одном из которых жила когда-то семья моего героя. В двадцать с чем-то лет я учился фото- и киноделу – еще одно занятие, которое я позже забросил, – но, хотя среди моих друзей было полно стилистов и гримеров, сам я никогда не снимался, всегда оставаясь по другую сторону камеры. Теперь я решил, что пришло время рискнуть. Я выступил в качестве модели в фотосессии в образах Зигги Стардаста и Аладдина Сэйна и выложил фотографии в Сеть. Вскоре ко мне обратились из редакции журнала Times Higher Education – новость о том, что некий университетский профессор решил провести летние каникулы, преобразившись в Дэвида Боуи, заслуживала заметки. Затем последовали другие журналы, газеты, радиостанции и, наконец, телеканалы. К тому моменту, когда меня позвали в утреннюю программу к Имонну Холмсу, я уже добрался до образа Изможденного Белого Герцога и ходил в сшитой на заказ белой рубашке с высоким и широким воротником – точь-в-точь как те, что носили в 1970-е годы. На следующий день после того интервью мне пришлось встать пораньше, чтобы успеть в студию утренних новостей телеканала Sky, а вечером я уже ехал на такси на другую площадку: в полночь начинались съемки для прямого эфира на австралийском телевидении. «Ваши дальнейшие планы?» – наперебой интересовались репортеры. «Я отправляюсь в Берлин», – отвечал им я. И действительно туда отправился.

Ко мне обращались СМИ и литературные агенты. Организаторы выставки, посвященной Дэвиду Боуи, пригласили меня в ней участвовать – что я и сделал, сначала в австралийском Мельбурне, а затем в нидерландском Гронингене. У меня брали интервью на неизвестных мне языках, и я слышал закадровый перевод своих реплик в новостных программах по всему миру. Интервью со мной были опубликованы в шведской, испанской, российской[7] и португальской прессе. Я стал своего рода международной знаменитостью второго порядка, карликом на плечах гиганта Боуи. Я выступал в двух образах – публичном и частном, как бы расколовшись надвое. Я начал понимать, как, должно быть, чувствовал себя Боуи, впервые став знаменитостью.

А в январе 2016 года Боуи умер. Той зимой я был в Нью-Йорке. Я носил сшитую на заказ копию плаща от Александра Маккуина – того самого, в котором Боуи изображен на обложке альбома Earthling. Волосы коротко пострижены и уложены шипами, под нижней губой – бородка, словом, вид как у Боуи на пятидесятилетие. Я повторял его жизнь в 1997 году: гулял по Лафайетт-стрит в Нижнем Манхэттене – еще одной улице, ставшей для него родной, – и посещал его любимые книжные магазины и кофейни. Сам он тогда находился шестью этажами выше, в своей роскошной квартире. Жить ему оставалось две недели.

Девятого января я вернулся в Берлин, чтобы снять видеодневник о своих впечатлениях. Я тогда снова увлекся фотографией и видеосъемкой и даже откопал свою старенькую кинокамеру Super 8, на которую последний раз снимал еще подростком. Вечером того же дня я полетел домой. На следующее утро было ощущение, что новости о его смерти – дурной сон. Я дал лишь одно интервью, а от остальных отказался. Я был слишком шокирован и подавлен, у меня просто не было слов. Вечером по приглашению режиссера Джульена Темпла я отправился на BBC Radio 4. После эфира мы выпили в пабе с протекающим потолком, неподалеку от студии. Темпл рассказал мне о реакции Боуи на смерть единоутробного брата в 1985 году. (С настоящим Боуи я никогда не встречался – у меня был только мой внутренний Боуи, – но в тот год я познакомился со многими, кто знал его лично.)

Я действительно испытал горечь настоящей утраты, будто потерял родного человека. Многие поклонники пережили что-то подобное – возможно, и вы тоже. Я сидел дома и копался в себе. К тому моменту я уже некоторое время работал с трибьют-группой The Thin White Duke и заменял их солиста, но в очередной раз смог выйти на сцену лишь через несколько месяцев. Это случилось в мае, в самом конце моего исследовательского проекта. Казалось, что пора чествовать Боуи, а не оплакивать. На концерт пришла толпа: от давних поклонников за пятьдесят до студентов-первокурсников. Когда мы на бис исполняли «Starman», весь зал пел хором. У меня даже сохранилась видеозапись, на которой толпа зрителей поет последний припев. Чистое коллективное счастье. Каждый из нас благодарил своего собственного Боуи, и нам казалось, что он здесь, среди нас.

В мае 2016 года проект подходил к концу, и я решил записаться к психотерапевту на шесть приемов. Казалось, мне нужно перекинуть свой собственный мост – из напряженного эксперимента обратно в нормальную жизнь. Мы начали с разговоров о Боуи, а затем постепенно стали обсуждать мою семью, жизнь и то, что я унаследовал от предков, например от деда, который служил на флоте и никогда не рассказывал о том, что видел на войне. Боуи родился сразу после войны и вырос рядом с Брикстоном – лондонским районом, полуразрушенным бомбежками. Вся его жизнь была манифестом самовыражения, творчества и свободы, противоядием от английской сдержанности. Его пример учит нас не беспокоиться о несоответствии общепринятым нормам и храбро выходить из зоны комфорта. Он не был лучшим среди певцов – в песне «Under Pressure» Фредди Меркьюри дает ему серьезную фору – и уж точно не был лучшим танцором. В кино он обычно играл самого себя, а его живопись была довольно посредственной. И все равно он всем этим занимался. Поэтому, решившись на этот эксперимент, я тоже занимался тем, в чем не был лучше всех.

Наряду с кино и фотографией, при работе с которой я использовал как винтажную технику 1960-х годов, так и цифровые форматы, я попробовал заняться живописью – ведь в Берлине Боуи тоже писал картины. Как ни странно, мне очень понравилось. Сначала получалось не очень, вскоре стало лучше. Я начал ходить на занятия по портретной живописи раз в неделю и продолжал совершенствоваться. Я стал посещать уроки пения, и хотя идеала мне не достичь, после четырех лет занятий вокалом я пою не так уж плохо. В компьютере у меня есть папки «Живопись» и «Вокал», где я сохраняю свои работы и отслеживаю прогресс. И все это благодаря Боуи. Я не стал новым Боуи – на это не способен никто, – но, вдохновившись его примером, я стал лучшей, яркой и смелой версией самого себя.

Я не только фанат Боуи, но и преподаватель, и эти две части меня скорее связаны, нежели разделены. Я опубликовал монографию и научные статьи о Боуи, материалы для которых были основаны как на критической теории, так и на знаниях, приобретенных за десятилетия фанатской любви. В ходе исследований и написания статей я погрузился еще глубже в мир Боуи, поскольку больше о нем узнал и гораздо ближе познакомился с его творчеством. Я даже посвятил один из учебных курсов ему и его звездному успеху. Я с наслаждением наблюдал за тем, как студенты, родившиеся примерно в год пятидесятилетия Боуи и выхода его альбома Earthling, и высоко оценивали, и критиковали его звездный образ.

Эти два подхода, фаната и ученого, объединены в этой книге. Для меня критическая теория и философия полезны только тогда, когда они служат инструментами, обогащают наши знания и позволяют взглянуть на предмет исследования с новой стороны. В этой книге есть ссылки на таких теоретиков, как Фредрик Джеймисон, Михаил Бахтин, Жак Деррида, Жиль Делёз и Феликс Гваттари, но не ради попытки поднять творчество Боуи на какой-то высокий научный уровень, не для того, чтобы показать, что он достоин серьезного анализа и его имя может быть упомянуто в одном ряду с их именами. Для меня это и так очевидно. Их теории выступают здесь в роли инструментов, позволяющих представить творческое наследие Боуи, этапы развития его образа и культурные отсылки под другим углом и в ином контексте. Эти теории дают нам новый способ видения – то есть именно то, чему Боуи и посвятил всю свою жизнь.

Если вы любите Дэвида Боуи, то знаете, почему он так важен. Каждый из вас найдет собственные аргументы, связанные с историями из жизни, в которых песни Боуи оказывались созвучны вашим переживаниям, создавали для них идеальный саундтрек. Я же в этой книге предлагаю другие ответы на этот вопрос, захожу с новых сторон и под другими углами – ищу новые способы соединить точки в мозаике жизни Боуи и начертить по ней маршрут.

I

Становление

25 марта 2018 года на рыночной площади в Эйлсбери[8] торжественно открыли статую Боуи. Точнее, нескольких Боуи, поскольку в бронзовой химере соединено множество его воплощений. Скульптурная группа называется «Посланец на Землю» («Earthly Messenger»). Ее художественную концепцию критиковали, но название приняли безоговорочно, ведь оно идеально подходило образу Боуи, сложившемуся после его смерти, – внеземного существа, спустившегося на нашу планету в январе 1947 года и покинувшего ее в январе 2016-го.

«Зигги стал звездной пылью» («Ziggy is Stardust now») – гласила подпись к мемориальному рисунку, где лицо Аладдина Сэйна изображено в виде нового созвездия. И действительно, по итогам кампании «Звездная пыль для Боуи» («Stardust for Bowie») молниеобразное созвездие неподалеку от Марса получило его имя. Другие рисунки вдохновлены образом майора Тома: астронавт, проходящий через райские врата, или центр управления, тщетно вызывающий на связь безответного астронавта. Один из художников изобразил Боуи в нежных акварельных тонах в стиле иллюстраций к «Маленькому принцу» Экзюпери: Зигги стоит на своей маленькой планете посреди Вселенной, картина называется «Человек, который упал на Землю».

Журнал Time, в свою очередь, опубликовал специальный мемориальный выпуск под названием «Его время на Земле». Авторы блогов, статей и твитов повторяют фразу «До свидания, Стармен», каждый год развивая эту тему в день его смерти. «Год назад Стармен Дэвид Боуи попрощался с нашей планетой, чтобы отправиться навстречу своему „Космическому происшествию“»[9], – заметил один фанат в интернете в январе 2017 года. Журнал Vice отметил, что «с вознесения Дэвида Боуи на небеса прошел год». «Минуло два года с тех пор, как Дэвид Боуи оставил нас и взял курс на свою родную планету, и мы уже не те, что прежде», – писали на сайте Consequences of Sound в январе 2018 года в статье под заголовком «Мы помним Человека, который упал на Землю. Два года с возвращения Боуи к звездам».

Безусловно, Боуи сам подготовил почву для такого воплощения в медиапространстве. В нем его песни и персонажи – Стармен, Леди Стардаст, Черная звезда, майор Том, Человек, который упал на Землю и, в первую очередь, Зигги-мессия – сведены в единый образ загадочного пришельца из космоса, «посланца на землю»: то ли инопланетянина, то ли ангела. Фанаты Боуи едва ли виноваты в том, что, зацепившись за его многолетнее увлечение космосом, нарисовали в своем сознании красивую картинку на стыке религии и научной фантастики – дескать, он не умер, а просто отправился в иные миры. Ведь в своем последнем альбоме он сам призывал их: «Посмотрите наверх, я на небесах»[10]. Однако я уже тогда считал эту интерпретацию ложной. Она успокаивала, но звучала неуважительно по отношению к его скорбящей семье (Данкан Джонс, надо думать, не считал своего отца вернувшимся на родную планету космическим пришельцем) и не описывала того Боуи, которого, как мне казалось, я знал.

В моем представлении Боуи не был загадочным существом, прибывшим к нам в уже готовом, сложившемся облике, чтобы поделиться своим искусством и улететь. Я видел его персонажем, когда-то придуманным юным Дэвидом Джонсом, который стремился к успеху, достиг его и потом делал все, чтобы его сохранить и укрепить. На мой взгляд, суть Боуи отчасти заключается в том, что Джонс, вопреки распространенному мифу, был амбициозным, неуверенным в себе и творчески одаренным молодым человеком самого обычного происхождения. Ему удалось создать нечто выдающееся благодаря упорной работе, самоотдаче и стойкости перед лицом трудностей. Относиться к нему как к фигуре, которая просто спустилась с небес, значит обесценивать эту часть его жизни. Мне кажется, что моя версия не только сложнее, но и правдивее, хотя, как мы увидим далее, в случае с Боуи правда – понятие расплывчатое.

Статуя в Эйлсбери свидетельствует и еще об одном противоречивом восприятии Боуи, возникшем после его смерти. Он вроде бы прибыл из иного мира, но при этом был связан и с конкретными местами на Земле: где-то родился и жил, с чем-то ассоциировался. Разумеется, эти места использовали свою связь с Боуи как приманку для туристов. Предметом гордости Эйлсбери было то, что именно здесь состоялся первый концерт тура, посвященного продвижению альбома Ziggy Stardust, хотя сам Зигги дебютировал в пабе Toby Jug в Толуорте, неподалеку от моего дома. Кроме того, утверждалось, что именно рыночная площадь Эйлсбери, где был установлен памятник, упоминается в первой строчке песни «Five Years». Юго-восточный Лондон назвал Боуи «своим парнем из Брикстона» (именно такое заявление появилось на фасаде местного кинотеатра Ritzy Cinema сразу после его кончины) и гордится граффити-фреской, которая теперь уже в обновленном виде и под защитой пластикового покрытия находится за углом от дома на Стэнсфилд-роуд, где он провел раннее детство.

Формально он действительно был парнем из Брикстона и родился на этой улице в доме № 40. Однако его семья переехала, когда ему едва исполнилось шесть, и с января 1953 года он жил в лондонском пригороде Бромли, в том числе десять полных лет – в доме на Плэйстоу-гроув. Брикстон и южный Лондон звучит круче, чем Бромли и графство Кент, и Боуи, безусловно, понимал это, когда порой хвастался тем, что участвовал в «уличных драках», сделавших его «мужиком», и рос «среди чернокожих». В начале 1950-х годов Брикстон оказался на стыке прошлого и будущего: разрушенные бомбежкой здания и продовольственные карточки еще напоминали о недавней войне, но потихоньку проявлялись приметы современного мультикультурного Лондона. Один из местных жителей вспоминает яркую цветную одежду, экзотические карибские овощи и даже фокусников и шпагоглотателей на местном рынке, а Боуи утверждал, что улицы вокруг Стэнсфилд-роуд «похожи на Гарлем». В свою очередь, Бромли, помимо того, что здесь родился Герберт Уэллс, ассоциируется преимущественно с безликим предместьем. Биограф Боуи Кристофер Стэнфорд называет его «унылым и бесцветным спальным пригородом», а сам Боуи в интервью 1993 года язвительно вспоминает о его монотонности, конформизме и «убожестве». На протяжении большей части жизни он предпочитал вычеркивать Бромли из своей официальной биографии.

Но задумайтесь о своем детстве: где вы родились и где на самом деле выросли? Я родился в Ковентри[11] и провел там первые годы в дешевой муниципальной квартире, но, когда мне исполнилось три, родители решили переехать в юго-восточный Лондон, где мы принялись менять одно съемное жилье на другое. Я с трудом вспоминаю эти квартиры, глядя на фотографии тех лет, не будучи уверен, что в памяти всплывает реальное место, а не вымышленный образ; Ковентри же я не помню вообще. Конечно, я родился именно там, но мои по-настоящему родные места, те, что действительно повлияли на меня с трех до одиннадцати лет, – это окрестности улицы Кинвичи-гарденс в лондонском пригороде Чарлтоне, а затем, в подростковом возрасте, – улицы Вудхилла в соседнем Вулидже.

Сформировали ли первые шесть лет жизни Дэвида Джонса в Брикстоне его личность? В каком-то смысле да. «Я уехал из Брикстона довольно рано, но этого хватило, чтобы он на меня повлиял, – говорил он впоследствии. – В моей памяти отложились очень четкие образы». Говорят, он побывал на Стэнсфилд-роуд в 1991 году по дороге на очередной концерт, попросив водителя гастрольного автобуса остановиться у его старого дома, а потом приезжал в последнее паломничество с дочерью в 2014-м. Однако влияние Брикстона, без сомнения, меркло по сравнению с воздействием, которое оказал на становление личности Дэвида период с семи до 17 лет, когда он жил в доме № 4 по Плэйстоу-гроув, рядом с железнодорожной станцией Сандридж Парк в Бромли. Здесь по-прежнему нет ни статуи, ни памятной таблички, ни граффити – лишь время от времени у его дома, где теперь живет кто-то другой, появляются цветы. И это несмотря на то, что он вспомнил об этом месте в песне «Buddha of Suburbia», строчки которой – подарок для любого биографа: «Живу во лжи у железной дороги, отбрасываю волосы с глаз. Элвис – англичанин и взбирается на холмы <…> не могу отличить бред от лжи»[12]. «Я знал его как Дэйва из Бромли, – годы спустя подтвердит друг детства Боуи Пол Ривз. – Ведь мы оба оттуда».

Когда в 2015 и 2016 году я попробовал погрузиться в жизнь и карьеру Боуи, то последовал по пути, который он проложил по миру, – из Нью-Йорка в Берлин и Швейцарию и обратно в Нью-Йорк. Кроме этого, я посещал места в Лондоне, где он был завсегдатаем, читал его воспоминания о кафе La Gioconda в доме № 9 по Дэнмарк-стрит, сидя на том же месте – теперь там мясной ресторан Flat Iron. Но, гуляя по его родным улицам в Бромли – Кэнон-роуд, Кларенс-роуд и Плэйстоу-гроув, – я не обращал на них особого внимания. Сейчас я понимаю, что на то была подсознательная причина.

Мое родовое гнездо, неподалеку от Кинвичи-гарденс и Вудхилла, находится примерно в десяти километрах от дома Боуи в Бромли, то есть наши районы расположены достаточно близко друг от друга, чтобы мы оба хорошо изучили их, пока росли. Он приезжал в Вулидж как минимум однажды, на концерт Литл Ричарда в кинотеатре Granada. Наши пути, хотя и в разное время, пересекались в районах Блэкхит и Луишем, равноудаленных от домов, где мы жили в детстве. Мы ходили в гости в шикарные дома в Блэкхите и ездили за покупками в большие магазины Луишема. Конечно, между нами есть существенная разница, и я льщу себе, воображая, что нас многое связывает. Боуи сел в автобус, чтобы доехать до Луишема и купить там ботинки и рубашки, но через две остановки выпрыгнул из него с уже готовой песней «Life on Mars?» в голове. Так что моя жизнь в Вулидже заметно отличалась от жизни Дэвида Боуи в Бромли. И все же здесь можно разглядеть любопытную культурную преемственность, несмотря на нашу разницу в возрасте. Так, сами городки похожи друг на друга: универмаги Littlewoods с обязательной школьной формой и пончиками с вареньем; ножи, вилки и диспенсеры для кетчупа в форме помидора в очень английских по духу бургерных сети Wimpy’s; вычурно украшенные в стиле ар-деко новые кинотеатры Odeon на окраинах. Поскольку Бромли казался мне хорошо знакомым еще с детства, я не очень подробно его исследовал, и именно поэтому в мае 2018 года мне пришлось снова обратить на него внимание. Я отправился в Бромли, чтобы пожить там жизнью Дэвида Боуи. Там я ел, пил, спал и ходил по магазинам, повторяя маршруты его юности.

На мой взгляд, в процессе исследования (и, шире, в процессе критического осмысления), важно не столько искать и находить информацию, сколько устанавливать связи, то есть прочерчивать линии, соединять точки и порой совершать неожиданные скачки во времени и пространстве. Если представить пути моего исследования наглядно, они образуют сеть, матрицу, своего рода карту ассоциаций, которая расширяется, эволюционирует и усложняется.

Я начал с карты, точнее, с двух карт: карты Гоуда[13] – гигантского, начерченного вручную плана Бромли 1960-х годов, который я расстелил на столе в зале исторических документов местной библиотеки, и более скромной по размеру цифровой карты в приложении Google Maps в моем смартфоне, которую я просматривал для сравнения. Одно и то же место, но в разное время.

Маленьких бутиков и забавных частных лавочек, которые могли быть частью культурного ландшафта Дэвида Джонса, – таких как булочная Tip Top Bakery, магазин тканей Sherry’s Fabrics, Terry’s Stores, ресторан Dolly’s Trolley, – в современном Бромли почти не осталось, но маникюрный салон Tips and Toes и закусочная Buddy’s Café работают по сей день. Некоторые из открывшихся позднее магазинов и заведений стали лишь бледной имитацией прошлого. Стилизованный под старину кондитерский магазин Mr Simm’s Olde Sweet Shop на самом деле работает по франшизе только с 2004 года, а бар Greater than Gatsby, обещающий погрузить вас в атмосферу 1920-х, строго предупреждает посетителей: «Ребята, никаких шапок и капюшонов, вам же не двенадцать лет».

В здании универмага Medhurst’s, где Боуи покупал американский винил и слушал пластинки в акустических кабинах на цокольном этаже, теперь магазин Primark. На месте Wimpy’s, где, потакая своему пристрастию к американской культуре, он ел бургеры со школьным приятелем Джеффом Маккормаком, сейчас кафе Diner’s Inn. Расположенное рядом кафе Lyons» Corner House, где подростки собирались поболтать за чашкой кофе, тоже исчезло, уступив место магазину товаров для мам и малышей Mothercare, а вот магазин музыкальных инструментов Reid’s с саксофонами на витринах по-прежнему работает.

Я сидел в Stonehenge Café, напротив Primark, смотрел на рыночную площадь и Хай-стрит и видел две картинки одновременно. Мне было несложно представить входящего в Medhurst’s подростка Дэвида: вот он проходит туда, где теперь висят футболки с принтом Аладдина Сэйна, чтобы встретиться со своей подружкой Джейн Грин, работавшей в отделе пластинок, и незаметно для окружающих поцеловать ее под музыку Эдди Кокрана и Рэя Чарльза. «Не могу не думать о себе»[14], – поет Боуи в одном из синглов 1960-х. А я не мог не думать о нем. Одна из его песен, вышедшая в свет уже посмертно, 8 января 2017 года, называется «No Plan» («Никакого плана»). Его последние композиции особенно напоминают загадки, послания, адресованные последователям. А какой план был у него в 1960-х? Была ли у него конечная цель? Пробивал ли он себе дорогу к славе или просто наслаждался окружающим миром, своим образом жизни, музыкой и девчонками подобно многим другим подросткам, которые любили пластинки и писали песни?

Увеличивая масштаб цифровой карты от Хай-стрит, мы начинаем представлять себе общий план Бромли времен Боуи. Большинство важнейших объектов, относящихся к раннему периоду его жизни, находятся в пешей доступности друг от друга. Я убедился в этом сам, сделав прогулки частью исследования. Лишь технический колледж Bromley Tech, где учился Боуи, расположен не близко: он ездил туда на 410-м автобусе. Теперь он называется Ravens Wood School, и я посетил его, когда писал последнюю главу этой книги.

Плэйстоу-гроув находится менее чем в двух километрах к северу от центра Бромли. Я повернул направо от паба Hop and Rye и двинулся по Колледж-лейн, минуя церковь Святой Марии, где семилетний Боуи пел в хоре со своими друзьями Джорджем Андервудом и Джеффом Маккормаком. Рядом с ней с 1920 года расположен магазинчик, торгующий едой на вынос. Интересно, ребята тоже покупали здесь фиш-энд-чипс[15], как это сделал я? По пятницам в церкви до сих пор проходят встречи группы бойскаутов-волчат[16] «18th Bromley», в которую они входили. От ухоженной зеленой лужайки Плэйстоу-грин мне понадобилось еще пятнадцать минут, чтобы тихими улочками дойти до начальной школы Burnt Ash, которую окончил Дэвид.

Если пройти еще одну милю от Плэйстоу-гроув по Лондон-лейн, мы увидим отель Bromley Court Hotel, где находится клуб Bromel Club. В 1966 году 19-летний Боуи выступал здесь с группой The Lower Third, что было весьма престижно, ведь на этой сцене играли The Yardbirds, The Kinks и Джими Хендрикс. Снаружи здание почти не изменилось, но джаз-клуб превратился сначала в танцевальный зал, а затем и в ресторан Garden с великолепными изогнутыми сводами и элегантными колоннами. Вестибюль отеля украшают фотографии юного Боуи с прической в стиле мод[17] и вставленный в рамку сингл с его ранними песнями, которые он записывал с группами The Lower Third и The Manish Boys.

Сидя в ресторане, я изучал еще одну схему – список имен и адресов из старого справочника Kelly’s Directory. Из него я почерпнул точные сведения о том, кто жил на улице Боуи и в ее окрестностях в определенные годы. Даже сокращения несли на себе отпечаток притягательно старомодной, еще довоенной традиции. Имена всех Джорджей были сокращены до «Джо.» (Geo.), а Уильямов – до «Ум.» (Wm.). Здесь были Герберты, Катберты, Сирилы и Артуры, а также миссис Остин, мисс Осборн и мисс Гиббс.

Я побеседовал с обитателями Плэйстоу-гроув, заставшими здесь Боуи. Некоторые из них помнили его самого или же истории о нем со слов представителей предыдущих поколений. Одна дама рассказала, что ее няня постоянно встречала Дэвида и его мать в овощной лавке мистера Булла. «Когда он был маленьким, она всегда повязывала ему волосы пестрыми лентами, потому что хотела девочку. Неудивительно, что он вырос таким странным!» Жители Бромли постарше вспомнили магазины, работавшие в те времена за углом от дома Джонсов, уважительно называя всех их владельцев по фамилиям. У мистера и миссис Булл была собака по имени Карри. Ларек Kiosk, торговавший сладостями на железнодорожной станции Сандридж Парк, принадлежал мисс Вайолет Худ, рядом находились мастерская электриков по фамилии Коутс, ремонт обуви Артура Эша, газетный киоск Бэйли, мясная лавка, которую держали два брата, и парикмахерский салон, носивший имена своих владельцев – сначала Берил, а потом Пола.

Главная городская магистраль Плэйстоу-лейн слегка поднимается перед поворотом на родную улицу Боуи. Знак у дороги сообщает, что этот район называется Сандридж Виллидж. Солнечным весенним вечером он кажется местом, идеально подходящим для жизни ребенка. За весь период между 1955 годом, когда Дэвиду Джонсу было восемь лет, и 1967 годом, когда ему исполнилось двадцать, соседи его семьи не менялись. Слева, в доме № 2, жила мисс Флоренс Уэст, справа – мистер Гарри Холл. В доме № 8 проживал мистер Джордж Роу, а в доме № 10 – мистер и миссис Поллард. Никто из них за двенадцать лет ни разу не переезжал. В этом локальном масштабе атмосфера жизни Боуи на Плэйстоу-гроув представляется очень однообразной, чуть ли не коматозной.

Проходя по короткой тихой улице от главной городской магистрали до дома Боуи – «Доброе утро, мисс Уэст, здравствуйте, мистер Холл», – легко представить себе, какая скука может охватить здешнего честолюбивого и творчески одаренного подростка с богатым воображением. Из своей спальни в задней части дома он мог слышать и поезда, отправляющиеся в Лондон со станции Сандридж Парк, и музыку из паба Crown Hotel, и гвалт его подвыпивших посетителей. Я поговорил с нынешней обитательницей его комнаты, переехавшей в этот дом после отъезда семьи Джонсов. Она рассказала, что теперь шум поездов не слышен благодаря новым стеклопакетам. Времена меняются. Паб превратился в элитный ресторан индийской кухни Cinnamon Culture. Я посидел за столиком в саду ресторана. Отсюда можно увидеть окно на задней стене дома – окно спальни Дэвида, и снова представить себе его, глядящего на фонари, поезда, парочки и компании, слушающего музыку, которая доносится из паба и смешивается с американскими музыкальными передачами из его радиоприемника, и мечтающего сбежать отсюда.

Разумеется, это только мои фантазии. Мы можем установить определенные факты, но затем сами решаем, чем заполнить лакуны. Без автобиографии, которую Боуи долго обещал написать, но так этого и не сделал, мы можем опираться лишь на доступные нам документальные свидетельства, например карты и справочники, и давние воспоминания его друзей, родных и знакомых. Впрочем, судя по шуткам, провокациям и откровенному вранью, которыми изобилуют многие интервью Боуи, с чего мы взяли, что его мемуары заслуживали бы доверия?

Любая биография Боуи, даже самая авторитетная, – это «созвездие», созданное путем соединения рассеянных «звезд» в убедительную картину. Это особый маршрут, проложенный по точкам на карте и оставляющий некоторые пути неисследованными. Это набор представлений и свидетельств из матрицы Боуи – хитросплетения известных нам фактов его публичной и частной жизни, – в которой одни детали высвечиваются, а другие остаются без внимания. Природа исследовательского и писательского труда такова, что в нем важен не только поиск информации, но и то, как мы сводим ее воедино, выбираем, что следует использовать, а чем пренебречь. История Боуи, как и любая другая, формируется путем отбора фактов, их толкования, предположений и догадок, а также отказа от использования некоторых сведений. Она и должна быть такой, поскольку если бы биографы лишь собирали и транслировали всю доступную информацию о жизни Боуи, это уничтожило бы смысл самого повествования и самого героя – проще говоря, это не имело бы смысла.

К примеру, в 1967 году Боуи сообщил журналисту британского музыкального журнала New Musical Express (NME), что в возрасте восьми лет он переехал с семьей не в Бромли, а в Йоркшир. Он заявил, что жил со своим дядей в старинном фермерском доме, «в окружении широких полей и пастбищ для овец и коров», а рядом была пещера, где в XVII веке католические священники скрывались от протестантов. Интервьюер услужливо поддакнул, мол, какое «романтичное место для жизни ребенка». В этом утверждении, кажущемся чистой выдумкой, есть зерно правды: в книге «Со дня на день: лондонские годы» («Any Day Now: The London Years»), построенной на документально подтвержденных фактах, автор Кевин Кэнн указывает, что Дэвид навещал своего дядю Джимми в Йоркшире на каникулах в 1952 году, а позже преподнес эти поездки как длительное пребывание. И все же даже это противоречит сделанному в то же время утверждению Боуи, что до десяти или одиннадцати лет он жил в Брикстоне и ходил в школу мимо ворот местной тюрьмы. Другие биографы Боуи, Питер и Лени Гиллман, внимательно изучили школьные архивы и выяснили, что Дэвид Джонс был переведен в школу Burnt Ash Juniors в Бромли 20 июня 1955 года. Эта школа находится в одиннадцати километрах от Брикстонской тюрьмы, поэтому предположение, что десятилетний ребенок делал такой крюк, звучит не слишком правдоподобно. Исторические архивы и карты с их прозой фактов скучнее рассказов Боуи о его прошлом, однако они внушают доверие.

Можем ли мы верить воспоминаниям людей, выросших вместе с ним? Дана Гиллеспи, одна из первых подружек Боуи, красочно описывает поездку к его родителям, в «крошечный дом, типичный для рабочего класса <…> самый маленький, в котором мне только доводилось бывать». Она вспоминает, что они ели «скромные бутерброды с тунцом <…> это был очень холодный дом с неприветливой атмосферой». «В углу громко работал телевизор», «и никто ни с кем не разговаривал». Она повторила этот рассказ в документальном фильме британского режиссера Фрэнсиса Уотли 2019 года «Дэвид Боуи: Путь к славе» («David Bowie: Finding Fame»), добавив комментарий: «Атмосфера была тяжелой. Там не было души».

Школьные друзья Дэвида Джонса описывают его мать Маргарет, для близких Пегги, очень похоже – как холодную и неласковую. «Я бы не назвал их семьей, – вспоминает Дадли Чепмэн. – Это были несколько человек, которым приходилось жить под одной крышей». Джордж Андервуд соглашается: «Мать Дэвида не нравилась даже ему самому. С ней было нелегко ладить». Джефф Маккормак однажды заметил при Дэвиде, что Пегги «никогда выказывала ко мне особой симпатии», в ответ тот грустно признался: «Она и ко мне никогда не выказывала особой симпатии». Питер Фрэмптон полагает, что отношения Дэвида с его учителем, Оуэном Фрэмптоном (отцом Питера), были теплее, нежели с собственным отцом Хейвордом Стентоном Джонсом, которого близкие называли Джон: «Я не был посвящен в их отношения… Но не думаю, что они были такими уж хорошими».

Джордж Андервуд, наоборот, вспоминает Джона Джонса как «славного, по-настоящему приятного и мягкого человека». Двоюродная сестра Боуи Кристина Амадеус обращает внимание на то, что отец Дэвида «души в нем не чаял», он купил сыну пластиковый саксофон, металлическую гитару и ксилофон еще до того, как тот стал подростком, и что у Дэвида «был проигрыватель для пластинок, который был далеко не у всех детей… Отец брал его на встречи с певцами и другими артистами, участвовавшими в выступлениях Королевского варьете». Дане Гиллеспи дом Джонсов казался крошечным, а вот для Кристины он был домом представителей «нижнего среднего класса <…> его отец происходил из вполне обеспеченной семьи». Дядя Джон, как она сказала Гиллманам, «действительно хотел, чтобы его сын стал звездой». Несмотря на многочисленные документально подтвержденные дружеские связи и родственные отношения с двоюродными братьями и сестрами примерно его возраста, Боуи утверждал, что в детстве он «был одинок», а еще вспоминал: «Ребенком я любил проводить время в своей комнате, читая книги и мечтая о разном. Я часто жил в своем воображении. Мне стоило больших усилий стать светским человеком».

Что бы ни говорили о холодной атмосфере в доме Джонсов, в конце 1990-х Боуи вспоминал зимние воскресные обеды у ярко пылающего камина и голос матери, подпевающей песням из радиоприемника. «О, я обожаю это, – говорила она, подпевая гимну Мендельсона. – Услышь молитву мою!» – а потом ворчала на Джона Джонса, обвиняя его в скептическом отношении к ее музыкальным амбициям. Биограф Дэвид Бакли описывает ее как женщину, «склонную все драматизировать», лелеющую тщетную мечту «стать певицей, стать звездой», а Джона – как «от природы неконфликтного» человека. Холодная и неласковая мать, ненастоящая семья? Или теплая, даже разгоряченная домашняя атмосфера с импульсивной матерью и мягким отцом, который использовал свои связи должности главы отдела рекламы Фонда доктора Барнардо[18] и приличный заработок для поддержки амбиций своего сына?

Впечатления бывшего менеджера Боуи Кеннета Питта от дома № 4 по Плэйстоу-гроув, между тем, сильно отличаются от отзыва Даны Гиллеспи, а Пегги в его воспоминаниях предстает любящей матерью. «Это был обычный дом в предместье, маленький таунхаус, очень комфортабельный и уютный <…> в гостиной которого я сиживал, разговаривая о Дэвиде, а его мать говорила мне: „Ты знаешь, он всегда был самым очаровательным мальчиком в нашей округе, которого любили все соседи“».

Биограф Кристофер Сэндфорд усложняет семейный портрет. Отец Дэвида «безудержно гордился своим сыном», но при этом был «угрюмым, молчаливым и прижимистым, холодным и равнодушным человеком», постоянно заводившим романы на стороне и имевшим «множество предрассудков… множество». Пегги же, в отличие от него, была «шумной, капризной и склонной к резким перепадам настроения», но вместе с тем «замкнутой и отчужденной». Сэндфорд находит цитаты из высказываний Боуи в поддержку этих характеристик: отец «очень любил меня, но не умел это выражать. Я не помню, чтобы он хоть раз дотронулся до меня», а похвалу от матери «было очень трудно получить. Когда я доставал свои краски, она лишь говорила: „Надеюсь, ты тут не напачкаешь“».

У самой Пегги тоже была версия о происхождении талантов Боуи. В 1985 году она рассказала журналисту, что в три года он проявлял «неестественный» интерес к содержимому ее косметички. «Однажды он накрасился точь-в точь как клоун. Я запретила ему пользоваться косметикой, а он ответил: „Но ты-то пользуешься, мама“». Эта изящная история удачно перекликается с воспоминанием ее сына о том, как его ругали за баловство с красками, и с его ролями впоследствии: глэм-Боуи, дрэг-Боуи и Боуи-Пьеро. Учитывая то, кем стал Дэвид Джонс, неудивительно, что знавшие его люди, даже мать, склонны рассказывать истории, вписывающиеся в законченную картину, а биографы, в свою очередь, пишут на их фундаменте книги. Наше представление о детстве Дэвида Джонса – это смесь документальных свидетельств, вымыслов и полуправды, основанной на знании о том, что случилось с ним позднее. Взрослый Боуи переписывал прошлое молодого Джонса, порой буквально, и те, кто его знал, чаще всего следуют его примеру.

Андервуд вспоминает, как Дэвид честолюбиво заявлял школьному консультанту по профессиональной ориентации: «Я хочу стать саксофонистом в квартете, играющем современный джаз». По словам Оуэна Фрэмптона, в колледже Боуи был «весьма непредсказуемым <…> уже культовой фигурой». Дана Гиллеспи утверждает, что четырнадцатилетний Боуи говорил ей: «Я хочу свалить отсюда. Я должен свалить отсюда. Я хочу выбиться в люди». Его сосед рассказывал Сэндфорду, что Боуи имел обыкновение стоять в свете фонаря паба Crown в позе, «предвосхищающей позу Зигги Стардаста». Один из родственников вспоминает, как в возрасте девяти лет он вставал перед телевизором и заявлял: «Я могу играть на гитаре прямо как Shads[19]». И он это делал. При том известно, что группа Shadows впервые выступила на публике, когда Дэвиду уже исполнилось одиннадцать. Местная байка о том, как Пегги ходила по магазинам вместе со своим малолетним сыном с лентами в волосах («Неудивительно, что он вырос таким странным!»), укладывается в ту же самую легенду. Даже акушерка, помогавшая младенцу Дэвиду появиться на свет в 1947 году, якобы сказала, предвосхищая образ Боуи как божественного посланника, что «этот ребенок уже бывал на Земле». А вот учительница музыки миссис Болдри отличается от других последовательным нежеланием поддерживать миф о Боуи: «Он не был выдающимся певцом. Невозможно было выделить его среди других детей и сказать: „Этот мальчик прекрасно поет“». Собственные версии Боуи о его прошлом, разумеется, нам ничем не помогают. «Я был эстетом с семи лет, – заявлял он. – Я тогда был очень эксцентричен». Склонность Боуи редактировать собственную жизненную историю, доказывая, что семена его будущей оригинальности и звездности были посеяны еще в детстве, особенно ярко заметна в его интервью 1970-х годов, когда он активно создавал свой бренд в медиапространстве.

«Не могу отличить бред от лжи». Боуи, как всегда, прозорлив. Правда неизбежно кроется в сплаве всех этих свидетельств – интервью, воспоминаний, сухих документов – и с наибольшей вероятностью ее можно обнаружить в совпадениях между рассказами разных людей или при сравнении очевидно противоречащих друг другу утверждений. Одному посетителю дом может показаться крошечным, убогим и холодным, а другому – небольшим, уютным и теплым. Человеку может быть трудно физически выразить привязанность к сыну, но он может продемонстрировать свою любовь, покупая ему музыкальные инструменты и знакомя его со знаменитостями. Мать может превозносить сына как самого очаровательного в округе и в то же время не одобрять игры с ее косметикой. Женщина может без стеснения подпевать доносящейся из радиоприемника песне во время воскресного семейного ужина и при этом произвести впечатление неприветливой и отстраненной на четырнадцатилетнюю подружку сына. Подросток может иметь множество друзей и одновременно ощущать себя одиноким.

Информация, которой мы располагаем о Боуи в бытность его в Бромли (равно как в Лондоне, Берлине и Нью-Йорке), похожа на хитросплетенную мозаику. Книга Дилана Джонса «Дэвид Боуи: Жизнь» («David Bowie: A Life»), сборник коротких интервью, из которых я взял некоторые приведенные выше цитаты, – идеальный пример гармонии между текстом и его героем. По сути, Боуи – это калейдоскоп многоцветных элементов, находящихся в постоянном движении. В причудливых узорах мы можем разглядеть закономерности, а кто-то другой вновь взглянет на ту же самую картинку под другим углом, слегка сдвинет ее и увидит нечто иное. Наше знание о Боуи – сложная система, где два противоположных взгляда могут оказаться одинаково верными. «Некоторые авторы прилагают много усилий, чтобы уложить все это в логическую последовательность, – сказал он журналисту Джорджу Тремлетту в конце 1960-х годов. – На вашем месте я бы не стал заморачиваться».

* * *

Почему это важно? Потому что стоит помнить: Дэвид Боуи не спустился на Землю в 1947 году, а провел бóльшую часть своих юных лет в маленьком доме на улице Плэйстоу-гроув и в ее окрестностях. Он тусовался не с гламурными рокерами и их фанатками, а с Пегги и Джоном Джонсами, Джорджем, Джеффом и Питером, иногда с Кристиной и иногда со своим единоутробным братом Терри Бёрнсом. За десять лет до появления Зигги Дэвид был четырнадцатилетним подростком, каким мы его видим на школьной фотографии: обаятельная несмелая улыбка, аккуратная прическа и глаза с совершенно одинаковыми зрачками.

Во многих отношениях Дэвид ничем не отличался от сотен других мальчиков, учившихся в Burnt Ash и Bromley Tech. Кроме того, он был далеко не единственным местным подростком, создавшим музыкальный ансамбль. Когда в июне 1962 года Дэвида взяли в его первую группу The Konrads, это был уже сложившийся коллектив с Джорджем Андервудом на вокале. Дэвид Джонс был талантлив и честолюбив, но такими были и многие другие юноши его круга. Каким-то образом он сделал себя исключительным. Каким-то образом он вырвался из своего окружения и стал артистом – произведением искусства, каких до него мир еще никогда не видел. История Боуи важна, потому что это мог сделать кто угодно, но получилось только у него. Да и то, что выросший в Бромли парень сумел создать образ всемирной звезды глэм-рока, безусловно, вдохновляет куда больше, чем если бы Боуи просто прибыл из космоса в готовом виде.

Как же ему это удалось? Я изложу собственную версию, мой личный способ соединения точек в матрице Боуи для создания общей картины его жизни и карьеры.

Очень важную роль в истории Боуи сыграли городские предместья. Романист Джонатан Коу так писал о своем детстве на окраине Бирмингема: «Оно дало мне богатую почву для мечтаний о других мирах, обширных, захватывающих, но не обязательно лучших. Именно однообразие жизни в пригородах превратило столь многих из нас в творцов». Рупа Хук в книге «Осмысление пригородов через поп-культуру» («Making Sense of Suburbia Through Popular Culture») называет подобные Бромли места словом «нигде», имея в виду, что они и не город, и не деревня. «Нужно признать, – пишет она, – сам факт того, что заурядность и консервативность пригородов создает почву для расцвета творческой деятельности». Дэвид Бакли отмечает, что «место действия играет ключевую роль – жизнь в предместье, но при этом близком к Лондону, создавала идеальные предпосылки для побега. Лондон был олицетворением экзотики, свободы и перемен для молодых людей, которых пресность столичных пригородов доводила едва ли не до отчаяния. И он был так близко – всего лишь в получасе езды на поезде». Неудивительно, что комната Боуи в доме рядом с железной дорогой, где он слушал радио и откуда смотрел на фонари битком набитого паба, стала столь мощным образом в мифе о его происхождении.

Ученые охотно употребляют термин «лиминальный» для описания переходных состояний; слово происходит от латинского limen – порог, пороговая величина. Дэвид находился вне того мира, куда ему хотелось перебраться, и он ждал исполнения своей мечты.

«Ты оказываешься между двух миров, – вспоминал он. – У людей, выросших в сельской местности, и у тех, кто вырос в центре больших городов, есть определенные ценности. В пригороде же возникает ощущение, что ты не принадлежишь никакой культуре. Ты как будто находишься в пустыне». В его мечтах был не только Лондон, но и Америка, благодаря Терри Бёрнсу, привозившему из Сохо пластинки с джазовыми записями и сборники поэзии битников. Юный Дэвид, родившийся ровно через двенадцать лет после Элвиса, уже фанател от его «Hound Dog», «Tutti Frutti» Литл Ричарда и слушал радио Вооруженных сил США. В тринадцать лет он написал письмо в ВМС США и отправил его через американское посольство в Лондоне. В результате сотрудники посольства пригласили Дэвида провести с ними целый день и разобраться в американском футболе. «Затем, к великому удивлению Дэвида, – писала газета Bromley and Kentish Times в ноябре 1960 года, – он получил шлем, наплечники и мяч в подарок от местной базы американских ВВС». Статья под заголовком «Дэвид во главе спортивной революции» («David Leads Sport Revolution») сопровождалась его фотографией в полной экипировке игрока в американский футбол.

Уже тут налицо инициативность, дерзновение и почти наивная уверенность (не попросишь – не получишь), которые мы ассоциируем с поздним Дэвидом Боуи. С тем Боуи, который в 1974 году в песне «Sweet Thing / Candidate», растягивая слова в гангстерской манере, будет петь: «Если вы это хотите, парни, то просто берите»[20]. Однако за этим необычайно предприимчивым подростком ждет своего выхода на сцену еще один человек – герой второго плана, напоминающий нам, что у предположительно скучной жизни Дэвида в пригороде были разные измерения.

«Все началось, – пишет местная газета, – когда отец Дэвида мистер Хэйвуд Джонс купил коротковолновый радиоприемник, чтобы по вечерам радовать музыкой свою семью». Джон Джонс упомянут и в статье о «спортивной революции» сына: «Его отец, происходивший из семьи заядлых любителей регби, стоял рядом, почесывая затылок в полном недоумении». Джону отводится роль скучного жителя пригорода – «совершенно очевидно, что обитатели Бромли тоже скоро начнут чесать затылки», – однако именно он проводил Дэвида (и Джорджа Андервуда, засветившегося на нескольких фотографиях) на Гросвенор-сквер в посольство США, и именно он купил тот самый радиоприемник. Еще раньше, как раз к коронации Елизаветы II в 1953 году, Джонс-старший купил телевизор, а в 1956 году – стопку новых американских пластинок-сорокапяток, среди которых оказалась и любимая песня Дэвида «Tutti Frutti». Впоследствии Боуи рассказывал о своем восторге от первого прослушивания Литл Ричарда: «Мое сердце едва не разорвалось от восхищения. Я никогда в жизни не слышал ничего даже отдаленно похожего. Эта музыка наполнила комнату энергией, цветом и необузданной свободой. Я услышал Бога – и захотел увидеть его». Если считать этот случай истоком стремления Боуи к славе, то за ним стоит его отец, незаметно устроивший сыну этот судьбоносный опыт.

Дэвид мог мечтать о побеге из Бромли, но сбежать порой хочется не только от скуки – бывают причины и похуже. Он мог экспериментировать и развлекаться, играть в группах, носить разнообразные модные вещи, ведь он несмотря на скромные размеры его дома, пользовался существенными привилегиями среднего класса. В год, когда семья переехала на Плэйстоу-гроув, Дэвид нашел новых друзей в местном детском хоре и среди скаутов-волчат, а благодаря отцу сходил с двоюродной сестрой Кристиной на концерт Томми Стила[21] и взял у него за кулисами автограф. Директор школы Burnt Ash дал ученикам класса Дэвида возможность самовыражаться на занятиях по «сценической пластике», а его самого охарактеризовал как «впечатлительного мальчика с богатым воображением». Дэвид часто бывал у отца на работе и встречался с телезвездами, и ездил в летний лагерь бойскаутов на острове Уайт, где вместе с Джорджем исполнял свои любимые поп-песни в стиле скиффл[22].

Подбирая колледж для сына, Джон Джонс брал его с собой, и выбранный Дэвидом Bromley Tech был одобрен «без особых споров». Его классный руководитель Оуэн Фрэмптон был прогрессивным преподавателем, умевшим вдохновить студентов: он организовал в школе класс «для учеников, интересующихся визуальным творчеством». Дэвид захотел стать джазовым музыкантом, прочитав в 1961 году «В дороге» Джека Керуака, и в том же году в подарок на Рождество получил от отца акриловый саксофон. Пару недель спустя Дэвид уговорил отца приобрести более качественный инструмент, и они отправились в Лондон на Тоттенхэм-Корт-роуд покупать профессиональный саксофон в рассрочку. Дэвид решил учиться музыке, слушая американские синглы, не только потому, что обладал высоким для пятнадцатилетнего юнца чувством ответственности, но, несомненно, еще и потому, что в доме уже было пианино. С присущей ему дерзкой непосредственностью («если вы это хотите, парни, то просто берите») Дэвид написал местному джазовому саксофонисту Ронни Россу с просьбой давать ему уроки. Благодаря успехам в игре на саксофоне Дэвид получил приглашение в свою первую группу The Konrads и вместе с ними дал первый в жизни концерт на школьной благотворительной ярмарке. В Бромли была целая сеть площадок, готовых предоставить группе помещение: залы при церкви – для репетиций, а для выступлений – загородные клубы, актовые залы колледжей и танцплощадки. Джон Джонс организовал для ансамбля профессиональную фотосессию. Несмотря на то что Дэвид ушел из колледжа, сдав всего один экзамен, классный руководитель Оуэн Фрэмптон нашел ему работу в рекламе, с которой Дэвида уволили год спустя. «Я просто не смог это выдержать… было так скучно состязаться в придумывании рекламы дождевиков и тому подобного». Тогда Дэвид решил делать карьеру исключительно в музыкальном бизнесе, и отец поддержал его финансово. Родители подписали первый контракт Дэвида с менеджером, поскольку в тот момент ему было только 17 лет. Это произошло летом 1964 года после дебюта на телевидении в июне, и он на тот момент играл уже в третьей по счету группе.

Мы забегаем вперед, но, поскольку мы воссоздаем историю превращения Дэвида Джонса в Боуи и Боуи в Зигги, следует помнить один важный факт. Бэкграунд помог ему, не только дав нечто, что хотелось преодолеть и от чего хотелось убежать, но и в буквальном смысле. Вне всяких сомнений, Дэвид сталкивался с препятствиями и трудностями. Получив травму, в результате которой зрачок его левого глаза навсегда остался расширенным, он оказался в больнице, куда его срочно отвез отец сразу после несчастного случая, в итоге ему потребовалось несколько месяцев лечения и реабилитации. Дэвид ссорился с матерью, встревоженной его одержимостью музыкой и модой в ущерб учебе, она «хотела, чтобы я притормозил». По его словам, он часто уединялся в комнате, думая: «Им меня не победить» (но разве не так думали мы все, когда были подростками?). А еще был Терри и связанная с ним семейная история, к которой мы вернемся позже. Однако, во всяком случае, у Дэвида был отец, который всерьез занимался им, материально поддерживал и дал ему многое из того, что впоследствии помогло ему сформировать выдающийся образ. Именно отец, то ли просто по иронии судьбы, то ли благодаря своему самоотверженному великодушию, помог сыну вырасти из Дэвида Джонса, переписать историю своего детства и отказаться от своей фамилии.

Вместе с тем в Бромли 1960-х годов было множество игравших в группах ребят, которые, подобно Дэвиду, пользовались преимуществами среднего класса, домашним комфортом и поддержкой семей. Его успех, разумеется, не только заслуга отца. Все то, о чем говорилось выше, уже позволяет нам почувствовать поразительную веру Дэвида в свои силы. Для, казалось бы, ранимого и замкнутого подростка он упорно добивался исполнения своих желаний. Его музыкальная карьера в 1960-е состояла из последовательных, упрямых попыток создать нечто оригинальное и выразительное из доступных ему материалов. Он по кусочкам смешивал жанры и стили, цеплялся за то, что работало, и быстро отказывался от остального. Он пытался выдумать что-то новое, оставаясь частью системы. Он не хотел стать великим блюзменом, поп-певцом или фолк-исполнителем. Он объединил свои музыкальные таланты с чутьем на моду и визуальное искусство, используя все эти дарования как средства для достижения своей цели. Он хотел добиться звездной славы совершенно особого рода.

Незадолго до того, как войти в состав The Konrads, в июле 1961 года Дэвид в очередной раз побывал в театре, теперь на мюзикле «Остановите Землю – я сойду»[23], и был потрясен сценическим талантом Энтони Ньюли и его властью над публикой.

«Он повторял „Остановите Землю“, и исполнители замирали на месте, а он выходил на авансцену и начинал разговаривать со зрителями. Затем он говорил „Ладно“, и все снова приходили в движение. Актрисы двигались как заводные куклы, поднимая и опуская руки и ноги. Это просто поразило меня, и я понял, что хочу что-то у него позаимствовать, но не знал, что именно. Вот тогда я и начал создавать свой собственный стиль».

Даже приняв во внимание склонность Боуи к переписыванию своего прошлого, мы можем проследить этот побудительный мотив на протяжении всей истории его участия в местных группах. Увлеченность саксофоном (спасибо Ронни Россу) обеспечила ему участие в The Konrads. Дэвид начал брать на себя функции вокалиста и написал несколько собственных песен, перемежая ими, по его словам, обычные каверы «всего того, что было тогда в хит-парадах». Они работали усердно, не отказываясь от приглашений, и выступали, ублажая слух толпы посетителей паба Royal Bell в Бромли и танцевального зала Beckenham своими версиями песен Shadows и «Johnny B. Goode» Чака Берри. Публика прекращала танцевать и отходила от сцены, когда группа начинала играть композиции Дэвида, но он настаивал на своем, стремясь не ограничиваться исполнением ожидаемого набора каверов. Он бросал вызов своей неуверенности, исполняя на каждом выступлении по две песни («Я никогда не был полностью уверен в своем голосе»), и, возможно, чтобы побороть робость, начал придумывать собственный рок-н-ролльный образ. Дэвид сообщил товарищам по группе, что фамилия Джонс – банальная, и попробовал использовать псевдонимы Лютер Джей и Алексис Джей. В результате он остановился на варианте Дэйв Джей и стал изображать заглавную букву в автографах в виде саксофона.

В августе 1963 года газета Bromley and Kentish Times писала, что «в своих выступлениях на сцене музыканты используют особую „фишку“ – глубокий фиолетовый свет, который, попадая на инструменты со специальным покрытием, меняет их цвет, и это пользуется исключительным успехом у фанатов». В статье не указывается, что это придумал Дэвид, но мы можем сделать такое предположение. Ранее в 1963-м ему не удалось убедить своих сотоварищей переименовать группу в Ghost Riders и освоить образ в стиле Дикого Запада, и тогда взамен он объявил, что подумывает сменить свое имя на Джим Боуи.

Восемнадцать месяцев с The Konrads – он пришел в группу в июне 1962 года и покинул ее 31 декабря 1963 года – демонстрируют нам модель поведения Боуи в его ранний период. Он еще не стремился к личному успеху в качестве певца и автора песен. Вместо этого он работал в сложившихся группах, убеждая их участников экспериментировать, а не просто играть каверы на заказ; параллельно по мере возможности он продвигал собственные идеи и формировал свой бренд. Тогда же ключевыми моментами карьеры Боуи стали неудачи. Песня The Konrads «I Never Dreamed», написанная в соавторстве Джонсом, Аланом Доддсом и Роджером Феррисом и записанная во время прослушивания на лейбле Decca Records, была отвергнута. Кроме того, группа не прошла первый раунд конкурса «Ready, Steady, Win!»[24] телекомпании Rediffusion. Раздосадованный недостаточным влиянием в ансамбле, Дэвид вновь ненадолго объединился с Джорджем Андервудом (показательно, что их параллельный проект Hooker Brothers первоначально назывался Dave’s Reds and Blues, что давало Дэвиду позицию лидера) и записывал музыку в своей спальне, используя примитивную аппаратуру для компоновки гитарных партий и гармоний, то есть, по сути, создавая группу самостоятельно.

К январю 1964 года, через месяц после ухода из The Konrads, он пригласил Андервуда и троих музыкантов постарше в новую группу под названием Davie Jones and The King Bees. Теперь он был главным. Зеленый вельвет, полосатый галстук и коричневые шерстяные брюки исчезли, уступив место джинсам, рубашкам, жилеткам из лакированной кожи и высоким сапогам из модного лондонского бутика. Его тогдашние знакомые говорят, что он «очень следил за модой», носил «экстравагантную одежду и красил волосы», то есть выглядел достаточно шокирующе, чтобы смущать своих консервативных подружек.

С очевидным уклоном в сторону блюза в противовес исполнению популярных у публики песен, The King Bees обладали яркой индивидуальностью, а на рекламных снимках 1964 года в Дэйви Джонсе уже отчасти узнается будущий Дэвид Боуи.

И вновь с присущей ему дерзкой изобретательностью, возможно, получив инсайдерскую информацию от отца, Дэвид связался с местным антрепренером и успешным торговцем стиральными машинами Джоном Блумом, предложив тому стать спонсором группы. Блум передал предложение «охотнику за талантами» Лесли Конну, который подписал контракт с Дэвидом, предложил The King Bees престижный ангажемент и свои менеджерские услуги, а затем заключил контракт на запись пластинки с Decca. 5 июня, всего через шесть месяцев после провала The Konrads на прослушивании у Decca, Дэйви Джонс выпустил свой первый сингл «Liza Jane», а 19-го группа исполнила эту песню на шоу телекомпании Rediffusion «Ready, Steady, Go!»[25]. В июле Дэвида уволили с работы в рекламном агентстве после шумной ссоры с боссом (он работал в качестве «младшего специалиста по визуализации» и занимался выклеиванием макетов), или, если верить его собственной версии, он сам решил уволиться и посвятить все свое время музыке.

С одной стороны, все это производит впечатление четкого и целенаправленного движения к будущей славе. Но что, если бы The Konrads заключили контракт с Decca и выиграли конкурс «Ready, Steady, Win!»? Всякая неудача Боуи в 1960-е годы выглядит как точка поворота к альтернативному будущему (теперь уже альтернативному прошлому), в котором он пришел бы к успеху раньше, но этот успех точно оказался бы недолгим.

Все опять происходило по шаблону: несколько шагов вперед, отступление и новый поворот. Первое крупное выступление The King Bees обернулось провалом, сильно расстроившим Дэвида. Члены музыкального жюри шоу «Juke Box Jury» на телеканале BBC1 посчитали композицию «Liza Jane» неудачной. Хотя ее автором был указан Лесли Конн, в музыкальном плане это обработка стандарта «Li’l Liza Jane». По мнению автора книги «Rebel Rebel» Криса О’Лири, песня «вдвойне вторична (она подражает The Rolling Stones, подражающим американскому электрическому блюзу)» и недалеко ушла от незамысловатых каверов The Konrads. Несмотря на растущую уверенность в себе, Дэйви Джонс по-прежнему пытается скрыть свой акцент, хоть тот и прорывается: как отмечает О’Лири, к концу песни «Jane» превращается в гнусавое «Jayne». В рецензии по горячим следам Энни Найтингейл охарактеризовала песню как «чистый ритм-н-блюз с сильным акцентом кокни»[26]. На второй стороне сингла была записана «Louie, Louie Go Home» – кавер композиции американской группы Paul Revere & the Raiders, снова в виде смеси заимствованных стилей. При этом если оригинальное исполнение было просто попыткой белых парней подражать чернокожим исполнителям, то в кавере The King Bees добавили бэк-вокал в стиле The Beatles и ленноновские завывания солиста.

Сингл «Liza Jane» продавался плохо, и Дэвид покинул группу. Он стремился к успеху, а не к определенному звучанию, и даже спел песни на двух сторонах сингла с разным акцентом, так как первая была блюзом, а вторая – поп-композицией. В очередной раз его проекты наложились один на другой в тот момент, когда он нетерпеливо искал новые возможности для проявления своего таланта: в июле 1964 года Дэвид прошел прослушивание в The Manish Boys, а позже в том же месяце ушел из The King Bees. (Но и здесь мы вновь видим возможный альтернативный путь: а что, если бы сингл «Liza Jane» стал хитом?)

Сценарий повторился и в 1965 году. В январе The Manish Boys записали сингл «I Pity the Fool» с собственной композицией Дэвида «Take My Tip» на обратной стороне – он был издан в марте. Талант Дэвида к провокациям и распространению дезинформации с помощью СМИ проявился еще ярче, когда он сообщил промоутеру, что его сексуальные предпочтения – «само собой, мальчики», и придумал для газеты Daily Mirror историю о том, что ему запретили участвовать в британском музыкальном телесериале «Gadzooks! It’s All Happening»[27] из-за длинных волос. Пока он наслаждался вниманием прессы, группа убедила Лесли Конна убрать имя Дэвида как автора с пластинки и выпустить ее в виде сингла The Manish Boys, что привело его в ярость. Дэвид восстановил свои позиции перед выступлением в клубе Bromel Club, то есть на своей родной площадке – его имя было выделено на афише. Однако участники ансамбля дали сдачи, отметив в интервью местной газете, что «Дэйви просто член нашей группы, а не ее лидер, как думают многие». И снова сингл провалился, и снова Дэвид покинул проект 5 мая 1965 года – с прослушивания не прошло и года. В очередной раз складывается впечатление, что каждая группа, каждый выход на публику, каждый музыкальный стиль и каждая цитата в прессе служили средствами для достижения конкретной цели – создания собственного бренда, а не просто участия в какой-то группе.

Дэвид по-прежнему оставался любимцем местной прессы: газета Kentish Times, к примеру, считала заслуживающим внимания даже тот факт, что «Дэйви изменил прическу». Теперь, под влиянием Хортона, он выбрал, по определению газеты, образ «студента», одетого в белую рубашку из модного бутика на Карнаби-стрит, хипстерские брюки и цветастый галстук. В сентябре Хортон представил Дэвида опытному менеджеру Кену Питту, по совету которого они сменили его сценический псевдоним на Боуи. Дэвид давал интервью модным журналам («Я считаю, что просто слежу за модными новинками, а не следую стилю мод или какому-либо еще»), в начале 1966 года выпустил сингл «Can’t Help Thinking About Me» на новом лейбле Pye и втайне планировал начать сольную карьеру. Другие члены группы что-то подозревали, но убедились в происходящем, лишь когда их выступление 29 января в Bromel Club было заявлено на афишах под именем Дэвида Боуи, и им сообщили, что их участие не будет оплачено. О следующем шаге нетрудно догадаться. 6 февраля Боуи сформировал новую группу The Buzz и отправился с ней в восьмимесячный тур. В августе уже без группы он выпустил сингл «I Dig Everything», ставший его последней работой на лейбле Pye. И – чему быть, того не миновать – в конце ноября, непосредственно перед изданием нового сингла на лейбле Deram, он сказал членам The Buzz, что больше не нуждается в их услугах.

На первой стороне сингла была записана песня «Rubber Band», а на обратной – «The London Boys». «Дэвид не только написал эту песню, – говорилось в пресс-релизе, – но и сделал аранжировку и мастеринг звукозаписи».

Вот мы и подошли к композициям с дебютного альбома Боуи, изданного в июне 1967 года. Это знаменательная веха, ведь после пятилетнего периода адаптаций, заимствований и отрицаний, принятий и отказов, пройдя путь от Дэвида Джонса через Дэйви Джея к Дэвиду Боуи, от The Konrads к The Buzz, от Pye к Deram, от Хортона к Питту, он наконец стал солистом, которого мы начинаем узнавать и который после тяжелой борьбы завоевал свое место на подходах к славе и начал продвигаться к ее центру. На обложке пластинки – фотография Дэвида крупным планом и его сценический псевдоним. Он добился своего, несомненно.

Как же ему это удалось, когда столько других ребят и групп из Бромли сошли с дистанции? Ответ, казалось бы, прост – благодаря настойчивости. Дэвид решил посвятить музыке жизнь и хотел стать звездой настолько сильно, что смог преодолеть все неудачи и сомнения. Безусловно, у него была подушка безопасности, ведь не каждый молодой человек может оставить работу в рекламном бизнесе, зная, что его обеспечит отец. И все же Дэвид пробивался самостоятельно, принимая рискованные решения и упорно воплощая задуманное. Это была его единственная цель, которую он поставил себе еще в четырнадцать лет или даже раньше – в зависимости от того, чьей версии верить.

Он продолжал двигаться вперед, подобно мелкому гангстеру в криминальном фильме, который сначала заменяет босса в одной группировке, а затем переходит в более крупную организацию, когда ему становится скучно или он чувствует, что его честолюбивые замыслы не находят воплощения. С каждым шагом вверх он получал новые атрибуты статуса: упоминание в новостях, статью в газете, появление на телевидении, большой материал в журнале. Он был безжалостен, эгоцентричен, нацелен исключительно на собственный успех, но при этом очаровательно находчив в том, как именно его добиваться. Он был настойчив и хитер, но в то же время одарен наивным воображением: природная стеснительность и чувствительность уравновешивались смелостью и дерзким обаянием. Письмо Джону Блуму, добившемуся успеха собственными силами и сколотившему состояние на торговле стиральными машинами, с просьбой стать спонсором The King Bees сработало, застав миллионера врасплох. Дэвид был артистом, а не аферистом.

В какой мере его поведение в течение этих пяти лет было искусной манипуляцией СМИ, а в какой – выражением чего-то личного? Были ли крашеные волосы, сапоги и жилетки из лакированной кожи образца 1964 года признаком искреннего интереса Боуи к авангардным стилям в моде или же свидетельством формирования его уникального бренда? Мы этого не узнаем. Возможно, он не знал этого и сам.

Нам остается только догадываться, играл ли Дэвид с прессой, когда сообщил журналисту, что ему, «само собой», нравятся мальчики, предвосхищая свои последующие заявления о гомо- и бисексуальности. Мы не можем быть уверенными в том, менял ли он прическу и одежду, потакая требованиям изменчивого рынка или же своим собственным непостоянным вкусам; пытался ли он искренне расшатать устоявшиеся гендерные роли, отращивая волосы, или же просто подозревал, что это привлечет внимание СМИ. Интервью Боуи в тот период столь же легкомысленно лукавы, как и его поздние диалоги с журналистами: «Он настойчиво претендует на сомнительную честь быть первым модом в Бромли, но с тех пор поменял свои пристрастия в пользу образа рокера», – говорится в пресс-релизе 1965 года. Дэвиду «нравятся скандинавские девчонки <…> не нравится учеба, работа с девяти до пяти, длинные прямые дороги и мусор – как в смысле „наличные деньги“, так и в смысле „полицейские“»[28].

Были ли оригинальные идеи Дэвида, такие как фиолетовая подсветка на сцене, стилистика Дикого Запада и сценические задники с гротескными картинками, всего лишь попыткой привлечь внимание с помощью некой «фишки» или глубоким мотивом мальчишки, которому запрещали пачкать красками пол и который теперь вырвался на свободу? Правда заключается в том, что нам не нужно выбирать: одно и то же решение может сочетать в себе и умелую медийную стратегию, и искренний художественный эксперимент. К тому же, когда нам попадается противоречие в истории Боуи, его необязательно устранять – мы просто можем посмотреть на него с двух точек зрения.

И все же хочется думать, что, когда весной 1967-го он достал свой зеленый вельветовый пиджак времен The Konrads и исполосовал его фломастером накануне краткого участия в составе лондонской поп-группы Riot Squad, это был акт самовыражения, творческая порча костюма, в котором он выходил на сцену со своей первой группой. По контрасту с подростковой увлеченностью делами The Konrads, участие в Riot Squad для двадцатилетнего Боуи было сознательной мимолетной интрижкой. Участники группы понимали, что Дэвид не задержится надолго, и приветствовали его идеи разрисованного вручную реквизита, пантомимы и грима, поскольку на своих выступлениях уже использовали, например, синюю полицейскую мигалку, что, возможно, его и привлекло. Дэвид даже предпочел не упоминать свое настоящее (сценическое) имя и в рекламных материалах группы спрятался за временным псевдонимом Игрушечный Солдатик (возможно, первым его сценическим образом). Этот пиджак теперь можно увидеть в библиотеке Бромли, этажом ниже зала с картами и местными справочниками. «Какой маленький, правда? – заметила сотрудница архива. – И какой консервативный способ выражения протеста, – засмеялась она, – нарисовать полоски на своем пиджаке!»

Дэвид начал писать собственные тексты не позднее лета 1962 года. Бэк-вокалистка The Konrads Стелла Галл вспоминает, как он записывал их в своей школьной тетради. Теперь Дэвиду уже не приходилось уговаривать группу позволить ему исполнить свои песни или соревноваться за авторство. Он больше не должен был петь каверы или подражать звучанию Леннона и The Beatles, Долтри и The Who. У него появилась возможность дать миру услышать Дэвида Боуи. Как же он поступил с этой возможностью? Он представил миру второго Энтони Ньюли.

Разумеется, я сильно упрощаю. Однако дебютный альбом Боуи для лейбла Deram оказался собранием курьезов, своего рода коротких рассказов о чудаковатых персонажах. Среди них, например, «Маленький бомбардир» («Little Bombardier»), которого изгоняют из города за неподобающую дружбу с детьми, «Дядя Артур» («Uncle Arthur»), который бросает жену и возвращается к своей маменьке, и женщина, переодевающаяся в солдата, в песне «She’s Got Medals». Это зарисовки с легкими странностями, посвященные ветеранам прошедших войн (лирический герой «Rubber Band» сражался в Первой мировой) и спетые жизнерадостным мальчишеским голосом. Звуковые эффекты и мелодраматическая интонация в «Please Mr Gravedigger», разговорные фрагменты в конце песен «Rubber Band» и «Love You Till Tuesday», комедийные голоса нацистов и дикторов новостей в «We Are Hungry Men» создают атмосферу водевиля. Как и «Rubber Band», песня «Maid of Bond Street» построена на игре слов – омофонов made и maid («эта девушка состоит из помады <…> эта девушка состоит в высшем обществе Бонд-стрит»[29]), а «She’s Got Medals», по замечанию Криса О’Лири, функционирует по совместительству и как грязная шутка («девушка с орденами» – по сути, «с яйцами»).

О’Лири считает, что обращение Боуи к эстрадному попурри и прославлению воображаемого прошлого Англии было умелым ходом, «весьма своевременным» откликом на тренд 1967 года – ностальгию по генеральским усам и военной униформе. Куртка с медными пуговицами, в которую одет Боуи на обложке альбома, – остроумная, умеренная версия ярких цветных костюмов The Beatles на обложке альбома Sgt. Pepper, якобы записанного мифическим военным оркестром, организованным «двадцать лет назад» сержантом Пеппером; Sgt. Pepper вышел в одну неделю с дебютным альбомом Боуи. С другой стороны, мы знаем, что Боуи искренне вдохновлялся актерским мастерством Ньюли еще в 1961 году, перед тем как присоединиться к The Konrads. Поэтому театрализованный рассказ историй мог быть для него самобытным средством самовыражения и решительным отказом от устаревшего стиля мод.

С одной стороны, не стоит ожидать, что сольная карьера Боуи в 1960-х годах что-то расскажет нам о его воспитании и окружении. До сих пор всеми своими решениями он преследовал цель завоевать независимость и известность и использовал каждую новую группу для того, чтобы отойти еще дальше от музыкальной сцены Бромли. География его выступлений расширялась: от школьных благотворительных ярмарок и местных сельских клубов с The Konrads в 1963 году до клубов Jack of Clubs и Marquee в лондонском Сохо с The King Bees в 1964 году и гастролей в Мэйдстоуне, Ньюкасле и Эдинбурге с The Manish Boys в конце того же года. В декабре 1965-го и январе 1966-го он выступил с The Lower Third в ночных клубах Le Golf-Drouot и Le Bus Palladium в Париже.

Но, с другой стороны, Дэвид постоянно возвращался, и не только в Сохо, где он регулярно выступал в клубе Marquee, но и в Bromel Club, расположенный лишь в пятнадцати минутах ходьбы от дома его родителей. В 1965 году он по-прежнему жил на Плэйстоу-гроув, хотя и перемещался между Бромли и Мэйдстоуном во время работы с The Manish Boys, ночуя у друзей или в микроавтобусе группы. Дэвид был несовершеннолетним, поэтому его контракты должны были подписывать родители. Летом 1966-го он нарисовал Питту план, как добраться от станции Сандридж Парк до дома № 4 по Плэйстоу-гроув, – Питт написал Джону Джонсу и «вашей жене», что станет эксклюзивным менеджером Дэвида, и в феврале 1967 года приехал в Бромли для подписания документов. В июне того же года Боуи впервые формально переехал из родительского дома в комнату в квартире Питта в Лондоне, но и тогда он жил там лишь с понедельника по пятницу, а на выходные возвращался в Бромли. В июле он без всякого стеснения сказал корреспонденту журнала, что по-прежнему живет с родителями: «Я никогда не оставлю их, у нас все замечательно». Как отмечает О’Лири, несмотря на то, что действие песни «The London Boys» очевидно происходит в городе, она написана подростком, «который жил в Бромли и которого кормили, одевали и обували его родители», и поэтому производит впечатление «репортажа из Лондона, который ведет пригородный корреспондент».

Несмотря на то что Дэвид отчасти стремился убежать от своего прошлого, он определенно не хотел полностью отказываться от него, и это порождало противоречие в его текстах, порой проскальзывающее между строк, а иногда и проявляющееся довольно очевидно. Бромли был местом, которое Боуи знал лучше всего, он был частью его картины мира. Но еще сильнее в его творчестве дает о себе знать ощущение промежуточности – пребывания между безопасностью и побегом, комфортом и неудовлетворенностью, родным очагом и приключением, городом и пригородом, семьей и свободой. Лирические герои и персонажи песен Боуи того времени часто оказываются перед подобным выбором, находятся в состоянии неопределенности.

Возьмем, к примеру, песню «Can’t Help Thinking About Me» (январь 1966 года), которую Кевин Кэнн считает «исповедальным и рефлексивным» воспоминанием Боуи о «матери, станции Сандридж Парк, игровой площадке в конце родной улицы, церкви Святой Марии». Хотя песня и производит впечатление автобиографической, ведь девочка окликает героя «Привет, Дэйв», в действительности ее текст далеко не так конкретен, как считает Кэнн. В ней упоминаются мать, игровая площадка, станция и, конечно, школа, но все это обобщенные образы без названий. В центре внимания песни – момент, когда юный лирический герой вынужден уехать («Пора собирать вещи и уезжать из этого дома»[30]). По пути на станцию он вспоминает родной город и в результате оказывается в точке перехода, когда «в моей руке билет». Свою семью и друзей он оставляет позади в «стране вечного детства», но его будущее неизвестно: «Впереди долгий путь, надеюсь, я смогу пройти его в одиночку»[31].

В песне «The London Boys» (декабрь 1966 года) мы встречаем главного персонажа некоторое время спустя, но в таком же состоянии неопределенности: «Ты уехал, сказал родителям, что будешь жить в другом месте». Герою «17, но ты думаешь, что повзрослел за месяц вдали от родительского дома»[32]. Подобно рассказчику в «Can’t Help Thinking About Me», он променял комфорт на неопределенность и уже не может вернуться назад: «Уже слишком поздно, ведь ты уже где-то там, парень <…> теперь ты жалеешь, что покинул свой дом, ты получил, что хотел, но теперь ты один»[33].

Действие песни «I Dig Everything» (август 1966 года) происходит в тех же реалиях, но в другой день, и настроение тут более приподнятое. Новоиспеченный лондонец в «The London Boys» купил кофе, масло и хлеб, но ничего не может с ними сделать, потому что электричества нет. В свою очередь, рассказчик в «I Dig Everything» живет без работы уже год или больше, арендует комнату с видом на задворки на окраине города и оказывается «без денег…они все потрачены», но не переживает по этому поводу: он кормит львов на Трафальгарской площади, знакомится с девушкой из телефонной службы точного времени и машет рукой полицейским. Он находит себе бесплатное развлечение. Ему все нравится. Он сделал Лондон своим домом. И все же радость в этой песне обусловлена неопределенностью («я ничего не знаю») и пониманием неустойчивого равновесия между успехом и провалом («некоторые из них были неудачниками, но остальные вышли победителями»[34]).

В двух из вышеприведенных песен рассказ ведется от первого лица, и в их названиях есть слова «я» и «мне». В дебютном альбоме Боуи отходит от этого полуавтобиографического подхода, но использует ту же динамическую структуру в историях некоторых персонажей. «Маленького бомбардира», как и лирического героя «Can’t Help Thinking About Me», изгоняют из родного города, и он уезжает на поезде навстречу туманному будущему. Несмотря на то что интонация повествования тут скорее тяготеет к комедийной, нежели передает тревогу и неуверенность подростка, финал обеих песен почти одинаков.

Наконец, дядя Артур из одноименной песни снова живет со своей матерью, и ему предстоит «очередной бесполезный день», полный скуки: в пять пробьют часы, и он закроет свою семейную лавку. Любовь он встречает лишь в 32 года, но вскоре убегает обратно к мамочке, потому что его подружка не умеет готовить. В песне «The London Boys» рассказывалась другая история: под звон колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу герой устало возвращался в убогое жилье без электричества. Оба варианта – жить с матерью, которая тебя холит и лелеет, хотя тебе уже за тридцать («он получает карманные деньги, его хорошо кормят»), или в 17 лет шататься по Сохо в поисках еды и друзей – явно подаются как далекие от идеала. Артур пробует свободу на вкус и быстро отказывается от нее, а «лондонский парнишка» притворяется, что отлично проводит время, но втайне жалеет, что не может вернуться домой. Песни Боуи 1967 года, даже в их водевильном камуфляже, отражают его собственный опыт юного музыканта, который много выступал с группами и получил площадку для регулярных концертов в клубе в Сохо, но продолжал возвращаться в родной дом в Бромли. Дэвид стал самостоятельным артистом, но ему по-прежнему была нужна подпись отца под контрактами, он материально зависел от своих родителей и так еще и не оторвался от улиц, на которых вырос.

Но теперь все это осталось позади. Наступил июнь 1967-го, вышла его сольная пластинка, с его именем и фотографией на обложке. Дэвид точно добился своего.

Нет, не добился. Синглы «Rubber Band» и «Love You Till Tuesday» потерпели фиаско, а дебютный альбом оказался на 125-й строчке британского хит-парада. Еще один из возможных путей для Боуи закрылся. Как считает Крис О’Лири, сингл «Love You Till Tuesday» был достаточно сильным претендентом на попадание в «горячую десятку» на тусклом музыкальном рынке лета 1967 года. О’Лири предполагает, что в случае успешного продолжения он мог бы открыть Боуи альтернативный путь в кабаре: шоу в Лас-Вегасе, дуэты с Петулой Кларк и Нэнси Синатрой, каверы на песни Берта Бакарака, диско-хит в 1970-е. Но такой Боуи остался в параллельном мире, вместе с другими «если бы да кабы».

В следующем году лейбл Deram отказался от контракта с Боуи. Такая неудача, несомненно, разрушила бы уверенность и рвение многих двадцатилетних артистов: ты попытал счастья, но мир не захотел тебя слушать. Дэвид же начал пробовать силы в других сферах. Некоторые его опыты были вознаграждены скромным успехом, большинство потерпели фиаско, но он не сдавался.

Следующие 18 месяцев Боуи не сидел без дела. Он предпринял, по выражению Кена Питта в письме Джону Джонсу, «очень смелую попытку» написать музыку к фильму Франко Дзеффирелли «Ромео и Джульетта» (1968), но режиссер предпочел ему Донована. Он начал брать уроки пантомимы и сценической пластики у знаменитого танцовщика и педагога Линдси Кемпа, который по-разному отзывался о своем протеже: и как об «идеальном ученике <…> которого одно удовольствие обучать», и, позже, как о «никуда не годном». Боуи сыграл в спектакле Кемпа «Пьеро в бирюзовом» («Pierrot in Turquoise»), изучал буддизм, заявляя, что надеется к 25 годам «оказаться в Тибете и изучать восточную философию <…> деньги не так уж много для меня значат». Он проходил прослушивания для участия в мюзиклах и фильмах и сначала получил роль в короткометражке «Рисунок»[35], а затем эпизодическую роль в «Девственных солдатах»[36]. Боуи предложил компании BBC сценарий телеспектакля, но тот был отвергнут; попробовал поучаствовать в эстрадном представлении, чтобы успокоить отца, волновавшегося за карьеру сына, но и из этого ничего не вышло. Один из антрепренеров посоветовал Кену Питту: «Найдите ему хорошую постоянную работу <…> он никогда не преуспеет». Вместо этого со своей тогдашней подружкой Гермионой Фартингейл и другом Тони Хатчем Хатчинсоном Боуи основал собственную группу танца и пантомимы Feathers. «Он пробовал все подряд, – вспоминала впоследствии Гермиона. – Он не был потерян. Просто не был по-настоящему найден». Боуи не опускал руки, однако в 1968 году не выпустил ни одной пластинки.

В начале 1969 года Боуи и Гермиона расстались, и он на короткое время переехал обратно на Плэйстоу-гроув, в последний раз в своей жизни. Он поучаствовал в съемках рекламного ролика фруктового льда Luv, который оказался настолько провальным, что рекламируемый продукт сняли с производства. При поддержке Питта Боуи снял собственный промофильм на песню «Love You Till Tuesday», для чего озаботился косметической коррекцией зубов и использовал парик, чтобы скрыть короткие волосы на затылке и по бокам, остриженные для съемок «Девственных солдат». Расходы росли, и экспериментальные фрагменты пришлось забраковать. Когда фильм был закончен, Питт организовал закрытые показы, но телекомпании и кинопрокатчики остались равнодушны. Проект отправили на полку, но во время работы над ним Боуи написал новую песню – «Space Oddity».

И снова мы подходим к моменту признания. Вот теперь-то Боуи наверняка добился своей цели. Этот сингл стал безоговорочным хитом. С него началась слава Боуи. Песней «Space Oddity» открывается альбом, который большинство из нас считает первым альбомом Боуи, – поначалу он был озаглавлен David Bowie, как и неудачная пластинка на лейбле Deram. Сам Боуи, по обыкновению, исключил тот дебют из своей истории, заявив в 1972 году в интервью: «Тогда я еще продолжал работать как коммерческий артист и записал его в свободное время, брал отгулы и все такое. Я никогда не занимался его продвижением <…> просто послал запись на студию Decca[37] и получил ответ, что они выпустят альбом». В соответствии с популярным мифом о Боуи, именно альбом с песней «Space Oddity» и есть настоящее начало. Здесь стоит снова остановиться и задаться вопросом: как Боуи пришел к этому после сокрушительной неудачи 1967 года? Как он преодолел разочарование и сохранил запал? Почему не сдался?

Нам остается лишь строить догадки, признавая, что у каждого решения может быть множество мотивов – и необходимость оправдать ожидания и инвестиции Кена Питта, и, возможно, желание порадовать отца, который, по словам Боуи в интервью 1968 года, «так старался» и по-прежнему поддерживал сына. Так или иначе, Боуи, несомненно, сохранял почти непоколебимую веру в себя. В беседе с Джорджем Тремлеттом в 1969 году он «с улыбкой, но твердо» заявил: «Я буду миллионером к тридцати годам». Тремлетт отмечает, что «по тому, как он это сказал, я понял, что мысль о возможной неудаче едва ли приходила ему в голову». Есть еще одна вероятная причина, скрытая в озорной комической песне «The Laughing Gnome», вышедшей на сингле в 1967-м. Эта забавная песня не вошла в лонгплей Deram, а в обзоре того времени была названа «заслуженным провалом» и доставляла неприятности Боуи в его дальнейшей карьере. Вполне понятно, что она осталась той частью 1960-х годов, которую он предпочитал забыть.

Но, притом что писклявый вокал и ворох шуток и каламбуров делают эту песню еще более мюзик-холльной по сравнению с «Uncle Arthur», особенно любопытно, что она содержит элементы, характерные для других текстов Боуи того времени: местную главную улицу, странноватого немолодого персонажа, угрозы органами власти («я должен доложить о тебе в Гномью канцелярию»[38]) и изгнание, которое начинается с железнодорожной станции («я посадил его на поезд в Истборн»). Лирический герой «Can’t Help Thinking About Me» оставляет свою семью в «стране вечного детства» и уезжает навстречу туманному будущему «в одиночку», а гном на вопрос «разве у тебя нет дома, куда ты можешь пойти?» отвечает, что он родом из «ничейной автогномной области», что он «гномж»[39]. Как и персонажи песен «London Boys» и «Uncle Arthur», гном возвращается из своего путешествия в пригород и к домашнему комфорту: рассказчик сажает его на поезд, идущий к побережью, но он вновь появляется на следующее утро, уже вместе со своим братом. Даже признаки успеха в виде хорошей пищи («мы питаемся икрой и медом, потому что они [гномы] зарабатывают для меня кучу денег»[40]) перекликаются с контрастом между безопасной жизнью в семье и шаткой независимостью в «Uncle Arthur» и «The London Boys» («он получает карманные деньги, его хорошо кормят», «ты купил кофе, масло и хлеб, но ничего не можешь делать, потому что отключено электричество».) За комическими сценками в «The Laughing Gnome» скрывается то же противоречие, что и в менее жизнерадостных песнях этого периода, – противоречие между плюсами и минусами комфортной жизни, между отупляющей безопасностью и рискованным приключением. Такая же модель прослеживается, правда, в более метафорической форме, в его последующем творчестве и даже может рассматриваться как формообразующая для всей карьеры Боуи. К ней мы еще вернемся, но в любом случае нам уже понятно, что эта песня сложнее, чем кажется на первый взгляд.

«The Laughing Gnome» легко проигнорировать как набитую шутками озорную историю, но, как мы уже заметили, Боуи не чурался каламбуров и в серьезных композициях. Песня «Rubber Band», возможно, и легкомысленная, но «Maid of Bond Street», тоже построенная на игре слов, вовсе не призвана позабавить слушателей. Далее последовала песня «Space Oddity», которая как будто бы и намекает на «2001 год: Космическую одиссею»[41] (имя Дэвид Боуи даже звучит как пародия на имя главного персонажа фильма Дэйва Боумэна), но далека от комедии, а затем «Aladdin Sane» со скрытым признанием «A Lad Insane»[42]. Фотография на обложке пластинки Low образует визуальный каламбур с фразой «low profile»[43]. Песня 2003 года «New Killer Star» обыгрывает произношение слова «nuclear» Джорджем Бушем-младшим[44], но она вовсе не шутливая и открывается образом «огромного белого шрама» на месте Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

В 1997 году Боуи сознательно вернулся к теме «ворчливых гномов» в песне «Little Wonder», в тексте которой используются имена семи гномов, а название, в зависимости от контекста, предусматривает два толкования: «ничего удивительного» и «маленькое чудо». Игра слов в творчестве Боуи, таким образом, – не повод пренебрегать той или иной его песней как бессмысленным кафешантанным куплетом. В действительности мощный заряд двойных смыслов в песне «The Laughing Gnome» можно рассматривать даже как призыв глубже вчитаться в ее текст, словно вникнуть в наполненный символами сон. В конце концов, «gnomic» по-английски – это не только «связанный с гномами», но и «причастный некоему тайному знанию». Это приводит нас к «девочке с волосами мышиного цвета» из песни «Life on Mars». В 2008 году Боуи назвал ее «аномической[45] (не „гномической“) героиней». Он понимал, что это слово можно трактовать по-разному.

Если мы признаем, что песню «The Laughing Gnome» можно воспринимать серьезно, то брат гнома, которого рассказчик обнаруживает утром сидящим на своей кровати, станет ключом к ее дальнейшему толкованию. Дэвиду Джонсу неоднократно случалось просыпаться и обнаруживать в своей комнате брата Терри, возвратившегося из очередных странствий. Терри было десять лет, когда он впервые появился в доме Джонсов на Стэнсфилд-роуд в Брикстоне, но после переезда семьи в Бромли в 1953 году Терри, сын Пегги, ненавидевший Джона Джонса, не жил с ними. В июне 1955 года он вернулся и занял комнату рядом с комнатой Дэвида на Плэйстоу-гроув, а в ноябре уехал на три года служить в военно-воздушных силах. Терри приехал обросшим и в неустойчивом психическом состоянии, и Пегги объяснила ему, что он не может остаться, поскольку комнаты в задней части дома объединены в одну, а значит, для него нет места. В результате Терри переехал в Форест-хилл, но по-прежнему регулярно приезжал на автобусе в Бромли, чтобы повидать Дэвида. Он уже тогда оказывал огромное влияние на младшего брата, помогая ему, по словам Питера и Лени Гиллманов, «открыть новый мир за пределами унылых пригородов». Он брал Дэвида с собой в джаз-клубы Сохо, дал ему почитать роман Джека Керуака «В дороге» и поощрял его занятия саксофоном. «Я души не чаял в Дэвиде, – говорил Терри впоследствии, – и он отвечал мне тем же». В следующие десять лет Терри периодически оказывался то на Плэйстоу-гроув, то в местных психиатрических больницах. У него развивалась шизофрения.

В феврале 1967 года Дэвид и Терри – оба уже взрослые – отправились пешком в Bromel Club на концерт Cream. «Я был очень обеспокоен, – вспоминал позже Боуи, – потому что музыка плохо на него подействовала. Его болезнь была чем-то средним между шизофренией и маниакально-депрессивным психозом <…> Помню, что мне пришлось отвести его домой». Согласно биографии Бакли, после концерта Терри «стал скрести руками дорогу».

«Возможно, он увидел трещины в асфальте и выбивающиеся из них языки пламени, как будто из преисподней. Боуи был страшно напуган <…> видеть кого-то столь близкого в состоянии одержимости было ужасно». По словам Бакли, он «испугался, что и его рассудок может раздвоиться». Собственные воспоминания Боуи, как мы увидели выше, не столь патетичны, однако в другом интервью, с сухостью, позволяющей предположить, что он весьма аккуратно подбирал слова, он признал: «Человек заставляет себя пройти через такой психологический стресс, стараясь избежать угрозы сумасшествия, что приближается именно к тому, чего боится. Из-за несчастья, которое у нас в роду, особенно по линии моей матери <…> я очень страшился этого». От душевной болезни страдала и его бабушка Маргарет, и тети Уна, Норма и Вивьен. Случай с Терри стал для Боуи болезненным ударом, хотя стоит заметить, что его двоюродная сестра Кристина назвала это происшествие «неудачным кислотным трипом», а историю о безумии в семье – очередной «вракой» Дэвида. «Это просто неправда», – сказала она Фрэнсису Уотли в 2019 году.

Терри неявным образом присутствует по крайней мере в двух песнях Боуи. О песне «Jump They Say» 1993 года Боуи говорил, что она «написана отчасти под впечатлением от моего единоутробного брата». По поводу песни «The Bewlay Brothers» 1971 года он не был так откровенен и долго давал разные лукавые объяснения, однако в 1977 году признался, что в ней говорится о нем и Терри, а фамилия «Bewlay» созвучна его собственному сценическому псевдониму. Песня «The Laughing Gnome» никогда не обсуждается в таком контексте и в лучшем случае воспринимается критиками как забавная шутка или, по словам Питера и Лени Гиллманов, как «чудесная детская песенка». Однако ее так и хочется добавить к списку песен, вдохновленных отношениями Боуи с братом, особенно если вспомнить историю, которую Кристина рассказывает о Терри и их бабушке. Маленький Терри нервно улыбался после того, как его отругали. «Бабуля сказала: „Давай, засмейся еще“, и когда он снова ухмыльнулся, шлепнула его по уху со словами „Будешь знать, как смеяться надо мной“». Ха-ха-ха. Хи-хи-хи[46].

Это убедительная интерпретация. Но было бы упрощением толковать песню «The Laughing Gnome» исключительно как рассказ о Терри Бёрнсе, одержимом человеке, который продолжал появляться в доме Дэвида и отсылаться прочь. Любая песня Боуи, как и сам их автор, – это информационная матрица с многочисленными вариантами взаимосвязей. Даже отдельные слова могут нести разную смысловую нагрузку и отсылать слушателя в разные стороны, побуждая к разным интерпретациям. Мы можем как угодно соединять эти слова и фразы в убедительную картинку, но стоит нам повернуть ее под новым углом – и она изменится. Как я уже предположил, песня «The Laughing Gnome» отражает характерное для Боуи противоречие между свободным независимым приключением и безопасностью домашнего очага. Вместе с тем она все-таки и комический номер, забавная зарисовка, «чудесная детская песенка». Она может быть всем этим и кое-чем еще. В своем интервью писатель Ханиф Курейши предлагает еще один резкий поворот, последний кусочек пазла.

Курейши вспоминает, что, когда они работали вместе над «Буддой из пригорода»[47], Боуи «рассказывал, какая неловкая для его матери и отца атмосфера складывалась в доме в присутствии Терри, какой тяжелой и тревожной она была». Но он тут же продолжает, не меняя тему, описывать свои ощущения от разговоров с Боуи по телефону: «У меня складывалось впечатление как при общении с психически нездоровым человеком, когда он будто бы говорит сам с собой. Это просто монолог, в котором собеседник делится с тобой всем, что вертится у него в голове». Курейши упоминает о шизофрении Терри и без всякого перехода продолжает говорить о возможном психозе Дэвида. Это очень показательно и рифмуется с предположением Криса О’Лири о том, что «The Laughing Gnome» – это «человек, теряющий рассудок, шизофренический разговор с самим собой».

Гипотеза о том, что Боуи напрямую транслирует страх перед безумием в своих текстах (например, в песне «All the Madmen»[48] (1970) или в строчке «рука, тянущаяся ко мне из разверзшихся небес»[49] из «Oh! You Pretty Things» (1971)), могла бы показаться излишним упрощением, если бы он сам не признавал этого. «Я ощущал себя счастливчиком, потому что, будучи артистом, мог сублимировать все психологические перегрузки в музыке и таким образом избавиться от них – поэтому подобное никогда не могло со мной случиться». Это признание, вошедшее в книгу Дилана Джонса, прямо подкрепляет вышеприведенную цитату («человек заставляет себя пройти через такой психологический стресс…»). Обратите внимание, как внешнее хладнокровие Боуи уступает место поспешному заклинанию, будто быстро высказать желание – значит обратить его в реальность.

Получается, в этом смысле «The Laughing Gnome» рассказывает не просто о Терри, а еще и о том, что тот значил для младшего брата. О том, что он был его альтер-эго, постоянно возвращающимся из изгнания и напоминающим о том, кем Боуи мог и так боялся стать. Смеющийся гном – персонаж, олицетворяющий как безумие, так и истину, сумасшедший смех и глубокомысленное предупреждение. Ты не можешь его поймать и не можешь избавиться от него. Его невозможно усмирить, но можно принять и понять, и не просто чтобы установить мир, но и получить для себя выгоду («мы питаемся икрой и медом, потому что они [гномы] зарабатывают для меня кучу денег»). Если мы до конца осмыслим это толкование, то придем к выводу, что Боуи стремился к успеху не просто потому, что жаждал славы. К творчеству его двигало желание вытеснить мысли из своей головы в сферу искусства. Он предпочитал переплавить свою галлюцинацию в комический образ, а не слушать этот визгливый смех, запертый в его собственной голове. Он хотел выплеснуть эту энергию, пока она не свела его с ума. Он чувствовал, что искусство может спасти его, и, возможно, так и вышло. Как предсказывалось в песне, оно, безусловно, принесло ему успех.

Действительно ли творческая энергия Боуи питалась, по крайней мере отчасти, его страхом перед душевной болезнью? Мы не можем быть уверены в этом и можем лишь попытаться проникнуть в его личные мотивы через творчество, взяв за основу факты его биографии. Но это обоснованная точка зрения – и из нее получается интересный рассказ.

* * *

Несмотря на все неудачи, Боуи не сдавался, он продолжал работать и двигаться вперед. В январе 1969 года, после очередного короткого периода жизни на Плэйстоу-гроув, он переехал в квартиру дома № 24 по Фоксгроув-роуд в Бекенхеме, разделив ее с Барри Джексоном, другом детства и соседом по улице. В следующем месяце Боуи перебрался к Мэри Финниган, в квартиру на первом этаже этого же здания. Его отношения с Финниган быстро превратились из соседских в романтические, но снова изменились после того, как в среду, 9 апреля, он встретил Анжелу Энджи Барнетт. В августе Дэвид и Энджи переехали в викторианский особняк Хэддон-холл по адресу Саутенд-роуд, 42 в Бекенхеме, где сняли весь первый этаж.

И Хэддон-холл, и дом № 24 на Фоксгроув-роуд впоследствии были снесены – на их месте воздвигли многоквартирные дома. Впрочем, если побывать в этих местах, понимаешь, насколько близко друг от друга они расположены: Фоксгроув-роуд находится в пяти минутах ходьбы вверх по склону от железнодорожной станции Бекенхем Джанкшен, а дом № 42 по Саутенд-роуд – еще в десяти минутах пешком в том же направлении. В свою очередь, от станции – всего две остановки до Бромли. Таким образом, тяга Боуи к приключениям, экспериментам и бегству вновь сочетается с осторожностью. Он переехал из родительского дома к своему бывшему соседу по улице, а затем перебрался на первый этаж этого же дома к Мэри Финниган, подружился с ее детьми и стал членом новой семьи.

И даже сняв наконец собственное жилье вместе с подружкой, он по-прежнему оставался на расстоянии нескольких километров от дома детства, то есть достаточно близко для того, чтобы мать могла легко приехать и приготовить воскресный обед для сына и его друзей. Позже Пегги переехала в квартиру в Бекенхеме, еще ближе к взрослому сыну; церемония бракосочетания Боуи и Энджи прошла в загсе Бромли, а прием гостей – в пабе Swan and Mitre. И все-таки, хотя от Хэддон-холла до Плэйстоу-гроув лишь несколько километров, его атмосфера разительно отличалась от маленького таунхауса, где вырос Дэвид. Здесь был старинный интерьер с роялем, витражами и тяжелой дубовой мягкой мебелью, обитой бархатом. Боуи и Энджи вместе ходили в бары и приглашали в гости своих сексуальных партнеров, члены его группы спали на матрасах на полу, а подвал превратили в репетиционную студию.

Наконец Боуи получил то, к чему стремился. Его бывшая возлюбленная Мэри подружилась с Энджи, а друга, продюсера Энтони Тони Висконти, он пригласил жить вместе с ними. Дэвид и Мэри Финниган вместе создали Arts Lab («Лабораторию искусств») в пабе Three Tuns на Бекенхем-хай-стрит. Боуи был главной звездой, его выступления сопровождались психоделическим световым шоу, и летом их аудитория превышала двести человек. Лаборатория провела музыкальный фестиваль под открытым небом в тот же день, когда состоялся знаменитый Вудсток – мероприятие организовали в парке Croydon Road Recreation Ground, где до сих пор сохранилась сцена, на которой выступали музыканты. В июле Боуи начал записывать свой новый альбом, а 11 июля вышел сингл «Space Oddity», как раз вовремя, чтобы привлечь внимание публики, следившей за высадкой первых людей на Луну. Джон Джонс писал Кену Питту, что «у Дэвида хорошее настроение и, похоже, он постоянно занят». Шло лето 1969 года. После семи лет проб и ошибок Боуи в конце концов достиг цели.

Однако на пути постепенного обретения все большей независимости его ожидал еще один тяжелый удар. 5 августа, незадолго до переезда Боуи в Хэддон-холл, умер Джон Джонс. Ему было 56 лет. Боуи как раз вернулся с фестиваля на Мальте, и после выступления в «лаборатории» Мэри Финниган сообщила, что его отцу очень плохо. Когда Боуи приехал на Плэйстоу-гроув, Джон уже был в полубессознательном состоянии. Боуи с трудом провел «Свободный фестиваль» в настроении, которое по понятным причинам назвал «одним из самых ужасных в жизни». Впоследствии он говорил, что потерял отца «в тот момент, когда только-только начал немного расти и осознавать, что мне нужно протянуть ему руку и узнать его лучше. Он умер чертовски невовремя…».

Сингл «Space Oddity» дебютировал неудачно, но постепенно поднялся на 25-ю строчку чартов, что позволило Боуи впервые появиться в Top of the Pops в начале октября. В начале ноября сингл достиг пятого места, что идеально подготовило почву к выходу второго альбома 14 ноября. С юношеской смесью застенчивости и заносчивости Боуи сказал в интервью журналу NME: «В течение нескольких лет я был глупой блондинкой в мужском обличье и уже начал терять надежду, что когда-нибудь люди признают меня за мою музыку. Может быть, для мужчины-модели и хорошо, если ему говорят, что он красавец, но певцу это мало помогает». В начале 1970 года он основал новую группу под названием The Hype, впервые начав работать с гитаристом Миком Ронсоном и ударником Вуди Вудмэнси. Группа, которую мы знаем под названием Spiders from Mars, сложилась почти полностью, а ее участники придумали для себя сценические образы супергероев (Спэйсмена, Хайпмена и Гангстермена). Если оглянуться, все это выглядит как зарождение глэм-рока. Но затем, в марте 1970 года, вдогонку к «Space Oddity» Боуи выпустил сингл «The Prettiest Star» – он разошелся тиражом лишь 798 экземпляров и канул в небытие. Пройдет еще два года, прежде чем он выпустит новый хит. Нет, он все-таки еще не добился своего.

Я сидел в итальянском ресторане Zizzi на Бекенхем-хай-стрит, стены которого теперь украшают граффити с изображением Боуи, а окна – ключевые цитаты из его песен. За соседним столом трое подростков застенчиво делали заказ у светловолосой официантки на фоне цитаты из песни «Boys Keep Swinging»: «Если ты мальчик, ты можешь носить форму; если ты мальчик, другие мальчики тобой интересуются»[50]. Полвека назад Боуи сидел здесь со своей акустической гитарой и играл для толпы завсегдатаев. До 1995 года это был паб Three Tuns, а затем паб Rat and Parrot. В 2001 году Мэри Финниган и группа ее единомышленников установили здесь памятную табличку в честь Arts Lab и предложили восстановить прежнее название, что и было сделано, но всего на один год. Табличка по-прежнему висит у входа, сообщая, возможно, несколько утрируя, что карьера Боуи началась именно здесь, а вывеска Three Tuns располагается рядом с логотипом Zizzi.

О любом периоде жизни Боуи трудно узнать правду. Одни истории основаны на относительно крепком фундаменте, другие – на откровенно шатком. Популярное представление о том, что в начале 1970-х годов Боуи потряс мир, будучи уже полностью сформировавшимся гением, наверное, превращает его в легкий объект для поклонения, однако стремиться пройти его путь и отождествить себя с ним, напротив, становится сложнее. Можно относиться к Боуи как к существу исключительных талантов, внеземному уникуму, ведь это зачеркивает годы его борьбы за успех и позволяет нам думать о нем как о непохожем на всех нас. Между тем, во многих смыслах он как раз был на нас похож. Он не учился вокалу. Он не проявлял музыкальных способностей в ранние годы. В подростковом возрасте он был застенчивым фронтменом, неуверенным в своем голосе. Если вы по порядку прослушаете его синглы 1960-х, то заметите, как набирал силу его вокал. В пятнадцать лет он самостоятельно научился играть на саксофоне, слушая любимые пластинки. Вплотную он занялся саксофоном, когда оправлялся от травмы глаза, и даже брал уроки, но только весной 1962 года. Он мог подбирать на слух аккорды на гитаре или фортепиано, но не знал нотной грамоты. Инструменты для своего дебютного альбома он выбирал по их описаниям в книгах, а во время работы над «Space Oddity» пользовался цветными таблицами вместо обычной нотной партитуры. В качестве танцовщика, художника и актера он был энтузиастом-любителем. Он пользовался привилегиями белокожего подростка из нижнего среднего класса, живущего в маленьком доме в безопасном районе, но при этом ему приходилось иметь дело с братом, страдающим психическим расстройством и конфликтующим с родителями, разбираться с семейной историей душевной болезни и пережить раннюю потерю отца.

В сентябре 1972 года Дэвид Джонс с женой Энджи прибыл в Нью-Йорк на трансатлантическом лайнере «Королева Елизавета II». Теперь он был Зигги Стардастом, с огненно-красной прической, в комбинезоне и ботинках на платформе. Пара зарегистрировалась в отеле Plaza у Центрального парка и поднялась в номер-люкс. «Дорогой, если верить слухам, – сказала Энджи, осмотрев обстановку, вид из окон и подарки от продюсерской компании, – мы сделали это».

Да, вот теперь он наконец добился своего. Но ведь с того момента, как Дэвид Джонс присоединился к The Konrads и начал играть каверы Shadows в клубе Royal Bell в Бромли, прошло уже целых десять лет. Десять лет фальстартов, разочарований и провалов. Да, Боуи был выдающимся артистом, но от других ребят, игравших в группах в 1962 году в Бромли, его во многом отличало именно упрямое нежелание сдаваться в тот ранний период – благодаря этому мы, собственно, о нем и узнали. Его история важна, потому что Боуи продемонстрировал нам, помимо всего прочего, чего может добиться обыкновенный человек, обладающий достаточным упорством и верой в свои силы. Для этого ему понадобилось десять лет. А если бы вы начинали сейчас, кем бы вы стали спустя десятилетие?

II

Связи

Как и большинству поклонников Боуи, мне то и дело внезапно приходят в голову названия и строчки его песен. Они словно направляют мои мысли и комментируют все, что я делаю, подобно репликам персонажей комиксов. У каждого из нас есть свой набор любимых фраз и музыкальных фрагментов. В мой входят, например, строчки из песни «Five Years». Во втором куплете Боуи, чья голова идет кругом от новостей о надвигающемся апокалипсисе, поет о том, что его атакуют звуки телефонных звонков, оперных арий и любимых мелодий, и видит «мальчишек, игрушки, утюги и телевизоры». «Мой мозг ломится как захламленный склад, – сетует он. – В нем не хватало свободного места, а мне нужно было втиснуть туда так много всего»[51]. Эти строчки прочно засели в моей голове не только потому, что они поясняют многие другие его тексты, но и потому, что именно так я всегда чувствую себя после прослушивания его лучших песен: переполненным мыслями и энергией.

В «Life on Mars?» мы снова погружаемся в этот до отказа набитый впечатлениями мир: пещерные люди, моряки, служители закона, – а потом отправляемся в воображаемое путешествие от Америки до Ибицы и Норфолкских озер с Микки Маусом и полчищами его сородичей, Ленноном (или, возможно, Лениным) и «моей матерью» в главных ролях. Гипнотизирующий, как будто бы автоматический поток информации и рекламных образов обнаруживается и в песне «Looking for Satellites»: пустота, шампунь, телевизор, схватка, Boy’s Own[52], узкий галстук, шокирующий финал. «Не могу остановиться», – поет речитативом Боуи и снова повторяет этот список. Эта беспорядочная смесь фрагментов – отчасти следствие экспериментального подхода Боуи к написанию текстов, начиная с импровизаций прямо у студийного микрофона и буквальной нарезки слов (с помощью ножниц) в 1970-х годах и заканчивая использованием компьютерной программы Verbasizer для случайной перестановки предложений в 1990-х. Однако эти приемы также свидетельствуют об информационном голоде и нетерпеливом стремлении Боуи – опять же в основном в 1970-е и в середине 1990-х годов – к новым вызовам, жанрам, стимулам и провокациям.

Тексты его песен, как правило, насыщены культурными отсылками: беглыми намеками, лаконичными цитатами, еле слышными отзвуками. Если мы последуем за ними и проследим их истоки, то узнаем о нем больше. Но заодно мы узнаем больше и обо всем на свете, просто так, без особой цели – как делал он сам. А следуя за каждой подсказкой, за тем, как они расслаиваются и ветвятся, унося нас далеко от первоначального замысла, туда, куда, возможно, не заглядывал и сам Боуи, мы узнаем и еще больше – о мире, а может быть, и о нас самих.

Я – фанат Боуи, но я еще и профессор культурологии, и поэтому образ мозга как склада, где нет свободного места, напоминает мне положения некоторых научных теорий. Антрополог Виктор Тёрнер, например, описывает лиминальность, то есть пороговое, переходное состояние, как «плодоносящий хаос, кладовую возможностей – не беспорядочное скопление, а борьбу за новые формы и структуры, процесс созревания»[53]. В этой цитате немало параллелей с миром образов Боуи: хаос, хранилище, заполненный до отказа склад. Мы можем путешествовать между текстами его песен и теорией Тёрнера, выявляя их взаимосвязи.

В песне «Looking for Satellites» рассказчик провозглашает, что мы находимся «нигде»: «Куда мы отправимся дальше?» – спрашивает он, пристально глядя в небо. «В наших глазах нет ничего; они одиноки как луна, туманная и далекая». Это образ пустоты, однако, по Тёрнеру, «ничто» плодотворно: из одиночества рождается поток образов, который Боуи пропускает через себя, будто бы принимая сигналы со спутника. Шампунь. Телевизор. Схватка. Boy’s Own. (Или Boyzone[54] – сам Боуи отрицал эту игру слов, но это не мешает нам трактовать текст двояко.) Как и подобает слушателям, мы изо всех сил стараемся найти в этом перечне смысл, «новые формы и структуры», а не отвергнуть его как «беспорядочное скопление» слов.

Следовательно, предложенная Тёрнером формулировка может помочь нам вычленить смысл в потоке обрывочных фраз Боуи и перейти от хаоса возможных значений к новому пониманию. Мы сами участвуем в этом процессе, помогая песне «созреть», помещая слова в логические рамки и формируя из них четкие образы. В результате наших личных интерпретаций песни меняются, поэтому ваша версия «Life on Mars?», равно как и ваши «Looking for Satellites» и «Five Years», будут отличаться от моих. (Простейший пример: если вместо «Ленина» и «Boy’s Own» вы услышите «Леннона» и «Boyzone», ваши ассоциации окажутся совсем другими.) Все мы по-разному заполняем логические лакуны между фразами Боуи, в зависимости от личного опыта и воображения. Конечно же, Тёрнер писал не про Дэвида Боуи, но это не важно. Научная теория – это инструмент, который может быть использован и вне узкого контекста, с ее помощью мы понимаем и объясняем нашу повседневную жизнь.

Когда я думаю о загроможденном множеством предметов складе Боуи и о кладовой возможностей Тёрнера, мое сознание переносится к экспонатам международной выставки «David Bowie Is» («Дэвид Боуи – это»), которая, кажется, позволила нам максимально приблизиться к тайнам его подсознания. А оттуда – к студии из клипа 2013-го на песню «Where Are We Now?», до отказа набитой предметами из прошлого и черно-белой хроникой на экране.

Я вспоминаю и других теоретиков из разных областей, чьи идеи пересекаются и оказываются связаны с нашей темой. Фредрик Джеймисон описывает культуру постмодерна как «воображаемый музей», в котором мы можем лишь «имитировать мертвые стили» и «говорить через маску голосом этих стилей»[55]. В конце концов, любой музей и есть своего рода склад, наполненный историческими костюмами и прочим реквизитом. Подобную метафору мы находим и у другого известного теоретика культуры. Михаил Бахтин считает, что художественная литература представляет собой некий «зáмок»[56], где «отложились в зримой форме следы веков и поколений в различных частях его строения, в обстановке, в оружии, в галерее портретов предков, в фамильных архивах». Для Бахтина литературные произведения наполнены «изолированными, не связанными между собой курьезами и раритетами. Эти самодовлеющие любопытные, курьезные и диковинные вещи так же случайны и неожиданны, как и сами авантюры: они сделаны из того же материала, это – застывшие „вдруг“, ставшие вещами авантюры». Склад, хранилище, музей, замок, наполненный курьезами и диковинами: трое теоретиков в разных контекстах приходят к очень похожим образам, которые пересекаются между собой и эхом отзываются друг в друге, предлагая нам новые ракурсы для анализа творчества Боуи.

Моим первым альбомом Боуи стал Let’s Dance 1983 года – я воспринял его как набор саундтреков к воображаемым фильмам. Я воображал любовные сцены под мечтательную мелодию «Criminal World» – мне же тогда было всего тринадцать! В «Cat People» мне виделся быстрый монтаж боевика. Вступление к «Modern Love», в котором Боуи бормочет «Я знаю, когда выходить. Я знаю, когда остаться дома. Заняться делами»[57], звучало как закадровый голос бывалого детектива в британском сериале. Но особенно меня зацепила песня «Ricochet», довольно сложный арт-роковый трек, с которого начиналась сторона B. «Марш цветов! Грошовый марш!» Как я уже упоминал во введении к этой книге, в то время я был уверен, что эти слова что-то значат, нечто мудреное, чего я еще не мог понять. (Так оно отчасти и было: «Грошовый марш» – это название реально существовавшей благотворительной организации, основанной президентом Рузвельтом, но если в словосочетании «марш цветов» и есть иной, более глубокий смысл, он мне по-прежнему неведом.)

Песня «Ricochet» открыла для меня новые миры. Она заполнила мою голову-склад новыми мыслями, которые я интерпретировал по-своему. Прерываемый помехами голос с акцентом ведет бесстрастный репортаж о рабочих, медленно стекающихся на рассвете к проходным заводов, которые даже в снах видят «трамвайные пути, фабрики, станки, колодцы шахт и тому подобное». В деревнях, опустошенных промышленной революцией, родители поворачивают иконы лицом к стене, а медиапроповедники и их подпевалы оглашают мрачные предсказания. «Гром гремит! Звенят монеты! Дьявол сбежал из-под стражи!»[58]. С помощью узнаваемых бытовых деталей и исповедальной лирики, порой прерываемой политическими и религиозными лозунгами, «Ricochet» рисовал для меня убедительные картины угнетения и сопротивления. Однако, несмотря на тяжелый ритм барабанов и мрачные сентенции – «вот тюрьмы, вот преступления, вот новая жестокая школа жизни»[59], – в этой песне явно звучит и жизнеутверждающий, ободряющий клич: «Рикошет! Это не конец света».

Я до сих пор не знаю, что хотел сказать этим автор, но знаю, что из этого вынес я сам. Мысли бурлили в голове, стремясь выскочить наружу и повести меня по пути собственного творчества, за пределы самой песни. Отталкиваясь от ее текста, я придумал нескольких персонажей, ведь само слово «Рикошет» звучало как имя нового супергероя, футуристического копа или юного бунтаря, а затем начал сочинять рассказы и сценарии, рисовать логотипы и эскизы костюмов. (Я даже знал, во что будет одет мой «Рикошет», и съездил в торговый центр в Луишем на востоке Лондона, где нашел себе куртку, наиболее точно соответствующую сложившемуся в моем воображении образу.) Я уверен, что никогда не стал бы настолько увлеченно изучать поэзию в школе и в университете, если бы не тексты Боуи. Они заставили меня почувствовать, что стремление понять таинственное значение слов и фраз может стать своеобразным расследованием, захватывающим процессом поиска смыслов. Пожалуй, это стало важной вехой на пути, который привел меня в науку и к тому, чем я занимаюсь сейчас.

Не у всех Let’s Dance любимый (или первый в жизни) альбом Боуи, но, с чего бы вы ни начали, ваши чувства, возможно, были схожи с моими. Если, например, вы впервые столкнулись с музыкой Боуи в 1993 году, то помните песню «Strangers When We Meet» в альбоме Buddha of Suburbia, с ее стихотворным космополитизмом: «никаких модных rechauffé[60] <…> напевая „Rheingold“[61], мы торгуем vendu[62]». Она вновь появляется в альбоме 1. Outside 1995 года, где можно заодно поразмышлять об упомянутых вскользь архитекторах Филиппе Джонсоне и Ричарде Роджерсе[63]. Если вы познакомились с Боуи в «берлинский» период, то могли мечтать о воображаемых городах под звуки песни «Warszawa» (с альбома Low) с ее зачаровывающими, но почти интуитивно понятными призывами на придуманном языке («Sula vie dilejo; solo vie milejo»). В конце альбома Hunky Dory 1971 года в песне «The Bewlay Brothers» рассказывается загадочная история братьев Бьюлэй – «лунных мальчиков», «Королей забвения»: один брат был из камня, а другой, более податливый, из воска – «хамелеон, комик, коринфянин и карикатура».

И, конечно же, в 2016 году Боуи оставил нас один на один с загадками песен «Lazarus» и «Blackstar», его последним посланием, переданным через два таинственных клипа: украшенный драгоценными камнями череп в шлеме астронавта, вилла Ормена, умирающий человек с забинтованными глазами и его маниакальный двойник в полосатой футболке с обложки давнего альбома Боуи Station to Station. Сама песня «Station to Station» 1976 года перегружена оккультными образами: в ней упоминается «древо жизни» (кстати, это еще одна разновидность карты – или матрицы), растущее «от Кетер до Малкут[64]». Даже простенький на первый взгляд рок-номер «Janine» со второго альбома Боуи 1969 года уже отличается и интересным выбором слов («твое странное требование сопоставить мой разум»[65]) и образами, предвосхищающими гораздо более сложный текст «Ashes to Ashes»: «если ты пойдешь на меня с топором, то убьешь не меня, а другого человека»[66].

Слушателю не обязательно помнить наизусть цитату из письма Франца Кафки («Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее море внутри нас»), чтобы этот неожиданный образ в «Janine» разбудил его воображение. Мы не обязаны понимать концепцию древа жизни и соотношение Кетер и Малкут (соответственно, «короны» и «королевства»), чтобы почувствовать мощную экспрессивность «Station to Station». Нам не нужно знать, что Ормен – это еще и название городка в Норвегии и что в переводе это слово означает «змея», чтобы быть завороженными первыми словами песни «Lazarus»; нам не нужно помнить, что в клипе к песне «Where Are We Now?» Боуи был в футболке с надписью «Song of Norway» или что Гермиона Фартингейл сыграла в фильме «Песнь Норвегии» вскоре после окончания ее отношений с Боуи. Мы не обязаны интерпретировать текст песни «The Bewlay Brothers» как замаскированную историю отношений Дэвида и его брата Терри или даже понимать, что в английском языке «коринфянами» называют прожигателей жизни.

Самому мне, кстати, слова «комик» и «коринфянин» сразу же напоминают о персонажах комикса Алана Мура «Хранители» и графического романа Нила Геймана «Песочный человек». Мои личные ассоциации далеки от исходных намерений Боуи – его «Дядю Артура» презирают за любовь к Бэтмену, – но рисованные образы костюмированного стража и серийного убийцы кажутся интонационно параллельными его «лунным мальчикам» и «Королям забвения»; его тексты сопровождаются у меня в голове собственными картинами. Подростком я писал сценарии воображаемых короткометражек на песни «Criminal World» и «Cat People» еще до того, как увидел соответствующие клипы, и даже не зная, что песню «Criminal World» первой выпустила группа Metro еще в 1977 году и что существуют целых два фильма под названием «Люди-кошки» (1942 и 1982 года, причем саундтрек к последнему написал сам Боуи). Я представлял себе яркие сцены из песни «Ricochet», не пытаясь изучить вопрос; до появления интернета оставалось больше десяти лет. Образы переходили из его ментального музея в наши собственные, наполняя их, по формулировке Бахтина, «любопытными, курьезными и диковинными вещами», «ставшими вещами авантюрами». Он делился с нами образами, а мы извлекали из них собственные смыслы.

Творчество Боуи не нуждается в дополнительных исследованиях. Мы можем просто наслаждаться идеями, которые он дарит нам в своих песнях, не зная, откуда они взялись или что они исходно значили. Но, следуя за его подсказками – и, повторюсь, следуя его примеру, ведь он был увлеченным и настойчивым читателем, киноведом-любителем, поклонником разнообразной музыки, уважаемым коллекционером живописи и экспертом в визуальной культуре, – мы обогащаем собственный опыт.

Как ни удивительно, мы можем проследить этот подход еще в первом альбоме Боуи, собрании коротких историй и курьезов, вышедшем в 1967 году. Конечно, главной подсказкой здесь становятся актерские образы, созданные Энтони Ньюли. Ранее мы отметили, что молодой Боуи был вдохновлен мюзиклом «Остановите Землю – я сойду» и адаптировал свой южно-лондонский акцент к стандарту сценической речи в таких песнях, как «Rubber Band» и «Uncle Arthur». «Я хотел петь о том, что меня тогда вдохновляло, – объяснял Боуи. – А Энтони Ньюли был единственным певцом, не пытавшимся имитировать американский акцент». Паоло Хьюитт в своей книге «Боуи: от альбома к альбому» («Bowie: Album by Album») дополняет список вокальных источников вдохновения, обнаруживая в песне «There Is a Happy Land» следы манеры Сида Барретта из Pink Floyd, Рэя Дэвиса из The Kinks и «постоянные отсылки к Берту Бакараку». Крис О’Лири, в свою очередь, слышит в финальных строчках «The London Boys» подражание Джуди Гарленд.

Хьюитт находит истоки мелодического контрапункта песни «Sell Me a Coat» в композиции Дэнни Кея «Inchworm» из фильма «Ганс Христиан Андерсен» 1952 года. О’Лири отмечает, что та же песня многим обязана викторианским иллюстрациям Рандольфа Калдекотта к детским книжкам, и считает, что источником песни «There Is a Happy Land» вполне мог быть одноименный роман Кита Уотерхауса. Он помещает песню «We Are Hungry Men» в контекст интереса Боуи к очень популярным в 1960-х годах научно-фантастическим романам, фильмам и политическим антиутопиям, таким как «Куотермасс»[67], «Доктор Кто»[68], «День триффидов»[69] [19] и «Демографическая бомба»[70]. Николас Пегг предлагает искать истоки песни «The Laughing Gnome» в джазовом стандарте «Little Brown Jug» и шуточной песенке 1952 года «Pepino the Italian Mouse»[71].

Но настолько ли нам важно знать, что Боуи читал именно эти книги, смотрел именно эти фильмы и слушал именно эти песни? В некоторых случаях мы в этом уверены: Боуи действительно был поклонником Ньюли в 1960-х и действительно признавал влияние «Inchworm» Дэнни Кея. («Вы не поверите, какое количество моих песен появились благодаря одной этой песне», – говорил он впоследствии, хотя в качестве примера привел только похожий на детскую считалочку припев из «Ashes to Ashes».) Из его интервью мы знаем, что в детстве он смотрел сериал «Эксперимент Куотермасса», прячась за диваном, когда его родители думали, что он давно спит. В период сотрудничества с лейблом Deram он называл Кита Уотерхауса одним из своих любимых писателей. Эти связи дают нам материал для исследований, и мы могли бы долго в них копаться: смотреть «Куотермасс» и «Ганса Христиана Андерсена», читать романы Уотерхауса и слушать песни Энтони Ньюли. Неслучайно «Книжный клуб Боуи» в 2018 году предложил своим членам рекомендованный список для чтения из ста произведений. Тем не менее это случилось не только потому, что клуб возглавляет его сын Данкан Джонс. (В список включен роман Уотерхауса «Билли-враль», но в нем отсутствует менее известный роман «Есть счастливая земля…».)

Воссоздавая культурный контекст, окружавший Боуи в 1960-х годах, мы можем расширить свой собственный. За время моего «исследовательского погружения» я прочесал все биографии в поисках списков его любимых фильмов, романов и музыки и позволил его вкусам всецело меня поглотить, всячески отгораживаясь от реалий сегодняшнего дня. Мое путешествие было одновременно привязанным к конкретной географии и всемирным: я читал «Мерзкую плоть» Ивлина Во в аэропорту Лос-Анджелеса, слушал альбом Back Stabbers группы O’Jays, гуляя по улицам Филадельфии, и в то же время погружался в его мир, смотря у себя дома в Лондоне его любимые фильмы, начиная с самых очевидных («Заводной апельсин» и «2001 год: Космическая одиссея») и заканчивая куда менее банальными (драма 1957 года «Калифорнийские семьи» и «Нож в воде» Романа Поланского).

Согласно некоторым критическим теориям, нам следовало бы ограничиться этими подтвержденными связями и постулировать, что отголоски чужого творчества значимы лишь тогда, когда автор сознательно имел их в виду. Другие теоретики менее скованны в своих интерпретациях и открывают нам иные возможности.

Например, Питер и Лени Гиллманы видят «сильное влияние семейной мифологии» во всем первом альбоме Боуи 1967 года и находят «совершенно явные» отголоски стихотворений его бабушки в текстах песен «When I Live My Dream» и «Sell Me a Coat». Они допускают, что сам Боуи никогда не читал этих стихов, но это их ничуть не смущает. Более того, они утверждают, что он был движим «коллективным бессознательным» и «питался из творческого источника, точные природа и местонахождение которого оставались тайной даже для него самого». Их точка зрения подтверждается его собственным признанием: «Все, чего я пытаюсь добиться в текстах, – это собрать то, что меня интересует, в единую головоломку, которая в итоге и станет песней». Позднее он пошел еще дальше: «Я последний, кого стоит спрашивать о смысле большинства моих текстов».

Сам я думаю, что, хотя детективные поиски источников вдохновения вполне интересны и полезны, это не единственный способ интерпретировать Боуи. Если бы я строго придерживался лишь этого метода, то никогда бы не дал волю воображению под песню «Ricochet». Я был бы вынужден сосредоточиться на том, что вложил в песню сам автор, и тогда, в 1983 году, это жестоко ограничило бы мой выбор. Исследование источников, повлиявших на Боуи, – это только часть удовольствия. Наша личная вовлеченность в его песни тоже порождает смыслы: наша интерпретация помещает отдельные фрагменты в единую систему и фиксирует возможные значения. Наше толкование вполне может выходить за пределы первоначальных намерений Боуи. Этот процесс – вовсе не викторина, единственной целью которой является точное попадание в авторский замысел и накопление баллов за правильные ответы. Это скорее исследование местности, где мы можем бродить (и бредить) самостоятельно, натыкаться на указатели и поворачивать туда, куда они нас ведут.

В академических исследованиях авторского творчества такой подход характерен для постструктурализма, последователи которого выявляют в творчестве художника (писателя, кинорежиссера, фолк-певца) глубинные структуры, повторяющиеся темы и мотивы независимо от того, осознавал ли их присутствие сам автор. Отказавшись от попыток угадать намерения автора, постструктуралисты перекладывают ответственность за производство смыслов на читателя. Если, например, в песне «Life on Mars?» описан воображаемый мир, то мы сами становимся толкователями подсознания Боуи и находим связи, о которых он, возможно, и понятия не имел. По случайности, эта теория появилась ровно в то же время, что и первый альбом Боуи: основополагающее эссе Ролана Барта «Смерть автора» было опубликовано в 1967 году. Название эссе, как и его основной посыл, были сознательно провокационными. Барт писал:

«Ныне мы знаем, что текст представляет собой не линейную цепочку слов, выражающих единственный, как бы теологический смысл („сообщение“ Автора-Бога), но многомерное пространство, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни один из которых не является исходным; текст соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников <…> Писатель <…> может лишь вечно подражать тому, что написано прежде и само писалось не впервые»[72].

Как и в случае с песнями Боуи, нам не нужно понимать все слова, чтобы осознать основную идею Барта. По его мнению, вместо того чтобы относиться к автору как к божественному авторитету, нам следует рассматривать текст – роман, поэму, песню – как многомерное пространство (своего рода матрицу), основанное на множестве других источников. Если считать песню Боуи «текстом», то множество других повлиявших на нее текстов становится «интертекстом»: песню можно сравнить с отдельной станцией в контексте карты всей железнодорожной сети, где каждая остановка связана с другими многими разными способами.

Оригинальность невозможна, говорит нам Ролан Барт. Все уже было сделано до нас. Но может ли в этих условиях существовать истинное художественное творчество? Да, продолжает Барт, но не в традиционном понимании, как создание произведения с чистого листа. Автор может только смешивать тексты друг с другом, «не опираясь всецело ни на один из них; если бы он захотел выразить себя, ему все равно следовало бы знать, что внутренняя „сущность“, которую он намерен „передать“, есть не что иное, как уже готовый словарь, где слова объясняются лишь с помощью других слов, и так до бесконечности».

Автор, утверждает Барт, ограничен возможностью комбинировать существующие фразы, уже использованные ранее другими писателями. Ему следует принять, что каждое слово берется из этого множества исходных материалов и что его собственная работа может обрести смысл только через ссылки на эти внешние источники. Повторюсь, Барт занимает экстремальную позицию и сознательно опровергает точку зрения, согласно которой гарантией смысла является авторское намерение. Он заключает, что «текст обретает единство не в происхождении своем, а в предназначении», не в писателе, а в нас, читателях: «Текст сложен из множества разных видов письма, происходящих из различных культур и вступающих друг с другом в отношения диалога, пародии, спора, однако вся эта множественность фокусируется в определенной точке, которой является не автор <…> а читатель».

Выше мы уже приводили примеры практического применения теории Барта. Питер и Лени Гиллманы утверждали, что смыслы песен Боуи «оставались тайной даже для него самого». Они полагали свои интерпретации обоснованными, даже не приводя доказательств, поскольку Боуи скромно отказался от роли «Автора-Бога», передав все полномочия своему слушателю: «Я последний, кого стоит спрашивать о смысле большинства моих текстов». Его слова («все, чего я пытаюсь добиться в текстах, – это собрать то, что меня интересует») очень созвучны мыслям Барта о том, что автор основывается на ранее существовавших идеях, признавая, что они никогда не будут полностью оригинальными, и организует их в новые формы и структуры. Сам Боуи не раз прибегал к технике случайной нарезки фрагментов (физической или цифровой) и импровизации – это тоже говорит о том, что написание песни для него было подобно скорее сборке, чем сочинению божественного послания с горних высей. Вместо традиционного автора Барт предлагает роль «скриптора», несущего в себе «необъятный словарь, из которого он черпает свое письмо, не знающее остановки». Вспомним неуемный аппетит Боуи к любой культуре и энергию, с которой он наполнял альбом за альбомом разрозненными впечатлениями, выхватывая цитаты из романов, телевизионных шоу, кинофильмов и других песен. Это определение, кажется, вполне к нему подходит.

А как же насчет идеи Барта о том, что любое письмо «есть не что иное, как уже готовый словарь, где слова объясняются лишь с помощью других слов, и так до бесконечности»? Внимательный взгляд на еще одну песню Боуи может помочь нам в этом разобраться.

В песне «The Man Who Sold the World», написанной в 1970 году, – особенно богатый набор перекрестных ссылок, начиная прямо с названия. Паоло Хьюитт уверенно утверждает, что автор вдохновлялся повестью Роберта Хайнлайна 1950 года «Человек, который продал Луну». Крис О’Лири, описывающий эту песню как «перечисление отсутствующих отцов», предлагает другой научно-фантастический источник – рассказ Рэя Брэдбери «Ночная встреча» 1950 года, где описана встреча человека и марсианина. Питер Доггетт, чья книга о Боуи так и называется «Человек, который продал мир», видит истоки этой песни в комиксе «Человек, который продал Землю», опубликованном в 1954 году издательством DC, и в бразильском политико-сатирическом фильме 1968 года «Человек, купивший мир».

В биографии Питера и Лени Гиллманов текст песни связывается как со стихотворением Уилфреда Оуэна «Странная встреча» (1919), так и с популярным детским стишком «Вчера у лестничных перил встретил того, кто там не был»[73]. Крис О’Лири находит более точное соответствие в песне «The Little Man Who Wasn’t There» («Маленький человек, которого там не было»), записанной в 1939 году оркестром Гленна Миллера, и указывает на то, что текст этой песни, в свою очередь, был создан на основе стихотворения Уильяма Хьюза Мернса «Антигониш», написанного в далеком 1899 году.

Эта песня отправляет нас как назад, так и вперед во времени: к фильму Боуи «Человек, который упал на Землю» 1976 года (основанному на одноименном романе Уолтера Тевиса 1963 года) и к его грозному обещанию в песне 1983 года «China Girl»: «Я дам тебе человека, который хочет править миром»[74]. В 1993 году новое поколение услышало кавер на «The Man Who Sold the World» в исполнении Курта Кобейна в программе MTV Unplugged и решило, что это песня группы Nirvana; другие могут вспомнить версию Лулу[75], попавшую в 1974 году в первую десятку британских чартов.

Эти разнообразные связи помогают нам понять концепцию песни Боуи как «многомерного пространства, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни один из которых не является исходным; текст соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников». Ни один из предложенных биографами источников не совпадает с тем, как объяснял свои мотивы Боуи, но это не так и важно. Для него эта песня – просто «пример того, как ты чувствуешь себя, когда молод <…> ты постоянно в активном поиске, тебе отчаянно нужно понять, кто ты такой на самом деле». Намерения автора – только часть картины, а поскольку Боуи написал эту песню в последний день микширования альбома, отдельные части текста скорее пришли из подсознания, нежели были результатом изучения и цитирования источников.

В совокупности все эти интерпретации, кажется, дают нам полное представление о матрице, окружающей песню «The Man Who Sold the World». Но можно пойти еще дальше. Как мы знаем, в песне Боуи есть отголоски композиции Гленна Миллера «The Little Man Who Wasn’t There», текст которой основан на стихотворении «Антигониш» Хьюза Мернса. Стихи Хьюза Мернса, в свою очередь, были включены в его пьесу «Зачарованные» («The Psycho-ed»). Пьеса была написана под впечатлением от легенды о доме с привидениями в городке Антигониш. Но где же нам остановиться в этом вскрытии отсылок? Что же такое Антигониш? Городок в канадской провинции Новая Шотландия. Кто такой Хьюз Мернс? И что представляет собой оркестр Гленна Миллера? Кем был Курт Кобейн? Что за группа Nirvana? Одна-единственная песня Боуи поведет нас бесконечными путями. Каждый раз, когда нам вроде бы открывается окончательное объяснение, оно начинает зависеть от следующего, в котором «слова объясняются лишь с помощью других слов, и так до бесконечности». Этот пример позволяет нам по-новому осмыслить комментарий Барта про «письмо, не знающее остановки» и его утверждение о том, что смысл «бесконечно откладывается». Философы-постструктуралисты Жиль Делёз и Феликс Гваттари сформулировали это так: «Знак отсылает к знаку – и только к знаку – до бесконечности»[76]. (Боуи тоже косвенно сослался на строчку из их книги «Тысяча плато» в названии своей песни 1995 года «A Small Plot of Land».) «Любые знаки становятся знаком. И речь к тому же идет не о знании того, что означает данный знак, а о том, к какому другому знаку он отсылает, какой другой знак добавляется к нему, дабы сформировать сеть без начала и конца».

Все это, казалось бы, делает любое толкование текстов песен Боуи непосильной задачей. Если, попав в текстовую матрицу его творчества, мы вынуждены бродить бесчисленными тропинками, где каждая отсылка влечет за собой другую отсылку, а каждый знак просто указывает на еще один знак; если мы оказываемся в «сети без начала и конца», то стоило ли вообще туда входить?

Ответ состоит в том, что мы сами выбираем, как будет выглядеть наша схема творчества Боуи: где ее начало, а где – конец. Именно этот процесс выбора придает смысл «плодотворному хаосу» фрагментов и позволяет извлечь из него суть. Мы вовсе не обязательно пытаемся найти истину, поскольку, как мы видели, истина в случае с Боуи и словами его песен – расплывчатое понятие. Мы создаем смыслы совместно с ним и с текстами, которые он нам оставил. Можно сказать, что мы отвечаем на приглашения, которые он посылал нам с первых дней своей известности. «Мне нужно было кому-нибудь позвонить – поэтому я выбрал тебя»[77] – со знаменитым указывающим жестом в камеру Top of the Pops – из песни «Starman». «Дай мне твои руки, ведь ты прекрасна (прекрасен)»[78] из песни «Rock 'n' Roll Suicide». Строчка «мы могли бы стать героями»[79] стала гимном не только для него, но и для всех нас. Даже в его последних словах с альбома Blackstar (известном под символом ★) мы слышим щедрое предложение помочь ему нести факел: «Дух поднялся на метр и снова отступил; кто-то занял его место и смело закричал»[80]. Вступая в эту сложную сеть смыслов и находя в ней свои собственные, соединяя рассеянные звезды в наши личные созвездия, мы и по сей день остаемся соратниками и соавторами Боуи.

* * *

Как мы видели, между разными теориями можно найти преднамеренные или непреднамеренные параллели, что позволяет выявить связи между эпохами и дисциплинами. Предложенное Фредриком Джеймисоном описание искусства постмодерна – «все, что нам осталось в мире, где стилистические инновации более невозможны, – так это имитировать мертвые стили, говорить через маску голосом этих стилей из воображаемого музея» – идеально подходит к Боуи: бесконечная перемена костюмов, множество персонажей, нарочитое и обильное использование грима и масок. Но это определение прекрасно сочетается и с мыслью Барта о том, что ничто не может быть оригинальным и произведение искусства есть творческая компиляция слов, которые уже были сказаны раньше другими людьми: «многомерное пространство», похожее на склад или музей. Однако если Барт считает это освобождением от традиционных представлений об авторстве, Джеймисон более пессимистичен.

Он предупреждает: «Писатели и художники наших дней более не способны изобретать новые стили, поскольку эти последние уже были изобретены; возможно только ограниченное число комбинаций; наиболее уникальные из них уже были продуманы». Он видит это «искусство об искусстве» как «падение нового, заточение в узах прошлого», как ненужный виток переработки, основанный на поверхностных цитатах уже существующих произведений, лишенный новаторства или оригинальности. Джеймисон опасается, что это разграбление прошлого приведет к «падению искусства».

Можно ли предъявить это обвинение Боуи? Как мы знаем, его первый сингл «Liza Jane» критики называли «дважды вторичным», а в песне «Louie, Louie Go Home» он пытается имитировать вокальную манеру Джона Леннона на фоне битловских гармоний. В сингле «You’ve Got a Habit of Leaving» можно услышать отголоски саунда The Who и подражание голосу Роджера Долтри, а на стороне B в песне «Baby Loves That Way» Боуи копирует одновременно Herman’s Hermits и The Kinks. Многие песни на его дебютном альбоме, безусловно, звучат в стиле Энтони Ньюли. Некоторые возвращают нас в прошлое (1910-е годы в «Rubber Band» и Вторая мировая война в «She’s Got Medals»), другие («We Are Hungry Men», «Please Mr Gravedigger») содержат цитаты из придуманных радионовостей и голоса с иностранными акцентами, будто автор с упоением роется в шкафу со старыми сценическими костюмами.

В части его первого хита «Space Oddity» (там, где персонаж «сидит в консервной банке»[81]) очевидна перекличка с «Old Friends» Саймона и Гарфанкела; вокал в песне «Janine» из альбома 1969 года – сознательное подражание Элвису Пресли, со всем этим рычанием и уханьем. В альбоме 1971 года Hunky Dory Боуи вполне убедительно имитирует Боба Дилана, а вся песня «Queen Bitch» – дань звуку Лу Рида и Velvet Underground. К моменту выхода в 1973 году альбома Pin Ups, полностью состоявшего из каверов, он уже создал дюжину различного рода песен-подражаний, а еще через два года стал заимствовать идеи и звуки из каталога классического соула для своего альбома Young Americans.

Можно утверждать, что на протяжении всей дальнейшей карьеры он вновь и вновь возвращался не только к базовым темам (время, слава, смерть, безумие), но и к конкретным мотивам из собственного творчества. Песня «Ashes to Ashes» начинается непосредственно с ностальгической отсылки к «Space Oddity» – «помнишь парня из той старой песни»[82], – а «Hallo Spaceboy» и «Blackstar» все считают новыми эпизодами из эпопеи майора Тома. В песне «Buddha of Suburbia» 1993-го копируется гитарный чес и хлопки в ладоши из «Space Oddity», а заканчивается она припевом «zane zane zane, ouvre le chien», заимствованным из песни 1970 года «All the Madmen». Песня «You Feel So Lonely You Could Die» 2013 года основана на рисунке ударных из «Five Years», записанной на 41 год раньше. В песне «Everyone Says Hi» 2002-го звучат подпевки «bap-bap-ba-whoo» из «Absolute Beginners» 1986-го. Обложка Scary Monsters основана на образах из оформления альбомов Low, «Heroes» и Lodger, а на обложке The Next Day мы опять видим то же самое фото с «Heroes», только фотография частично закрыта белым квадратом, а старое название зачеркнуто. Нам совсем не трудно найти доказательства того, что Боуи застрял в замкнутой электрической цепи постмодерна, копируя чужие стили и периодически возвращаясь в свой собственный склад за идеями.

Однако и опровергнуть этот тезис можно без дополнительных исследований. Повторение оформления «Heroes» – не ленивое копирование, в нем есть глубокий философский смысл, которого мы коснемся в последней главе. Аллюзии на ранние песни сводятся лишь к нескольким цитатам – в остальном все пятьдесят лет Боуи сочинял оригинальный материал. Отсылка к майору Тому в песне «Hallo Spaceboy» обнаруживается только в ремиксе авторства группы Pet Shop Boys, а в клипе «Blackstar» просто фигурирует украшенный драгоценными камнями шлем космонавта – его можно понимать как угодно. Что же до имитации вокальных стилей других певцов, вначале она выглядит подражанием – будто Боуи присматривается к чужим образам, чтобы спрятаться за ними. Но по мере его роста уверенности в себе этот прием усложняется. «Janine», возможно, и звучит как нарочитая пародия на песню Элвиса, но ее текст и тематика полностью принадлежат самому Боуи, начиная со строчки «я должен скрывать свое лицо под вуалью»[83] до топора, который угрожает убить «другого человека, а вовсе не меня», не говоря уже о фразе «твое странное требование сопоставить мой разум».

То же самое можно сказать и о других примерах. «Song for Bob Dylan» спета гнусавым дилановским голосом, но в ней говорится и о «голосе из песка и клея»: это одновременно и песня, которую мог бы написать Дилан, и песня о нем, написанная от имени критически настроенного поклонника. Еще один уровень отсылки содержится в названии, напоминающем заголовок песни самого Дилана «Song to Woody»[84] 1962 года. Все это можно считать искусством об искусстве, но автор при этом прекрасно осознаёт свою роль в процессе. Аналогичным образом песня «Queen Bitch» с характерной скороговоркой в стиле Лу Рида – это дань уважения группе The Velvet Underground, но ее стиль пропущен через собственный опыт и манеру Боуи. Уничижительное выражение «satin and tat»[85] характерно скорее для закулисья британского театра, чем для баров Гарлема – Боуи заимствовал его у своего учителя пантомимы Линдсея Кемпа. А базовый рифф напоминает нам о «Three Steps to Heaven» Эдди Кокрана, то есть о той самой американской рок-музыке, которую Боуи слушал подростком.

Хотя в тексте убедительно, пусть и походя, упоминаются такие персонажи, как «сестра Фло» (возможная родственница «сестры Рэй» из песни The Velvet Underground), сам лирический герой Боуи находится «на одиннадцатом этаже, глядя на гуляющих внизу»[86]. Он наблюдает уличный театр, сидя в одиночестве в своем гостиничном номере и с обидой замечая, что тот парень внизу «мог быть мной».

Этот уставший от жизни аутсайдер – типичный герой песен Боуи того времени. В последнем куплете песни «Panic in Detroit» 1973 года рассказчик оказывается в похожей ситуации: он скрывается от хаоса уличной жизни в своей комнате, а потом смотрит в окно, совсем как в «Queen Bitch», разглядывая пролетающие в небе самолеты и надеясь, что хоть кто-нибудь ему позвонит. Опять-таки, главный герой – харизматичный и энергичный персонаж («он очень похож на Че Гевару»), но это не сам Боуи. И песня «Watch That Man» того же года вновь сочинена от лица чужака: здесь Боуи играет роль увлеченного светского хроникера, рассказывающего о шумной вечеринке, который одновременно устал от всего этого, но искренне восхищается протагонистом – умелым социальным манипулятором, заставляющим всех делать то, что ему нужно. «Он мечется как сумасшедший, но он всего лишь присматривает за порядком в зале»[87].

Хотя «Queen Bitch» и напоминает песню The Velvet Underground, ее интонация предвосхищает альбом Aladdin Sane и нервную энергию отчужденности в песне «Ziggy in America» – все это совсем не похоже на Лу Рида и описания городской жизни, которую тот знал изнутри. Очевидный пример из 1972 года: в песне «Walk on the Wild Side» Рид лениво и расслабленно рассказывает нам несколько коротких историй обитателей мегаполиса – вот, познакомьтесь, это Холли, Кэнди, Малыш Джо и Джеки, а вот как они сюда попали. Другие песни The Velvet Underground («Sweet Jane», «Candy Says», «Femme Fatale», «All Tomorrow’s Parties») тоже отличаются этой неспешной, даже нарочито заторможенной манерой повествования. Лу Рид и члены его группы – инсайдеры, прекрасно знающие свой город и его жителей.

По контрасту, песня Боуи «Watch That Man» беспорядочно скачет по фрагментам уличной жизни, мельком знакомя нас с Шейки, Лоррейн и преподобным Алабастером – без какого-либо контекста или пояснений. Америка здесь – шквал разрозненных впечатлений; Боуи рассматривает ее как заинтересованный турист, пялящийся в окно экскурсионного автобуса – точно как показано в документальном фильме 1975 года «Cracked Actor», – непредвзято, словно наблюдая сцены, проецируемые на стену гостиничного номера. Он знает лучших ее представителей по именам, но не становится одним из них, а остается снаружи и следит со стороны. «Queen Bitch» – это песня The Velvet Underground, пропущенная через матрицу Боуи: она включает в себя некоторые приметы стиля и среды обитания Лу Рида, но не в меньшей степени основана на личном опыте Боуи 1960-х годов и его любимых темах начала 1970-х.

Мы можем проследить, как именно Боуи пользуется этим музеем (или складом, или хранилищем) и заимствует уже существующие идеи для собственного творчества, внимательно проанализировав альбом Diamond Dogs 1974 года. Как и в случае с другими попытками Боуи создать концептуальный альбом (например, Ziggy Stardust и позже – 1. Outside), в Diamond Dogs он быстро отвлекается от единого нарратива и предлагает набор песен, объединенных разве что ощущением ликующего глэм-апокалипсиса. В фундаменте альбома – несколько смелых проектов, которые так и не были реализованы, зашли в тупик или кардинально поменяли форму. Боуи сплавил их воедино, создав некую компромиссную компиляцию.

В ноябре 1973 года он познакомился с писателем Уильямом Берроузом и заинтересовался его методом нарезок: текст буквально разрезается ножницами на кусочки, которые затем складываются вновь в случайном порядке, порождая удивительные сочетания. В результате появлялся восхищавший его «дом чудес из причудливых форм, цветов, вкусов и чувств». Одновременно в его собственном «воображаемом складе» (или «доме чудес») роились планы мюзикла о Зигги Стардасте («там будет сорок сцен», воодушевленно заявлял он, добавляя, что будет «прекрасно», если актеры каждый раз станут играть их в разном порядке), еще одного мюзикла под названием «Трагические моменты», и альбома с рабочим названием Revenge, or The Best Haircut I Ever Had («Отмщение, или Моя лучшая в жизни прическа»). Кроме того – будто всего этого было недостаточно – он походя рассказал еще об одной своей идее: «Я собираюсь делать телеверсию романа Оруэлла „1984“».

Не вышло. Вдова Джорджа Оруэлла Соня не дала разрешения: ранее она уже выдала лицензии на более умеренные, традиционные постановки, но потом об этом пожалела. «Вы же не думаете, что я позволю превратить этот роман в мюзикл?» – пересказывал Боуи ее язвительный вопрос. Впрочем, ему, как мы знаем, не всегда стоит полностью доверять. Многие из его походя брошенных тогда хвастливых слов – либо провокации, либо эксперименты: во многих случаях он, возможно, сам хотел проверить, как будет звучать странная идея, если проговорить ее вслух. Само собой, он так и не выпустил ни «Трагические моменты», ни «Лучшую в жизни прическу», равно как и не сочинил планировавшиеся песни протеста против того, «как испортились нынче продукты в Harrods[88]», которые стали бы ироническим, если не прямо издевательским парафразом «соцреализма» его старой песни 1969 года про магазинного воришку «God Knows I’m Good». Альбом Diamond Dogs был компромиссом – но этот компромисс оказался куда удачнее возможных тогда альтернатив.

В окончательную версию альбома вошли песни из мюзикла про Зигги («Rebel Rebel» и «Rock 'n' Roll with Me») – Боуи забросил его, разумно решив, что тот стал бы заведомым шагом назад. К ним прибавились фрагменты проекта «1984» (триптих на стороне B, состоящий из песен «We Are the Dead», «1984» и «Big Brother»), а первую часть альбома составили ключевые песни, вдохновленные скорее Берроузом и Диккенсом, чем Оруэллом. «Здесь все еще подразумевается идея распада города, – объяснял Боуи. – Рассерженная молодежь теперь живет не в квартирах, а на крышах, и считает город своим». В первой песне альбома «Future Legend» этот мегаполис называется «Городом голода», а в заглавной «Diamond Dogs» он ярко описан как место, где Джек-Хэллоуин «живет на крыше небоскреба Манхэттен-Чейз» и спускается на улицу по канату, как Тарзан. Боуи говорил, что был вдохновлен как романом Берроуза «Дикие мальчики» 1971 года, «Оливером Твистом» Диккенса («А что, если бы члены банды Феджина окончательно озверели?»), так и рассказами своего отца о том, как доктор Барнардо искал бездомных сирот на улицах викторианского Лондона. В его идею мюзикла «1984» уже тогда были замешаны (сегодня мы назвали бы это «техникой мэшапа») многие другие тексты: не только сам роман, но и викторианская литература, прозаическая поэзия битников, социальная история (пропущенная через фильтр семейной) и миф о Зигги Стардасте. Все это уже давно существовало в подсознании Боуи и выплеснулось наружу в результате процесса нарезок, что еще сильнее раздробило окончательную картину.

Кажется, что от всего этого до музыкальной постановки романа Оруэлла – довольно долгий путь. Так оно и есть, но сходным образом устроены и другие адаптации. Современная критическая теория давно отвергла идею, что роман необходимо как можно точнее транслировать средствами другого вида искусства; наоборот, это считается невозможным. Вместо этого используется та самая матрица интертекстов, которую мы уже обсуждали выше в контексте теории постструктурализма.

Роберт Стэм[89], например, считает, что адаптация – это не перевод, а «смещение акцентов, при котором исходное произведение интерпретируется заново с помощью новых систем и дискурсов». Вместо прямых параллелей между исходным текстом и его новой версией в другом формате он видит «открытую структуру, она постоянно перерабатывается и вновь интерпретируется в безграничном контексте», а текст в этой структуре «питается и питает бесконечно меняющийся интертекст, рассматриваемый через постоянно движущиеся системы интерпретации».

Это непростые идеи, но мы уже встречали их раньше, хотя и в несколько иной форме. Постоянно движущаяся система – это сеть, или матрица, или, по словам Барта, «многомерное пространство, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни один из которых не является исходным». Барт представлял себе «письмо, не знающее остановки», процесс, при котором смысл «бесконечно откладывается». Жиль Делёз и Феликс Гваттари считают, что каждый «знак отсылает к знаку – и только к знаку – до бесконечности» внутри «сети без начала и конца». Мы уже рассмотрели это явление на примере песни «The Man Who Sold the World» и ее многочисленных источников, которые бесконечно ветвятся, приводя нас ко все новым и новым отсылкам.

Михаил Бахтин, теоретик культуры, рассматривавший литературу как метафорический замок, полный причудливых объектов, считал, что смысл текста (книги, мюзикла, песни) рождается в ходе диалога между автором, читателями и другими текстами, с которыми он неминуемо пересекается. Соня Оруэлл стремилась защитить целостность романа «1984», но, хоть она и преуспела в юридическом смысле, на самом деле никакое опубликованное произведение невозможно уберечь от внешнего воздействия. Этот роман уже был интерпретирован множеством способов каждым из его читателей и сейчас существует в своей собственной интертекстуальной матрице. «1984» – это не только песня Боуи и несколько киноверсий, но и удаляющийся от нас год в истории. В этой матрице «Большой Брат» – не только образ из романа ее мужа, но и песня Боуи, и название всемирно известного телевизионного реалити-шоу. Бахтин считал, что этот процесс вовсе не портит и не разрушает оригинал; напротив, роман «живет и обретает форму» именно в ходе этих текучих изменений, а не в неподвижной изоляции. Альбом Diamond Dogs тоже ему подвергся: теперь это еще и заголовок романа 2017 года про «Доктора Кто», и название военного отряда в видеоигре «Metal Gear Solid», и бренд сети по продаже хот-догов, и наименование компании, производящей гламурные ошейники для «людей и их домашних питомцев».

Соглашаясь с Бартом, мы принимаем тот факт, что роман Оруэлла «1984» сам по себе уже является компиляцией материалов из различных источников, творческой композицией ранее существовавших идей. Конечно, Оруэлл испытывал множество влияний: тут и опыт работы на BBC, и его понимание жизни в СССР при Сталине, и антиутопия Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», и произведения Герберта Уэллса. Сегодня его текст попал в широкую, подвижную и бесконечную сеть смыслов, множащихся с каждым годом: придуманное им понятие «двоемыслия», например, приобрело новое значение в связи с президентством Дональда Трампа. Как заметила лингвистка и философ Юлия Кристева, «любой текст строится как мозаика цитаций, любой текст – это впитывание и трансформация какого-нибудь другого текста»[90]. Всякий текст – сам по себе адаптация, а всякая адаптация, в свою очередь, испытывает внешние влияния и отчасти зависит от культурного контекста, в котором она была создана. Классический пример: фильм «Генрих V» с Лоуренсом Оливье в главной роли, частично финансированный британским правительством в 1944 году, когда Вторая мировая война подходила к концу, основан на той же пьесе Шекспира, что и фильм Кеннета Браны, снятый в 1989 году уже после войны за Фолклендские острова (и после войны во Вьетнаме). Но изображение вооруженного конфликта в этих двух картинах разительно отличается.

Роман Оруэлла существует в таких же условиях. В фильме «1984» 1956 года предатель Гольдштейн назван Калидором, чтобы избежать любых негативных ассоциаций с еврейской фамилией в послевоенном контексте. В киноверсии 1984 года режиссера Майкла Рэдфорда действие происходит ровно в те же даты и в тех же местах, что и в оригинальном романе, однако присутствующие в кадре лондонские достопримечательности, включая брутальное здание электростанции в Баттерси, со времен Оруэлла были радикально перестроены. Телефильм BBC 1953 года с Питером Кушингом в главной роли помещает Уинстона Смита в современное, даже футуристическое окружение со стерильными интерьерами, пластмассовыми декорациями и замысловатой анимацией, а постановка 1984 года, наоборот, погружает зрителя в ретро-атмосферу города 1940-х. Нет никакого сомнения в том, что следующая кинокартина, поставленная по мотивам романа «1984», будет эксплуатировать актуальные понятия «фейк-ньюз» и «постправды».

Версия «1984» Боуи, безусловно, была вольнее, чем многие другие адаптации, но ее свободная, подвижная работа с темами, мотивами и ключевыми диалогами ничуть не уникальна. Питер Гринуэй смело переделывает шекспировскую «Бурю» на свой эстетический лад в фильме «Книги Просперо» (1991), а девичьи комедии «Дневник Бриджет Джонс» (2001) и «Бестолковые» (1995) исключительно вольно интерпретируют «Гордость и предубеждение» и «Эмму» Джейн Остин соответственно. «Алмазные псы – браконьеры», – заявляет Боуи в песне. Эта строчка точно объясняет и его собственный подход к творчеству: избирательное воровство.

Альбом группы Eurythmics 1984: For the Love of Big Brother, саундтрек к фильму 1984 года, обнаруживает интересный контраст с Diamond Dogs. Хотя здесь темам романа посвящен весь альбом, а не только три песни, а в тексты включено множество прямых цитат на новоязе, режиссер фильма Майкл Рэдфорд возражал против синтезаторно-электронного звука и в результате выбрал традиционную оркестровую музыку другого композитора, которую и хотел использовать изначально. Оммаж Боуи роману «1984» – безусловно, на любителя, но даже прямолинейная адаптация произведения Оруэлла никогда не будет полностью «верной оригиналу». (В отличие от Боуи, чей саундтрек к фильму так и не увидел свет, Eurythmics все же в итоге выпустили альбом под названием Revenge («Месть»).)

Так как же обращается Боуи с оригинальным текстом в альбоме Diamond Dogs? Хотя название первой песни «Future Legend» («Будущая легенда») вполне соответствует замыслу Оруэлла, а упомянутый «Дом умеренности» с медленно поднимающимися жалюзи можно принять за Министерство любви, зловещая антиутопия Боуи в большей степени заимствована у других авторов. Николас Пегг видит влияние Уильяма Берроуза в строчке «десять тысяч человекообразных разбились на мелкие племена, оккупирующие самые высокие стерильные небоскребы, как своры собак»[91], и Дэвид Бакли соглашается с тем, что здесь мы имеем дело с явным парафразом «лающей своры людей» из «Голого завтрака». Крис О’Лири находит еще один возможный источник в романе Рэя Брэдбери 1962 года «Надвигается беда»: ликующий Боуи сообщает нам, что «блохи размером с крыс впиваются в крыс размером с кошек», а у Брэдбери крысы «пожирали пауков, таких здоровенных, что они сами охотились на кошек»[92]. Крысы, как отмечает Пегг, играют в тексте романа «1984» особую роль как сильнейший источник ужаса Уинстона Смита. Они вполне могли попасть в «склад» источников Боуи к «Future Legend», которая несколько выпадает из ряда трех песен, напрямую связанных с книгой Оруэлла.

Однако даже в этих трех песнях найти прямые ссылки на роман – кроме их названий – не так-то просто. Николас Пегг и Крис О’Лири слышат отголоски шагов «полиции мысли» в строчке «я слышу их на лестнице» из песни «We Are the Dead» (Оруэлл пишет о «топоте многих ног на лестнице»[93], когда Уинстона застают с его любовницей Джулией). Питер Доггетт довольно неожиданно находит в строчке «я посмотрел на тебя и подумал, смотришь ли ты на мир так же, как я»[94] отсылку к «невозможной в жизни Уинстона человечности, начиная с его первой встречи с Джулией до его бесплодной надежды скрепить их союз рождением ребенка». Слова «это круглосуточная услуга, которая гарантированно заставит тебя заговорить»[95] кажутся вероятной аллюзией на допрос Уинстона в Министерстве любви и комнате 101.

Хотя в песне «Big Brother» могущественный лидер упоминается много раз («Тот, кто нас призовет, тот, за кем мы последуем»), а некоторые признаки вполне точно описывают оруэлловское общество тотального контроля («мы построим стеклянный дурдом») и Молодежный антиполовой союз («мы будем жить за счет греха»)[96], О’Лири заглядывает за пределы буквальных значений слов и ищет метафорические параллели в музыкальной аранжировке песни. «Баритон-саксофон тащит вас за собой как тюремщик <…> сопротивляется ли ему хоть что-то? Двенадцатиструнная акустическая гитара Боуи, почти всю песню звучащая будто бы из-под земли?» Доггетт слышит «робкую веру Уинстона в Джулию» в голосовых спецэффектах «с задержкой эха почти на полдоли на протяжении всего куплета» в песне «We Are the Dead».

В своем анализе заглавной песни так и не случившегося мюзикла О’Лири уделяет большее внимание не 1984, а 1973 году. Он вспоминает «мрачную, парализованную Британию», из которой Боуи собирался переехать в США, спасаясь от налогов: «вялое повторение атмосферы военных лет <…> карточная система, введенная правительством <…> в Лондоне взрывались бомбы <…> некоторые люди во власти начали высказывать вслух фашистские идеи». При этом Николас Пегг, анализируя ту же песню, об Оруэлле почти не вспоминает. Он пишет, что с нее начиналось телешоу NBC «The 1980 Floor Show»[97] (еще один типичный нехитрый каламбур Боуи), и в нем она исполнялась встык с менее известной песней «Dodo».

Так и не вошедшая в альбом Diamond Dogs и долго остававшаяся неизданной «Dodo» тоже содержит частичные, фрагментарные аллюзии на роман Оруэлла. По сути, это четвертая песня в ряду написанных им по мотивам романа «1984», или даже пятая, если считать «Chant of the Ever Circling Skeletal Family», плавно продолжающую «Big Brother» и завершающую альбом. Повторяющийся слог «bruh, bruh, bruh» можно счесть версией «двухминутки ненависти» в интерпретации Боуи: в описании Оруэлла – «тут все собрание принялось медленно, мерно, низкими голосами скандировать: „ЭС-БЭ!.. ЭС-БЭ!.. ЭС-БЭ!“»[98]. В припеве «Dodo» мы тоже слышим повторение одного слога: «он do-do <…> нет, нет <…> я этого не говорил»[99], в чем можно углядеть намек на оруэлловский «речекряк» – тупое повторение политических лозунгов.

Песня «Dodo» еще раз подтверждает, что в то время роман Оруэлла глубоко укоренился в сознании Боуи, хотя аллюзии и здесь скорее реверансы в сторону источника, нежели точные цитаты из текста. «Теперь мы можем говорить без опасений», – предваряет Боуи одно из ее концертных исполнений, будто бы намекая на тайные переговоры о сопротивлении между Уинстоном, Джулией и О’Брайеном. «Ты знаешь, что с нами поступили несправедливо». Второй куплет вновь напоминает нам эпизоды из романа, в которых верные партии дети соседей Уинстона Парсонсов наблюдают за ним, а потом доносят о его мыслепреступлении. «Стало обычным делом, что тридцатилетние люди боятся своих детей, – замечает Уинстон. – И не зря: не проходило недели, чтобы в „Таймс“ не мелькнула заметка о том, как юный соглядатай – „маленький герой“, по принятому выражению, – подслушал нехорошую фразу и донес на родителей в полицию мыслей». Боуи уже затрагивал эту тему в песне «We Are the Dead» в строчке «мы дрессируем новых людей, одурачиваем ваших детей»[100].

В «Dodo» гражданин «считает, что он хорошо защищен от человека наверху» – что само по себе является возможной отсылкой к всевидящим телекранам Большого Брата, – но «к сожалению, его дети с ним не согласны». Они «хладнокровно решают его заложить, – заявляет Боуи. – Пора промыть папаше мозги». Далее тема развивается: в песне описано пробуждение от ослепляюще яркого света, когда «сосед Джим» приходит сдаваться властям. Имя «Джим» – собственное изобретение Боуи, ведь все друзья Уинстона обычно называют друг друга по фамилии, но постоянный страх доноса точно воспроизводит атмосферу романа. Альтернативное название песни «Didn’t hear it from me»[101] усиливает ощущение паранойи. Боуи не пытается прямо пересказывать события, а скорее сам внедряется в антиутопию и рассказывает истории второстепенных персонажей: этот прием можно назвать «фанфиком», своего рода коллаборацией двух авторов.

Заканчивается ли на этом связь Боуи с романом «1984»? Как мы увидели, Пегг и О’Лири, посвятившие целые книги тщательному анализу всех песен Боуи, находят совсем немного очевидных отсылок к роману в одноименной песне и вместо этого обращают внимание на подробности ее создания и социальный контекст. Тем не менее нам стоит взглянуть на нее более пристально: ее связь с романом Оруэлла глубже и изящнее, чем предполагают эти исследователи. Песня позволяет нам лучше понять не только то, как Боуи работает с этим конкретным текстом, но и его методы адаптации в целом: как именно он присваивает, цитирует, модифицирует и сочетает материалы из разных источников, создавая из них свою собственную уникальную комбинацию.

Наиболее очевидные заимствования Боуи в песне «1984», помимо ее названия, – это отдельные ключевые слова: в его песне власти «говорят, что тебе восемьдесят, но, брат, тебе это без разницы»[102]. Создается впечатление, что он взял краткое изложение романа, разрезал его на отдельные слова, разбросал их по чистому листу и написал вокруг них новый текст. Однако в этой строке есть и глубокая тематическая связь с романом. Наказание и исцеление Уинстона предполагают, что он согласится со всем, сказанным от имени Большого Брата – даже с тем, что дважды два равно пяти, – каким бы диким это ни казалось. В процессе перевоспитания О’Брайен заставляет Уинстона наблюдать собственное физическое увядание: тот шаркает своим скелетообразным телом к зеркалу и осознаёт, что выглядит куда старше своих лет. «Если бы его спросили, он сказал бы, что это – тело шестидесятилетнего старика». (Они «говорят, что тебе восемьдесят».) А Боуи сообщает нам в первом куплете, что теперь единственная возможность заключенного – подчиниться, иначе он не выживет: «Потом они тебе не позволят, так что соглашайся сейчас»[103]. «Может статься, и не скоро, – заключает О’Брайен, – но <…> мы вас расстреляем».

Остальной текст песни тоже наполнен словами и образами, напоминающими нам о романе. «Следы в телевизоре» ассоциируются с телеэкранами, а призыв «помни меня» связан с утратой истории и идентичности: в романе прошлое подвергалось цензуре, а личности людей «стирались». Припев «Берегись зверских челюстей 1984-го»[104] напоминает о страхе Уинстона перед крысами: «Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться», как спокойно замечает О’Брайен. Строка «завтра никогда не приходит»[105], кажется, описывает бесплодные попытки Уинстона представить себе будущее после Большого Брата. «Вас ждет крах, – говорит он О’Брайену между пытками. – Что-то вас победит. Жизнь победит». О’Брайен разрушает его надежды: «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно». После перевоспитания и промывки мозгов Уинстон чувствует себя «намного лучше» и слепо обожает государство. «Теперь все хорошо, борьба закончилась», – так завершается роман. «Они расколют твой красивый череп, – предупреждает Боуи в начале второго куплета, – и наполнят его воздухом»[106].

Можно возразить, что эти тексты Боуи основаны на стандартных образах из антиутопий, которые в похожих формах повторяются и в других его песнях: предчувствие апокалипсиса в «Five Years», пессимизм строчки «чума теперь кажется вполне вероятной»[107] из «Saviour Machine», серебристые экраны в «Life on Mars?» и «Andy Warhol». Строка «всю ночь мы играли роль в кино»[108] из песни «1984» может указывать на оруэлловский телеэкран, а может быть еще одним описанием кинодекаданса, как, например, строчка «видеофильмы, которые мы смотрели» в более ранней песне «Drive-In Saturday». С другой стороны, слова «тела на экране перестали кровоточить» легко представить себе в песне «1984» и интерпретировать как отсылку к новостным репортажам о войне и зверствах из романа, однако это всего лишь проходной фрагмент песни «Watch That Man».

Как отмечает Николас Пегг, слова «они расколют твой красивый череп и наполнят его воздухом» можно рассматривать как парафраз строки «день за днем они отбирают часть мозга» из песни «All the Madmen» – и по сути это может быть отсылкой как к Джорджу Оруэллу, так и к Терри Бёрнсу. Более того, Питер и Лени Гиллманы, чья биография Боуи построена в основном вокруг его семейных отношений, считают песню «Big Brother» «обращением к брату Терри», а песню «Chant of the Ever Circling Skeletal Family» – напоминанием о наследии семьи Джонсов. Кода «Big Brother», завершающая весь альбом, в которой некоторые слушатели слышат «bruh, bruh, bruh», а другие – «riot, riot, riot»[109], выглядит микрокосмом всего творчества Боуи: множественные значения присутствуют здесь одновременно и равноправно. Не слишком ли далеко мы заходим, пытаясь найти любые возможные связи между песней и романом, навязывая тексту интерпретации, которые могут оказаться абсолютно случайными?

Безусловно, ко времени работы над Diamond Dogs Боуи уже был увлечен темами новых технологий, тирании, социальной иерархии и конца света. В песне «Saviour Machine» 1970 года он рассказывает собственную притчу о великом человеке по имени Президент Джо, чье изобретение «остановило войну и дало народу пропитание, и люди это обожали»[110]. Его машина называется «Молитва», а в припеве песни звучат слова «пожалуйста, не верьте в меня», что предвосхищает строчку «пожалуйста, спаситель, спаситель, покажи нам» из более поздней «Big Brother». В песне «The Man Who Sold the World» описан разговор с таинственным и облеченным властью персонажем, который «сказал, что я его друг» и «никогда не терял контроля», а образ миллионов, которые «должно быть, умерли в одиночестве очень, очень давно»[111] перекликаются с образами из песен «We Are the Dead», «Ever Circling Skeletal Family» и, если обратиться к роману Оруэлла, с мрачным осознанием Уинстона, что, совершив мыслепреступление, «он уже мертв». Человек, который продал мир, как мы помним, тоже «прошел по лестнице»[112], как и полиция мыслей в песне «We Are the Dead».

Между тем, песни «Oh! You Pretty Things» и «Quicksand» из альбома 1971 года Hunky Dory посвящены идее сверхчеловека, заимствованной у Ницше и Алистера Кроули. В романе «1984» внутренняя партия управляет как внешней партией, так и пролетариатом, который считают стадом животных. О’Брайен издевается над Уинстоном: «Вы полагаете, что вы морально выше нас, лживых и жестоких? <…> Если вы человек, Уинстон, вы – последний человек». Все эти композиции – «Saviour Machine», «The Man Who Sold the World», «Oh! You Pretty Things» и «Quicksand» – вполне могли быть включены в задуманный Боуи мюзикл.

И все же, являются ли мотивы, темы и образы из «1984» попросту типичными для всего творчества Боуи начала 1970-х, или это последовательные отсылки к роману? Единственный возможный ответ – да. Они и то, и другое. Песни из нереализованного мюзикла представляют собой не обычную адаптацию, а место встречи Боуи с оруэлловским текстом: собственные идеи музыканта перемешиваются с идеями из романа. Можно рассматривать их как две отдельные сети, или матрицы, которые совмещаются и накладываются друг на друга. В этом процессе исчезают многие элементы истории Оруэлла, но при этом особо подчеркиваются общие аспекты: преклонение перед вождями, рост влияния высших социальных классов, увлечение тотальным контролем над умами и обольщение потенциально опасными технологиями. Конкретный пример: нам не нужно выбирать, кто подразумевается в строчке «они расколют твой красивый череп и наполнят его воздухом», Уинстон Смит или Терри Бёрнс. Как мы уже поняли из предыдущей главы, эти два утверждения могут быть истинны одновременно. Оруэлл называл это двоемыслием, а мы можем выбрать более благозвучный термин «двойное видение», позволяющий нам воспринимать две наложенные друг на друга текстовые карты: одна была начерчена в 1948 году, а другая – в 1973-м.

Роман «1984» предоставил Боуи место действия, реквизит, персонажей и костюмы для более глубокого исследования идей, которыми он увлекался уже давно. Он привнес в мрачный Лондон будущего из романа Оруэлла свою гедонистическую, гламурную избыточность. Прекрасной иллюстрацией механики этого процесса становится еще одна строчка из начала третьего куплета песни «1984»: «Я ищу партию, я ищу свою сторону»[113]. Оруэлловское общество структурировано вокруг Партии, но Боуи, конечно же, ищет и другую party[114], вроде той, которую устроил Шейки в песне «Watch That Man», где «все выпили много чего-то классного»[115]. Это довольно банальная игра слов, но она устанавливает связь между двумя уровнями: бурной тусовкой из альбома Aladdin Sane (и собственной жизни Боуи) и жесткими политическими структурами из романа, – а также приводит нас к сложной динамике следующей строки: «Я ищу предательство, которое пережил в 1965 году»[116].

Для Боуи, сочинявшего свои песни в 1973-м, 1984 год, конечно, представлял собой будущее, равно как и для Оруэлла, писавшего роман в 1948-м. Однако Боуи пережил 1960-е и начало 1970-х, которые от Оруэлла были почти столь же далеки, как и 1984 год, и могли являться ему лишь в воображении. Это различие кажется очевидным, но оно добавляет к двойной перспективе романа и мюзикла еще одно измерение: пересечение между матрицей романного мира и сетью отчетливых, но накладывающихся друг на друга идей, привнесенных Боуи. Как отметил О’Лири, реальные социальные проблемы 1973 года существенно повлияли на подход Боуи, поэтому в новом контексте слова «я ищу предательство, которое пережил в 1965 году» читаются как «мрачная ретроспектива 1960-х». Аналогичным образом О’Лири предполагает, что песня «Big Brother» – это «фрагмент прошлого, голос какого-то хиппи из Лаборатории искусств, которого вот-вот выгонят на улицу».

Он имеет в виду пережитое Боуи прошлое, реальные 1960-е, и его интерпретация рифмуется с тем, что мы знаем о разочаровании, которое Боуи испытал в конце этого десятилетия: песни «Cygnet Committee» и «Memory of a Free Festival» (обе написаны в 1969 году) явно отражают утрату иллюзий и растущую неприязнь к фолк-тусовке. Но у этой строчки есть и любопытный второй смысл. Роман «1984» не только про будущее: у него есть собственная, довольно подробная внутренняя хронология. В одном из эпизодов Уинстон вспоминает ключевой момент: «Лишь однажды в жизни он располагал – после событий, вот что важно – ясным и недвусмысленным доказательством того, что совершена подделка. Он держал его в руках целых полминуты. Было это, кажется, в 1973 году». Таким образом, одно из самых ярких воспоминаний в жизни Уинстона относится к тому же году, когда Боуи писал свои песни. Надо думать, он был поражен тем, что Оруэлл остановился именно на этой дате в своем воображаемом будущем. Впрочем, «действительно важные события, – продолжает Уинстон в романе, – произошли за семь или восемь лет до того».

В следующих абзацах Уинстон вспоминает события середины 1960-х, когда были уничтожены изначальные вожди революции. «Среди последних, кого постигла эта участь, были трое: Джонс, Аронсон и Резерфорд. Их взяли году в шестьдесят пятом <…> они признались в сношениях с врагом <…> в растрате общественных фондов, в убийстве преданных партийцев». Уинстон, не теряющий надежды на еще одну революцию, «ищет предательство, которое пережил в 1965 году». Боуи вполне мог вспоминать конец эпохи хиппи из реальных 1960-х, однако – если только мы не решим, что он читал роман невнимательно и вообще не обратил внимания на этот эпизод, – он писал две параллельных хроники, накладывая собственную матрицу опыта на матрицу оруэлловского текста: имел дело не с одной или другой по отдельности, а с обеими сразу.

Набор из пяти песен Боуи – «1984», «We Are the Dead», «Big Brother», короткая «Chant of the Ever Circling Skeletal Family» и не вошедшая в окончательную версию альбома Diamond Dogs «Dodo» – никак нельзя считать музыкальной адаптацией романа «1984» в традиционном смысле слова. Однако в каком-то смысле это даже нечто большее. В этих песнях сочетаются прочтение романа, собственный жизненный опыт Боуи и его личные идиосинкразии, а также самые разнообразные культурные отсылки. В дополнение к парафразам идей Оруэлла в песне «1984» присутствует почти дословная цитата из Боба Дилана – «времена – они говорят, а перемены не бесплатны»[117], – а ее вводная часть заимствована из композиции Айзека Хейза «Theme From Shaft» 1971 года. Песня «Big Brother» начинается прямым размежеванием с предыдущим альбомом Боуи: строчка «не говори о пыли и розах» отвергает легкомысленное и самовлюбленное декадентство Aladdin Sane. (Его заглавная песня открывалась словами: «Наблюдая, как он уходит, размахивая букетом увядших роз»[118].) А постепенный поворот в сторону фанкового звучания в сочетании с богатым баритоном предвосхищает следующий альбом – Young Americans. В результате получается не мюзикл «1984», а мозаичное полотно, составленное из беспорядочно разбросанных фрагментов, складывающихся затем в новые формы, – и все это на фоне материала из того будущего, которое Оруэлл не мог себе и представить.

Хотя техника разрезания и склейки в случайном порядке, порождающая строки типа «ты просто пособник кровопийцы, локатор короля-девственника, но я люблю тебя в твоих трахни-меня-туфлях»[119] («We Are the Dead»), кажется весьма далекой от взвешенного стиля Оруэлла, сам по себе этот подход вполне соответствует духу романа «1984». Как говорит О’Брайен: «Власть состоит в том, чтобы <…> разорвать сознание людей на куски и составить снова в таком виде, в каком вам угодно». Другие идеи Оруэлла попали и в позднее творчество Боуи: пролы из «1984» слушают песенки, «сочиняемые чисто механическим способом – на особого рода калейдоскопе, так называемом версификаторе», и в середине 1990-х годов Боуи будет создавать свои тексты с помощью компьютерной программы Verbasizer. Да и в целом его манера постоянно переписывать заново собственную биографию проистекает прямо из методичек Министерства правды.

Боуи вернулся к мотивам романа в своем альбоме 1995 года 1. Outside и в интервью признал, что его персонаж Алджерия Тачшрик «во многом» основан на образе Чаррингтона, сдающего Уинстону секретную комнату над своей комиссионной лавкой. «Это очень английский персонаж, почти стереотипный владелец магазинчика», – пояснял Боуи. Тачшрик, торгующий «художественными наркотиками и отпечатками ДНК», тоже «подумывает снять комнату над моим магазином». Но наиболее показательно то, что Боуи машинально скрестил имя оруэлловского героя со своим собственным: «Да-да! Кэтшрик!» – воскликнул он в интервью. Формально это ошибка, но по сути все правильно. Этот эпизод идеально отражает сплетение «ментального хранилища» Боуи и мира Оруэлла, где в магазине Чаррингтона мы видим «пыльные рамы для картин <…> подносы с болтами и гайками, сточенные стамески, сломанные перочинные ножи <…> лакированные табакерки, агатовые брошки и тому подобное». Тесное пространство лавки, по словам Оруэлла, «захламлено до предела». Метафоры наслаиваются друг на друга, смешиваясь, будто в эхо-камере. «Мой мозг ломится как захламленный склад, в нем не хватало свободного места». Воображаемый музей масок, голосов и костюмов из прошлого. Литература как пространство, наполненное «изолированными, не связанными между собой курьезами и раритетами <…> самодовлеющие любопытные, курьезные и диковинные вещи <…> застывшие „вдруг“, ставшие вещами авантюры». Техника фрагментации как «дом чудес из причудливых форм, цветов, вкусов и чувств». Одни и те же идеи пронизывают творческие матрицы Бахтина, Джеймисона, Оруэлла и Боуи.

Изучение того, как Боуи работает с романом «1984» и использует оруэлловский материал, позволяет понять его подход к культуре в целом. Он не просто обращает роман в другой род искусства (его мюзикл никогда бы не получился хотя бы потому, что у него не хватало терпения удержать концептуальный альбом в рамках одной истории), он погружается в него, свободно заимствуя отдельные вещи из «кладовой» (или музея, или лавки старьевщика) и сочетая их с другими вещами из собственной коллекции. Именно таков, в отличие от прямого перевода, поверхностного пастиша или ленивого плагиата, его modus operandi в мире искусства. Используемые им материалы во многих случаях, возможно, были заимствованы у других (хотя, как мы выяснили, они и сами не были полностью оригинальными), но они становились его собственными, когда он их особым образом комбинировал и противопоставлял. Здесь мы можем многому научиться: этот метод позволяет нам включить Боуи в собственные жизни.

* * *

Может показаться, что сам я на практике не следовал своим теориям. Решив посвятить Боуи год собственной жизни, я, конечно же, стремился именно к верной адаптации оригинала, стараясь превратиться в Боуи и интегрировать его жизненный опыт в мой. В некоторой степени это так. Я старался достичь определенного уровня подлинности, устанавливая для себя правила и соблюдая их настолько, насколько это было возможно. В ходе попыток воссоздать его внутренний культурный мир и погрузиться в него я, например, никогда не слушал более поздней музыки, чем та, которая соответствовала «текущему» году моего эксперимента. Нанятые мной гримеры использовали только косметику, доступную в начале 1970-х годов: густые кремы и плотную пудру. Я смывал косметику перед сном, но ничего не мог сделать с волосами, покрашенными в тот медно-блондинистый цвет, который был у самого Боуи в период съемок фильма «Человек, который упал на Землю».

Я долго консультировался с модельером, который делал костюмы для девичьей поп-группы Little Mix и участников танцевального телеконкурса «Strictly Come Dancing», пытаясь добиться идеального совпадения с оттенком красного цвета джинсов Боуи из клипа «Rebel Rebel».

Потом нам пришлось разрезать на части две винтажных рубашки и сшить из них одну, чтобы как можно точнее воспроизвести рубашку Боуи. Для фиксации происходящего я использовал исключительно аналоговое оборудование: фотоаппараты и камеры 1970-х и 1980-х годов и такую редкую пленку, что обработать ее можно было только в одной лаборатории в Берлине.

Воспроизвести другие аспекты оказалось сложнее. Сократив период изоляции, который Боуи устроил себе в середине 1970-х в доме на Норт-Дохени-драйв в Лос-Анджелесе, до одной напряженной недели, я забронировал номер в гостинице и сидел в нем за закрытыми шторами, соблюдая его печально известную диету из красных перцев и молока и читая Кроули и Ницше. Я приглашал в гости людей, которые были скорее не друзьями, а знакомыми, людей со странными взглядами и непредсказуемым настроением. Я пытался вжиться в придуманную Боуи личность Изможденного Белого Герцога, жестокого, заносчивого певца. Сочетание одиночества и непредсказуемой компании, вкупе с теми веществами, которые попадали в мой организм и в мое сознание, делали эту задачу пугающе простой, пусть я и не находился в Лос-Анджелесе 1970-х годов и не был близок к тому, чтобы погубить себя кокаином.

Как и Боуи, я сбежал в Берлин ради смены обстановки. В конце августа 2015 года я отправил наряды начала 1970-х на чердак, а вместо них забрал оттуда одежду, специально приобретенную месяцем ранее: кожаную куртку и плащ, клетчатую рубашку и кепку. Я постригся и покрасил волосы в темный цвет, а потом две недели отращивал усы. Боуи пытался сохранить анонимность и жить жизнью нормального человека в рабочем районе, как он ее видел. Он поселился на скромной улице Хауптштрассе (она до сих пор такова), но в его квартире при этом было семь комнат, а его рекорд-лейбл предложил перевезти его вертолетом в большой особняк, если он согласится записать что-нибудь коммерческое. Поэтому, по сути, он себя обманывал – как и я. Мы оба играли роли, придумывали себе персонажей и безуспешно под них маскировались. Он играл роль «Боуи в Берлине». Я играл гибридную роль Брукера-Боуи там же, в Берлине, но сорок лет спустя.

Я не мог жить в его старой квартире, поэтому поселился в отеле Ellington (ранее Dschungel[120]), упомянутом в ретроспективной песне 2013 года «Where Are We Now?» как то место, где Боуи и Игги Поп часто бывали в 1970-х. Я пил его любимое пиво König в местном гей-баре Anderes Ufer[121], переименованном в Neues Ufer[122], а после обеда бродил по музею Брюкке, разглядывая картины Эриха Хеккеля[123], которые он обожал. Я даже начал вспоминать немецкий, забытый со школы.

Само собой, мой проект не мог быть «буквальным переводом». Не только потому, что я никогда не смогу превратиться в Боуи, но и потому, что, как и в случае с любой адаптацией, повторение оригинала всегда зависит от культурного контекста. География Берлина изменилась – сейчас это был совсем не тот город, который Боуи знал в 1970-е. От стены, десятилетиями разделявшей немецкие семьи, теперь остались лишь отметка на асфальте и несколько фрагментов покрытых граффити бетонных блоков, сохраненных в качестве мемориала на Потсдамер-платц. Сторожевые башни, увиденные Боуи из окон студии Hansa и вдохновившие его на песню «Heroes», давно снесли. Я мог спокойно гулять по полосе отчуждения, тогда как раньше любой ступивший на нее был бы застрелен пограничниками. Я испытывал эффект двойного видения: я смотрел на свое собственное отражение и пытался увидеть за ним Боуи; я ходил по его улицам и пытался почувствовать его рядом с собой; я погружался в то, чем он занимался в то время, стараясь при этом оставаться сторонним наблюдателем. Позже я неловко объяснял в интервью на выставке «David Bowie Is» в Мельбурне, что «пытался не стать Дэвидом Боуи, а сделать так, чтобы часть моего сознания – своего рода „спутник“ моего сознания – стала Дэвидом Боуи, в то время как другие части наблюдали и критически это комментировали».

Меня часто спрашивали, общался ли я с самим Боуи. Нет, не общался, но о моем эксперименте с ним разговаривал один журналист. Боуи (или его представители) отказался от комментариев, что я воспринял как положительный ответ: его отвращение к моему проекту стало бы для меня единственной и достаточной причиной его прекратить. Во всяком случае, он хоть что-то ответил. Я никогда всерьез не надеялся с ним познакомиться, хотя, конечно, фантазировал об этом, пока он еще был жив. Я надеялся, что мои исследования хоть немного его позабавят. В конце концов, примерно в моем возрасте он сам делал нечто подобное: надевал на себя старую одежду Энди Уорхола и притворялся одним из его героев на улицах Нью-Йорка, готовясь к съемкам фильма «Баския» 1996 года. До этого он занимался подробными исследованиями, чтобы подготовиться к роли Джозефа (Джона) Меррика в бродвейской постановке «Человек-слон», изучая одежду прототипа и его посмертную скульптурную копию. А в 1960-е, как он признавался позднее, он на время превратился в одного из своих идолов: «Целый год я был Энтони Ньюли». («Он стал настоящим двойником Энтони Ньюли, – пишет биограф Венди Ли. – Сам Ньюли был в ярости».)

Некоторые друзья Боуи, как я знаю через общих знакомых, были не очень рады моему эксперименту, и я не могу их за это винить, особенно после его смерти. Я сам не был бы рад, если бы авантюрист с сомнительными способностями попытался «стать» гениальным артистом, которого я любил и знал лично. Но, хотя мой проект летом 2015 года привлек внимание международных СМИ, для меня самого он начинался как нечто скромное и личное – как трамплин для исследования. И если изначально его целью было изучение Боуи, в дальнейшем он все больше и больше становился способом познать и изменить себя. Установленный мной график, основанный на его биографии, позволил структурировать события и мои действия, и по ходу преодоления препятствий я стал все чаще копаться в собственном прошлом и раздвигать свои личные границы. Я исследовал его, но я также исследовал и себя.

Повторяя ключевые моменты жизни Боуи, я неминуемо сравнивал их с тем, что сам делал в соответствующие годы. Я не был в Берлине с 1988-го, с тех пор как в юности изучал там немецкий язык – стена тогда еще была на месте. Я нашел старые задания по чтению для экзамена, начал не без труда их выполнять и гордился собой, когда мне удалось от начала до конца прочитать пьесу Макса Фриша в оригинале. Я достал свои старые любительские фильмы и дневники, вспоминая себя подростком и вновь узнавая и это время, и этого человека, и сам город.

По ходу проекта мой персонаж Боуи становился старше. Я начал в июне 2015 года с двадцатилетнего Дэвида, который зависал в клубах Gioconda и Marquee, а к сентябрю уже изображал тридцатилетнего Боуи периода берлинских клубов. Когда я достиг времени Let’s Dance – что я отметил интервью-сессией в коктейль-баре роскошного отеля Claridge’s, загорелый, выкрашенный в блондина и одетый в костюм с широкими накладными плечами, – Боуи было уже далеко за тридцать. А в 1993 году, когда он записал альбом The Buddha of Suburbia, ему было 46, как и мне в 2016-м. Я раскладывал свои фотографии, снятые в эти ключевые годы, рядом с фотографиями Боуи, наблюдая за тем, как я взрослею и старею вместе с ним. Еще один случай двойного видения, еще один параллельный взгляд. Я использовал события в жизни Боуи как рамку, через которую я смотрел на собственную жизнь и спрашивал себя, как я хочу жить дальше.

Я понял, что с тех пор, как мне было 18, я от многого отказался. Система образования в Великобритании заставляет нас с возрастом выбирать специализацию и становиться экспертом в узкой области, и, выбрав научную карьеру, я позволил засосать себя в эту трубу. В юности, да и в двадцать с небольшим, я все же иногда чувствовал себя достаточно свободно, чтобы время от времени заниматься рисованием, живописью и вокалом – просто ради удовольствия, не более того. Тогда я был способен экспериментировать в тех областях, которыми, как я понимал, я никогда не буду заниматься профессионально. Я заигрывал с миром моды, сочетая крупные серьги, подведенные глаза и цветастые шарфы с кожаными куртками и байкерскими сапогами. Одно время я ходил на вечерние занятия по актерскому мастерству и импровизации. Тогда я неплохо говорил по-французски и по-немецки и жил в семьях в Париже и Берлине. Но со временем я все это забросил. Я перестал изучать иностранные языки, выбрав в 18 лет в качестве университетской специализации кинематограф и английскую литературу, а впоследствии забросил и кино, поскольку предсказуемо не смог пробиться в киноиндустрию. Тогда я начал немного преподавать и скоро понял, что подготовка к урокам, поездки на работу и проверка письменных заданий студентов занимают почти все мое время. Я обещал себе, что никогда не перестану писать, но каждый вечер чувствовал, что слишком устал для этого.

Годам к 25 я полностью забросил всякое творчество и с головой погрузился в написание докторской диссертации. Любые излишества были исключены. Я не мог зарабатывать на жизнь актерством и пением. Я понимал, что никогда не стану великим артистом или художником, но в науке у меня уже кое-что получалось. Я выучил важный урок: никогда не показывать никому свою работу, если она не соответствует определенным стандартам качества. Люди обычно не склонны хвалить тридцатилетнего художника за посредственный рисунок, как маленького ребенка. Напротив, это ставит их в неловкое положение. Нужно подождать, пока твои рисунки станут лучше, а если этого не произойдет, то не стоит их никому показывать, а может быть, и вообще бросить это дело.

Так что я сконцентрировался на научной работе и тратил все свои силы на то, чтобы соответствовать конкретным требованиям и достигать конкретных целей. Я получил докторскую степень. Меня наняли на преподавательскую должность. Я продвигался вверх по академической лестнице. Возглавив в 35 лет кафедру истории и теории кино, я уже не мог позволить себе причудливые наряды и косметику. Годились только формальные костюмы – и я запасся целой коллекцией. Приступив к изучению творчества Боуи в 45, я уже двадцать лет почти совсем не рисовал, не пел на публике, не выходил на сцену и не одевался хоть сколько-нибудь неортодоксально. Да, кое в чем я добился успеха, но утратил значительную часть себя самого.

Однако теперь мне предстояло вернуть эту энергию юности и восстановить полузабытые любительские способности к творчеству. Я придумал этот проект, сообщил о нем прессе и сжег все мосты. Каждый шаг в карьере Боуи становился для меня творческим вызовом. Поехать на пляж в Гастингс в гриме Пьеро. Спеть «Boys Keep Swinging» со сцены одного из старейших гей-клубов Лондона, переодевшись в женщину. Посетить художественный музей в Берлине. Написать портрет в стиле экспрессионизм. Возглавить рок-группу, исполняющую каверы Боуи. Пытаясь сделать все это, я превращал свое прошлое в настоящее и вспоминал самого себя в юности. Моя матрица пересеклась с матрицей Боуи, и это сочетание обогащало мою жизнь.

Никто не может стать Дэвидом Боуи. Однако, устанавливая связи с ним и пытаясь раствориться в его личности, я создавал более смелую, дерзкую и яркую версию самого себя. Я не стал притворяться Дэвидом Боуи в разговорах с журналистами, а вместо этого использовал его собственный двусмысленный подход – иногда случайно, а иногда и преднамеренно. Я понял, что, когда тебе шесть раз задают один и тот же вопрос, ты начинаешь придумывать разные ответы, просто чтобы не заскучать. Я позволял себе некоторые преувеличения, поскольку знал, что никто не станет за мной проверять. Я менял показания. Я понял, почему сам Боуи придумывал эти фантастичные истории про Брикстон, про старинный загородный дом в Йоркшире или про альбом под названием «Моя лучшая в жизни прическа». В моих интервью (а может быть, и в этой книге) тоже немало историй, которые не вполне стыкуются друг с другом. На самом деле, как ни старайся, даже в своей собственной жизни точную последовательность событий вспомнить нелегко.

Когда я подходил к делу более серьезно, то перед каждым интервью составлял краткий портрет персонажа, примерно в духе карточек «Обходных стратегий», которые в свое время использовали Брайан Ино и Боуи для выхода из творческих тупиков (афористичные фразы «Вы инженер», «Что бы сделал в этой ситуации ваш лучший друг?» или «Используйте неквалифицированных людей»), или более сложного подхода, разработанного в 1995 году при записи альбома 1. Outside.

Брайан Ино назначал каждому члену группы особую роль и выдавал карточки, помогавшие им играть по-новому: например, Боуи должен был петь, будто он деревенский сказочник, а Майк Гарсон – играть на фортепиано, словно он командир потерявшегося во Вселенной звездолета. На одной из карточек было написано: «Вы – недовольный бывший член рок-группы из Южной Африки. Играйте те ноты, которые вам раньше запрещали». Для каждого интервью я придумывал себе подобные задания, чтобы прорабатывать разные варианты взаимоотношений с журналистами. В одном из них я решил утверждать, что между мной и Боуи теперь нет никакой разницы и что я планирую вскоре его заменить. В другой раз я вел себя как нечто среднее между Дэвидом Фростом и Ричардом Никсоном во время их телевизионных словесных дуэлей 1977 года[124]. Я понимал, что интервьюер будет пытаться сбить меня с толку и вывести на чистую воду, поэтому всякий раз опережал его, чтобы он сам почувствовал себя не в своей тарелке.

Я стал гораздо увереннее в себе, чем мог бы себе позволить, просто выступая под собственным именем. Я уже был не только собой, но и персонажем, известным во всем мире как «Профессор Боуи». Журналисты начинали любой разговор с вопроса о том, кем именно я сейчас являюсь, будто я мог произвольно стать другим человеком. Сам Боуи в разгар своего увлечения образом Зигги Стардаста находился в очень похожей ситуации. Я выступал как нечто среднее между самим собой – каким я был раньше, склонным к экспериментам и творчеству, – и моим личным представлением о Дэвиде Боуи. Это был трудный, но во многих отношениях освобождающий опыт. Невозможно пройти через подобное, не изменившись. А когда ты преодолеваешь все трудности, то уже сложно остановиться.

Закончив годовое исследование в мае 2016-го, я хотел оставить при себе все то, чему научился за это время. Я хотел снова стать собой, но сохранить те изменения, которые случились со мной за двенадцать месяцев, на протяжении которых я «был Боуи». Я сходил на шесть сеансов к психотерапевту, сознательно желая нащупать нить, которая вывела бы меня из состояния погружения в другого человека в нормальную повседневную жизнь. Мы подробно обсудили, как я пережил смерть Боуи. Я уверен, что многие его поклонники прошли через нечто подобное, независимо от того, были ли они знакомы с ним лично. Мы обсуждали психологический механизм вытеснения, которое, по мнению моего психотерапевта, является определяющим фактором для моего и предшествующего поколения: она уверена, что это напрямую связано с последствиями Второй мировой войны. Дети рождались в семьях, переживших утраты и ужас, а их отцы возвращались с войны, где они видели и делали такие вещи, о которых никогда больше не хотели вспоминать.

Родившийся в 1947 году Боуи вырос именно в такой атмосфере. Его отец воевал в Северной Африке и Италии, а потом купил дом на Стэнсфилд-роуд, поскольку недвижимость в этом районе была очень дешевой: Брикстон серьезно пострадал от немецких бомбардировок. В стройных рядах домов зияли прорехи, где уже начали пробиваться трава и цветы. В детстве Дэвид застал продовольственные карточки, а витрины магазинов и улицы были тогда так же темны, как и во времена обязательной светомаскировки.

В первой главе мы попытались представить себе, какими скучными и замкнутыми были детство и ранняя юность Боуи в Бромли: маленький таунхаус, похожие друг на друга соседи – доброе утро, мисс Уэст, доброе утро, мистер Холл, – холодная комната, бутерброды с тунцом, родители, не умеющие открыто выражать душевную привязанность. Миллионы родителей – во всяком случае, так считает мой психотерапевт – выросли в таких же клетках репрессивных традиций среднего класса, в стране, пытавшейся излечиться от коллективной травмы войны, полностью отказавшись от эмоций. Эти родители, полагает она, воспитали в той же самой культуре сдержанности своих детей – поколение Дэвида, – а те неосознанно передали ее дальше моему поколению. Как сформулировал Филип Ларкин[125]: «Свою ничтожность человек в потомстве множит через край»[126]. Дэвид Джонс сопротивлялся этому в 1960-х годах, а в начале 1970-х Дэвид Боуи наконец вырвался на свободу. Он был человеком-карнавалом, показав нам, кем ты можешь стать, отказавшись соблюдать правила и не обращая внимания на то, что о тебе думают окружающие. Я приобщился к этой энергии и почувствовал ее потенциал.

Проблема была в том, чтобы не расплескать это «чувство Боуи» после окончания проекта: как сохранить эту энергию, но сделать ее своей, не имитируя другого человека? В поисках ответа нам придется еще раз вернуться к понятию адаптации. Я начал тот год, стремясь к «буквальному переводу». В процессе моя собственная биография и жизненный опыт стали смешиваться с матрицей Боуи, и я отказался от полного погружения, при этом все еще используя его жизнь в качестве общей модели и системы до конца исследования. Выход состоял в том, чтобы перейти к более свободной адаптации в духе подхода Боуи к проекту «1984». Отказавшись от слепого копирования, я продолжал испытывать его влияние – как и в случае с его собственными источниками вдохновения типа Лу Рида и Боба Дилана, – еще более сознательно сочетая его с находками из моего личного хранилища: масками, голосами и костюмами из моего воображаемого музея.

В итоге я начал свободно комбинировать стили, вдохновленные образами Боуи, которые он сам в чистом виде никогда не использовал. Мой именитый портной сшил мне куртку с серебряными звездами – легкомысленную, летнюю версию стиля Боуи времен альбома Blackstar, вышедшего ранее в январе. Парикмахер, который делал мне все прически от «Heroes» и Earthling до Reality, осветлил мои волосы и сделал челку мандаринового цвета, воспроизведя образ Боуи из фильма «Человек, который упал на Землю» наоборот. Я продолжал подводить глаза и красить ногти, сочетая это с сине-зелеными и фиолетовыми костюмами и тяжелыми украшениями. Окружающие замечали, что я выгляжу как Ник Роудс из группы Duran Duran, но меня это ничуть не смущало. Мне удалось отойти от Боуи, и я был не против при этом случайно приблизиться к образу другого моего героя из 1980-х годов.

Я снова начал играть на барабанах, чего не делал лет с десяти, поскольку именно на ударных Боуи никогда не играл. Я продолжил брать уроки вокала и живописи, и у меня начало кое-что получаться. Я никогда не стану профессионалом ни в одном из этих искусств, но, сравнивая свои результаты сейчас и раньше, вижу, насколько далеко продвинулся. Я иногда выступаю с группой в местных пабах, как это делал Боуи в Three Tuns в конце 1960-х. Для него это было начало музыкальной карьеры, для меня явно станет пределом, но это нормально.

Даже сейчас я часто спрашиваю себя: «А что бы Боуи сделал в этой ситуации?» – призывая его на помощь в качестве символического наставника и арбитра. Не такой уж плохой пример для подражания. Но кроме образа Боуи я вдохновляюсь тринадцатилетним подростком, которым когда-то был, тем мальчиком, который придумывал целые миры, слушая песню «Ricochet» на второй стороне маминой кассеты, а потом ехал на автобусе в торговый центр в Луишеме, чтобы отыскать ту самую куртку, уже нарисованную в его воображении. В тринадцать лет я сделал примерно то же, что и Боуи, создавая Зигги Стардаста, – придумал персонажа, который был больше и смелее меня, и старался перевоплотиться в него.

Теперь я – не без некоторых оснований – считаю, что именно так и нужно адаптировать Боуи к своей собственной жизни. Не копировать напрямую в мельчайших подробностях, а следовать его примеру в общем и целом, позволив его матрице идей и влияний смешаться с вашей собственной. Никто не может стать Дэвидом Боуи, но все мы можем стать немного ближе к Боуи, включив частицу его в свою жизнь. Вернитесь в дом чудес своего собственного опыта и придумайте новую версию себя – яркую, творческую, уверенную в себе, – а затем слейтесь с ней воедино и посмотрите, что из этого получится. У него получилось. У меня тоже.

III

Изменения

Мое иммерсивное исследование завершилось в мае 2016 года, а в сентябре меня пригласили прочитать курс лекций о Боуи в Кингстонском университете в Лондоне. Формально курс был посвящен феномену знаменитости, но я не мог не начать с Боуи. Это был интенсивный курс исследовательского типа для небольшой группы заинтересованных студентов. Всем им было около двадцати лет, все они сознательно экспериментировали с одеждой, прическами и макияжем. И все они были одинаково открыты как в отношении своей гендерной идентичности, сексуальности и психического здоровья, так и в отношении любимых фильмов и музыки. Мои студенты относились к Боуи непредвзято, но не особенно много знали о нем. Они признавали его культовой фигурой, но для них он был кумиром поколения их родителей, не более того. Они родились в конце 1990-х годов, а образ, который у них ассоциировался с Боуи, – Аладдин Сэйн с ярко-красным зигзагом молнии, перечеркивающим бледное лицо, – появился в 1973-м, за четверть с лишним века до этого.

Я надеялся мягко убедить их в том, что Боуи по-прежнему влиятелен и актуален. В статьях, вышедших ранее в том же году после смерти Боуи, его называли пионером гендерквира, который с 1970-х годов «нес знамя небинарности» и «по-прежнему олицетворяет идеал человека нетрадиционной сексуальной ориентации – ироничного, непредвзято относящегося к сексу и чуждого навешиванию ярлыков». Я ожидал, что эти молодые люди толерантно воспримут мое собственное фанатское отношение к Боуи, а затем перейдут к изучению тем, интересующих их самих. Я никак не предполагал, что кто-то из них отвергнет Боуи уже ко второй неделе семестра.

На первом занятии мы обсудили печально известные расовые стереотипы в клипе на песню «China Girl» 1983 года и перешли к вопросам сексуальности. Я познакомил студентов с двумя противоречивыми высказываниями Боуи, между которыми прошло одиннадцать лет. В 1972 году в интервью британскому журналу Melody Maker он заявил: «Я – гей и всегда им был, даже тогда, когда звался Дэвидом Джонсом». В противоположность этому в 1983 году в интервью журналу Rolling Stone Боуи признался, что «мое заявление журналисту Melody Maker о своей бисексуальности – самая большая ошибка в моей жизни». Один из студентов, изучавший кинематограф и моду, разочарованно всплеснул руками: «Можно прекратить говорить о Дэвиде Боуи? Он так меня раздражает! И чем больше я узнаю о нем, тем больше злюсь!» Я попросил его объяснить свое мнение. «Он просто использует гей-культуру для саморекламы. Похоже, он только тем и занимается, что крадет у других людей».

Потом этот студент в качестве домашнего задания сшил пиджак. В своем комментарии к выполненному заданию он с таким же раздражением объяснил, что эта вещь стала для него сущим наказанием и что рукава пиджака отвалились еще до того, как он представил работу. Несмотря на это, он получил отлично и окончил университет летом 2017 года. Парадоксальным образом он напомнил мне молодого Дэвида Боуи, чей сшитый на заказ вельветовый пиджак с нарисованными фломастером полосами теперь выставлен на всеобщее обозрение в Библиотеке Бромли. Оба они были энергичными, нетерпеливыми и креативными юношами. Я не знаю, чем мой студент занимается сейчас, но его слова врезались мне в память. Я благодарен ему за напоминание о том, что наши герои далеки от совершенства и тоже допускали ошибки и промахи. Боуи, который уверенно ставил в кавычки слово «герои» в названии песни и альбома «Heroes», несомненно, согласился бы с этим.

Мой студент был далеко не первым человеком, кого разочаровало прямое отрицание Боуи своей бисексуальности, не говоря уже о его неуклюжих экспериментах с расовой и культурной идентичностью. Крис О’Лири упрекает Боуи периода 1980-х годов в «оппортунизме», утверждая, что он отрекся от геев после того, как «контрабандой пользовался их культурой, в течение нескольких лет выдавая себя за одного из них (и даже заявляя об этом во всеуслышание)». Статья Митчелла Плитника «Мы можем стать героями»[127] называет интервью Боуи журналисту Rolling Stone «по-настоящему сокрушительным». Автор книги «Голоса квира» («Queer Noises») Джон Гилл язвительно называет Боуи «непревзойденным саморекламщиком», чья гомосексуальность была «всего лишь очередной ролью». По словам Дэвида Бакли, Боуи производит впечатление «тайного гомофоба, цинично манипулировавшего собственной сексуальностью». В коротком рассказе «Преданные Дэвидом Боуи» («Betrayed by David Bowie») американский писатель Лев Рафаэль осуждает перевоплощение Боуи в 1983 году за «заявление о том, что он просто такой же, как все <…> „человек, который продал мир“ продавал самого себя и всех тех, кто в него верил».

По мнению этих критиков, Боуи полностью распрощался со своей нетрадиционностью (во всех смыслах слова), выпустив альбом Let’s Dance. Он встал на безопасные позиции нормативной гетеросексуальности – умение ниспровергать, говоря словами из «Modern Love», первой песни альбома, сменилось «лишь умением очаровывать»[128]. Бакли так описывает появление Боуи на пресс-конференции в лондонском отеле Claridge’s в марте 1983 года: «Теперь он был сознательным белым либералом, заботливым отцом, тщательно ухоженной старомодной суперзвездой, мастером отговорок и элегантным последователем Синатры». Через десять лет после выхода альбома Aladdin Sane бледный инопланетянин уверенно спустился на Землю, надев безупречный костюм и приобретя изящный загар. Таков был его новый образ – для рекламных роликов Pepsi с Тиной Тёрнер и MTV-мейнстрима. Как он пообещал (или пригрозил) в песне «China Girl» из альбома Let’s Dance, – «Я дам тебе телевидение, я дам тебе голубые глаза, я дам тебе мужчину, который хочет править миром»[129]. Он публично заявил о своей продажности.

Однако в течение месяца после смерти Боуи, как я уже отметил выше, артиста, судя по всему, растерявшего к середине 1980-х годов репутацию радикала, вновь превозносили как первопроходца. Хизер Сол писала в газете Independent, что он стал источником вдохновения для андрогинной рок-звезды Мэрилина Мэнсона, гендерфлюидной актрисы и активистки Руби Роуз и трансгендерной супермодели Андреа Пежич, которая «поблагодарила Боуи за то, что он своим трансгрессивным, нонконформистским искусством сдвинул границы дозволенного еще десятилетия назад». Кристина Каутеруччи в американском интернет-журнале Slate утверждала, что Боуи не позволил навесить на себя ярлык гея, гетеросексуала или бисексуала и что его «андрогинное наследие становится опорой для других знаменитостей с неопределенной ориентацией, таких как Джейден Смит[130]». Еще позже, в январе 2018 года, журналистка Салли Кон по-новому истолковала отречение Боуи от «ошибочного» признания в бисексуальности в интервью Rolling Stone: по ее мнению, это было не предательство, а достойный восхищения «поиск <…> демонстрация подвижности сексуальной ориентации, которую многие все еще не способны осознать». «Давайте посмотрим правде в глаза, – призывает Кон, – Дэвид Боуи был, возможно, первым союзником трансгендеров[131] еще до того, как такие понятия, как „трансгендер“ и „союзник трансгендеров“, вошли в обиход. Он также был одним из первых знаменитостей, ставших союзниками геев».

Как нам примирить эти очевидные противоречия: человек, будто бы продавшийся ради статуса суперзвезды в 1983 году, стал примером для подражания для таких гендерквир-активистов, как Руби Роуз, родившаяся в 1986-м? Была ли бисексуальность Боуи в начале 1970-х годов всего лишь позой, экспериментом или же притворным заимствованием у действительно притесняемой группы людей? Как нам расценивать его взаимоисключающие заявления о собственной сексуальной ориентации в период между 1972 и 1983 годами? Как коммерчески благоразумную и политически консервативную попытку дистанцироваться от своих предыдущих смелых утверждений или как отражение его неподдельной гендерной флюидности? Был ли Боуи предателем гей-культуры или «одним из первых широко известных союзников геев»? Был ли он «одной из первых знаменитостей, оказавших поддержку трансгендерам», первопроходцем гендерквира или, как посчитал мой студент, циничным воришкой? Реабилитировал ли он себя – или хотя бы просто объяснился – в период между интервью 1983 года и финалом своей карьеры?

Стоит ли нам, в свою очередь, отделить эксперименты Боуи с гендером и стилем – переодевание в женскую одежду, макияж, андрогинные костюмы – от его противоречивых заявлений о сексуальных предпочтениях? Статья Хизер Сол в Independent заканчивается цитатой из заявления британской благотворительной организации Stonewall, в котором Боуи называют «яркой, заметной, культовой фигурой, много сделавшей для сообщества лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров как своим искусством, так и поступками». Теперь мы запросто используем аббревиатуру ЛГБТ (а также ее дополненные варианты) как обобщающий термин, но в 1972 году ни Боуи, ни его фанаты, ни музыкальная пресса не поняли бы, о чем идет речь. Сейчас сексуальную ориентацию и гендерную идентичность принято считать отдельными понятиями, но в те времена, когда Боуи делал свои первые заявления, их часто путали или отождествляли: быть «женственным» мужчиной в платье и с макияжем или даже просто носить длинные волосы означало сообщать миру, что ты гей. Слово «союзники» тогда, разумеется, скорее относилось к войскам антигитлеровской коалиции, нежели к друзьям притесняемых меньшинств.

Опять-таки, притом что отдельные люди реализовывали «небинарный» и «гендерквирный» подходы в различных культурных контекстах на протяжении всей истории человечества, сами эти термины появились сравнительно недавно. В середине 1970-х Боуи тесно общался с трансгендерными женщинами, но ни он, ни они не употребили бы это слово в те времена. Даже понятие «бисексуальный» имело несколько иное значение, в чем мы еще убедимся. Имеет ли смысл описывать ранний период карьеры Боуи, используя современную лексику и исходя из современных ценностей, или же нам следует понимать, что его «искусство и поступки» означали в исходном контексте?

Скажем так: и да и нет. Или, как говорил мистер Блум в «Улиссе» Джеймса Джойса, «Nes. Yo»[132]. Два утверждения могут быть одновременно более или менее одинаково истинны. Как я отметил в предыдущей главе, наше понимание Боуи и его творчества может быть независимым от его собственных первоначальных замыслов. С альбома Let’s Dance, который многие критики рассматривали как начало творческого упадка Боуи 1980-х годов, стартовало мое страстное увлечение им. Возможно, Боуи действительно хотел в нем развернуться лицом к коммерческому мейнстриму, но для меня он звучал живо, выразительно и изобретательно. Любая песня Боуи – это творение, которое мы создаем вместе с ним, и я убежден, что у каждого из нас есть право на личное толкование и восприятие.

Мы редко ограничиваем интерпретации музыки Боуи тем, что он, насколько нам известно, имел в виду в 1973-м, 1985-м или 1997 году. Если вновь перефразировать Ролана Барта, мы не склонны воспринимать каждую песню Боуи как послание, переданное нам Автором-Богом для расшифровки скрытой в нем истины. Его творчество – богатое, сложное и живое (и навсегда останется живым и полным сил) отчасти благодаря тому, какой личный, собственный опыт мы в него вкладываем. Если мы хотим проследить линию происхождения Джейдена Смита от Аладдина Сэйна и определить Боуи как гендерквира в те времена, когда этого термина еще не существовало, это тоже будет верный путь соединения точек и установления связей, пусть и антиисторический.

Получается, сформулированное Бартом в эссе «Смерть автора» утверждение о том, что смысл текста находится скорее в нас, читателях, нежели в его создателе, – это не просто теоретический подход, который следует изучать на лекциях и семинарах. Мы можем убедиться в этом по реакции слушателей на творчество Боуи, ведь она проистекает не из намерений автора, а из их собственных эмоций, вызванных его музыкой. В скандально известном интервью журналу Rolling Stone Боуи объяснил, что в клипе «China Girl» он всего лишь хотел показать, что «расистом быть плохо». Однако ирония, вложенная в видеоряд песни, ускользнула от внимания профессора музыки Элли М. Хисамы из Колумбийского университета (или показалась ей несущественной). Хисама сочла, что песня укрепляет «пагубный расовый и сексуальный стереотипы, в рамках которых многие из нас вынуждены жить».

С другой стороны, Джон Гилл считает, что, хотя гомосексуальность была «лишь очередной ролью» Боуи, его притворство все-таки привело к положительному результату: «Не то чтобы он помог мне сформировать мою сексуальную ориентацию, но его резонансный пример создал благоприятную атмосферу как для квиров, так и для тех, кто не был уверен в своих сексуальных предпочтениях». Том Робинсон[133] подтверждает: «Для музыкантов-геев Боуи был как взрыв <…> и черт с тем, что потом он отрекся от нас». Бой Джордж[134] соглашается: «Боуи разрешил мне быть самим собой. Он признал меня, он позволил мне быть непохожим на других и культивировать эту непохожесть». Многие другие музыканты, выросшие на песнях Боуи в 1970-х годах, такие как Марк Алмонд[135], Роберт Смит[136] и Сьюзи Сью[137], выступили с аналогичными признаниями: каковы бы ни были намерения Боуи, он освободил их от сексуального и гендерного конформизма. Его влияние выходило за рамки того, что мы теперь называем ЛГБТ-сообществом, ведь он вдохновлял и гетеросексуальных артистов, бросавших вызов условностям в своем стиле и образе, например Иэна Маккаллоха из группы Echo and the Bunnymen. «Таким людям, как я, – говорил Маккаллох, – это помогло сформировать самосознание и взгляд на мир, образно говоря, пойти в другом направлении и взглянуть на вещи иначе». Безотносительно всего остального, Боуи важен хотя бы потому, что он оказал такое «взрывное» влияние на своих поклонников – знаменитостей и не только.

Итак, с одной стороны, намерение автора не играет особой роли. Смысл творчества Боуи зависит от нас, людей, воспринимающих его, и потому даже циничное присвоение гей-культуры может открыть двери другим, а наивная попытка осудить расизм – наоборот, невольно укрепить расовые стереотипы. С другой стороны, полезно знать, что повлияло на творческую деятельность Боуи, и воссоздать ее социально-культурный контекст.

* * *

Способность Боуи ловко играть с гендерными и сексуальными ролями четко проявилась уже к 17 годам. В ноябре 1964 года, стремясь привлечь внимание к созданному им «Обществу защиты длинноволосых мужчин от жестокости» (Society for the Prevention of Cruelty to Long-Haired Men), Боуи дал интервью в шоу Tonight на телеканале BBC2. «Я думаю, что все мы довольно толерантны, – заявил розовощекий Дэйви Джонс, выглядывая из-под белокурой челки. – Но в последние пару лет приходилось слышать в наш адрес слова типа „Дорогуша“ и „Помочь тебе нести сумочку?“. Я считаю, что это должно наконец прекратиться». Ведущий шоу Клифф Мичелмор спросил: «А тебя не удивляет, что ты слышишь такие слова?» Боуи прекрасно понимал, что длинные волосы у молодых мужчин ассоциировались с женственностью, а следовательно, намекали на гомосексуальность. Он играл с этим образом, провоцируя неоднозначную реакцию, напрашиваясь на скандал и одновременно осуждая ее. Все это было скорее рекламным трюком, нежели искренним протестом против сексуальных и гендерных стереотипов. Как позднее хвастался Боуи, «моей подружке тоже не очень-то нравится моя прическа. Может быть, потому что, когда мы вместе ходим на вечеринки, меня чаще приглашают на свидания».

Два месяца спустя, во время прослушивания группы The Manish Boys, промоутер спросил у Дэвида, которому только что исполнилось 18 лет, кого он предпочитает, девочек или мальчиков. Ответ был следующим: «Само собой, мальчиков». «Он просто издевался над этим парнем, – считал один из участников группы Пол Родригес. – Мы были готовы сказать что угодно, лишь бы получить возможность выступить с концертом». Впоследствии в 1976 году в интервью журналу Playboy Боуи заявил, что он был активным бисексуалом с четырнадцатилетнего возраста. «Не имело особого значения, с кем ты или с чем, – лишь бы получить сексуальный опыт. Вот, например, в какой-то школе был один очень милый мальчик, которого я как-то привел к себе домой и аккуратно трахнул в своей комнате наверху».

Это смелое, но при этом типично туманное заявление («в какой-то школе») звучит по меньшей мере неправдоподобно и прямо противоречит свидетельствам школьных друзей Боуи. Гитарист The Konrads Алан Доддс вспоминает, как Боуи говорил, что «он бисексуал, но я должен сказать, что никаких подтверждений этому не было. Я думаю, что ему просто нравилось все, что хоть немного отличалось от обычного». Одноклассник Боуи в колледже Bromley Tech Брайан Боу поехал на каникулы вместе с Дэвидом и его родителями в Грейт-Ярмут в графстве Норфолк, когда им было по пятнадцать. Он вспоминает, что оба интересовались исключительно девочками, но не пользовались у них особым успехом. В 1965 году семнадцатилетний Боуи, по всей видимости, был удачливее: барабанщик The Lower Third Фил Ланкастер рассказал биографу Венди Лей, что «никогда не сомневался в том, что Дэвид гетеросексуал», поскольку в том году проводил с ним много времени на гастролях.

Между тем менеджер группы Ральф Хортон, по словам Ланкастера и других музыкантов, «почти не скрывал, что он гей», и был действительно «увлечен Дэвидом»: после нескольких месяцев гастролей Боуи начал вместо группового микроавтобуса ездить на концерты на «Ягуаре» Хортона, а иногда и делить с ним комнату. «Злиться не было никакого смысла, – рассказывал Дерек Бойес, клавишник из The Buzz. – В этом бизнесе 99 % агентов и импресарио неизбежно были геями». Что бы ни происходило за закрытыми дверями во время гастролей, Боуи ни перед чем не останавливался, чтобы подразнить своего менеджера. Лени и Питер Гиллманы рассказывают, как однажды Боуи появился поздно вечером у Хортона «с ног до головы одетый в женскую одежду, накрашенный и в бальном платье». «К вам мисс Гарленд[138]», – объявил его шофер.

Такую же игру он затеял и с Кеном Питтом, его первым менеджером. Питт, которому было за сорок, когда в июне 1967 года Боуи переехал в его квартиру, выступал за реформу закона о гомосексуализме, но скрывал собственную сексуальную ориентацию. В то время Боуи много общался с открытыми геями из театральной среды: осенью он начал брать уроки у Линдси Кемпа и, по всей видимости, был окружен заботой со стороны Лайонела Барта, создателя мюзикла «Оливер!», а потому хорошо знал, как провоцировать своего нового наставника. «Однажды утром он появился в офисе Питта с завитыми волосами и начал вести себя по-женски манерно, хлопать глазами и, усаживаясь на стул, класть ногу на ногу, – рассказывают Питер и Лени Гиллманы. – Питт делал вид, что ничего не замечает».

Те, кто знал Боуи в 1967-м, предполагают, что он наверняка экспериментировал с мужчинами, но его отношения с ними не были постоянными, а мотивация могла быть циничной. «Дэвид был бисексуалом, но с преобладанием гетеросексуальной составляющей, – говорил Джонатан Кинг, тогда молодой певец и автор песен, как и Боуи. – Оглядываясь, я думаю, что его гомосексуальный опыт был частью желания преуспеть». Джордж Тремлетт, видевший Боуи и его менеджера в их квартире на Манчестер-стрит, делает вывод, что «Питт по-настоящему любил его, но Боуи всегда был авантюристом <…> Питт прекрасно понимал, что Боуи охотно будет спать и с женщинами». Как-то вечером Боуи привел с вечеринки девушку, и Питт прервал их общение, сказав, что ей пора уходить. Боуи бросился вслед за ней по лестнице, но Питт удержал его за руку. «Ты – чертов собственник», – возмутился Боуи, а молодая женщина исчезла в лондонской ночи.

Позднее в том же году аналогичные мелодраматические сцены разыгрывались и с Линдси Кемпом, например, когда знаменитый педагог обнаружил ботинки Боуи за дверью спальни его художника по костюмам Наташи Корнилофф. «Он мой бойфренд!» – закричал Кемп. «Нет, мой!» – ответила Корнилофф. Опять-таки, какими бы ни были отношения между Кемпом и Боуи, они оставались неустойчивы, и Боуи, по всей вероятности, играл в них роль амбициозного плута, готового вступить в сексуальные отношения с мужчинами постарше, если те могли помочь ему с карьерой. «Мы немного дурачились, – говорит Кемп. – Он действительно думал, что в музыке ему ничего не светит. Когда мы познакомились, у него ничего не получалось». С безответными чувствами Кена Питта перекликаются и размышления Кемпа: «Я не думаю, что он любил меня так же сильно, как я его <…> у него всегда была куча женщин».

Боуи снова разбил сердца многих, когда вскоре познакомился с Гермионой Фартингейл. Роман с ней Кевин Канн в своей хронологии раннего периода жизни Боуи называет «первыми зрелыми отношениями». Существует резкий контраст между хорошо документированными романами Боуи с женщинами и неопределенностью, по-прежнему окружающей его отношения с наставниками-мужчинами. Даже если Хортона и Боуи когда-либо связывало нечто большее, нежели проживание в одной комнате, это не более чем стародавняя сплетня, а история о Боуи, переодевшемся в Джуди Гарленд, – хоть и занимательная, но ничем не подкрепленная байка. Ровно так же биографы должны читать между строк о поддразнивании и препирательствах, чтобы сделать вывод о том, что Питт в действительности никогда не спал с Боуи. И даже воспоминания Кемпа о том времени уклончивы – он лишь кратко упоминает, что они «немного дурачились». Наконец, единственным источником истории о четырнадцатилетнем мальчишке, разумеется, остается лишь сам Боуи.

О мотивах Боуи можно только догадываться, но, как и в первой главе этой книги, нам по силам вычислить модели его поведения на основании имеющихся фактов. Складывается ощущение, что Боуи сперва играл с женскими образами и намекал на гомосексуальность отчасти ради эпатажа и рекламного эффекта, а потом начал экспериментировать с бисексуальностью. Одержимый мыслью об успехе во что бы то ни стало, Боуи был очевидно готов как минимум терпимо относиться к вниманию со стороны старших мужчин, используя их в своих интересах. В то же время андрогинность помогала ему привлекать внимание девочек моложе себя, которые, в отличие от Хортона и Питта, не могли предложить ему никаких карьерных перспектив. Дана Гиллеспи была очарована его длинными белокурыми волосами и утверждает, что ее отец «не понимал, мужчина или женщина Дэвид, до тех пор пока тот не заговорил». Она рассказывает, что была «весьма продвинутой четырнадцатилетней девочкой», когда познакомилась с Дэвидом в клубе Marquee и пригласила его в гости. Вполне возможно, что Боуи помнил ее рассказ, поменял в нем гендерную принадлежность действующих лиц и годы спустя пересказал его в виде искреннего (или неискреннего) признания журналисту Playboy.

В свете вышесказанного бисексуальность Боуи была скорее побочным фактором – жульничеством с целью преуспеть. Он знал, что привлекателен для таких мужчин, как Хортон, Питт и Кемп, у которых были связи и возможности, ему нравилось их поклонение и то, как оно помогало ему в карьере, но, похоже, он уклонялся от физического контакта с ними, не говоря уже об эмоциональном. Однако тот факт, что истина остается столь неуловимой, говорит о многом. На основании многочисленных биографий, хронологий и свидетельств раннего периода жизни Боуи мы можем выстроить детальную картину его свиданий с Даной Гиллеспи в подростковом возрасте, от их первой встречи и сексуального контакта до многолетней дружбы и, говоря ее словами, «музыкального взаимодействия». Но те же самые книги дают нам лишь смутное представление о том, насколько далеко он заходил в отношениях с Хортоном, Питтом и Кемпом.

Аналогичным образом мы можем легко узнать все детали недолгих отношений Боуи с его квартирной хозяйкой Мэри Финниган. Известно, как она впервые услышала из окна его игру на гитаре, как он покорил ее ужином при свечах с бутылкой вина и гнездышком из подушек на полу спальни и как она отреагировала, одним прекрасным утром обнаружив в своей кухне Анджелу Барнетт. Ровно так же мы можем воссоздать все интимные моменты отношений Боуи с Энджи, начиная с их первой совместной ночи до свадебных костюмов и бракоразводного процесса. Однако Мэри Финниган, которая жила с Боуи с апреля по октябрь 1969 года, «совсем ничего не знала о его отношениях с другими мужчинами». Ее рассказы об отношениях Боуи с Линдси Кемпом, Лайонелом Бартом и сотрудником лейбла Mercury Records Кельвином Марком Ли полностью основываются на информации из вторых рук, а не на личных воспоминаниях. По прошествии времени она объясняла это тем, что просто была «очень наивной»: «Тогда я ничего не просекала».

У Энджи был короткий роман с Кельвином Марком Ли, пригласившим ее на представление группы Feathers, где она и увидела Дэвида впервые. Ее хвастливые слова о том, что, «когда мы познакомились, мы трахались с одним и тем же чуваком», – типичная для Боуи реплика: смесь сознательной провокации и развязной невозмутимости. Но опять-таки у нас есть только туманная информация о связи Ли с Дэвидом. Биограф Марк Спитц, взявший у Ли четырехчасовое интервью, сообщил, что «мы говорили о Дэвиде Боуи в течение двадцати минут». Ли упоминает о параллельных романах с Энджи и Дэвидом очень кратко и гораздо сдержаннее: «У меня была связь с Энджи. И я познакомил их в клубе Roundhouse. Получается, мы встречались с одним и тем же человеком».

Здесь мы снова видим ту же модель – ту же игру в кошки-мышки, в которую Боуи осторожно играл с Хортоном, Кемпом и Питтом. «Возможно, – говорил Ли, – ему в тот момент было что-то нужно, и меня это вполне устраивало <…> это нормально, когда люди друг друга используют, если при этом в их отношениях есть искренние эмоции». Стоит отметить, что Ли, как и Линдси Кемп, был старше Боуи примерно на десять лет. Марк Спитц говорит, что, «подобно Боуи, Ли был открыт к бисексуальному опыту». Однако если Ли признаётся, что «на 5 % предпочитает девочек, а на 95 % – мальчиков», то у Боуи соотношение было противоположным. По всем этим обрывочным воспоминаниям выходит, что Боуи относился к бисексуальности примерно как к пантомиме или буддизму, то есть как к модной теме, прельстившей его на некоторое время. Или как к новому хобби, которому он мог предаться с большим или меньшим энтузиазмом, анализируя по ходу дела, чем оно может помочь ему в дальнейшей карьере.

Впрочем, нельзя забывать, что, хотя некоторые из этих воспоминаний появились сравнительно недавно (Марк Спитц взял интервью у Ли в 2008-м), о гомосексуальных отношениях в конце 1960-х неминуемо будет меньше конкретных свидетельств, чем о гетеросексуальных. Боуи, возможно, нравилось намекать на свои прогрессивные сексуальные предпочтения, но те люди, для кого гомосексуальность означала больше, чем просто хобби, вели себя намного осторожнее, и не без причины. Чтобы воссоздать обстановку, в которой Боуи дал интервью журналу Melody Maker в 1972-м, мы должны учитывать не только события его жизни, которые привели к этому, но и культурный и политический контекст того времени.

Даже в биографии, которую Питер и Лени Гиллманы написали в 1986 году, они лишь намекают на гомосексуальную ориентацию Кена Питта посредством зашифрованных указаний на «аккуратное, неброское» убранство его квартиры, «которое обнаруживало вкус к вычурному, эстетскому стилю конца XIX столетия». «Там были репродукции Обри Бердслея, портреты лорда Альфреда Дугласа и его любимца Оскара Уайльда <…> Питт очень сочувствовал затруднительному положению мужчин-гомосексуалов в послевоенной Великобритании, по-прежнему порицаемых за сексуальные предпочтения и по-прежнему, даже в начале 1967 года, обязанных платить штрафы за их удовлетворение».

Как отмечают Гиллманы, всего лишь тринадцатью годами ранее, в 1954-м, лорд Эдвард Монтегю был приговорен к году тюремного заключения за гомосексуальные преступления вместе со своим другом, двоюродным братом Кена Питта Майклом Питтом-Риверсом. Монтегю заявил в полицию о краже фотоаппарата, но следователи заинтересовались его частной жизнью: если полицейские подозревали, что человек является геем, они оставляли без внимания основное преступление и выдвигали обвинение его жертве за то, чем она занималась в личной жизни. Математик Алан Тьюринг оказался в такой же ситуации в 1952 году, когда сообщил в полицию о краже со взломом, а в результате был осужден за «грубую непристойность», что привело его к самоубийству.

Именно такие случаи ускорили создание правительством Великобритании «Комиссии Вулфендена», которая в 1957 году рекомендовала, чтобы «гомосексуальные отношения между совершеннолетними людьми по обоюдному согласию более не считались уголовным преступлением». Однако от этой рекомендации до принятия Акта о половых преступлениях, сделавшего ее правовой нормой, прошло еще целое десятилетие. Адвокат Лео Абс, внесший поправку в закон на рассмотрение парламента, вспоминает, что «Комиссия Вулфендена» «отнюдь не была поворотным моментом. Впереди было еще десять лет борьбы».

Писательница и журналистка Джеральдин Беделл в статье в журнале Observer по случаю юбилея доклада «Комиссии Вулфендена» пишет, что в 1958 году «по адресам лиц, подозреваемых в гомосексуальности, устраивались регулярные рейды, в результате которых одновременно до двадцати мужчин оказывались на скамье подсудимых по обвинению в том, что они входят в „организованную группу гомосексуалистов“, хотя многие из них даже не были знакомы друг с другом». В том же году было создано Общество реформирования Закона о гомосексуальности, выступавшее за реализацию рекомендаций «Комиссии Вулфендена». Его секретарь Энтони Грей только в тридцать лет осмелился рассказать родителям о том, что он гей, а «они считали, что это какая-то мерзкая болезнь».

На протяжении 1960-х, по свидетельству активиста Питера Тэтчелла, в дебатах по вопросу внесения поправок в законодательство «поочередно звучала агрессивно-гомофобная и покровительственно-толерантная риторика». Даже сторонники кампании, вспоминал Лео Абс, относились к геям как к несчастным людям, нуждающимся в снисхождении: «Послушайте, эти люди, эти геи, они несчастны, они не могут иметь жен, не могут иметь детей, это ужасная жизнь». В конце концов, вступление закона в силу в 1967 году легализовало гомосексуальные отношения в частной жизни, но любые их проявления в публичном пространстве по-прежнему оставались преступлением. Например, если двое мужчин в парке заговаривали друг с другом с целью познакомиться или обменивались номерами телефона на улице, это считалось «приставанием» или «домогательством».

На этом фоне провокации Боуи выглядят уже по-другому. Он родился, как нам следует помнить, за два десятилетия до того, как гомосексуальность была узаконена хотя бы в сфере частной жизни. Дэвид Джонс вырос в тот период, когда геев преследовала полиция, жертвы преступлений привлекались к ответственности как преступники за их частную жизнь, а обвинения в их адрес ханжески квалифицировались как «грубая непристойность», без пояснений. Осознанные намеки Боуи на собственную сексуальную переменчивость абсолютно не соответствовали преобладавшим в обществе настроениям. Для подростка первой половины 1960-х они явно опережали свое время.

Он открыто заявил, что предпочитает мальчиков девочкам, в 1964 году, когда первые группы борцов за права геев только начинали появляться. «Движение за равенство гомосексуалов» было создано в том же году, что и «Общество защиты длинноволосых мужчин от жестокости». А годом ранее, как указывает Хью Дэвид в книге «На улице Квира» («On Queer Street»), газета Sunday Mirror все еще считала необходимым напечатать на двух полосах руководство «Как распознать вероятного гомика» («бегающий взгляд <…> опущенные глаза <…> увлечение театром»).

Гей-культура, или, как ее называли, «гомосексуальная проблема», проникла в мейнстрим в 1960-е годы через политические споры, комедийные шоу (такие как, например, любимая Дэвидом радиопередача «Вокруг Хорна»[139]) и поп-культурные исследования и постепенно начала вызывать осторожный интерес вместо традиционного отвращения и страха. Тем не менее поведение Боуи шло против течения: он не просто проявлял терпимость или любопытство, но вообще спокойно воспринимал гомосексуальность. Пройдут десятилетия, прежде чем Великобритания в целом станет относиться к ней так же.

Он переехал жить к Кену Питту за месяц до того, как в Акте о половых преступлениях были декриминализованы частные гомосексуальные контакты между мужчинами старше 21 года. Поскольку Боуи тогда было двадцать, Питт мог быть признан виновным в «грубой непристойности» за любой сексуальный контакт с ним и приговорен к тюремному заключению сроком до пяти лет. Неудивительно, что Питт старался игнорировать поддразнивание со стороны Боуи, и вполне естественно, что все старшие мужчины в жизни Боуи (Хортон, Питт, Кемп и Ли) проявляли осторожность в отношении его заигрываний и весьма уклончиво говорили о связях с ним.

Даже если бы Боуи держал язык за зубами, его длинные волосы, женственная манера поведения, а иногда и женская одежда могли бы указать на то, что он гей. В 1965 году он предложил музыкантам группы The Lower Third выходить на сцену накрашенными. Пол Ланкастер воодушевился, полагая, что Дэвид подразумевает «клоунский грим», но когда участники группы поняли, что он имеет в виду, идея была отвергнута. «Ты охренел, ни за что», – отрезал басист Грэм Райвенс с переднего сиденья гастрольного автобуса. Такой макияж прямо ассоциировался с гомосексуальностью – например, сын Вулфендена Джереми был геем, и когда возглавляемая его отцом комиссия начала работу, его предупредили, чтобы он не появлялся рядом с отцом с накрашенными губами, поскольку это могло навредить деятельности по реформированию законодательства. Позже мы еще вернемся к бытовавшим в обществе представлениям о связи женственности и гомосексуальности в 1960-х и начале 1970-х годов.

В этом контексте провокации Боуи уже не кажутся циничным и легкомысленным поддразниванием или, по крайней мере, кажутся не только циничным и легкомысленным поддразниванием, поскольку два прочтения могут быть верны одновременно. Матерые профессионалы вроде Хортона, Питта и Кемпа могли помочь ему подняться на следующую ступеньку карьерной лестницы, но любой намек на гомосексуальность вполне мог стать и катастрофой для его профессиональной репутации. Боуи хотел добиться успеха в чартах, а не просто получить постоянный ангажемент в клубах Сохо. О нем писали популярные журналы для девочек-подростков. Каковы бы ни были мотивы Боуи, смелые заявления о бисексуальности – напрямую, в интервью, и косвенно, через одежду и поведение, – были рискованными для его карьеры, бунтарскими в культурном отношении, а в обстановке, когда подмигивание другому мужчине грозило арестом, еще и политически радикальными. Заигрывал ли он с гомосексуальностью просто ради забавы? Nes. Yo.

Первый журнал о стиле и моде для геев, вышедший в 1969 году, назывался Jeremy. (Интересно, что так звали сына Вулфендена.) То, что Ричард Дайер в книге «Культура квиров» («The Culture of Queers») называет его журналом для «бисексуалов», а также тот факт, что выполненный в ярко-розовом цвете слоган на обложке второго номера «Власть – геям» помещен между обнаженными торсами мужчины и женщины, подтверждают тогдашнюю неопределенность вокруг этих двух терминов.

Художник и дизайнер Джон Култхарт, излагая историю журнала, предполагает, что путаница могла быть создана намеренно. Бисексуальность, по его словам, была «чем-то вроде фигового листка», способом втихаря, в обход правил говорить о гомосексуальности, и использование Дайером кавычек могло быть лукавым указанием на этот камуфляж. (Рекламный слоган Jeremy – «Журнал для людей, которым безразличен секс!» – несомненно, был еще одной остроумной попыткой маскировки[140]). Издателям, как отмечает Култхарт, все равно приходилось проявлять осторожность, даже через два года после вступления в силу Акта о половых преступлениях 1967 года. И Дэвид Боуи, давая интервью Jeremy в 1970-м, тоже был весьма осмотрителен.

«Дэвида нет, – пишет Тим Хьюз в январском номере журнала. – Он только что ушел в магазин за керосином и мясом для рагу на ужин». Вслед за констатацией того, что звезда может быть и домовитым хозяином, идут подтверждения его открытых взглядов и намеки на сферу истинных интересов. Когда Дэвид возвращается в Хэддон-холл, надо полагать, с керосином и мясом, он показывает Хьюзу свой сад, а затем они идут в клуб на Оксфорд-стрит. В толпе попадаются «юноши в обтягивающих вельветовых брюках, подпоясанных излишне широкими кожаными ремнями, тяжелые и вычурные пряжки которых вынуждают обратить внимание на соответствующие части их тела». Но девушки «с невозмутимыми лицами» численно превосходят юношей и выглядят как «стайки хищниц… Дэвиду здесь точно не место».

«Я одиночка. Мне не нужны традиционные отношения, – объясняет Дэвид. – Я был безумно влюблен в прошлом году, но нам помешали мои постоянные концерты». В действительности он переехал в Хэддон-холл вместе с Энджи в августе предыдущего года, так что, вероятно, он умолчал о своих гетеросексуальных отношениях ради гомосексуальных читателей Jeremy. Это очередной пример его готовности отредактировать собственную биографию, даже совсем недавнюю, в угоду определенной аудитории. «Я не хочу быть лидером, – продолжает он. – В конце концов, кто хочет, чтобы в него тыкали пальцем?» Как отмечает Саймон Рейнольдс в книге «Шок и трепет: глэм-рок и его наследие» («Shock and Awe: Glam Rock and Its Legacy»), статья «указывала на то, что певец находится в большой степени „на нашей стороне“, не сообщая ничего, что впрямую указывало бы на его ориентацию». Тим Хьюз отозвался о нем одобрительно: «Дэвид – глоток свежего воздуха после множества невнятных и бесталанных шарлатанов, засоряющих нынешнюю поп-культуру».

Последовали и дальнейшие намеки: в интервью журналу Rolling Stone в апреле 1971 года Боуи предложил журналисту Джону Мендельсону «сообщить своим читателям, что они сами могут определиться по поводу меня, когда я начну получать негативные отклики в СМИ – когда меня застанут в постели с мужем Рэкел Уэлч[141]». Там же Боуи заявляет, что посвятил последний альбом «своему опыту трансвестита с бритой головой». Однако, как отмечает Рейнольдс, «это были легкомысленные и шутливые замечания, на которые вряд ли кто-то обратил внимание». Боуи обнаружил и отрицательную сторону своего постоянного поддразнивания: люди начали привыкать и относиться к этому как к шутке, шокирующий эффект терялся. Интервью Melody Maker стало попыткой отбросить двусмысленности и перейти прямо к сути – и это в журнале, чья еженедельная читательская аудитория насчитывала около миллиона человек.

Статья Майкла Уоттса была опубликована 22 января 1972 года под заголовком «Ах, какой хорошенький»[142]. Как и Хьюз из журнала Jeremy, Уоттс делает упор на подробном описании внешности Боуи, похожем на воспоминания Кена Питта. «Несмотря на то что на нем уже не было шелкового платья из шикарного универмага Liberty, а его длинные светлые волосы больше не спадали волнами на плечи, Дэвид Боуи выглядел так, что просто пальчики оближешь». Этот абзац, пространно рассказывающий об одежде Дэвида и о том, какие части его тела она оставляла открытыми, завершается следующей фразой: «Как жаль, что вы не были там, чтобы посмотреть на это чудо». Вместо глагола to look at («посмотреть на») автор употребляет to varda, словечко из сленга лондонских геев, который назывался полари. Его использование, безусловно, было продуманным ходом, и Боуи охотно откликнулся на этот призыв. Их диалог с Уоттсом добродушно шутлив, как в мюзик-холльном скетче. «Почему же ты сегодня не в платье своей подружки?» – спросил я его (в конце концов, ему не принадлежит монополия на иронию). «Да что ты такое говоришь, – ответил он. – Пора бы уже понять, что это вовсе не женские платья, это – мужские платья».

И прямо посреди этого разговора – взрыв бомбы. «Я – гей <…> и всегда им был, даже тогда, когда звался Дэвидом Джонсом». Это звучит как простое прямое заявление, но в контексте интервью, полного намеков и подначек, у Боуи много возможностей для того, чтобы увертываться и отпираться. «То, как он это говорит, – добавляет Уоттс, – с легкой ироничной улыбкой в уголках губ, наводит на мысль, что он лукавит. Он знает, что в наши дни уже вполне позволительно изображать себя шлюхой мужского пола». Несмотря на то что Уоттс игриво ведет диалог, он видит Боуи насквозь и знает, что тот часто меняет маски. «Сегодняшний имидж Дэвида – образ утонченной „королевы“, пленительно женственного мальчика. С расслабленным рукопожатием и двусмысленной лексикой, в нем столько кэмпа[143], что из него можно было бы построить целый кемпинг». Итак, сейчас он гей, но это лишь его «сегодняшний образ», его «провокация». Уоттс, по сути, предвосхищает термин «троллинг», которым мы теперь обозначаем такую циничную манипуляцию. Его заключительные слова – не призыв принять Боуи, даже вопреки его гомосексуальности, а предложение увидеть настоящего артиста за брошенными походя шутками. «Не списывайте со счетов Дэвида Боуи как серьезного музыканта только потому, что ему нравится всех нас немного подразнить».

Таким образом, это важнейшее интервью, «почти наверняка самое известное из всех опубликованных интервью Дэвида Боуи», как утверждает Шон Иган, приводящий его в книге «David Bowie. Встречи и интервью», в действительности далеко не так прямолинейно, как принято считать. Скептическое отношение Уоттса заставляет обоих тщательно подбирать слова, и заявление Боуи «я – гей» тоже, как ни странно, допускает различные толкования. Скажем, Уоттс сразу же намекает, что это синоним «шлюхи мужского пола», а сейчас такая ассоциация даже не пришла бы нам в голову.

Ричард Дайер отмечает, что «термин „гей“ прочно вошел в обиход представителей квир-субкультуры (а значит, безусловно, и Голливуда) к 1930-м годам», но потребовались десятилетия, чтобы им начали массово пользоваться в Великобритании. Историк Джастин Бенгри, рассуждая о гей-культуре до ее декриминализации, соглашается, что «термин „гей“ <…> был привезен из Соединенных Штатов и почти не встречался в британском английском до конца 1960-х <…> слово „гей“ стало широко употребляться лишь после организации Фронта освобождения геев в 1970 году». «Среди квир-мужчин и других посвященных, – пишет Бенгри, – термин использовался для обозначения гомосексуальности даже в Великобритании по меньшей мере в течение двух предыдущих десятилетий». Между тем обзор материалов таких авторитетных британских газет, как либеральная The Guardian и консервативная The Times, показывает, что идея гей-культуры в начале 1970-х годов была все еще в новинку и даже само это слово шире использовалось в его старом значении «радостный» или «яркий».

Статья в The Guardian в июне 1970 года о демонстрации движения за права гомосексуалов в нью-йоркском Центральном парке объясняет, что слово «гей» «означает то, что означало в Америке в течение целого поколения, – особенный, странный, с гомосексуальным уклоном». Автор статьи Алистер Кук описывает марш как «невероятное зрелище, настолько безумную фантазию, что даже коренные ньюйоркцы не понимали, видели они его наяву или во сне». Между тем сам факт, что термин «гей» нужно было пояснять британским читателям, демонстрирует новизну как самого слова, так и концепции прав геев в целом. Стоунволлские бунты[144] произошли всего лишь за год до марша, в июне 1969-го, и еще два года пройдет до первой гей-демонстрации в Лондоне, которая состоится 1 июля 1972-го (дата была выбрана как ближайшая к годовщине Стоунволлского восстания).

Как сообщает Роберт Чесшир в январском номере журнала Observer за 1971 год, к этому времени Фронт освобождения геев пересек Атлантический океан из Нью-Йорка в Лондон, и члены движения проводили митинги и собрания в университетах и «гомосексуальных пабах», раздавая журналы и листовки. Впрочем, в год интервью Боуи журналу Melody Maker люди по-прежнему не задумываясь употребляли слово «гей» в значении «радостный, веселый», как в словосочетании «gay abandon» – «радостная непринужденность», или в значении «яркий». Например, спортивный обозреватель The Guardian в октябре 1972 года сообщал о «городе в радостном настроении от забитого гола» («town in gay scoring mood»), репортер сельской хроники описывал майское поле как «оживленное овечками» («gay with lambs»), а в ноябре 1972 года рекламные объявления предлагали «веселенькие папки из ПВХ» («gay PVC binder») для хранения рецептов и удобные виниловые сумки в «ярких тонах» («gay colours»). Газета The Times аналогичным образом обсуждала «яркие цвета» («gay colours») на портрете кисти Лоуренса Стивена Лаури[145] (январь 1972 года), а в кулинарной колонке предлагала рецепты «напитков для веселой вечеринки» («gay party drink»). Лошади в программе скачек 1972 года носили клички Веселый Брюс (Gay Bruce), Веселый Листок (Gay Crocket), Веселый Брелок (Gay Trinket) и даже просто Веселый Парень (Gay Guy), без какого-либо очевидного намека или двусмысленности.

На страницах, посвященных искусству, кинокритик Дерек Малкольм хвалебно отзывался о фильме Эрика Ромера «Любовь после полудня» (1972), который рассказывает о романе женатого мужчины с другой женщиной, как об «остроумной (gay), эротической, тонкой и провидческой кинокартине», а Джордж Стайнер в The Times обсуждает «радостную грусть» («gay sadness») Кьеркегора. Другое, новое значение этого слова, безусловно, постепенно прокрадывалось в язык – рецензия на автобиографию романиста Робина Моэма «Бегство от теней» («Escape from the Shadows») на страницах The Times в сентябре 1972 года открывается предельно откровенным заявлением: «В наши дни их множество на полках – книг о геях, квирах, педиках, гомосексуалах». Но понятно, что слово gay было двусмысленным в тот момент, когда Боуи взорвал свою бомбу – по крайней мере, в массовой британской прессе первые ассоциации с ним не имели ничего общего с гомосексуальностью.

Мы можем возразить, что читатели Melody Maker были ближе к субкультуре, которой, по мнению Дайера, другие коннотации слова gay были известны уже на протяжении десятилетий. Употребление Майклом Уоттсом слова varda из сленга полари (также пишется как vada) указывало на инсайдерское знание. Но даже в кругу общения Боуи значение этого слова было неустойчивым. Например, соло-гитарист его группы Мик Ронсон объяснял: «Я гей уже потому, что ношу женскую обувь и браслеты, но я делал это и до встречи с Дэвидом». Имидж гея, признавал он, – «это последний писк моды». В такой трактовке гей – это просто тот, кто носит женскую одежду и аксессуары и придерживается модного стиля. Энджи, в свою очередь, имела в виду нечто иное, уверяя мать Ронсона, что «Дэвид всего лишь выбрал эффектный способ сказать, что мы считаем геев классными, вот и все». Таким образом, его публичное признание толкуется как утверждение, что он был, говоря современным языком, союзником ЛГБТ.

Путаницу усугубляло и то, что термин «гей» включал в себя в том числе понятие «бисексуал». Безусловно, Дэвид был женат на Энджи и у них был сын, но в 1972 году серьезные отношения с женщиной не противоречили его заявлению в Melody Maker. Хотя тема бисексуальности обсуждалась все чаще, ее и в бытовом, и в медицинском дискурсе предпочитали включать в гибкую категорию, обозначаемую термином «гей», – будто это нечто среднее между гетеросексуальностью и гомосексуальностью, но не отдельная идентичность. Она не была упомянута в шкале Кинси[146], и первые группы поддержки бисексуалов, движения за их права, журналы и академические исследования на тему бисексуальности появились в 1972 году или позже.

Пит Шелли из группы Buzzcocks подтверждал:

«В 1972 году Дэвид Боуи заявил о своей сексуальной ориентации, а я был большим его фанатом. Я считал, что это правильно, это про меня. Проблема была в том, что, если бы ты сказал своей девушке, что ты гей, это бы ее очень смутило. В течение долгих лет бисексуальность как бы не существовала как статус. Гетеросексуалы считают тебя геем, а геи считают тебя гетеросексуалом, или же геем, но не настоящим».

В статье в The Guardian в январе того же года мы находим еще одну полезную иллюстрацию тогдашних представлений. Бывший член парламента Иэн Харви, который в 1958 году сам был арестован за «грубую непристойность» и был вынужден уйти с поста министра, делил «гомосексуальное сообщество» на три группы: мужчин-геев, «желавших измениться», тех, кто принимал себя такими, какими они были, и «тех, кто был бисексуалом и, таким образом, имел неустойчивую сексуальную ориентацию». «Положение бисексуалов, – писал он, оценивая ситуацию с правами геев после вступления в силу закона 1967 года, – вероятно, улучшилось в наибольшей степени, поскольку исчез страх уголовного наказания и значительно уменьшился риск шантажа».

Если сейчас разница между Г и Б в аббревиатуре ЛГБТ для нас очевидна, то во время интервью Боуи журналу Melody Maker бисексуальность в целом считалась более безопасным и приемлемым типом гомосексуальности – «фиговым листком» или, как писал автор одного из писем в ответ на статью Харви, «лучшей» из форм этой щекотливой болезни. Времена менялись, но между заявлением Боуи о своей гомосексуальности или бисексуальности в 1972 году не было явного противоречия: оба термина прочно помещали его в один и тот же лагерь. Его признание было гораздо неоднозначнее, чем может показаться сейчас.

А дополнительно усложняет картину то, что этот «гейский» имидж Боуи – «гейский» во всех смыслах этого слова, существовавших в начале 1970-х годов, – был отчасти идеей Энджи. В воспоминаниях она описывает его андрогинный стиль как «ключевой фактор, бесценный для карьеры Дэвида», и утверждает, что именно она вынула его из «хипповской помойки», переодев в «мужские платья» и придумав макияж и рыжие волосы Зигги Стардаста, ставшие делом рук ее личного стилиста Сьюзи Фасси. Ее реакция на статью в Melody Maker, согласно автобиографии, была весьма красноречива: «Дэвид! Ты сделал это, черт побери! Детка, нас теперь никто не остановит! Это был отличный рекламный ход, просто идеальный». Дэвид порой и сам столь же цинично работал на публику – например, когда после концерта в Оксфорде, где он, как известно, упал на колени перед гитарой Ронсона, он крикнул фотографу Мику Року: «Ты успел это сфотографировать, успел?» Однако похоже, что именно Энджи толкала его к этой новой роли «полисексуального звездного пришельца». «Что, естественно, – цинично добавляет она, – принесло желаемый результат с точки зрения имиджа».

После интервью в Melody Maker в Хэддон-холл позвонила миссис Ронсон, обеспокоенная тем, что ее сын связался с плохой компанией. У нее были веские причины для беспокойства. Возможно, в 1972 году значение слова «гей» и было неопределенным, но людям не нужно было точно понимать, что оно означает или что они подразумевают под ним, чтобы осознавать: оно им не нравится. Ронсон вспоминал: «Моя семья в Халле[147] подвергалась нападкам, потому что там о таком раньше и не слыхивали <…> нашу машину разрисовали краской, даже на входную дверь попало». Боуи тоже сталкивался с гомофобией – в США, когда носил платье дизайнера Майкла Фиша. Николас Пегг рассказывает, что в первый же вечер в Лос-Анджелесе его не пустили в ресторан «на основании того, что он трансвестит», а по словам Дэвида Бакли, ему «угрожал вооруженный деревенщина».

Исполнение Боуи песни «Starman» на Top of the Pops в июле 1972 года, по воспоминаниям тех, кто смотрел передачу вместе с родителями, было встречено столь же враждебно. «Отцы кричали в экран „Педик!“ и „Гомик!“, – вспоминает Дилан Джонс, – и недоумевали, почему Боуи и Ронсон держались так близко друг к другу и так крепко обнимали друг друга за плечи. Почему оба они были так странно одеты? Они хотели выглядеть как женщины?»

В книге Фреда и Джуди Верморел «Звездомания» («Starlust») рассказывается, как фанатка по имени Мишель увидела этого «колоритного мужчину, а возможно, и женщину, я действительно не могла понять <…> на экране своего телевизора». Она спросила родителей, кто это. «А… это Дэвид Боуи. Он гей».

Целое поколение фанатов Боуи вдохновлялось его смелыми диверсиями. Как становится ясно из уже процитированных признаний, благодаря им поклонники могли определиться с собственной идентичностью. Но параллельно фанаты навлекали на себя и травлю. «Быть фанатом Боуи означало, что твои школьные товарищи будут называть тебя так же, как и его, – „педиком“», – пишет Дэвид Бакли. Марк Алмонд соглашается, что после исполнения «Starman» «поднялся адский шум. Боуи был квиром, и если он нравился тебе, то и ты становился таким же». Иэна Маккаллоха дразнили в автобусе: «„Эй ты, у тебя что, губы накрашены? Ты мальк или девочка?“ Все мои школьные товарищи говорили: „Ты видел этого парня в Top of the Pops? Он же настоящий гомик!“»

Во всех этих реакциях на исполнение «Starman» в 1972 году гендерный нонконформизм отождествлялся с гомосексуальностью. Сверстники Маккаллоха видели связь между губной помадой, андрогинным обликом и гомосексуальностью. Отцы, о которых пишет Дилан Джонс, удивлялись, почему Ронсон и Боуи прикасаются друг к другу и одеваются как женщины. Мишель из «Звездомании» не могла понять, юноша или девушка Боуи, а ее родители в качестве объяснения отвечали ей, что «он гей».

В самом деле, в обществе давно укоренилось представление об общности геев и трансвеститов (Джон Гилл называет это «взаимосвязанной иерархией гендерной и сексуальной идентичностей»). Особенно ярко оно проявилось во время Стоунволлских бунтов 1969 года. Ричард Дайер описывает кэмп и переодевание в женскую одежду как «наиболее известные и очевидные проявления традиционной мужской гомосексуальной культуры в шоу-бизнесе» и отмечает, что в раннем движении за права геев участвовали «небритые мужчины в женских платьях или мужчины, отправляющиеся на работу в коротких женских джемперах с цветочным узором» в качестве указания на их сексуальный нонконформизм.

Но ведь дети в школьных автобусах и отцы в гостиных перед телевизорами не обязательно были в курсе этой «взаимосвязанной иерархии». Они и не должны были знать в точности, что означает «гей», включает ли это понятие бисексуальность или просто означает использование губной помады и одежды, как у трансвеститов. Слова «педик», «голубой» и «гомик» обозначали все формы непохожести и отклонения, все, что не было традиционным, то есть гетеросексуальным. Так что с определенной точки зрения не столь уж и важно, что конкретно имел в виду Боуи под «геем». Он бесстрашно демонстрировал нонконформизм самыми разными способами – с помощью публичных выступлений, женских нарядов, провокационных физических контактов с Ронсоном, – и, каковы бы ни были его мотивы, он серьезно рисковал и у его действий были подрывные последствия.

Было ли это бунтарство полностью идеей Энджи, как утверждает она сама? Если коротко – нет. На некоторые вопросы ответ действительно настолько прост. Боуи очевидно провоцировал и экспериментировал с сексуальными и гендерными нормами задолго до встречи с Анджелой Барнетт – его «Общество защиты длинноволосых мужчин от жестокости» и заявление о том, что он предпочитает мальчиков, относятся к 1964 году, – он давно увлекался костюмами, масками и альтернативными образами. Вспомните, что в 1963 году он попытался уговорить группу The Konrads выступать в образе ковбоев Дикого Запада, а затем одел ее участников в униформу. Вспомните, что свой собственный пиджак он переделал в 1967 году для участия в группе Riot Squad, в которой выступал под псевдонимом Игрушечный Солдатик, что в январе 1969 он года сыграл человека, сошедшего с живописного портрета, в фильме «Рисунок» («The Image»), а в феврале 1969-го – мима, узнающего горькую цену славы, в фильме «Маска» («The Mask»). И все это еще до первой встречи с Анджелой в апреле 1969 года. Ее практичный деловой подход, безусловно, сформировал образ «полисексуального звездного пришельца», но переодевание в женскую одежду и игривое поведение были свойственны Дэвиду еще с тех пор, как он в три года от роду попробовал воспользоваться косметикой своей матери.

С одной стороны, публичные заявления Боуи о бисексуальности и гомосексуальности, наряду с визуальными заявлениями посредством платьев и макияжа, были частью его саморекламы, продуманной попыткой шокировать СМИ и привлечь к себе внимание. Флирт и эпизодические романы со старшими мужчинами из мира шоу-бизнеса отчасти выглядят ступеньками на пути к профессиональному успеху, к которому он неуклонно стремился. С другой стороны, как мы увидели в предыдущей главе, ему было интересно заимствовать из различных культурных источников, комбинировать их новыми способами и смотреть, что из этого получается. Его заявление о бисексуальности, на мой взгляд, не было ни пиаром, ни искренним признанием в своих предпочтениях, хотя включало в себя и то и другое. Оно стало свидетельством его глубокого и разностороннего интереса к превращениям, а также к промежуточным зонам между бинарными оппозициями. Не быть исключительно гомосексуалом или гетеросексуалом, мужчиной или женщиной, быть «неуверенным в том, мальчик ты или девочка», носить «мужское платье» – все это связано с этим интересом.

Мы можем увидеть это на обложке альбома Hunky Dory, с бледной фотографией Боуи в томной позе, снятой по образу и подобию известного фотопортрета Марлен Дитрих. Или в похожих, но меняющих пол заголовках песен «Ziggy Stardust» и «Lady Stardust», находящихся на расстоянии двух треков друг от друга в одном и том же альбоме.

Мы можем услышать это и в двусмысленном тексте песни «John, I’m Only Dancing» («Она заводит меня, но я просто танцую»[148]), и в том, как фокус Боуи нетерпеливо перескакивает с мужчин на женщин и обратно в его творчестве начала 1970-х. В песне «The Width of a Circle», открывающей альбом The Man Who Sold the World, он нервно и откровенно рассказывает о мужчине, который «проглотил свою гордость, вытянул губы и показал мне кожаный ремень на своих бедрах»[149]. В «She Shook Me Cold» на второй стороне того же альбома он рассказывает о похожей случайной встрече с женщиной: «Она высосала мою дремлющую волю <…> мама, она вышибла мне мозги»[150]. В «Suffragette City» из альбома Ziggy Stardust рассказчик хвастается своими похождениями с «цыпочкой с сочными бедрами»[151] и просит своего приятеля свалить, потому что «место есть только для одного, и вот она идет, она идет». В этом же альбоме в песне «Moonage Daydream» он решает, что «храм в честь мужчины, любовь моя» (а может быть, «храм в честь мужской любви»?) – «это поистине священное место»[152].

Эта последняя строчка много значила для Льва Рафаэля, посчитавшего ее подтверждением гомосексуальности Боуи. Однако интересы и устремления Боуи в то время были, как мне кажется, слишком сложными и подвижными, чтобы навесить на них любой однозначный ярлык. А ключ к ним находится в двух других, не столь очевидных строчках из той же песни: «Я – мама-папа, которые придут за тобой» и «Ты пронзительно кричишь, словно розовая обезьянка-птичка»[153]. Вместо того чтобы просто выбрать бисексуальность в качестве идентичности, Боуи предпочитает находиться на границе или в промежутке между различными состояниями. В игровом плане это проявляется в его каламбурах, основанных на созвучиях и омонимии и образующих новый, гибридный смысл через соединение нескольких слов: «Space Oddity», «гномж», «Rubber Band», «A Lad Insane»[154]. В основе любого каламбура – два образа, упакованных в одно слово или словосочетание: например, «обезьянка-птичка» или «мама-папа». Гендерные роли сливаются в единый образ-гермафродит – позже, в 1974-м, нечто похожее произойдет и с «алмазным псом».

Конечно, алмазный пес – не комбинация животного и минерала, как можно было бы решить по названию. Это гибрид человека и собаки, изображенный на обложке альбома в виде сфинкса с головой Боуи и телом гончей. Картина бельгийского художника Ги Пелларта была написана на основе двух серий фотографий, одна из которых запечатлела лежащего на полу Боуи, а другая – собаку на том же месте. Финальное изображение объединяет их в фантастический гибрид, подобный обезьянке-птичке или маме-папе, или же, если развить эту мысль, мальчику-девочке, «мужскому платью» или гомосексуалу-бисексуалу, – это ни то ни другое. Ему так нравилось. Боуи не хотел размахивать никаким политическим флагом в защиту бисексуальности или выполнять роль формального лидера. («Я не хочу быть лидером. В конце концов, кто хочет, чтобы в него тыкали пальцем?») В некотором смысле его публичная бисексуальность просто позволяла ему оставаться неразгаданным как личность. Он рассматривал ее, в соответствии с распространенной системой понятий и ценностей того времени, как подвижную компромиссную позицию, пространство между бинарными оппозициями гетеросексуальности и гомосексуальности.

Примечательно и то, что он никогда не объявлял себя женщиной, несмотря на платья, макияж, длинные волосы и замешательство, в которое он повергал телезрителей. Он во всем хотел поддерживать эту неопределенность, эту «неуверенность в том, мальчик ты или девочка». Самым важным для Боуи в этот период было никогда не останавливаться – непрерывно передвигаться и маневрировать между разными точками, сохранять динамику, сопротивляться навешиванию ярлыков и избегать любой классификации. Как только он понимал, что задержался на одном месте слишком надолго, он двигался дальше. Эта энергия мотивировала его и формировала его творчество в течение многих десятилетий.

Мы можем увидеть эту движущую силу в его неустанном переходе от одного стиля и жанра к другому в 1960-х годах, когда он уходил из групп и менял менеджеров по мере своего непростого продвижения к сольному успеху. Но то же самое наблюдается и в 1970-е, когда он добился своей цели, но не хотел терять запал. Подростком он годами стремился стать звездой и только успевал схватить удачу за хвост, как она опять ускользала. Его первый альбом стал провалом. «Space Oddity» попала в цель, но следующий сингл оказался неудачей, превратив его в артиста одного хита, написавшего единственную забавную песню. От него отказывались звукозаписывающие компании, его обходили вниманием на прослушиваниях, он пробовал сделать карьеру в других сферах – как актер и исполнитель пантомимы. И вот теперь он наконец поймал момент и не собирался сгореть как новая звезда или ярко вспыхнуть и снова погаснуть. В своей статье в журнале Playboy в 1976 году журналист и режиссер Кэмерон Кроу писал: «Можно смело сказать, что Дэвид Боуи сделал бы все для своего успеха. А теперь, когда он его добился, он сделает все, чтобы удержать его».

Он должен был двигаться дальше. Он должен был продолжать маневрировать, чтобы удивлять свою аудиторию и поддерживать внимание СМИ. Ему нужна была эта публичная платформа для дальнейшего творчества, для того чтобы выплеснуть свою сумасшедшую энергию и оставить позади историю семейного безумия. «Я мог сублимировать все мои психологические перегрузки в музыке и таким образом избавиться от них». Именно поэтому он уничтожил Зигги Стардаста в момент его наивысшей славы и взял себе другое имя – Аладдин Сэйн. Поэтому театрализованный тур в поддержку альбома Diamond Dogs по ходу мутировал и превратился в тур «Philly Dogs»: Боуи дал волю своему новому интересу к стилю соул и тут же впервые исполнил песни из следующего альбома Young Americans. Его новый трюк заключался в том, чтобы стать еще одним гибридом, белым исполнителем черной музыки, певцом голубоглазого соула.

Философы Делёз и Гваттари, упомянутые в предыдущей главе, пишут об аналогичных гибридах – «человеке-леопарде, человеке-крокодиле <…> человеке-волке, человеке-козле» из истории культурных ритуалов. Они утверждают, что такое становление является формой множественности, перехода от одного «я» к другому. Каждая трансформация переносит нас через некий порог. «Единственный способ выйти из такого дуализма – это быть-между, проходить между, интермеццо <…> не переставая становиться». Такой подход мог бы стать философией Боуи. Единственная возможность не останавливаться – это продолжать становиться. Единственная возможность преодолеть бинарность – постоянно проходить между. Единственная возможность избежать стагнации – меняться. Продолжать скользить и передвигаться от одной идентичности к другой. Не позволять никому наколоть тебя на булавку и запереть в ящике. Не дать безумию овладеть тобой и поглотить тебя, а для этого выпустить его наружу, в свое творчество.

Разумеется, представление о Боуи как об артисте, проходившем через изменения, нисколько не ново, равно как и представление о нем как о культурной «сороке-воровке», берущей, выбирающей и соединяющей то, что ей понравилось. Однако такое «сорочье» поведение предполагает быстрый полет, мгновенное обнаружение блестящих предметов, пикировку вниз, захват и уволакивание их в свое гнездо. Он же этим не ограничивался. Боуи был не просто обыкновенным туристом в поисках культурных достопримечательностей – он упорно работал и по-настоящему погружался в выбранную им культуру. Он был одним из немногих белых в клубах и театрах Гарлема, когда в середине 1970-х годов всерьез заинтересовался афроамериканской музыкой и впечатлил гитариста Карлоса Аломара своей коллекцией винтажных пластинок с записями ритм-н-блюза и джаза. Какими бы ни были его реальные взаимоотношения с гей-сообществом в начале 1970-х, он был постоянным посетителем гей-клуба Sombrero в лондонском Кенсингтоне (теперь в этом здании расположен филиал банка Santander), а позднее завсегдатаем знаменитого берлинского кафе-бара Anderes Ufer (однажды он даже помог отремонтировать там разбитое гомофобами окно). Живя в Берлине, Боуи встречался с Роми Хааг, которая работала менеджером ночного клуба и была, в терминологии того времени, транссексуалкой. Он не просто налетал, крал и уносил все в свое гнездо – он на время поселялся в выбранном пространстве и перенимал местный стиль жизни.

Но потом – и это самое главное – он снова покидал его. Его вклад был искренним, а интерес – неподдельным, но они были преходящими – и не могли не быть. Ему было необходимо продолжать свое странствие, как он сам признавался в глубоко личных песнях в альбоме Lodger в самом конце 1970-х: «Иногда я чувствую, что мне нужно идти дальше. И тогда я собираю сумку… и ухожу»[155]. Только и всего. Он был суперзвездой, и способность уйти в любой момент была одной из его привилегий. «Я могу сесть в поезд, а могу отплыть на корабле на рассвете…» У него были эти возможности. Он мог увлечься новой культурой, ее музыкой и ее модой, а затем сменить место жительства и принять новый образ, выбрать новое направление для нового альбома и новую карьеру в новом городе. У чернокожих музыкантов Гарлема таких возможностей не было, как и у завсегдатаев Sombrero и Anderes Ufer. «Могу взять с собой девушку… когда ухожу». Песня рисует образ Боуи как странствующего бездельника. А ее мелодия, что немаловажно, – это ноты глэм-хита «All the Young Dudes», сыгранные в обратном порядке. Он пересматривал и менял свои позиции, готовясь оставить 1970-е позади.

Боуи мог шутливо назваться геем, гетеро- или бисексуалом и избежать последствий такого заявления, мог принять позу андрогинного пришельца, а затем убить его и велеть всем называть его Изможденным Белым Герцогом. Он мог стать певцом голубоглазого соула, набрать лучших исполнителей жанра и записываться в их любимой студии, а затем распустить группу, проехать полмира и заняться арт-роком. Его настоящее «я» было глубоко спрятано. Никто из поклонников в действительности о нем ничего не знал. Он мог надевать на себя маски и срывать их. Он относился к бисексуальности как к фасону прически, а к афроамериканской культуре – как к фолку, моду или глэму. Они были нужны ему до поры до времени, а затем отбрасывались за ненадобностью, когда он получал от них все необходимое. (Так же он поступал и с людьми: многие его соратники свидетельствуют, что он прекращал общение, как только заканчивался определенный этап его жизни.) Он мог из 1983 года оглядываться на начало 1970-х и с горечью посмеиваться над ошибками своей молодости – от кричащих нарядов до неудачных публичных заявлений. «Прошлое, конечно, преследует его», – пишет журналист Курт Лодер в журнале Rolling Stone. Здесь вышло второе печально известное интервью Боуи, опубликованное под говорящим заголовком: «Время прямоты»[156]. «Все эти маски, которые ему больше не нужны, старые позы – они снова неожиданно появляются». «Мое заявление журналисту Melody Maker о своей бисексуальности, – сказал он как-то после пары банок пива Foster’s, – это самая большая ошибка в моей жизни. Боже, я был так молод тогда. Я экспериментировал».

Все эти маски, все эти позы, все эти голоса и стили в воображаемом музее. Главная претензия к искусству постмодернизма заключается в том, что оно остается поверхностным в своем отборе, цитировании и повторном использовании, политически незрелым. Переодевание Боуи в костюмы различных культур, несмотря на его искренние намерения, страдает тем же. Его холодный как лед Изможденный Белый Герцог, отчасти списанный с конферансье из мюзикла «Кабаре» Джона Кандера и Фреда Эбба (в свою очередь, поставленного по роману Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин» о Берлине 1930-х годов), заявил, что «Великобритания могла бы получить выгоду от лидера-фашиста», и приветствовал толпу жестом, пугающе похожим на нацистское приветствие.

«Я бы очень хотел стать премьер-министром, – сказал он Кэмерону Кроу в интервью журналу Rolling Stone в феврале 1976 года. – Я очень сильно верю в фашизм». Как отмечает биограф Пол Тринка, «Дэвид не был расистом, но ему нравилось использовать образы фашизма для того, чтобы оказаться в газетных заголовках». Фокус внимания изменился по сравнению с 1972 годом, но провокация была похожей: заявление «я думаю, что мог бы быть чертовски хорошим Гитлером» было новым «я – гей и всегда им был», подогнанным под требования середины 1970-х. Примечательно, что в следующем интервью журналисту Playboy Кроу в сентябре 1976 года он редактирует свое признание Майклу Уоттсу из Melody Maker, будто бы полагая, что никто и никогда не заглянет в оригинал, а вдобавок и переписывает историю борьбы за права геев в свою пользу.

«Однажды, кажется, в 1971-м, меня спросили в интервью, не гей ли я. Я ответил: „Нет, я бисексуал“. Тот парень, журналист, понятия не имел, что значит это слово. И я ему объяснил. А он напечатал – и с этого все и началось. Сейчас это вызывает ностальгические чувства, не правда ли? <…> А тогда все хотели посмотреть на „гомика“. Но никто и понятия не имел, чем это таким я занимаюсь. До меня не было особых разговоров о бисексуальности или „власти геев“. И я совершенно нечаянно вытащил это на поверхность <…> понадобилось немного шума в прессе и несколько выразительных сплетен обо мне, прежде чем геи сказали: „Мы не признаём Дэвида Боуи“. И они так и сделали. Конечно. Они знали, что я не то, за что они борются. Никто не понимал европейской манеры одеваться и принимать асексуальный, андрогинный образ „общечеловека“. Люди только и знали, что орать: „Он накрашен, его костюмы похожи на платья!“»

Боуи как бы невзначай – а возможно, намеренно – вносит настолько существенные поправки в свое прошлое, что подробности того, что он в действительности сказал и сделал и в какое время, размываются. Между тем в этот период его отношение к бисексуальности снова изменилось, став открыто более циничным. «Это правда, – сказал он Кроу, – я бисексуален. Но я не могу отрицать, что очень удачно использовал этот факт <…> девушки почему-то всегда считают, что я сохранил гетеросексуальную невинность. Поэтому часто бывало, что девушки старались снова перетянуть меня на свою сторону: „Да ладно, Дэвид, это не так уж и плохо. Я тебе покажу“. Или еще лучше: „Мы тебе покажем“. В таких ситуациях я всегда притворяюсь тупым».

Теперь он признал, что бисексуальность была для него – по крайней мере отчасти – средством для достижения цели. Он очень хотел сделать вид, что не имел сексуального опыта с женщинами, чтобы получить еще больше такого опыта, и в этом смысле его «гомосексуальность» была спектаклем и позой. И его желание стать Гитлером тоже было, без сомнения, позой, брошенным мимоходом замечанием, так же как и его бахвальство ранее в том же интервью: «Я хочу стать артистом уровня Фрэнка Синатры. И я добьюсь этого». Ошибка Боуи состояла, безусловно, в непонимании того, что его позы, маски и костюмы существуют не только в своем поверхностном контексте – они обладают культурным весом. Невозможно было вырвать их из контекста – их смысл выходил за рамки его гардеробной. Утверждение о гомосексуальности было средством привлечь внимание и вызвать у людей любопытство, но оно сделало его кумиром маргинализированных фанатов – хоть Боуи и утверждал, что не хочет становиться лидером движения за права геев (по иронии судьбы несколько лет спустя он охотно предложил себя в кандидаты на пост фашистского премьер-министра). Принимая и отвергая гомосексуальность и бисексуальность, он одновременно принимал и отвергал этих людей. Боуи менялся по собственным личным и профессиональным мотивам, и это помогало ему сохранять запал и силы. Он мог бы даже сказать, что это помогало ему оставаться в живых. Однако, меняясь как личность, он предавал других людей, и те, как мы видели, иногда ощущали себя обманутыми.

* * *

Песни Боуи, имевшие очевидную политическую окраску, никогда не относились к его главным успехам, что в этом контексте, вероятно, неудивительно. Песня «China Girl», несмотря на заявленное им намерение спародировать расистские воззрения и намеки на колониальную тему («Я дам тебе телевидение <…> я дам тебе мужчину, который хочет править миром»), представляет собой набор «азиатских» стереотипов, лишенный критической оптики. Его попытки исполнения тематических «протестных» песен с группой Tin Machine – «Crack City», «I Can’t Read», «Video Crime» – зачастую были абсолютно банальными. Точный и искусный во множестве аспектов, он был неуклюж в понимании широких проблем культурной власти и тирании или, по крайней мере, в передаче этого понимания посредством музыки. Написанная ближе к концу его карьеры песня «Valentine’s Day» с ее чуткими скрытыми отсылками к теме вооруженного насилия – одно из немногих исключений.

Однако отречение Боуи от бисексуальности в 1983 году стало политически умным ходом. Оно было политическим на хорошо знакомом ему уровне – меняющиеся тренды имели прямое отношение к нему и его карьере. Оно было настолько же уместным, насколько и его признание в бисексуальности одиннадцатью годами ранее. Это была ловкая адаптация его фирменного имиджа к совершенно другому моменту времени. В 1972 году, как мы знаем, термин «гей» имел несколько значений. К середине 1980-х он получил еще одно толкование, как указывает Колин Клюз в книге «Геи в 1980-х годах: от борьбы за свои права до борьбы за свои жизни» («Gay in the 80s: From Fighting for Our Rights to Fighting for Our Lives»). Британские таблоиды изобиловали статьями о «голубой чуме» или, реже, «голубом вирусе». Газета The Sun в феврале 1985 года сообщала: «СПИД – это гнев Господень, говорит викарий», а Daily Mail предупреждала, что «в ближайшие шесть лет СПИДом заболеет миллион человек». The Sun рапортовала о мерах социального контроля и защиты от этой «чумы», предлагая примеры для подражания: «ПОД ЗАПРЕТОМ! Опасаясь СПИДа, клуб выгоняет гей-пару», «Геям запрещают посещать пабы из-за угрозы СПИДа». С точки зрения сохранения карьеры Боуи идеально оценивал общественные настроения, но для его фанатов-геев это был жестокий момент.

Статья Митчелла Плитника «Мы можем стать героями» описывает контекст, в котором Боуи дал свое интервью Rolling Stone в 1983 году.

«Дело было не только в Боуи. В 1983 году СПИД действительно все чаще становился главной темой СМИ, и ненависть к мужчинам-геям росла. Позитивные сдвиги, которых добилось движение за права гомосексуалов в 1960-х годах, были обращены вспять. Гей-культура, ставшая столь открытой в 1970-х, была вновь загнана в подполье на фоне ужасной эпидемии. Что было еще хуже для меня – бисексуальные мужчины считались „каналом передачи“ „голубой болезни“ гетеросексуалам».

По иронии судьбы Боуи – каковы бы ни были его тогдашние намерения – способствовал успеху этой борьбы в 1970-х годах, вдохновляя отдельных людей и бросая вызов традициям и условностям. Дэвид Бакли пишет: «Тем, кто не был уверен в своей сексуальной ориентации или никак не мог решиться на публичное признание, Боуи, по крайней мере, показал, что кто-то (и вдобавок этот кто-то – талантливый и крутой) к ним прислушивается». Митчелл Плитник вновь приводит пример из личного опыта: он знал о своей бисексуальности с раннего возраста и боролся со «стыдом, отрицанием и непреодолимым страхом, что это раскроется. Но Боуи заронил в меня другое чувство – гордости и понимания, что этот потрясающий артист был таким же, как и я, по крайней мере в чем-то».

Как мы уже увидели ранее, такие строки, как «храм в честь мужчины, любовь моя, – это поистине священное место», Плитник считал подтверждением этой позиции Боуи. Но в 1983 году эксплицитные отсылки к гей-культуре и идентичности сменились осторожным кавером песни «Criminal World», записанной группой Metro в 1977 году. Боуи удаляет две строчки, опять же по иронии судьбы, несомненно навеянные такими песнями, как «Queen Bitch», и заменяет их более туманным, безопасным текстом. «Я не королева, поэтому нет нужды кланяться <…> Я возьму твое платье, и мы сможем выйти в люди»[157], – пел Питер Годвин в оригинальной версии 1977 года. Боуи меняет эти строчки на «Мне кажется, я знаю, куда ты собираешься <…> то, чего ты хочешь, это что-то вроде разрыва»[158]. Крис О’Лири называет этот «обеззараженный» кавер «ошибкой, оскорблением, одним из самых неблагородных моментов в его творчестве».

В 1993 году Боуи настойчиво повторяет свои предыдущие заявления, и снова в журнале Rolling Stone:

«Я думаю, что всегда был скрытым гетеросексуалом. Я никогда не ощущал себя настоящим бисексуалом. Я как бы делал все шаги, вплоть до того, что на самом деле пробовал заняться этим с некоторыми парнями <…> я хотел наполнить Зигги плотью и кровью, дать ему мускулы, и поэтому для меня было крайне важно понять, кто он такой, и стать им. Ирония заключается в том, что я не был геем. У меня была физическая близость, но, откровенно говоря, мне это не нравилось. Я как будто испытывал себя. Я вовсе не чувствовал себя в своей тарелке. Но это нужно было сделать».

Теперь, через двадцать лет после интервью журналу Melody Maker, Боуи снова пересмотрел свое прошлое, и, вероятно, в его новом заявлении было больше правды. Если верить ему, вклад Боуи в гомосексуальную и бисексуальную культуру был чем-то вроде игры по системе Станиславского, подобно переодеванию в одежду Уорхола для фильма «Баския». Искреннее намерение, но все равно – актерство, игра.

Приближаясь к пятидесятилетию, Боуи в последний раз позволил себе по-клоунски подурачиться, одеваясь как немолодой панк в модную драную одежду от Александра Маккуина, укладывая шипами пламенеющие волосы и покрывая веки черным макияжем. «Тебе нравятся девочки или мальчики?» – спрашивает он в песне «Hallo Spaceboy» (1995), что перекликается с гендерной игрой в песне «Rebel Rebel», но уже в ироничной манере человека старшего поколения. «В наше время это сложный вопрос»[159].

К концу столетия Боуи вступил в спокойную, медитативную и зрелую фазу своего творчества. В альбоме Earthling он попробовал идти в ногу со временем и поэкспериментировал с драм-н-бэйсом, что вызвало неоднозначную реакцию критиков. В hours… – сыграл роль куратора, обозревающего картинную галерею собственного прошлого. Первая песня альбома «Thursday’s Child» начинается словами: «Всю свою жизнь я очень старался выжимать лучшее из того, что имел»[160]. В клипе Боуи смотрит в зеркало и видит себя самого в юности. Конечно же, он вновь играет роль – он и родился вовсе не в четверг, – но примечательно, что в изображенной в клипе спокойной, медитативной жизни и юного, и зрелого Боуи сопровождают женщины.

В начале следующего десятилетия Боуи выступил еще с одним публичным заявлением о своей сексуальности – это уже практически вошло у него в традицию. На этот раз оно было сделано в беседе с интервьюером из журнала Blender в 2002 году, когда Боуи отвечал на вопросы фанатов. «Однажды вы сказали, что признание в бисексуальности было „самой большой ошибкой в вашей жизни“. Вы до сих пор так считаете?» – поинтересовался человек с псевдонимом Whoodaamann, которого мы должны благодарить за то, что тема вновь оказалась поднята.

«Интересно», – бормочет Боуи, и интервьюер Кларк Коллис фиксирует «долгую паузу» перед последующим ответом.

«Я не думаю, что это было ошибкой в Европе, но в Америке дело обстояло серьезнее. У меня не было проблем с тем, что люди знали о моей бисексуальности. Но у меня не было никакого желания держать какие-то плакаты или быть представителем какой-то группы людей. Я знал, кем хотел быть – автором песен и артистом, и чувствовал, что [бисексуальность] слишком надолго приклеилась ко мне в США. Америка – весьма пуританская страна, и полагаю, что это помешало мне реализовать массу того, о чем я мечтал».

В этой последней версии бисексуальность Боуи вновь становится подлинной частью его идентичности, а ее отрицание еще раз подается как прагматическое решение. Интересно, что воспоминание, озвученное Боуи тридцать лет спустя, перекликается с некоторыми его ключевыми заявлениями 1970-х – о том, что он не хотел нести знамена каких-либо кампаний, и о том, что, по его словам в 1976 году, в Европе его подход работал успешнее, чем в совершенно ином культурном климате США. Он выучил этот урок еще тогда, когда ему, одетому в платье от Майкла Фиша, пригрозил оружием местный мужлан.

Его слова звучат правдоподобно, потому что они рифмуются с мощным импульсом, упомянутым ранее. В первую очередь он должен был создавать свое искусство, используя внутреннюю энергию, а для этого необходимо было постоянно меняться и двигаться вперед. Это было главным. Он должен был продолжать творить и не мог позволить чему-либо встать на его пути. Если бисексуальность становилась препятствием, от нее нужно было отказаться – согласно той же жестокой логике, что еще на заре карьеры заставляла его бросать подростковые группы, отворачиваться от фолк-музыки и убивать своих сценических персонажей.

Его мотивы, если мы верим этому его заявлению, понятны и на личном, и на профессиональном уровне. Он думал о себе, а не о своем широком культурном влиянии; с другой стороны, он понимал, что сохранение публичного представления о себе как о бисексуале разрушило бы его карьеру к 1983 году, а это лишило бы мир всех его альбомов после Scary Monsters. Но что делать обманутым фанатам? В 2016 году в статье в интернет-журнале Slate было предложено одно из возможных объяснений неровной и неясной сексуальности Боуи.

«Теперь, когда человек, создавший Зигги, тоже мертв, у нас, тех, для кого квирность – не просто некий этап жизни, по-видимому, есть два возможных подхода к крайне непростым взаимоотношениям Боуи с нашим сообществом. Мы можем разозлиться и рассматривать его карьеру, как минимум отчасти, как коварный акт апроприации нашей культуры – один из многих, совершенных представителями поп-культуры за долгие годы. Или проявить великодушие и признать, что, даже если в действительности Боуи и не был квиром (геем, бисексуалом или кем-либо иным), он был одним из наиболее квирных в культурном отношении артистов, которые удостоили своим посещением нашу планету».

В свою очередь, 13 января 2016 года газета New York Times вышла с заголовком «Был ли он геем, бисексуалом или Боуи? Да» («Was He Gay, Bisexual or Bowie? Yes»). Боуи позволялось иметь свой собственный, уникальный тип квирности, и в этот контекст великодушия и благодарности укладывалось то, что «скрытый гетеросексуал», открыто заявлявший, что никогда не хотел возглавлять никакие правозащитные кампании, сразу после кончины стал считаться лидером движения гендерквиров – движения, о котором не приходилось и мечтать в 1970 году, когда длинноволосый Боуи впервые надел свое «мужское платье».

* * *

Что мы можем вынести из этой истории? С одной стороны, разумно будет признать, что наши герои всегда остаются «героями»: Боуи не был безупречен и совершал ошибки. В данном случае с его стороны было оплошностью игнорировать политические последствия его личных решений. Мы можем понять, что ему нужно было выходить из неприятных ситуаций и постоянно двигаться вперед на протяжении 1970-х годов для того, чтобы поддерживать в себе творческую энергию. Мы можем понять, почему он чувствовал необходимость расстаться со своим имиджем начала 1970-х, чтобы перезапустить карьеру в американском мейнстриме в 1983 году. Он умел предвидеть будущее и адаптировался к нему. Но в 1970-е, со всей своей неуемной энергией, он часто поступал эгоистично, а в начале 1980-х годов был полностью ориентирован на карьеру и почти до неприличия прагматичен. Он черпал из разных культур и сообществ, а затем оставлял их, насытившись. Разумеется, они продолжали существовать и без него, но его уход был для них болезненным.

Если мы решим простить Боуи, как это сделал автор статьи в интернет-журнале Slate Дж. Брайан Лоудер, и отнесемся к нему как к «квирному в культурном отношении артисту», не будет ли уместно теперь, по прошествии времени, провозгласить его пионером движения небинарного гендера? Как мы уже поняли, он противился любому лидерству, да и эти термины сами по себе были неизвестны в начале 1970-х годов, когда Боуи находился на пике своей андрогинности. Если рассуждать строго исторически, использование современной лексики для описания культуры прошлого означает навязывание прошлому наших собственных ценностей и смыслов, и делать это стоит разве что осторожно, с оговоркой: например, сейчас мы можем назвать Роми Хааг трансгендерной женщиной, но во времена ее знакомства с Боуи этого термина просто не существовало.

Между тем на нашем собственном личном уровне, как я уже писал, Боуи принадлежит каждому из нас индивидуально, а смыслы, которые он предлагает нам, являются внеисторическими. Для любого, кто включил Боуи в свою жизнь, получал от него вдохновение и испытывал его влияние, кто наложил его матрицу на свою собственную, было бы лицемерием пытаться подавлять, ограничивать или отвергать интерпретации его творчества другими людьми. Например, Дилан Джонс, вспоминая о Боуи начала 1970-х годов, говорит, что «предпочитал искать подтверждения того, что мой бисексуальный герой был скорее гетеросексуалом, нежели геем. Так что то, что он женился на Энджи, было хорошей новостью. Хуже было то, что они, как говорят, познакомились, когда спали с одним и тем же парнем». Обложка альбома The Man Who Sold the World, которая некоторыми воспринималась как символ свободы и сильное заявление, Джонса «смущала». Мы можем не соглашаться с его мнением, но его интерпретация важна и имеет право на существование. Дилан Джонс именно так рассматривает имидж и поведение Дэвида Боуи в 1970 году, когда ему самому было десять лет от роду, и у нас не может быть сомнений в том, что в то время множество других десятилетних мальчишек думали точно так же.

Во введении я рассказал о том, какие чувства пробудил во мне Дэвид Боуи, когда мне было тринадцать лет. Мое впечатление от альбома Let’s Dance и его хитов изрядно отличалось от мнения биографов и критиков Боуи об этом периоде его творчества как о повороте к мейнстриму, отречении от прежней провокационной позиции и предательстве своих фанатов-геев.

В 1980-е я много раз смотрел клип «Let’s Dance», который записал с телешоу Макса Хедрума. Боуи не казался мне самоуверенным, циничным бизнесменом. Я видел его, тонкого и хрупкого, прислонившимся к стене австралийского паба для «настоящих мужиков», с напряженным выражением лица, и понимал, как он чувствует себя в этой ситуации. Выбеливший волосы и взбивший челку, Боуи – единственный, кто здесь хорошо одет – рубашка, жилетка и тщательно подобранные белые перчатки и ботинки, – и он выглядит чужаком. Полоска кафельного пола отделяет его от снимаемых крупными планами завсегдатаев паба, которые бросают на него косые взгляды и смеются. Одетый в шорты мужчина постарше встает со стула и в издевательской манере исполняет танец маленьких утят, сопровождаемый широкими ухмылками приятелей. Боуи не смотрит на них. Он глядит в сторону, презрительно кривя рот. Он поет, морщась и щурясь: одинокий, но стойко сносящий насмешки. Он – вовсе не звезда, выступающая перед благодарной публикой. Он продолжает петь несмотря на то, что он тут нежеланный гость и один против всех.

Безусловно, этот клип можно трактовать и иначе. Очевидно, песня «Let’s Dance» посвящена расовым вопросам, и мы можем заметить контраст между Боуи и местными жителями, с одной стороны, и ловко, непринужденно двигающимися танцорами-аборигенами Джолин Кинг и Терри Робертсом, с другой. Мы запросто можем применить и классовый анализ, учитывая, что Боуи нагрянул в настоящий местный паб Carinda Hotel и арендовал его для съемок, а австралийских рабочих нанял в качестве массовки. Журналист Дин Гудмен сообщает, что «пока оплаченное Боуи пиво лилось рекой, суровые фермеры при каждой возможности насмехались над британским придурком в перчатках, что и отражено в клипе. Боуи, в свою очередь, называл их „деревенщинами“».

Но сам я воспринимал его – хотя тогда не мог ни ясно выразить свою мысль, ни даже отдать себе в ней отчет – как историю о сексуальности. Не зная актуального дискурса и не читав интервью Боуи под названием «Время прямоты», ведь в тринадцать лет я чаще читал журнал Radio Times[161], нежели Rolling Stone, я отчасти испытывал к Боуи влечение, отчасти узнавал в нем себя и отчасти хотел быть на него похожим. Будучи скромным благовоспитанным мальчиком, окруженным в школе грубыми сверстниками, я хорошо понимал, как это бывает, когда ты загнан в угол в неприветливом и даже враждебном месте. А в прищуре и гримасах Боуи я угадывал некий конфликт – будто он пытается удержать в себе нечто, норовящее вырваться наружу, или поделиться чем-то, что скрывал. Возможно, на полубессознательном уровне я соотносил его поведение в баре с фразой, которую употребляли в моей школе в качестве реакции на любой признак гомосексуальности: «Поворачиваемся задницами к стене, парни!» Я видел в нем что-то от самого себя и хотел больше походить на него – красивого и смелого.

Я не был геем. Но в школе середины 1980-х это было неважно. Если ты недостаточно общался с одноклассниками, тебя считали геем. Если ты носил что-то, выходящее за рамки общепринятой моды, тебя считали геем. Если ты не вписывался в узкое представление о мужественности, тебя считали геем. Таким образом, по массе причин меня называли педиком, гомиком и гендер-бендером[162] и, соответственно, всячески притесняли. Я интересовался девочками, но моя очарованность Боуи, а также двумя эффектными парнями из группы Go West, чей постер висел у меня над кроватью, заставляла меня думать, что я, может быть, и правда такой, каким меня называют. В шестом классе я набрался смелости, чтобы давать отпор обидчикам. Один парень сунул мне записку со словами: «Голубой ублюдок». В ответ я написал короткое стихотворение: «Открыв твою записку, с досады зарыдал. Ведь вовсе я не педик, скорей бисексуал». Он сказал, что ему не понравилась суть ответа, но все же нехотя выразил восхищение моим талантом.

Так что с точки зрения шестнадцатилетнего подростка я могу оценить то, чего Боуи пытался добиться своими интервью 1970-х годов. Разумеется, он завоевывал и удерживал внимание СМИ для продвижения своего имени, но в то же время он эпатировал и подрывал общепринятые нормы, и, несмотря на свои заявления о нежелании возглавлять какие-либо движения, эта подрывная деятельность неминуемо носила политический характер. То, что он приветствовал бисексуальность, было формой позитивной репрезентации. Я знал, что в середине 1980-х годов делал нечто аналогичное, хоть и в крошечном масштабе, отвечая на обвинения в гомосексуальности, признавая такую возможность, а не отрицая ее. Я хотел лишить эти слова их оскорбительного содержания и превратить их в нечто вроде комплимента.

Я не был геем. Я был кем-то другим, но не мог объяснить это словами, поскольку в те времена эти слова только-только появлялись даже во взрослом лексиконе. Я был симпатичным мальчиком с довольно длинными светлыми волосами и помню, как часто меня принимали за девочку. Мне нравилась идея подвижности, и, когда мне было десять, я воображал, что переключатель на моей игровой приставке Pong, с помощью которого можно было перейти из режима «ТВ» в режим «Игра», может так же переключать и мой пол – из мужского в женский. Я никому не говорил об этом, а если бы и сказал, то это звучало бы как типичная детская фантазия. Но если такое заявление сделает нынешний десятилетний ребенок, мы, возможно, сочтем его трансгендерным человеком. Времена меняются, а с ними меняются и значения слов, и вся наша жизнь формируется под влиянием перемен в культурном контексте.

Я так никогда и не утратил своего детского пристрастия к переодеваниям. Но, безусловно, понимал, что если маленький мальчик может спокойно пойти в детский сад в клоунском наряде или солдатской форме, то подросток типа меня, которому нравятся бижутерия и косметика, должен держать это в тайне. Когда мне было двадцать с небольшим, я жил один и вращался в кругах, которые сейчас мы бы назвали квирными, а потому мог позволить себе потакать своим вкусам. Я вел журнал для фанатов о «комиксах, косметике и трансвестизме», у которого были два редактора – мужского и женского пола. Ими обоими был я. Было бы круто сказать, что Боуи был моим музыкальным сопровождением в те годы, но тот период его карьеры, когда он был бородатым лидером четверки Tin Machine и вслед за этим выпустил альбом Black Tie White Noise, посвященный женитьбе на Иман, мне не нравился. Меня привлекали молодые группы, вдохновлявшиеся Боуи, особенно Suede, с текстами типа «этот худенький парнишка – один из девчонок»[163]. Чуть позднее песня группы Placebo «Nancy Boy» («Он красится в своей комнате и обливается дешевыми духами»[164]) казалась мне записью из собственного дневника.

Я ходил на гей-прайд вместе с друзьями – гомосексуалами, бисексуалами и лесбиянками, но в то время не существовало настоящего сообщества людей, ощущавших себя так же, как я. Были брошюры, которые можно было выписывать, журналы в коричневых конвертах, тайные клубы, куда можно было прийти переодетым и тусоваться с такими же, как ты, – но вижения или кампании как таковых не было. Нам недоставало слов и примеров для подражания. Я знал об актере и писателе Эдди Иззарде, называвшем себя трансвеститом, и о персонаже фильма «Молчание ягнят» Джейме Гамбе (Буффало Билле), который был транссексуалом. Было принято считать, что первое приводит ко второму, если ты серьезно к этому относишься и имеешь достаточно решительные намерения. Я, разумеется, не пошел этой дорогой, хотя иногда говорил людям, что рассматриваю такой вариант, отчасти чтобы проверить их, а отчасти чтобы проверить самого себя и понять, так ли это на самом деле.

Как я уже писал в предыдущей главе, я тоже в некоторой степени стал предателем в силу обстоятельств, поэтому я понимал решение Боуи 1983 года, и это, возможно, помогает объяснить, почему я чувствовал столько внутренних ограничений и напряжения в его тогдашнем творчестве. Я не верю, что кто-то способен так быстро полностью отказаться от части себя только потому, что так безопаснее в сложившейся обстановке, и я ощущаю, как энергия, которая всегда была ему свойственна, пытается просочиться сквозь стиснутые зубы в клипах к песням «Let’s Dance» и «Loving the Alien». Мое прошлое тоже накрыло меня, но значительно позже, когда в 2011 году я смотрел шоу «Мое транссексуальное лето» («My Transsexual Summer») по Channel 4. Оно живо напомнило мне о том, как я ощущал себя в те ушедшие времена, и я узнавал себя в женщинах на экране.

Сейчас значение слов очень быстро меняется, и «транссексуал» вскоре заменили на более подходящий термин «трансгендер»[165]. Все очень сильно изменилось по сравнению с началом 1990-х годов. Когда в начале 2010-х я делился с друзьями своими мыслями о гендере, они немедленно соглашались. Они говорили, что готовы считать меня женщиной. Я снова начал пользоваться косметикой в неформальных ситуациях, вне работы, и одеваться свободнее. Я купил обувь на каблуках и заказал у портного юбку. В обществе разворачивались кампании и создавались сообщества, в которые бы меня приняли.

Все это могло продолжаться и дальше. Причина, почему этого не случилось, – политическая. Несмотря на то что мои друзья были очень великодушны, я просто не чувствовал себя комфортно, будучи принят в группу, как мне казалось, притесняемых людей, после того как десятилетиями пользовался преимуществами жизни в обществе в качестве мужчины. Я не считал, что заслуживаю отношения к себе как к женщине, даже отчасти, поскольку не заработал права на это. Я не рос женщиной. Да, меня называли педиком и гендер-бендером – оглядываясь, я понимаю, что это был самый точный термин, – и я ощущал растерянность, принимал рискованные решения, хранил тайны и хотел быть кем-то другим. Но я всю свою жизнь благополучно пользовался тем, что я мужчина, равно как и тем, что моя кожа белого цвета. Годы спустя, в атмосфере новой социальной толерантности, я решил, что не имею права резко менять взгляды, с которыми баловался, когда мне было десять лет.

Именно по этой причине лично я ценю Боуи как человека, который делал все то, что делал, – носил платья, каблуки и пользовался косметикой – будучи мужчиной. Утверждать, что, поскольку он менял гендерные роли, его следует относить к небинарному гендеру, означает, мне кажется, считать, что мужчины не могут принимать «женский» стиль без превращения в нечто иное, в «немужчину». Это уменьшает возможности мужчин подвергать сомнению и разрушать стереотипы и условности, одновременно сохраняя принадлежность к мужскому полу и все сопутствующие ему привилегии.

Суть этой истории состоит в том, что времена меняются, а вместе с ними меняются и слова, и сами люди, особенно если речь идет о трех или более десятилетиях. Мы пытаемся выразить наши чувства доступными словами. Иногда мы что-то говорим для того, чтобы вызвать реакцию, а иногда для того, чтобы проверить правдивость сказанного. Сам я был столь же непоследователен, как и Боуи, или, если посмотреть на это с позитивной стороны, столь же динамичен. Я считаю, что мы должны позволять людям меняться в ходе их жизни и помнить о том, что они выражают себя, используя лексику, присущую определенному моменту культурной истории. Однако, как я уже отметил, мы должны помнить, что личный выбор имеет политические последствия, особенно для людей такого калибра, как Боуи.

Я полностью отдаю себе отчет в том, что мог бы принять другие решения в различные моменты своей жизни, поэтому могу понять тех, кто выбрал другой путь, находясь на той же исходной позиции. Трансгендерные женщины и мужчины, а также те, кто относит себя к небинарному гендеру, со временем все шире оказываются представлены в популярных СМИ, и это важно. Но столь же важно иметь перед глазами таких культурных героев, как Боуи, экспериментирующих с гендерными ролями и образами, оставаясь при этом представителями того пола, с которым они появились на свет. Я полагаю, что у мужчин, и особенно у мальчиков, должны быть примеры для подражания, расширяющие представления о том, что такое «быть мужчиной», но не покидающие при этом свой гендер и не относящие себя к другой, «немужской» категории.

Сегодня термин, который можно применить ко мне, это «мужчина, не соответствующий традиционным гендерным представлениям». Он звучит громоздко и некрасиво, без той изюминки, что есть в слове «гендерквир», однако он точен для меня и, возможно, на сегодняшний день наиболее точно подходит и к Боуи. Если бы сейчас я столкнулся с критикой из-за использования теней для век и лака для ногтей и почувствовал себя в меньшинстве или в слабой позиции, я мог бы сослаться на то, что я фанат Боуи и изучаю его жизнь, и это успокоило бы окружающих. Это сработало в 2015 году, когда в Гастингсе, разгуливая в гриме Пьеро, я столкнулся с одним мускулистым парнем, который обозвал меня бранным словом, но затем широко улыбнулся и пожал мне руку. На самом деле это не связано с Боуи – это связано с тем, кто я есть и кем периодически был с самого детства. Но Боуи и здесь, как и во многом другом, все же показывает мне пример и служит образцом для подражания, и это придает мне уверенность в необходимости идти дальше. Если кто-то воспринимает Боуи иначе, как человека, успешно вышедшего за пределы гендера, – и если такое восприятие поддерживает и вдохновляет его, – тогда, я думаю, мы оба должны позволить друг другу иметь свои слегка разные версии одной и той же культовой фигуры. Даже после смерти Боуи может меняться и встраиваться в нашу жизнь, где (и когда) мы в нем нуждаемся.

Наконец, слово «гендер» ведь тоже имеет множество значений. Для некоторых оно означает внутреннее понимание того, к какому полу они принадлежат – мужскому, женскому или ни к одному из них. Для других «гендер» имеет отношение к структуре власти, социальной иерархии, которая исторически давала привилегии мужчинам и притесняла женщин. В этом втором понимании, несмотря на то что Боуи бросал вызов общепринятым нормам внешнего облика и поведения мужчины, он, по крайней мере в начале 1970-х годов, обманывает наши ожидания.

По воспоминаниям Энджи, он мог вести себя как беспомощный ребенок, жалуясь, что «ужасно болен», и умолять ее поухаживать за ним. Пока он был в американском туре, она «провела почти весь месяц на лестнице с кистью в руке, втайне готовя наш дворец к возвращению короля». Когда Дэвид, как обычно, просыпался в полдень, она «подавала ему свежевыжатый апельсиновый сок и чашку свежезаваренного кофе и напоминала, чем нужно заняться сегодня». Когда они обсуждали рождение ребенка, он заметил, что «это большая работа», и согласился с ее предложением только после того, как она пообещала, что наймет няню. Когда она позволила себе небольшие каникулы после тяжелых родов и послеродовой депрессии, Дэвид «был в ужасе от того, что я сделала». Когда он забывал помыться, она «просто каждое утро наполняла ванну, а потом брала его за руку и затаскивала туда. С ним это прекрасно срабатывало: Дэвид обожал, когда о нем заботились».

К словам Энджи нам стоит относиться с осторожностью, так же как и к словам Дэвида, но даже если половина этого правда, Боуи во время их жизни в Хэддон-холле в конце 1960-х и начале 1970-х годов вел себя как избалованный маленький мальчик, ожидавший, что его жена будет заботиться о нем, как приемная мать. Пока на публике он бросал вызов гендерным условностям своей прической, одеждой, макияжем и выступлениями, его поведение в частной жизни выглядело скорее как возвращение в реакционное прошлое, нежели движение в прогрессивное будущее. Все это служит нам полезным напоминанием о том, что мы можем по-прежнему стремиться походить на Боуи, но вместе с тем в чем-то постараться быть лучше его.

IV

Уход

Наступил день, когда все изменилось.

Как фанат Боуи, вы никогда не забудете тот день, тот ужасный момент, когда показалось, что мир перевернулся. Ночной телефонный звонок, или СМС, или даже несколько СМС подряд – и вы, отказываясь верить, идете на первый попавшийся новостной сайт, чтобы убедиться, что это правда. Тексты Боуи часто комментировали события моей жизни, и в тот момент, когда я все еще не до конца осознавал реальность произошедшего, в голове немедленно, но уже так безнадежно зазвучала строчка из «Ashes to Ashes»: «О, нет, не говори, что это правда»[166]. С ней перекликался твит Данкана Джонса: «Очень грустно и тяжело, но это правда». Возможно, вы до сих пор помните, кто первый сообщил вам эту ужасную новость, и что именно сказал этот человек, и как мягко и осторожно он это сделал, зная, что для вас это страшный удар. Лично я стараюсь забыть подробности. От этих воспоминаний мне больно по сей день.

Тем утром мне позвонили несколько журналистов. Моя отдаленная связь с Боуи – попытка поймать хоть один лучик света его звезды – представляла некоторый интерес в глазах прессы. Я дал одно интервью по телефону, понял, что оно лишь усилило боль и тяжесть и опустошило меня, и отказался от других до вечера. Я опубликовал единственный твит – «Дэвид Боуи никогда не умрет», получивший множество лайков. Затем я лег на кровать и начал читать книги о проблемах расовой репрезентации, пытаясь отвлечься научными текстами. Через несколько часов за мной прислали машину от BBC, где я дал интервью вместе с Джеффри Маршем, сокуратором выставки «David Bowie Is», и Джульеном Темплом, режиссером фильма «Jazzin’ for Blue Jean»[167] 1984 года. Потом мы прогулялись с Темплом, потому что не хотели сразу идти домой, и зашли в близлежащий паб с протекающим потолком. Темпл рассказал, что был рядом с Боуи в 1985 году, когда пришло сообщение о смерти Терри. Они вместе ушли в пьяный загул по забегаловкам и питейным заведениям квартала красных фонарей в Сохо. Кончилось тем, что Боуи забился под кровать. Мы до такого не дошли. Выпив по пинте пива, мы пожали друг другу руки, а может, и приобнялись, после чего машины BBC развезли нас по домам. Над нами возвышалась телебашня BT Tower, прощавшаяся с Дэвидом Боуи белой надписью на световом табло.

Все изменилось. В ноябре 2015 года промоклип «Blackstar» вызвал у рецензентов живой интерес и растерянность. «На удивление причудливый и широкомасштабный», – писал о нем Райан Домбалл на сайте Pitchfork. «Клип „Blackstar“ начинается с того, как во время солнечного затмения женщина с хвостом находит инкрустированный драгоценными камнями череп астронавта – и чем дальше, тем страньше». Эндрю Пулвер в The Guardian предупреждал, что этот клип продолжительностью почти десять минут, снятый шведским клипмейкером Юханом Ренком под руководством Боуи, рискует показаться «неистовым самолюбованием». «Когда по прошествии примерно двух третей клипа в нем появляются корчащиеся на крестах пугала, кажется, что колодец образов начинает иссякать – если превысить критическую массу сюрреализма, все разваливается». Пулвер обнаруживает в видеоряде аллюзии и перекрестные отсылки, но его сравнения легкомысленны и поверхностны: первая сцена на астероиде напоминает ему фильм «Армагеддон», замотанное бинтами лицо Боуи с пуговицами вместо глаз – повесть Нила Геймана «Коралина», а еще он ломает голову над «двойником Энн Хэтэуэй с мышиным хвостиком Анджелины-балерины[168]». «По сути дела, – заключает он, – это незамысловатый пример построенного по логике сновидения сюрреалистического фильма, который длится несколько дольше положенного».

Следующий клип, «Lazarus», был встречен критиками почти так же. «Не боясь бросить тень на свое серьезное искусство, – провозгласила Хэрриет Гибсон 7 января 2016 года, – Боуи в повязке и с пуговицами вместо глаз возвращается к нам! Ура!» Она описала образный ряд клипа как «путь в Нарнию через Носферату». 8 января Сэм Ричардс уверенно заявил в New Musical Express, что песня была «спета от лица Ньютона», тоскующего по родине инопланетянина, роль которого Боуи сыграл в 1976 году в фильме «Человек, который упал на Землю». Энди Грин написал на нее рецензию в журнале Rolling Stone в конце 2015 года и столь же уверенно заявил, что она была «спета от лица в прошлом состоятельного, а теперь потерянного жителя Нью-Йорка, который рвется оттуда улететь». Но различия тут несущественны. Это был просто клип – типично артистичный, возможно, несколько самовлюбленный продукт Дэвида Боуи, невероятным образом подававшего новые творческие надежды на пути к семидесятилетию и седьмому десятку своей карьеры. Интерпретация была обыденной интеллектуальной игрой – краткосрочной для критиков, выпускавших рецензии и переходивших к следующему релизу, и длительным, головоломным процессом для фанатов.

Но после того дня все, разумеется, изменилось. Игриво-загадочные послания в песнях «Blackstar» и «Lazarus» (как и всего альбома Blackstar и мюзикла «Lazarus») внезапно превратились в прощальное письмо, требовавшее расшифровки и перевода. Смыслы из поверхностных стали крайне серьезными. 11 января газета The Guardian, всего четыре дня назад неуважительно приветствовавшая возвращение «парня в повязке и с пуговицами вместо глаз», вопрошала: «Прощался ли Боуи с нами альбомом Blackstar?» Заголовок NME звучал увереннее: «Как Дэвид Боуи рассказал нам в клипе „Blackstar“ о том, что умирает». Образный ряд потребовал нового прочтения. Вместо ностальгической отсылки к Нарнии Леони Купер из NME теперь называла шкаф из клипа «Lazarus» «подходящим гробом для иконы стиля и моды», а скрытый смысл текста песни немедленно стал всем ясен. Тим Джонз вновь обратился к «Lazarus» в The Guardian: «На фоне грустных новостей эта песня выглядит как недвусмысленное прощальное послание: „Посмотрите наверх, – начинает он, – я на небесах“. Какая потрясающая первая строчка от автора, знавшего, что его время на исходе и что скоро он будет петь ее своим поклонникам с того света».

Леони Купер соглашалась: «Теперь понятно, что его первые слова в этой песне „посмотрите наверх, я на небесах, вы не видите мои раны“ – это признание болезни, а не отвлеченные мысли о бренности бытия». Публичное заявление Тони Висконти, что Боуи «создал Blackstar для нас как прощальный подарок», санкционировало новое прочтение, ведь Висконти был не только старинным другом Боуи, но и продюсером альбома, – поэтому оно сразу же стало превалировать в рецензиях. «Еще живой Дэвид Боуи смог сотворить звук, ведущий к порогу смерти, – заметил Дастин Рагукос в интернет-журнале Popmatters 12 января. – Эта песня становится последним эпизодом перед финальной сценой». Слово «становится» играет здесь ключевую роль. Посмертный фокус иллюзиониста Боуи преобразил его последний альбом и синглы буквально за одну ночь.

Несмотря на то что рецензии, опубликованные до смерти Боуи, теперь могут показаться наивными, критиков вряд ли стоит винить в предложенных ими трактовках. Они решили, что он, как обычно, писал от лица персонажа. В конце концов, Боуи ревностно охранял свою частную жизнь, прячась за многочисленными масками и образами, а его тексты весьма редко бывали автобиографичны (вспомните, к примеру, «Thursday’s Child»). Именно поэтому Сэм Ричардс сообщил читателям, что повествование в «Lazarus» ведется от лица Томаса Ньютона, а Энди Грин увидел в нем скетч о жителе Нью-Йорка, оказавшемся в трудном положении. Райан Домбал предположил, что «Blackstar» – послание некой «мессианской фигуры, чьи намерения являются, безусловно, сомнительными и, возможно, деструктивными. „Ты – неудачник, а я – великий Я“[169], – поет Боуи в присущем ему стиле, подтрунивая над нашей необходимостью объяснять необъяснимое и одновременно оставаясь таким же мощным и непостижимым, как и всегда».

На самом деле трактовки, содержащиеся в рецензиях конца 2015 и начала 2016 года (то есть до поворотного момента 10 января), значительно различаются между собой и учитывают широкий спектр возможных смыслов. Теории о смысле «Blackstar» и «Lazarus», выдвинутые после смерти Боуи, разнятся в деталях, но все отталкиваются от предположения, что он приготовил прощальный подарок слушателям, зная, что скоро уйдет, и на этот раз говорил от собственного лица. Как ни парадоксально, смерть Дэвида Боуи в этом случае опровергла подход, изложенный Роланом Бартом в «Смерти автора», и заставила критиков относиться к творчеству не как к «многомерному пространству», а как к «линейной цепочке слов, выражающих единственный, как бы теологический смысл („сообщение“ Автора-Бога)». Теперь они задумались о верном истолковании и удивились, как раньше пропустили очевидные подсказки.

Однако процесс интерпретации редко бывает прост. После смерти Боуи и объяснения Висконти стало трудно избежать соблазна свести весь смысл к одному-единственному посланию. Но его последние песни все равно существовали в контексте широкой, сложной, изменчивой смысловой матрицы, которую я описал в предыдущих главах. Музыкальный журналист Китти Эмпайр писала, что распознала все намеки на смерть и бренность, впервые услышав предварительную версию альбома, и жалеет, что не отразила их в своей рецензии: «Кто же не захочет выглядеть пророком?» Но «я решила не писать о том, что теперь выглядит как очевидные отсылки к смерти и ее неотвратимости, поскольку очень старалась избежать штампов и эйджизма, к тому же не хотела уличить Боуи в грубом буквализме, свойственном более исповедальным сонграйтерам <…> ведь в случае Боуи отправной точкой для анализа никогда не была его реальная жизнь».

Возможно, она заметила и то, что такие отсылки в творчестве Боуи были не новы. Как пишет исследователь Таня Старк в статье «Лицом к лицу с таинственными мертвецами Боуи» («Confronting Bowie’s Mysterious Corpses»), мы можем обнаружить их еще в песне «Please Mr Gravedigger», которую он написал в 20 лет, а затем проследить эту тему в 1970-х от песни «Rock 'n' Roll Suicide» (1972) до «геноцида» в начале «Diamond Dogs» и, конечно, до песен «We Are the Dead» и «The Chant of the Ever Circling Skeletal Family». Песня «Jump They Say» (1993) снова возвращается к теме самоубийства, альбом 1. Outside – это история о «художественном убийстве»[170], а песня «Valentine’s Day» рассказывает о стрельбе в школе. Даже в его наиболее, на первый взгляд, жизнеутверждающий мейнстримный период в песне «Modern Love» Боуи провозглашает, что «нет и признака жизни»[171].

Философ Саймон Кричли считает, что «столкновение с ничем» лежит в основе всей музыки Боуи, а его образы маскируют «нашу пугающую болезнь к смерти»[172]. Он дополняет и без того длинный список Старк другими песнями с мотивами смертности: «Space Oddity», по его мнению, описывает «успешную попытку самоубийства», «Oh! You Pretty Things» сообщает, что «земля – это умирающий пес», а «Sunday» из альбома Heathen звучит как «плач, молитва или псалом по умершим». Эти центральные темы возраста и смерти – по словам Старк, «постоянное увлечение <…> угасанием жизни <…> разгадывание загадки смерти в течение всей жизни» – возникли в его песнях полвека назад, еще в 1967 году. В «Lazarus» и «Blackstar», безусловно, есть похожие намеки, однако они были и во множестве других песен, но никогда ранее не указывали на то, что Боуи смертельно болен.

Даже в предыдущем альбоме 2013 года он скорбно описывал «прогулку с мертвецами» по Берлину своей молодости, вопрошая «Где мы теперь?»[173]. Как полагает Крис О’Лири, казалось, «что он диктует свое завещание. А потом – занавес», но «пение слабым голосом было его излюбленным приемом». Боуи просто входил в образ пожилого человека для неожиданного сингла-камбэка. Во втором сингле с того же альбома, «The Stars (Are Out Tonight)», он сменил элегическую манеру на энергичный рок-вокал; в клипе они с Тильдой Суинтон сатирически изображали степенную супружескую пару средних лет, а андрогинный образ молодого Боуи воплотила Иселин Стейро[174]. Если песня «Where Are We Now?» в свое время звучала как нечто вроде прощания, то ее сиквел, по словам того же О’Лири, – всего лишь «издевка над ужасающей мыслью, что Сам Дэвид Боуи – и тот постарел». И если какую-то песню Боуи и можно считать камбэком, то именно «The Stars (Are Out Tonight)». Тогда он был полон сил, остроумия и энергии и никак не намекал, что ему остается лишь несколько лет жизни.

Поэтому, сколь бы очевидным это нам ни казалось сегодня, у критиков не было никакого повода рассматривать «Blackstar» и «Lazarus» как две части прощального послания Боуи. Указания на старение и смерть проходили красной нитью через его предшествующее творчество, а в клипах он играл персонажей в декорациях фильмов ужасов, фэнтези и научной фантастики. Раз мы не рассматриваем историю взлета и падения Зигги Стардаста как биографический рассказ о жизни Дэвида Боуи, то почему кто-то должен был догадаться, что пуговицы вместо глаз указывали на болезнь Дэвида Джонса?

Даже недвусмысленное заявление, что альбом Blackstar был «прощальным подарком», осложнилось последующим сообщением Висконти о том, что Боуи продолжал работать непосредственно перед смертью: «Он написал пять новых песен, сделал их демозаписи и горел желанием вернуться в студию еще один, последний раз <…> и я думал, и он думал, что у него есть еще по меньшей мере несколько месяцев». По словам Ренка, когда Боуи предложил концепцию клипа песни «Lazarus», он не знал, что рак перешел в терминальную стадию. «Я хочу сделать простой сценический клип», – сказал он Ренку, который предложил ему сняться лежащим на кровати, будто в образе библейского Лазаря. Они все еще продолжали съемки, когда Боуи узнал, что дальнейшее лечение бесполезно: болезнь победила.

«Я так и не узнал, когда он начал работу над Blackstar – до или после того, как узнал, что болен», – говорит Френсис Уотли, режиссер документального фильма «Последние пять лет» («The Last Five Years»), вышедшего в 2017 году.

«Люди так отчаянно хотят считать альбом Blackstar прощальным подарком Боуи нашему миру, который он сделал, узнав, что умирает, но я полагаю, что это слишком примитивное толкование. Он гораздо неоднозначнее, чем люди готовы признать. Не думаю, что тогда он знал о своей скорой смерти. Однако он должен был понимать, что может так и не поправиться. Поэтому создание альбома с определенной долей двусмысленности было той же самой игрой в „кошки-мышки“, в которую Боуи играл всю жизнь».

Так что же, являются ли песни «Lazarus» и «Blackstar» (а также мюзикл «Lazarus» и альбом Blackstar) осознанными прощальными посланиями Боуи? Nes. Yo. Его болезнь не могла не повлиять на темы и исполнение, но есть веские свидетельства того, что он не задумывал их как последние работы. По словам соавтора мюзикла «Lazarus» Энды Уолша: «У него было великое множество идей песен и книг, которые ему хотелось написать. Дэвид все время двигался вперед, придумывая идею за идеей». Режиссер Иво ван Хове говорит, что Боуи даже планировал написать сиквел «Lazarus» после посещения премьеры: «Он хотел продолжать и продолжать». И, безусловно, он и продолжал, даже после своей смерти.

Эта глава – лишь еще одна интерпретация и домысел, основанные на имеющихся свидетельствах, ведь мы не можем знать, что задумывал Боуи, не говоря уже о том, что его задумки никогда не дают исчерпывающей картины. Однако предлагаемое мною толкование сложнее, чем господствующий критический нарратив, установившийся после января 2016 года. Я считаю, что последние работы Боуи – это размышления не только о смерти, но и о переходе в другую форму жизни и продолжении существования в ней. Имя Лазарь позволяет предположить, что речь идет о возрождении и новой жизни, то есть еще об одной теме, прослеживавшейся на протяжении всей карьеры Боуи. Зигги официально перестал существовать в июне 1973 года, но упрямо вернулся: Боуи выступил под его именем в октябре того же года в музыкальном спектакле «1980 Floor Show». Американская реинкарнация Боуи Аладдин Сэйн (или «релокация», поскольку Зигги на самом деле не умер, а просто переехал в США) и его характерный визуальный образ с малиновой прической маллет продолжали жить вплоть до обложки альбома Diamond Dogs.

Майор Том, которого в конце 1960-х годов считали пропавшим в космосе, вновь появился в песне «Ashes to Ashes», ремиксе Нила Теннанта на песню «Hallo Spaceboy» и, как мы увидим, возможно, в клипе на песню «Blackstar». Берлинский Боуи вернулся в дневнике Натана Адлера в альбоме 1. Outside, а позже (и очевиднее) – в песне «Where Are We Now?». Пьеро из песни «Ashes to Ashes» возвращается в виде куклы в клипе «Love Is Lost» 2013 года, наряду с Изможденным Белым Герцогом, который вообще никогда не исчезает надолго: первая строчка песни «Station to Station» возвещает о его возвращении. В рекламном видеоролике Vittel в 2003 году все его предшествующие персонажи живут в одном доме с уже немолодым Боуи, пьют его минеральную воду, захватывают ванную комнату и не дают ему свободно ходить по лестнице. «И я бегу по улице жизни! – провозглашает он. – И я никогда не дам вам умереть!»[175]

Хотя Боуи и был увлечен темой смерти, он не хотел уничтожать старые творения и хранил их в своем воображаемом музее, в хранилище или на складе масок и костюмов, откуда мог извлечь в любой момент. На начальном этапе карьеры ему хотелось двигаться вперед, менять стили и жанры, постоянно находить новые фишки, но в итоге он стал закоренелым расхитителем собственного архива. Постмодернистское повторное использование может показаться легкомысленным присвоением предшествующей культуры, но оно способствует возрождению, давая новую жизнь мертвым, пропавшим и забытым вещам. Человек и его деятельность могут объединять в себе противоположности. Боуи был именно таким. Он мог играть с двумя смыслами одновременно и быстро переключаться с одного на другой.

Он действительно умел мгновенно переключать передачи, иногда от одной строки к другой. «Кто сказал, что время на моей стороне?[176] – горестно вопрошает он в песне „Survive“ с альбома hours… 1999 года. – У меня есть уши и глаза, и больше ничего». Но затем, как отмечает Саймон Кричли, моментально переходит к смелому, уверенному утверждению. «Я переживу твой беззащитный взгляд[177], – продолжает он, и твердо повторяет: – Я переживу». Кричли находит еще одно духоподъемное послание в песне «I Can’t Give Everything Away», выпущенной в виде третьего и последнего сингла из альбома Blackstar в апреле 2016 года. «Говорю „нет“, но имею в виду „да“. Вот и все, что я имел в виду»[178]. «Даже в мрачных работах Боуи, – заключает Кричли, – под кажущимся отрицанием и унынием можно услышать внятное да, абсолютное и безусловное принятие жизни».

Последний фотопортрет Боуи, сделанный Джимми Кингом осенью 2015 года и опубликованный в день его 69-летия, подтверждает эту мысль. Боуи стоит на улице Нью-Йорка на фоне опущенного роллета в стильном сером костюме и шляпе, широко улыбаясь, словно гангстер, только что удачно совершивший самое грандиозное в своей жизни ограбление; на другом снимке из этой же серии он наклоняется вперед к камере и хохочет, широко открыв рот. Эти фотографии напоминают последнюю строчку «Улисса» – «и да я сказала да я хочу Да». Принимая возраст и пределы продолжительности собственной жизни – нет, он не будет вечно существовать в смертной оболочке, – Боуи говорит всесильное «да», с радостью проживая последние дни и искренне веря в жизнь после смерти.

Мы увидим, что его «прощальный подарок» – это не только сообщение, что он уходит, не одна лишь смиренная прощальная записка умирающего человека. Это работа артиста, который смертельно заболел, отчаянно хотел продолжать жить, но готовился и к лучшему, и к худшему. В каком-то смысле в ней – ретроспективный взгляд на всю карьеру, осмотр экспозиции его воображаемого музея. В Blackstar Боуи вынимает из запасников и переставляет разнообразные экспонаты, подгоняя друг к другу детали работ последних пятидесяти лет, от первого сингла до последних песен. Это своего рода инвентаризация и в некоторой степени подведение итогов. Он вновь знакомится со многими своими «я», вызвав их из прошлого, а затем отпускает их до поры, а возможно, и навсегда. За остававшееся время он успел взвесить и переоценить свое творческое наследие.

Боуи десятилетиями экспериментировал с лиминальными зонами между мужским и женским, Востоком и Западом, гомосексуальностью и гетеросексуальностью, черным и белым. С помощью многочисленных персонажей клипов «Blackstar» и «Lazarus» он исследует границы между жизнью и смертью, возвращаясь в прошлое и заглядывая в возможное будущее. Внутри есть и сообщение для поклонников, но это не просто прощальные слова. Именно этого мы от него и ждали, не правда ли? Или, как он сам говорит в «Lazarus»: «Это так похоже на меня, правда?»[179]

* * *

Как мы сюда попали? Из кусочков мозаики жизни Боуи мы можем воссоздать его путь от всемирной славы 1980-х до последних месяцев жизни в конце 2015 года. Любое резюме событий этих десятилетий неизбежно будет упрощением, ведь жизнь человека сложнее любых обобщений, но мы можем определить базовый сюжет и сочинить историю с Боуи в главной роли.

Как он утверждал впоследствии, именно страх смерти был источником его сумасшедшей энергии на протяжении 1960-х и 1970-х годов. «Даже в юности я всегда понимал, что смерть – это единственный несомненный факт жизни. Но это меня не отягощало, а толкало к безудержной, маниакальной деятельности». Мы видели, как этот страх двигал его вперед, возможно, в сочетании с постоянным ужасом перед шизофренией, которую он считал наследственной болезнью. Он чувствовал, что ему нельзя останавливаться, он должен продолжать работать и двигаться. Эта энергия приняла другую форму в 1980-х годах, когда он стал осторожнее и прагматичнее. Примерно в 35-летнем возрасте, возможно, уже понимая, что доживет до сорока и дольше, он начал осознаннее задумываться о коммерческом будущем и решать, как выгоднее использовать успех, чтобы стать мировой мегазвездой. Вместо того чтобы постоянно опережать культурный процесс, он попробовал предугадывать желания мейнстримной публики, однако все чаще – особенно с альбомами Tonight (1984) и Never Let Me Down (1987) – его попытки стали проваливаться. «Я старался быть предсказуемым, – говорил он впоследствии. – Но никто не хотел предсказуемости».

В период между 1982 и 1992 годами его основной резиденцией стал замок Шато дю Синьяль, расположенный среди лесов на вершине холма, неподалеку от Лозанны. Я поднялся туда, мельком взглянув на поместье, видневшееся из-за деревьев, и прошелся по берегу Женевского озера. Это очень красивое, очень тихое, очень дорогое и очень уединенное место. Он сэкономил на налогах, но оказался в изоляции и бездействии. Используя характерное для него сравнение с моряком, он признался: «Я упустил попутный ветер и оказался в творческом застое. Я угождал определенной аудитории». Люди, работавшие с ним в то время, говорили, что он буквально лез на стены от скуки.

А затем Дэвид Боуи нашел свое счастье и отразил это в очередном альбоме. Black Tie White Noise 1993 года – фактически свадебный альбом, сочиненный в честь Иман: они поженились в апреле 1992 года. «Утренняя звезда, ты прекрасна», – без тени смущения поет он в песне «Miracle Goodnight». Это песня довольного жизнью человека. К счастью, Иман сочла Шато дю Синьяль слишком тихим местечком, предпочтя городскую жизнь, и пара выставила его на продажу.

После альбома Black Tie White Noise Боуи насладился творческой свободой, поучаствовав в эзотерическом проекте в духе его ранних опытов в Бромли: ему заказали саундтрек к мини-сериалу BBC по мотивам книги Ханифа Курейши «Будда из пригорода». Курейши встретился с Боуи, просто чтобы спросить, могут ли создатели сериала использовать некоторые из его старых песен. Боуи ответил, что напишет новую музыку. Напряжение спало, и он снова начал экспериментировать. «Пора мне начать делать записи для себя, а не для других», – сказал он Дилану Джонсу в 1994 году.

Альбом 1. Outside, выпущенный в 1995 году, стал переработанной версией пространной футуристической эпопеи, в которой Боуи сыграл множество ролей – от женщины-преступницы до ребенка-жертвы, от старика до Минотавра. На этот раз речь шла об актерской игре, а не о перевоплощении: Рамона А. Стоун и Натан Адлер не стали его альтер-эго наподобие Зигги. Он просто развлекался. Его следующим публичным образом стал волшебник в рваных нарядах от Александра Маккуина с подведенными черным глазами и светло-медными волосами. Этот персонаж так и остался безымянным, но строчка из песни «The Hearts Filthy Lesson» – «кто надевал одежду Миранды?»[180] – всегда побуждала меня отождествлять его с Просперо из пьесы Шекспира «Буря», творящим свое последнее волшебство перед тем, как навсегда отказаться от магии.

Та же озорная энергия ощущалась в драм-н-бэйсе альбома Earthling, который Боуи выпустил в год своего пятидесятилетия, и на концертах тура в его поддержку. Но в 1999 году он от нее отказался, что внешне отражено на обложке альбома hours… Просперо лежит на руках ангелоподобного длинноволосого Дэвида и смотрит на своего преемника – торжественная передача полномочий в преддверии нового тысячелетия. Теперь, отрекшись от пантомимы, Боуи был готов играть роль зрелого куратора. А затем, в августе 2000 года, родилась его дочь Александрия Захра Джонс – и все снова изменилось.

В начале 1990-х Боуи по-прежнему вдыхал «огромные дозы кокаина», о чем рассказал психолог Оливер Джеймс (Дилан Джонс цитирует его в сборнике интервью). «Это было, конечно же, до появления Иман». На протяжении 1990-х он оставался и заядлым курильщиком, разве что перешел с крепких Gitanes, своей любимой марки в 1970-е, на Marlboro Lights. В 1997 году в интервью Джарвису Кокеру для газеты Big Issue он признался, что выкуривает сорок сигарет в день. «Надо бы перейти на легкие сигареты, ведь я знаю, что рано или поздно, когда появится ребенок, все равно придется бросить курить». Это была его последняя вредная привычка. «Я курю как паровоз, – рассказывал он в конце десятилетия. – Но это все. Я принимаю Tylenol[181] и больше ничего. Я больше ничего не принимаю, не пью и не употребляю наркотики».

В результате он окончательно бросил курить – в конце 1999 года или к декабрю 2001-го, в зависимости от того, кого вы слушаете или кому верите. Теперь он ежедневно вставал в пять утра, еще до пробуждения ребенка, регулярно медитировал и занимался боксом с персональным тренером. Личный повар готовил ему здоровую еду. Он принимал лекарство для снижения холестерина по предписанию врача. Новому тысячелетию – новый распорядок дня. По обыкновению, он даже переписал свою биографию, сказав Кейт Мосс, что «не особо употреблял» наркотики в молодости. Он хотел очистить в том числе и свое прошлое «я».

Он хотел жить, и жить хорошо – ради Лекси (семейное прозвище дочери). Они уже испытали страх 11 сентября 2001 года – Боуи позвонил Иман в тот момент, когда второй самолет врезался в башню Всемирного торгового центра. Иман с ребенком находились на Манхэттене, а он – в студии звукозаписи к северу от Нью-Йорка. «Бери коляску, – велел он ей. – И бегом оттуда». Она взяла коляску и пробежала с ней двадцать кварталов. Впоследствии Дэвид посетил Граунд-Зиро[182] и написал песню об «огромном белом шраме над Бэттери-парком». Она превратилась в «New Killer Star», открывающую изданный в 2003 году альбом Reality. Концертный тур в поддержку этого альбома оказался для него последним.

Несмотря на новый, здоровый образ жизни, тело начало его подводить. Сначала обычная ангина, из-за которой он не попадал в ноты в песне «China Girl» и с отвращением швырял микрофонную стойку. К такому он не привык. «Ты что, не понимаешь, что последние 25–30 лет берут свое?» – спрашивал Майк Гарсон, многолетний пианист его группы. Вслед за проблемами с горлом случился грипп, из-за которого пришлось отменить концерты в декабре 2003 года. На выступлении в Осло ему в глаз попал леденец на палочке, брошенный кем-то из публики: «Ты, мерзавец. Не забывай, у меня только один глаз. А другой только что стал еще более декоративным». Затем в Праге он с трудом допел песню «Reality», ушел со сцены, очевидно испытывая боль, а потом вернулся, чтобы извиниться и пожаловаться на защемление нерва в плечевом суставе. Он завершил концерт, сидя на табуретке. В Германии, сразу после следующего концерта, его увезли в больницу для установки стентов в артерии. Музыканты его группы считают, что на сцене с ним случился инфаркт, но официально это никогда не подтверждалось.

Другие источники сообщают, что это был не первый и не последний раз. Гитарист Ривз Гэбрелс говорил, что Боуи испытывал боли в грудной клетке в течение многих лет, но «он взял с меня слово хранить молчание… надо было сказать об этом Иман». Ссылаясь на информацию от «близкого к Боуи человека», Венди Ли утверждает, что за несколько лет до своей смерти он перенес шесть инфарктов. Боуи явно пытался справиться с серьезной болезнью, скрывая ее от всех. Он научился отделять личную жизнь от публичного имиджа и контролировать информацию о себе в СМИ. Если все поверят лжи о том, что он здоров, может быть, в какой-то мере она станет правдой?

Теперь он был ньюйоркцем. Это произошло как бы само собой, незапланированно. В 2003 году он осознал: «Я живу в Нью-Йорке дольше, чем где-либо. Это невероятно». Он хорошо изучил районы Манхэттена Нолита и Сохо – свою новую территорию. Он знал, когда стоит выйти, а когда остаться дома[183]. Он махал рукой Моби[184], идущему по другой стороне улицы, болтал с папашами в местном парке, перекусывал сэндвичем с жареной курицей и кресс-салатом из закусочной Olive’s на Принс-стрит и по дороге домой покупал пакет апельсинов. Десять лет между туром в поддержку альбома Reality и выпуском The Next Day, ставшие периодом его неофициального ухода со сцены, очень сильно отличались от всех предыдущих десятилетий его жизни: это было прекрасное время, но ритм жизни изменился. Энергия теперь была другой – он больше никуда не спешил: «Семья выровняла меня. Я объясню вам, в чем тут дело, – в переходе от бурной деятельности к созерцательному бытию. Ты должен ценить каждую минуту своей жизни и не сидеть сложа руки». Теперь, зная о своей физической уязвимости, он просто хотел продлить жизнь.

«Я просто хочу всегда быть рядом ради Александрии, – сказал он в интервью в 2003 году. – Я отчаянно хочу жить вечно. Вы понимаете, что я имею в виду <…> я хочу прожить еще лет сорок-пятьдесят. Она такая классная и очаровательная, и я хочу быть рядом, когда она вырастет». Он делал все, чтобы оставаться в живых, даже когда тело начинало подводить. Он сбавил обороты, стал воспринимать жизнь гораздо спокойнее. «Он замкнулся в себе, – объяснял фотограф Мик Рок, его друг с 1972 года. – Все думали, что он умирает, а он просто бездельничал».

Незадолго до смерти Боуи, в декабре 2015 года, я провел две недели в Нью-Йорке, посещая его любимые магазины, кафе и бары. Вашингтон-сквер-парк, булочная Vesuvio Bakery на Принс-стрит, кулинарная лавка Dean & DeLuca, книжный магазин McNally Jackson, Café Gitane и кофейня Caffe Reggio. Он заходил в эти места, одетый в худи и кепку, для маскировки держа в руках газету на греческом языке. На дворе стоял декабрь, но я придерживался жесткого графика исследования и по-прежнему носил выполненную на заказ точную копию сюртука от Александра Маккуина, в котором Боуи сфотографирован для обложки альбома Earthling. Я отрастил козлиную бородку и подводил глаза черным. В отличие от Боуи, носившего простую одежду, чтобы скрыться, я был в полной экипировке, как и подобает трибьют-артисту, и непроизвольно походил при этом на него самого, но двадцатью годами ранее – одетого как Энди Уорхол и наслаждающегося удивленными взглядами жителей Манхэттена. Какой-то человек остановил меня на улице и похвалил мой наряд. «Мне нравится смотреть из окна на людей, на это занятие я могу легко потратить полчаса своего времени», – сказал однажды Боуи о своей жизни в Нью-Йорке. Если бы в тот момент он выглянул из окна своей квартиры по адресу Лафайетт-стрит, 285, то увидел бы меня.

Это была хорошая жизнь. Мне она тоже пришлась по вкусу. Книжные лавки, кофейни, маленькие лавочки с винилом, концерты – ему никогда не надоедала новая музыка, и он анонимно, в одиночку ходил на концерты, держась позади толпы. Как-то вечером, ближе к концу моего пребывания в Нью-Йорке, я выпил коктейль в баре Crosby, затем поужинал в ресторане Indochine (зная, что Боуи с Иман посещали оба эти заведения) и отправился в театр New York Theatre Workshop на мюзикл «Lazarus». Я уселся во втором ряду прямо перед тем, как в зале погас свет. София Энн Карузо, исполнявшая роль Девушки, позже написала в твиттере, что увидела меня и подумала, что я призрак Боуи, вернувшийся в образе конца 1990-х годов. Это был лестный комплимент.

Конечно, к тому моменту все уже изменилось, но я просто не знал об этом. Как не знало и большинство людей. «О своей болезни он сказал лишь немногим, – вспоминал Юхан Ренк. – Об этом не знали даже люди из его самого ближнего круга. Он заговорил только тогда, когда молчать стало невозможно». Оглядываясь, можно заметить, каким болезненным и старым он выглядит на фотографиях с премьеры «Lazarus» несколькими неделями ранее, 7 декабря, но задним числом все, связанное с последними месяцами жизни Боуи, уже кажется очевидным. Кэнди Кларк, сыгравшая Мэри-Лу в фильме «Человек, который упал на Землю», не смогла прийти на премьеру, но видела фотографии: «Он выглядел так, будто испытывает боль. Его кожа приобрела желтоватый оттенок, как у больного гепатитом. Он был иссушен. Можно было бы догадаться». Да, подсказок было очень много, но мы увидели их лишь после его смерти.

Энда Уолш знал о раке, но даже он мог лишь догадываться о внутренней борьбе Боуи. «Можете ли вы представить себе последние моменты своей жизни <…> эту горечь и борьбу с самим собой, когда хочется жить, хочется продолжать, но и отдохнуть <…> как справиться с тем фактом, что через три месяца тебя уже здесь не будет?»

Неожиданно и незаметно, после долгих лет спокойной и осторожной жизни отношения Боуи со временем вновь изменились. Теперь ему был отведен срок. Темп поменялся. Снова возникло напряжение. У него оставалось так много незавершенных проектов: мюзикл «Ziggy Stardust», сиквел мюзикла «Lazarus», песни, не вошедшие в альбом, и, возможно, полувымышленная автобиография, которую он вроде бы начинал писать в 1970-х. Крис О’Лири пробует воссоздать ход его мыслей: «Неистово писать, разобраться с финансами, попытаться сделать несколько дел одновременно. Новые названия, новые имена, новые аккорды. Новая пьеса – может быть, наконец уже, „1984“! 2. Outside: Infection! Нужно написать Брайану. Новые альбомы… и еще, и еще…».

Этот монолог – выдумка, как и любая теория о намерениях и мотивах Боуи, включая мою. Это смесь домыслов и фактов, основанных на имеющихся свидетельствах. Однако, как известно О’Лири, Боуи в самом деле написал письмо Брайану Ино. «Оно заканчивалось следующим предложением: „Спасибо тебе за чудесные времена… они никогда не истлеют“. Он подписался „Рассвет“. Теперь я понимаю, что он прощался». Если уж сам соавтор альбома Low осознал это только постфактум, нам не стоит винить себя за то, что мы не заметили скрытых посланий в последних песнях Боуи.

Мое годовое исследование началось как личный эксперимент и привлекло внимание СМИ. Оно всегда было слегка странным, а после смерти Боуи рисковало показаться и вовсе неприличным. В тот момент я всеми силами стремился сохранить его структуру и цель. Я должен был придерживаться установленных правил, в противном случае исследование бы рассыпалось и проекту пришел бы конец. В январе 2016 года я по-прежнему символически проживал жизнь Боуи начала 2000-х. Я позволил себе посмотреть «Lazarus» в Нью-Йорке в качестве исключения, даже несмотря на то, что это нарушало хронологию событий, но вот прослушивание альбома Blackstar кардинально выбило бы меня из установленного графика. Поэтому я купил этот альбом и положил на полку. Я не слушал его в течение пяти месяцев после кончины Боуи, потом послушал в наушниках всего один раз и снова отложил еще на два года. Для меня он был слишком личным, слишком мучительным, чтобы слушать его как обычную запись. Я снова снял его с полки только для того, чтобы написать эту главу.

* * *

Альбом Blackstar представляет нам новую территорию Боуи; новую карту, новую матрицу, которая расширяет и дополняет все то, что мы о нем уже знали. Как показывают дискуссии в интернете, он ведет нас по множеству разных путей. Мы уже видели, что даже такая относительно короткая и простая песня, как «The Man Who Sold the World», становится энциклопедией отсылок, а содержащиеся в ней аллюзии ведут нас к все новым уровням смыслов. Как же подступиться к целому альбому: с чего начать и где остановиться?

Начнем с черной звезды как таковой. Некоторые фанаты отметили, что знак ★ можно понимать как символ U+2605 в кодировке Unicode, и это может быть намеком на день рождения Мика Ронсона. Тем не менее вполне обоснованно было бы предположить, что он все же означает самого Боуи: звезда заменяет его на обложке – впервые в истории его портрет отсутствует в оформлении студийного альбома, – а его имя напечатано ниже с помощью ее фрагментов. Вместе стилизованные буквы B, O, W, I и E накладываются друг на друга и сочетаются в полный знак звезды. Это чем-то похоже на сине-красную молнию, ставшую символом Боуи после альбома Aladdin Sane – окончательная точка под энергичным восклицательным знаком, – а еще это воспринимается как смутная тень Зигги Стардаста и других «звездных» отсылок в творчестве Боуи: «The Prettiest Star», «New Killer Star», «The Stars (Are Out Tonight)». Другие возможные аллюзии – «черная звезда» как медицинский термин для разреза при оперировании рака груди, песня Элвиса Пресли «Black Star» 1960 года, черная звезда как вестник смерти – усиливают эти ассоциации.

В оформлении альбома над текстом песни «Girl Loves Me» расположена табличка с космического корабля «Пионер»[185] – пикториальное сообщение, уже дважды летавшее в космос и предназначенное для объяснения происхождения космолетов в том случае, если они попадут в руки инопланетян. Корабли были запущены в космос в 1972 году, тогда же, когда на Земле появился Зигги Стардаст. На табличке схематически изображена водородная реакция, упрощенные образы мужчины и женщины, чертеж Солнечной системы и карта, состоящая из радиально расходящихся линий, показывающих расположение Солнца относительно основных пульсаров (умирающих звезд, также называемых белыми карликами). Боуи и дизайнер обложки Джонатан Барнбрук следовали визуальному стилю этой таблички во всем буклете, сопровождающем альбом: по страницам рассыпаны сверхновые звезды, солнца и вспышки в комиксовом стиле, а тексты песен представлены в виде созвездий, связанных тонкими линиями, которые складываются в астрологические орнаменты.

Табличка с «Пионеров» служит одной из подсказок для понимания альбома. Помещенные на ней символические изображения представляют реальный мир в упрощенной форме: круг с пересекающей его линией, например, означает планету Сатурн, игнорируя всю ее трехмерную сложность. Если мыслить в этом ключе, то какое именно астрономическое явление символизирует черная звезда? Это, конечно же, может быть только затмение, появляющееся в пятом кадре клипа «Blackstar», когда начинается партия ударных и вступает сам Боуи. До этого нам показали четыре фрагментированных крупных плана потерянного в космосе астронавта, а теперь мы видим его местонахождение на общем плане: он лежит, прислонившись к острым камням на бледной планете под закрытым Луной Солнцем. Кольцо света исчезает за темным диском. Вот она – черная звезда, «в центре всего», в сердце этого альбома.

Песня продолжается: «В центре всего – твои глаза»[186]. А на словах «Сколько раз может упасть ангел?» начинается пятнадцатисекундный кадр, в котором мы видим глаза Боуи и женщины – они обмениваются взглядами.

Его левый зрачок, конечно же, больше правого и напоминает о черном диске затмения. Этот глаз – визуальный опознавательный знак бренда Боуи в неменьшей степени, чем молния с обложки Aladdin Sane. Совпадающее звучание английских слов eye (глаз) и I (я) – очередное каламбурное подтверждение этому, а оформление альбома укрепляет связь: на странице с текстом песни «Lazarus» как раз изображены звезда и глаз. Боуи – черная звезда, черная звезда означает затмение, затмение ассоциируется с глазом Боуи, а глаз Боуи обозначает его самого. Круг замкнулся – и действительно, в кадре со священником он все медленнее и медленнее вращает перед собой книгу с черной звездой на обложке, пока этот символ не закрывает все его лицо.

Припев «Я – черная звезда» вновь подчеркивает связь между Боуи и затмением, поскольку здесь термин определяется через ряд отрицаний. Он – «черная звезда», но он – «не белая звезда». Он «не кинозвезда» и «не криминальная звезда»[187]. Среди всех этих отрицаний есть одно утверждение: он «звезда-звезда». То есть в тексте песни черная звезда определяется как дважды звезда, как два элемента, слитые воедино, как та книга, что, вращаясь, закрывает лицо Боуи. И мы снова возвращаемся к затмению: одна сфера накладывается на другую, почти равную ей по размеру. Кроме того, образ прекрасно сочетается с историей двойников и альтер эго в жизни Боуи и двуликими героями его клипов, включая «Blackstar» и «Lazarus», и заставляет вспомнить задвоенные голоса во многих песнях – в том числе и в «Blackstar», где голос Боуи искусственно транспонирован в высокий регистр и накладывается на его естественный тембр зловещим эхом. Две музыкальные темы в песне имеют схожую перекрестную динамику: ближе к концу на фоне жизнеутверждающего хвастовства («Я черная звезда, я на высоте, при деньгах, я в игре»[188]) пробивается медленная мелодия: сперва ее почти не слышно, но в коде доминирует именно она.

Что самое важное, смысл этого эффекта дублирования и задвоения – не в вычитании, а в прибавлении: затмение может случиться только при наложении. Мы все еще видим свет за тьмой; строго говоря, мы видим черный диск только на фоне окружающего его ореола. Они не отменяют друг друга, а сосуществуют в противопоставлении, определяя друг друга через то, чем они по отдельности не являются, – как сдвоенные голоса, пересекающиеся музыкальные темы и двуликие персонажи. Вокал Боуи становится «низким» только на фоне высокого дубликата. Различить Пуговичные Глаза и священника можно только по реквизиту: повязке в одном случае и книге в другом.

Этот базовый образ «Blackstar» является основным ключом к толкованию всего альбома, но чтобы понять его до конца, нам нужно взглянуть на обложку предыдущего альбома The Next Day. Работая с тем же дизайнером Джонатаном Барнбруком, Боуи хотел заново использовать образ из своего прошлого, но посмотреть на него под новым, провокационным углом. Они экспериментировали с разными вариантами, включая силуэт Микки Мауса на фоне портрета с обложки Pin Ups и каракулей поверх культового образа с Aladdin Sane, но в итоге выбрали обложку «Heroes», наложив на лицо Боуи почти полностью закрывающий его белый квадрат, а само название зачеркнули простой черной линией.

В каждом случае идея заключалась в том, чтобы образ был скрытым, смутным, но все равно узнаваемым, несмотря на новые графические элементы – и это очень похоже на картину затмения. Если бы белый квадрат на обложке The Next Day был крупнее и закрывал слишком большую часть картинки «Heroes», ощущение провокации потерялось бы. А так получился идеальный баланс прошлого и настоящего. Образ Боуи 1977 года торчит во все стороны из-за белого квадрата, измененный, но все еще видимый, а исходное название легко прочитывается под зачеркивающей его линией.

Он уже использовал этот прием раньше – намного раньше, на обложке альбома 1980 года Scary Monsters, и во время своего предыдущего сотрудничества с Джонатаном Барнбруком на альбоме Heathen. Scary Monsters знаменовал разрыв с традициями «Берлинской трилогии», и обложки «Heroes», Low и Lodger в его оформлении были частично замазаны белой краской; в тот раз это были грубые мазки, а не аккуратный квадрат. Обложка Heathen предвосхищает дизайн альбома The Next Day несколько иначе: с помощью текста на внутренних панелях. Строки из заглавной песни напечатаны выразительным шрифтом и затем перечеркнуты, так что их все еще можно прочесть: «и когда солнце все еще низко / А лучи его высоко / Теперь я его вижу / Я чувствую, что оно умирает»[189].

Этот метод напоминает о теоретической концепции Жака Деррида, работы которого мы рассматривали во второй главе. Николас Пегг утверждает, что Деррида – один из «любимых философов» Боуи, поэтому применение метода могло быть вполне осознанным. Но даже если это чистая случайность или бессознательное действие, использование именно этой техники «зачеркивания», будь то белой краской, пустым квадратом или черной линией, помогает нам понять динамику бинарных состояний, двойников и оппозиций – между прошлым и настоящим, между отсутствием и присутствием, между живым и мертвым, – которая лежит в основе альбома Blackstar.

Деррида бы сказал, что вычеркнутое слово – это «вычеркивание понятий»: оно все еще отчетливо видимо, но немного изменено. Мы узнаём обложку «Heroes» на обложке The Next Day – в этом-то все и дело, – но, что не менее важно, мы осознаём, что это не оригинал 1977 года. В результате мы имеем дело не с отсутствием или присутствием, а с чем-то промежуточным. Начальность, говорит Деррида, «должна сначала дать нам почувствовать свою необходимость и лишь потом поддаться вычеркиванию. Понятие протоследа… противоречиво <…> След – это не только исчезновение (перво)начала <…> (перво)начало вовсе не исчезло…»[190].

«След» – это альтернативное значение, заточенное в чистилище отсутствующего присутствия. Для Деррида именно осознание того, чем вещь не является, структурирует весь язык: слово «кот» имеет конкретное значение, потому что это не «кит», «пот», «рот» и так далее. Он пишет: «…без следа, удерживающего другое как „другое в самотождественном“, – не могло бы появиться никакое различие, никакой смысл». Значение слова «кот» зависит от отсутствия в нем иных звуков, которые поэтому остаются частью его определения: мы выбрали это слово из ряда схожих по звучанию слов. На самом деле мы уже встречались с подобной идеей в клипе «Blackstar», основные персонажи которого одеты и причесаны одинаково и различаются мелкими, но значимыми деталями, как звук «о» в слове «кот» и звук «и» в слове «кит»: Пуговичные Глаза опознаётся по повязке, а священник держит в руках книгу. При этом третий персонаж, которого режиссер клипа Ренк называл «колоритным трикстером» (мы впервые видим его поющим строку «Что-то произошло в день, когда он умер»[191]), отличается отсутствием этих деталей. У Боуи длинное перечисление всего, чем черная звезда не является (криминальная звезда, звезда Marvel, порнозвезда, блуждающая звезда), становится эхом той же идеи.

Его каламбуры и игра слов основаны на том же приеме. Словосочетание «Space Oddity» кажется остроумным только потому, что мы смотрели «2001 год: Космическую одиссею»: название фильма возникает в нашем сознании как отсутствующее присутствие. Следуя совету Деррида, мы можем написать это название так: «Space Odyssey». У первой строки «Blackstar» также есть призрачный альтернативный вариант, который Боуи не стал использовать: в первой редакции были слова «На вилле всех людей», а не «На вилле Ормена»[192]. В другой песне с альбома, «Dollar Days», поется «Я пытаюсь, я до смерти хочу», но и тут присутствует невеселый двойной смысл: «Я тоже умираю»[193]. Если мы в курсе самого приема, то эти слова трудно не услышать: они как бы зачеркнуты, но полностью не исчезли.

Как мы уже видели, в оформлении альбома The Next Day этот прием использован явно: это буквально «Heroes», и текст здесь вторит полузакрытому изображению. На обложке Scary Monsters повторяется то же самое – Low, «Heroes» и Lodger: новый альбом заявляет о своем отличии от предыдущих, при этом неминуемо о них напоминая. Даже когда Боуи никак не упоминает свои предыдущие работы, эту задачу выполняют за него рецензенты; многие годы все его новые альбомы обязательно и неизбежно сравнивались со Scary Monsters. Однако не стоит винить критиков в использовании сравнений с предыдущими альбомами: сама идея изменений и трансформаций, лежащая в основе карьеры Боуи, предполагает постоянный переход от одного состояния к другому.

На наше восприятие альбома Young Americans отчасти влияет его резкое отличие от Diamond Dogs: Боуи отказывается от научно-фантастического глэма и становится голубоглазым соулменом. Берлинский Боуи альбома Low – это, в свою очередь, резкий разворот лос-анджелесского кокаиниста и поклонника оккультизма, записавшего альбом Station to Station. Рецензенты отмечают, что экспериментальный джаз альбома Blackstar кардинально отличается от прямолинейного рока The Next Day: в этом смысле, если The Next Day визуально заявлял о себе как «Heroes», то Blackstar – это явно The Next Day. Мы всегда подсознательно обращаемся к его предыдущим альбомам для сравнения и поиска различий. Они остаются тем самым «следом», который определяет все последующее творчество артиста.

Этот фактор определяет отношение Боуи к его прошлому: персонажам, костюмам и маскам. Как мы уже выяснили, хотя впоследствии он от них и отказывается, а иногда пытается и попросту их уничтожить, они остаются на складе, откуда их всегда можно достать и использовать вновь. Они тоже присутствуют в своем отсутствии. Майор Том, казалось бы, пропал без вести в 1969 году, но вернулся в 1980-м, а затем промелькнул в ремиксе песни «Hallo Spaceboy» 1996 года: таким образом, мы можем написать его Major Tom, как бы майор запаса. Прежние личины Боуи не живы и не мертвы, они просто на время исключены: неявны, но все же видны, как солнечный свет во время затмения.

Именно идея присутствия в отсутствии принципиально определяет весь альбом Blackstar. Если альбом The Next Day – и особенно песня «Where Are We Now?» – был прощальным гимном берлинскому Боуи из «Heroes», то Blackstar вновь здоровается и прощается, возможно, навсегда, с целой энциклопедией отсылок к прошлому Боуи. Он посещает свой склад курьезов, воображаемый музей, чтобы исследовать артефакты ушедших дней – недаром ведь он совсем недавно помогал Музею Виктории и Альберта подготовить выставку о своей жизни и творчестве, – и выходит из него с полными руками трофеев, которые тут же использует в своем альбоме в немного измененном, но вполне узнаваемом виде. Как и в случае The Next Day, эта ревизия внутренне готова обернуться грустным прощанием. Записывая Blackstar, Боуи прекрасно понимал, что этот альбом может стать для него последним шансом вспомнить о былых временах и поиграть со старыми игрушками.

Поэтому футуристический сленг в песне «Girl Loves Me», подслушанный у героев Энтони Берджесса, – это снова здравствуй и до свидания роману и фильму «Заводной апельсин», вдохновившему оформление разворота альбома Ziggy Stardust и строчку «droogie, не лезьте сюда»[194] в песне «Suffragette City». В «Girl Loves Me» этот сленг смешивается с полари, тайным языком геев 1960-х и 1970-х. Привет – bona to vada – и до свидания, увидимся нескоро. Возможно, даже никогда.

И снова привет песне «Fashion»: танцоры в клипе «Blackstar» включают в судорожную хореографию характерное движение Боуи из старого видео 1980 года. Здравствуй и прощай Нью-Йорку 11 сентября 2001-го, названному «центром всего» в песне 2002 года «Slow Burn»: это определение, конечно же, снова звучит в «Blackstar». Здравствуй и прощай еще одной памятной песне берлинского периода из альбома Low, «A New Career in a New Town»: в песне «I Can’t Give Everything Away» снова слышно грустное звучание гармоники. Привет, Station to Station: сине-белый полосатый костюм с обложки этого альбома Боуи опять извлек из шкафа истории и теперь надевает его в клипе «Lazarus». «Давай разбудим этого парня», – предложил он режиссеру клипа Юхану Ренку. Изможденный Белый Герцог вернулся.

У нас не было «сознательного, твердого подспудного желания использовать отсылки к прошлому», говорит Ренк в одном интервью. Но в другом признается, что как-то сказал Боуи: «Почти невозможно делать видео с тобой, не отражая элементы твоих образов прошлых лет… все они – его личный миф». Выходит, что это, возможно, и произошло неосознанно, но все равно было неизбежным. Потяни за ниточку – и вытащишь весь костюм. Достав из архива альбом Station to Station, достаешь и связанные с ним оккультные ассоциации: по признанию Ренка, сам он – «большой фанат Кроули», и клипы «Lazarus» и «Blackstar», как мы выясним далее, включают в себя элементы магических ритуалов.

Привет подруге Боуи из 1960-х Гермионе Фартингейл. Без игривых напоминаний о ней тут тоже не обходится: в клипе «Where Are We Now» есть отсылка к ее роли в фильме «Песнь Норвегии», а «Blackstar», где упоминается деревня под названием Ормен, – сама по себе «песнь Норвегии». Прощай, немецкий экспрессионизм, который Боуи изучал в середине 1970-х. Он вдохновил световое оформление сцены в турне Изможденного Белого Герцога. Фигуру в полосатом костюме Боуи в заметках называет «сомнамбулистом», что отсылает нас к убийце-лунатику Чезаре из фильма Роберта Вине 1920 года «Кабинет доктора Калигари». А в песне «Girl Loves Me» мы находим отсылку к роману «1984», подчеркивающую ощущение итога, финала: строка «Я сижу на каштане» напоминает нам о последней сцене – Уинстон Смит сидит в кафе «Каштан».

Прощай и ты, Элвис, родившийся в один день с Боуи, но двенадцатью годами ранее: его сингл 1960 года тоже назывался «Black Star». Мы можем уловить эту аллюзию и в альбоме The Buddha of Suburbia, где Боуи нагло коронует себя в качестве доморощенного Короля («Элвис – англичанин и взбирается на холмы»[195]), а потом в песне «Dollar Days» он опять воображает, что оставленная им страна – своего рода Иерусалим. «Если я никогда не увижу английскую зелень, к которой стремлюсь. Ничего страшного. Не на что смотреть»[196]. В самом названии «Dollar Days» мы можем усмотреть каламбур с «Golden Years», которую Боуи, по слухам, написал для Элвиса. Говорят, что Пресли был так впечатлен ею, что тут же позвонил молодому коллеге и попросил его продюсировать свой следующий альбом. Партнерства так и не случилось: Пресли умер всего через полгода после разговора.

В усыпанном драгоценными камнями черепе в видео «Blackstar» можно разглядеть приветы друзьям и коллегам Боуи: Дэмиену Херсту и Александру Маккуину. В фантастических пейзажах клипа виден явный визуальный отголосок фильма «Лабиринт» Джима Хенсона, где Боуи сыграл короля гоблинов Джарета, а на первых секундах песни «Tis a Pity She Was a Whore» слышен звук втягиваемого носом кокаина, который сопровождал его в 1970-х. Счастливо оставаться – всему этому.

Привет и относительно недавней песне «Sue (Or in a Season of Crime)», синглу из сборника 2014 года Nothing Has Changed, которая была заново записана для альбома Blackstar. Теперь ее брейкбитовые ритмы отсылают к песням «Little Wonder» и «Battle for Britain» из драм-н-бэйсового периода 1997 года. Тогда критики издевались над его музыкой, а сейчас превозносят ее экспериментальный дух. Что ж, бывает. И привет, напротив, довольно старой песне: «Сью, я никогда не мечтал», – поется в одной из строчек. Самая первая песня, записанная Боуи с The Konrads в 1963 году, так и называлась: «I Never Dreamed».

Песня «Sue (Or in a Season of Crime)» заканчивается словами «Сью… до свидания». Здравствуй и прощай. В этот раз он вытащил со своего склада очень много всего, вытащил – и разложил в другом порядке, чтобы оно соответствовало новой музыке Донни Маккаслина и его джазовой группы. (Привет заодно и джазу: саксофон был первым инструментом Боуи, а с жанром его познакомил брат Терри еще на Плэйстоу-гроув.) Из всех этих стилей, масок и голосов сложилась мозаика Blackstar, причем некоторые спрятаны так хорошо, что почти незаметны: это загадки для истинных фанатов и тех, у кого слишком много свободного времени. «Он глубоко уважал своих фанатов, – подтверждает Ренк. – Он всегда старался им угодить или немного поиздеваться над ними: „Они будут задавать вопросы. Они этого не поймут. Они неплохо развлекутся, разгадывая эти загадки“».

Если Black Tie White Noise был свадебным альбомом, то это – альбом воспоминаний, по которому разбросано прошлое. В последнем треке «I Can’t Give Everything Away» тоже есть двойной смысл. Это своего рода просьба о прощении – он не может раскрыть все свои секреты, – но это и признание того, что с прошлым никак не проститься. Он возвращает собственную историю, а затем частично прячет ее, и она присутствует в своем отсутствии. «Говорю „нет“, но имею в виду „да“. Вот и все, что я имел в виду. Вот мое послание». Человек с таблички в космическом корабле «Пионер» поднял правую руку в двусмысленном приветствии, и в оформлении альбома тоже есть созвездие, которое можно соединить в фигуру звездного человека с выставленной в сторону левой рукой. «Алоха», – сказал бы Элвис. Здравствуй и прощай. Или, как сам Боуи спел в 2002 году, прощаясь со своим отцом, «Все говорят привет»[197]. Поднятая рука допускает обе интерпретации.

И, наконец, здравствуй и прощай, майор Том. Юхан Ренк и подтверждал, и опровергал наличие сознательных отсылок к герою «Space Oddity». «Для меня это был стопроцентный майор Том», – уверенно сказал он в одном интервью, хотя в другом увильнул от ответа: «В большинстве случаев все это в глазах смотрящего, не так ли? Понимайте как хотите». Боуи, само собой, от комментариев отказался, но этот астронавт явно опознается как майор Том, если учесть другие интертекстуальные отсылки. Значок с улыбающимся лицом связывает его с аппаратом искусственного интеллекта GERTY, управляющим лунной базой в фильме Данкана Джонса «Луна» (2009): GERTY говорит спокойным заботливым голосом (его озвучивает Кевин Спейси) и демонстрирует на экране смайлики, приблизительно отражающие его настроение: радость, печаль или озадаченность.

В свою очередь, GERTY явно напоминает робота HAL из «2001 года: Космической одиссеи»: тот же скупой на обертоны голос, простые индикаторы (красный немигающий глаз у HAL) и то же снисходительное отношение к людям-астронавтам. Конечно же, этот фильм был отправной точкой для «Space Oddity». Идеальная связь, которую невозможно проигнорировать: возрождая героя первого хита, Боуи отдает дань сыну и констатирует их общее увлечение. Но и здесь в акте возрождения есть некая двусмысленность, поскольку в начале клипа «Blackstar» Том уже мертв: возрождение и уничтожение происходят одновременно. Осыпанный драгоценными камнями череп в скафандре показывает майора в его присутствии и отсутствии на фоне солнечного затмения.

Поэтому альбом Blackstar отчасти становится каталогом всех мест, где побывал Боуи, замаскированным сборником «the best of», построенным на динамике утверждения и отрицания, приветствия и прощания с прошлым, которое то чествуется, то видоизменяется, а порой, как в случае Тома, просто улетает в никуда. Провозглашая свое отличие от предыдущих работ, Blackstar неизбежно определяет себя через них, а отталкиваясь от прошлого, прочно опирается на него.

В альбоме вновь исследуется пространство между бинарными оппозициями гендера, расы и возраста. В клипе «Blackstar» Боуи, теперь седовласый и морщинистый белый мужчина, сообщает нам на афроамериканском сленге, что «он в игре»[198], и говорит «прими успокоительное, детка»[199]. На него явно повлиял гибридный хип-хоповый альбом Кендрика Ламара To Pimp a Butterfly, вышедший в 2015 году, хотя слово boo можно понять не только как обращение к любимой, но и как детское междометие-пугалку. Мы видим женщину с хвостом, который в разговоре с Ренком Боуи назвал «как бы сексуальным». Джонатан Барнбрук считает это «комментарием на тему гендера»: «Странные неженские и немужские персонажи». Он вспоминает, что они много обсуждали «то, как нынче меняются взгляды на гендер». «Чувак, она ударила меня как мужик»[200], – поет Боуи в «Tis a Pity She Was a Whore». В песне «Girl Loves Me» присутствует еще один гибрид: «devotchka следи за своими garbles»; здесь он слегка меняет слово из языка героев «Заводного апельсина», и теперь у «девочки» есть «яйца» (yarbles). Боуи играет с противоположностями: devotchka может оказаться еще одной «мамой-папой», чья мать «не уверена, мальчик это или девочка», – до самого конца.

Он уже показывал контраст между своей юностью и старением раньше, в клипах «Thursday’s Child», «The Stars (Are Out Tonight)» и в рекламном ролике Vittel, и исследовал оппозицию жизнь/смерть – не так очевидно, когда Зигги отказался умирать, и напрямую, в клипе на песню «Bring Me the Disco King», где он выкапывает свое собственное тело. Но никогда еще эти вопросы не ставились столь остро. В клипе «Lazarus» Пуговичные Глаза возвращается и теперь лежит, судя по всему, на смертном одре, в то время как новый персонаж, «сомнамбулист» из записных книжек Боуи, театрально выходит из шкафа одетым в полосатый костюм с обложки Station to Station, а затем начинает лихорадочно, с бешеной скоростью что-то писать. Этот гламурный, лощеный образ, напоминающий Боуи периода кэмпа 1970-х, буквально выходит из шкафа[201], восклицая: «Твою задницу-то я и искал!»[202] Боуи понял иронию этого кадра и, как вспоминает Ренк, «захохотал как сумасшедший»: «Черт! Да, мы должны это сделать. Давай, прямо сейчас».

Это не два отдельных персонажа, а одна раздвоенная личность – умирающий человек (мы можем назвать его Джонсом), заточенный в слабом теле и в отчаянии размахивающий руками, и его полное жизни альтер эго (назовем его, соответственно, Боуи), все еще брызжущее идеями, которые нужно успеть записать. Возможно, он строит новые планы. Возможно, он подводит итоги, фиксируя события прошлого. Это тот Боуи, что «хотел продолжать и продолжать», или, по словам Энды Уолша, «хотел продолжать, но и отдохнуть <…> Как справиться с тем фактом, что через три месяца тебя уже здесь не будет?».

Боуи разбирается с этими проблемами точно так же, как всегда разбирался с внутренними демонами: швыряя их прямиком в свое творчество, как это делали немецкие экспрессионисты. Пуговичные Глаза и сомнамбулист – стилизованные, почти пародийные фигуры: не прямолинейные автопортреты, а гиперболизированные персонажи в духе Зигги Стардаста и Изможденного Белого Герцога. Прикованный к постели человек – вихрастый инвалид, похожий на картинку, символизирующую старость, из викторианской притчи, а лунатик – воплощение «королевы-суки»[203]. Однако, несмотря на очевидные различия, оба они движимы одним и тем же чувством отчаянной спешки.

Череп (как мы предполагаем, майора Тома) помещен на стол сомнамбулиста в качестве memento mori, напоминания, что его творческие писания ограничены естественным концом – при этом из-под кровати Пуговичных Глаз тянется рука, грозящая утащить его за собой. Писатель то и дело оглядывается на больного в постели. Он знает, что их судьбы переплетены между собой. «Это так похоже на меня, правда?» – восклицает Пуговичные Глаза, и он прав: этот человек точь-в-точь он сам, они две части одной личности. Логично, что в бридже песни между их вокальными партиями нет разницы: сомнамбулист поет «Когда я попал в Нью-Йорк», а Пуговичные Глаза продолжает «то потратил все свои деньги».

Однако различия столь же важны, как и сходства. Пуговичные Глаза прикован к постели и не может подняться, а лунатик танцует с необычайной легкостью и пишет с огромной скоростью. Когда Пуговичные Глаза теряет сознание и его пальцы судорожно цепляются за край кровати, сомнамбулист с новым остервенением возвращается к работе, заканчивая одну страницу и тут же приступая к другой. Наконец, он с досадой оглядывается на другого человека, понимает, что время на свободе закончилось, и отступает обратно в шкаф, закрыв за собой дверь. Но шкаф никогда не закрывается полностью – ни в начале, ни в конце истории. Слабое тело Дэвида Джонса находится на грани исчезновения, но его театральный двойник, хранящий в себе все жизненные силы его самого творчески успешного десятилетия, просто отступает в тень, оставляя для себя открытыми любые возможности.

Боуи исследует обе крайности, глядя в лицо неминуемой смерти, но помня и о наследии, которое его переживет. Пуговичные Глаза готовится к смерти заранее: «Посмотрите наверх – я на небесах», – призывает он, пока камера наблюдает за ним на его смертном ложе. Но сомнамбулист напоминает нам, что прошлые образы Боуи в любой момент можно достать снова – будто костюм из шкафа, с выставки, со склада или из музея. Как и в случае с другими постоянными отсылками Боуи к творчеству прошлых лет, лунатик несколько отличается от предыдущей ипостаси на обложке Station to Station – время его изменило и подготовило к новой роли спустя сорок лет, – однако дух нисколько не ослаб. Джонс на последнем издыхании, но Боуи будет жить дальше.

Клип «Blackstar» тоже основан на этой динамике, но с дополнительным измерением. Здесь больше действующих лиц, и рядом с персонажами Боуи мы теперь видим их юных последователей. Странница с хвостом, находящая череп Тома, приносит его своему племени, в котором, как сказано в тексте песни, «только женщины встают на колени и улыбаются». При этом все три персонажа Боуи – Пуговичные Глаза, священник и трикстер – взаимодействуют с тремя танцорами, которые на несколько десятков лет моложе певца. Двое из них – мужчины, обнаженные выше пояса: один бледный блондин, другой темнокожий. Третья – женщина с пышными темными волосами, одетая в белую блузку и синее платье.

Они слушают его проповедь: почтительно смотрят, как он потрясает потертой книгой с черной звездой на обложке – возможно, трудом всей его жизни в одном толстом томе, – и произносит «Я – черная звезда». Тони Висконти вспоминает, что они с Боуи обсуждали, как исказить голос в этой строчке так, «чтобы он звучал голосами многих людей во многих разных контекстах и многих разных пространствах». Это все еще голос Боуи, но он как бы размножается, рассеивается в целом хоре. Он «громко кричит в толпу», и толпа ему отвечает. В одном из последующих кадров, подкрепляя этот тезис, еще одна ученица наклоняется прямо перед камерой и повторяет эту строку, приложив ко рту руку для усиления звука. Священник прочитал проповедь, и люди откликнулись на его призыв.

В клипе «Blackstar» мы наблюдаем продолжение ритуала: череп Тома оказывается на спине одной из деревенских женщин, исполняющих быстрый, судорожный танец. Неподалеку три пугала – одно из них Боуи в четвертой инкарнации? – извиваются и кривляются, а по полю к ним приближается некое монструозное существо. Ренк описывает его так: «смерть… вызванный к жизни призрак». Пугала напоминают нам Христа и двух разбойников, распятых на крестах, хотя строка «в центре всего» почти дословно цитирует Алистера Кроули: «Пусть он затем вернется в Центр и станет в Центре всего сущего». Таким образом, истоки церемонии находятся как в христианстве, так и в оккультизме, с заимствованиями из фольклора и научной фантастики. Мы можем счесть ее поминками по пропавшему астронавту, или заговором для спасения деревни от монстра из полей, или, как предлагает Ренк, вызыванием духов умерших. Подробности церемонии, как и остального сюжета видео, сознательно оставлены неясными: важно то, что по сути это именно ритуал.

В обоих клипах показано ожидание неминуемой смерти, будь то в образе призрака или в виде бледной руки под кроватью, и представлены разные магические варианты ответа на вопрос, как с ней смириться. В «Lazarus» Боуи делится на две стилизованных фигуры – слабого больного старика и беспокойного лунатика, – и мы понимаем, что творческую энергию его молодости всегда можно извлечь из шкафа. Эта его часть будет жить и после того, как физическое тело исчезнет: дверь оставлена приоткрытой, и прошлое можно вернуть обратно. В «Blackstar» решение иное: здесь постоянно повторяется мотив проповеди, передачи послания молодым последователям. Его наследие, как мы понимаем, остается в их руках: они повторяют его слова и следуют его примеру. И, конечно же, послание передается через взгляд: его глаза всегда остаются в центре внимания.

Ровно через пять минут после начала десятиминутного видео глаза Боуи смонтированы встык с глазами женщины, возможно, одной из его последовательниц. Это отражение процесса обмена: обмена взглядами и обмена информацией. Он выглядит нерешительным. Она подмигивает, игриво и подбадривающе, и мы видим ее улыбку. Танцоры повторяют слова: «Я – черная звезда». Боуи подмигивает в ответ, будто приняв решение, а затем его лицо резко исчезает из кадра. Послание передано, и он уходит.

«Что-то произошло в день, когда он умер, – объявляет трикстер. – Дух поднялся на метр и снова отступил; кто-то занял его место и смело закричал: я – черная звезда»[204]. «Я – черная звезда», – вторят ему танцоры. Это стало последним посланием Боуи фанатам, закодированным наподобие таблички с космического корабля «Пионер»: когда я умру и отойду в сторону, вы должны занять мое место. Когда моя звезда погаснет, вы будете нести факел дальше. Вы тоже должны стать черными звездами. И они – сознательно или нет – выполнили его инструкции.

Когда умер великий поэт Уильям Батлер Йейтс, его коллега У. Х. Оден написал мемориальное стихотворение, где есть такие слова: «Далеко от его умиранья / Волки продолжали бегать по лесам»[205]. Боуи так и не добрался до вечнозеленых лугов Англии, к которым так стремился, но это удалось его ученикам. Как пишет Оден: «Он воплотился в своих почитателей».

Вскоре после смерти Боуи социальные сети наводнил хештег #imablackstar: типичный для начала XXI века способ почтить память, выразить горе и объединиться с другими в глобальном трауре. Фанаты Боуи получили его послание и присоединились к хору, созванному им в последнем альбоме. Они начали собираться в разнообразных «святых местах» от Брикстона до Берлина, распевая «Space Oddity» и «Starman». У многих на лицах были нарисованные на скорую руку молнии Аладдина Сэйна. Боуи достиг своей цели: один человек начал звучать многими голосами, во множестве разных контекстов и пространств. Его приверженцы приходили отдать дань его памяти по всем адресам, где он когда-либо жил. Впоследствии появились и долгосрочные способы почтить его память. Женщина под ником @rinachan разместила в твиттере фотографию татуировки черной звезды на своем запястье и написала: «Как бы глупо это ни звучало, я хочу, чтобы часть его всегда была со мной». Его образ рассеялся по фанатам, образовавшим галактику малых звезд, где он продолжает жить. Дэвид Джонс ушел. Но Дэвид Боуи остался в своих поклонниках.

Конечно же, все изменилось. Не будет больше новой музыки, кроме пары посмертных релизов и случайно найденных старых записей. Никто не станет с нетерпением ждать нового альбома. Не будет больше таких чудесных сюрпризов, как записанная ко дню рождения песня «Where Are We Now?». Не появится новых откровений, хотя мы еще разгадали далеко не все его послания, зашифрованные в оформлении альбома Blackstar – он оставил их достаточно для того, чтобы мы еще долго строили догадки. Мы так и не узнаем, какой стиль выбрал бы себе 75-летний или 80-летний Боуи и как изменилось бы его отношение к возрасту и искусству в последующие десятилетия. Это невосполнимая потеря. Как сказал Висконти: «Теперь – самое время плакать».

Но, с другой стороны, ничего не изменилось. Немногие из нас были действительно знакомы с Дэвидом Джонсом, человеком из плоти и крови, который родился в Брикстоне и вырос в Бромли и чье тело было кремировано, а прах развеян на острове Бали. Мы знали только Дэвида Боуи, созданного им персонажа. У каждого из нас есть свое представление о нем, встроенное в нашу личную жизненную и биографическую матрицу. Смысл его песен всегда рождался в соавторстве между ним и нами. В каком-то смысле каждый из нас поучаствовал в создании Дэвида Боуи, который сопровождал, утешал и вдохновлял нас долгие годы.

И эта часть Боуи не может умереть. Мы держим его при себе, как и раньше, – присутствующим в отсутствии. У нас всегда есть Дэвид Боуи, скрывшийся в затмении, но излучающий свет, и мы можем следовать его финальному посланию, позаимствовав часть его энергии и следуя его примеру. Он просто отошел в сторону, чтобы мы могли занять его место и смело закричать. Мы можем быть черными звездами.

Какое место занимает мюзикл «Lazarus» в мозаичной картине его последних работ? Для многих критиков он был загадкой, и – в отличие от альбома Blackstar и клипов «Blackstar» и «Lazarus» – смерть Боуи не дала нам ключа к пониманию смысла. Рецензии на первые представления в декабре 2015 года полны гипотез и догадок и избегают определенных суждений. Все критики соглашаются, что реальное действие начинается, когда Томас Ньютон в исполнении Майкла К. Холла лежит в своей квартире в Нью-Йорке, напившись джина и галлюцинируя. «Неужели алкоголизм уже разрушил его личность – или мы имеем дело с чем-то другим? – вопрошает Кори Гроу в журнале Rolling Stone. – Трудно сказать. [„Lazarus“] постоянно подчеркивает победу ирреального над видимым. Люди плещутся в молоке. Другие люди лопают десятки воздушных шаров. Странные женщины нюхают чужое нижнее белье (причем довольно часто). Карикатурные актеры театра кабуки заполняют сцену».

Дэвид Руни в своей рецензии в номере Hollywood Reporter от 7 декабря 2015 года тоже с трудом находит слова для описания спектакля:

«Крайне бессвязное повествование отходит от книги Тевиса и фильма Роуга во всех возможных направлениях. Если попытаться кратко пересказать сценические галлюцинации (насколько я их понял), история вертится вокруг Томаса Джерома Ньютона (Холл), пришельца-гуманоида, который много лет назад прилетел на Землю со своей измученной засухой планеты. Его одолевают видения прошлого и плоды его собственного воображения, связанные с образом его любимой – синеволосой Мэри-Лу».

Можно приблизительно описать и другие элементы сюжета. Ассистентка Ньютона Элли (Кристин Милиоти) переодевается в Мэри-Лу и расстается со своим мужем, «на время забыв, кто она такая», а Ньютон знакомится с загадочной Девушкой (София Энн Карузо), «посланной с миссией, которую она сначала не понимает, но затем осознаёт, что ей предписано помочь Ньютону вернуться на свою планету». Руни объясняет:

«Однако дальше становится ясно, что это Ньютон должен освободить Девушку из ее загадочного состояния, в том числе с помощью всяких темных делишек, о чем Алан Камминг сообщает во вставном клипе. Наконец, в действии появляются фигуры в черном, возглавляемые таинственным Валентином (Майкл Эспер), которых можно счесть посланцами смерти. Зрители смогут понять спектакль, если окажутся способными расшифровать рассказанную в нем крайне туманную и фрагментарную историю».

В номере New York Times от 7 декабря Бен Брэнтли тоже подытожил свою попытку пересказать сюжет важной оговоркой: «Этот пересказ – неминуемое упрощение, поскольку персонажи „Lazarus“ просто неуловимы. История <…> мечется между очевидной и почти буквальной экспозицией и заумными репликами, по которым становится понятно только одно: все, что мы видим на сцене, – не более чем плод воображения Ньютона». Дэвид Кот из нью-йоркского Time Out извинился за возможный некорректный пересказ истории: «Жалуйтесь на авторов, которые сделали сюжет „Lazarus“ столь сложным для понимания. В первые десять минут вы осознаёте, что он следует логике не то сновидений, не то гриппозной горячки, поэтому просто погрузитесь в это зрелище, не беспокоясь о последовательности событий или их взаимосвязи».

Как мы уже видели, клип «Blackstar» тоже вызвал интерес и недоумение; его снисходительно называли фантазией и критиковали за сюрреалистическое самолюбование. Но смысл последних синглов Боуи вроде бы оказался расшифрован после его смерти, когда их горькое послание неожиданно стало абсолютно понятным. Однако после лондонской премьеры мюзикла «Lazarus» в ноябре 2016 года рецензенты были столь же обескуражены, как и их нью-йоркские коллеги, и критиковали его еще громче. Сюзанна Клэпп в The Guardian признала, что после смерти Боуи шоу «приобрело определенную трогательную горечь», но назвала его «очень стильным, но недостаточно умным <…> в этой истории много ракет и космических полетов, но рассказана она ходульным языком <…> в результате – никакого движения, один лишь транс».

Рецензируя лондонскую постановку в Hollywood Reporter, Стивен Далтон заметил, что благоприятное отношение к Боуи в его родной стране «ощутимо, и это на руку мюзиклу, поскольку это шоу требует скорее восторга фанатов, чем трезвого взгляда критиков <…> поэтому лондонские рецензии, скорее всего, будут не менее противоречивыми, чем в Нью-Йорке».

«По мере того как персонажи кричат, плачут, умирают и, судя по всему, возвращаются к жизни, становится все труднее поддерживать эмоциональную связь со сценическим действием, поскольку ничего значимого просто не происходит <…> „Lazarus“ – это чрезвычайно странная история, возможно, потому, что она была наскоро скомпонована человеком, знавшим, что умирает. Однако, справедливости ради, она служит вполне уместным напоминанием о настоящем Боуи, в чьей карьере было множество претенциозных ошибок и неудачных авангардных экспериментов, а не о том несокрушимом гении арт-рока, которым он стал за последние одиннадцать месяцев посмертной канонизации».

Далтон заключает, что «тысячи давних фанатов вроде меня точно потерпят в последний раз эту сладостно-горькую лебединую песнь, спетую в его родном городе». Но когда газета The Guardian задала вопрос трем фанатам Боуи, что они думают о мюзикле, – при этом все три фаната по случайности оказались постоянными обозревателями газеты – ответы были не менее разноречивыми. Алексис Петридис описал шоу как «непонятную пьесу с подчеркнуто карикатурными диалогами, где загадочные сентенции соседствуют с неуклюжими пояснениями <…> очень сырая работа». Хэдли Фримэн разочаровал «непостижимый сюжет и абсурдные диалоги <…> последние полчаса были невыносимым занудством». «Здесь все медленно. Очень медленно, – жаловалась Ханна Джейн Паркинсон. – Запомнилась всего пара песен… непонятно, зачем тратить на это вечер в театре».

Газета The Times поставила мюзиклу одну звезду из пяти, назвав его «претенциозным мусором» и «безжизненным нонсенсом»; рецензент Evening Standard жаловался, что «это не захватывающий опыт и в основном разочаровывающе приземленная работа». В Telegraph Доминик Кавендиш отметил неожиданные последствия для пьесы, возникшие в связи со смертью Боуи: вместо раскрытия тайного смысла она превратила посещение спектакля в обязанность, в «траурный долг» фанатов, а не в повод получить удовольствие. «Кажется, что если ты не падешь ниц перед „Lazarus“, то проявишь крайнее неуважение и неблагодарность. Этот спектакль – эпитафия Дэвиду Боуи средствами музыкального театра».

Можно ли прочитать мюзикл точно так же, как и клипы «Lazarus» и «Blackstar» и альбом Blackstar, то есть другие проекты, составляющие последнее наследие Боуи? Очевидно, что он работал над этой постановкой одновременно с записью Blackstar. Он впервые захотел познакомиться с Эндой Уолшем осенью 2014 года и заранее прочитал все его книги. При встрече они обнялись, и Боуи сказал: «Я думаю о тебе уже три недели». Затем, по словам Криса О’Лири, «Боуи положил на стол четыре страницы своих заметок, и с этого все началось».

«Он показал мне схему всей истории», – вспоминает Уолш. Есть Томас Джером Ньютон; есть его спасительница – мертвая девушка; есть женщина (Элли Лазарус), «которая за время действия успевает сойти с ума»; есть психопат-убийца Валентин, «который просто хочет убить эту чертову любовь!». Повествование не будет прямолинейным, скорее это ряд событий, поданных через призму искаженного сознания Ньютона – человека, который никак не может покинуть Землю и никак не может умереть.

Таким образом, основные части схемы существовали с самого начала, и их придумал Боуи. Элли Лазарус стала просто Элли, и исходные коннотации имени были потеряны, но все остальные элементы сюжета остались нетронутыми. Если мы уже заключили, что можем угадать намерения самого Боуи в его совместной работе с Юханом Ренком, то тот факт, что в мюзикле он сотрудничал с Уолшем, Иво ван Хове, музыкальным директором Генри Хеем и со всей труппой спектакля, никак не умаляет его авторства. «Когда Боуи заболел, – вспоминает ван Хове, – мы ставили на репетициях камеру, чтобы он мог за нами наблюдать. Он звонил мне каждый день и говорил: „О, это отлично“ или „Кажется, здесь нужно еще подумать“. Особенно удивительным было то, что он никогда не давил своим авторитетом, он всегда был готов сотрудничать. Он настаивал на своем, но делал это конструктивно».

Очевидно, что он отдавал этому проекту все свои силы. Спектакль создавался во время его болезни, как и альбом Blackstar, и, вне всякого сомнения, полностью отражал его беспокойство о будущем и наследии.

На самом деле идея сочинить и поставить мюзикл была для него более личной миссией, чем последний альбом, – ведь это стало воплощением его давней мечты. Как мы видели, альбом Diamond Dogs оказался заменой сценической версии романа «1984», но ведь и альбом Ziggy Stardust он тоже изначально задумывал как рок-оперу и даже вернулся к этому замыслу в 2000-х годах, прежде чем отказаться от него окончательно. «У меня никак не получалось сделать то, что я задумал, – признавался Боуи. – Чем больше я вкладывал в этот проект, тем незначительнее он казался». Еще позднее, в 2007 году, он, судя по всему, вел с писателем Майклом Каннингемом переговоры о создании мюзикла, построенного вокруг «множества неизвестных и никогда не записанных песен Боба Дилана, найденных после его смерти. Эти неизвестные песни должен был написать сам Дэвид».

Как объяснял Каннингем в журнале GQ в январе 2017 года, Боуи «много думал о популярных артистах, которые не считаются великими, особенно о поэтессе Эмме Лазарус, написавшей поэму „Новый Колосс“ – ее слова высечены на постаменте статуи Свободы». Разговоры постепенно сошли на нет, и проект так и не был реализован, а сам Каннингем впервые узнал о мюзикле «Lazarus», только увидев афишу перед входом в театр. Он послал Боуи электронное письмо и был приглашен на премьеру. Каннингем понял, что эта постановка «напоминала задуманный нами вместе мюзикл, только центральным образом стал пришелец. Было непонятно, во всяком случае из самого спектакля, откуда взялось его название. Точнее, это было непонятно никому, кроме меня».

Итак, мы знаем, что идее мюзикла Боуи отдал очень много сил, продолжал участвовать в репетициях, несмотря на болезнь, и заставил себя прийти на премьеру, хотя, по некоторым свидетельствам, настолько ослаб, что потерял сознание сразу же после финальных поклонов. Иво ван Хове был одним из немногих, кому Боуи сообщил о раке: режиссер подтверждает, что «Lazarus» «был очень близок его сердцу, его уму, всему ему целиком». Мюзикл был как минимум столь же личным и финальным делом его жизни, как альбом Blackstar. Может быть, есть смысл рассматривать его именно с этой точки зрения?

Вполне очевидно, что «Lazarus» тоже связан с вытаскиванием вещей из старых архивов и приданием им новых форм и новой жизни. Классические номера, ставшие общеизвестными с момента их появления, теперь приобретают новый контекст и новое звучание: Кристин Милиоти вкладывает в строку из песни «Changes» «не говори им, что нужно взрослеть и бросить все это»[206] все отчаяние своего персонажа, а песня «Valentine’s Day» становится музыкальной темой психопата+-убийцы, которого играет Майкл Эспер. Именно эта деталь критикам понравилась: Дэвид Руни посчитал пение Холла и Карузо в гимне «Heroes» «исцеляющим дуэтом», а Кори Гроу признал, что «Карузо вдыхает в пещерных людей и моряков в „Life on Mars?“ тщательно отмеренное количество драмы по сравнению с множеством избыточно мелодраматических каверов этой песни».

Как и грустные отголоски песни «A New Career in a New Town» в «I Can’t Give Everything Away», как и костюм из Station to Station в клипе «Lazarus», как возвращение майора Тома в видео «Blackstar» и новая версия «Sue», мюзикл «Lazarus» стал адаптацией его старых творений в новой форме. Он активно участвовал в разработке новых аранжировок. «Мы с Дэвидом сели рядом, – вспоминает Генри Хей о работе над „Changes“ в исполнении Милиоти, – и разобрали песню такт за тактом: сперва медленное и пасторальное начало, затем он предложил свинг». Николас Пегг подтверждает, что Боуи сначала не хотел использовать «Heroes» в качестве финала и настаивал на том, чтобы Хей «кардинально изменил привычное звучание песни». Хей вспоминает, что Боуи «лично утверждал каждого музыканта для исполнения „Lazarus“». Оркестр должен был состоять «только из свежей крови».

Таким образом, еще более прямо и явно, чем в случае Blackstar, мюзикл становится приветствием и прощанием Боуи со его старыми песнями. Это не мюзикл из хитов, механически воспроизводящий былое, – это внимательная инспекция склада: каждый экспонат подвергается тщательному рассмотрению, один за другим. Боуи знал, что услышит эти песни в последний раз и что сам их никогда больше не исполнит, и он явно хотел определить, как они будут звучать впредь. Возможно, ему и не удалось полностью освободить «Changes» и «Heroes» от статуса классики караоке-баров, но он придал им новые обертоны, сделав их сложнее и многомернее.

Два часа без антракта, полные неясных снов, видений и двойников, возможно, и могли показаться зрителям слишком долгими, но подход авторов к персонажам и сюжету не сильно отличается от клипов «Lazarus» и «Blackstar». Просто в течение десяти минут такое выдержать, конечно, куда легче (хотя, как мы видели, у некоторых критиков не хватило терпения и на это). Как и Пуговичные Глаза в клипе «Lazarus», Ньютон в мюзикле заканчивает историю там же, где начал: лежа на полу сцены и глядя вверх, в промежутке между жизнью и смертью. По словам художественного директора театра Джеймса Никола, этот спектакль рассказывает «о выборе между жизнью и желанием вырваться из этого уровня существования».

Тем не менее в самом конце на одном из огромных экранов мы видим, как космический корабль, построенный Девушкой вокруг Ньютона из малярной ленты, уносит его в космос. Хотя бы в одном смысле он освободился; раздвоившись, он может и обрести свободу, и остаться на Земле. Ван Хове соглашается, что мы видим Холла «все еще живым на сцене, хотя в своих мыслях он улетает к звездам», но Энда Уолш, что характерно, предлагает немного иную интерпретацию: по его мнению, Ньютон «просто принимает <…> свою смерть». У Майкла К. Холла третья точка зрения на своего персонажа: «Когда Девушка возвращает Ньютону жизненные силы, он снова возрождается <…> чтобы подготовиться к смерти. Возможно, все так. Или не так».

Если уж три непосредственных соавтора не могут договориться о смысле финальной сцены, то нам не стоит и надеяться понять ее своими силами, однако основные идеи все же вполне ясны. Мюзикл «Lazarus», как и другие части финального проекта Боуи, исследует границы между жизнью и смертью, возвращается к его прошлому и инвентаризирует его наследие. Часть этого наследия, как мы видим в клипе «Blackstar», будет передана молодому поколению. О’Лири отмечает, что Боуи занимался и своим материальным наследством, выбирая наследников и «описывая собственность». Он писал новые песни, пересматривал старые и передавал их другим. Так, песню «Lazarus» теперь исполняет Холл и, по мнению критиков, его живые исполнения – не копия, а адаптация Боуи, пусть и сохраняющая некоторые его характерные жесты и вокальные приемы. Холл стал в каком-то смысле новым аватаром Боуи, персонажем, который продолжит петь и после его смерти.

Майкл К. Холл родился в 1971 году, на несколько месяцев раньше Данкана Джонса. София Энн Карузо родилась в 2001 году, менее чем через год после Лекси Джонс. Последняя сцена спектакля, где Ньютон то ли умирает, то ли отправляется на небеса, то ли и то и другое одновременно, – это дуэт двух актеров: главного героя-пришельца и девушки, которую он спас (или она его спасла, или и то и другое одновременно). «Я буду королем, – говорит Ньютон то ли в шутку, то ли всерьез. – А ты… ты будешь королевой»[207]. Это интимный разговор о будущем двух персонажей, находящихся в возрасте сына и дочери Боуи, и он не мог не понимать значимости этого момента. Возможно, он именно это и имел в виду.

О’Лири замечает, что «в этом спектакле множество „Девушек“», включая «девушек-тинейджеров», никак не связанных с персонажем Карузо. Но если они созданы самим Боуи или при его участии, то они точно говорят нам о его настроении и его (возможно, бессознательных) приоритетах во время, когда круг его возможностей стремительно сужался, а его собственный конец был уже недалеко.

«Я хочу, чтобы Лекси была моим приоритетом, – сказал он журналистам в июне 2001 года. – Я хочу проводить с ней как можно больше времени».

«Он понимает, что стареет и живет ради своей дочери. Он думает: „Сколько мне осталось? Это самое ужасное в жизни, ведь ты понимаешь, что все, что ты любишь, уйдет от тебя, а ты уйдешь сам, и тут ничего не поделать. Я смотрю на Лекси и понимаю, что настанет момент, когда я не смогу быть рядом с ней. Эта мысль для меня просто невыносима“».

Алексис Солоски в рецензии на нью-йоркскую премьеру мюзикла «Lazarus» заключает: «Маловероятно, что именно этого хотели его создатели». Возможно даже, с учетом всех сопутствующих проблем, мюзикл не был полностью закончен или, как это сформулировал критик Стивен Далтон, «собран на скорую руку». Роль убийцы Девушки Алана Камминга была вырезана из лондонской постановки, что говорит нам о том, что сама пьеса была завершена не полностью. Крис О’Лири считает, что мюзикл «был, среди прочего, отражением хода мыслей Боуи». Возможно, это действительно одна из причин того, почему «Lazarus» сложно понять: он стал отражением процесса многомесячных размышлений, как лист бумаги, прижатый ко множеству невысохших живописных холстов, а потом повешенный на стену. С другой стороны, возможно, что, в отличие от альбома Blackstar, этот мюзикл был поставлен не для нас. Возможно, он был слишком личным для критиков и поклонников Боуи, ведь под определенным углом его вполне можно понять как незаконченное письмо, адресованное Лекси.

* * *

В день, когда он умер, произошло еще кое-что. Я получил электронное письмо, но не на мой обычный адрес, а на адрес, который я завел для своего исследования и указал на сайте с фотографиями из моих путешествий и моими портретами в разных ипостасях Боуи. Одна девушка наткнулась на этот адрес и написала мне. Я не помню ее имени (я давно забросил этот почтовый адрес), но помню, что она тогда была подростком, фанаткой Боуи, жутко расстроенной его смертью. Она писала, что ей не к кому больше обратиться, что она не уверена, получит ли ответ, но что надеется на понимание. Письмо начиналось: «Дорогой Дэвид!» Она обращалась не ко мне, а к моему аватару.

В тот момент я был погружен в жизнь и творчество Боуи конца 1990-х. Я увлеченно изучал ранние записи в его блоге, его онлайн-послания фанатам и его интервью об интернете. Особенности его устной и письменной речи – постоянные метафоры, каламбуры, шутки и иронические фразы – роились в моей голове. Я написал корреспондентке от имени Боуи. Мне даже не пришлось ничего придумывать: слова и фразы выходили из-под пальцев сами собой, будто бы я стал проводником его мыслей. Я постарался ее утешить. Да, он отправился в новое путешествие, но, возможно, он когда-нибудь из него вернется. А пока что он с нетерпением предвкушает новые впечатления. Я не уверен, как работает почта в том месте, куда я направляюсь, но все равно пиши мне, когда захочешь. Такой вот примерно текст. Она ответила, поблагодарив «Дэвида» за то, что он ее утешил. Меня он тоже утешил. Вскоре я закрыл этот аккаунт. Мне казалось, что он сделал свое дело. А мне было пора двигаться дальше.

А почти через год после его смерти случилось еще кое-что. В свой семидесятый день рождения Дэвид Боуи – уже ставший дедушкой – выпустил четыре новых песни. Они, по вполне понятным причинам, звучали очень знакомо: раньше их исполняли и записывали участники постановки «Lazarus», вместе с новыми версиями песен «Changes» и «Heroes». Занятная инверсия: теперь к ним прикладывал руку сам Боуи. Заглавная песня «No Plan» в оригинале исполнялась Софией Энн Карузо в роли Девушки – ее версия была звонкой, нежной и возвышенной. У Боуи она превратилась в страстную исповедь и завещание: наконец-то у него появилась собственная «My Way», песня, которую он впервые пытался спеть в 1968 году, а потом переработал в «Life on Mars?». Но если у Синатры «My Way» – уверенный и немного позерский взгляд на прошедшую жизнь глазами бывалого мужчины, постепенно приближающегося к финалу, то Боуи превращает «No Plan» в послание из иного мира, в сообщение о жизни после жизни. «Здесь, здесь нет никакой музыки, – начинается песня. – Я теряюсь в потоках звуков. Здесь, неужели я теперь нигде?»[208]

Режиссер Том Хингстон снял на эту песню клип. В ночной витрине магазина мерцают бледно-голубые экраны телевизоров. Проезжает такси. Уличные фонари подсвечивают капли дождя на стекле. Экраны телевизоров мигают и на них появляются фрагменты передачи Боуи – отдельными словами или короткими фразами. «ЗДЕСЬ». «Я ПОТЕРЯЛСЯ». Молодой человек в бейсболке останавливается посмотреть. «КУДА. Я КОГДА-НИБУДЬ ПОПАДУ. НУ КУДА ЖЕ». «Просто туда»[209], – добавляет Боуи, и через экраны пролетает птица.

У витрины останавливается второй зритель, потом третий. Голос Боуи набирает силу, и на экранах появляются следующие строки. «ВСЕ, – слово расплывается и искажается, – ВЕЩИ, КОТОРЫЕ СОСТАВЛЯЮТ МОЮ ЖИЗНЬ. МОИ ЖЕЛАНИЯ. МОИ НАСТРОЕНИЯ. МОЕ МЕСТО ЗДЕСЬ». Вид на Нью-Йорк с высоты птичьего полета: «Второй авеню уже не видно», – поется в песне. У витрины уже собралась небольшая толпа. «НЕ О ЧЕМ ЖАЛЕТЬ», – поет Боуи, а зрители пристально смотрят на фотографию Земли из космоса, которую он им показывает. «Это нигде, но я здесь, – продолжает он и заканчивает: – НО ЕЩЕ НЕ СОВСЕМ»[210]. Короткий кадр с самим Боуи – картинка с обложки коллекции синглов 1993 года – выглядит как визуальная подпись; потом трясущиеся кадры ручной камерой: ракета по дуге взлетает в небо, а затем опускается. Картинка нечеткая, но мы можем догадаться, что это съемки полета «Аполлона-11» на Луну в июле 1969 года, который послужил источником вдохновения для «Space Oddity». Мы оглядываемся в прошлое, на то время, когда он еще только становился звездой. Экраны ненадолго становятся кроваво-красными – цвета Марса, – а потом снова голубыми. Толпы у витрины уже нет.

Это последнее, юбилейное послание как нельзя лучше определяет и соединяет разрозненные пути, по которым Боуи не успел пройти до конца: песня из мюзикла адаптируется к новым целям и сливается с Blackstar, связывая концы нитей. Боуи снова становится Ньютоном – телевизионный магазин называется Newton Electrical, а множество телеэкранов напоминают нам о сцене из «Человека, который упал на Землю», – но он вновь входит и в роль майора Тома, потерянного в космосе астронавта, посылающего свое последнее сообщение на Землю. Здравствуйте еще раз, «Space Oddity», саундтрек к лунной миссии 1969 года, и «Ashes to Ashes» («До меня дошли слухи из центра управления полетом… о, нет, не говори, что это правда»[211]). Еще одно прощание с героем старой песни. Передача сообщений через телеэкраны весьма уместно напоминает нам о фильме «Луна» – Боуи как искусственный интеллект, – а текстовый диалог на экране активно используется и во втором фильме Данкана Джонса «Исходный код», где мертвецу дается дополнительное время на одну последнюю миссию, и он использует эту возможность, чтобы позвонить своему отдалившемуся отцу.

Итак, опять здравствуй и прощай, Дэвид Боуи: песня «No Plan» еще раз делает его бессмертным, теперь в виде чистой энергии и голоса, который без особого пафоса может появляться в самых обычных местах, говорить с простыми людьми и продолжать еще долго звучать после физической смерти Дэвида Джонса. Он продолжает существовать, как становится понятно из клипа «Blackstar», через своих слушателей, восхищенно внимающих его посланию, на время собравшись в его сияющем храме и расходясь после окончания песни. В этом случае, однако, фанатами Боуи становятся не только его молодые поклонники, но и множество случайных прохожих разного возраста и цвета кожи, собранные им во временное сообщество. Они – фанаты через год после его смерти, они представляют всех нас, продолжая нести горящий факел и сохраняя ему жизнь. Он присутствует в своем отсутствии, в своей новой форме: теперь мы, строго говоря, можем называть его Дэвид Боуи, как светило, закрытое затмением, но все еще сияющее во мраке.

Снова появляется «синяя птица» из клипа «Lazarus» цвета телевизионного экрана – «голубой, голубой, цвета электрик»[212], как Боуи описывал его в песне «Sound and Vision» сорок лет назад, – и она наконец свободна. Виды Второй авеню, отсылка к мюзиклу «Lazarus» (его показывали в театральном зале, расположенном между Второй авеню и Боуэри) и в широком смысле к принявшему Боуи Нью-Йорку, транслируются на улице его родного Лондона – рядом с магазином мы видим указатель: Фоксгроув-роуд. Здесь, в лондонском районе Бекенхем, они с Мэри Финниган жили в 1969-м, и именно там он написал «Space Oddity». На самом деле съемки проходили в другом месте, и указатель Фоксгроув-роуд появляется в кадре преднамеренно.

Последний клип Боуи был снят в помещении прачечной на Эндуэлл-роуд в юго-восточном районе Лондона, Брокли. На стене рядом с несуществующим магазином телевизоров все еще остается реклама: «Чистота семь дней в неделю». Я мгновенно узнал это место. Я жил на этой улице с 2000 до 2007 года и проходил мимо этой прачечной почти каждый день.

Конечно же, это чистое совпадение. В этом не могло быть ничего предумышленного. Но в данном случае логика меня не интересует – осталось только чувство неумолимой судьбы. Я провел целый год глубоко погруженным в жизнь Боуи, побывав во всех его старых пристанищах: от Брикстона до Бромли, от Бекенхема до Берлина и от Лозанны до Нью-Йорка. И вот теперь, в свой семидесятый день рождения, он наконец пришел ко мне домой. Все кончилось хорошо. Прекрасное окончание важной главы в моей жизни.

Но Дэвид Боуи, конечно, останется.

Заключение:

Дэвид Боуи – наследие

Где мы теперь? Где теперь он? Все еще присутствует в своем отсутствии, все еще появляется в неожиданных местах и в странных обличьях, подобно духу, вселяющемуся в оставленных им людей, а потом вновь исчезающему. В 2016 году в диснеевском мультфильме «Моана» прозвучала песня, которую мог бы написать двойник Боуи из его глэм-рокового периода. Лин-Мануэль Миранда сочинил ее для Джемейна Клемента, ранее уже имитировавшего вибрато Боуи с акцентом кокни в сериале «Полет Конкордов». «Посмотри, как я сияю неограненным алмазом… всем напоказ»[213]. Пародист Стиви Рикс довел до конца эту историю, исполнив песню в интернет-клипе голосом Боуи и заявив, что это случайно найденная старая запись.

Подлинные записи тоже время от времени публикуются наряду с новыми изданиями старых композиций. В июле 2018 года альбом Never Let Me Down назвали, возможно, самым неудачным в каталоге Боуи, прошел полный ремастеринг: ударные, гитары и бас записали заново, оставив от оригинала лишь вокальную партию. «Посмертные проекты порой выглядят неоднозначно, – прокомментировал событие композитор Нико Мьюли, – но в некотором смысле то, что его группа и экосистема продолжают жить без него, – на самом деле прекрасно». Через несколько дней имя Боуи опять появилось в новостях: бывший барабанщик группы The Konrads Дэвид Хэдфилд раскопал среди хлама у себя на кухне давно утраченную демозапись песни «I Never Dreamed». Она была продана на аукционе за 32 тысячи фунтов. А вот «Blaze» все еще пребывает в подвешенном состоянии, ожидая официального релиза: считается, что она стала последним треком, записанным Боуи во время сессий Blackstar, и Николас Пегг – один из немногих слышавших ее – назвал песню оптимистичной, вдохновляющей и радостной. Мы тем временем вынуждены обходиться его аватарами и имитаторами.

В мае 2017 года Джиллиан Андерсон имитировала южно-лондонский акцент и легкое пришепетывание Боуи из «Life On Mars?» в сериале по роману Нила Геймана «Американские боги»: «У тебя есть передатчик и фаза питания. Но проводка сгорела. Ты только посмотри на себя. Избил не того парня»[214]. В фильме «Восемь подруг Оушена», вышедшем летом 2018-го, Кейт Бланшетт одета в копию серо-голубого костюма из «Life on Mars?», что в очередной раз подчеркнуло андрогинность образа Боуи в ранние годы. Как еще в 2003 году показала Кейт Мосс, сфотографировавшись для Vogue в его классическом наряде, а потом подтвердила Иселин Стейро в клипе «The Stars (Are Out Tonight)» 2013-го, для изображения молодого Боуи больше всего подходят изящные стройные женщины.

Голос Боуи тоже вернулся из воображаемого архива: два актера озвучивали его в радиопостановках. В радиопьесе «Последний дубль» («The Final Take»), написанной Дэвидом Морли и транслировавшейся в январе 2018 года, комик-пародист Джон Калшоу немного приглушил свою типичную гротескную манеру и представил строгий и сдержанный образ Боуи в студии, где записывался альбом Blackstar. Другая радиопостановка BBC под названием «Low» (июль 2018 года) посвящена берлинскому периоду: у Дэниела Уэймана получился размашистый сатирический портрет Боуи. Судя по всему, поздние периоды его творчества пока доступны только для сдержанных и уважительных интерпретаций, а вот с его версией из середины семидесятых уже можно обращаться как угодно, во всяком случае, на радио. Данкан Джонс резко отрицательно встретил новость о готовящемся фильме «Дэвид Боуи: История человека со звезд» («Stardust»)[215]. «Я уверен, что ни у кого нет прав на музыку для байопика… я бы об этом обязательно знал»[216]. Он иронично заметил, что приветствовал бы только мультфильм про персонажей его отца, да и то если бы сценарий написал Нил Гейман, а режиссировали бы его те же люди, что создали анимационный фильм «Человек-паук: Через вселенные» («Spider-Man: Into The Spider-Verse»)[217]. Собственная дань памяти отцу в исполнении Джонса-режиссера была очень скромной и деликатной: посвящение в конце нетфликсовского фильма 2018 года «Немой» («Mute»), где присутствует версия «Heroes» в аранжировке Филипа Гласса, да еще несколько вдумчивых твитов в ключевые годовщины, в которых он делился своими мыслями с широкой аудиторией поклонников Боуи.

В театре записанный голос Боуи (в исполнении Роба Ньюмана) продолжал беседовать с беспокойным фанатом Мартином (в исполнении Алекса Уолтона) в постановке пьесы Адриана Берри «От Ибицы до Норфолкских озер» («From Ibiza to the Norfolk Broads»); впервые она была показана в октябре 2016 года, а потом еще шестнадцать месяцев актеры гастролировали с ней по разным городам. В этой пьесе Боуи присутствует только в качестве утешающего голоса: произносимые Робом Ньюманом реплики заимствованы из разных интервью, за исключением прямых обращений к главному герою. Да, в отсутствие Боуи нам остается только воображать себе его возможные слова или придумывать новые реплики, новые сцены и даже новые песни.

Само собой, клип «Blackstar» – не последний раз, когда мы услышали о майоре Томе. Возможно, для самого Боуи это и был финальный выход, но уже в 1969 году Том стал общественным достоянием («газетчики хотят знать, какой марки у вас рубашки»[218]), и теперь он свободно летает по массовой культуре. В 2017 году к нему обратился Люк Бессон в саундтреке к фильму про галактические полеты и контакты с инопланетянами «Валериан и город тысячи планет» («Valerian and the City of a Thousand Planets»), а в феврале 2018-го Илон Маск отправил его в открытый космос в виде одной из фонограмм на плеере запущенного на орбиту автомобиля Tesla Roadster. Водитель-манекен (Маск назвал его Старменом) теперь летает в безвоздушном пространстве как реальный двойник майора Тома из клипа «Blackstar».

Как мы увидели в первой главе, смерть Боуи породила карикатуры, мемы и твиты о его возвращении в родной звездный дом. К лету 2016 года появилась шутливо-конспирологическая теория, что Боуи был стабилизирующим центром миропорядка или, согласно твиту актера Пола Беттани, «клеем, удерживающим целостность Вселенной». «Реальность продолжает рушиться после смерти Боуи», – гласил заголовок в NewsThump в июле 2016-го. Сама статья была, конечно же, иронической, но в ее основе лежало искреннее чувство: как печально констатировал один фанат на фоне новостей о смертях других знаменитостей и террористических актах по всей Европе, «после смерти Дэвида Боуи мир просто разваливается на куски, ну правда же!».

В июле 2018 года Боуи вспомнили снова – на этот раз в связи с находкой в Александрии запечатанного саркофага. «Вот они открывают таинственный черный саркофаг, – написал некто @iucounu в твите, собравшем 17 тысяч лайков, – а там Дэвид Боуи, живой и здоровый, и он тут же принимается чинить ход времени, используя оккультные знания, хитростью выведанные в потустороннем мире». Посмертно Дэвида Боуи – в шутку и не совсем – всё еще считают современным богом.

Самые преданные фанаты, как и следовало ожидать, не дают пламени погаснуть. В Берлине в 2017 и 2018 годах артист с псевдонимом Крайон Джонс выступал в образе Игги Стардаста в глэм-роковом мюзикле «Любовь к пришельцу» («Loving the Alien») – «истории любви, секса, одиночества, предательства, семейных отношений и галактического апокалипсиса». В Британии Энди Джонс и Ник Смарт работают над последним изданием роскошного журнала David Bowie: Glamour, чей дизайн был разработан Лиззи Кейпуэлл с использованием живописных обложек работы Хелен Грин и включен журналом GQ в список «100 лучших предметов в мире в 2018 году». В Бруклине выставка «David Bowie Is» продолжалась до июня 2018 года, а в одной из местных галерей экспонировались посвященные Боуи работы его фанатов. Это был последняя остановка в пятилетнем турне экспозиции, однако весной следующего года выставка возродилась в форме приложения для смартфонов. Боуи был одним из ранних пользователей интернета и предсказывал его «невообразимое» влияние на культуру в интервью Джереми Паксману еще в 1999 году; после его смерти интервью приобрело вирусную популярность. Казалось удивительно уместным, что архивные материалы о его жизни сохранятся в формах виртуальной реальности.

Конечно же, музыку Боуи по-прежнему регулярно исполняют живьем. Брюс Спрингстин, отдавая долг за каверы своих песен «Hard to Be a Saint in the City» и «Growin’ Up» эпохи Pin Ups, в январе 2016 года сыграл на концерте «Rebel Rebel». Через несколько недель Майкл Стайп[219] пошел по пути группы Nirvana на MTV Unplugged и исполнил акустическую версию «Man Who Sold the World» на The Tonight Show. В марте 2016 года на концерте в Торонто Принс плавно перешел от простой фортепианной аранжировки своей песни «Dolphin» к «Heroes» (это случилось меньше чем за месяц до его собственной смерти). Певица Лорд, одетая в белую блузку в стиле Изможденного Белого Герцога и черный жилет, вышла на пустую сцену на церемонии Brit Awards 2016. Она была одной из официальных наследниц Боуи – он великодушно назвал ее «будущим музыки» – и удачно выступила его аватаром на сцене в его отсутствие.

Трибьют-группы тоже не прекращают деятельность, хотя их выступления теперь – дань прошлому, а не попытки имитировать живую легенду. Только в Великобритании активно выступают группы The BowieXperience, Absolute Bowie, Ultimate Bowie, Aladdinsane, David Live и моя собственная группа Thin White Duke. В более элитном и дорогом сегменте бывшие коллеги Боуи продолжают играть на сцене в сопровождении других музыкантов и специальных гостей: в шоу «A Bowie Celebration» главные роли играют пианист Майк Гарсон и соло-гитарист Эрл Слик, а барабанщик Вуди Вудманси и басист/продюсер Тони Висконти возглавляют группу Holy Holy. «Мы не трибьют-бэнд, – заявляет Висконти на своем веб-сайте. – Мы настоящая группа!» На сайте Bowie Celebration присутствует аналогичное конкурирующее заявление: «Это не кавер-бэнд. Это настоящая группа. Ближе к Боуи быть невозможно». В отсутствие самой звезды нам предлагают опосредованную связь с ней через ее бывших коллег. Возможно, сам Боуи немного удивился бы склокам своих музыкантов спустя годы после его смерти по поводу того, кто из них настоящий.

Когда я пишу эти строки, Тони Висконти и Майку Гарсону уже за семьдесят, а Вуди Вудманси и Эрлу Слику – под семьдесят. Я был на многих трибьют-концертах, от любительских до элитарных, и везде меня в основном окружали люди постарше. В моем сознании Боуи все еще обращается к тринадцатилетнему подростку, который впервые открыл для себя песню «Ricochet» на кассете Let’s Dance, но сейчас, слушая его музыку в концертном исполнении, я чувствую себя неуютно, осознавая, что все музыканты его группы уже достигли пенсионного возраста, а основная аудитория наиболее преданных поклонников всего лет на десять их моложе. Впрочем, чисто арифметически это неудивительно. Боуи родился в 1947 году. Сегодняшние восемнадцатилетние появились на свет в самом начале 2000-х. Для них слушать Боуи – все равно что для меня (я родился в 1970 году) подростком увлекаться музыкой Фрэнка Синатры, Билли Холидей или Эдит Пиаф (все они родились в 1915-м); не то чтобы немыслимо, но весьма странно. Боуи на два поколения старше нынешних тинейджеров. Переживет ли его наследие поколение, полюбившее его в юности, в 1970-х и 1980-х годах? Сейчас Боуи остается живым благодаря людям, выросшим вместе с ним, как я. Но что будет с ним в 2050-м?

* * *

Боуи впервые появился на занятиях в техническом колледже Бромли в сентябре 1958 года, приехав туда на автобусе № 410 вместе с Джорджем Андервудом. Я приехал туда на убере с железнодорожной станции Южный Бромли в июне 2018-го. В фойе Bromley Tech (сейчас этот колледж называется Ravens Wood School, но здание почти не изменилось) я ждал представителя колледжа под лестницей, где Боуи когда-то репетировал с Питером Фрэмптоном. Андервуд вспоминает, что тоже иногда к ним присоединялся: «Я играл на гитаре, а Дэвид пел – обычно песни Бадди Холли или Everly Brothers. У него было прекрасное чувство гармонии».

Заведующая кафедрой музыки Элизабет Поттер-Хикс провела меня вверх по этой лестнице, мимо стенной росписи с изображением Боуи, в аудиторию, в центре которой стояла ударная установка, а у стен – множество других инструментов. Она представила меня группе учащихся шестого класса музыкального отделения. Это их аудитория, их территория, и они чувствовали себя расслабленно, негромко беседуя между собой. Молодые люди были слегка возбуждены экзаменационной сессией, но при этом вполне вежливы и внимательны и все как один в униформе (хоть и обновленной), в галстуках и пиджаках. Посреди нашего разговора в аудиторию ворвались еще трое юношей, только что сдавших последний экзамен; они обошли комнату, приветствуя друзей и весело извинившись передо мной за вторжение. Две девушки участвовали в разговоре только время от времени. Когда эти студенты родились, Боуи было 54 года, и он работал над 22-м студийным альбомом Heathen. Всего через несколько лет у него начнутся проблемы с сердцем и он будет вынужден практически уйти со сцены, поселившись в Нью-Йорке. Я хотел понять, что именно он для них значит – если вообще хоть что-нибудь значит – и чем, по их мнению, он запомнится.

Конечно же, все они знали о Боуи из-за шумихи в СМИ после его смерти. Уже 11 января в Ravens Wood приехали телевизионщики в поисках эксклюзивного материала. Некоторые студенты заранее начали репетировать песню «Space Oddity», но перед камерами ее пришлось исполнить без особой подготовки. «Они действительно ее прочувствовали», – подтвердила Элизабет. Для пятнадцатилетнего студента по имени Джордж Хант это было первым знакомством с Боуи. Боуи понадобилось умереть, чтобы о его жизни стали публично вспоминать, и Джордж обратил на него внимание.

Другие впервые узнали о Боуи, поступив в школу, которая гордится своей ролью в его истории. В актовом зале висит еще один его портрет – рядом с портретом писателя и драматурга Ханифа Курейши, учившегося здесь же поколением позже. Студенты музыкального отделения изучают краткий курс творчества Боуи. Зандер Солис никогда не слышал о Боуи до поступления в школу. «А потом мы стали играть на занятиях его песни, и мне они показались очень энергичными, – с готовностью вспоминает он. – Их действительно приятно слушать».

Я представил реакцию Боуи на характеристику «приятно» – учитывая, сколько сил он потратил на борьбу с бинарностью, расширение границ допустимого и эксперименты со стилями и жанрами. Я спросил Зандера, с каких песен Боуи он начинал. Он ответил: «Let’s Dance» и «Modern Love». С того самого альбома, который так захватил меня в 1983 году. Они записали каверы этих песен и подробно объяснили мне, что происходит на записи, включая аранжировки, технические и продюсерские нюансы, вплоть до позиционирования отдельных ударных инструментов в стереомиксе. Как и говорила Элизабет, они с головой погрузились в музыку, и их подход заметно отличался от моего: в те годы я больше интересовался поэтическими достоинствами песен. Кто-то вспомнил, что еще они играли песню «Starman», и они с готовностью запели хором ее припев. Я тоже решил подпеть – и они не остановились и не засмеялись. Все-таки Зандер, похоже, нашел правильное слово. Это было приятно.

Некоторые из них впервые узнали о Боуи от родителей или учителей. Эллора Ковальчик – она не сразу сказала мне свою фамилию, зная, что записать ее на слух не так просто – услышала о Боуи от куратора шестого класса, когда ей было одиннадцать лет. «Это было какое-то дурацкое задание по английскому, – сказала она с легким оттенком раздражения. – Нужно было написать что-то типа о полетах в космос, а он был фанатом Боуи и поставил нам „Space Oddity“ или что-то типа того. Я плохо помню, это давно было, но тогда я услышала его в первый раз». Ее голос немного потеплел: «Вот тогда-то я на него и подсела».

У Алекса Геттинга, учившегося здесь в 1980-х, был аналогичный эпизод, но не с учителем, а с отцом:

«Он чрезвычайно гордился тем, что учился в одной школе с Дэвидом Боуи, и это, видимо, было главной причиной отправить меня туда же. Он ставил мне многие его песни. Мне они, безусловно, нравятся, но для меня это не самые любимые песни на свете. То есть я уважаю его, я ценю старую музыку, а у него хорошая музыка, но она не обязательно…»

Он рассмеялся. «Ну… она не попадет в мой плейлист».

Мать Джо Спитери «была большой фанаткой… она буквально заставляла меня его слушать и давала мне его диски. Она даже пару раз была на его концертах». Опыт Джо похож на мой, однако тридцатью годами ранее, и вместо моих кассет у него уже были компакт-диски. «Еще в раннем детстве, когда мы ездили куда-то далеко, она ставила Боуи в машине. Мы просто слушали его все время, и так я узнал его музыку. А потом он начал мне действительно нравиться, и когда мама сказала, что он учился в этой школе… я тоже захотел сюда поступить».

Первые песни, которые он помнит, – «Changes» и «Life on Mars?» с какого-то сборника. «Но мне нравились все его песни… они звучали… хорошо», – он пытался подобрать правильные слова.

Зандер перебил его: «Вне времени».

В моем университете, как я уже писал раньше, один студент был до глубины души поражен тем, что Боуи занимался апроприацией гей-культуры и использовал соответствующие образы. Я рассказал эту историю школьникам. Они отнеслись к этому толерантно. «Я думаю, Боуи вообще-то сделал больше в социальном смысле, чем в музыкальном», – заметила Эллора.

«Похоже, он так много сделал, особенно для гей-сообщества и для всей этой идеи разных гендеров. Он типа это начал… то есть, конечно, начал не он, люди и раньше это чувствовали, но он привлек к этому внимание и повлиял на других. Даже сейчас люди не до конца понимают идею перемены гендера, и, мне кажется, Боуи, через своих разных персонажей и все такое, показал это… каково быть не мужчиной и не женщиной. В восьмидесятые у мужчин было модно пользоваться косметикой. Он наверняка и на это повлиял».

«Хорошие были времена!» – добавил я, вспомнив свою юность. Она не обратила внимание.

К разговору присоединился еще один молодой человек, Шон Кенни. «Я думаю, он это делал, подражая трансвеститам, а их движение было прочно связано с борьбой за права геев, со всеми этими стычками с полицией в баре Stonewall».

Считают ли они, что он заимствовал культуру меньшинства и эгоистично использовал ее для собственных целей?

«Это вы про интерес к культуре и культурную апроприацию? – Эллора услышала знакомую тему. – Я много обсуждаю это с друзьями, ведь мои предки происходят из множества этнических групп. Я для себя решила, что если ты не интересуешься этой культурой по-настоящему, то это чистая апроприация. Но он, как мне кажется, действительно интересовался гей-культурой и действительно ее понимал, поэтому он помогал ей и поддерживал ее. Тут не было никакого воровства или чего-то такого».

Джордж вспомнил анекдот про американское турне Боуи и его «мужское платье». Оказалось, он знал эту историю в мельчайших подробностях:

«Альбом еще не вышел, а он поехал на американский Юг и ходил там в платье – просто так, для прикола! И мужик на улице наставил на него пистолет и сказал: „Ты что тут вытворяешь?“ А Боуи просто встал перед ним и сказал: „Мне кажется, я выгляжу прекрасно“. И ушел. Мужик остолбенел. Мне кажется, он просто их дразнил, и ничего бы они ему не сделали. Он был уверен в том, что делает, и в том, что он олицетворяет…»

«Но ведь потом он от многого из этого отказался», – возразил ему Шон.

«Думаю, в глубине души он был экспериментатором и просто хотел все на свете попробовать. Поэтому он брал эти кусочки гей-культуры, брал кусочки черной культуры, любой культуры. С одной стороны, можно считать это апроприацией или обессмысливанием этих культур, но, с другой стороны, я думаю, он просто живо интересовался тем, что можно в разных местах почерпнуть».

Эллора продолжила тему расовой апроприации, вспомнив увлечение Боуи соулом в середине 1970-х. «Но ведь он действительно тогда поехал в Филадельфию. Он вовсе не глумился над ними и не воровал их ритмические рисунки. Он поехал к ним, изучал их музыку, общался с ними, а потом все это использовал».

«Да, это потребовало большой работы», – вставил я.

«Именно! И это абсолютно нормально и приемлемо. Он все это действительно освоил».

«Трудно сказать, имел ли он все это в виду на самом деле, – добавил Джордж. – Из его интервью трудно понять, где он притворяется, а где это действительно Дэвид Боуи. Особенно в период… как его… Изможденного Белого Монаха». Все рассмеялись. Я заверил его, что Изможденный Белый Монах мог бы стать прекрасным сценическим псевдонимом. «Было очень трудно, – продолжал Джордж, поправившись, – трудно понять, где говорит Герцог, а где он сам».

Хорошо ли поступил Боуи, опровергнув свои ранние слова о том, что он гей или бисексуал? Джордж немного подумал. «Я бы сказал, что он зря назвал это ошибкой. Лучше бы сказал просто: тогда я был таким, а сейчас я другой. Когда ты называешь что-то ошибкой, ты, по сути, говоришь, что это было плохо. Напиться и натворить глупостей – это ошибка. Но вовсе никакая не ошибка, если сначала ты такой, а потом… – он искал подходящее слово, – ты больше себя с этим не идентифицируешь».

Они скептически отнеслись к тому, что бывшие музыканты Боуи продолжают выступать с его музыкой. «Наверное, такие концерты интересны тем, кто вырос с Боуи, а не молодым людям, которые заинтересовались им недавно», – сказал Шон. Джордж предположил, что будущее Боуи – в интернете, на таких платформах, как YouTube, а не в концертах трибьют-групп. «Лучше смотреть не на то, как другие музыканты играют живьем, а смотреть самого Боуи живьем, – он подчеркнул слово „самого“, – на концертах двадцати- или тридцатилетней давности. А еще есть каверы или песни, написанные под его влиянием».

Джо согласился:

«Человек может наткнуться на его песни в каком-то плейлисте, ничего не зная о Боуи, а потом включить их в собственную музыку. Сэмплы из его песен могут быть использованы в других песнях – и люди, которые ничего о нем не знают, будут фактически слушать его музыку. Появятся новые ремиксы, и родители будут ставить их своим детям, передавая его музыку по наследству».

Познакомят ли они с музыкой Боуи своих детей? Хор голосов: «Конечно!» «Но, типа, ненавязчиво, – добавил Зандер, – скорее как у Джо, родители которого просто слушали при нем Боуи, когда он был маленьким».

Каким люди запомнят Боуи? Шон погрузился в историю: «Чем дальше смотришь в историю, тем меньше остается запомнившихся музыкантов – и так до классических композиторов, которых осталось по одному на каждые десять-двадцать лет. Но я думаю, он попадет в число тех, кого и дальше будут слушать и запомнят на долгие годы, даже если это и будет восприниматься как старая музыка, музыка твоих бабушек и дедушек».

Они признали, что, будучи музыкантами и учась в той же школе, что и Боуи, они не совсем типичны для своего поколения. Я спросил, что думают о Боуи их друзья из других школ. Шон ответил пародийным глупым тоном: «Они, типа, спрашивают: „Это тот, с молнией на лице? Тот странный дядька?“»

«Они знают, что глаза у него были разного цвета, – добавил Джо. – И они знают песню „Changes“, потому что она была в саундтреке „Шрека“». Все рассмеялись.

«Все они знают о Боуи только то, что он был довольно странным человеком», – объяснил Шон.

Джо как давний фанат Боуи с досадой вздохнул: «Если бы они изучили причины того, почему он делал то, что делал, и выяснили предысторию каждой песни, тогда бы они кое-что поняли».

«Для многих людей он останется символом, как Элвис, – предположил Джордж. – Пара цитат, лицо, имя… в общем, исторический персонаж. А его вклад в популяризацию гей-культуры точно запомнится. Может быть, через тридцать лет снова появится мода на песни в духе Боуи, или новые хипстеры заново откроют его для себя. Он запомнится немногим, тем, кто слушает старую музыку».

«Или останется одно имя», – пессимистично добавил Джо.

«Я уверен, что поклонники будут использовать сэмплы из его песен, – заверил его Джордж. – Люди все равно будут слушать Боуи, но через других музыкантов, даже не обязательно осознавая, чья это музыка на самом деле».

А будут ли люди слушать такие, песни как «Let’s Dance»? Зандер вмешался: «Я точно буду!» Снова дружный смех. Джо Спитери поднял руку, вежливо спрашивая разрешения что-то сказать. Они тихо слушали его, а он оглядывал аудиторию и говорил убедительно и спокойно. Я был поражен тем, что он даже выглядел точно как Боуи в 17 лет: серьезный, стильно подстриженный мальчик в аккуратном пиджаке и галстуке, глаза которого выражали сдержанную решимость.

«Он по-прежнему останется тем самым великолепным музыкантом, которого все мы знаем, – начал Джо. – Его музыка… она вся про воспоминания. Вы помните, как в первый раз услышали ту или иную песню. Вы помните, что тогда были каникулы, и все было отлично. Вы помните конкретные моменты, которые для вас важны до сих пор. И эти моменты… это песни Боуи».

Все замолчали. Его одноклассники кивали. Я продолжал запись. Они тихо переговаривались и улыбались. Я встал и сказал: «Ну, думаю, на этом и закончим». Джо Спитери, мальчик семнадцати лет, только что в нескольких предложениях идеально объяснил, почему Дэвид Боуи важен.

Благодарности

Я благодарю моего редактора Тома Киллингбека из издательства William Collins и агента Вероник Бакстер из David Higham; также спасибо Роджеру Бакарди и Нику Смарту за их содержательные замечания.

Эта книга посвящается Итану Джеку Брукеру, родившемуся между первой и второй главами, моему «абсолютному новичку»[220].

Библиография

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Худ. лит., 1975.

Бахтин М. М. Эпос и роман. М.: Азбука, 2003.

Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2019.

Делёз Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения: Тысяча плато. Екатеринбург: У-Фактория, М.: Астрель, 2010.

Деррида Ж. Диссеминация. Екатеринбург: У-Фактория, 2007.

Деррида Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000.

Иган Ш. David Bowie. Встречи и интервью. М.: Аст, 2017.

Кричли С. Боуи. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

Тэрнер В. Ритуальный процесс. Структура и антиструктура // Тэрнер В. Символ и ритуал. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1983. С. 104–264

Bakhtin M. The Dialogic Imagination: Four Essays. Texas: University of Texas Press, 1982.

Bengry J. Films and Filming: The Making of a Queer Marketplace in Pre-Decriminalization Britain / ed. B. Lewisv // British Queer History: New Approaches and Perspectives. Manchester: Manchester University Press, 2013. С. 244–266.

Bowie A., Carr P. Backstage Passes: Life on the Wild Side With David Bowie. New York: G. P. Putnam’s Sons. 1993.

Brooke W. Forever Stardust: David Bowie Across The Universe. London: I B Tauris, 2017.

Buckley D. Strange Fascination: David Bowie: The Definitive Story. London: Virgin Books, 2005.

Cann K. Any Day Now: David Bowie The London Years: 1947–1974. Croydon: Adelita, 2002.

Collis C. Feeling My Age. Blender, August, 2002.

Crowe C. Ground Control to Davy Jones // Rolling Stone. 1976. 12 февраля.

Crowe C. Playboy Interview: David Bowie // Playboy. 1976. Сентябрь.

David Bowie: Critical Perspectives / eds. A. Devereux, M. E. Dillane. Power. London: Routledge, 2015.

David H. On Queer Street: A Social History of British Homosexuality, 1895–1995. London: HarperCollins, 1998.

Doggett P. The Man Who Sold The World: David Bowie and the 1970s. London: Bodley Head, 2011.

Dyer R. The Culture Of Queers. London: Routledge, 2002.

Gill J. Queer Noises. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1995

Gillman P., Gillman L. Alias David Bowie: A Biography. London: Hodder and Stoughton, 1986.

Greco N. P. David Bowie in Darkness: A Study of 1. Outside and the Late Career. North Carolina: McFarland, 2015.

Hewitt P. Bowie: Album By Album. Bath: Palazzo Editions, 2012.

Hughes T. Bowie For A Song // Jeremy. 1970. Январь.

Leigh W. Bowie: The Biography. New York: Gallery Books, 2014.

Jones D. When Ziggy Played Guitar: David Bowie and Four Minutes That Shook The World. London: Preface, 2012.

Jones D. David Bowie: A Life. London: Preface, 2017.

Loder K. Straight Time // Rolling Stone. 1983. 12 мая.

Mendelssohn J. David Bowie: Pantomime Rock? // Rolling Stone. 1971. 1 апреля.

O’Leary C. Rebel Rebel. Hants: Zero Books, 2015.

O’Leary C. Ashes to Ashes. London: Repeater Books, 2019.

Pegg N. The Complete David Bowie. London: Titan, 2016.

Plitnick M. We Can Be Heroes // Souciant. 2013. 3 мая. URL: http://souciant.com/2013/05/we-can-be-heroes/.2013.

Raphael L. Betrayed by David Bowie // Secret Anniversaries of the Heart. Massachusetts: Leapfrog Press, 2006.

Reynolds S. Shock and Awe: Glam Rock and Its Legacy, from the Seventies to the Twenty-First Century. New York: HarperCollins, 2016.

Sandford C. Bowie: Loving the Alien. New York: Da Capo, 1956.

Spitz M. Bowie: A Biography. London: Aurum Press, 2010.

Stark T. Confronting Bowie’s Mysterious Corpses // Time/Body/Memory. London: Bloomsbury / eds. T. Cinque, C. Moore, S. Redmond. London: Bloomsbury, 2016 С. 61–77.

The Bowie Companion / eds. E. Thomson, D. Gutman. London: Macmillan, 1995.

Tremlett G. David Bowie: Living on the Brink. New York: Carroll & Graf, 1997.

Trynka P. Starman: David Bowie – The Definitive Biography. London: Sphere, 2011.

Turner V. Are There Universals of Performance in Myth, Ritual and Drama? / eds. W. Schechner, W. Appels. // By Means of Performance: Intercultural Studies of Theatre and Ritual. New York: Cambridge University Press, 1990.

Vermorel F, Vermorel J. Starlust: The Secret Fantasies of Fans. London: W. H. Allen. 1985.

Watts M. Oh You Pretty Thing // Melody Maker. 1972. 22 января.

Примечания

1

Things really matter to me.

2

«Вершина популярности» – британское телешоу, представлявшее свою версию национального хит-парада, выходившее на BBC с 1964 по 2006 год. – Здесь и далее примечания редакторов.

3

«Sex is good, sex is funky. Sex is best without a dunky». Первые строки припева: «Ashes to ashes, funk to funky, we know Major Tom’s a junkie».

4

«March of flowers! March of dimes! These are the prisons! These are the crimes!»

5

Строчка из песни «Five Years»: «Five years, that’s all we’ve got».

6

Группа художников, ставших основоположниками немецкого экспрессионизма в 1905–1913 годах.

7

Интервью для «Батенька, да вы трансформер»: https://batenka.ru/worship/bowie/.

8

Город в Великобритании, столица графства Бакингемшир.

9

Space Oddity.

10

Строчка из песни «Lazarus»: «Look up here, I’m in heaven».

11

Город в графстве Уэст-Мидлендс, в 154 км к северо-востоку от Лондона.

12

«Living in lies by the railway line, pushing the hair from my eyes. Elvis is English and climbs the hills <…> can’t tell the bullshit from the lies».

13

Чарльз Эдвард Гоуд (1848–1910) – английский картограф, составивший во второй половине XIX – начале XX вв. самые подробные карты городов Великобритании и Канады по заказу пожарных служб; карты Гоуда с актуальными изменениями издавались до 1970 года.

14

«Can’t Help Thinking About Me» – название и строка из песни 1966 года.

15

Неофициальное национальное блюдо Великобритании – белая рыба, обжаренная в кляре, и нарезанный крупными ломтиками картофель фри.

16

Скаутские клубы для детей младшего школьного возраста (до двенадцати лет) существуют с 1916 года, их организатором был Роберт Баден-Пауэлл, и он же предложил для них волчью символику по мотивам «Книги джунглей» Редьярда Киплинга: юные скауты как волчата (Wolf Cubs), объединенные в стаи (Packs).

17

Британская молодежная субкультура, зародившаяся в 1950-е.

18

Barnardo’s – британский благотворительный фонд для поддержки детей из уязвимых семей, основанный доктором Томасом Джоном Барнардо в 1867 году.

19

Группа Shadows.

20

«If you want it, boys, get it here».

21

Популярный певец, гитарист и киноактер второй половины 1950-х – начала 1960-х годов, одна из первых британских звезд рок-н-ролла.

22

Тип английского фолка с элементами американского диксиленда.

23

«Stop the World, I Want to Get Off» – популярный мюзикл Энтони Ньюли и Лесли Брикасса. Лондонская премьера состоялась 20 июля 1961 года, главную мужскую роль исполнил сам Ньюли.

24

«На старт, внимание, победа!»

25

«На старт, внимание, марш!»

26

«Просторечный» лондонский акцент.

27

«Черт возьми! Это происходит!»

28

В оригинале игра слов: copper – медь, то есть «мелочь», и copper от слова cop – полицейский.

29

«This girl is made of lipstick <…> this girl is maid of Bond Street».

30

«I’ve gotta pack my bags, leave this home».

31

«I’ve got a long way to go, hope I make it on my own».

32

«You moved away, told your folks you were gonna stay away <…> seventeen, but you think you’ve grown, in the month you’ve been away from your parent’s home».

33

«It’s too late now, cause you’re out there boy <…> now you wish you’d never left your home, you’ve got what you wanted but you’re on your own».

34

«Some of them were losers but the rest of them are winners».

35

Короткометражный фильм 1969 года, реж. Майкл Армстронг.

36

Военная комедия 1969 года, реж. Джон Декстер.

37

Лейбл Deram был дочерним отделением более крупной компании Decca Records.

38

«I ought to report you to the Gnome Office».

39

«Gnome-man’s land <…> gnome-ad».

40

«Living on caviar and honey, cause they’re earning me lots of money».

41

Фантастический фильм 1968 года, реж. Стэнли Кубрик. Его англоязычное название «2001: A Space Odyssey» созвучно названию песни «Space Oddity».

42

«Безумный парень».

43

«Стремление оставаться в тени».

44

Буш произносил это слово как nucular.

45

То есть деморализованной, дезориентированной.

46

Рефрен из песни «The Laughing Gnome».

47

Buddha of Suburbia – британский сериал 1993 года по одноименному роману Ханифа Курейши, реж. Роджер Мишелл. Музыку для сериала написал Дэвид Боуи.

48

«Все безумцы».

49

«Crack in the sky and the hand reaching down to me».

50

«When you’re a boy, you can wear a uniform; when you’re a boy, other boys check you out».

51

«Boys, toys, electric irons and TVs. My brain hurt like a warehouse <…> It had no room to spare; I had to cram so many things to store everything in there».

52

В 1950-е годы – британский журнал для мальчиков младшего школьного и подросткового возраста, а на рубеже 1980–1990-х – фэнзин (андеграундный журнал) и лейбл, история которых тесно связана с развитием британской танцевально-электронной сцены. Ее звучанием Боуи в значительной степени вдохновлялся при создании альбома Earthling и, соответственно, песни «Looking for Satellites».

53

Пер. Е. Лазаревой.

54

Популярный ирландский бойз-бэнд, основанный в 1993 году.

55

Здесь и далее пер. А. Пензина.

56

Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Худ. лит., 1975.

57

«I know when to go out. I know when to stay in. Get things done».

58

«Sound of thunder! Sound of gold! Sound of the devil breaking parole!»

59

«These are the prisons, these are the crimes, teaching life in a violent new way».

60

Разогретое блюдо (фр.).

61

«Золото Рейна», первая опера в тетралогии Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунга».

62

Французский глагол vendre переводится как «продавать», в том числе в значении «навязывать» что-либо; возможно, Боуи имеет в виду, что герои песни навязывают себя друг другу.

63

Отсылка к другой песне с альбома 1. Outside – «Thru’ These Architect’s» Eyes».

64

Сфироты (круги) каббалистического древа жизни.

65

«Your strange demand to collocate my mind».

66

«If you take an axe to me you’ll kill another man, not me at all».

67

Ученый Бернард Куотермасс – герой многочисленных британских научно-фантастических фильмов и телесериалов, придуманный сценаристом Найджелом Нилом в 1953 году.

68

Популярный британский научно-фантастический сериал (1963–1989, 2005–…).

69

Научно-фантастический роман Джона Уиндема (1951).

70

Книга Пола Эрлиха, вышедшая в 1968 году.

71

Песня американского певца итальянского происхождения Лу Монте.

72

Здесь и далее пер. С. Зенкина.

73

Пер. М. Абрамова.

74

«I’ll give you the man who wants to rule the world».

75

Лулу Кеннеди-Кэйрнс (род. 1948, урожденная Мэри Макдональд Маклафлин Лоури) – шотландская певица, актриса и телеведущая, победительница «Евровидения» 1969 года, офицер Ордена Британской империи.

76

Здесь и далее пер. Я. Свирского.

77

«I had to phone someone, so I picked on you».

78

«Give me your hands, cause you’re wonderful».

79

Цитируется песня «Heroes»: «We could be heroes».

80

«Spirit rose a metre and then stepped aside; somebody else took his place, and bravely cried».

81

«Sitting in a tin can».

82

«Do you remember a guy that’s been / in such an early song».

83

«I’ve got to keep my veil on my face».

84

Песня Дилана посвящена его кумиру, фолк-музыканту Вуди Гатри.

85

«Атлас и прочее тряпье» (англ.).

86

«Up on the eleventh floor, watching the cruisers below».

87

«He walks like a jerk but he’s only taking care of the room».

88

Один из самых знаменитых лондонских универмагов, расположенный на Бромптон-роуд в Найтсбридже.

89

Роберт Стэм (род. 1941) – американский ученый, специалист в истории и теории кинематографа.

90

Пер. Т. Косикова.

91

«Ten thousand peoploids split into small tribes coveting the highest of the sterile skyscrapers, like packs of dogs».

92

Пер. Н. Григорьевой и В. Грушенецкого.

93

Здесь и далее пер. В. Голышева.

94

«I looked at you and wondered if you saw things my way».

95

«It’s a twenty-four-hour service, guaranteed to make you tell».

96

«Someone to claim us, someone to follow <…> we’ll build a glass asylum <…> we’ll be living from sin».

97

«The 1980 Floor Show» – представление, которое Боуи дал в клубе Marquee в октябре 1973 года; шоу снимал и показывал американский телеканал NBC. Известно тем, что именно здесь на сцене в последний раз был использован образ Зигги Стардаста. Название шоу – каламбур, в котором заголовок романа Оруэлла («1984») объединен со словосочетанием «floor show», означающим развлекательную программу в ресторане.

98

В переводе В. Голышева «Big Brother» назван «Старшим Братом», поэтому скандируются слоги «ЭС-БЭ», а не «БЭ-БЭ».

99

«He’s a do-do <…> no, no <…> didn’t hear it from me».

100

«We’re breaking in the new boys, deceive your next of kin».

101

«Я вам этого не говорил» (англ.).

102

«Tell you that you’re eighty, but brother you won’t care».

103

«Some day they won’t let you, so now you must agree».

104

«Beware the savage jaw of 1984».

105

«Tomorrow’s never there».

106

«They’ll split your pretty cranium and fill it full of air».

107

«A plague seems quite feasible now».

108

«We played an all-night movie role».

109

Бунт, бунт, бунт (англ.).

110

«Stopped war, gave them food, how they adored».

111

«Must have died alone, a long long time ago».

112

«Passed upon the stair».

113

«I’m looking for a party, I’m looking for a side».

114

В английском языке слово party означает и «партию», и «вечеринку».

115

«Everybody drank a lot of something nice».

116

«I’m looking for the treason that I knew in „65“».

117

«The times they are a-telling, and the changing isn’t free» – отсылка к песне Боба Дилана «The Times They Are A Changin»» 1964 года.

118

«Watching him dash away, swinging an old bouquet – dead roses».

119

«You’re just an ally of the leecher, locator for the virgin king, but I love you in your fuck-me pumps».

120

«Джунгли» (нем.).

121

«Другой берег» (нем.).

122

«Новый берег» (нем.).

123

Эрих Хеккель (1883–1970) – немецкий художник-экспрессионист, один из основателей творческого объединения «Мост» («Die Brücke»).

124

Серия интервью Дэвида Фроста с экс-президентом США Ричардом Никсоном, в которых обсуждался в том числе Уотергейтский скандал, по сей день удерживает в США рекорд телевизионного рейтинга в сегменте политических интервью.

125

Филип Ларкин (1922–1985) – британский поэт, литературный и музыкальный критик.

126

Пер. Г. Яропольского.

127

«We can be heroes» – отсылка к строчке из песни «Heroes».

128

«Just the power to charm».

129

«I’ll give you television, I’ll give you eyes of blue. I’ll give you the man who wants to rule the world».

130

Джейден Смит (род. 1998) – американский актер, сын Уилла Смита и Джады Пинкетт-Смит, снимавшийся в фильмах «В погоне за счастьем», «День, когда Земля остановилась» и др.

131

«Союзниками» (allies, или straight allies) называют людей гетеросексуальной ориентации, поддерживающих ЛГБТ-инициативы.

132

До 1986 года в изданиях «Улисса» эта реплика Блума выглядела более традиционно: «Yes. No» – редакторы считали «Nes. Yo» случайной авторской опечаткой. Поскольку полный русский перевод В. Хинкиса и С. Хоружего выполнялся по тексту одного из этих изданий, в их версии каламбур отсутствует – Блум говорит: «Да. Нет».

133

Британский певец и композитор, лидер группы Tom Robinson Band и соло-артист, а также ЛГБТ-активист.

134

Британский певец и композитор, участник Culture Club, Jesus Loves You и сольный исполнитель.

135

Британский музыкант и певец, прежде всего известен как участник дуэта Soft Cell и сольный исполнитель.

136

Британский гитарист, вокалист, автор песен и основатель группы The Cure.

137

Британская певица и автор песен, основательница и вокалистка Siouxsie and the Banshees и The Creatures.

138

Джуди Гарленд (1922–1969) – американская актриса и певица, прославившаяся после роли Дороти в «Волшебнике страны Оз» (1939).

139

Комедийное шоу, выходившее на BBC с 1965 по 1968 год. Ведущий – Кеннет Хорн.

140

Игра слов в том, что sex по-английски – это и «секс», и «пол», поэтому слоган можно прочесть и как «Журнал для людей, которым безразличен пол [сексуального партнера]».

141

Американская актриса кино и телевидения, секс-символ 1960-х, прославившаяся ролями в фильмах «Фантастическое путешествие» и «Миллион лет до нашей эры» (оба – 1966). На момент описываемых событий ее мужем был продюсер Патрик Кертис.

142

Отсылка к песне «Oh! You Pretty Things».

143

Театральная, избыточная, временами гротескная эстетика, как правило, ассоциируемая с гей-культурой.

144

Серия демонстраций против полицейского преследования геев, произошедшая летом 1969 года в США после полицейского рейда в гей-баре Stonewall Inn. Считается вехой в истории движения за права ЛГБТ.

145

Лоуренс Стивен Лаури (1887–1976) – британский художник, автор портретов, пейзажей и жанровых сцен, обладавший оригинальным, эксцентричным живописным стилем.

146

Шкала, предложенная в 1948 году американским сексологом Альфредом Кинси для изучения сексуальных предпочтений: от нуля (влечение только к противоположному полу) до шести (влечение только к собственному полу).

147

Город на северо-востоке Англии в графстве Йоркшир в 40 км от Северного моря.

148

«She turns me on, but I’m only dancing».

149

«Swallowed his pride and puckered his lips, and showed me the leather belt round his hips».

150

«She sucked my dormant will <…> mother she blew my brain».

151

«Mellow-thighed chick <…> there’s only room for one, and here she comes, here she comes».

152

«The church of man, love <…> is such a holy place to be».

153

«I’m a mama-papa coming for you <…> You’re squawking like a pink monkey-bird».

154

В названии «Rubber Band», формально означающем круглую канцелярскую резинку, обыгрывается другое значение слова «band» – группа, музыкальный ансамбль; в тексте песни Боуи «резиновая группа исполняет свои песни ни в склад ни в лад». Смысл остальных перечисленных каламбуров уточняется в первой главе.

155

Здесь и далее цитируется песня «Move On».

156

В оригинале – «Straight time»; слово straight в английском языке имеет сразу несколько значений, поэтому заголовок интервью можно перевести и как «Время гетеросексуальности».

157

«I’m not the queen so there’s no need to bow <…> I’ll take your dress and we can truck on out».

158

«I guess I recognise your destination <…> what you want is sort of separation».

159

«It’s confusing these days».

160

«All of my life I’ve tried so hard, doing my best with what I had».

161

Британский еженедельный журнал о радио и ТВ, издающийся с 1923 года. В каждом номере публикуется программа телепередач на следующую неделю.

162

Гендер-бендер (от англ. gender bender – «сгибающий гендер») – человек, который ведет себя как представитель противоположного пола.

163

Строчка из песни Suede «Animal Lover»: «This skinny boy’s one of the girls».

164

«Does his make-up in his room, douse himself with cheap perfume».

165

Транссексуалы – люди, прошедшие операцию по коррекции биологического пола. Трансгендерные люди – те, чье осознание себя и поведение не совпадают с их биологическим полом (транссексуалы тоже являются трансгендерными людьми).

166

«Oh no, don’t say it’s true».

167

Короткометражный фильм о съемках клипа на песню «Blue Jean».

168

Детский мультипликационный телесериал, выходивший в 2002–2006 годах.

169

«You’re a flash in the pan / I’m the great I Am».

170

Имеется в виду подзаголовок альбома: «The Ritual Art-Murder of Baby Grace Blue: A Non-linear Gothic Drama Hyper-Cycle» («Ритуальное художественное убийство малышки Грейс-Блю: нелинейный готический драматический гиперцикл»).

171

«There’s no sign of life».

172

Кричли, очевидно, отсылает к одноименному сочинению датского философа Сёрена Кьеркегора, в котором «болезнью к смерти» названо отчаяние.

173

Речь о песне «Where Are We Now?».

174

Иселин Стейро (род. 1985) – норвежская топ-модель.

175

«And I’m running down the street of life! And I’m never gonna let you die!»

176

«Who said time is on my side? <…> I’ve got ears and eyes, and nothing in my life».

177

«I’ll survive your naked eyes».

178

«Saying no but meaning yes. This is all I ever meant».

179

«Ain’t that just like me?»

180

«Who’s been wearing Miranda’s clothes?»

181

Болеутоляющее и жаропонижающее средство, американский аналог парацетамола.

182

Участок Манхэттена, на котором стояли разрушенные террористами небоскребы Всемирного торгового центра.

183

Строчка из песни «Modern Love».

184

Моби (Ричард Мелвилл Холл) (род. 1965) – американский певец, композитор, мультиинструменталист, продюсер и диджей.

185

Точнее, «Пионер-10» и «Пионер-11», запущенных в 1972 и 1973 годах соответственно.

186

«At the centre of it all, your eyes».

187

Поскольку gang star («криминальная звезда») в тексте песни перечисляется через запятую с образами из мира шоу-бизнеса (film star – кинозвезда, porn star – порнозвезда, pop star – поп-звезда), возможно, Боуи подразумевает здесь в том числе хип-хоп-дуэт Gang Starr.

188

«I’m a blackstar, way up on money, I got game».

189

«& when the sun is low / And the rays high / I can see it now / I can feel it die».

190

Здесь и далее пер. Н. Автономовой.

191

«Something happened on the day he died».

192

В английском оба варианта почти неотличимы на слух: «In the villa of all men» / «In the villa of Ormen».

193

Обыгрывается созвучие «I’m dying to» и «I’m dying too».

194

Герои романа «Заводной апельсин» называют друг друга на вымышленном языке надсат «droog» и «droogie» – автор заимствовал множество слов из русского и многих других языков.

195

«Elvis is English and climbs the hills».

196

«If I’ll never see the English evergreens I’m running to. It’s nothing to me. It’s nothing to see».

197

Имеется в виду песня «Everyone Says Hi» с альбома Heathen.

198

«I got game».

199

«Take your sedatives, boo».

200

«Man, she punched me like a dude».

201

Выйти из чулана/кладовки/шкафа (to come out of the closet) также означает публично заявить о своей сексуальной ориентации.

202

«I was looking for your ass!»

203

Имеется в виду песня Боуи «Queen Bitch» с альбома Hunky Dory.

204

«Spirit rose a metre, then stepped aside. Somebody else took his place, and bravely cried: I’m a blackstar».

205

Здесь и далее пер. А. И. Эппеля.

206

«Don’t tell them to grow up and out of it».

207

Строчка из песни «Heroes»: «I will be king, and you… you will be queen».

208

«Here, there’s no music here. I’m lost in streams of sound. Here, am I nowhere now?»

209

«Where. Ever I may go. Just where. Just there, I am».

210

«All of the things that are my life. My desires. My moods. Here is my place… Second avenue just out of view… Nothing to regret, this is not quite yet».

211

«I’ve heard a rumour from Ground Control… oh no, don’t say it’s true».

212

«Blue, blue, electric blue».

213

«Watch me dazzle like a diamond in the rough… strut my stuff» – в официальном дубляже: «Я сияю как безумный изумруд… Там и тут!»

214

В монологе использованы цитаты сразу из нескольких песен Боуи: «Your circuit’s dead» – из «Space Oddity», «Take a look… Beating up the wrong guy» – из «Life on Mars?».

215

Мировая премьера фильма уже состоялась 16 октября 2020 года, даты проката в России не были объявлены на момент подготовки книги.

216

В фильме действительно нет музыки Дэвида Боуи: семья не дала разрешения на ее использование.

217

«Человек-паук: Через вселенные» был удостоен премии «Оскар» как лучший анимационный фильм 2019 года.

218

Цитируется песня «Space Oddity».

219

Американский музыкант, автор-исполнитель, наиболее известен как вокалист R.E.M.

220

«Absolute Beginners» – песня, написанная Дэвидом Боуи для одноименного фильма Джульена Темпла 1986 года.

Content

Уилл Брукер
Почему Боуи важен

Введение: Дэвид Боуи – история жизни

I Становление

II Связи

III Изменения

IV Уход

Заключение: Дэвид Боуи – наследие

Благодарности

Библиография

Примечания