Александр Немировский, Виктория Уколова

Античность: история и культура

Иллюстрация на обложке предоставлена фотобанком «Shutterstock»

© Немировский А. И., наследники, 2021

© Уколова В.И., 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

Введение

Каждый, кому привелось посетить места античной цивилизации, не мог обойти вниманием обломки колонн. Они напоминают простертые к небу искалеченные руки, застывшие на века…

Примерно в таком же состоянии сохранилось некогда величественное здание античной культуры, которой посвящена эта книга. Наша цель – представить этот храм в цельном виде, во всех его элементах и на исторической почве, которая его породила.

Древние греки иногда заменяли колонны храмов мраморными фигурами женщин в восточных одеяниях – кариатидами. Согласно одному из данных в древности объяснений, в фигурах, поддерживающих перекрытие, увековечены обращенные в рабство женщины города Кария. Такую же роль в создании и поддержании великолепного здания античной культуры играло рабство. Мы намерены держать это в уме, не вдаваясь в проблемы рабовладения. Это наше право, ибо храм можно рассматривать с разных сторон, выделяя в нем то, что более интересно и менее изучено.

Один из прославленных архитекторов древности Пифей, создавший храм Афины в Приене и совместно со своими коллегами Галикарнасский мавзолей, писал, что зодчий должен быть сведущ в разнообразных искусствах и науках. Не менее знаменитый римский архитектор Витрувий расшифровал этот круг эрудиции: история, философия, музыка, медицина, юриспруденция, геометрия, астрономия, механика, религия. Таким образом и тот, кто вместе с нами вступит в этот храм, в той или иной степени сможет получить некоторые знания по всем дисциплинам.

Каждый год отдаляет нас от античного мира, от его истории и культуры. И может показаться, что время неумолимо стирает их следы из книги богини памяти Мнемозины. Но если сравнить наши знания об античности с теми, какими обладали влюбленные в античный мир люди XVIII века, мы с радостью убедимся, насколько обширнее, богаче и глубже наши сведения и суждения. За два минувших столетия неизмеримо расширились источники познания античной истории и культуры, и не только количественно, но и качественно.

К XVIII в. вошли в научный оборот средневековые западноевропейские и византийские копии произведений античной литературы, размноженные с помощью печатного станка. В XIX в. в результате раскопок стали известны многочисленные документы и литературные памятники народов Востока, позволившие вывести античную культуру из изоляции и понять, сколь многим она обязана Вавилонии и Египту. Тот же XIX в. был столетием великих археологических открытий, давших огромное число надписей и первоклассных памятников античного искусства и быта, а также эгейского искусства, предшествующего античности. В XX в. в распоряжении науки оказались сохраненные египетскими песками греческие папирусы с, казалось бы, безвозвратно утерянными произведениями классиков и перепиской официального и частного характера. Были открыты и прочтены произведения хеттской и угаритской литературы, равно как и памятники письменности Эгеиды.

Но этого мало! Современная чудо-техника позволила погрузиться на дно морей и озер, поднять затонувшие в древности корабли вместе с их грузом. Они не дошли к тем, кому предназначались, но нежданно обогатили нас произведениями искусства, бронзовыми слитками в форме бычьей шкуры и бесчисленным числом амфор – древней тары. С аэростатов, самолетов и искусственных спутников Земли были зафиксированы древние караванные пути, пограничные укрепления, контуры древних городов. Компьютер позволил проникнуть в склепы, стены которых расписаны древними художниками, таким образом, что росписи и другие хрупкие памятники не разрушились от соприкосновения с воздухом, восстановить облик людей античного мира, реконструировать разные стороны жизни этого мира.

Далек от нас античный мир, если мы не дадим себе труда вдуматься в свое происхождение и понять, что без него не было бы и нашей цивилизации, которая пропитана культурными генами, значащими ничуть не меньше, чем кровное родство. Вот вы читаете эти слова, и в очертаниях букв, из которых они сложены, встает подвиг создателей алфавита. А о скольких подобных подвигах вам еще предстоит узнать!

История античности – это не только далеко от нас отстоящая, но и сотни раз прочитанная едва ли не каждым человеческим поколением история. И каждое из этих прочтений опирается как на возрастающее число новых источников, так и на общественный опыт этих поколений, на их философию. Для наших современников особенно важно, что именно в античности зародились фундаментальные начала гражданского общества, члены которого непосредственно участвовали в принятии политических решений, социальном и государственном регулировании.

Тогда же начали формироваться ценности, которые декларирует и современный мир – человеческое измерение истории и общественного бытия, свобода и права человека, демократия, торжество закона, рационализм, инициативность и самореализация личности.

История всегда пишется с позиций современности и ее задач. Для нас нет задачи важнее, чем защита культуры от сил, которые мы сами бездумно породили в стремлении властвовать над природой. Знание античных корней культуры может обогатить пониманием того, что мы можем утратить, и опытом общения человека с природой, когда человек, пусть из наивной веры в ее одушевленность, оберегал красоту и преклонялся перед нею. Ведь именно в этом источник вечной молодости античной культуры и ее торжества над силами хаоса и уничтожения.

Особенностью этой книги является то, что ее авторы постарались уйти от привычного разделения античности на отдельные части, знакомые еще со школьных времен, – историю Древней Греции и историю Древнего Рима. Они попытались синхронизировать процессы их развития, политические и культурные феномены, показать их глубокое взаимодействие и взаимопроникновение и тем самым раскрыть сущностное единство античного мира. Лучше понять этот мир в его конкретике и повседневности читателю помогут фрагменты исторических источников в конце каждой главы. И заключительный раздел книги, содержащий справочный материал по хронологии, пояснения греческой и латинской терминологии, списки античных авторов с краткими пояснениями и разного рода таблицы.

Глава I

Круг земель и его древнейшие обитатели

Очаг античной цивилизации. Каждая из великих цивилизаций прошлого имела очаг, где она зародилась, развивалась, достигла расцвета и в котором угасла, оставив о себе память в виде могил своих создателей и творений их рук в камне, глине, металле, а также памятников письменности и литературы. Очагом античной цивилизации было море с его полуостровами и островами, которое в древности называли Внутренним. Значение этого обширного водного пространства отражено и в древнем латинском названии мира «круг земель» (orbis terrarum), ибо эти земли античной культуры действительно расположились вокруг моря, на стыке трех материков, и поныне сохранивших свои древние названия Азия, Европа, Африка (Ливия – у греков).

Мы в состоянии охватить все это культурное пространство одним взглядом с пролетающего в космосе спутника или проиллюстрировать его модель – рельефную карту. Для самих же людей античного мира то, что перед нами раскрывается как географическая реальность, было очень долгое время тем, что им еще следовало открыть, описать и освоить. Нам даже трудно себе представить, сколько для этого потребовалось времени, усилий и жертв при тогдашних средствах передвижения и условиях фиксации открытий, сколько пришлось совершить и исправить ошибок, чтобы лишь ко времени начавшегося угасания античной культуры составить более или менее точное описание среды собственного обитания!

Моря и проливы. Средиземное море было для людей античного мира дюжиной морей, вокруг которых складывались «малые» очаги цивилизации. К числу древнейших относятся земли двух полуостровов – Малой Азии и Балканского полуострова, – расположенные вокруг Эгейского и примыкающего к нему Миртойского моря. Здесь, как нигде в другом месте, было множество островов и островков, позволявших древним мореходам плыть от полуострова к полуострову, от острова к острову, не теряя из вида суши. Эгейское море было настоящей начальной грамотой мореплавания, которую еще в доантичную эпоху усвоили многие народы, а в античную – эллины, известные римлянам как греки.

Водное пространство между Апеннинским полуостровом и крупными островами Сицилия, Сардиния, Корсика было на рубеже античной эпохи освоено выходцами из Малой Азии тирсенами (тирренами), называвшими сами себя расенами, но известными под именем «этруски». Отсюда сохранившееся доныне название Тирренского моря. Море, разделявшее Апеннинский и Балканский полуострова, называли Адриатическим – по городу тех же этрусков Адрии.

Внутреннее море на Западе соединялось с Внешним морем (Океаном) проливом, который финикийцы называли Столпами Мелькарта, а эллины – Столпами Геракла. Гомер считал Океан рекой, омывающей всю землю. Более правильные представления об Океане были у финикийцев, основавших еще в конце II тысячелетия до н. э. на его берегу свои колонии. Считают, что слово «океан» по-финикийски «кормилец». Океан и впрямь был кормильцем для этих отважных мореплавателей, и поэтому они не торопились делиться своими географическими открытиями с другими народами, а, напротив, чтобы их напугать, распространяли всяческие небылицы о том, что находилось за Столпами. Одна из таких небылиц о затонувшем материке Атлантиде дожила до наших дней.

Море, расположенное к северу от пролива Боспор («Бычья переправа»), эллины называли Понтом Эвксинским («Морем Благоприятным»). До того как его освоили, оно имело очень мрачную репутацию, более подходящую к его современному названию – Черное море. На этом море почти нет островов, на которых можно укрыться и держать по ним путь, берега же были заселены свободолюбивыми и неприветливыми к чужеземцам народами.

Реки. Моря круга земель принимали в себя пресную воду рек. На судоходных реках или близ них располагались такие крупные центры цивилизации, как Тартесс, Карфаген, Массилия, Рим, Александрия, Антиохия, и множество менее значительных – Ольвия, Танаис, Фазис, Спина, Эмпорион.

Самой крупной рекой, впадающей во Внутреннее море, был «кормилец Египта» (и не только его) Нил. В древности много писали о Ниле и о его загадках, которые до конца не могли разгадать. О крупных реках Запада обитатели Восточного Средиземноморья долго имели превратное представление: реки Пад (По) и Родан (Рона) поначалу сливались в их воображении в одну сказочную реку Эридан, по которой везли с северного побережья янтарь. Рано стала известна река Истр-Данувий (Дунай), но откуда она течет, точно не знали. Даже в V в. до н. э. греческий историк Геродот, писавший, что Истр берет начало в землях кельтов, отнес местоположение истоков великой реки к окрестностям «города Пирены». Он спутал кельтов, живших к северу от Альп, с кельтами, обитавшими в его время на Пиренеях.

Рельеф. Крупные горные массивы Карпаты, Альпы, Пиренеи являются северными границами и щитами античной цивилизации. Долгое время и о них в Восточном Средиземноморье знали очень мало. Для Геродота Карпис и Альпис не горы, а две реки. Но во времена Геродота и задолго до него через Альпы и Карпаты проходили не только торговцы, но и целые народы. Полуострова и острова Средиземноморья были в значительной части покрыты горами. И с ростом населения площади, пригодные для земледелия и скотоводства, уже не могли обеспечивать всех продуктами питания. Это способствовало миграции населения и развитию торговли. Обилие камня мягких и твердых пород повсеместно способствовало расцвету строительного дела и искусства. Горы были богаты полезными ископаемыми.

Изменения природы. Природная среда на протяжении тысячелетий изменяется под влиянием естественных процессов или под воздействием человека. Без учета этих изменений картина развития цивилизации была бы неполной. Такие не зависящие от людей природные явления, как катастрофические наводнения, засухи, гигантские землетрясения, не говоря уже о находящихся за рамками истории античности оледенениях, оказывали на жизнь человеческого общества порою решающее воздействие. Возможно, одна из таких катастроф повлияла в XIII–XII вв. до н. э. на формирование античной цивилизации, вытолкнув из степей и лесов Европы их обитателей, которые смели более древнюю эгейскую культуру. Именно к этому времени относятся предания о голоде, длившемся много лет в Малой Азии и заставившем переселиться на Запад названных выше тирсенов (тирренов), а также и народы, которые вторглись в это же время в долину Нила и известны египтянам как народы моря.

Исследования рисунков на скалах Северной Африки показывают, что климат в III тысячелетии до н. э. во всем этом регионе был более влажным, а вместо пустынь тогда существовали степи. Превращение степей в пустыни привело к климатическим изменениям. Да и в эпоху античной цивилизации климат в этих районах был более влажным, чем в наши дни, и граница пустыни находилась гораздо южнее.

Уже в античную эпоху деятельность человека начала оказывать влияние на среду его обитания. Для расширения сельскохозяйственных площадей, для нужд судостроения и металлургии вырубались леса. В Средней Италии еще в IV в. до н. э. имелись леса, считавшиеся непроходимыми, но после того, как они были вырублены, начались опустошительные наводнения. К этому же времени Эллада вообще уже была безлесной страной. Воздействие античной цивилизации на природную среду, разумеется, несопоставимо с тем, что происходит в наши дни, но негативные тенденции сказывались и в эпоху железного века.

Мертвые языки. В ходе развития античной цивилизации на огромных пространствах от Боспора до Столпов Геракла одержали победу два языка – греческий и латинский, поэтому средиземноморскую цивилизацию называют греко-римской. С утверждением этих языков исчезали многие десятки других языков, которые стали мертвыми, как стал мертвым позже и латинский. Но если из латинского языка отпочковались многие языки – их называют романскими (французский, итальянский, испанский, португальский, румынский и др.), – то языки, побежденные и частично поглощенные греческим и латынью, как правило, не дали отростков. Эти подлинно мертвые языки изучаются сейчас не из простой любознательности: с их помощью подчас удается понять не отмеченные литературными источниками процессы не только языкового, но и культурного развития. Устанавливая наличие в греческом и латинском языках слов из мертвых языков, обозначающих понятия из сферы земледелия, ремесла, мореплавания, военного дела, права, религии, можно понять, какими достижениями более древних народов воспользовались греки и римляне.

Много дает изучение названий гор, населенных пунктов, островов и рек. По ним видно, какие народы жили в данной местности до формирования античной цивилизации, каковы были границы их расселения и даже занятия.

Появление индоевропейцев. Греческий, латинский, а также многие из представленных в памятниках письменности древних мертвых языков принадлежали к обширной группе индоевропейских языков. К этой же группе относятся многие современные живые языки – славянские, германские, балтийские, иранские, армянский.

Свидетельства античных авторов о расселении древних народов, названия местностей говорят о том, что индоевропейцы были в Средиземноморье пришельцами и что расселялись они отдельными группами. Но откуда пришли индоевропейцы и какими путями они двигались, до сих пор остается загадкой. Некоторые ученые считают, что родиной индоевропейцев были степи Северного Причерноморья, другие же отдают предпочтение Северному Двуречью.

Предшественниками эллинов в Малой Азии, на Балканах и островах Эгейского моря были пеласги, лелеги, карийцы. Пеласгам древние авторы приписывали многие достижения культуры, строительство ряда городов и создание древнейшей письменности. Судя по остаткам языка, пеласги были народом, родственным грекам. Согласно преданию, изгнанные с Балканского полуострова, они переселились в Италию. Их следы мы обнаруживаем также на Средиземноморском побережье Азии, к северу от Египта, где они были известны соседям – древним евреям – под именем филистимлян. От имени этого народа произошло название страны Палестины.

Видимо, в том же III тысячелетии до н. э. в Италии поселились и другие народы, говорившие на языках индоевропейского происхождения. Впоследствии она была почти полностью индоевропеизирована, но народами, говорившими на разных языках, сильно отличавшихся друг от друга. Подвергся индоевропеизации и Пиренейский полуостров, первоначально населенный иберами. Сюда через Пиренеи вторглись кельты и частично смешались с иберами.

Словарные данные индоевропейских языков, сохранившиеся в древних текстах, позволяют восстановить среду обитания индоевропейцев на их предполагаемой прародине – занятия, быт, общественное устройство, семейные отношения, религию и мифологию, право. С помощью параллельного рассмотрения пространных, наиболее древних текстов, например на языке древних индийцев санскрите, и религиозных формул на языках древнейших индоевропейских обитателей Италии удается раскрыть многие загадки их общественной жизни и религиозных отношений.

Параллельное рассмотрение индоевропейских языков круга земель и языков индоевропейцев других регионов позволяет выяснить влияние новой природной и этнической среды обитания индоевропейцев. Чтобы было ясно, о чем идет речь, воспользуемся более близкими нам примерами. Сравнивая два славянских языка – русский и польский – по их памятникам письменности XVI–XVII вв., мы обнаружим в русском языке мощный слой слов, в том числе и фамилий, отсутствующих в польском языке, но наличествующих в татарском. Таково влияние общения русских и татар в столетия татарского завоевания, которого поляки и другие западные славяне избежали. Таким же образом можно собрать в греческом и латинском языках слова, которыми обогатились эти языки после переселения в Средиземноморье. Однако эта задача неизмеримо более сложная, чем та, которая предложена в примере «русский – польский – татарский». Ведь русский и польский – близкородственные индоевропейские языки, а среди индоевропейских языков круга земель много таких, которые, являясь по грамматическим показателям индоевропейскими, сильно отличаются по словарному запасу.

Допустим, мы находим во многих индоевропейских языках имеющее общее происхождение слово «Бог» (латинское «deus», литовское «dievas», греческое «theos», славянское «диво»); поскольку слово «титан» (противник бога, согласно известному мифу) может показаться нам «неиндоевропейским», мы уже готовы допустить, что миф о борьбе богов и титанов отражает столкновение верований индоевропейцев и их предшественников. Но оказывается, что слово «титан» также является индоевропейским (оно звучит в имени римлян «Тит») и наша гипотеза ошибочна. Титаны были тоже богами индоевропейского населения, возможно, богами пеласгов, изгнанных греками с Балканского полуострова. Миф о битве богов с титанами, таким образом, отражает победу новых богов над старыми, но отнюдь не индоевропейцев над неиндоевропейцами. К этому можно добавить, что лишь исследования XIX–XX вв. выявили принадлежность ряда мертвых языков Средиземноморья и Азии к кругу индоевропейских. Греки и римляне, даже те, кто занимался языковедением в научном плане, не имели об этом никакого представления. Лидийцы и карийцы, фракийцы, скифы, иранцы были для греков «варварами», хотя, как мы теперь знаем, приходились им братьями по языку, правда, не родными, а двоюродными и троюродными.

Материальные следы древнейших культур. Античная культура не была привнесена в круг земель индоевропейцами или иными пришельцами, она складывалась на полуостровах и островах Средиземного моря, на Северном побережье Африки в тесном взаимодействии между пришлыми и местными народами, а также под мощным влиянием более древних культур Востока.

Еще до возникновения морской торговли некоторые ее функции взяли на себя народы, переселявшиеся на новые места. Так, от переселенцев с Востока обитатели круга земель узнали о технике легирования (смешения) разных металлов, открытой в Передней Азии в III тысячелетии до н. э. Созданная из девяти частей меди и одной части олова, бронза, сохраняя привлекательный блеск, приобретала твердость, необходимую для обработки камня. На острове Мальта в начале II тысячелетия до н. э. возникло монументальное сооружение площадью около 6 тыс. кв. м. По найденным археологами моделям храмов, по рельефным изображениям групп животных, символизирующих плодородие, по грубым каменным статуэткам женщин с необычайно пышными формами видно, что перед нами святилище почитавшейся на Востоке Великой Богини-Матери, покровительницы плодородия. Ни один из древних историков не упоминает храм на Мальте и его строителей, но само сооружение рассказывает о них лучше, чем об этом можно было бы написать.

На острове Сардиния сохранились монументальные постройки иного типа, известные местному населению как нураги. Это башни в форме усеченного конуса с внутренними помещениями, соединенными коридором. Принадлежность нурагов бронзовому веку доказывают найденные там бронзовые слитки в форме бычьих шкур. Строители башен оставили нам свои изображения в виде бронзовых фигурок, дающих представление об их одежде, вооружении, занятиях, общественных различиях. Одна из найденных статуэток – изваяние божества войны, с четырьмя руками, держащими два меча и два щита, с четырьмя глазами на лице и еще глазами на руках. На голове у него шлем с рогами – священным атрибутом Бога-быка, супруга Великой Богини-Матери.

Металлы изменяют мир. Находки на островах Мальта и Сардиния помогают проследить изменения, какие претерпел мир в связи с открытием металлов. Камня в круге земель предостаточно, но возможность его использования в крупных масштабах как строительного материала открылась лишь с изобретением бронзы. Эпоха бронзы – это время монументальных сооружений. Человек, оснащенный металлическими орудиями, сам становился великаном.

Месторождения меди в круге земель находятся на островах Кипр, Сардиния, Эвбея. Олово же было только в Испании. Таким образом, бронзовая металлургия с ее потребностями в олове стимулировала развитие мореплавания в западном направлении, тем более что Испания обладала также богатыми месторождениями серебра. Производство металлов оказалось напрямую связанным и с торговлей. Новое ремесло и морская торговля способствовали превращению Средиземного моря в великий оловянный и серебряный пути, покрыли его берега временными поселениями и стоянками, подчас превращающимися в колонии. И если Гомер в своей «Одиссее» рисует пугающую картину встреч мореходов с различного рода чудовищами (сиренами, циклопами, лестригонами), то археологические изыскания показывают, что в местах, куда фантазия поместила чудовищ, за несколько веков до Гомера были торговые фактории и велась регулярная торговля с местным населением. Следами этой торговли являются сохраненные временем черепки керамики, прочерчивающие как бы пунктиром путь мореплавателей на Запад.

Тексты

ПРИРОДНАЯ СРЕДА

1. ЛИВИЯ – ШКУРА ЛЕОПАРДА

Страбон, II, 5, 33

Ливия похожа на леопардову шкуру, ибо она покрыта пятнами обитаемых местностей, окруженных безводной и пустынной землей. Египтяне называют такие обитаемые места оазисами. Наибольшая часть ее побережья, выходящего во Внутреннее море, весьма плодородна, особенно же Киренаика и области около Карфагена до земли мавров и Геракловых Столпов. Ее океанское побережье не особенно густо заселено, а внутренние области <…> имеют совсем редкое население, так как по большей части это скалистая и песчаная пустыня. Населяющие Ливию народности в большинстве своем нам неизвестны, потому что войскам во время походов и чужестранцам-путешественникам не приходилось проникать далеко в глубь страны, а туземцы из дальних областей редко прибывают к нам, да и сообщения их недостоверны и неполны.

2. ЕВРОПА

Страбон, II, 5, 26

Обе части света – Европа и Ливия – оканчиваются около Азии. <…> Европа являет не только разнообразие формы, но и удивительно приспособлена природой для усовершенствования людей и государственных форм, а также потому что она передала и другим частям света большую часть своих благ и целиком удобна для обитания, за исключением незначительной области, необитаемой из-за холодов. Эта область граничит со страной кочевников, обитающих в кибитках у берегов Танаиса.

3. ПОНТ ЭВКСИНСКИЙ – ЧЕРНОЕ МОРЕ

Полибий, IV, 39, 1–5

Море, именуемое Понтом, имеет в окружности около двадцати двух тысяч стадий и два противолежащие одно другому устья, одно из Пропонтиды «Предпонтья», другое из Меотидского озера. Это последнее само по себе имеет восемь тысяч стадиев. В названные здесь водоемы изливается множество больших рек, вытекающих из Азии; еще более многочисленные и большие реки текут в них из Европы. Переполненное ими Меотидское озеро изливается через устье в Понт, а Понт в Пропонтиду. Устье Меотиды называется Киммерийским Боспором, имеет в ширину стадиев тридцать, а в длину шестьдесят; все оно мелководно. Подобно этому устье Понта называется Боспором Фракийским; в длину оно имеет около ста двадцати стадиев, а ширина его не везде одинакова.

4. ПАД – СЫН СНЕГОВ

Полибий, II, 16, 6–14

Река Пад, прославленная поэтами под именем Эридана, берет начало из Альп <…> и в направлении к югу изливается в равнины. Дойдя до ровных местностей, река изменяет свое направление и протекает по ним к востоку, впадая двумя устьями в Адриатику; равнину река разделяет таким образом, что большая часть ее прилегает к Альпам и Адриатическому заливу. Ни одна река Италии не несет столько вод, сколько Пад, ибо в него вливаются все потоки, со всех сторон стекающие с Альп и Апеннин в равнину. Наиболее обильна водой и величественна река бывает в пору восхода Пса, когда количество воды в ней увеличивается от тающего на обоих хребтах снега. <…> У туземцев река называется Боденком. Все остальное, что рассказывают эллины о Паде, а именно историю Фаэтона и его падения, о слезах тополей и об одетых в черное тамошних жителях, которые, говорят, и поныне носят такое же одеяние в горе по Фаэтону, и все другие рассказы, пригодные для трагедий, я оставляю в стороне. <…>

5. ТИБР – ТИРРЕНСКИЙ ПОТОК

Страбон, V, 2, 1

Тиррены занимают равнины до реки Тибр, омываемые с восточной стороны главным образом этой рекой, а с противоположной стороны – Тирренским и Сардским морями. Тибр вытекает из Апеннинских гор и наполняется водами многих рек. Он протекает через саму Тиррению, затем отделяет от нее земли умбров, сабинов и латинян, живущих у Рима.

6. ИСТР – САМАЯ БОЛЬШАЯ РЕКА ЕВРОПЫ

Страбон, VII, 1, 1

Эта самая большая река в Европе сначала течет на юг, а затем круто поворачивает с запада на восток и к Понту… Истр оканчивает свое течение у Понта, недалеко от устья Тираса и Борисфена.

7. РЕКИ ЗЕМЛИ КЕЛЬТОВ

Страбон, IV, 1, 2

Вся эта страна орошается реками: некоторые из них текут с Альп, другие с Пиренеев: одни впадают в океан, другие – в Наше море. Области, через которые они протекают, представляют по большей части равнины и холмистые местности с судоходными каналами. Русла рек от природы так удобно расположены по отношению друг к другу, что товары можно перевозить из одного моря в другое; ведь товары перевозят только на короткое расстояние, и притом легко через равнины, но большую часть пути по рекам: по одним – вверх, по другим – вниз по течению. У Родана в этом отношении некоторое преимущество, ведь он не только имеет с разных сторон много притоков <…> но также соединен с Нашим морем[1], которое лучше Внешнего моря[2], и протекает по самой плодородной стране из всех в этой части света.

8. АЛЬПИЙСКИЙ ЧУДО-ЗВЕРЬ

Полибий, XXXIV, 10, 3

В Альпах также водится какое-то особенного вида животное, похожее на оленя, но шеей и шерстью напоминающее кабана. Ниже подбородка у него покрытый волосами хрящевой выступ высотою в ладонь и толщиной в хвост жеребенка.

9. ЛИВИЙСКИЕ ЛЬВЫ ОСАЖДАЮТ ГОРОДА

Полибий, XXIV, 16, 1

Львы в старости нападают на людей, потому что не имеют уже силы для преследования диких зверей. Тогда они берут города в осаду <…> и можно было увидеть львов, пригвожденных к крестам, чтобы отпугивать прочих от нападений.

10. ЛЬВЫ НА БАЛКАНАХ

Геродот, VII, 125–126

Когда [персидское] войско шло по этой местности, то на вьючных верблюдов с продовольствием напали львы. Ночью львы спускались из логовищ. Они не трогали, однако, ни вьючных животных, ни людей, а нападали только на верблюдов. <…> В этой местности водится много львов и диких быков, огромные рога которых ввозят в Элладу. Границей обитания львов служат реки Нест <…> и Ахелой, пересекающие Акарнанию. Ведь к востоку от Неста во всей передней части Европы не увидишь льва, точно так же, как и к западу от Ахелоя на остальном континенте.

11. ДИКИЕ ЛОШАДИ В ИБЕРИИ-ИСПАНИИ

Страбон, III, 4, 15

В Иберии водится много газелей и диких лошадей. <…>

12. ПАПИРУС – ДАР БОЛОТ

Феофраст. Исследование о растениях, IV, 8

Растет папирус не на глубоких местах, а там, где воды бывает локтя в два, а то и меньше. Корень у него с запястье сильного мужчины; длина больше, чем четыре локтя. Он растет по дну, пуская в ил кривые корни, тонкие и густые, и выгоняет вверх стебли, которые и называются «папирусом», – трехгранные, высотой в десять локтей, с жидкой, ни к чему не годной метелкой. Плодов на папирусе нет вовсе, стебли же разрастаются у него во все стороны. Корни его употребляют вместо дерева не только на дрова, но и для изготовления разнообразной утвари: в них много красивой древесины. Самый папирус служит для многого: из него делают лодки, из коры плетут паруса, рогожи, некоторые одежды, подстилки, канаты и многое другое. Чужестранцам наиболее знакомы папирусные свитки. Папирус является важнейшим подспорьем в питании: все местные жители жуют его в сыром, вареном и печеном виде; сок они высасывают, а жеваную массу выплевывают. Таков папирус, и таково разнообразное его использование. Растет он и в Сирии, на озере, где водится и душистый тростник.

13. ИСТОРИЯ И ПРИРОДНЫЕ КАТАСТРОФЫ

Цензорин. О дне рождения, XXI

Если бы людям было известно начало мира, мы бы начали оттуда. А ныне я рассмотрю тот отрезок времени, который Варрон называет историческим. Он сообщает о трех периодах исторического времени: первый – от происхождения людей до предыдущей катастрофы, который из-за неведения нашего зовется «темным»; второй – от предыдущей катастрофы до первой Олимпиады, под названием «мифический»; третий – от первой Олимпиады до нас. Точно сказать, сколько длится первый период лет, невозможно. Второй, хотя и представляют его неясно, длился, как полагают, до 1600 лет. От предыдущей катастрофы, которую называют Огигиевой, до царства Инаха около 400 лет, отсюда до падения Трои – 800 лет, а от него до первой Олимпиады немногим более 400 лет.

Глава II

Эгейская окраина Восточного мира (II тысячелетие до н. э.)

Греки, желавшие разузнать об отдаленном прошлом полисов, не располагали ничем, кроме гомеровского эпоса: вся письменная традиция II тысячелетия до н. э. была утрачена вместе с древними царствами, о могуществе которых свидетельствовали лишь руины дворцов, сложенных из таких огромных камней, что их считали построенными великанами-циклопами.

Ныне догомеровское прошлое обрело историю, ибо в распоряжении науки оказались источники, которых не было ни у Гомера, ни у тех, кто на основании его поэм пытался судить о древности. Большую часть этих источников дала сама почва Греции. Исследованы не только руины дворцов со всей их утварью, памятниками быта и искусства, но также и письменные документы II тысячелетия до н. э., о которых греки имели смутное представление. Часть документов уже прочитана, другие пока не расшифрованы. Еще одна группа источников – это сведения об обитателях Греции, сохраненные восточными народами – египтянами, хеттами, ассирийцами. Ценные сведения о населении Балканского полуострова, Малой Азии и островов Эгейского моря были получены в ходе анализа лингвистами географических названий местностей и других данных древних языков. История эгейского пространства II тысячелетия до н. э. пока изобилует многими неясностями и с точки зрения достоверности не может идти в сравнение с историей после Гомера. Однако культура и религия догомеровского времени благодаря сделанным открытиям уже настолько хорошо изучены, что можно ясно представить, чем они отличались от греческой культуры, отделенной от них столетиями разрухи, и чем греческая культура обязана своей предшественнице.

Дворцы и их обитатели. Материковая и островная Греция II тысячелетия до н. э., эпохи бронзового века, предстает перед нами прежде всего как ряд дворцов, соперничающих богатством и роскошью. Конечно же эти дворцы были островками в море хижин, но о хижинах нам пока известно опять-таки из дворцовых документов, регистрирующих все то, что обитателям хижин приходилось доставлять господам, обитавшим во дворцах. Поэтому и культура II тысячелетия до н. э. рисуется исключительно как «дворцовая цивилизация». О племенном мире и его культуре данных почти нет.

На Крите найдены четыре дворца – в Кноссе, Фесте, Маллии и Като-Закро. В материковой Греции дворцы открыты в Микенах, Тиринфе, Пилосе, Афинах, Фивах, Орхомене, Иолке. Помимо дворцов, известен также и город на острове Фера, погребенный под пеплом при извержении вулкана и этим сохраненный для истории.

Самым крупным на Крите был дворец Кносса, согласно мифам резиденция царя Миноса, считавшегося обладателем огромного флота и владыкой морей. Это грандиозное сооружение в два или три этажа занимало площадь около полутора гектаров. Большая часть цокольного этажа была отведена под кладовые, где в огромных сосудах хранились запасы зерна, оливкового масла, вина, изделия дворцового ремесла, а также заморские товары. Во дворце находились и обслуживающие его владык и придворных мастерские – гончарные, ювелирные, живописные. Устройство кносского дворца и его обстановка были рассчитаны на людей, привыкших к комфорту и удовлетворению любых жизненных и эстетических потребностей: водоснабжение, канализация, освещение, вентиляция, площадки для зрелищ, помещения для омовения в терракотовых ваннах, сосуды изумительного изящества и красоты, настенные росписи.

Сходным по назначению с Кносским был дворец Пилоса (Пелопоннес) – двухэтажный, состоявший из нескольких десятков царских покоев, парадных и служебных помещений. Здесь также хранились запасы провизии, имелись водоснабжение и канализация, также стены украшали росписи. В отличие от Крита, все дворцы Пелопоннеса, кроме пилосского, были защищены стенами.

Самым мощным из дворцов-крепостей Пелопоннеса был Тиринф, сложенный из огромных блоков известняка, весивших порой до 12 тонн с общей толщиной стен от 10 до 17 м.

Благодаря раскопкам Тиринфа впервые удалось установить более или менее точную планировку царского дворца. На внутренний дворик, окруженный колоннадой, выходило центральное помещение дворца – мегарон, – служившее для пышных пиров и совещаний царя со знатью. В центре этого почти квадратного зала был устроен очаг, окруженный четырьмя колоннами, на которых покоилась кровля. В кровле между колоннами имелось отверстие для выхода дыма. Около очага возвышалось церемониальное кресло царя – трон.

Видимо, главным из дворцов-крепостей Пелопоннеса был микенский. Гомер называет его «пышновенчанным», а владыку Микен Агамемнона титулует царем царей. Путешественник II в. н. э. Павсаний пишет: «До сих пор все еще сохранилась от Микен часть городской стены и ворота, на которых покоятся львы». Эта стена и ворота со львами сохранились и поныне, победив время.

О могуществе властителей Микен красноречиво свидетельствуют их монументальные гробницы. Сомневаясь в том, что предки затрачивали столько усилий и средств для погребений, греки считали эти сооружения сокровищницами, где они прятали свои богатства, и рассказывали небылицы о хитрецах, которым удавалось туда проникнуть и поживиться за счет царей. Одна из этих «сокровищниц», вскрытых раскопками, имеет высоту 13 м и диаметр 14,5 м. Длина входного коридора в нее – 16 м.

Наиболее обширный из дворцов микенского времени находился в Средней Греции, в Фивах. Археологи обнаружили там цилиндрические печати из ляпис-лазури с восточными сценами и клинописными надписями, а также другие предметы финикийского импорта, что позволяет отнестись с доверием к легенде об основании города финикийцем Кадмом, будто бы отправленным своим отцом на поиски похищенной сестры Европы.

К северо-западу от Фив находился Орхомен – резиденция легендарного царя Миния – с дворцом и купольной гробницей XIV в. до н. э. К северу от Орхомена на большом острове среди озера возвышалась крепость, занимавшая площадь в семь раз большую, чем Тиринф. Видимо, здесь во время нападений скрывалось все население Беотийской равнины.

Во дворцах Кносса, Пилоса, Микен и Фив сохранились архивы из глиняных табличек. Вряд ли владыки дворцов водили в помещения с этими табличками посетителей-чужестранцев, предпочитая показывать им залы и покои, которые могли бы поразить воображение и представить могущество и богатство обитателей. Но для людей современного мира эти невзрачные хранилища оказались подлинными сокровищницами, ибо они раскрывают нам источники всех этих богатств и могущества. Мы становимся свидетелями сложных и утомительных расчетов с поставщиками зерна, льна, оливкового масла, с корабельщиками, пастухами, гребцами, кузнецами, представителями многих других профессий. Тот самый царь, которого Гомер рисовал на поле боя или во время пира с равными ему по положению гостями, предстает как прижимистый хозяин, берущий со снабжающих дворец продовольствием или ремесленными изделиями максимум того, что они могут дать. И рядом с басилеем мы видим его писца, о существовании которого не догадывался Гомер, и этот писец становится если не главной, то самой реальной фигурой дворцовой цивилизации. Графологические экспертизы позволяют отличить одного писца от другого и даже понять характеры некоторых из них: утомленные однообразным трудом, они развлекались рисованием на оборотной стороне табличек человечков и животных.

Писец хорошо известен по памятникам изобразительного искусства и письменности Древнего Египта. Это рядовой сложного бюрократического аппарата, сложившегося на Древнем Востоке, а сам этот аппарат порожден особой системой отношений собственности, когда землей владеет не тот, кто на ней трудится, а владыка дворца, получающий от обрабатывающих его землю часть урожая. Наличие писцов, дворцовых архивов, записей о распределении рабочей силы и доходах наряду с множеством других факторов свидетельствует о том, что крито-микенская цивилизация по своей общественной структуре принадлежала к тому же типу, что современные ей, сложившиеся на Востоке. Эгейский мир был западной окраиной восточной цивилизации эпохи бронзы, и типологически Афины, Фивы, Пилос, Микены II тысячелетия до н. э. принадлежат не античному, а древневосточному миру, и если мы его рассматриваем в этой книге, то только потому, что античная цивилизация в ее восточных границах сложилась на той же почве и мифологическая память людей античного мира была насыщена судьбами обитателей дворцов, преданиями об их мнимых подвигах.

Из глиняных табличек Пилоса предстает дворцовое хозяйство Эгеиды, близкое к хозяйствам дворцов Передней Азии. Различные продукты сельского хозяйства и ремесла поступали во дворец непосредственно от производителя к потребителю, минуя рынок, а затем распределялись между обитателями дворца – воинами, прислугой, ремесленниками, теми же писцами – или дарились владыкам других дворцов. Дворец был местом хранения всех этих строго учитываемых богатств.

Все это сводило на нет роль внутренней торговли. Но внешняя торговля процветала и, надо думать, была монополией тех же дворцов.

Эгейцы на морях. С древнейших пор Эгеида развивалась в тесной связи с цивилизациями Востока, являясь их сырьевой базой и окраиной. О контактах эгейцев с Египтом свидетельствуют надписи иероглифами и изображения на стенах египетских гробниц. Уже с конца III тысячелетия критяне были известны египтянам под именем «кефтиу». В египетских надписях XIX в. до н. э. говорится об участии кефтиу в строительстве царских гробниц. На египетских фресках этого времени изображены суда кефтиу, привозящие в Египет товары, а на фресках критских дворцов можно увидеть египтян.

Под именем «кафтор» критяне известны также и древним евреям. В Библии сообщается, что из страны Кафтор на побережье страны Ханаан пришли филистимляне. Это тот же народ, что назван в египетских текстах плст (египтяне, как и другие народы Востока, в письме не обозначали гласных. От имени филистимлян получила название Палестина).

Согласно археологическим данным, эгейцы уже во II тысячелетии до н. э. торговали с городами Сирии и селились в них.

Колонизация микенцами островов Эгейского моря и Восточного побережья Малой Азии велась с разной степенью интенсивности на протяжении всего II тысячелетия до н. э. Исходными районами колонизационного процесса были Пелопоннес, Аттика, Фессалия, и в ней участвовало наряду с ахейцами и догреческое население Балканского полуострова. Аборигены островов были уничтожены или ассимилированы переселенцами, оставив о себе память в чуждых языку ахейцев и пеласгов названиях местностей. Колонизация в восточном направлении отражена в предании о Троянской войне, в легендах об Ахилле и его пленнице Брисеиде, о победе над разбойником Кикном. Поселенцы в Малой Азии оказались среди народов, которые они не могли подчинить, – карийцев, лидийцев, фригийцев, живших в своих городах и сохранявших свои порядки. Сплочению переселенцев с Балканского полуострова способствовала практика объединения городов во главе с религиозными центрами (двенадцатиградья). В ходе обособления переселенцев среди местного населения формируются диалекты греческого языка – ионийский и эолийский, первый на основе языка переселенцев из Аттики, второй – из Фессалии.

Другое направление микенской колонизации – западное. Сведения о плаваниях микенцев на Запад мы находим в «Одиссее» Гомера, в рассказах более поздних авторов о бегстве строителя критского лабиринта Дедала к царю сиканов Кокалу и о погоне за беглецом царя Миноса, о сооружении Дедалом на Сицилии удивительных построек – неприступного города Камика, узкий и извилистый вход в который могли охранять два-три воина, царского дворца и бассейна с теплыми подземными водами. Дедал, Минос, Кокал – фигуры мифические, но колонизация микенцами побережья Сицилии, Эолийских островов, Южной Италии – реальность, подтверждаемая обломками характерной микенской керамики, той самой, которая изготовлялась во дворцах и использовалась там для хранения вина, масла, зерна. Скопления этой керамики говорят об интенсивности контактов Эгейского мира с Западом.

Эгейское искусство. Эгейский мир был западной окраиной древневосточного мира, но кто бы осмелился это сказать в отношении эгейского искусства, обладавшего, несмотря на некоторые стилистические различия – кикладские, критские, микенские, – общим языком форм? Его творцам была присуща необычайная свежесть взгляда, словно эгейские цари-жрецы, в отличие от восточных царей, не были властны над их талантом и образом мыслей. Человек в произведениях эгейских мастеров не стоит перед владыками земными и небесными в жалкой покорности, – он осознает себя частью природы и поет ей гимн.

Таким гимном природе является фреска одного из домов Феры, получившего условное название «гинекея» (женского дома). Стены этого дома покрыты изображениями девушек в пышных одеяниях. Одна из них перевязывает пораненную камнем ступню, другая пляшет. Остальные, с изящными корзинками в руках, заняты сбором цветов. Среди них выделяется женщина зрелого возраста, восседающая на высоком троне. Ее прическа – образец искусства древних цирюльников. На глубоко декольтированной груди – два оригинальных ожерелья: одно в виде плывущих друг за другом уточек (подобное известно лишь в этрусском ювелирном искусстве), другое – из стрекоз с распростертыми крыльями. Рукава ее одеяния украшены накладными или вышитыми цветами шафрана – растения, широко представленного в критском искусстве того времени. Не вызывает сомнения, что это богиня плодородия, особо почитавшаяся на Крите и других островах Эгеиды. Перед богиней на возвышении – обезьяна, протягивающая владычице природы цветок шафрана. Цветы шафрана, уточки, стрекозы – все это признаки весеннего обновления природы, отмечаемого религиозной церемонией.

Подобный праздник весны и тысячелетие спустя отмечался в Афинах и других центрах Греции. Его участницами были молодые женщины, совершавшие обряд жертвоприношения, целью которого древний комментатор считает «содействие произрастанию плодов и людей». В этот обряд входили также удар «розгой жизни», увеличивавший, как верили, плодовитость, поедание плодов граната, сидение на земле, как бы передающей свою материнскую силу, и бросание в яму поросят (свинья – символ плодовитости).

Женщины – частые персонажи фресок и Кносского дворца. Они облачены в длинные юбки, состоящие из нескольких нашитых друг на друга полос материи. Верхняя часть туловища, кроме плеч, обнажена. Подчеркнутые одеждой признаки пола опять-таки свидетельствуют о принадлежности красавиц к материнским божествам.

Из мужских персонажей, приближающихся по стилистике изображения к женским, выделяется юноша с осиной талией и выбивающимися из-под диадемы длинными волосами. Нет, это не владыка гарема. Супруг очаровательных богинь-матерей – Бог-бык. На одной из фресок запечатлены игры таких же стройных юношей с быками: видимо, победители быка, символа мужской плодовитости, завоевывали право носить диадему.

На небольших островах Эгейского моря в ходе раскопок поселений, окруженных двойным кольцом стен, и расположенных рядом с ними погребений в скалах были обнаружены каменные фигурки мужчин и женщин в разных позах. Скульпторы III–II тысячелетий до н. э. не просто воспроизводили части человеческого тела, но пытались отразить ритм их движения. Например, музыкант настолько сливается с инструментом, что вместе они составляют как бы колеблющуюся фигуру, передающую дух музыки. Удивительным образом эта манера изображения, чуждая как минойской, так и микенской культуре, созвучна теории и практике современного искусства.

Создатели этих удивительных памятников неизвестны, но можем ли мы, по крайней мере, определить, какому они принадлежали народу? И этот вопрос пока не решен, ибо для ответа на него, кроме мифа, других данных нет. Родоначальником искусства ваяния древние авторы называли Дедала, насильно заточенного на Крите Миносом и бежавшего от него в Сицилию. К более раннему времени мифы относили искусство островитян тельхинов, считавшихся сыновьями Моря. Тельхинам приписывали выработку меди и железа, изготовление оружия для богов и их статуй, которые назывались «тельхинские». Не эти ли статуи стали источником легенды о тельхинах как детях Моря? Ведь статуэтки производят впечатление размытости, словно модели, с каких они делались, долгое время находились под водой и силуэт потерял обычные очертания.

Портреты открывателей эгейской цивилизации. На поднятой Гомером волне интереса к судьбам уже несуществовавших народов и культур началось в Новое время научное изучение эгейской цивилизации, которая предшествовала античной. Пойдя по стопам Гомера, ученые открыли то, о чем сам Гомер мог лишь догадываться, основываясь на темных преданиях и легендах.

Первооткрывателем эгейского мира стал Генрих Шлиман. Путь Шлимана в мир, описанный Гомером, необычен. Сын нищего немецкого пастора не мог получить систематического образования. Мечта о Трое, родившаяся в детские годы при виде картинки с изображением пылающего города, должна была отступить перед заботами о хлебе насущном. Но редкостная энергия, соединенная с значительными способностями к овладению языками, сделала свое дело. Занявшись бизнесом в России, Америке и других странах, Шлиман стал миллионером. Однако участие в коммерции, подчас весьма сомнительного свойства, не мешало ему на досуге читать Гомера и лелеять мечту открыть Трою, в былое существование которой в ученом мире того времени мало кто верил.

Раскопки Трои начались в апреле 1870 г. Едва заступ вошел в землю, как раздался характерный стук. Стена, сложенная из каменных квадров! Шлиман готов был уже поверить, что это стена гомеровской Трои, но под первой стеной оказалась вторая…

Говорят, семь городов спорили за честь считаться родиной Гомера. Шлиман был уверен, что открыл семь Трой. Но какая из них гомеровская? «Разумеется, та, что в глубине!» – решил Шлиман, приняв за гомеровскую Трою постройку во втором снизу слое, хотя находки из этого слоя были крайне примитивными и не содержали ничего общего с памятниками, описанными Гомером. В поисках Трои Гомера Шлиман ее прокопал и в большей части уничтожил. Но главная его ошибка была в том, что ему казалось, будто Гомер дал описание Троянской войны как ее очевидец или по каким-то надежным данным. Шлиман посчитал миф историческим источником при изучении памятников материальной культуры. Конечно, миф в какой-то мере отражает историческую реальность, но миф и материальные остатки – источники разного уровня, и их отождествление неизбежно приводит к ошибкам.

Заслуга Шлимана в том, что он открыл один из древнейших центров эгейской культуры – Трою. Открыл он и другой город «златообильные Микены», откуда будто бы Агамемнон отправился завоевывать Трою. Местоположение Микен не надо было устанавливать: на поверхности земли сохранились описанные еще в древности «Львиные ворота», составлявшие часть укреплений этого города.

В 1876 г. близ «Львиных ворот» Шлиман раскопал монументальные скальные гробницы, о существовании которых также знали уже в древности. В гробницах оказалось множество золотых украшений и золотых масок, закрывавших лица покойных и сохранивших их черты. Конечно, Шлиман был уверен в том, что открыл гробницу Агамемнона, и даже определил по способу захоронения, что убитого захоронили в спешке, по-воровски. Все это фантазии. Но Шлиман все же открыл центр той культуры, которую называют микенской, и дал ее описание по археологическим памятникам. Ему удалось также раскопать описанный Гомером «крепкостенный Тиринф».

Открытия Шлимана восстановили авторитет античной традиции, которая до него подвергалась уничтожающей критике. Но одновременно успехи Шлимана создали у части ученых иллюзию, будто это и есть история. Этих ошибок не избежал и Артур Эванс, которому принадлежит честь открытия островной критской культуры.

В отличие от Шлимана, англичанин Эванс происходил из зажиточной семьи. Ему не приходилось колесить по всему свету в погоне за золотым тельцом и сомнительными предприятиями добиваться высокого положения в обществе. Классические и новые языки он изучал в лучших университетах Англии и Германии. Наука не была его прихотью или временным увлечением, – он профессионал.

На холм Кефал (Голова) на Крите обратил внимание еще Шлиман, предположив, что под ним скрываются развалины древнего Кносса, столицы легендарного Миноса. Но, к счастью, до Кносса Шлиман не добрался. Эванс раскопал Кносс профессионально и на основании раскопок дал описание культуры, которую назвал минойской. Он же первым открыл таблички с надписями. Следуя за мифами, рассказывавшими о царе Миносе, он разделил историю Крита на три периода, назвав их раннеминойским (3000–2200), среднеминойским (2200–1600) и позднеминойским (1600–1200). Основой датировки явилось сходство найденных им предметов с хорошо изученными памятниками Египта и Двуречья. Это же сходство позволило понять характер отношений критян с египтянами, вавилонянами, ханаанеями.

Во время раскопок дворца было найдено множество табличек с надписями. По характеру письма, напоминавшего иероглифы, Эванс разделил эти надписи на две группы – линейное письмо А и линейное письмо Б. Эванс не торопился опубликовать тексты своих табличек, в надежде, что ему удастся прочесть их самому. Однако таинственные таблички дешифровке не поддавались, и вольно или невольно Эванс затормозил развитие науки. Подняв из забвения дворец Миноса, он оказался бессилен подыскать тот ключ, который открыл бы уста его древним обитателям.

Этот подвиг совершил соотечественник Эванса Майкл Вентрис. С детства он интересовался архитектурой, в юности обучался в Лондонском архитектурном институте. В 1936 г. в столице Англии открылась археологическая выставка по случаю 50-летия Британской археологической школы в Афинах. Четырнадцатилетний Майкл оказался среди слушателей Артура Эванса, рассказывавшего об открытом им дворце Миноса и иллюстрировавшем доклад находками, в том числе табличками с линейным письмом. Вентрис начал работать над письменами, но работу пришлось прекратить из-за начавшейся войны. После ее окончания Вентрису стали известны результаты других ученых, исследовавших кносские таблички: были систематизированы знаки письма и выделены их группы, характерные для начала слов и для их окончаний. Стало ясно, что это знаки слогового письма, но надо было решить, слова какого языка они передают.

Первоначально Вентрис полагал, что за знаками линейного письма Б стоит язык, близкий к этрусскому. Но затем, работая совместно с молодым филологом Дж. Чедвиком, Вентрис пришел к выводу: знаки передают искаженный греческий. Это предположение подтвердилось, когда в руках исследователей оказались таблички с такими же письменами из Пилоса, где краткие записи сопровождались рисунками, поясняющими текст. Причины искажений греческих слов в записи линейным письмом Б до сих пор неясны. Но в целом надписи стали понятны, и благодаря этому было положено начало изучению истории Эгейского мира.

К числу наиболее выдающихся достижений в исследовании эгейской культуры относится открытие города бронзового века на острове Фера. В 1932 г. молодой греческий ученый Спиридон Маринатос во время раскопок в северной части Крита наткнулся на осыпь пемзовых камней. Так как пемза – камень вулканический, а на Крите вулканов нет, Маринатос предположил, что пемза занесена была сюда во время извержения ближайшего к Криту потухшего вулкана на острове Фера. Чтобы занести камни на такое расстояние, требовался взрыв колоссальной силы. По мнению ученого, происшедшее в XVI в. до н. э. извержение вулкана на Фере разрушило критские дворцы и обозначило грань между среднеминойской и позднеминойской эпохами.

Возможно, Маринатос преувеличил масштабы катастрофы, но то, что извержение действительно было в названное время, показали его раскопки, выявившие под лавой город эпохи бронзы. Город небольшой, потому что невелик и сам остров. Самое значительное из его зданий намного меньше Кносского дворца. Скорее всего, это святилище: некоторые помещения заняты культовыми сосудами, амулетами и другими предметами религиозного назначения. Великолепны покрывающие стены фрески, не имеющие себе в Эгейском мире равных по сюжетному разнообразию. Здесь и стадо голубых обезьян, карабкающихся в гору, и испуганно озирающиеся антилопы, и панорама весны с парящими в воздухе ласточками, и торжественное шествие юношей.

Наибольшее внимание Маринатоса привлекла фреска-миниатюра, часть которой изображает корабли, встречаемые высыпавшими на берег обитателями города с круто поднимающимися вверх по холму домами. Поскольку на другой части этой фрески изображена река среди тропической растительности, археолог предположил, что сюжет воспроизводит возвращение ферцев на родину после удачной экспедиции в Ливию (Африку). Другие ученые, в том числе дочь Маринатоса Нанно, обратили внимание на то, что по своему типу изображенные на фреске корабли не пригодны для дальнего плавания и к тому же украшены цветами, а пассажиры в длинных одеждах, сидящие на палубах под тентом, не похожи на мореходов. Наконец, и люди, встречающие корабли, – не праздные зеваки, а участники жертвоприношения.

Все говорило о том, что на фреске запечатлен морской праздник, посвященный богу морей, которому приносят в жертву быка (ведь бык считался жертвенным животным бога морей Посейдона). Напротив, фреска с изображением весны и ласточек посвящена празднику богини плодородия, широко почитавшейся на Крите и на других островах Эгеиды.

В 1975 г. Маринатос погиб в раскопе – его придавил плохо закрепленный камень. Открытые ученым «эгейские Помпеи» помогли приоткрыть древнейшую историю Кикладских островов и крито-микенского мира в целом.

Тексты

1. ТРУД В МИКЕНСКУЮ ЭПОХУ

Гомер. Одиссея, VII, 103 сл.

В доме его пятьдесят находилось женщин-невольниц,

Те золотое зерно жерновами мололи ручными.

Пряжу пряли другие и ткали прекрасные ткани.

Тесно одна близ другой, как высокого тополя листья.

Гомер. Илиада, XVIII, 541 сл.

Мягкую новь он представил на нем[3], плодородную пашню,

Трижды взрыхленную плугом. И много на ней землепашцев

Гнало парные плуги, ведя их туда и обратно;

Каждый раз, как они, повернувши, к меже подходили,

В руки немедля им кубок вина, веселящего сердце,

Муж подавал, подошедши. И пахари гнать продолжали

Борозду дальше, чтоб снова к меже подойти поскорее…

Дальше царский участок представил художник искусный:

Острыми жали серпами поденщики спелую ниву,

Горсти колосьев одни непрерывно там падали наземь,

Горсти другие вязальщики свяслами крепко вязали.

Гомер. Одиссея, XVIII, 357 сл.

Странник, ты верно поденщиком будешь согласен наняться

В службу мою, чтоб работать за плату хорошую в поле,

Рвать для забора терновник, деревья сажать молодые;

Круглый бы год от меня получал ты обильную пищу,

Всякое нужное платье, для ног надлежащую обувь.

2. ПИЛОССКИЕ НАДПИСИ О РАБОТНИКАХ (Реконструкция)

И. имеет в пользовании участок у народа.

Т., раб жрицы Пакий, имеет в пользовании участок общественной земли у народа. Столько зерна (должен сдать?).

Частная земля Р. Столько-то зерна (сдается).

А., рабыня бога, участок в пользовании имеет; столько-то зерна.

К., жрица-ключница, имеет два общественных участка, не «работает» столько-то зерна.

Столько-то кузнецов, не имеющих «задания».

Владельцы земли: свинопас, жрец, пчеловод, валяльщик, пастух, строитель колесниц, царский горшечник.

Глава III

От Троянской войны до Гомера. Эпоха переселений

Три столетия от Троянской войны до Гомера принято называть «Темными веками». В почти непроницаемом мраке совершалась незримая работа по расчистке всего созданного за предшествующее тысячелетие, необходимая для того, чтобы проклюнулись ростки нового античного мира. Его люди подчас считали себя потомками тех, кто жил во дворцах или отправлялся за добычей и славой за моря. Но они так мало знали о своих корнях, что в этот миф трудно поверить. Дворцы, воссозданные их воображением, почти три тысячелетия поражают человечество, но о создателях этих воздушных замков оно знает ныне неизмеримо меньше, чем о тех, кто обитал во дворцах, вскрытых раскопками.

Троянская война. Миф и реальность. Перемены в Эгейском мире, наступившие в XII–XI вв. до н. э., нашли отражение в мифе о Троянской войне, изложенном величайшим греческим поэтом Гомером в VIII в. до н. э., а вслед за ним многими античными поэтами и писателями. Причиной нападения всех государств Пелопоннеса на расположенный близ проливов город Трою (Илион) в древности считали похищение троянским царевичем Парисом (Александром) супруги царя Спарты Менелая – Елены. На самом деле похищение прекрасной спартанки Елены является в греческой мифологии мотивом, первоначально не связанным с Троей. Греческие мифографы рассказывали, что Елена была похищена героем Тесеем и его другом Перифоем, но досталась по жребию Тесею. В то время, когда спустился Тесей в подземное царство, Елену вновь похитили и возвратили в Спарту. Еще по одной версии Елена вообще не была в Трое, а во время Троянской войны пребывала в Египте. Для понимания, кто такая Елена, важнее, чем все эти противоречащие друг другу мифологические версии, то, что в Спарте находился платан Елены и что она имела эпитет «древесная». Таким образом, Елена – древнейшее божество растительности, и миф о ее похищении принадлежит к тому же кругу представлений, что и миф о похищении дочери матери-земли Персефоны владыкой подземного мира Аидом, откуда она возвращается новым ростком, чтобы расцвести и быть снова похищенной.

Сюжетом огромной поэмы Гомера «Илиада» послужил один эпизод десятилетней войны – ссора между предводителем войска ахейских царств Агамемноном и величайшим ахейско-пеласгийским героем Ахиллом. Ахилл, жестоко оскорбленный Агамемноном, отказывается участвовать в боевых действиях, вследствие чего троянцы начинают брать верх и уже подступают к вытащенным на берег кораблям. В этот критический момент ахеец Патрокл просит своего друга Ахилла дать ему на время свои доспехи, надеясь, что троянцы, приняв его за непобедимого Ахилла, обратятся в бегство. Появление Патрокла в доспехах Ахилла спасло ахейские корабли от уничтожения, но из стен города выходит могучий троянский герой Гектор и в схватке убивает Патрокла. Боль утраты заставляет Ахилла примириться с Агамемноном, вступить в сражение с Гектором и убить его на глазах у троянцев. Победа над Гектором решила исход Троянской войны. Но о разрушении Трои, гибели Ахилла Гомер не рассказывает, хотя и знает об этом.

Все, что нам известно о микенских царствах на основании линейного письма Б, говорит о невозможности их военно-политического объединения для такой акции, как многолетняя осада города по другую сторону Эгейского моря, даже если для этого существовала какая-то реальная потребность. Раскопки Трои также не дали каких-либо доводов в пользу реальности Троянской войны, «описанной» Гомером через три столетия после того времени, к которому она отнесена. Установлено, что Троя VI была разрушена землетрясением, а Троя VII А – пожаром. Но не каждый пожар вызывался вражеским вторжением. Если бы мы не имели сведений римских анналистов о многочисленных пожарах, периодически опустошавших Рим, по археологическим остаткам можно было сделать вывод, что он захватывался и сжигался завоевателями много раз. Соотнесенность пожара Трои VII А с вторжением микенцев – не более чем гипотеза, имеющая такое же право на существование, как другие.

Некоторые исследователи, изучая вопрос об историчности Троянской войны, обратили внимание на то, что названия «Троя» и «Илион», являющиеся у авторов, писавших после Гомера, синонимами, на самом деле не связаны друг с другом. Известно почитание в Греции Афины-Илиас. Возможно, от этого ее второго имени и происходит название города Илион. Имена Троил, Илей, Ил (впоследствии к нему римляне возвели род Юлиев, изменив «Ил» на «Юл») широко представлены в Древней Греции. Более того, имена гомеровских троянцев Антенор, Гектор, Трос запечатлены в микенских табличках как имена ахейские.

Сторонники историчности Троянской войны пытаются опереться на хеттские источники. По их мнению, упоминаемые в хеттских текстах города Труиша и Вилуша идентичны Трое и Илиону. Но Труиша и Вилуша – это разные, хотя и находящиеся по соседству города. И этот факт более, чем что-либо другое, опровергает историческую реальность той войны, описание которой содержится в «Илиаде». Правда, в хеттских текстах упоминается государство Аххиява, царь которого, обитая где-то на Западе, обращается к хеттскому царю как к ровне, Это свидетельствует о реальности Ахейского царства, в которой после раскопок в Микенах и Пилосе уже нет сомнений, но никак не подтверждает факт похода Агамемнона на Трою и разрушения того или иного города Малой Азии.

Если за рассказом Гомера о сражениях между ахейскими и троянскими героями из-за Елены и описаниями этих событий другими, более поздними авторами падения и сожжения Трои нет огня истины, то дым, похоже, есть, будь это растянувшиеся на полтора столетия разрозненные военные экспедиции микенских правителей, которые поэт объединил в один коллективный грациозный поход, или нашествие на Малую Азию каких-либо народов.

«Народы моря». Скорее всего, исторической основой мифа о Троянской войне было переселение народов, о котором рассказывают древнеегипетские и частично хеттские источники. Египтяне и хетты обладали письменностью и имели общее представление о том, что происходило в Малой Азии и на островах Эгейского моря в XIII – первой половине XII в. до н. э.

При египетском фараоне Мернептахе к дельте Нила двинулись голубоглазые, белолицые обитатели Ливийской пустыни и их союзники, которых надпись на стене египетского храма называет «народами моря», относя к этим народам шерденов, лукки, акаиваша, шекелша, пелешет и турша. Это был не обычный грабительский поход в страну, привлекавшую соседей богатством, а попытка обосноваться в Египте. Окончилась она неудачей.

При другом фараоне, Рамсесе III, нападение «народов моря» повторилось. Среди этих народов появляются два новых – текра и дануна. Все они вместе с кораблями, на которых они вошли в устье Нила, изображены на стене храма в схватке с египетскими воинами, в характерных для них одеяниях и вооружении.

Среди названий «народов моря» мы встречаем известных Гомеру ахейцев (акаиваша), данайцев (дануну), тевкров (текра) и пеласгов (пелешет). Турша – это будущие тирсены (этруски), шекелша (сикулы), шердены (сарды), лукку (ликийцы). Таким образом, в XII в. до н. э. едва ли не все обитатели Балканского полуострова, Эгейского побережья Малой Азии и островов снялись со своих мест и двинулись в поисках новых районов поселения. То, что в памяти сказителей и Гомера было грандиозным предприятием, направленным против одного города Трои и ее малоазиатских союзников, оказалось переселением народов, подобным тому, которое пережил в конце IV – первой половине V в. до н. э. круг земель, находившийся под властью римлян.

Почему же сикулы, тирсены и сарды покинули места своего первоначального поселения? Ответ на этот вопрос может быть лишь предположительным. Возможно, их толкнули к этому какие-то климатические изменения, сопровождавшиеся недородом и голодом. О длительном голоде одного из названных племен – тирсенов – сообщает историк Геродот.

Неизвестно также, сколько времени вторгшиеся народы оставались на Балканском полуострове. Но о том, куда они направились с Балкан, говорят названия двух крупных островов Центрального Средиземноморья – Сицилия (по-гречески Сикелия) и Сардиния – и Тирренского моря (от тирсенов-тирренов, давших также и название стране Тиррения – Италия).

Результатом великого переселения народов в XII в. до н. э. было полное уничтожение всего того, что создали пеласги и ахейцы за два тысячелетия обитания на Балканском полуострове и островах Эгейского моря: городов и городской жизни, дворцовой государственной системы, письма, искусства. Остатки старого населения были превращены дорийцами в государственных рабов – илотов.

Греческие города на побережье Малой Азии пострадали меньше, чем балканские. В одном из этих городов и жил Гомер, воспевший в своих поэмах давно ушедший и прекрасный мир древних царей и грозных воителей, искусных лекарей и мастеров, храбрых открывателей дальних стран – всех этих людей, жизнь и гибель которых была им представлена как человеческая трагедия.

И пусть этот мир, как выясняется по мере археологических раскопок и прочтения древних текстов, мало походил на реальный, но Гомер был первым, кто зародил еще в глубокой древности интерес к этому миру. Пусть не было прекрасной Елены, из-за которой началась Троянская война, пусть Троя пала не после десятилетней осады и не была разрушена из-за храбрости Ахилла и хитрости Одиссея, а уничтожена вторжением «народов моря», герои Гомера остаются вечными спутниками человечества.

Возвращение Гераклидов. Миф о Троянской войне далеко отстоит от исторической реальности, но некоторые связанные с этим мифом предания хорошо согласуются с гипотезой о великом переселении народов. К их числу относится легенда о возвращении Гераклидов, изложенная в V в. до н. э. греческим историком Геродотом и драматургом Еврипидом.

После гибели Геракла его сын быстроногий Гилл, опасаясь мести воцарившегося в Микенах Эврисфея, вместе с братьями, матерью и сестрой тайно покинул Тиринф и обосновался в Афинах. Эврисфей выступил с войском в погоню, и ему бы удалось извести ненавистный род Геракла, если бы сестра Макария не принесла себя в жертву подземным богам, умоляя их взять в искупление душу Эврисфея. В битве с Гиллом Эврисфей погиб, и Гилл направился в Пелопоннес. Но внезапно воины его стали умирать, что считалось проявлением гнева Аполлона. Гонцу, отправленному в храм Аполлона в Дельфах, оракул возвестил, что бог гневается на Гераклидов за преждевременное возвращение и что вернуться можно будет лишь после третьего плода. Отсчитав три осенних урожая, так Гилл истолковал речение оракула, Гилл вернулся в Пелопоннес и в единоборстве с предводителем пелопоннесцев погиб. И поняли Гераклиды, что под «тремя плодами» оракул имел в виду не три года, а три поколения после Геракла (или Гилла?).

И удалились Гераклиды на север, где стали вождями трех племен дорийцев, и только через восемьдесят лет Гераклиды вместе с дорийцами возвратились в Пелопоннес и овладели им.

Дорийцы и ионийцы. За двадцать лет до этого родственники дорийцев фессалийцы и беотийцы заняли области Северной и Средней Греции, которым дали свои имена, и, смешавшись с ахейцами, положили основу особой греческой группы племен – эолийцев. Что касается третьей группы, ионийцев, то ее ядром были обитатели Аттики, переселившиеся на побережье Малой Азии и основавшие там 12 городов. Центральная часть побережья Малой Азии стала называться Ионией. Ионийцем был Гомер. Каждое из греческих племен возводило свое происхождение к вымышленному предку: ионийцы к Иону, эолийцы к Эолу (не путать с Эолом – богом ветров). У каждого племени сложился свой диалект. Гомеровский эпос был создан на смешанном эолийско-ионийском диалекте.

Диомед, Тевкр, Тиррен и другие. Отражением переселений народов XI–X вв. до н. э. являются легенды о перемещениях героев. Так, победитель Фив Диомед, доблестно сражавшийся под Троей, будто бы отправился на юг Италии в Апулию. Поселившись среди племени, царем которого был Давн, Диомед женился на его дочери и, унаследовав царство, основал в Италии несколько городов и святилищ. Рассказывали, что Диомед умер на одном из островков Адриатического моря, а его спутники превратились в огромных птиц, встречавших эллинских переселенцев радостным криком и хлопаньем белых крыльев.

В отличие от Диомеда, Тевкра, лучшего стрелка из лука в войске, осаждающем Трою, потянуло с острова Саламин на юг, на остров Кипр, где он основал город с тем же названием. И это, разумеется, не случайно, ибо египетским текстам известен «народ моря» текра.

Со своих мест обитания сдвинулись не только жители Балканского полуострова и прилегающих к нему островов, но и некоторые народы Малой Азии. Один из этих народов неизвестен Гомеру, поскольку ко времени создания эпоса он уже обитал в Италии, но его хорошо знают греческие поэты и историки VII–V вв. до н. э., столкнувшись с ним в процессе колонизации. Это тирсены (тиррены), известные римлянам как этруски, а сами себя называвшие расенами.

Гесиод первым упомянул тирсенов как обитателей «священных островов», не указывая их названия. Настолько ли были ограничены географические познания греческого поэта, что он и Италию считал островом? Скорее всего, нет. И под «священными островами» он, очевидно, разумел находящиеся к западу от Италии острова Сардинию и Корсику. Ведь и позднее географ Страбон сохранил сведения о тирренах как обитателях Сардинии. О том, как и когда оказались тиррены на Западе, сообщает историк V в. до н. э. Геродот, скорее всего, со слов самих тирренов, его труд написан на юге Италии, где он мог встречаться с тирренами. Вот что сообщает Геродот: «В царствование Атиса, сына Мана, была большая нужда в хлебе во всей Лидии. Вначале лидяне терпеливо сносили голод, потом царь <…> разделил весь народ на две части и бросил жребий, с тем, чтобы одной из них остаться на родине, а другой выселиться. Царем той части, которая осталась на месте, он назначил самого себя, а над выселившимися поставил своего сына Тиррена. Те из них, которым выпал жребий выселиться, направились в Смирну, соорудили там суда, положили в них все необходимое и отплыли отыскивать себе пропитание и местожительство. Миновав многие народы, они прибыли наконец к омбрикам [умбрам], где основали города и живут до настоящего времени. Вместо лидян они стали называться по имени того царя, который их заставил выселиться <…> тирренами».

Информаторами Геродота были сами тиррены, с которыми он встретился, находясь в Южной Италии как колонист основанной Афинами колонии, и это лучше всего объясняет и фольклорные элементы рассказа, и его неточности. Переселение не могло происходить из Лидии, поскольку это более позднее название прибрежной части Малой Азии, и народ, предками которого были этруски, не мог быть лидийцами. Но регион назван Геродотом правильно, и это подтверждается найденными на примыкающем к Малой Азии острове Лемносе надписями на языке, близком этрусскому, равно как приведенными выше сообщениями египетских источников.

Судя по археологическим данным, этруски появились в Италии в VIII в. до н. э., а переселение тирренов на Запад Геродот датирует временем, следующим сразу за Троянской войной. Где же пребывали тиррены более трех столетий? На этот вопрос мы уже ответили – в Сардинии. Интересно, что главная река этого острова называлась Тирсус, а древнейший автор Гесиод называет его обитателей тирсенами. Также в официальном греческом тексте VI в. до н. э. (договоре Сибариса) этруски названы по месту их обитания до переселения в Италию – сердаями.

В Умбрии, находившейся между реками Тибр и Арно, куда переселились тиррены-этруски, в городах жили также и пеласги, переселившиеся в Италию в середине II тысячелетия до н. э. (под давлением греков). Новые завоеватели были в меньшинстве. В их языке неиндоевропейского происхождения много индоевропейских слов – следы их общения с пеласгами и умбрами.

Венеты, лигуры, иллирийцы. В «Темные века» в Италию двинулись сушей с севера многие другие народы, распространившиеся по восточному Адриатическому побережью Италии до самого его юга. Венеты заняли ту область, где ныне находится город Венеция. Их язык, судя по сохранившимся надписям, был родственным германским языкам. Венеты разводили коней в обильной лугами пойме долины реки Пада (По). О древнем имени этой реки доныне говорит название города Падуя.

Западными соседями венетов были лигуры, занимавшие до начала эпохи переселений большую часть Северной и часть Центральной Италии, а также владевшие побережьем Галлии. Согласно греческому мифу, в землях лигуров упала солнечная колесница Фаэтона, и из слез сестер юноши возник янтарь. Отнесение этой катастрофы к Лигурии связано с тем, что через нее проходила «янтарная дорога», ведущая от побережья Балтики через Альпы и далее по реке По в Адриатическое море. Обитатели микенских дворцов пользовались балтийским янтарем.

В ходе переселений «Темных веков» Адриатическое побережье Италии и ее юг оказались занятыми иллирийскими племенами япигов, певкетов, давнов, мессапов, калабров, френтанов. Первоначально иллирийцы освоили территорию современной Югославии и Албании. Потомками иллирийцев являются ныне албанцы. Не исключено, что именно иллирийцы дали толчок движениям всех народов Восточного и Центрального Средиземноморья в XII–X вв. до н. э.

Сикулы и элимы. Среди народов, участвовавших в нападении на Египет, были и сикулы. Сохранились предания, что они занимали в древности и Центральную Италию, но достоверно известно, что они в X в. до н. э. жили на крайнем юге Италии. Отсюда сикулы были вытеснены иллирийцами и переселились на остров, которому дали имя Сицилия. По своему языку и верованиям сикулы были близки к обитателям Лация – латинянам.

К началу греческой колонизации Сицилии сикулы вытеснили с большей части острова неиндоевропейское население – сиканов. В западной части Сицилии в конце II тысячелетия до н. э. оказался небольшой народ элимов, построивший города Сегесту, Энтеллу и др.

Троянское поветрие. Появление новых народов в Италии было частью обширного переселения, охватившего всю Европу, в том числе и Западное Средиземноморье. Повсеместно на территории Подунавья, Порейнья, на Пиренейском полуострове и в Италии возникают культуры, характеризующиеся древними могильниками без земляных насыпей, сохраняющими сожженный прах покойников в урнах и без урн в ямах. В Италии такой тип погребений характерен для мест проживания венетов, умбров, самнитов. Эти племена были выходцами из Европы, где продолжали жить народы, называвшие себя «венетами», «омбронами», «элимами».

С тех пор как жители Италии начинают знакомиться с поэмами Гомера, возникает нечто вроде эпидемии: все ищут предков в Трое. Венеты, найдя у Гомера упоминание конелюбивых энетов, считают себя их потомками. Элимы также находят себе предка в Малой Азии – Элима, бежавшего от ахейцев вместе с героем Трои Энеем, хотя, судя по их культуре, в них логичнее видеть выходцев из области Элимаида на севере Балканского полуострова, передвинувшихся на Запад в период великого переселения народов конца II тысячелетия до н. э. И жители многих древних городов Лация, в том числе и Рима, уже в VI в. до н. э. считали основателями их городов Энея и других троянских героев. Обнаружены статуэтки VI в. до н. э. с изображением Энея, несущего на плечах отца своего Анхиза, и другие свидетельства раннего распространения троянского мифа.

Микробы «троянского поветрия» оказались очень живучими. Некоторые современные исследователи сочли троянцами и тирренов-этрусков, народ, не имевший к Трое никакого отношения и даже неизвестный Гомеру под этим или иным именем. Такова при отсутствии письменных свидетельств сила мифа, склоняющая на свою сторону и науку. Письменные источники, если они и были, оказались уничтоженными вместе с дворцами и другими памятниками ахейской культуры в ходе опустошительного переселения народов.

Каждая болезнь имеет свои причины. Причиной «троянского поветрия», распространенного в Италии, стало честолюбие народов. Обитателям Северной Италии венетам хотелось быть в родстве с могущественными римлянами, считавшими своими предками троянцев. По соседству с элимами поселились беглецы из малоазийской Фокеи, и им не хотелось ударить лицом в грязь перед соседями и соперниками.

Тексты

1. ДРЕВНЕЙШЕЕ НАСЕЛЕНИЕ КРУГА ЗЕМЕЛЬ

Геродот, I, 57–58

На каком языке говорили пеласги, я точно сказать не могу. Если же судить по теперешним пеласгам, что живут севернее тирсенов в городе Крестоне <…> и затем по тем пеласгам, что основали Плакию и Скиллак на Геллеспонте и оказались соседями афинян, а также по тем другим городам, которые некогда были пеласгическими, а позднее изменили свои названия <…> то пеласги говорили на варварском языке. Если, стало быть, и все пеласгическое племя так говорило, тогда и аттический народ, будучи пеласгическим по происхождению, также должен был изменить свой язык, когда стал частью эллинов. Ведь еще и поныне жители Крестона и Плакии говорят на другом языке, не похожем на язык соседей. Это доказывает, что они еще и теперь сохраняют своеобразные черты языка, который принесли с собой после переселения в эти края <…>

До своего объединения с пеласгами эллины были немногочисленны. Из такого довольно скромного начала они численно возросли и включили в себя множество племен, главным образом оттого, что к ним присоединились пеласги и много других чужеземных племен.

Геродот, VI, 137

Афиняне изгнали пеласгов из Аттики – справедливо или несправедливо они поступили, этого я не знаю и могу лишь передать, что рассказывают другие. Именно, Гекатей, сын Гегесандра, в своей истории утверждает, что афиняне поступили несправедливо. Они ведь отдали свою собственную землю у подошвы Гиметта для поселения пеласгам в награду за то, что те некогда возвели стену вокруг акрополя. Когда же афиняне увидели, что эта прежде плохая и ничего не стоящая земля теперь прекрасно возделана, их охватили зависть и стремление вновь овладеть этой землей. Так-то афиняне без всякой иной причины изгнали пеласгов. Напротив, афиняне утверждают, что изгнали они пеласгов с полным правом. Ведь пеласги, жившие у подошвы Гиметта, оттуда причиняли оскорбления афинянам <…> Итак, изгнанные, пеласги переселились в другие земли, и в том числе и на Лемнос.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности I, 17–18

<…> пеласги были эллинами родом из Пелопоннеса. Они испытали немало злоключений, но особенно страдали из-за того, что все время странствовали, не имея твердого места жительства.

Сначала они жили в месте, которое теперь называют Аргосом, в Ахайе. Они были отсюда родом, по наиболее распространенному мнению. Издревле они приняли имя от царя Пеласга, о котором говорили, что это сын Зевса и Ниобы, дочери Форонея. Затем, к шестому поколению, они покидают Пелопоннес и направляются в Гемонию (ныне – Фессалия), изгоняют оттуда варваров и делят страну на три части – Фтиотида, Ахайя, Пеласгиотида по имени своего вождя.

После того как они в течение пяти поколений оставались в Фессалии, процветая и приобретая богатства, которые навлекали из плодородных полей, они были оттуда изгнаны на шестом поколении как куретами и лелегами, именуемыми ныне этолийцами и локрийцами, так и многими другими жителями Парнаса.

После изгнания из Фессалии пеласги расселились во время своего бегства, одни двинулись на Крит, другие – на некоторые из Кикладских островов, некоторые водворились в Гестиотиде возле гор Олимпа и Оссы, другие удалились в Беотию, Фокиду и Эвбею, некоторые перешли в Азию и поселились в различных морских землях вокруг Геллеспонта и на многих соседних островах, особенно на том, что зовется ныне Лесбосом, где они смешались с первым эллинским населением, которое водворилось там под предводительством Макара, сына Криазиуса.

Большая часть пересекла срединные земли, чтобы идти на поиски жителей Додоны, их родичей, с которыми никто не осмеливался воевать, так как на них смотрели как на священный народ. Оставались они, однако, там среди жителей Додоны недолго, но когда заметили, что причиняют им беспокойство и что запасов недостаточно, чтобы прокормить столько народа, то покинули эту страну, подчинившись оракулу, повелевшему им держать путь в Италию, называвшуюся тогда Сатурнией. Снарядив флот из многих кораблей, они плыли по Ионийскому морю, страстно желая причалить к наиболее близкому берегу Италии. Но поскольку они не знали пути, поднявшийся тогда южный ветер отнес их слишком далеко и они причалили возле одного из рукавов По <…> где и оставили свои корабли, не в силах выносить дальше тяготы пути.

Они оставили небольшой гарнизон, чтобы иметь место для убежища, если дела пойдут плохо. Те, кто остался с флотом, окопались траншеями, возвели вокруг лагеря стены, заполнили корабли продовольствием, необходимым для жизни. А когда они увидели, что все их предосторожности излишни, то основали город, дав ему имя рукава реки. Их судьба была более благоприятна, чем у всех других народов Ионийского залива. Долгое время они жили как хозяева моря и посылали в Дельфы Аполлону десятую часть доходов, ими полученных. И дар этот был таким великолепным, какого никогда не посылал ни один город. Но в дальнейшем соседние варвары двинули на них огромное войско, и они вынуждены были оставить свой город. Со временем же варвары эти были изгнаны римлянами <…>

Другие пеласги, те, что прошли в глубь земель, пересекли горы Италии и прибыли в страну умбров <…>

2. ПЕРЕСЕЛЕНИЯ В ЭЛЛАДЕ

Фукидид, I, 2–3

По-видимому, страна, именуемая ныне Элладой, прочно заселена не с давних пор. Раньше происходили в ней переселения, и каждый народ легко покидал свою землю, будучи тесним каким-либо другим, всякий раз более могущественным народом. Дело в том, что, при отсутствии торговли и безопасных внешних сношений как на суше, так и на море, каждый возделывал свои поля лишь настолько, чтобы было на что жить; никто не имел избытка в средствах, не культивировал землю, потому что неизвестно было, когда нападет на него другой и, пользуясь беззащитностью его жилища, отнимет у него имущество <…> Вот почему все легко снимались с места, и вследствие этого же ни у кого не было ни больших, ни сильных городов, ни вообще каких бы то ни было приспособлений для обороны. Всегда перемене населения подвергались преимущественно наилучшие земли Эллады, именно области, называемые теперь Фессалией и Беотией, также большие части Пелопоннеса <…> Напротив, Аттика, по причине скудности почвы, с самых давних времен не испытывала внутренних переворотов и всегда была занята одним и тем же населением <…> Мне даже кажется, что Эллада во всей своей совокупности и не носила еще этого имени <…> но что названия ей давали по своим именам отдельные племена, преимущественно пеласги.

3. ТИРРЕНЫ ЗАХВАТЫВАЮТ ГОРОД ПЕЛАСГОВ АГИЛЛУ

Страбон, V, 2, 3

Современная Цере прежде называлась Агиллой и, как говорят, была основана пеласгами, прибывшими из Фессалии. Когда те лидийцы, которые переменили имя на тирренов, выступили походом на Агиллу, один из них подошел к городской стене и спросил имя города, тогда один из фессалийцев, находившихся на стене, вместо ответа, обратился к нему с приветствием «Хайре» («Здравствуй»). Тиррены приняли это за хорошее предзнаменование и переименовали взятый город таким образом.

4. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ИОНИЙЦЕВ

Геродот, I, 141–143; 145

Тотчас после завоевания Мидии персами ионяне и эолийцы отправили вестника в Сарды к Киру. Они велели объявить ему, что желают подчиниться персам на тех же условиях, как ранее Крезу. Выслушав их предложение, Кир рассказал им басню: «Какой-то флейтист увидел в море рыбку и принялся играть на флейте, надеясь, что рыба выскочит на сушу. Обманувшись же в своих ожиданиях, он закинул невод, поймал много рыбы и вытащил ее на берег. И вот, увидев бьющуюся в неводе рыбу, он сказал: «Прекратите теперь у меня пляску! Вы ведь даже не захотели выйти поплясать под мою флейту!» Эту басню Кир рассказал ионянам и эолийцам потому, конечно, что те прежде отклонили предложение Кира отложиться от Креза <…> Таков был ответ разгневанного Кира. Когда весть об этом пришла в ионийские города, то ионяне обнесли каждый город стеной и все, кроме милетян, собрались в Панионий (ведь только с одним Милетом Кир заключил союз на тех же условиях, что и мидийский царь) <…>

Эти-то ионяне <…> основали свои города <…> в стране под чудесным небом и с самым благодатным климатом на свете <…> Дальше всего к югу лежит Милет, затем идут Миунт и Приена. Эти города находятся в Карии <…> Напротив, следующие города расположены в Лидии: Эфес, Колофон, Лебед, Теос, Клазомены, Фокея… Кроме того, есть еще три ионийских города: два из них – на островах, именно Самос и Хиос, а один – Эритры – на материке <…> От остальных ионян эти (азиатские) отделились потому лишь, что ионийское племя было самым слабым и незначительным среди вообще слабого еще тогда эллинского народа. Кроме Афин, вообще не существовало ни одного значительного ионинского города. Поэтому как остальные ионяне, так и афиняне избегали имени ионяне, не желая называться ионянами <…> А те двенадцать [азиатских] городов, напротив, гордились своим именем. Они воздвигли общее святилище, назвав его Панионий, и постановили не допускать туда других ионян <…>

Ионяне, как я думаю, основали двенадцать городов и не пожелали больше никого допускать в свой союз вот по какой причине. Когда они жили еще в Пелопоннесе, у них, как и у ахейцев, которые их изгнали, было двенадцать городов <…> По этой причине ионяне и основали двенадцать городов.

Глава IV

Мир полисов и его расширение (VIII–VI вв. до н. э.)

Начало железного века. Античные общества всецело принадлежали железному веку. Железо, постепенно вытеснявшее бронзу, стало известно на Востоке уже во второй половине II тысячелетия до н. э., по крайней мере на четыреста лет раньше, чем в Средиземноморье. Греки считали его пришельцем из земель, населяемых сказочным народом рудознатцев и кузнецов-халибов, ибо хеттские цари, обладавшие монополией на изготовление и продажу железа, хранили все связанное с железом в тайне. Начало железного века на Балканском и Апеннинском полуостровах, на островах Внутреннего моря совпадало с началом античной цивилизации, а его распространение на более отдаленные территории связывалось с развитием таких народов, как финикийцы, греки, этруски, расширявших сферу своего обитания.

Хотя знакомство Запада с железом и техникой его производства состоялось гораздо позже, оно имело огромное значение, поскольку возможности для применения железа здесь были более широкими и дающими лучший хозяйственный эффект. В долинах Нила, Тигра и Евфрата можно было добиться высоких урожаев, пользуясь не бронзовыми, а даже каменными или деревянными орудиями. Железо в странах древнего земледелия не вело к резкому расширению производственных площадей, ограниченных долинами рек. Да и в районах террасного земледелия (Финикия) лес на склонах холмов ко времени появления железного топора был практически сведен. Напротив, на Балканах, на Апеннинском полуострове, на таких покрытых лесами островах, как Сардиния и Корсика, применение железного топора и сохи с железным лемехом означало подлинную революцию в сельском хозяйстве. Только железные орудия позволили возделать тяжелую вулканическую почву, отличавшуюся редким плодородием, расширить границы земледелия и резко увеличить урожайность, внедрить новые для Средиземноморского региона сельскохозяйственные культуры – виноград и оливки. Применение железа позволило обитателям Эгейского региона выйти из упадка, вызванного катастрофой XIII–XII вв. до н. э., и в кратчайшие сроки с наименьшими затратами сил добиться расцвета экономики и культуры.

Железо меняло облик круга земель. Постепенно сводились леса и рощи, бывшие в воображении людей каменного и бронзового веков убежищами духов деревьев и ручьев – дриад, нимф, камен, фавнов – и владениями «лесных царей» (Сильвиев), живущих в дворцах из дерева или хижинах из тростника. В начале железного века обиталища лесных духов и богов стали восприниматься как поставщики древесины. Лучшие ее сорта шли на строительство домов и кораблей, остальное пускалось на отопление, пережигалось на уголь, без которого немыслима металлургия, использовалось для выгонки смолы.

Железный век, в нашем представлении некая абстракция, вставал перед людьми, в него вступавшими, в ярких и пугающих образах. Это и остров Эфалия («Дымная») в Тирренском море, над которым по ночам стояло зарево, видное издалека мореходам, – здесь добывался и выплавлялся неведомый ранее металл. Это и кузнец, чаще всего хромой, подчинивший себе стихию огня и связанный со зловещими богами подземного мира, во владении которых находятся залежи металлов. Наше слово «коварный» произошло от славянского «ков» – «дурное намерение, обман». От этой же основы произошло и слово «ковать». Связанный народной фантазией с подземным огнем кузнец вступил в мир богов как Гефест (этрусский бог Сефланс, римский Вулкан), где ему по контрасту с его обликом и в соответствии с его могуществом в жены досталась самая пленительная из богинь.

Люди лесов Сильвии сопротивлялись железу, как могли. Духовной формой сопротивления был религиозный запрет на употребление железа в строительстве мостов, на использование его в своих обрядах. Жертвы богам, в том числе самые угодные им – человеческие, приносились с помощью кремневых и медных орудий. Но силы и возможности старых материалов были исчерпаны. Железо побеждало сначала на поле боя, когда закованные в него отряды сталкивались с людьми лесов, вооруженными дубинами и пращами, защищенными деревянными, обитыми шкурами животных щитами и панцирями из льна.

Железо стало пользоваться славой металла, жаждущего крови и превращающегося во взаимодействии с ней в ржавчину, в достояние страшных богов войны, – их храмы украшались железным оружием, в дрожании и дребезжании которого видели призыв к войне. С железом связали и те изменения, которые возникли в отношениях между людьми: сметающее все на своем пути стремление к наживе, непочтение к старшим, себялюбие и жестокость.

Но объективно железо, более чем какой-либо другой материал, обусловило прогресс во всех областях хозяйства. С началом железного века в круге земель начинается обособление ремесла от земледелия – сначала в сфере добычи и обработки металлов, затем в строительном и гончарном ремеслах. Ткачество же долгое время остается домашним ремеслом и занятием женщин, которым покровительствовала богиня-искусница Афина (этрусская Менрва). В Риме, как гласила легенда, уже в VII в. до н. э. существовали профессиональные объединения ремесленников – коллегии. Среди них не было главной – кузнецов по железу: это производство на полуострове являлось монополией этрусков, как во II тысячелетии до н. э. в Малой Азии – хеттских царей.

Развивалась в начале железного века на Западе и техника обработки железа. Первоначально железо добывалось сыродутным методом: руда доводилась до +900–1350 °C, а образующуюся при этом на дне печи металлическую крицу подвергали проковке для удаления шлака. В IX–VII вв. до н. э. был открыт способ добычи углеродистого железа, подвергавшегося закалке при погружении в воду. Появилась сталь.

Научились также паять железо. Лидийский царь Алиат (VIII в. до н. э.) посвятил Аполлону Дельфийскому железную подставку, отдельные части которой были спаяны мастером с острова Хиоса. Рано стали известны и магнетические свойства некоторых руд. Само слово «магнит» произошло от города Магнезия в Малой Азии, близ которого находилось месторождение руды, которая притягивала железные предметы. О чудесах магнетизма в древности много писали, но технически использовать это явление в античные времена не умели.

VII–VI века до н. э. – столетия интенсивного распространения железа, определившего техническую основу античного общества. В этот период развились те социально-экономические и политические основы, которые отличали средиземноморское общество и его культуру как от восточных обществ, так и от окружающих его догражданских и догородских общин. Железные доспехи из-за своей дешевизны становятся доступны рядовым гражданам, и аристократия – герои медного века – лишается своих преимуществ в военной сфере, так же как и в экономической, поскольку железные орудия позволили получать урожай и на худших землях.

Рабство. Введение в жизненный оборот железа и связанные с этим изменения в хозяйстве позволили использовать труд рабов в неведомых ранее масштабах и формах. Возникает рабство нового типа, которое принято называть, в отличие от прежних патриархальных форм зависимости, античным рабством. Из железа ковали не только меч и лемех плуга, но и ошейник для раба.

О прежних формах социальной зависимости можно судить по положению групп местного населения, подчиненных не отдельным лицам, а всей общине завоевателей. У спартанцев это илоты, у фессалийцев и этрусков – пенесты, у критян – клароты. Фессалийских пенестов нельзя было ни вывозить с их первоначальных мест поселения, ни убивать: они были прикреплены к завоеванной фессалийцами земле, платили завоевателям оброк. Спартанцы, составлявшие незначительное меньшинство населения Лакедемона, ежегодно объявляли илотам войну, чтобы узаконенным убийством уменьшить их численность.

Рабы античного типа могли принадлежать государству, но они не сидели на земле, подобно илотам или пенестам, и, как правило, не имели семей и не вели своего хозяйства. Основной же массой рабов владели частные лица, а главным способом их приобретения была покупка. Считалось, что первыми стали приобретать рабов и использовать их обитатели острова Хиоса. Это было уже после того, как спартанцы и фессалийцы обратили в рабство население завоеванных ими частей Греции.

В VIII–VI вв. до н. э. число рабов у греков, этрусков, римлян было сравнительно невелико. Только в V–IV вв. до н. э. рабы в таких развитых государствах, как Афины, Коринф, Популония, Сиракузы, составляют значительную часть населения и широко используются в ремесле и строительстве. Тогда же проблема рабства становится предметом теоретического осмысления.

Торговля. В начале железного века в жизни обитателей круга земель большую роль играла торговля. Кончилась длившаяся несколько столетий изоляция обитателей Балканского полуострова от территорий, богатых металлами и другим сырьем. Забытые торговые маршруты критян и микенцев грекам пришлось открывать заново, соперничая как с финикийцами, так и с этрусками. Отсутствие постоянно действовавшего международного рынка открывало возможности получения баснословных торговых прибылей в землях, богатых серебром, золотом и янтарем и испытывающих потребность в вине и оливковом масле. Поэтому особое внимание уделяется развитию этих сельскохозяйственных культур и ремесел, которые обеспечивают производство керамической тары для перевозки вина, масла, а также зерна. Торговля компенсирует скудность земель на каменистых островах и мысах Эгеиды. В начале V в. до н. э. самым богатым человеком круга земель считался выходец с островка Эгина Сострат, корабли которого помогли освоить рынки дальнего Запада. Черепки с сокращенным именем Сострата (Сос) находят на всем побережье Испании, а недавно в этрусском порту найден каменный якорь эгинца Сострата с посвящением Аполлону.

Монета. Потребности растущего производства и развивающейся торговли в начале железного века обусловили введение и распространение монеты. Первые в мире монеты начали чеканиться в VII в. до н. э. лидийскими царями, сказочное богатство которых вошло в поговорку. Заимствовав монетную технику у лидийцев, данники лидийских царей ионийские греки превратили монету из средства платежа и накопления богатств в средство обращения. Появилась возможность менять товар не на товар, а на монету, качество металла которой и вес были удостоверены.

Первые монеты имели форму фасолины. На их оборотной стороне виден квадрат – след от металлического стержня типа наковальни, на который накладывался металл при чеканке. На лицевой стороне изображалась эмблема, характерная для государства, осуществляющего чеканку: лев для Милета, пчела для Эфеса, крылатый конь – Пегас – для Коринфа, черепаха для острова Эгины. Имеются сведения, что впервые у греков монета стала чеканиться на Эгине.

В Малой Азии монеты чеканили из электра – сплава золота и серебра, на Эгине – из серебра. В соответствии с весом драгоценного металла имелись монеты крупного номинала – статеры и их доли (1/2 статера, 1/3 статера – вплоть до 1/24 статера). В обращении продолжали находиться медные (в некоторых местах и железные) прутья – оболы. Определенное их число, которое могло быть схвачено в горсть, называлось «драхмой». Было установлено соотношение между монетами и этими прутьями, использовавшимися в мелкой торговле. Древнейшие монеты соответствовали двум или четырем драхмам, первые века существования монеты можно было за одну серебряную драхму приобрести шестьсот овец.

Общественные сдвиги. Изменения в экономике нанесли удар по родовой организации общества, преимуществами которой пользовалась формирующаяся аристократия (в Греции эвпатриды, в Этрурии лукумоны, в Риме патриции), овладевшая такими родоплеменными институтами, как царская власть и советы старейшин. Открывается возможность обогащения для рядовых общинников, занявшихся ремеслами и торговлей. Есть сведения, что некоторые пенесты становятся богаче владельцев земель, которым они платят оброк. Укрепленные поселения превращаются в города, и складывается государство в присущей для античности форме полиса. Процесс создания полисов имел свою специфику, обусловленную рядом факторов экономического и этнического порядка. Там, где отсутствовала крепостная зависимость порабощенного населения, как правило, сопротивление родовой аристократии удавалось сломить быстрее и безболезненнее.

Афины – «пуп земли». «С полным правом можно предположить, что наше государство основано в центре всей Греции и даже всей вселенной. Чем дальше от него, тем мучительнее холод или жара, и кто хочет из одного края Греции прибыть в другой, все они проезжают или проплывают мимо Афин, как около центра в круге». Так место Афин в мире виделось их уроженцу, греческому историку Ксенофонту (430–355 гг. до н. э.), и объясняется это не только климатическими условиями и географическим положением.

К своему положению «пупа земли» Афины шли до времен Ксенофонта более двух тысячелетий – с того времени, как на холме, будущем акрополе, в середине III тысячелетия до н. э. обосновались первые поселенцы. Это были еще не греки, а пеласги, которым афиняне приписали и обработку каменистых земель, и сооружение первых укреплений. Изгнание пеласгов под предлогом, что они нападали на греческих девушек, спускавшихся с акрополя за водой, не принесло афинянам славы. Первый греческий историк Гекатей Милетский их за это беззаконие осудил.

В микенскую эпоху по сравнению с соседними Фивами и городами Пелопоннеса Микенами, Тиринфом, Пилосом Афины были захолустьем. Одно время, если верить афинским мифам, они платили позорную дань юношами и девушками критскому царю Миносу. От нее афинян освободил выходец из пелопоннесского города Трезен Тесей, который был назван сыном афинского царя и признан афинским героем. Именно Тесею миф приписывает превращение Афин в главный город Аттики.

И после Тесея на протяжении нескольких столетий Афины остаются во власти царей. Одному из них, Кодру, удается, пожертвовав жизнью, защитить город от вторгшихся в Аттику дорийцев. Будто бы после этого афиняне решили больше царей не иметь – в уверенности, что лучше Кодра у них царя не будет.

Согласно преданию, именно с этого времени Афинами начинают править архонты, выбиравшиеся из аристократов – сначала пожизненно, затем на десять лет каждый. В отличие от царей, архонты были подотчетны совету из глав родов – ареопагу.

Возвышение Афин связано с социальным и экономическим переворотом VII в. до н. э. Виноградники и оливковые деревья на крестьянских участках стали приносить прекрасные урожаи, а продажа вина и оливкового масла за пределы Аттики давала большой доход. Товарное сельское хозяйство, не отягощенное крепостными формами зависимости, какие господствовали в Лакедемоне и Фессалии, способствовало развитию ремесел (прежде всего керамического, обеспечивавшего тару для вина и масла), судостроения и торговли. Так постепенно в Афинах усиливается значение простого народа – демоса, однако эвпатриды сохраняют за собой преимущества, которые им давали родовые традиции и органы власти, прежде всего ареопаг.

В этих условиях возникает острая необходимость руководствоваться при решении имущественных споров и уголовных дел не родовыми обычаями эвпатридов, а писаными законами. Около 624 г. до н. э. после волнений, вызванных злоупотреблениями судей-эвпатридов, впервые в Афинах были записаны законы, обязательные для всех граждан. Их инициатором считался Драконт, афинянин, о личности которого нам ничего не известно.

Законы Драконта сурово карали любое нарушение прав собственности, так что говорили, что они написаны не чернилами, а кровью. Драконт не затронул сурового долгового права, от которого страдало аттическое крестьянство, и, воспользовавшись этим, эвпатриды расширяли свои земельные владения. Земледельцы попадали в долговую кабалу и часто продавались в рабство за пределы Аттики.

В 594 г. до н. э. с программой государственных преобразований выступает выходец из эвпатридов Солон, всенародно избранный архонт, наделенный самыми широкими полномочиями. Цель реформ Солон видел в устранении всего, что создает в государстве взрывоопасную обстановку и препятствует экономическому и культурному развитию. Прежде всего законодатель реформировал долговое право, осуществив так называемую сисахфию – «стряхивание» долговых камней с земли. Одновременно были выкуплены за государственный счет все проданные в рабство на чужбину. Все свободное население Аттики было разделено на четыре разряда в зависимости от доходов, получаемых с земли. С принадлежностью к разряду были связаны политические права. Таким образом, в конституцию вводился чуждый родоплеменной общине имущественный принцип, открывавший дорогу к власти не знатным, а зажиточным гражданам. С этой реформой была связана и реорганизация армии. Граждане высшего разряда составляли тяжеловооруженную пехоту гоплитов.

Демократизации общества способствовало введение нового совета четырехсот (по сто человек от каждого племени – филы), в обязанности которого входила подготовка программы народного собрания, превратившегося в высший орган государственной власти. Это ограничивало полномочия и подрывало авторитет аристократического учреждения – ареопага.

Реформы Солона не удовлетворили требований аттического крестьянства: ликвидировать крупное землевладение эвпатридов и увеличить их собственные земельные участки. После реформ Солона в Аттике образуются три политические группировки, в борьбе за влияние подчас делавшие уступки демосу. Верх взял глава одной из группировок Писистрат, в 560 г. до н. э. установивший в Афинах единоличное правление – тиранию. Эта форма правления в начале железного века сыграла положительную роль в сокрушении господства родовой аристократии, выходцами из которой чаще всего были тираны. Стремясь к популярности, тираны шли на уступки демосу, создавали условия для расцвета ремесла, товарного земледелия, торговли и… в лице торгово-ремесленной прослойки готовили себе могильщиков.

Тиран Писистрат раздавал ссуды неимущим крестьянам, ввел разъездные суды, чтобы не отвлекать крестьянство от сельских работ, поощрял занятия ремеслами, увеличил занятость населения, начав обширное строительство на акрополе и устройство водопровода. Значительный импульс был им дан торговле и кораблестроению, поскольку он укрепился на путях к проливам и Понту Эвксинскому.

После смерти Писистрата в 527 г. до н. э. власть в Афинах перешла к его сыновьям Гиппию и Гиппарху. Их внешняя политика не была столь же успешной, и они не снискали такой популярности, как отец. В 514 г. до н. э. в результате заговора был убит Гиппарх, а четыре года спустя, в 510 г. до н. э., представители рода Алкмеонидов, воспользовавшись назревшим недовольством, с помощью Спарты изгнали Гиппия.

Один из Алкмеонидов, Клисфен, между 509 и 500 гг. до н. э. осуществил реформы, покончившие с привилегиями родовой аристократии. Ее сила заключалась прежде всего в традиционном разделении Аттики на филы (племена), фратрии и роды. Клисфен же ввел новое деление – на территориальные округа, каждый из которых состоял из трех районов, расположенных в Афинах, в приморской полосе и во внутренней части Аттики. Так были разъяты щупальца родового спрута, сжимавшего в своих тисках полис. Место прежнего совета четырехсот, состоявшего из представителей родовых фил, занял новый совет пятисот, в который вошло по пятьдесят граждан от каждого из десяти территориальных округов. Функции ареопага были ограничены разбирательством дел по преступлениям, не затрагивавшим имущественное право. Как средство борьбы с тиранией было введено голосование, давшее каждому гражданину право написать на черепке имя человека, представляющего угрозу народовластию (остракизм, по греческому слову «остракон», черепок). Получивший на этом голосовании большинство голосов изгонялся из Афин на десять лет, сохраняя, однако, свое имущество.

Реформы Клисфена завершили превращение Афин в сильное демократическое государство и способствовали его экономическому процветанию. С включением Клисфеном в число полноправных граждан части чужестранцев общая численность афинских граждан составила около 30 000.

Спарта, «славная мужами». Иначе сложился полис в той части Пелопоннеса, которая называлась Лаконикой, или Лакедемоном. Здесь еще в микенскую эпоху существовало спартанское царство, которым управлял, согласно преданию, Менелай, супруг прекрасной Елены. Ахейско-пеласгийское население Лаконики не смогло отразить набега дорийцев, как это удалось Афинам, и оно было закрепощено завоевателями, обращено в илотов. Община завоевателей не была заинтересована в хозяйственном развитии порабощенного края, численность населения которого превосходила ее собственную. Согласно закону, авторство которого приписано Ликургу, была изъята из обращения монета и заменена железными прутьями – оболами, в других частях вышедшими из употребления. Ремеслом и торговлей в Лаконике могли заниматься лишь жители добровольно присоединившихся окрестных общин периэки («живущие вокруг»). В отличие от илотов, они были свободными людьми, пользовались в своих общинах гражданскими правами, но к управлению спартанской общиной не допускались.

Преобразования, осуществленные, видимо, в ходе последней из Мессенских войн и приписанные Ликургу, законсервировали спартанскую общину, отгородили ее от процессов, преобразивших окружающий мир. Спарта напоминала военный лагерь, готовый в любое мгновение ощетиниться копьями и двинуться туда, куда укажут военные предводители-цари. У спартанцев были семьи, но мужчины и их сыновья постоянно находились, если употребить современное выражение, на казарменном положении. Обязательны были совместные трапезы воинов – сисситии, – их участники для этого выделяли ежемесячно определенное число продуктов. Коронное блюдо трапез – «спартанская» черная похлебка – казалось чужестранцу несъедобным. Столь же диким выглядело и спартанское воспитание, готовившее беспощадных, жестоких, коварных, лишенных интеллекта воинов, умеющих лишь убивать, приказывать и подчиняться. Спартанцы были немногословны. Именно отсюда пошло слово «лаконизм». Из всей программы греческого гуманистического воспитания спартанцы сохранили только физическую подготовку и музыку, но лишь ту, с которой сподручнее было идти в бой.

Кроме царей, считавших своим предком дорийского Геракла, спартанцами управлял совет старейшин – герусия, а также апелла – сходка воинов, на которой побеждало то решение, которое одобрялось общим ревом, а не голосованием. Кроме того, существовала коллегия блюстителей законов – эфоров – из пяти человек, ежегодно переизбиравшихся на народном собрании. Они осуществляли контроль за настроениями и поведением спартанцев, регламентируя даже супружеские отношения и деторождение, отстраняли царей, санкционировали истребление илотов.

Будучи создана для войны, такая общность не могла без нее существовать, ибо воинскому духу требовался выход, а мечам и копьям негоже было ржаветь в бездействии. Объектом спартанской агрессии стала соседняя Мессения. С мессенцами, согласно преданиям, спартанцы воевали со второй половины VIII в. до н. э. В первой Мессенской войне, длившейся около двух десятилетий, спартанцам удалось завоевать большую часть Мессении и наложить на побежденных огромную дань. Во второй половине VII в. до н. э. мессенцы восстали. В памяти поколений сохранились рассказы о герое мессенского сопротивления Аристомене, которому удавалось держать поработителей в страхе и наносить им жестокие поражения. Однако восстание, известное как 2-я Мессенская война, не принесло мессенцам освобождения: на этот раз они были обращены в илотов. Мессения была разделена на клеры, розданные спартанцам без права продажи. Именно тогда были осуществлены реформы, приписываемые Ликургу.

После 2-й Мессенской войны Спартанское государство обладало территорией, превышающей Аттику более чем в три раза. Поскольку оно в военном отношении превосходило соседей, те примерно в середине VI в. до н. э. вступили в пелопоннесский союз под гегемонией Спарты. Высшим органом союза в Спарте было собрание, на котором председательствовали эфоры. Спарта диктовала союзникам свою волю и пользовалась их воинскими контингентами и денежными средствами, следила за тем, чтобы в союзных государствах не было демократического правления.

Полисы этрусской Италии. В VIII–VI вв. до н. э. на Апеннинском полуострове господствовали этруски. Начало этому господству было положено в Средней Италии, где этруски между реками Тибр и Арно основали ряд городов, превратившихся в полисы.

У этрусков не было ни Гомера, ни Гесиода, по произведениям которых изучается начальная эпоха формирования греческих полисов. Исторические труды этрусков и произведения этрусской драматургии не сохранились. В распоряжении науки имеются лишь краткие упоминания об этрусских царях и десять тысяч надписей – преимущественно эпитафий. По этим источникам можно восстановить формирование полиса лишь в самых общих чертах.

Первоначально этрусскими городами управляли цари. Царская власть, как и на Балканах, сменяется властью аристократов. Этрусская знать образовалась в ходе завоевания Италии и на протяжении девяти столетий существования этрусского народа (срок, который, согласно утверждениям этрусских жрецов – гаруспиков, определили им боги) играла господствующую роль. Как видно из этрусских эпитафий, роды у этрусков создавались искусственным путем, в подражание естественной родовой организации завоеванного населения. Этрусские родовые имена образованы из названий местностей, принадлежавших крупным землевладельцам, рек, озер, городов, а также путем прибавления к индивидуальным этрусским, греческим и италийским именам окончания «-на» (например, Тит – Титена).

О богатстве и политическом авторитете этрусской верхушки свидетельствуют монументальные погребальные сооружения – курганы, обложенные у основания камнем, с коридорами, ведущими в подземные склепы. Археологи, раскапывавшие эти грандиозные сооружения, дали им название «княжеские гробницы». В Греции обнаружена лишь одна подобная гробница (Лефканди на о-ве Эвбея). В Этрурии их сотни, и они в совокупности воссоздают впечатляющую картину жизни этрусской знати: ломящиеся от снеди и сосудов с вином столы, множество прислуживающих рабов, огромное число предметов из драгоценных металлов и слоновой кости, в том числе изготовленных иноземными мастерами.

Высокое общественное положение этрусской знати характеризуют не только обширность их погребальных покоев, богатство содержащихся в них предметов, великолепие фресок, но и эпитафии, повествующие о происхождении, общественном положении, политической карьере покойных, некоторые из которых по многу раз занимали выборные должности в своих полисах. Эти должности обозначены терминами «зилк», «зилат», «пурс (пурт)», «марон». Точное значение этих титулов неизвестно, но по соответствию слова «зилат» хеттскому термину «титахзилат» – трон, резиденция – можно предположить, что «зилат» обозначает «правитель». «Марон» – скорее всего, жреческая должность.

На службе у этрусских аристократов находились лица, обозначаемые словом «етера». Это дружинники, «сотоварищи», известные грекам и македонцам как «гетайры», а римлянам как «суодалес». Низшие слои населения названы в надписях «лаутни» и «леты». Скорее всего, лаутни – это рабы, а леты – покоренное население типа фессалийских пенестов и спартанских илотов.

Из всех этих данных вырисовывается общественная структура этрусских полисов, приближающаяся скорее к спартанской, чем к афинской полисной организации. Сами же полисы этрусков были государствами, занимавшими сравнительно небольшую, обозримую территорию, обитатели которой могли являться в город для непосредственного участия в выборах должностных лиц и в других общественных делах. Полис (по-этрусски «спура») обладал автономией (жил по своим законам), имел свои экономические и политические интересы и ополчение, призванное их защищать, почитал собственных богов-покровителей. Этрусские города, подобно Афинам и другим древнейшим городским центрам, строились на некотором расстоянии от моря и владели участками берега, где находилась одна или несколько гаваней. Только один из позднее возникших этрусских полисов, Популония, имел центр на выдающемся в море полуострове.

Политической основой господства этрусков в Италии был союз двенадцати городов, созданный по тому же образцу, что и в древнейшую эпоху на Пелопоннесе и в Малой Азии. Это объединение (скорее религиозного, чем политического характера) предоставляло каждому из участников автономию во внутренних делах, обеспечивало помощь союзников в случае внешней угрозы или восстания местного населения.

Город на семи холмах. Семь холмов в нижнем течении Тибра населяли не этруски, а местные племена – латины и сабины, говорившие на родственных языках и близкие по уровню своего развития и культуры. Латины первоначально обитали к югу от Тибра, где их религиозным центром был город на Альбанских холмах Альба Лонга. Переселение части латинов и занятие ими холма Палатин одна из многочисленных римских легенд объясняла конфликтом в семье правителя Альба Лонги. Согласно этой легенде, Рим (Рома) был основан выходцами из Альба Лонги Ромулом и Ремом. На самом деле Палатин был заселен уже в конце бронзового века, ранее, чем многие холмы Тосканы, где возникли этрусские полисы. Римская же традиция отнесла основание Рима к 753 г. до н. э.

Первоначальный Рим сохранял родоплеменную структуру. Три племени-трибы – тиции, рамны и луцеры – составляли римский народ. Каждое племя состояло из родов, группировавшихся в курии – объединения мужчин по религиозному принципу. Для решения важнейших вопросов в жизни города народ собирался по куриям, и эти собрания именовались куриатными комициями. Родоначальники составляли совет старейшин – сенат (от слова «senex» – старик). Члены сената назывались отцами («patres»), потомки первоначального населения Рима – патрициями, позднейшее пришлое население, стоявшее вне родовой организации, – плебеями. Некоторые плебеи искали покровительства у патрициев и становились их «клиентами». Впрочем, клиентами могли стать и обедневшие патриции.

Исполнительная власть в римской общине принадлежала выборным военачальникам, наделенным религиозной властью, – царям. Плебеи не участвовали в выборах царей, в религиозных праздниках патрициев, не могли пользоваться общинной землей, которую римляне называли «общественным полем», но привлекались к военной службе во вспомогательных отрядах, а не в гражданском ополчении (легионах).

На ранних римских монетах, выпускавшихся при храме Юноны Монеты (отсюда и название «монета»), изображалась корабельная корма. Да и позднее римские Орфеи в пору невзгод вспоминали, что римское государство находится на плаву:

О, корабль! Отнесут опять тебя в море волны!

Корабль римской государственности был крепко сколочен этрусками и ими же снаряжен на долгое плавание. Этруски дали поселению на притибрских холмах полисную структуру, близкую, но не идентичную греческой. При первом этрусском правителе Тарквинии Древнем (традиционно временем его правления считается 616–578 гг. до н. э.) была осушена болотистая низина между Палатином и Капитолием, использовавшаяся до этого для захоронений и выпаса скота. Здесь образовался торговый и политический центр государства – форум, соответствующий греческой агоре. На форуме появились общественные здания: курия – помещение для заседаний сената, регий – царский дом. Был отгорожен участок форума, предназначенный для проведения народных собраний – комиций. В городскую территорию был включен Капитолийский холм, на одной из вершин которого стояла крепость, а на другой были сосредоточены полисные святыни. В долине, отделявшей Палатин от другого холма, Авентина, при Тарквинии был построен цирк, получивший впоследствии название Цирка Величайшего. Рим начал вести активную внешнюю политику, воюя с латинами, сабинами и этрусскими государствами.

При преемнике Тарквиния Древнего Сервии Туллии (578–534 гг. до н. э.), зяте первого этрусского правителя, была осуществлена реформа, близкая по значению преобразованиям Солона. Плебеев включают в состав римского народа. Они получили право служить в легионе наравне с патрициями, занимая в военном строю место в соответствии со своим имущественным положением, а не происхождением. Все боеспособное мужское население делилось на пять классов (разрядов), каждому из которых полагался определенный вид вооружения: первому классу – тяжелое дорогостоящее наступательное и оборонительное оружие, второму – более легкое и дешевое, и так далее. Каждый из классов делился на центурии – военные единицы (дословно «сотня»). Всего насчитывалось 193 центурии, но первый класс, совместно с 18 центуриями всадников патрицианского происхождения выставлял больше центурий, чем все остальные классы, вместе взятые, – 98 центурий. Центурии одновременно были политическими единицами во вновь создаваемом народном собрании – центуриатных комициях. Таким образом, единодушие имущей верхушки гражданства означало возможность принятия решений без учета мнений менее обеспеченного населения. Неимущие граждане – сколько бы их в Риме ни было – входили в одну центурию «пролетариев», обладая всего лишь одним голосом.

Реформа Сервия Туллия укрепила государство в военном отношении, и Рим добивается господствующего положения в союзе латинских городов, окружается мощной крепостной стеной. Но патриции не простили царю-реформатору его уступок плебеям: он был убит, и на трон, без волеизъявления народа, взошел внук Тарквиния Древнего, отменивший все распоряжения Сервия Туллия. Чтобы никто не вспоминал о его законах, бронзовые таблицы, на которых они были записаны, расплавили. Вместо налогов по доходам Тарквиний Высокомерный (Гордый) ввел поголовную подать, душившую ростки предпринимательства – основу благосостояния общества. Догадываясь, какое ожесточение, ненависть вызовут эти меры, царь запретил все народные сборища, даже торги и некоторые религиозные церемонии, во время которых могло найти выход народное недовольство. В отличие от предшественников, Высокомерный не советовался с сенатом, сам объявлял и начинал войну, вступал в союзные отношения с другими государствами, самовольно распоряжался государственной казной. Подобно греческим тиранам, он преследовал родовую аристократию, патрициев, но попытался привлечь на свою сторону плебеев. Поэтому он без особых усилий был свергнут недовольными патрициями.

Легенда связала свержение Тарквиния с насилием, совершенным его сыном над знатной римлянкой Лукрецией. Муж Лукреции и его друзья, осаждавшие в составе римского войска один из городов латинов, ворвались в Рим, подняли народ и установили новую форму правления – республику, основу которой заложил своим законодательством Сервий Туллий.

Полис и колонизация. Полис был специфической формой государства античного мира. Древний Восток и эгейский мир полиса не знали, хотя на Востоке существовала внешне сходная форма – город-государство. Полис вырос из родоплеменной организации. В его структуре сохранялось деление на племена (греческие филы, римские трибы), фратрии и соответствующие им в римском мире курии и роды. Характеризуя устройство своего родного полиса, этрусской Мантуи, Вергилий писал:

Мантуя! Предками славишься ты, но не единого корня.

Корня имеешь ты три, по четыре племени в каждом.

Ты же сама их глава, сильная кровью этрусской.

Говоря «не единого корня», поэт имеет в виду то, что Мантуя состояла не из одних этрусков, но и из других племен (умбров, венетов?), подобно тому, как Рим, сильный «латинской кровью, объединял также сабинян и этрусков. Полис, таким образом, допускал соединение племен различного этнического происхождения, что нарушало первоначальное естественно сложившееся членение – по происхождению от единых предков.

Вырастая из родоплеменной организации, полис воспринимает такие ее элементы, как общинное землевладение и общинные формы жизни (народное собрание, совет старейшин), но преобразует их в соответствии с делением граждан по имущественному принципу и с задачами защиты собственности на землю – и общинной, и разрушающей ее частной.

Поначалу полисы – это островки в необозримом племенном море, которому они противостоят как внешне родственные, но по сути, чуждые образования. Порой племенной мир заливает полисы волнами вооруженных вторжений. Но без племенной периферии полисы не могут существовать, ибо она служит источником поступления сырья и рабочей силы и, что не менее существенно, воспринимает излишнее население полисов, способствуя разрешению чисто полисных проблем.

Исходной причиной колонизации было появление в полисах избыточного населения, которое, не имея возможности прокормиться из-за нехватки земель для пахоты и выпаса скота, было обузой для гражданского общества. Примитивные методы ведения хозяйства требовали оттока излишнего населения в районы обитания племен или внедрения на территорию уже сложившихся государственных образований.

Целью колонизации было освобождение от излишнего населения, освоение новых земель, но одновременно и решение проблем сбыта предметов ремесла, сырьевого обеспечения, прежде всего металлами, а также и рабочей силой – рабами. Аграрные и торговые интересы полисов, участвующих в колонизации, переплетались. Чисто сельскохозяйственные поселения в колонизованных районах зачастую превращались в развитые центры ремесла и торговли. И напротив, временные поселения торговцев становились сельскохозяйственными.

Основание Карфагена. Побережье страны, ныне именуемой Ливаном, в IX в. до н. э. населяли финикийцы, славившиеся своей предприимчивостью. Земли на узкой полоске, зажатой между морем и горами, не хватало не только для обработки, но и под строительство. Поэтому дома в финикийских городах Библе, Угарите, Тире и Сидоне лепились друг к другу и имели по многу этажей. Чтобы кормиться не одной рыбой, которой были обильны эти воды, финикийцы наносили землю на склоны гор и на образовавшихся террасах сажали виноградные лозы и оливковые деревца. Нехватка плодородной земли заставляла заниматься ремеслом, а удобное расположение между Египтом и Малой Азией открывало возможности для торговли.

Знаменитые кедры ливанских высот служили уникальным материалом для строительства кораблей, приспособленных для дальних плаваний. Еще в XI в. до н. э. жители Тира основали колонию Гадес за Столпами Мелькарта, по соседству с богатым городом Тартессом или, как называли его иначе, Таршишем. Таршишские корабли доставляли в Финикию все, чем было богато побережье Ливии и Иберии – серебро, олово, красное дерево, чернокожих рабов. В середине IX в. до н. э. тиряне обосновали новую колонию Карт-Хадашт («Новый город») на полпути между Тиром и Гадесом, в землях, населенных нумидийцами. Впоследствии, став известным под названием Карфаген, Карт-Хадашт превратился в один из крупнейших центров Западного Средиземноморья.

Основание почти всех городов, как и в древности, становилось содержанием мифов. Рассказывали, что Карфаген основала сестра царя Тира Элисса, или Дидона, покинувшая родину из-за нанесенной ей жестокой обиды. Прибыв во владения нумидийского вождя, Элисса будто бы попросила продать ей участок земли, который можно покрыть бычьей шкурой. Вождь не отказал чужеземке в такой малости. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что пришельцы заняли весь холм, возвышавшийся над бухтой! Гнев охватил вождя, и он явился, чтобы прогнать обманщиков. Но финикиянка, не смутившись, заявила, что условия договора не нарушены, и показала на оплетавшие холм ремни, нарезанные из шкуры быка. И ушел благородный вождь, беспомощно пожимая плечами.

Ядром Карфагена стала городская крепость. Ее стали называть Бирсой («шкура» по-гречески). В крепости появились царский дворец и великолепные храмы богам – покровителям нового города Мелькарту и Тинит. Под холмом вырыли огромную круглую яму и заполнили ее морской водой, пущенной по специально вырытому каналу. Образовалась внутренняя гавань, предназначенная для военных кораблей. Постепенно места в Бирсе стало не хватать, и перед портом, на плоской равнине полуострова возник «нижний город», где дома стали расти, как в метрополии, – вверх. Для того чтобы прокормить возрастающее население, у нумидийцев отняли долину реки Баград. Там разбили сады и виноградники. Оставшись без земель, нумидийцы пошли на службу к городу-государству, нуждавшемуся в крепких и сильных людях для ведения войн за морем. За службу в наемных отрядах нумидийцы получали жалованье, которое с горькой иронией называли «платой Элиссы».

Так расплатилась финикиянка со свободолюбивыми нумидийцами за землю размером в бычью шкуру. Город начался с обмана. И поскольку на обмане долго не проживешь, он просуществовал только 668 лет, пока в 146 г. до н. э. не был разрушен римлянами.

Корабль причаливает к Питекуссе. В самом начале весны, когда, утихнув после зимних бурь, море становится доступным для дальних плаваний, к плоскому островку в обширном заливе, над которым высилась зеленая гора, подошло греческое пятидесятивесельное судно. Пришельцы вытащили на пустынный берег корабль и рассыпались в поисках пресной воды.

Видимо, больше всего их удивили стайки обезьян, перепрыгивающих с дерева на дерево. Конечно, обитатели города Халкиды, расположенного на острове Эвбея (а это было их судно), и раньше видели обезьян: их привозили в Халкиду из Египта и продавали за серебро. Но одно дело – обезьяна в клетке, другое – на воле. Потому и назвали халкидяне остров, на котором решили обосноваться, Питекуссой, Обезьяньим островом («питекос» по-гречески – «обезьяна»). Точно так же, но на своем языке, называли его до греков и обитавшие по соседству на материке этруски – Инарима (по-этрусски обезьяна «арима»). Так, по рассказам древних историков и археологическим материалам, дополненным данными языка, рисуется появление первых греческих поселенцев в западных морях. Датируется оно на основании древнейших погребений на островке (ныне называемом Искья) приблизительно 750 г. до н. э.

На огромном полуострове, который греки по самому могущественному из населявших его народов тирренам (этрускам) называли Тирренией, тогда еще не было ни одной греческой колонии. Не было греческих колоний и на примыкавшей к Тиррении Сицилии. Да и поселение халкидян у берегов Кампании еще не было колонией. Оно было тем, что в эпоху европейской колонизации XVI–XIX вв. назовут факторией, т. е. базой для торговли с местным населением во вновь открываемых странах. Сами же греки называли такие базы эмпориями.

Островки и их выгоды. Древнейшие греческие, как ранее и финикийские, эмпории возникали на островках. Островки обеспечивали переселенцам сравнительную безопасность от нападений местного населения и удобство торговых контактов. Если отношения с аборигенами налаживались, можно было перейти на материк, если нет – удалиться вместе с товарами восвояси. Выбор островка зависел от выгод, которые сулила торговля. Знаменитый финикийский Гадес возник на островке близ иберийской реки Бетис, сказочно богатой серебром, и на торговом пути к Британским островам, откуда доставляли необходимое для бронзовой металлургии олово. Эмпорий халкидян на Питекуссе находился в двух днях плавания от принадлежащего тирренам острова Эфалия, известного богатейшими месторождениями железа. Это было очень выгодно халкидянам, ибо их город был известным центром металлургического производства.

Кампания, близ которой возник эмпорий халкидян, была плодороднейшей частью Италии (говорили даже, что при разделе земель между народами боги сначала хотели оставить ее себе). Кампанцы обеспечивали поселенцев Обезьяньего острова всем необходимым. О том, что же шло в обмен на железо, зерно, лес, смолу и рабов, в которых нуждались эллины, известно благодаря археологическим исследованиям. В богатых могилах VII – первой половины VII в. до н. э. не только в Кампании, но и близ городов этрусков и даже латинян находят ювелирные изделия греческой и финикийской работы. Все это, принадлежавшее при жизни вождям племен и родовой знати, поступало в Италию через Обезьяний остров. И не только товары. В первой половине VIII в. до н. э. сначала у этрусков, а затем и у других народов Италии – латинян, венетов, умбров – появляются первые надписи, выполненные алфавитным греческим письмом того типа, каким пользовались халкидяне – основатели первого эмпория.

Римская легенда рассказывает, что в страну, управляемую двуликим Янусом, прибыл с востока корабль. Пришелец, назвавший себя Сатурном, попросил убежища, сообщив, что изгнан своим сыном Зевсом. Янус принял Сатурна и передал ему власть, сделав первым царем Италии. Царь Сатурн научил туземцев, косневших в дикости, всему, что знал сам, – земледелию, виноградарству, оливководству, корабельному делу, грамоте. В честь Сатурна римляне учредили многодневное празднество, когда приостанавливались все общественные и частные дела, когда царило необузданное веселье, когда рабы в память о золотом веке Сатурна освобождались от работ, а школьники – от занятий.

Раскопки на Искье (Инариме, Питекуссе) показали, что «корабль Сатурна» причалил к Питекуссе.

Первая колония на Западе. Ни тиррены, ни варвары, обитавшие под зеленым тогда Везувием, не предупредили халкидян, что эти места чаще других потрясает своим трезубцем колебатель земли Посейдон, которого здесь именовали Нептуном. После одной из вспышек беспричинного гнева или, может быть, забавы великого бога, не оставившей на острове невредимым ни одного дома, халкидяне решили переселиться на материк.

Это было, кажется, через поколение после того, как эвбейский корабль впервые пристал к берегу Питекуссы. Не пожалев для вождя и его дружины вина, халкидяне сумели приобрести пустовавшую на побережье землю и приступить к строительству города, который получил название Кумы, может быть, потому, как считали некоторые из древних авторов, что скалистый и открытый ветрам соседний берег открывал зрелище вздымающихся волн («кумата» – по-гречески «волна»). Кумы очень скоро превратились в крупный центр, чьи торговые пути проникали вплоть до северных земель Этрурии и Лация и внутренних горных районов Кампании.

Вслед за Кумами начиная с последней трети VII в. до н. э. на берега Южной Италии и Сицилии выводят свои колонии многие балканские города, страдавшие от перенаселенности или просто нуждавшиеся в новых рынках. Самые знаменитые из них – Сиракузы, основанные в 735 г. до н. э., Сибарис, основанный в Южной Италии между 720 и 710 гг. до н. э. ахейцами, Кротон (710 г. до н. э.). Вскоре некоторые из этих колоний основывают дочерние колонии. Со временем отдельные из них намного опережают свои метрополии по богатству и благоустройству.

На берегах Понта Эвксинского. В Черном море в VIII–VII вв. до н. э. у эллинов фактически не было соперников: проливы находились в их руках и были закрыты для финикийцев и других морских народов древности. Недаром это море, называвшееся когда-то Понтом Аксинским (Негостеприимным), было переименовано после освоения берегов пришельцами в Понт Эвксинский (Гостеприимный). Однако здесь колонистов ожидали трудности. В море почти не было островов, и это создавало неудобства для мореходов, не любивших терять из виду сушу. Берега заселяли народы, гораздо более могущественные, чем в Западном Средиземноморье. Мысль о подчинении этих народов казалась не менее дикой, чем сами эти народы. Впоследствии обитатели северных степей скифы нанесли поражение персидскому царю царей с его огромным войском. Горцы Таврики (Крыма) хотя не были столь могущественны, как скифы, но вызывали у греков не меньший ужас: рассказывали, будто они каждого высадившегося на берег чужеземца приносят в жертву своей богине Деве, которую греки отождествили с Артемидой.

Первыми преодолели страх перед местными варварами переселенцы Милета. Они высадились на небольшом островке на северном берегу Понта Эвксинского, которому, как и протекавшей по материку могучей реке, дали имя Борисфен (Днепр). Вскоре, освоившись, переселенцы перебрались на противоположный берег материка и основали там город. Само название его – Ольвия, по-гречески «Счастливая» – должно было защитить их от превратностей судьбы и свирепости варваров.

Местоположение Ольвии было чрезвычайно выгодным. С моря в лиман, на берегу которого располагалась колония, подходили корабли как из самой Греции, так и из Таврики, с берегов Меотиды (Азовского моря) и Колхиды. По Борисфену и Гипанису (Бугу) везли на лодках, барках, плотах все, что произрастало в степях и что могли дать леса. И шумело под стенами Ольвии торжище, подобного которому не было нигде в Греции. Ведь прибывший из какого-нибудь греческого города любознательный путешественник, наподобие будущего историка Геродота, мог, прогуливаясь мимо помоста, на котором были выставлены на продажу рабы, увидеть представителей всех народов, заселяющих Европу до самого Северного моря, – агафирсов, в стране которых будто бы с неба, как из вспоротой подушки, сыплются перья, каллипидов, ничем по виду не отличающихся от скифов, но питающихся хлебом, луком и чесноком, каких-то варваров белолицых и голубоглазых, но в черных как вороново крыло одеяниях, обитателей непроходимых лесов буддинов, каких-то совершенно лысых людей, не то от рождения, не то лишенных волос за прегрешения перед богами.

Впущенный в ворота, он мог не без удивления заметить, что город, прилепившийся к варварскому берегу наподобие ракушки, сохранил образ жизни своих основателей. Ольвиополиты одевались, ели и пили то же, что их сородичи в Милете, почитали в храмах отчих богов, а также героя Ахилла, который будто бы поселился по соседству, на сказочном Белом острове. Они участвовали в народных собраниях и выбирали должностных лиц, к ужасу порой посещавших город варваров, обнаженными катались на песке, пели хором гимны богам и знали наизусть Гомера, который никогда не слышал даже о скифах, а считал всех обитателей этих степей киммерийцами.

Полис на парусах. Наряду с обычной схемой основания колоний возникали и особые варианты. В середине VI в. до н. э. персы, покорив славившуюся своими богатствами Лидию, начали продвигаться по Эгейскому побережью Малой Азии. Один за другим греческие полисы попадали в их руки. Не желая разделять их судьбу, обитатели процветающей торговой Фокеи решили оставить свои дома, храмы и земли, чтобы обосноваться где-нибудь подальше от персов. Выйдя в море, они бросили в пучину массивный кусок железа и поклялись не возвращаться, пока железо не всплывет. Корабли взяли курс на запад, и около 600 г. до н. э. в землях лигуров фокейцы основали первую колонию – Массилию (ныне Марсель).

Уникальность ситуации заключалась в том, что на поиски новых мест обитания отправилось все гражданство, метрополия. Месяц с лишним потребовался им для преодоления расстояния от берегов Малой Азии до Апеннинского полуострова. За это время они убедились, что эллины не горят желанием пригласить их на пустующие земли поблизости от своих городов. И тогда фокейцы решили осесть на острове, населенном одними варварами на Корсике, и там, возле речушки Алалия, начали строительство Новой Фокеи. Но и на Корсике не обрели они покоя. Появление конкурентов насторожило этрусков-тирренов, считавших себя единственными хозяевами моря, недаром получившего их имя Тирренское. Объединенными усилиями этрусков и их союзников в борьбе с эллинами карфагенян фокейцы в кровопролитном сражении при Алалии понесли существенный урон. И хотя этрускам рано было торжествовать победу, фокейцы решили не искушать судьбу и вновь поднялись на корабли. На этот раз счастье улыбнулось им, и на юге Италии, неподалеку от колонии Сибариса Посейдонии, возник фокейский город Элея, вскоре ставший не только процветающим торговым центром, но и средоточием философской мысли Западной Греции.

Этрусская колонизация. В VIII–VI вв. до н. э. на Апеннинском полуострове колонизация осуществлялась не только эллинами (здесь их называли греками[4]). Этрускам, создавшим в это же время между реками Тибр и Арно свои полисы, также стало не хватать земли, да и торговые интересы толкали их на освоение новых территорий. Этрусская колонизация, в отличие от греческой, была, как правило, сухопутной, хотя народ этот считался одним из самых прославленных морских народов, обладавших могущественным флотом.

Продвигаясь долинами рек, этруски уже с VII в. до н. э. стали основывать города в землях латинов, лигуров, умбров, венетов и других италийских племен. Главными артериями первой волны этрусской колонизации стали Тибр и Арно с их притоками. Выходя за пределы собственно этрусской территории, этрусские метрополии, объединенные в союз двенадцати городов, приступили к освоению долины самой полноводной из рек Италии – Пада.

Первым шагом на север был выход на правобережье Арно, где на высоких холмах был основан город Фезулы. Впоследствии здесь уже римляне заложили Флоренцию. Двигаясь дальше на север, этруски основывали Фельсину, переименованную римлянами в Бононию (современная Болонья). При впадении в Пад его притока возникла Мантуя. Среди этрусских колоний были два приморских города – Адрия, давшая имя Адриатическому морю, и несколько южнее – Спина.

Города Северной Италии объединялись в двенадцатиградье, подобное тому, какое существовало в собственно Этрурии. Объединение было необходимо не из страха перед местными племенами венетов и лигуров, которые не были опасны прекрасно вооруженным этрускам, – сплоченность требовалась для борьбы с многочисленными кельтскими племенами (галлами), вторгавшимися в Северную Италию начиная с VII в. до н. э. Видимо, центром сопротивления стала Мантуя, защищенная водными преградами. Впоследствии Мантую стали считать главой северного двенадцатиградья.

Двигались этрусские колонисты и в южном направлении. Одно время и Рим, тогда еще незначительный город, был под властью этрусских царей. На юге этруски проникли в богатейшую часть Италии – Кампанию, на побережье которой к моменту их появления уже существовала греческая колония Кумы. В непосредственной близости от Кум появилась этрусская Капуя, вскоре ставшая самым крупным из городов Кампании, а также Помпеи, Геркуланум и другие города.

Дружественные отношения сложились у этрусков с Сибарисом. Договор о союзе этрусков с этим могущественным городом, заключенный перед лицом таких неподкупных свидетелей, как боги, и торжественно переданный на хранение в храм Зевса Олимпийского, был не так давно найден археологами. Разрушение Сибариса в 510 г. до н. э. было ударом и по этрускам. Потеряв союзника, этрусские города Южной Италии не смогли противиться экономическому натиску карфагенян с моря и движению горных племен Центральной Италии с суши.

Финикийско-карфагенские колонии Сицилии. В то время как в Южной Италии в сложный клубок столкновений и союзов сплетались взаимоотношения эллинских и этрусских городов-государств, еще южнее сталкивались интересы эллинов и карфагенян, стремившихся к обладанию самым крупным и самым плодородным из островов Средиземноморья – Сицилией.

Финикийцы появились здесь несколько раньше и заняли островки и мысы вокруг Сицилии, откуда они вели торговлю с местными племенами. Появление эллинов заставило их потесниться, сосредоточившись по Западному побережью. С этого времени эллины для карфагенян стали главным врагом. Был даже установлен закон, по которому за изучение языка эллинов полагалась… смертная казнь.

Лучше всего, благодаря раскопкам, известно, как выглядела первая из финикийско-карфагенских колоний в этом районе – возникшая в начале VIII в. до н. э. Моция, жители которой не сменили, подобно большинству их соотечественников, свой островок на берег Сицилии. Город имел искусственную гавань, дававшую безопасность судам в любую погоду. Вдоль широкой улицы располагались дома и святилища. Большое число художественных изделий, обнаруженных в городе, показало, что это был крупный центр ремесленно-художественного производства. Особенно интересны маски из терракоты – целая серия масок богини Астарты и какого-то мужского божества с глазами в виде лунных серпов и растянутым в широкой улыбке ртом.

Как и все финикийские города, Моция имела кладбище для принесенных в жертву младенцев. Такие кладбища, вернее, ритуальные святилища, называли тофетами. Античные авторы не раз сообщали о существовавшем у финикийцев бесчеловечном ритуале принесения младенцев в жертву. Найденный в Моции тофет благодаря своей хорошей сохранности впервые показал невероятные масштабы жестокого ритуала… Обнаружены сотни амфор с обгоревшими костями младенцев в возрасте от нескольких дней до нескольких недель. Над покоящимися в земле остродонными амфорами высились небольшие стелы с изображением то Астарты, то мужской фигуры в высокой тиаре, то барана с лунным серпом над ним.

На другом крупном острове Центрального Средиземноморья, Сардинии, тоже возникли сначала эмпории, а затем и колонии финикийцев и карфагенян. Там тоже обнаружили тофеты, подтвердившие масштабность погребального обряда. И вместе с тем из раскопок на острове узнали, что не всегда карфагеняне ограничивались прибрежными поселениями: была найдена крепость в четырех километрах от берега – на вершине холма, на основании древнего нурага, окруженная крепкими стенами, она явно была возведена для защиты прибрежных районов от воинственных горцев Сардинии. Небольшой гарнизон размещался здесь вместе с семьями. В крепости было все, что финикиец или карфагенянин считал необходимым для нормальной жизни, – свое кладбище, свой храм, свой тофет, в котором, несмотря на малочисленность гарнизона, было найдено около сотни высившихся над могилами стел, свои мастерские, где производились и необходимая в быту посуда, и художественные изделия из бронзы и кости.

Через много столетий после начала колонизации Западного Средиземноморья великий римский оратор Цицерон увидел в ней греческую кайму, пришитую к поле варварского одеяния. Однако кайма стала греческой далеко не сразу, а после длительного соперничества между морскими народами – эллинами, финикийцами-карфагенянами и этрусками, каждый из которых стремился овладеть торговыми путями, и прежде всего проливами, а также гаванями поблизости от месторождений серебра, золота и железа.

Тексты

1. МЕТРОПОЛИЯ И КОЛОНИЯ

Постановление народного собрания Опунта. Надпись

В Навпакт выводится колония на следующих условиях. Жителю, ставшему гражданином Навпакта, при посещении его прежнего города дозволяется на правах человека, связанного гостеприимством, участвовать в общественной жизни и совершать жертвоприношения <…> Переселенцы пусть не платят подати, пока снова не станут жителями [метрополии]. Если кто пожелает вернуться, пусть ему разрешается беспошлинное возвращение на условиях оставления у домашнего очага взрослого сына или брата <…>

1. Переселяющиеся в Навпакт пусть принесут клятву не отпадать от опунтийцев ни в коем случае. Да будет дозволено, если пожелают, по истечении тридцати лет после этой присяги ста гражданам Навпакта от опунтиицев. а также ста опунтийцам от навпактян требовать новой присяги.

2. Всякий колонист, выехавший из Навпакта, не уплатив подати, теряет права гражданства [в колонии], пока не уплатит того, что причитается навпактянам.

2. СОЛОН О СВОИХ ПРЕОБРАЗОВАНИЯХ ПОЛИСА

Какой же я из тех задач не выполнил,

Во имя коих я тогда сплотил народ?

О том всех лучше перед Времени судом

Сказать могла б из олимпийцев высшая

Мать черная Земля, с которой снял тогда

Столбов поставленных я много долговых,

Рабыня прежде, ныне же свободная.

На родину, в Афины, богоданный град,

В рабство проданных вернул я многих,

Кто кривдой, кто по праву, от нужды иных

Безвыходной бежавших, уж забывших речь

Аттическую – странников таков удел, —

Иных еще, в позорном рабстве бывших здесь

И трепетавших перед прихотью господ;

Всех я освободил. А этого достиг

Закона властью, силу с правдой сочетав.

И так исполнил все я, как и обещал.

Со знатными простых в законах уравнял,

Для каждого прямую правду указав <…>

Затем-то, на борьбу все мужество собрав,

Я, точно волк, вертелся среди стаи псов.

Глава V

От родоплеменных верований к полисной религии и мифологии

Религия – спутница всех без исключения цивилизаций и их духовная сущность, связанная со всеми сторонами жизни и ими обусловленная. По различию религий древних египтян, шумеров, хананеев, индийцев, китайцев от религии народов античного круга земель мы можем судить об античности как о цивилизации, обладавшей особым, неповторимым обликом. Но при этом религия Востока была неиссякаемым резервуаром, из которого постоянно на протяжении всей истории Древнего мира черпались идеи, учения, образы, преобразуясь в соответствии с античной этнической средой и потребностями общественной организации.

Восточное влияние явственно уже в предантичную эпоху, в столетия развития минойской и микенской культур. После «Темных веков» религиозная ситуация на Балканах и островах Эгейского моря сильно изменилась. Богам и героям, почитаемым пеласгами и ахейцами, пришлось потесниться, так же как и их почитателям, впустив в свою среду примитивных божков не знавших городской жизни завоевателей. Менее пострадали от вторжений и скорее оправились от их последствий ионийцы Малой Азии. Именно там возникли первые полисы и их религиозное объединение двенадцатиградье, покровителем которого считался Посейдон. Там же выявила себя Мнемозина, которую на Балканах почти вытравили дорийские завоеватели. Именно там возник исторический эпос, создатель которого уже в первой строке обращается к дочери Мнемозины Музе:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…

Эпос не только возвысил ионийских богов над божествами коренных обитателей Малой Азии, но и поднял их авторитет к высотам Олимпа над полисами и племенами материковой и островной Греции, а по мере развития колонизации – и всего круга земель. «Илиада» и «Одиссея», лишенные и тени религиозного догматизма, заняли место священных книг Востока, а их герои Ахилл, Диомед, Одиссей стали для воинов-завоевателей и мореплавателей своего рода моделями, по образу и подобию которых они лепили свои характеры. Описанные Гомером, а после него Гесиодом Зевс, Афина, Аполлон, музы, витая над переселенцами, обращали в свою веру и варваров, вытесняя или преобразовывая их божков и духов.

Формирование каждой из главных религий античного мира греческой, этрусской, римско-италийской – сложный и длительный процесс, зависевший от множества не совпадающих факторов, и поэтому они должны быть рассмотрены по отдельности.

Двенадцать олимпийцев. То, что мы называем греческой религией и мифологией, – это комплекс представлений, преданий и легенд, сложившихся на территории Балканского полуострова, островов Эгейского моря и Западного побережья Малой Азии, духовное и культурное наследие не только греческих племен (ахейцев, ионийцев, эолийцев, дорийцев), но и негреческих народностей – пеласгов, тирренов, фракийцев, карийцев, лидийцев, минойцев, а также финикийцев, в начале II тысячелетия до н. э. колонизовавших ряд островов Эгейского моря. Отсюда необычайное разнообразие культовых предписаний и представлений о богах, равно как и размах ареала распространения греческих мифов.

Представления о богах были такими же зыбкими, как и их образы. Они прошли вместе со своими почитателями долгий путь, уходящий корнями в мир первобытности, не знавший отношений господства – подчинения и мысливший сверхъестественные силы по образу и подобию родовых коллективов – как нерасчлененные множества. Греческие мифы запечатлели в образах историю освоения человеком окружающей среды и познания им своего места в ней.

В религии и мифах отразились изменения, внесенные в жизнь обитателей круга земель переселением народов XII–XI вв. до н. э. и крушением микенских царств. Культ Великой Богини-Матери уступает место культу патриархального владыки, Бога-Отца, на роль которого претендуют Посейдон, более почитаемый в микенскую эпоху, и его соперник Зевс. В конце концов в сознании греков побеждает Зевс, которому отдается власть над всеми богами и богинями. Резиденцией Зевса и всего семейства богов мыслится гора Олимп. Имя «Олимп» носило около десятка гор, но владением Зевса стала одна из них – на северной границе Греции, та, которую пришлось преодолевать народам-завоевателям. Согласно мифу, по переделу власти между богами Посейдону отдается море, и в господство над ним и его обитателями Зевс не вмешивается.

В образе Посейдона явны черты древнесредиземноморского бога-быка, а в богинях, переселившиеся на Олимп, – следы его бывшей супруги коровы. Так, супругу Зевса Геру, первоначально покровительницу Аргоса, называли «волоокой», а соперница ее Ио превращалась в телку. Гера в греческой мифологии – богиня – покровительница брака и семейной жизни, строго карающая нарушителей супружеской верности. Первоначально Гера покровительствовала суровому обряду перехода молодежи в брачный возраст – инициациям. Эти испытания нашли отражение в подвигах Геракла, само имя которого означает «прославляющий Геру». По мере того как смысл инициаций становился неясен, Гера переосмысливается в неутомимую преследовательницу Геракла, сына Зевса от земной ее соперницы.

Сестра Посейдона и Зевса Деметра не могла участвовать в переделе мира между богами, поскольку она – Мать-Земля и супруга (сначала Посейдона, а затем Зевса), великая владычица природы. Превращение Зевса во владыку Олимпа оттеснило Деметру, и некоторые ее функции были восприняты новой супругой, Герой, и ее «дочерьми» и «падчерицами». Оставшись без супруга, Деметра отдала всю свою любовь и привязанность единственной дочери Персефоне, ежегодно умирающей и воскресающей богине растительности, супругом которой миф делает бога Аида, брата Зевса, Посейдона и Деметры.

Представления о его царстве, подземном мире, возникли из наблюдений за спутницей жизни, ее вечной тенью – смертью. Первоначально человек полагал, что душа умершего обитает там, где и ее оболочка (тело), – на месте погребения или в утробах зверей и птиц, поедающих труп. Затем, когда стали верить в небесных богов, появилась вера и в своеобразный «подземный Олимп» для подземных богов смерти и подвластных им душ мертвых. Отделенные от тел души сами или в сопровождении духов – слуг и спутников смерти спускались в один из провалов в земле и оказывались перед Стиксом, подземной рекой, девять раз опоясывающей землю. При переправе душе приходилось рассчитывать на помощь старца Харона, сына Ночи, владеющего черным челном. Сесть в него могла душа, заплатившая выкуп. Поэтому мертвецу вкладывали в рот мелкую монету – обол. За рекой смерти, как и в домах богатых людей, опасающихся за свое добро, появился злобный сторожевой пес Цербер, с тремя головами, виляющий хвостом перед входящими и злобно набрасывающийся на выходящих. Сам Аид мыслился могучим мужем, восседающим на троне. В зимние месяцы года рядом с ним находилась Персефона. На остальные месяцы он отпускал ее на землю.

К Аиду первоначально был близок бог подземного огня Гефест, почитавшийся в местах, близких к действующим вулканам. Объявленный сыном Зевса и Геры, он, согласно мифу, был поднят младенцем на Олимп. Вызвав у матери отвращение, он был сброшен ею на землю, упал в море, был воспитан в подземном гроте дочерьми морского старца Нерея – нереидами, овладел мастерством кузнеца и вернулся во всеоружии на Олимп, где Гера отдала ему в жены самую привлекательную из богинь – Афродиту.

Афродита, богиня чувственной любви и любовного очарования, – дочь Зевса и океаниды Дионы. По другой версии, она возникла из упавшего в море семени бога неба Урана, образовавшего пену. Как и многие олимпийские богини, в греческой религии Афродита – пришелица. Недаром главное место ее почитания – остров Кипр, рано заселенный финикийцами. Здесь, в городе Пафосе, находился храм Афродиты. Отсюда прозвища Афродиты Киприда, Пафия, Пафосская богиня. О восточном происхождении Афродиты говорит история ее страсти к прекрасному смертному юноше Адонису, само имя которого имеет финикийское происхождение и означает «господин». Он почитался на Востоке как умирающее и воскресающее божество растительности. Видимо, прообразом Афродиты была финикийская богиня любви и плодородия Астарта.

Как богиня любви, Афродита имела множество возлюбленных – и среди богов, и среди смертных. На Олимпе это был сын Зевса и Геры Apec, бог беспощадной, неистовой брани, тайный соперник трудолюбивого Гефеста: Гефест создавал, Apec уничтожал. Согласно мифу, рассказанному Гомером, Гефесту как-то удалось поймать Ареса и свою супругу в невидимые, хитро сплетенные сети. По другому мифу, Apec был, к радости стремящихся к миру людей, схвачен двумя великанами и брошен в темницу, но пробыл в ней всего лишь тринадцать месяцев. После его вызволения из заточения войны на земле не прекращались.

Более всех Ареса ненавидела на Олимпе Афина, почитавшаяся микенцами как Атана, а в полисную эпоху более всего обитателями Аттики, избежавшей дорийского завоевания. В облике Афины явственны черты покровительницы городской жизни и мирного труда. Афина была богиней честной, справедливой войны. Равная силой и мудростью Зевсу, Афина – главная его помощница в битве с неугомонным поколением старых богов – титанами. Первоначально одна из Великих Богинь-Матерей, поздним мифом Афина превращена в девственницу и дочь Зевса, родившуюся из его головы. Афине приписывалось создание культуры земледелия, приручение диких животных, обращение к занятию ремеслами и кораблестроению. Примечательно, что за власть над Аттикой Афина соперничает с Посейдоном, первоначально богом пресных, а затем соленых вод.

Гомер называет Афину «совоокой». Сова считалась священной птицей Афины. Имеются сведения о ее почитании в облике змеи.

Культ Афины в большей мере, чем почитание других олимпийских богов, был культом культуры в ее наивысших материальных и духовных достижениях. И город, получивший ее имя, стал средоточием культуры.

В столетия формирования мифов человеческие поселения с участками, пригодными для земледелия, были островками в море лесов, покрывавших горы. Из лесов приходили хищники, нападавшие на домашних животных и уничтожавшие посевы. Но и люди охотились на диких животных и птиц, служивших им пищей. Человек разумный был человеком убивающим, но он еще не был настолько безрассуден, чтобы считать себя господином дикой природы. Он был уверен, что над зверьем властвует владычица зверей, и тот, кто посягает на жизнь ее тварей, обязан ей и должен делиться с ней частью охотничьей добычи.

Богиней дикой природы греки в эпоху формирования олимпийской религии стали считать Артемиду, дочь Зевса и Латоны. Но множество прозвищ этой богини – Браврония, Таврогения, Ифигения и др. – заставляют думать, что едва ли не каждый лесной массив имел свою собственную покровительницу диких зверей, не являющуюся ничьей дочерью, и лишь потом эти локальные божества скооперировались в образ Великой Богини.

Священными животными Артемиды были медведица и лань. В Аттике жрицы Артемиды Бравронии надевали медвежьи шкуры и, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, исполняли пляску медведей. Артемиде приносили в жертву лань, но первоначально она принимала в жертву и девушек (отголоском этого обряда был рассказ о жертвоприношении дочери Агамемнона Ифигении перед походом на Трою).

Наибольшим авторитетом в аристократических кругах VIII–VI вв. до н. э. пользовался жестокий и надменный бог Аполлон, заимствованный ионийцами у местного населения Малой Азии (в «Илиаде» Аполлон – покровитель Трои). Он очень рано вошел в греческий пантеон и получил свой собственный Олимп в Дельфах (Средняя Греция), где, согласно мифу, сверг и обезвредил чудовищного дракона (пифона), присвоив себе его древнейшее имя Пифий. С такой же жестокостью Аполлон обошелся с сатиром Марсием, содрав с него кожу, и с богом Гермесом, у которого отнял лиру. Это позволило ему стать покровителем искусства и предводителем муз. И поскольку именно аристократы возглавляли основание колоний, для решения всех связанных с колонизацией вопросов обращались к нему и его помощнице – пифии, жрице и прорицательнице. Аполлон считался покровителем сказителей и музыкантов, пользовавшихся материальной поддержкой аристократов.

Волчья жестокость сближала Аполлона с Артемидой, также почитавшейся большими любителями охоты аристократами. Аполлон и Артемида, первоначально не имевшие друг с другом ничего общего, «породнились» и стали считаться близнецами, появившимися у возлюбленной Зевса Латоны на острове Делос. На самом же деле древнейшие святилища Аполлона находились в Малой Азии.

Среди земледельцев, особенно виноделов, пользовался почитанием бог Дионис, матерью которого считалась фригиянка Семела (Земля), а отцом Зевс. Согласно мифу, после смерти матери, погубленной Герой, Дионис был доношен Зевсом и отдан на воспитание нимфам (речным девам) в Нису (куда-то на Восток). В мифе о странствиях Диониса по всему миру отражен факт распространения виноградарства и виноделия – культуры, первоначально чуждой Европе. Враждебность земледельцев к аристократам и их богу Аполлону запечатлена в мифе о превращении напавших на Диониса разбойников в дельфинов. Дельфин же привел Аполлона в Дельфы, откуда и эпитет бога – Дельфиний.

Идеи дионисийства противостояли олимпийскому порядку и соответствующей ему организации государства, согласно которой народ должен подчиняться аристократам, считавшим себя потомками богов. Принятие Диониса на Олимп было выражением достигнутого в период образования полиса компромисса между аристократией и низшими слоями населения.

К олимпийским богам был причислен и древний покровитель пастухов Гермес, которого стали считать сыном Зевса и плеяды Майи. Воплощением Гермеса считалась куча камней, каменные столбы у дверей и ворот. Как носитель мудрости и тайных знаний о мире, он мыслился и проводником душ в Аид. В своей дальнейшей эволюции быстрый и расторопный Гермес превращается в бога гонцов и бога торговли, а также покровителя воров.

Таковы двенадцать олимпийских богов. Каждый из них воплощает сложный комплекс представлений, сложившихся в ходе многовекового развития греческого народа и его соприкосновения с другими народами. Помимо этого, образы богов и богинь переплавлялись в горниле творческих талантов и вбирали в себя философские представления, господствовавшие в разные эпохи истории античности. Зевс Гомера – это далеко не то же самое, что Зевс Гесиода, греческих драматургов и тем более философов.

Мифы о богах и героях. То, что высших богов было двенадцать, выражало присущее многим народам древности представление об идеальной структуре космоса (двенадцать знаков зодиака, двенадцать месяцев года и, соответственно этому, двенадцатиградье). Но сам состав двенадцати богов был во многом случайным и, во всяком случае, необъяснимым. Ведь помимо этих двенадцати грекам были известны многие сотни других богов, и десятки из них не уступали по значению олимпийским избранникам. Были боги, изгнанные с Олимпа, в том числе родители олимпийцев – боги и демоны, первоначально более могущественные, чем они, но ставшие их помощниками и слугами.

Греческие мифы объясняли происхождение отдельных богов, повествовали об их приключениях и отношениях друг с другом. И, поскольку за богами стояли силы и явления природы, греческая мифология как система отражала представления о космосе в развитии, как они складывались и изменялись на протяжении веков. Мифы объясняли место в космосе человечества, взгляды на его развитие, на проделанный им путь.

Часть мифов рассказывала о любовных отношениях богов со смертными женщинами и богинь со смертными мужчинами, о рождении полубогов – героев. В понятие «герой» вкладывалось не только благородное божественное происхождение, но и высокое общественное положение. В герое воплощались все воинские доблести. Силой он был почти равен богам, мог вступить с ними в бой, ранить и обратить в бегство. Герой оставлял после себя погребальный холм, героон, – свидетельство его посмертной славы и место культа. Эти герооны сохранялись и почитались во многих районах Греции, при этом герооны одних и тех же героев появлялись в разных, далеко отстоящих друг от друга местах. Это связано с тщеславием аристократических родов, нуждавшихся в вещественном подтверждении своего полубожественного происхождения.

Многие герои не были историческими лицами и носили имена, производные от названия племени, например от ионийцев получил имя Ион, от эолийцев – Эол. Столь же фиктивны были родословные – перечни предков, соединяющие существовавшие в полисную эпоху аристократические роды с героями и их божественными отцами и матерями. Но этими родословными очень дорожили, поскольку они не только обеспечивали почет их обладателям, но и обосновывали права владения землей.

Политизация мифов. Греческая мифология чрезвычайно увлекательна не только своими сюжетами, но и их полисным переосмыслением. Людям античного мира незачем было заменять мифы микенских времен и еще более отдаленной древности полисными мифами: переосмысленные старые мифы становились на службу новым общественным прослойкам.

Особенно показательно переосмысление «биографии» Тесея, героя города Трезен, расположенного на противоположном Афинам берегу Маронического залива. Афиняне в период экспансии на морях и образования морской державы остро ощущали отсутствие героя, который мог бы оправдать направленность их политики. Как назло, ни один из героев аттической мифологии, мифических царей, связанных с акрополем Афин, к этой роли не подходил. И пришлось «додумать» миф о трезенском герое Тесее, генеалогически связанном не с покровительницей Афин Афиной, а с ее соперником в борьбе за обладание Аттикой Посейдоном. И тогда в Афинах появился миф, будто у Тесея, кроме божественного отца, был отец смертный – афинский царь Эгей, сошедшийся с трезенской царевной Эфрой в ту же ночь, что и Посейдон. После этого оставалось направить Тесея в Афины будто бы в поисках родителя, связать его трезенскую биографию с судьбой Афин и отдать вместе с афинскими юношами и девушками на съедение критскому чудовищу Минотавру – быку Миноса. Тесей спасает юных афинян и афинянок, уничтожает флот царя Миноса и по пути на новую родину посещает как раз те острова, на которые претендовали Афины. Возвратившись в Афины, он невольно, по рассеянности, становится причиной гибели Эгея, который бросается в море, получившее название Эгейского. Время переосмысления образа Тесея афинянами совпадает с периодом образования Афинской морской державы.

Был переосмыслен миф и о дорийском герое Геракле. Первоначально деяния Геракла вписывались в репертуар обрядов испытания молодежи, которыми в Арголиде ведала богиня Гера, как в других частях Греции Артемида. Испытания выявляли силу и находчивость юноши в схватке с дикими обитателями суши, воды и неба. Юноша должен был продемонстрировать умение сражаться с оружием в руках и без него в сложных и разнообразных природных условиях, показать силу рук, ног, принести руководительнице испытаний убитое животное, и только после этого он мог добавить к имени, данному ему при рождении отцом, почетное прозвище Геракл – прославивший Геру.

География древнейших «деяний» Геракла ограничивалась Арголидой, затем – Пелопоннесом. С началом великой греческой колонизации, в которой активнейшее участие принимали дорийские полисы Коринф и Мегара, Гераклу и его подвигам стал открыт весь круг земель. При этом осваивали они прежде всего западное направление, ибо древнейшие дорийские колонии были основаны в Сицилии и Южной Италии. На западе главными соперниками дорийских колонистов были финикийцы, почитавшие Мелькарта. Проявив чисто дорийскую агрессивность, Геракл присвоил финикийские мифы об освоении Запада, а также дал свое имя проливу, соединяющему Внутреннее море с Океаном.

На Пелопоннесе дорийский Геракл отнял у критского героя честь основания Олимпийских игр. В Фивах Геракла отождествили с местным беотийским героем Иолаем, который превратился в его родственника и помощника, а потом и вовсе был забыт. Впрочем, за это и за многое другое Гераклу отомстила его супруга Иола, которая, судя по имени, относилась к кругу мифов об Иолае.

Так Геракл сделался общегреческим героем и, как почетный гость, стал непременным участником всех пиров и сколько-нибудь значительных мероприятий. Чтобы не обидеть Геракла и стоящих за его спиной дорийцев, ему отыскали место и на корабле Арго, плывущем в Колхиду за золотым руном, и в гигантской общегреческой охоте на калидонского вепря, избавив при этом от совершения подвига.

В греческих мифах встречаются элементы, восходящие к глубочайшей древности, к представлениям первобытных людей о божественной силе фетишей, о родстве человека с животными, о всеобщей одухотворенности природы. Миф постоянно рос и обновлялся, наращивая новые слои коры и подпитываясь свежими соками. Это был не осколок старины, а живое дерево, от которого отходили могучие ветви греческой, а затем и античной культуры – эпос, театр, философия, искусство. И даже когда его корни источили черви сомнений, порожденные иным, враждебным ему мифом и духовной средой, и оно рухнуло вместе с питающей его общественно-политической структурой, порожденные им образы продолжали витать в иных временах.

Миф и праздник. Миф жил и развивался не только в рассказах поэтов о богах и героях, но и в разного рода ритуальных праздниках. Праздники эти возникли в незапамятные времена, в глубокой первобытной древности. И каждая эпоха человеческой истории налагала на праздник свой отпечаток. В полисную эпоху организация праздника переходит в ведение полиса и его выборных властей. В этом заключается коренное отличие греческих и римских праздников от египетских и других древневосточных, которыми ведала каста жрецов.

У греков не было прочно закрепленного праздничного дня наподобие еврейской субботы, но существовало представление о счастливых и несчастливых днях. Так, 12 гекатомбейона в Афинах отмечался праздник Кронии, учреждение которого приписывали афинскому царю Кекропсу. В том же месяце праздновали синойкию (объединение поселений в единый город), будто бы введенную другим царем, Тесеем. На конец того же месяца приходился праздник Панафинеи, основателем которого считался царь Эрехтей. Праздник Великих Панафиней, справлявшийся каждые четыре года и отличавшийся особым великолепием, учредил афинский тиран Писистрат. В Аргосе, где главной богиней была Гера, торжественно отмечался праздник Герайя, в Фивах – Иолайя (в честь местного героя Иолая, того самого, которого сделали слугой Геракла). Спартанцы в месяце карнейоне справляли праздник Карнейя. В городе ставились шалаши, и в каждый из них помещались девять юношей. Во время праздника проводились состязания в беге: один из участников убегал вперед, а остальные его догоняли. Если это им удавалось, это считалось предзнаменованием хорошего урожая. Рассказы об учреждении этих праздников и о чудесах, сотворенных богами, сохранялись в храмах и передавались устно из поколения в поколение или записывались в храмовых летописях.

Наряду с праздниками, открытыми для всего полиса, были и закрытые, участники которых знакомились с тайными мифами о боге и давали клятву об их неразглашении. Греки называли такие праздники мистериями. Наиболее известны мистерии, происходившие в небольшом городке Аттики Элевсин. Центром культа в Элевсине был храм Деметры, в котором каждый год будто бы она сама оплакивала свою дочь Персефону, уведенную Аидом в подземный мир. Деметра была Землею, дающей рождение, принимающей мертвых и обещающей судьбой своей дочери, возрождающейся весной молодыми побегами, бессмертие. Посвящение в элевсинские мистерии при рекомендации представителей двух афинских родов было доступно всем эллинам, без различия племенной и государственной принадлежности. Не допускались к церемонии только лица, запятнавшие себя преступлениями.

Посвященные приобщались к жгучей тайне потустороннего существования, и она отодвигала волновавшие их земные проблемы, смягчала боль утрат. Кажется, чаще всего звучало в Элевсине слово «смерть». Утешение смертью? Именно эту тайну выдают нам участники мистерий: «О, смерть-избавительница, не проходи мимо, не проходи мимо! Ты единственный лекарь в моих страданиях, ибо их не ведают умершие (Эсхил); Никогда не родиться и не видеть света солнца – вот наивысшее счастье для смертного» (Вакхиллид). Эту же мысль проводит Геродот в сюжетном повествовании: женщина явилась в храм с мольбой, чтобы богиня даровала ее благочестивым сыновьям самое лучшее, что есть на земле, и богиня ее услышала – придя домой, молящая нашла своих сыновей мертвыми: им был ниспослан беспробудный сон.

Сам обряд посвящения совершался в Элевсине ночью. Посвящаемые переходили из одной части святилища в другую. Временами вспыхивал ослепительный свет, выхватывавший из мрака изображения или фигуры чудовищ подземного мира. Одновременно раздавались собачий лай, скрежет, вопли и стоны, усиливаемые специальными приспособлениями. После этих ужасов путникам открывались светлые помещения. Взявшись за руки, под успокаивающие звуки, извлекаемые из флейт невидимыми музыкантами, посвящаемые исполняли священный танец. Элевсинский обряд мыслился как репетиция перехода от загробных мук к загробному же блаженству. По мнению римского оратора Цицерона, Афины, сотворившие много великого и прекрасного, не произвели ничего лучше элевсинских мистерий, переводящих из грубости в состояние, достойное мыслящего человека.

Оракулы. Связующую роль между людьми и богами играли оракулы – места, где можно было вопрошать богов и при участии жрецов истолковывать их ответы. Знаменитейшим и древнейшим оракулом был Додонский, находившийся в Эпире. Его упоминает Гомер, называя «пеласгическим» и связывая его деятельность с «селлами», не моющими ног и спящими на земле. Судя по этим уточнениям, селлы – возможно, одно из пеласгийских племен, – ведали культом матери-земли. Но в эллинскую эпоху существования оракула главным богом его был Зевс, а посредниками между верующими и божеством выступали жрецы-томуры и жрицы-пелейиды (голубки). Согласно храмовой легенде, при основании храма в Додоне на священное дерево Зевса дуб сели две голубки, прилетевшие из Египта. Голуби считались птицами, угодными Богине-Матери, как у греков, так и на Востоке. Храмовая легенда, таким образом, свидетельствует о том, что в Додоне наряду с Зевсом почиталась его супруга. Ее называли Дионой.

Для получения прорицаний жрецы в Додоне прислушивались к шепоту листьев чудодейственного дуба, к журчанию воды протекавшего рядом с ним источника. Гадали и по табличкам, вынимаемым из сосуда. Во время раскопок в Додоне были найдены такие свинцовые таблички с записанными на них вопросами к оракулу.

С Додонским оракулом успешно соперничал Дельфийский, расположенный в Фокиде, в горной долине на южном склоне горы Парнас. Согласно храмовой легенде, именно здесь Аполлон убил порожденного землею дракона Пифона. Их борьба, очевидно, олицетворяла соперничество солнечного культа со старой хтонической религией. Культ Аполлона в Дельфах относится к позднемикенскому времени. Именно тогда были намечены границы посвященного светозарному богу священного участка.

Святилище в Дельфах, судя по его описанию, было построено таким образом, что в центре его находилась подземная трещина. Исходящие оттуда пары приводили в беспамятство восседавшую на треножнике жрицу (пифию), которая выкрикивала бессвязные слова, истолковываемые жрецами храма и формулируемые в стихах или прозе. Ответы были умышленно неясными и допускали различное толкование.

Дельфы не имели стен и не охранялись. Считалось, что они находятся под покровительством самого Аполлона. Соседние полисы заключили между собой соглашение («священный союз») охранять Дельфы и жить между собою в мире. Однако мир время от времени нарушали, и сокровища Дельф становились добычей победителей.

Полисные и межполисные игры. В эпоху формирования в греческих полисах аристократии представлению большей части населения о ценности труда (земледелия, ремесел) противостояло убеждение аристократического меньшинства, что смысл человеческого существования – в проявлении мужской доблести. Возник культ мужской красоты. Собираясь вместе, юноши и мальчики посвящали время уходу за телом и дружеским попойкам. В местах, где еще в микенские времена, согласно мифам, осуществлялся культ героев, проводятся межполисные состязания, собирающие молодежь, жаждущую выказать силу, ловкость, стойкость и красоту. Женщинам на эти игры вход был запрещен, и нарушительницу запрета ждала смерть.

Наиболее прославленным местом межполисных состязаний стала Олимпия (местность в Элиде). Здесь, в пространстве между реками Алфей и Кладей, находился курган героя Пелопса, по имени которого будто бы назван полуостров Пелопоннес. Желая подкрепить миф о Пелопсе вещественным доказательством, жрецы древнейшего в Олимпии храма Геры положили на погребальный холм кость какого-то огромного ископаемого животного и объявили, что это плечевой сустав героя. Они же распространили легенду, будто на открытии погребальных игр в честь Пелопса, положивших начало Олимпийским играм, задолго до разрушения Трои участвовал критский герой Геракл, ставший победителем во всех видах состязаний.

От этих мифических олимпийских игр в древности отличали исторические Олимпийские игры, учрежденные в то время, когда Пелопоннес был раздираем распрями. Будто бы царь Элиды Ифит, современник спартанского законодателя Ликурга, обратился к оракулу с запросом, как прекратить раздоры, и оракул посоветовал возобновить в Олимпии древние игры и учредить там культ дорийского героя Геракла. Решение о возобновлении игр, принятое Ифитом и Ликургом, было записано на медном диске, отданном на хранение в святилище Геры. С VIII в. до н. э. (по принятому ныне летосчислению, в 776 г. до н. э.) состязания в Олимпии происходили каждые четыре года в первое полнолуние после летнего солнцестояния и продолжались несколько дней. На время игр объявлялось священное перемирие. Поскольку Олимпия считалась территорией, находившейся под особым покровительством Зевса, все отправлявшиеся туда зрители и участники имели право беспрепятственного прохода через любые владения.

Сам олимпийский праздник распадался на две части: священнодействия и состязания. Последние также были частью священной церемонии. Главные жертвы посвящали Зевсу, а за ним дары раздавались в храмы других богов и богинь.

Важнейшими видами состязаний в Олимпии были гонки колесниц (в честь мифического победителя в такого рода состязаниях Пелопса), бег с оружием и без него, борьба, кулачный бой, панкратий (борьба с использованием любых силовых приемов), метание диска и копья, прыжки. Победители на Олимпийских играх (олимпионики) получали в награду венок из ветвей дикой оливы, росшей близ места состязаний. Победа для Олимпионика и для полиса, откуда он был родом, считалась наивысшим почетом. В ряде случаев для того, чтобы впустить победителя в город, проламывали городскую стену и сразу же заделывали, чтобы желанная победа не могла уйти. Храмы богов, даровавших успех, получали богатые дары. Олимпионикам при жизни воздвигали статуи.

Уже почти полтора столетия в Олимпии ведутся раскопки, выявившие руины храмов, в том числе знаменитого храма Зевса Олимпийского, стадион, бани, помещения для хранения приношений, а также огромное число статуй и надписей.

Общеполисные игры проводились и в других местах. На Коринфском перешейке (Истме), через который в глубокой древности волоком перетаскивали небольшие суда, возникли Истмийские игры. Победивших в них награждали венком из сосновых ветвей священной рощи Посейдона, бога более древнего, чем Зевс. В Дельфах каждые пять лет отмечалась играми победа Аполлона над стражем богини Геи Пифоном. На Пифийских играх наряду со спортивными состязаниями проходили музыкальные и лирико-драматические представления, покровителем которых считался дельфийский бог. Победителей увенчивали венком из лавра (священного дерева Аполлона). На зеленых полях Немеи, где, согласно легенде, Геракл совершил один из главных своих подвигов, проходили Немейские игры в честь отца героя – Зевса. Здесь победителям вручали венки из сельдерея.

Римско-италийская религия. Слово «религия», вошедшее в современные языки, имеет римское происхождение. Но римляне и италики вкладывали в него иной, чем мы и чем другие древние народы, смысл, понимая под религией связь человека (и общины) с миром сверхъестественных сил и духов, включавшую знания о нем и способы, с помощью которых можно было себя обезопасить от этого могущественного мира или добиться от него помощи. Римлянин, попав на Восток, в Сирию или Иудею, при виде людей в храмах, бьющих себя в грудь и исступленно что-то выкрикивающих на непонятном языке, мог принять их за безумцев, бессильных понять смысл религии. А смысл этот, по разумению римлян, заключался в строгом исполнении обязанностей по отношению к богам (духам), что позволяло требовать и от них точности и порядочности. Если ты обещал кому-либо из богов (духов) голову (капут), попросив от него что-либо взамен, то ты можешь рассчитывать на ответный дар. Если твое пожелание не выполнено, значит, ты обратился не к тому богу (духу) или совершил какую-либо неточность в общении с ним. Например, если ты обещал голову быка, а принес на алтарь головку лука, ты бога обманул. Но если ты не уточнил, о какой голове идет речь, сказав просто «голову», можешь ограничиться даже маковой головкой.

Такая религия вырабатывала характеры, которым поражались соседи римлян греки: верность слову, точность, но в то же время и формализм, отсутствие фантазии. Греческий историк во II в. до н. э. удивлялся, увидев, каковы римляне между собой в денежных расчетах. Они могли дать деньги в долг, не требуя расписки, а грек мог не заплатить и дав расписку. Главные черты римского характера с точки зрения самих римлян гравитас – основательность, серьезность, надежность, грека же левитас – легкомысленность, увертливость, ненадежность. Но эти легкомысленные, ненадежные греки, или «грекулы (то есть «гречишки»), как их часто называли римляне, подарили миру Гомера, Эсхила, создали философию, историографию, ораторское искусство. Делом их ума и воображения была и мифология, до которой не поднялись римляне и италики.

Римско-италийский пантеон (греч. «мир богов») резко отличался от греческого. Римляне и италики почитали бога грозы и света Юпитера, бога войны и растительности Марса (Мамерса), богиню брака и материнства Юнону и соответствующего ей мужского бога Гения, богиню произрастания и созревания злаков Цереру. Но эти боги не имели общего жилища ни на небе, ни на земле. Местами почитания каждого и каждой из них были священные рощи – дубовые, буковые и иные. Юпитеру посвящалась дубовая роща, и в нем видели не только бога, но и духа дуба. И другие боги мыслились в виде духов, покровителей каждого человека, как бы к нему прикрепленных. Мужчина мог иметь своего гения, женщина – свою Юнону.

«Множества» невидимых сил и духов, находившиеся в постоянном взаимодействии и общении с людьми, римляне называли «нумина» (имена). Часть из них воплощала жизнедеятельность людей – от младенческого крика до последнего вздоха на смертном одре. У этих «нумина», в отличие от богов, не было даже личного имени и пола (мужского или женского), не говоря уже о внешнем облике, что не препятствовало им обладать каждому в своей сфере могуществом. Были пенаты, в ведении которых находился дом и его обитатели. Во время трапезы пенатам ставили чашечку с едой, чтобы дом был как полная чаша. Если случалось, что пища падала на пол, после специальных заклинаний ее поднимали и, не очищая, бросали в огонь. Были боги лемуры. Если человек начал говорить что-то несуразное или буйствовать, не иначе как в него вселились лемуры. И от них было средство. Каждый домохозяин в праздник лемуров должен встать в полночь с ложа, пройти к двери и, став к ней спиной, открыть ее ногой. После чего надо было, не промахнувшись, швырнуть наружу горсть черных бобов и девять раз прокричать: «Этими бобами я выкупаю себя и своих». Так он оберегал свой дом от Безумия на год, до следующих Лемурий. Были парки, ведавшие рождением, семоны (сравн. наши «семена») – всходами злаков, лары – души умерших предков, покровители общины, камены (каржены, касмены), соответствующие греческим нимфам, помоны – духи плодов.

Мир «множеств» не оставался неизменным, преображаясь вместе с создавшими его людьми, с менявшимися представлениями о мироздании и общественном бытии. С победой индивидуальной семьи из множеств выделялись пары, например Помон и Помона, Портун и Портуна. Портун стал мыслиться как бог-покровитель порта, а Портуна превратилась в могущественную богиню судьбы Фортуну. Из духов порогов домов – януа – путем долгих превращений Янус при втором римском царе Нуме Помпилии стал богом-порогом года и богом всех начал (в том числе и начала войны).

В ходе общения римлян и италиков с соседями – этрусками и греками, обладавшими более развитым пантеоном и иным представлением о богах, римско-италийская религия претерпевала изменения. В римский пантеон входили боги-чужаки. Если племя (община, народ) одерживало победу над другим племенем, то считалось, что этому содействовали и чужие боги, ибо они не помогли своему народу. Поэтому к чужим богам относились с уважением. Во время войны их старались переманить на свою сторону с помощью различных магических обрядов, а победив, приглашали их переселиться к себе, обещая относиться к ним с таким же почтением, как к собственным богам. Так в Риме после победы над соседним этрусским городом Вейи оказалась богиня Уни, которую почитали, отождествив с Юноной, как Юнону Царицу. И эта Уни оказала влияние на представление о Юноне, исконно римской богине. Боги вступали в Рим и иным, мирным путем. Так, в 433 г. до н. э., после бесплодных попыток умолить своих богов отвратить свирепствовавшую эпидемию чумы, сенат отправил запрос к дельфийскому оракулу и по его совету учредил культ Аполлона-целителя.

Некоторые местные нумина в результате общения с пришельцами вообще исчезали. У римлян было представление о вредоносном духе Каке, затаскивавшем в свою пещеру овец и свиней. На этом месте стали почитать этрусско-греческого бога-героя Херкле-Геракла, связав его появление в Риме с греческим мифом о похищении Гераклом коров царя дальнего Запада Гериона. Так возник местный миф о Каке, похитившем у Херкле-Геракла одну из отгоняемых им в Микены коров, за что он поплатился жизнью и исчез из римского пантеона. Его место занял Геркулес, которому был воздвигнут один из древнейших в Риме алтарей, где жертвоприношения совершались выделенными для этого двумя римскими родами, по чужеземному обряду.

Не чураясь чужих богов и воспринимая их культ, римляне не считали, что это может каким-то образом повлиять на их общественные порядки и образ мыслей. Боги – свои и чужие, ставшие своими, – играли в Риме подсобную роль. Римлянам было чуждо представление о том, что их строй освящен религией, что боги установили нормы морали и следят за их выполнением.

Предания о царях. У римлян в древности не было поэтов, таких творцов героических и космогонических мифов, как Гомер и Гесиод. Понятие «герой» приблизительно передавалось латинским словом «индигет» («родоначальник») и заимствованным у этрусков «лар (лас)» («покровитель»). Но героев, подобных Ахиллу, Одиссею, Гераклу, римляне не знали. Функции греческих героев – основателей городов, учредителей религиозных институтов, законодателей – были переданы царям («рексам»), которых, как и холмов в Риме, будто бы было семь. В рассказах о римских царях, будь они лицами вымышленными или реальными, явственны представления народа, едва вышедшего из племенного мира. Эти рассказы характеризуют сущность римского мифа, героем которого был сам Рим.

Основание Рима связывалось с легендой о близнецах Ромуле и Реме. Согласно наиболее распространенному рассказу, они приходились внуками царю города Альба Лонга Нумитору, свергнутому его братом Амулием. Матерью их была дочь Нумитора весталка Рея Сильвия, а отцом сам бог Марс. Отнесенные на погибель к разлившемуся в половодье Тибру, близнецы были найдены и вскормлены зверем Марса волчицей, подобраны и воспитаны пастухом Фаустулом (Фаустул – «счастливец») и его женой Аккой Ларенцией («кормилицей ларов»). Когда Ромул и Рем окрепли, они собрали вокруг себя ватагу пастухов и проявили удаль в схватках с разбойниками, а затем, узнав о своем происхождении, восстановили на престоле деда и вернулись туда, где прошло их детство, – к холмам в излучине Тибра, – и решили там обосноваться. Между братьями возник спор, на каком холме воздвигнуть город и кому быть его основателем. Рем выбрал Авентин, Ромул – Палатин. Двенадцать коршунов, предвестивших будущему городу столько же веков славы, указали на Палатин и на Ромула как основателя города. Во время постройки стены на Палатине Рем, насмехаясь над братом, перепрыгнул через недостроенную стену. Со словами «Да постигнет такая судьба каждого, кто захочет силой вступить в город» Ромул убил брата, и город получил имя Рома (Рим).

На соседних с Палатином холмах жили не латиняне, а сабиняне – племя, принадлежавшее к обширной группе оскскоумбрских племен. Историческое предание объясняет так процесс ассимиляции колонистов из Альбы Лонги с местными жителями. Ромул решил с ними объединиться, в чем были заинтересованы также поселившиеся на Палатине разбойники и беглые рабы, которым было предоставлено убежище для увеличения населения. Попытки сосватать сабинянок не имели успеха: с разбойниками и бродягами сабиняне породниться не хотели. Тогда римляне пригласили на праздник бога хранителя зерна Конса соседей с их семьями и, по-разбойничьи напав на них, похитили юных сабинянок. Началась война, но, привыкнув к своим мужьям и имея от них детей, похищенные сабинянки помирили отцов и римлян. Оба народа слились в один – с общими обычаями, культами и жрецами и с двумя царями, Ромулом и Титом Тацием.

После смерти соправителя Ромул стал царить единолично, разделил город на три трибы (племени), 30 курий и 300 родов, каждый из которых выдвигал в совет старейшин родоначальника и поставлял 3000 пехотинцев и 300 всадников.

После тридцатилетнего царствования Ромул исчез во время сборища на Козьем болоте (будущем Марсовом поле), и народ заподозрил, что его погубили патриции. Однако чужестранец принес весть, что Ромул взят Юпитером на небо, где стал богом Квирином.

Совершенно ясно, что легенда возникла с целью объяснить название города Рома, что корзинка с подкидышем – мифологический мотив, общий для многих народов, что сам рассказ о Ромуле и Реме принадлежит к близнечным мифам, но миф этот не римский, а, как говорят археологические находки, заимствован у этрусков. Рассказ о похищении сабинянок должен был объяснить древнюю формулу брака, и Ромул к этому не имеет никакого отношения.

В историческом предании о Ромуле, таким образом, сочетаются элементы сказки и мифа. Этого нельзя сказать в отношении преемника Ромула сабинянина Нумы Помпилия. В отличие от воинственного Ромула он изображен человеком миролюбивым и ученым, и ему приписано создание календаря и едва ли не всех религиозных обычаев римлян, более того, он объявлен учеником греческого философа Пифагора, хотя Пифагор появился в Италии через сто лет после того времени, к которому отнесено правление Нумы Помпилия.

Исторические предания, относящиеся к третьему царю, Туллу Гостилию, латинянину, столь же воинственному, как и Ромул, содержат, наряду с недостоверными сообщениями о войнах, легенду о схватке двух пар римских и альбанских близнецов Горациев и Курианциев, введенную для объяснения причины уничтожения римлянами своей метрополии Альбы Лонги и переселения ее жителей в Рим. Сама легенда является объяснением обряда инициаций молодежи.

Римские исторические предания дошли до нас в изложении авторов, живших в пору, когда Рим уже был владыкой круга земель, а не поселком на Палатине. Римляне еще выбирали своих военных предводителей. И в этом отношении историческое предание о начале Рима достоверно. Не было места постоянных собраний и торгового центра, наподобие греческой агоры (форума). Не было и храмов богов – покровителей общины, равно как и законов. Не знали римляне и письменности. История Рима как полиса начинается лишь со времени утверждения в нем этрусских династов Тарквиниев и включения в систему этрусского двенадцатиградья.

Этрусская религия. Римляне считали этрусков народом, особо приверженным почитанию богов. Подобно грекам, этруски мыслили своих богов в человеческом облике. Местом их обитания они считали дальний север, соответствующий греческой стране гипербореев. Восточное происхождение имели богини Туран (Афродита), Аритими (Артемида), Менрва (Минерва). Богиня Уни, соответствующая Юноне, вошла в этрусский пантеон от пеласгов. Богини восточного происхождения считались покровительницами плодородия, «владычицами зверей». Их имена и образы отражали различные функции Богини-Матери Востока. Супругом Богини-Матери был бог неба и света Тин, соответствующий Зевсу и Юпитеру. Тин совместно с Уни и Менрвой составляли этрусскую триаду богов, почитавшуюся в воздвигнутом этрусками Капитолийском храме Рима. Тин считался распорядителем трех молний (и правителем трех из шестнадцати небесных регионов). Первая из молний просверливала, другая – рассеивала, третья – испепеляла. Применение третьей молнии допускалось лишь с согласия совета высших богов. Римскому Янусу соответствовал этрусский бог Кулсан, также изображаемый с двумя обращенными в разные стороны лицами.

Широко распространены были в Этрурии культы божеств произрастания и плодородия. Из мужских божеств этого рода чаще всего в этрусской эпиграфике упоминается Фуфлунс, соответствующий греческому Дионису-Вакху. К кругу Фуфлунса относились боги Сельва и Сатре, к которым восходят римские Сильван и Сатурн.

Водная стихия была отдана богу Нетунсу, которому совершали возлияния водой и вином. Нетунс был отождествлен с греческим Посейдоном и в изображениях на зеркалах принял его оружие (трезубец). Гефесту соответствует этрусский бог Сефланс. Его почитали в местах развития рудного дела и металлургии. Видимо, к кругу Сефланса относился этрусский бог Велхан, соответствующий критскому богу Зевсу Фелхану, изображаемому на критских монетах в виде обнаженного юноши с ветвью и петухом в руках, – петуха греки приносили в жертву подземным богам.

Греческим богам подземного царства, Аиду и Персефоне, соответствуют этрусские Бита и Персефнаи. Несмотря на похожесть имен, суровый и непреклонный облик этрусской владычицы подземного царства существенно отличает ее от нежной и кроткой дочери Деметры, похищенной Аидом. Греческому перевозчику душ в подземное царство Харону соответствует Хару, но это не благодушный старец, а демон с крючковатым носом, острыми ушами, с крыльями за спиной, вооруженный молотом на длинной рукояти. Близок Хару и другой этрусский демон царства смерти – Тухулка, имеющий еще более устрашающий облик: он с хвостом, из его волос выползают змеи.

Особой группой этрусских демонических существ являются лазы. Некоторые из них имели индивидуальные имена и осмысливались как служанки Туран, этрусской Афродиты. Из множества лаз выделилось одно демоническое существо, Лаза – юная обнаженная женщина с крыльями за спиной, с зеркалом, табличками для письма и грифелем в руках. Лазы (лары) почитались и римлянами, но у них они считались покровителями дома и домашнего очага. От Лазы (Лары) или от множества лазов (ларов) происходит название ряда древнейших городов в местах обитания пеласгов – Ларисса.

Сравнение этрусской религии с религиями других древних народов позволяет с достатрчной уверенностью утверждать, что ее истоки уходят в те восточные по отношению к Италии области, откуда, в соответствии с господствующим в древности мнением, прибыли предки этрусков – тиррены и пеласги. Из Эгейско-Малоазийского региона пришли представления этрусков о священном характере царской власти с ее атрибутами – двойным топором, троном, а также сложная система взглядов на строение и происхождение мира (космогония).

Вселенная представлялась этрускам в виде трехступенчатого храма, в котором верхняя часть соответствовала небу, средняя – земной поверхности, нижняя – подземному царству. Воображаемый параллелизм между этими структурами позволял по расположению светил в верхней (видимой) части предсказывать судьбу человеческого рода, отдельного народа и каждого индивидуума. Нижняя – невидимая и недоступная живому человеку – структура считалась обиталищем подземных богов и демонов, царством мертвых. В представлениях этрусков средняя и нижняя структуры соединялись ходами в виде разломов в земной коре, по которым спускались души мертвых в сопровождении демонов смерти. Подобия таких разломов в виде ямы круглой формы сооружались в каждом этрусском городе для принесения жертв подземным богам и душам предков. Наряду с воображаемым делением мира по вертикали существовало представление о горизонтальном делении на четыре части света; при этом в западную часть помещали злых богов и демонов, в восточную – добрых.

Этрусский город создавался по образцу верхнего мира, и поэтому строго определялись число и расположение городских ворот, устройство стен, размещение храмов и их ориентация в соответствии с местом, занимаемым каждым богом в верхнем мире. Такой же моделью космоса мыслилась печень жертвенного животного, по которой осуществлялось гадание о будущем: им ведали специально обученные жрецы – гаруспики. Сохранилась бронзовая модель гадательной этрусской печени, предназначенная для обучения искусству гадания. На ней имеются деления на участки, предназначенные отдельным богам и знакам Зодиака, соответствующим определенным месяцам. Эта модель является главным источником для изучения этрусского пантеона и представлений этрусков о мироздании.

У этрусков, как и у других народов Востока, были священные книги, содержащие всю сумму «знаний» о богах и предписания, которыми должны руководствоваться жрецы, государственные деятели и вообще каждый этруск. «Автором» этих книг считался демон, или пророк по имени Таг. Рассказывали, что он был выкопан из земли во время пахоты и имел облик ребенка с седой головой. На крик испуганного земледельца прибежал правитель города, Лукумон, а затем собрались и правители других городов. Таг пропел им о своем «знании», что, будучи записано, составило этрусское религиозное учение (римляне называли его «этрусской дисциплиной»). Легенда о Таге имела целью укрепить авторитет этрусской аристократии, показывая, что законы, по которым они заставляли жить граждан, имели божественное происхождение, а сами они – посредники между миром богов и людьми.

Этрусские боги и Рим. Рим, стоявший на Тибре (главной торговой артерии этрусского двенадцатиградья, называвшейся самими римлянами «этрусским потоком»), испытывал длительное влияние своих могущественных соседей во всех сферах жизни и культуры, но тем не менее оставался латинско-сабинским городом. Этруски не обратили римлян в «свою веру», но способствовали превращению родоплеменных культов Рима в полисную религию. С «этрусской дисциплиной» были связаны введение римлянами календаря, появление товариществ (коллегий) жрецов, в том числе и типично этрусской коллегии жрецов-гаруспиков, учреждение ряда религиозных праздников и игр. Но апогеем этрусского влияния было сооружение при этрусских правителях Тарквиниях храма, знаменовавшего превращение Рима в полис этрусско-греческого типа. Высившийся над Форумом (также этрусским творением) и над всем Римом, сооруженный в соответствии с предписаниями этрусской религии, храм Юпитера Капитолийского имел три помещения для трех богов. Среднее из них предназначалось самому Юпитеру, справа и слева были помещения Менрвы и Уни, типично этрусских богинь, и это позволяет разглядеть в верховном боге Рима этрусского бога грома и молнии, владыку Дня – Тина. Гипотеза подтверждается и терракотовой статуей Юпитера: статуи были первоначально чужды римской религии с ее почитанием «нумина», безликих духов и сил. Об этрусской основе культа Юпитера Капитолийского свидетельствует культовая статуя и квадрига (колесница, запряженная четверкой коней), венчающие фронтон храма: они были изваяны современником Тарквиниев, этрусским мастером Вулкой из соседнего с римлянами города Вейи.

Новую для римлян концепцию божественного происхождения государственной власти запечатлела также введенная этрусками в римскую практику церемония триумфа. Подобно управляющему четверкой коней на фронтоне храма Тину, триумфатор появлялся на колеснице в одеянии бога, украшенном изображением пальмовых листьев. Над его головой держали золотую корону. В руке его был скипетр. Обнаженные части тела триумфатора окрашивались той же краской, что и культовая статуя Юпитера.

Снимая в храме одежду, принадлежащую богу, смывая краску со щек и рук, триумфатор становился человеком. О том, что он не бог, во время самой триумфальной процессии ему напоминал раб, стоявший на запятках колесницы с плетью в руке и шептавший: «Ты человек, человек, человек». Так раскрывалась идея триумфа: подлинным победителем считалось верховное божество города. Это ему оказывались высшие почести, ему подносились захваченные у врага трофеи.

Этрусское происхождение имеют и многие другие римские праздники, приобретшие характер городских игр. Сами римляне настолько широко ассоциировали свои игры с этрусками, что производили латинское слово «Ludus» (игра) от названия народа «Lydoi» (лидийцы), синонима слова «этруски». При этрусках в Риме были введены ежегодные Римские, или Великие игры, местом проведения которых был сооруженный Тарквиниями цирк. Явно этрусскими представляются Таурийские и Таларийские игры римлян. Первые из них были связаны с жертвоприношением духам предков (от этрусского «таура» – гробница), вторыми отмечался праздник плодородия. Переняли римляне у этрусков и обычай во время погребений приносить кровавые жертвы душам мертвых. Формой такого человеческого жертвоприношения была схватка вооруженных пленников, оканчивавшаяся гибелью одного или многих из них. В 264 г. до н. э. римляне этот этрусский обычай превратили в массовое зрелище – гладиаторские игры. Примечательно, что палач, добивавший смертельно раненных гладиаторов, носил маску этрусского демона Хару и имел его атрибут – молот.

ЗАГАДКИ ЭТРУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Этрусская гробница. Летом 1843 г. обитатели маленьких городов Тосканы видели странного путешественника. В отличие от соотечественников, бродивших группами по улицам больших городов, этот иностранец странствовал один и забирался в такие дебри, куда подчас не знали дороги местные знатоки древностей. Чужеземца интересовали бесформенные развалины, известные местным крестьянам под названием «мурачча». К прохожим он обращался с вопросом: «Не попадались ли вам мурачча?». Однажды близ города Корнето кто-то посоветовал ему поговорить с Карло Аввольта.

В своей книге «Города и кладбища Этрурии» впоследствии Джордж Деннис написал: «Передо мной был живой, интеллигентный пожилой джентльмен, искушенный в раскопках, глубоко интересующийся древностями своей родины». От него английский этрусколог услышал удивительную историю. Когда тот был молод, ему поручили надзор за ремонтом дороги. Облюбовав плиту, покрывавшую невысокий холм, Карло просунул под нее лом, который ушел в землю во всю глубину. Он наклонился, чтобы посмотреть в образовавшееся отверстие. Перед ним на возвышении лежал воин в полном вооружении, безбородый юноша с красивым загорелым лицом. Видение продолжалось какую-то долю секунды. Не успел Карло пошевелиться, как прах рассыпался. Остались лишь обрывки материи, обломки металла и костей. Вверх поднимался столбик золотой пыли.

За столетие, прошедшее после выхода книги Денниса, техника обнаружения и раскопок этрусских гробниц разительно изменилась. В распоряжении ученых теперь сложное оборудование, позволяющее обнаружить гробницу и определить ее контуры, не погружаясь в землю, а затем с помощью прибора, напоминающего перископ, сфотографировать внутренность гробницы до того, как приток воздуха разрушит ее содержимое. И хотя пока еще никому не удалось сфотографировать этрусского воина, новый метод позволил за короткое время обнаружить тысячи этрусских гробниц с представляющими огромный художественный и научный интерес росписями.

Чаще всего на гробницах изображена сцена пира. У ломящегося от яств стола мужчины и женщины возлежат на богато украшенных ложах. Кто-то, похоже, хозяин, держит над головой куриное яйцо. Близ стола флейтисты и флейтистки, плясуньи, плясуны, кружащиеся в бешеном танце. Под столом собаки и ласки подбирают остатки пищи. Что это? Пир в богатом доме, а яйцо символизирует начало трапезы? Ведь этруски, как и римляне, начинали ее с яйца (аб ово). Или это погребальная тризна с участием двойника покойника, актера, загримированного под него, – обязательной фигуры на этрусско-римских похоронах? В этом случае яйцо – знак возрождения для пира будущей жизни. Этруски снабжали нагробные фрески пояснениями, но не столь подробными, как бы нам этого хотелось. И остается догадываться, какая из трех гипотез верна. А может быть, в каждой из них есть частица истины?

Одна из фресок изображает человека по имени (или это название его профессии?) Ферсу, который натравливает разъяренного пса (или волка) на другого человека, голова у которого в мешке, затрудняющем защиту. И снова загадка. Существовала ли у этрусков такая жестокая игра, наподобие распространенных у них гладиаторских погребальных игр? Или воспроизводится сцена расправы над душой в загробном мире? И кто такой этот Ферсу? Слуга богини подземного мира Персефоны (этрусской Персефнай)? Или артист-гладиатор? Ясно лишь одно, что от этого персонажа произошло латинское слово «персона», затем перешедшее в европейские языки.

Этрусская гробница – это неисчерпаемый источник самых разнообразных сведений о быте, истории, культуре и религии этрусков и других народов Италии, испытавших их мощное влияние. Если кладоискатели в прошлом (да и ныне) мечтают о встрече со спящим воином, обложенным драгоценностями, то для науки каждая гробница этрусков богатая, бедная и даже ограбленная настоящая сокровищница.

Еще в 1836 г., до посещения Дж. Деннисом Тосканы, в Черветери (Цере) генерал А. Реголини и епископ М. Галасси наткнулись на царскую гробницу VII в. до н. э. и вскрыли ее. Им предстали урна с пеплом воина (как можно было судить по восьми окружавшим ее парадным бронзовым щитам, бронзовым копьям, двум боевым колесницам) и женский скелет, буквально усыпанный драгоценностями. Из надписи на серебряном браслете следовало, что погребенную звали Ларцией. Был ли воин ее мужем или телохранителем и чем объяснить различие в способе их погребения, остается загадкой. Вскоре после этой находки, взбудоражившей всю Италию, на прием в британское посольство в блеске драгоценностей явилась принцесса крошечного княжества Канино, вдова Люсьена Бонапарта, свояченица Наполеона. На ней была золотая пектораль, декорированная двенадцатью полосами изображений фантастических животных. Голову покрывала диадема, которая могла затмить шедевры ювелирного искусства Парижа и Вены, обнаженные руки украшали браслеты в форме змеек. Довершали наряд великолепные подвески. Выслушав выражения всеобщего восторга, принцесса скромно сказала: «Это из раскопок моего покойного мужа».

Предметы погребального инвентаря, извлекаемые в ходе хищнических раскопок на протяжении по крайней мере двух столетий, ныне украшают музеи всего мира. У нас их можно увидеть в Санкт-Петербурге, Москве, Воронеже, Киеве, Одессе. Это труд не только этрусских, но также финикийских и греческих гончаров, бронзолитейщиков, каменотесов и ювелиров. Ведь этруски вели широкую торговлю и занимались пиратством на морях. Сами гробницы, имевшие форму кургана, были сложными архитектурными сооружениями, состоящими из коридора и нескольких погребальных камер, воспроизводивших своим устройством и интерьером обстановку богатого дома горожанина. Стены их иногда покрывают фрески, по которым можно судить не только о мастерстве художников, но и о жизни этрусков, об их представлениях о загробном мире.

Этрусское зеркало. Одна из наиболее частых находок в этрусских гробницах бронзовые зеркала. Соединение слова «зеркало» с эпитетом «этрусский» вводит еще одну этрусскую загадку. Зеркало было известно народам Древнего Востока задолго до того, как в Италии появились этруски. В Передней Азии, в ходе раскопок культурных центров бронзового века, обнаружены многочисленные металлические полированные зеркала, преимущественно круглые, нередко с ручкой из слоновой кости. Это предметы роскоши, которыми гордились и обменивались друг с другом восточные цари. Так, царь Митанни презентовал зеркало египетскому фараону Эхнатону, тот же, в свою очередь, послал тридцать два зеркала касситскому правителю Вавилона. У хеттов зеркало – символ женственности и атрибут богинь судьбы, которые гадали по воде, заменявшей зеркало. Обладательницей зеркала была хеттская богиня Кубаба, впоследствии почитавшаяся под именем Кибелы.

Интерес к этрусским зеркалам как к произведениям искусства возник уже в эпоху Возрождения, когда при раскопках этрусских гробниц были обнаружены эти предметы. На флорентийском кодексе «Пагианус» имеется сделанная неизвестным лицом перерисовка зеркала, в котором отразился человек, обнаживший меч, чтобы обезглавить какую-то женщину. Свидетелем этой сцены является некий юноша. Перерисовщик воспроизвел и этрусские надписи над головами персонажей, ныне не оставляющие сомнения, что перед нами сцена с участием Одиссея, Цирцеи и Эльпенора.

Художники эпохи Возрождения, как прилежные ученики, изучали памятники дорогой им античности, всматриваясь в каждую линию, в каждую деталь. Композиция сцены с Цирцеей удивительно напоминает скульптурную группу Бенвенуто Челлини Персей отрубает голову горгоне Медузе, так что вполне вероятно, что Челлини видел это зеркало. А композиция картины Никола Пуссена «Марс и Венера» близка к сцене совершения туалета на зеркале, хранящемся в Британском музее.

Этрусское зеркало – это модель космоса, строго разделенная линиями на верхний и нижний, иногда – верхний, средний и нижний миры, густо населенные богами, демонами и героями, являющимися участниками мифологического действа по сюжетам греческих или этрусских мифов. Но и в тех случаях, когда герои обожаемых этрусками Гомера и Гесиода легко узнаваемы по атрибутам и надписям, в самих изображениях присутствуют черты, неизвестные греческому эпосу, – например, бородатый Херкле (Геракл) припал к груди Уни (Юноны), а Менрва (Афина) помогает выбраться вооруженному до зубов младенцу Марису (Марсу) из пылающего пифоса.

Этрусская мифология испытала сильное влияние греческой, но не все, сходное с греческими мифами, – результат заимствования. Этруски сами пришли из того мира, где, как в кипящем котле, спаялись компоненты того, что впоследствии стало античной религией и культурой.

Тексты

1. ОЛИМП

Гомер. Одиссея, VI, 41–47

Cветлоокая Зевсова дочь полетела

Вновь на Олимп, где обитель свою, говорят, основали

Боги, где ветры не дуют, где дождь не шумит хладоносный,

Где не подъемлет метелей зима, где безоблачный воздух

Легкой лазурью разлит и сладчайшим сияньем проникнут;

Там для богов в несказанных утехах все дни протекают.

2. НАЧАЛО МИРА

Гесиод. Теогония, 126–133, 150–165

Гея[5] же прежде всего родила себе равное ширью

Звездное Небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду

И чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных;

Горы потом народила – приятный приют для бессмертных

Нимф, обитающих в чащах нагорных лесов многотенных;

Также еще родила, но к нему не всходивши на ложе,

Шумное море бесплодное Понт. А потом, разделивши

Ложе с Ураном, на свет Океан породила глубокий <…>

Дети, рожденные Геей-Землею и Небом-Ураном,

Были ужасны и стали отцу своему ненавистны

С первого взгляда. Едва лишь на свет кто из них появлялся.

Каждого в недрах Земли немедлительно прятал родитель,

Не выпуская на свет, и злодейством своим наслаждался.

С полной утробой тяжко страдала Земля-великанша.

Злое пришло ей на ум и коварно-искусное дело.

Тотчас породу создавши седого железа, огромный

Сделала серп и его показала возлюбленным детям

И, побуждая в них смелость, сказала с печальной душою:

«Дети мои и отца нечестивого! Если хотите

Быть мне послушными, сможем отцу мы воздать за злодейство».

3. ЗАКЛЯТЬЕ ЛАРОВ (ЛАЗОВ)

И нам, Лазы, помогите.

Не допусти, Мармар[6], чтобы

Порча и поруха обрушились на множество.

Насыться, жестокий Марс, прыгай на порог,

Остановись, Бербер[7].

Вы будете призваны попеременно, Семуны!

Пусть нам пособит Мармар!

Триумф! Триумф! Триумф!

4. ВЫМАНИВАНИЕ ВРАЖЕСКОГО БОГА

Макробий. Сатурналии, III, 9, 7–8

Бог ты или богиня, под чьей охраной находится Карфаген и его народ, тебя, величайший, прошу и умоляю о милости покинуть Карфаген и его народ, оставить храмы, священные места, город и наслать на город и народ страх, ужас, забвение и прийти в Рим ко мне и нашим, в наши священные места; и храмы, и город пусть будут для тебя более приятными и одобренными, и да будешь ты во главе моего войска и римского народа, чтобы мы это знали и ведали. И если ты так поступишь, то я даю обет, что посвящу тебе храмы и игры.

5. ПРАЗДНИК ТЕРМИНАЛИЙ

Овидий. Фасты, II, 642 и сл.

Камень ты или ствол древесный, вкопанный в землю.

Термин, обожествлен предками был ты давно.

С разных сторон подходят владельцы двух Смежных участков,

По две гирлянды несут, по два несут пирога.

Угли доставить тебе в черепке спешит поселянка

С теплого очага, чтоб поделиться с тобой.

Колет поленья старик и уложит в поленницу ловко,

Ветками укрепив, вбитыми в землю с трудом.

После чего огонь от углей корой разжигает,

Мальчик затем подойдет с широкой корзиной в руках.

Чтобы бросить в огонь три полных горсти пшеницы.

Младшая из дочерей пчелиные соты кладет.

Тащат другие вино, чтоб совершить возлиянье.

Чашу за чашей они льют, заливая алтарь.

Все остальные стоят в одеяньях сверкающе-белых,

Полную тишину благочестиво храня.

Термин, общий для всех, кропится кровью ягненка

Иль поросенка, – ведь ты, Термин, неприхотлив.

Сельский справляя обряд, дружно пируют соседи

И воспевают тебе, Термин священный, хвалу.

Глава VI

Античный человек в мире литературы, науки, искусства

Начало железного века совпало по времени с формированием в круге земель новой для всего этого региона культуры, которую называют античной. Название это условно, ибо «античность» в переводе означает «древность». Более древняя культура II тысячелетия до н. э. на Эгейском побережье Малой Азии, островах Эгейского моря, на Балканах была предшественницей античной. Античная культура оформилась после перерыва, заполненного переселениями народов и уничтожением эгейских дворцов и складывавшихся вокруг них поселений. Эгейская культура сосредоточивалась в стенах дворцов, где она была достоянием высшей знати, чиновников и жречества. Центрами античной культуры, носившей более демократический характер, становятся возникающие города. В ходе колонизации она распространяется в огромном племенном мире и завоевывает необозримые пространства круга земель.

Человек читающий. Письмо – способ знакового общения, совершенствовавшийся вместе с обществами, которые испытывали в нем нужду и его создали. От III–II тысячелетия до н. э. дошло к нам огромное число памятников иероглифики и клинописи на глине, камне, на металле и папирусе. В конце II тысячелетия до н. э. в торговых городах-государствах Финикии создается алфавитное письмо из 22 букв, обозначающих не слова и слоги, а согласные звуки. Греки усовершенствовали финикийский алфавит: каждому из 26 знаков греческого алфавита соответствовал согласный или гласный звук языка. О заимствовании греками алфавита финикийцев говорят названия греческих букв («альфа», «бета», «гамма», «дельта»), соотносимые с финикийскими знаками, их формой и названиями, а также порядком.

Письмо стало средством сближения греческих племен. Благодаря пользованию общими письменными текстами из диалектов формируется единый греческий язык. Письмо Востока и эгейского мира, доступное лишь избранным, благодаря алфавиту становится всеобщим достоянием. Введение нового алфавита дало толчок развитию литературы, науки, послужило основой распространения их достижений, фундаментом едва ли не сплошной грамотности, отличающей античную культуру от ее предшественниц и роднящей с ее преемницей – европейской цивилизацией.

Алфавит стимулировал появление неведомого Востоку человека читающего, возникновение в широких слоях общества потребности в чтении. Священная книга, которую прежде читал и толковал собравшимся верующим жрец, теперь доступна многим, и это становится одной из причин оскудения некогда могущественного жреческого сословия.

Светская книга превращается в важнейший источник знания об окружающем мире. Свои поэты и историки появляются едва ли не в каждом из античных полисов. Число античных авторов измеряется многими тысячами. И хотя большая часть написанного на папирусе и пергаменте не сохранилась, то, что дошло, с достаточной полнотой рисует картину жизни обитателей круга земель.

Древнейшие греческие надписи, сделанные на сосудах и черепках, датируются VIII в. до н. э. Формы обозначения букв в ранних греческих надписях настолько различаются, что не приходится говорить о единовременном введении греческого алфавита. Заимствование и приспособление финикийского письма происходило в разных местах обитания греков, независимо друг от друга. Первоначально греки, как и финикийцы, писали справа налево, но позже перешли на письмо слева направо. В качестве основы для письма из-за редкости и дороговизны папируса греки-ионийцы поначалу использовали козьи или овечьи шкуры (дифтера), очищенные от жира и шерсти. Отсюда ведет происхождение латинское слово «литтера» – буква, грамота, в последующем значении – литература.

Писали также на дереве, камне, металле, кости, керамике, полотне. Для обучения письму и при переписке использовали деревянные или костяные таблички с углублением, покрывавшимся воском. Буквы на воске процарапывались деревянным, костяным или металлическим стержнем – стилем. От этого орудия для письма произошло слово, обозначающее совокупность приемов и признаков, свойственных писателю, литературному произведению, жанру. Несколько прикладываемых друг к другу табличек образовывали складень. На бортиках нескольких найденных в Этрурии складней содержатся образцы алфавитов. Этруски заимствовали греческий алфавит у греческих колонистов и приспособили его к своему языку. Этрусский алфавит, в свою очередь, заимствовали латиняне, венеты, умбры, мессапы и другие народы Апеннинского полуострова.

Гомер. В то же столетие, когда у греков-ионийцев вошло в употребление финикийское алфавитное письмо, появились произведения, которым суждено было стать основой античной литературы. Их приписывают Гомеру. В древности ничего о Гомере не знали, да и в новое время знаний о нем не прибавилось. Неизвестно даже, принадлежат ли Гомеру обе приписываемые ему поэмы – «Илиада» и «Одиссея», или только первая из них. Однако не существует сомнений в том, что «Илиада» и «Одиссея», кто бы ни был их автором (или авторами), до того, как были записаны, несколько столетий передавались изустно, в виде песен – любимых спутниц пиров и торжественных сборищ эллинов. Исполнители песен на пирах назывались «аэдами». Такие певцы упоминаются в «Илиаде» и «Одиссее». Певцов, исполнявших только приписываемые Гомеру сочинения, называли «гомериды». Про одного из этих гомеридов, Кинефа с острова Хиоса, рассказывали, что он вставил в «Илиаду» и «Одиссею» много собственных стихов. Насколько были в этом отношении щепетильны другие аэды, неизвестно. Во второй половине VI в. до н. э. Гомеровы поэмы были записаны.

Таковы более или менее надежные данные, на которых пустил ростки уже в древности «гомеровский вопрос», разросшийся в чащу, в которой может заблудиться даже специалист. Но все же «Илиада» и «Одиссея» – реальность. В распоряжении ученых имеются греческие рукописи, унаследованные Средневековьем, и папирусные тексты, обнаруженные в Египте. Массовый читатель может воспользоваться переводами на европейские языки.

Сюжеты «Илиады» и «Одиссеи» обращены не к современности, а к прошлому, отделенному от Гомера несколькими столетиями. Источником этого прошлого для автора служат мифы, из которых он создает как бы историческое полотно («Илиада») и повествование о возвращении одного из героев Троянской войны на родину («Одиссея»). Правдоподобия Гомер добивается такой детализацией изложения, что создается впечатление, будто автор сам участвовал в битвах или помогал Одиссею складывать из бревен плот. Но картина реальности нарушается не только и не столько участием в действии богов, которые постоянно помогают своим любимцам, вредят их противникам и даже вступают в сражения (это своеобразный литературный прием), сколько тем, что Гомеру так восхищающее его прошлое практически неведомо. В ярких описаниях битв под Троей проглядывается современное ему предполисное общество с уже начинающимся разделением на «многонадельных» и «безнадельных», с конфликтами между басилеями и рядовыми членами общины, с входящим в обиход железом.

Мир олимпийских богов Гомера имеет мало общего с религией микенской эпохи, известной нам по письменным памятникам и изображениям. Вместо Богини-Матери у него Бог-Отец Зевс, которому как главе патриархальной семьи подчинены и мужские и женские божества. И хотя мы находим у него некоторые имена богов, известных микенцам, они принадлежат не микенской, а новой традиции, имеющей очень мало точек соприкосновения с религией II тысячелетия до н. э.

В отличие от современных литературоведов и историков явное несоответствие мира, созданного воображением Гомера, исторической реальности не волновало первых слушателей и читателей «Илиады» и «Одиссеи», людей начала железного века, чья жизнь была наполнена суровой борьбой и лишениями. Гомер стал спутником создателей первых полисов в Эгейском регионе и основателей колоний на Западе и на берегах Понта Эвксинского. Не случайно пересказ строк Гомера мы находим на черепке VII в. до н. э. древнейшего греческого поселения на островке Питекуссе. Можно не сомневаться в том, что люди, проложившие пути через Мессинский пролив и побывавшие в Сицилии, не пугались Сциллы, Харибды, циклопов и прекрасно понимали разницу между реальными опасностями и вымыслом. Гомер возмещал своей фантазией то, чего не хватало людям в жизни. Он поднимал их на Олимп и открывал им мир богов, которым было не чуждо ничто человеческое. Таких богов, как у Гомера, не знал ни Древний Восток, ни эгейский мир.

И нам нет смысла истощать себя и наши компьютеры решением гомеровской загадки. Нам важно лишь понимать, что без Гомера, кем бы он ни был – единственным автором, двумя или даже целой корпорацией певцов, – не состоялось бы того, что мы называем античной литературой и, более широко, античной культурой.

Соперник Гомера. Античному образу жизни и образу мышления присущи состязательность, соперничество – то, что греки обозначали словом «агон». Соперничали между собою города-государства. В каждом городе соперничали в искусстве ремесленники, добиваясь совершенства своих изделий. Соперничали политические и военные деятели, стремясь выдвинуться и занять первые места в государстве. Что такое Олимпийские и другие общегреческие состязания, как не соперничество атлетов, которым покровительствовали боги? И не мог, по понятиям греков, оставаться Гомер без соперника. И соперника ему подыскали. Это был беотийский эпический поэт Гесиод. Сохранилась поэма, рассказывающая о том, как явились Гомер и Гесиод на суд, который должен был решить, кому называться первым поэтом. И запел божественный Гомер в полной уверенности, что победа будет принадлежать ему. Но судьи, выслушав и Гесиода, первым поэтом признали его, поскольку он воспевал не кровопролитные войны, а мирный труд.

Разумеется, это выдумка, отражающая состязательный (агональный) характер греческого мышления. Гомер и Гесиод не могли встретиться, поскольку жили в разное время. Выдумку эту породило не только новое отношение общества к миру и войне, определившее победу нового поэта над старым, но и то, что Гесиод был, в отличие от «великой тени» Гомера, поэтом, обладавшим биографией.

Источником биографических сведений о Гесиоде является его поэма «Труды и дни», написанная в VII в. до н. э. Из нее мы узнаем, что некто из малоазийского города Кимы переселился с двумя сыновьями – Гесиодом и Персом – в Беотию, в деревню Аскру, на территорию полиса Феспии и стал там обрабатывать небольшой участок земли. В центре повествования – семейный конфликт, обычный для Греции, где земли не хватало. После смерти отца младший из братьев, Перс, вместо того чтобы отправиться с другими колонистами на поиски пропитания, отсудил себе часть отцовского участка. Подарки судьям-мздоимцам разорили Перса, и ему ничего не осталось делать, как обратиться к честному и рассудительному брату Гесиоду, который, не держа зла, дал ему совет, как надо жить и трудиться, чтобы избежать нищеты. Вокруг этого центрального эпизода и разворачивается пересыпанное притчами, поговорками и пословицами повествование о необходимости честного, угодного богам труда.

Из поэмы встает реальная картина жизни полиса конца VIII – начала VII в., расположенного в области, где ремесло и торговля играли второстепенную роль. Но все же и здесь произошли экономические перемены, что видно из трехсот строк, содержащих наставления по мореплаванию. В заключительной части поэмы приведены житейские советы: в каком возрасте жениться и какую надо выбрать жену, чтобы она не пустила на ветер все, добытое тяжким трудом, как относиться к родственникам, к богам. Вероятно, заключительная часть поэмы является поздним дополнением.

История человечества представлена в «Трудах и днях» как неизменное ухудшение жизни каждого из последующих поколений. Первое поколение пользовалось благами века золота, когда труд был людям в радость, когда сами люди отличались от богов лишь тем, что были смертны, но и смерть не приносила им мучений. Следующее поколение, связанное с серебром, утратило благочестие людей золотого века и было обречено на пребывание в Аиде, правда, не в самом худшем его месте. Третье поколение – это поколение меди, отличавшееся воинственностью и жестокостью. Четвертое, предшествующее поколению самого поэта, наделено более светлыми чертами, но и его погубила война. Это поколение героев, павших под Фивами и Троей и после гибели перенесенных на остров блаженных. О пятом поколении Гесиод говорит так:

Если бы мог я не жить с поколением пятого века!

Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться.

Землю теперь населяют железные люди. Не будет

Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя.

Взгляд Гесиода на будущее людей железного века всецело пессимистичен, и сразу же за рассказом о железном веке следует басня о соловье и ястребе с ее моралью: с сильным не тягайся.

В другой своей поэме, «Теогония» («Происхождение богов»), Гесиод пытается осмыслить судьбу мира как преодоление хаоса и неподвижности. В схеме Гесиода это рисуется так: сначала зародился Хаос, а за ним «широкогрудая Гея» (Земля), Тартар (глубочайшие недра земли), затем Эрос (олицетворение любви) и его порождения Мрак и Ночь. От их соединения появились Свет, Эфир и День. Земля сама из себя произвела Небо, Горы и «бесплодное море», а потом, соединившись с мужским началом, Небом, родила Титанов, которых сменили Боги.

Ученые выяснили, что этой схеме происхождения мира Гесиод был обязан восточным мифам, как правило, неизвестным Гомеру. У Гомера боги предстают в виде отдельных существ, а не как ступень последовательного развития мира. Боги Гесиода отделены от людей, почти не общаются с ними и лишены их пороков. Иногда Гесиод упоминает и героев как участников походов против Фив или Трои, но лишь для того, чтобы напомнить, что они погибли ужасной смертью на «злой войне». Войну Гесиод не одобряет, видя в ней наказание, посланное людям богами, результат козней богини раздора Эриды.

Подражатели. На Гомере и его сопернике Гесиоде эпос не обрывается, несмотря на то, что новые времена были далеко не эпическими. У гениев всегда бывают подражатели. Подражателей Гомера, его эпигонов называли кикликами (от «киклос», или «цикл» – круг), потому что они, дополняя Гомера, а затем и друг друга, очертили в своих поэмах весь круг мифологии. Троянской войне, из которой Гомер выбрал «гнев Ахилла» и странствия Одиссея, были посвящены киклические поэмы «Киприя», «Эфиопида» и «Разрушение Илиона». Мифы фиванского цикла разрабатывались в «Эдиподии», «Фиваиде», «Эпигонах». Существовали поэмы, посвященные легендарной истории отдельных городов и героев. Все киклические поэмы были написаны гекзаметром, сохранили гомеровские приемы описания и компановки образов, но не отличались особыми художественными достоинствами.

Подражания Гомеру настолько навязли у всех в зубах, что не обошлось без пародии на его поэмы. Пародия «Война лягушек и мышей», появившаяся на рубеже VI и V вв. до н. э., высмеивала гомеровский пафос, гомеровские литературные приемы. Царь необозримого лягушачьего племени Вздуломорд вызвался перевезти на своей могучей спине мышонка Крохобора, но в страхе перед невесть откуда появившейся змеей нырнул на дно вместе с беспомощной ношей. Мстя за погубленного, мыши ополчились и объявили земноводным войну, которая описана в героических тонах и с гомеровской доскональностью. Готовясь к сражению, отважные герои похваляются родословной перед выстроившимися мышами и лягушками. Погибших оплакивают и погребают. За битвой наблюдают с Олимпа боги.

В русле подражаний Гомеру находятся и гимны богам, самые крупные и древние из которых называются «гомеровскими».

Прекрасен созданный в «Гимне Деметре» (VII в.) образ страдающей Богини-Матери, дарующей людям, которые оказали ей поддержку, культуру хлебопашества и учреждающей Элевсинские мистерии.

Человек, поющий о любви и ненависти. За эпосом из существовавших с давних времен трудовых, застольных, свадебных песен стала развиваться лирическая поэзия. Для нас греческая лирика VII–VI вв. до н. э. – это груда обломков, извлеченных в виде цитат из античной прозы, и истлевших папирусных свитков – из мусорных куч Египта. Но каждый из этих обломков является как бы фрагментом расписной керамики тех столетий, сверкнувшим сквозь пыль, поднятую лопатой археолога. Цельное или почти цельное стихотворение – большая редкость. Как ни верти отдельные обломки, они не прикладываются друг к другу. Но даже в нескольких строках проглядывает художественное открытие мира чувств, неведомого великому Гомеру. Гомер говорит полным голосом, почти кричит, а лирическому поэту доступна вся радуга человеческих чувств, все тона и полутона, и даже шепот.

Неведомый мир чувств, открытый лирическими поэтами для античной, а вслед за нею и европейской поэзии, был также и миром новых ритмов и поэтических размеров. Ибо не подходил строгий и мерный гекзаметр ни для невнятного любовного шепота, ни для страстной ворожбы, ни для яростного вопля обманутой любви.

Поэт VII в. до н. э. Архилох нашел такие слова для передачи чувств к своей невесте Необуле:

От страсти обезжизневший,

Жалкий, лежу я, и волей богов несказанные муки

Насквозь пронзают кости мне…

Когда же отец Необулы обманул Архилоха, жених обрушивает на него град колкостей и насмешек:

Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб,

Кто разума лишил тебя?

Умен ты был когда-то. Нынче ж в городе

Ты служишь всем посмешищем.

Пришлось как-то другому лирическому поэту, Алкею, спасаясь бегством, бросить свой тяжелый щит. Позор! Но Алкей не постеснялся сделать сюжетом стиха и то, о чем другой бы не стал распространяться:

Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.

Сам я кончины зато избежал. И пусть пропадает

Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.

Будто бы этот щит был найден кем-то и повешен в храме Аполлона в Дельфах. Позор, перенесенный на поле боя, был искуплен поэзией.

Гомеру принадлежат десятки тысяч строк, но он пожалел и одной, чтобы рассказать о себе, и остался для человечества вечной тенью. Архилох и Алкей встают из стихов как личности, их не спутаешь между собой и с другими поэтами.

Таковы же и Сапфо, Феогнид, Анакреонт – поэты, которым не уставал удивляться античный мир. Сапфо в древности называли «десятой музой». Ее профиль чеканили на монетах. Она рассказывала о своей любви так, как это еще не удавалось никому. Эрос в стихах Сапфо приобретает космическую силу:

Словно ветер, с горы на дубы налетевший,

Эрос души потряс нам.

Сапфо можно принять за обезумевшую жрицу любви, но вот она оказывается рядом с возлюбленным:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно слушает голос…

Лишь тебя увижу, – уж я не в силах вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Легкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза,

В ушах же звон непрерывный…

Греческие скульпторы изображали богиню Афродиту по-разному, но все же так, что ее легко можно было отличить и от Артемиды, и от Афины, и от Геры. У Сапфо было столько Афродит, сколько встреч.

Выходец из соседнего с Афинами полиса Мегара Феогнид (VII в. до н. э.) – своеобразная фигура в кругу эллинских поэтов. Став изгнанником и бедняком, потеряв свою землю, он поставил целью научить сограждан линии поведения, которая может спасти полис от угрожающих ему бед. Главный источник несчастий для поэта – народ, для которого он находит эпитет со значением – подлые, низкие, грязные. Во времена Феогнида были уже и те, кто успел разбогатеть, но для него нет разницы между бедным и богатым «смердом». Он возмущен поведением знатных людей, готовых ради наживы ввести в свой дом невесту «дурной породы». С его точки зрения, для полиса пагубны какие-либо уступки народу, и он призывает давить его, душить и топтать. Феогнид видит еще одну опасность: рождается в городе младенец, и никому не ведомо, что вырастет из этого милого лепечущего создания. А вырастает из него тиран, заставляющий граждан плясать под свою дудку. В результате этого государство, как корабль, спустив белые паруса, носится во мраке по бурному морю, умелый кормчий отстранен, а команда даже не вычерпывает переливающуюся через оба борта воду, а занята разграблением корабельного имущества.

В 570–487 гг. до н. э. при дворе сначала самосского тирана Поликрата, а затем афинских тиранов Гиппия и Гиппарха жил Анакреонт, статую которому сограждане установили на афинском акрополе. Он писал шуточные, любовные и застольные песни, эпиграммы, гимны. Это был поэт легкомысленный, гуляка, и его Эрот, кажется, был сыном не той Афродиты, которую почитала Сапфо:

Бросил шар свой пурпуровый

Златовласый Эрот в меня

И зовет позабавиться

С девою пестрообутою.

Но, смеяся презрительно

Над седой головою моей,

Лесбиянка прекрасная

На другого глазеет.

Эзоп и его басни. От поэзии очень рано отделилась художественная проза, первоначально бывшая ее антиподом, языком здравого смысла и рабочих буден. Одним из первых прозаических жанров стала басня, отцом которой считался Эзоп. Рассказывали, будто он был рабом-фригийцем, жившим на острове Самос, прислуживал «философу» Ксанфу и пользовался любовью самосцев, добившихся его освобождения. Потом он обитал при дворе лидийского царя Креза, видевшего в нем пророка, путешествовал по Вавилонии и Египту, уже в старости посетил Дельфы. Не удержавшийся от разоблачения корыстолюбия жрецов Эзоп был ложно обвинен ими в воровстве священной утвари и сброшен со скалы. Всевидящий Аполлон, свидетель конфликта между своими служителями и Эзопом, оказался справедлив и покарал Дельфы чумой.

Фигура Эзопа принадлежит проходящей через всю человеческую историю фольклорной смеховой стихии. В уродливой оболочке его тела горбуна скрыта чистая душа и божественная мудрость, позволяющая видеть уродство окружающей жизни и бесстрашно его обличать. Это прообраз и царя «перевернутого» римского праздника Сатурналия (когда рабы и господа на несколько дней менялись местами, а потом раб-царь приносился в жертву), и итальянского паяца, и русского скомороха, и шута мистической колоды карт Таро, балансирующего над бездной.

Но в то же время Эзопа – человек VI в. до н. э., осознавший антагонизм народа и властвующей в полисах аристократии, народной и официальной аристократической религии, простонародной и господской мудрости. Басни Эзопа провозглашали близкое торжество демократии, видевшейся тем, кто в нее еще не вступил, царством справедливости. Для прочности этого царства (как и храма), по старинному обычаю, требовалась искупительная человеческая жертва. И в жертву был принесен пророк, мудрец и шут Эзоп. Но человечество всегда спотыкается об один и тот же камень и не может избавиться от иллюзий. Через сто лет после того, как в аристократических Дельфах был сброшен со скалы Эзоп, в демократических Афинах должен был выпить чашу с цикутой другой мудрец, ожесточивший своих современников не баснями, а неуместными вопросами.

И именно потому, что в мире, по сути дела, мало что меняется, басни Эзопа оказались вечными: уже в древности они нашли подражателей, а через тысячелетия и переводчиков на новые языки. В новые литературы они вошли как создания этих переводчиков – Лафонтена, Крылова. Но, как теперь становится ясно, и у Эзопа были предшественники. Через его божественные уста пропущена не только греческая, но и восточная – египетская, вавилонская и даже древнеиндийская – мудрость.

Человек созидающий. Заложенная в человеке страсть к созиданию собственного дома определялась поначалу его нуждой в защите от холода или палящего солнца, от змей и четвероногих или от себе подобных двуногих. Технические возможности определяли материалы, из которых этот дом созидался, его размеры и устройство. Но использование этих возможностей зависело от общественного положения лица, для которого дом предназначался. Кроме домов для живых, сооружались дома и для мертвых – посмертные дома, гробницы. Наибольшие средства, талант и изобретательность вкладывались уже на Востоке в сооружение храмов – вечных жилищ для богов. Для того чтобы угодить богам, опустошались целые страны, а их население, обращенное в рабство, обрекалось на пожизненный подневольный труд.

Античный полис на заре своей истории не обладал средствами для грандиозного храмового строительства. Да и представления античного человека о божестве были иными, чем на Востоке. И все это нашло отражение в облике и устройстве античных храмов: храм был соразмерен его создателю и являлся частью обожествляемой им природы. Древнейший храм представлял собой здание с двумя колоннами, опиравшимися на ступенчатый цоколь, называемый стилобатом. Крыша была двускатной и покрывалась черепицей, а позже мраморными плитами. Стены храма были первоначально глинобитными, а колонны – деревянными. Переход к каменной кладке сопровождался изменением конструкции и пропорций храма. Складывается целостная архитектурная система (ордер), учитывающая тяжесть перекрытия, форму колонн, характер стилобата. Колоннада, окружающая храм дорического ордера, напоминала ряды воинов-гоплитов, единственным украшением которых были мужество и стойкость. Напротив, ионийский ордер, особенно в его малоазийском варианте, производил впечатление женского изящества и изощренности.

Один из древнейших храмов дорического ордера, видимо, посвященный богине Артемиде, находился на острове Эгина, близ побережья Аттики. В ходе его раскопок в начале прошлого века выяснилось, что колонны и мраморные украшения были раскрашены. Так был опровергнут один из мифов искусствоведения XVIII в. о мраморной белизне греческих храмов. К VI в. до н. э. относятся и архаические храмы в Посейдонии (Южная Италия). Эти храмы составляют архитектурный ансамбль, поражающий величием и мощью. Уже в первой половине VI в. до н. э. построен храм ионийского ордера на острове Самос, бывший святилищем Геры. После его сожжения персами во второй половине того же века на том же острове появляется еще более грандиозный по размерам храм (54×111,5 м) с двумя и тремя рядами колонн и капителями, создающими ощущение пышного великолепия. Он был сооружен при самосском тиране Поликрате, трагическая судьба которого занимала греческих поэтов и историков.

Человек и архаическая скульптура. Главный герой античного искусства, философии, литературы – человек, и именно это позволяет говорить об античном гуманизме. Но само понятие античности – результат длительного процесса освобождения общества от родоплеменных начал. Человеку в скульптуре также приходилось преодолевать сопротивление материала и традиций условного, усредненного изображения людей. Первые антропоморфные статуи богов VII в. до н. э. подражают деревянным статуям (ксоанам), создание которых приписывалось древнему афинскому художнику Дедалу. Каменная статуя Геры с острова Самос напоминает дриаду, живущую в древесном стволе и еще не успевшую выйти из него наружу. Ваятель помогает ей освободиться от камня. На постаменте одной из статуй начала VI в. до н. э. можно прочитать: «Меня всего, статую и постамент, извлекли из одного блока». Фигуры, изваянные скульпторами VII–VI вв. до н. э., прочно стоят на месте, прижав руки к бедрам, однако губы их растянуты в странной улыбке. Объяснить «архаическую улыбку» в древности и не пытались. То ли это неумелая попытка передать мимику героя, то ли отражение духа эпохи, когда круг земель еще только открывался людям полиса и ничто не внушало опасения за будущее. Ведь и боги «Илиады» смеялись гомерическим хохотом.

Персонажи статуй VII–VI вв. до н. э. – это не только боги и богини, но и их почитатели, участники религиозных процессий – юноши (куросы) и девушки (коры), почти не отличимые от богов и богинь. На плечах у одного из юношей теленок. Схватив его за копытца, он крепко прижал кулаки к груди. Головка животного и голова жертвователя находятся на одном уровне. Глаза образуют одну линию – кроткие и как бы увлажненные у животного, целеустремленные, обращенные к божеству у человека.

Шагом к свободе и естественности были групповые скульптурные сцены на фронтонах храма Афины Афайи на острове Эгине (начало V в. до н. э.) и скульптурная пара тираноубийц (Гармодия и Аристогитона), известная в поздней копии.

Найденная в Дельфах статуя возницы уже полностью порывает с архаической скованностью. Это юноша в длинной, высоко подпоясанной одежде, которую обычно носил возница во время состязаний. Юноша, надо полагать, стоял на колеснице, но от нее, так же как от коней, найдены лишь мелкие кусочки бронзы. Фигура и лицо прекрасно сохранились. Силуэт безукоризненно строг, в выражении лица, в повороте головы никакого искусственного пафоса. При необычайно тщательной отделке деталей общее впечатление простоты, благородства, торжественного величия.

Одновременно с греческим развивается и этрусское искусство ваяния. Этрусские скульпторы создавали изображения богов и людей из мягких пород камня (алебастра, песчаника, туфа), бронзы и, судя по описаниям, из дерева. Но в VII–VI вв. до н. э. преобладают фигуры и групповые композиции из обожженной глины (терракоты). Центром искусства скульптуры был город Вейи, расположенный близ управляемого в то время этрусками Рима. Основателем школы ваяния считается мастер по имени Вулка (Волк), прославившийся скульптурным оформлением фронтона капитолийского храма в Риме. Капитолийский храм не сохранился, и судить о мастерстве Вулки и его учеников мы можем лишь по бронзовой фигуре волчицы, найденной в Риме, и терракотовым раскрашенным статуям Аполлона и Турмса (Гермеса), украшавшим храм Аполлона в Вейях. Фигура Аполлона – часть композиции, воплощающей мифологический сюжет о борьбе Аполлона и Геракла за златорогую лань – стилистически принадлежит к тому же времени и направлению, что и фигура греческого жертвователя теленка. Голова этрусского бога дышит большой энергией и порывом, подчеркиваемым складками одежды. В выражении лица Гермеса умело передано загадочное лукавство этого покровителя торговли и проводника душ мертвых в подземный мир.

Вечная спутница. Спутницей всей жизни античного человека была керамика. Когда он выходил из вечной ночи на дневной свет, она стояла у его колыбели. Он делал из нее первый глоток. Она украшала даже самую бедную хижину. В ней хранились семейные припасы. Она была наградой победителю на играх. Стройные сосуды ставили на могилы умерших, а после – в 118 чашах несли приношения их душам. Иногда и бренные останки помещали в глиняный сосуд. Поэтому-то керамика более всего и говорит об античном человеке, о его благосостоянии, о развитии его вкусов, о деятельности ремесленников, о ближних и дальних торговых связях, обо всех сторонах жизни, ибо стенки сосудов являются античными «Лувром», «Британским музеем», «Эрмитажем».

Греческая керамика вступает в полисный мир в строгих формах дорийской культуры. Поверхность сосудов, найденных в Дипилоне и Афинах, разделена линиями на декоративные пояса, каждый из которых заполнен треугольниками, звездами, меандрами или иными геометрическими фигурами. Иногда в них вкраплены сцены военной жизни, морских походов, кулачного боя, состязаний музыкантов и танцоров. Но фигуры людей также сложены из геометрических фигур – треугольников, кружков, палочек – то ли чтобы не нарушать стилистики, то ли из-за бедности воображения тех, для кого жизнь была лишена объемности и полноты.

Но вот с VII в. до н. э. на стенки сосудов вступает Восток с его фантазией и изобилием. Пальмы, деревца лотоса, грифоны, химеры и другие крылатые чудовища характеризуют новый, ориентализирующий стиль сосудов, изготовлявшихся на островах Эгеиды. Некоторые, так называемые милетские сосуды, декорированные звериным орнаментом, напоминают восточный ковер.

Для первых трех четвертей VI в. до н. э. характерны чернофигурные вазы, изготовляемые преимущественно в Аттике и в Халкиде (о. Эвбея). Восточная пестрота вытесняется со стен сосудов строгими, гармоничными силуэтами мужских и женских фигур. Мужские тела даются в черном цвете, лица и не покрытые одеждой части тела женщин – в белом. Из фигур складываются подчас сложные композиции. Блестящий их образец – ваза VI в. до н. э., открытая в одной из этрусских гробниц и получившая имя открывателя Алессандро Франсуа. Пять полос изображений, девять мифологических сцен – шествие богов, охота на калидонского вепря, схватка с кентаврами и др. – создают ощущение живописного эпоса, создатели которого были воодушевлены чтением Гомера. Творцы «царицы ваз» оставили потомкам свои имена – Клитий и Эрготим. Известен среди других и мастер Эксекий, украсивший сосуд изображением игры двух гомеровских героев в кости. Картина идеально влита в контур вазы, составляя с нею одно целое: изгибы фигур дополняют изгибы сосуда.

В конце VI в. до н. э. чернофигурный стиль сменяется еще более совершенным краснофигурным. Красноватые фигуры на черном фоне позволяли художнику тщательнее разрабатывать строение тела, мускулатуру, показывать складки одежды.

Вазы чернофигурного и краснофигурного стиля создавались не только в Греции, но и в Италии, в том числе в этрусских полисах, где было немало керамических мастерских, в которых работали греки. Создали этруски и свой собственный стиль, в Новое время получивший название «буккеро». Это сосуды черного цвета с бронзовым отливом, напоминающие металл и часто украшенные выпуклыми рельефами или даже скульптурными фигурками, словно вырастающими из стенок.

Настенная живопись. Было бы странным, если бы создатели полисов, столь интенсивно расписывавшие стенки сосудов, не украшали изображениями стены своих храмов и общественных зданий, могил, а позднее – и домов. Но поскольку ни домов, ни их стен в материковой и островной Греции не сохранилось, долгое время считали, что после разрушения микенских дворцов с их фресками техника стенной живописи была греками забыта. Ошибочность этого мнения показали обнаруженные в середине нашего века в Посейдонии, греческом городе на юге Италии, гробницы, стены которых украшали изображения погребального пира – на ложах за столами, уставленными яствами, картинно возлежат юноши с венками на головах. Один из рисунков изображает человека в позе ныряльщика. Это не атлет (прыжки в воду как вид атлетических состязаний у греков неизвестны), это покойник, погружающийся в пучину вечной ночи.

Задолго до этого открытия были обнаружены фрески этрусских гробниц VII–VI вв. до н. э. Они отличаются невероятным разнообразием. Наряду со сценами погребального пира на них встречаются изображения погребальных игр, гимнастических и цирковых состязаний, охоты и рыбной ловли, схваток, героями которых являются как греческие, так и этрусские мифологические персонажи; воссоздают художники и подземный мир с его владыками, судящими души мертвых, слугами-палачами, исполняющими приговор, с фантастическими животными. Настенная живопись этрусских гробниц – это неисчерпаемый источник самых разнообразных и наиболее достоверных сведений о быте, культуре и верованиях этрусков. Но одновременно это ценный материал для изучения истории искусства не только этрусского, но и греческого, поскольку общих черт между ними больше, чем 120 специфических отличий. И более того, как свидетельствуют надписи, среди художников-этрусков преобладали мастера с греческими именами.

Быт и культура. Жилище, мебель, домашняя утварь, одежда являются существенными элементами общественной культуры, и их изменения служат важнейшим показателем общественных и иных перемен. После «Темных веков» бытовая сторона жизни населения Восточного и Центрального Средиземноморья изменилась не менее резко, чем экономические отношения и религия.

О частных жилищах в полисах Греции в VIII–VI вв. до н. э. мало что известно. Кажется, они не многим отличались от домов в этрусских городах VI в. до н. э., стоявших на фундаменте из блоков туфа или булыжника и имевших стены из плетеного камыша или веток, обмазанных глиной. Такими же были стены в Галлии и Испании, и даже в более поздние времена. Бревенчатые жилища зафиксированы лишь на берегах Понта, в землях колхов, где было много леса. Впервые в это время появляются крыши из черепицы. В Этрурии черепица была нередко фигурной и разукрашенной изображениями животных. Полы в домах обитателей круга земель повсеместно земляные или мощенные каменными плитами или галькой. Лишь в V в. под влиянием древневосточных образцов полы начинают украшать мозаичными узорами и надписями.

По сохранившимся остаткам фундаментов видно, что древнейшие греческие дома античной эпохи имели прямоугольную форму с портиком – тип мегарона. Спецификой этрусских построек был атриум – помещение с квадратным отверстием в потолке, через которое проникали свет и дождевая влага, скапливавшаяся в специальном бассейне под отверстием. В древности атриум был главной частью этрусского дома: там находились восковые изображения предков, очаг, супружеское ложе. Римляне заимствовали атриум у этрусков.

Мебелью служили деревянные сидения различного типа со спинкой и без нее, а также складные. Высокий стул со спинкой, но без подлокотников, назывался кафедрой. Первоначально он предназначался для женщин, а в школах – для учителей. Стены чаще всего украшались сосудами и коврами. Для ночного отдыха служило высокое ложе. На низких ложах греки и этруски возлежали за обеденными столами. В богатых домах ложа имели фигурные ножки и отделку из слоновой кости, меди, серебра. Одежда и домашняя утварь обычно хранились в деревянных сундуках. Сохранилось описание драгоценного ларца правителя Коринфа Кипсела. Этот «царь ларцов», подобно «царице ваз», снаружи был сплошь покрыт изображениями на мифологические темы, располагавшимися по четырем полосам.

Одежда греческих и этрусских аристократов отличалась восточной пышностью. Делалась она из шерсти и льна. На юге Италии была выведена особая порода тонкорунных овец, которых во время выпаса одевали в шкуры, чтобы не испортилась шерсть. Законодательницей мод была Иония. Аристократы Сибариса за год до праздников заказывали туалеты в Милете.

Нижней одеждой служил хитон, сохранивший свое семитское название. В VIII–VI вв. до н. э. была распространена мода на длинные, доходившие до пят льняные хитоны для мужчин и для женщин. Женские и мужские хитоны опоясывались. Существовали два способа женского опоясания: высокий – под грудью, низкий – на талии. Гомер, описывая одеяния женщин, употребляет эпитеты «прекрасно опоясанные» и «с глубокой складкой». Греческому хитону у римлян соответствовала туника – одеяние этрусского или карфагенского происхождения. Она служила домашней одеждой – и для мужчин, и для женщин. В холода надевали несколько туник – одну на другую. Дорийца можно было отличить по хитону от ионийца, ибо он носил хитон до колен, спартанок же, носивших короткие хитоны, называли «голобедрыми» (впрочем, на их нравственность это одеяние не влияло).

С Востока в Грецию пришла и верхняя одежда гиматий – прямоугольный, продолговатой формы плащ, набрасывавшийся таким образом, чтобы он спускался вперед от шеи широкой стороной. Гиматий прикрывал все тело до лодыжек, оставляя свободной правую руку. Чтобы это одеяние не топорщилось, к его нижнему краю прикреплялись кисточки с вшитыми в них свинцовыми шариками. Короткий гиматий овальной формы греки называли хламидой. Ее носили молодые аристократы, ездившие верхом. Скромная одежда ремесленников – шерстяная эксимида – оставляла свободными правое плечо и руки. Женщины надевали поверх хитонов просторные или узкие пеплосы.

Особым видом гиматия была этрусская тога, в которую завоеватели-этруски одели и подвластных им римлян. Римляне не забыли этрусского дара, что не помешало им считать тогу своим специфическим одеянием и называть себя «народом в тогах». Впрочем, римские тоги по форме несколько отличались от этрусских: в некоторых старинных образцах край не забрасывался на спину, а им опоясывались.

Пища греков VIII–VI вв. до н. э. отличалась от описанной Гомером и была скромной, если не сказать скудной. Мясо, которым объедались ахейские и троянские герои, стало редкостью. Его заменила рыба. Широко употреблялись овощи: капуста, морковь, репа, а также бобы и каштаны. Готовили на оливковом масле, которым также натирались. Его же употребляли для освещения. Сливочное масло было известно, но использовалось в качестве лекарства. Хлеб пекли из ячменной и пшеничной муки. Недостатка в вине греки не испытывали, но привыкли его пить разведенным. Употреблять цельное вино, носить штаны и не знать вкуса оливкового масла – вот верные признаки, отличающие варвара от эллина.

Стол этрусских аристократов, судя по погребальным фрескам, был не хуже, чем на пирах гомеровских героев: туши на крюках, всевозможные деликатесы. И можно с уверенностью утверждать, что это не фантазия голодного художника: об обилии этрусского стола сообщают и древние авторы. Да и портретные изображения «жирных» этрусков свидетельствуют, что греческая диета была им неведома. Римляне же, напротив, были скромны в еде: каша из полбы, капуста, лук, чеснок, бобы. Этим питались римляне на заре своей истории и тем же кормили своих неприхотливых богов. Как и греки, римляне пили разбавленное вино, да и то в умеренных количествах.

Человек размышляющий. Перед античным человеком, обитателем долин и небольших островов, чей кругозор долго был замкнут горами и морем, а жизнь заполнена суровой борьбой за выживание, в VIII–VI вв. до н. э. мир предстал во всем разнообразии природы, во всей пестроте обычаев и верований бесчисленных народов, в том числе и таких, историческая память которых уходила в глубь тысячелетий.

Милетянин Гекатей, оказавшийся во время своих странствий в долине Нила, не преминул, представляясь египетским жрецам, похвастаться, что за пятнадцать поколений до него его предки были богами. Жрец, вместо того чтобы обрадоваться встрече с чужеземцем, имевшим такую родню, молча отвел его в подземелье храма и, показав саркофаги с мумиями погребенных там тысячелетия назад жрецов, бесстрастно заметил, что ни один из них не был богом.

Подобный же переворот в представлениях о богах пережил Ксенофан, уроженец другого малоазийского города, Колофона. В роду у Ксенофана не было богов, но он знал о богах все, что о них рассказали Гомер и Гесиод. Каково же было его потрясение, когда он увидел, что эфиопы почитают богов в облике чернокожих курчавых идолов, а фракийцы – голубоглазых и бледнолицых истуканов. Так Ксенофана озарила мысль, что если б быки умели рисовать, они бы изобразили своих небожителей четвероногими и с рогами.

Нет, не стал Ксенофан безбожником. Но он понял, что люди не обладают достоверными знаниями о божественном, а на самом деле Бог вовсе не похож на смертных ни обликом, ни разумом, что правит он миром, все видя, все слыша и размышляя обо всем. И нет Богу в своем величии дела до человека, поэтому и людям надо славить Бога благочестивой речью и пристойным словом, а не повторять глупые россказни Гомера и Гесиода о титанах, гигантах, кентаврах.

Острая, не прекращающаяся во все века античной истории полемика с носителями иных взглядов на мир и его законы, на место в этом мире богов и назначение человека – родовой признак греческой, а затем и всей античной науки, отличающий ее от восточного авторитарного мышления. Образованные восточные люди с недоумением, а порой и с осуждением наблюдали за непрекращающимися спорами греков, за разнообразием их взглядов, констатируя, что у них нет ничего установившегося, никаких незыблемых авторитетов. Кто бы ни сказал первым «Истина рождается в спорах», – это высказывание отражает наблюдение бесконечных дискуссий греческих философов в поисках истины.

Новым по сравнению с Востоком было и общественное положение в античном мире человека размышляющего. Он, не в пример восточному мудрецу, мог рассчитывать на признание и поощрение не главы государства и верхушки общества, а всего гражданства полиса, а затем и греческого мира в целом. Полис гордился своими мудрецами (особенно после их смерти) так же, как своими храмами или иными достопримечательностями. Выражение «семь мудрецов» заимствовано греками у восточных соседей, но глухая борьба за включение «своего» мудреца в число семи – чисто греческое явление. Чаще всего к семи мудрецам относили милетянина Фалеса, афинянина Солона, спартанца Хилона, коринфянина Периандра, митиленянина Питтака, Клеобула из родосского города Линда, Бианта из малоазийской Приены. Было распространено восьмистишье с перечнем мудрецов и их изречений:

«Мера важнее всего», – Клеобул говаривал Линдский.

В Спарте «Познай себя самого» проповедовал Хилон.

«Сдерживай гнев», – увещал Периандр, уроженец Коринфа.

«Лишку ни в чем» – поговорка была митиленца Питтака.

«Жизни конец наблюдай», – повторялось Солоном Афинским.

«Ни за кого не ручайся» – Фалеса Милетского слово.

Иногда к семи мудрецам относили скифа Анахарсиса и воспитателя спартанских царей-реформаторов Биона из Борисфена. Мудрецы соперничали в популярности с мифологическими героями. Их изображения чеканились на монетах. Их изречения помещались на стенах храмов.

Ранняя греческая наука еще не разграничивалась на отдельные отрасли. Ученые не были профессиональными астрономами, геометрами, ботаниками, историками. Они были мудрецами, стремившимися познать видимый мир в целом, понять его происхождение и управляющие им законы. Опыт освоения круга земель, выход за его пределы показали, что Океан не река, омывающая всю землю, а безграничное водное пространство. Видимо, это натолкнуло милетянина Фалеса (конец VII – первая половина VI в. до н. э.) на мысль, что первовеществом, из которого создано все сущее, является вода. Землю же Фалес видел диском (или доской), плавающим на воде и находящимся под воздействием невидимых одухотворенных сил. На мысль об этих силах Фалеса навели свойства железной руды магнезии: выплавляемые из нее слитки могли притягивать другие предметы и, следовательно, имели душу. Но более всего прославился Фалес тем, что предсказал солнечное затмение 585 г. до н. э. Бог Солнца Гелиос почитался всеми греками, но особенно на острове Родос. Ему приносили жертвы, опасаясь его ослепляющих и иссушающих лучей. Полагая, что он может рассеять любую ложь, клялись его именем. И вот смертный предрек гнев Гелиоса, затмивший его чело! Не причастен ли этот Фалес к самим богам?! Так должны были думать те, кому не было известно, что египетские и вавилонские жрецы предсказывали солнечные и лунные затмения за тысячелетия до Фалеса.

Непосредственное наблюдение за восходом солнца, с появлением которого меркнут звезды, привело Фалеса к мысли, что Солнце находится выше звезд, занимающих место между Солнцем и Землей на тверди, неподвижном небе. И эта ошибка, как и предсказание солнечного затмения, восходит к восточной мудрости. У Фалеса, как считали греки, в роду были финикийцы.

Могущество любой науки в том, что она не останавливается на месте, не замыкается на самых величайших открытиях. Научные авторитеты, как бы они высоко ни стояли, меркнут подобно звездам, замещаясь новыми. Младшему современнику и земляку Фалеса Анаксимандру его взгляд на воду как первовещество всего сущего казался примитивным. Критик Фалеса, обладавший редкостным по тем временам абстрактным мышлением, полагал, что все в мире произошло от невидимого, неощущаемого, безграничного начала, которое он назвал «алейроном» («беспредельным»). От этого начала отделились противоположные друг другу Тепло и Холод, породившие все, в том числе и Землю, Солнце, Луну, звезды. Таким образом, Анаксимандр, предложивший свою гипотезу происхождения космоса (космогонию), которая противостояла космогонии Гесиода, ушел от мифологии гораздо дальше, чем Фалес.

Анаксимандр был первым из эллинов, нанесшим очертания берегов и островов на медную доску. Этот научный подвиг стал возможен лишь после того, как финикийские, карфагенские и греческие мореходы на своих кораблях обошли круг земель. С критикой Анаксимандра выступил другой милетянин Анаксимен. Приняв за первовещество воздух, он осмыслял дыхание как живую душу и приписал ему решающую роль в образовании воды, земли, огня.

Выделяя вещественное первоначало, Фалес не лишал его одушевленности и считал вселенную обиталищем бесчисленных богов. Апейрон Анаксимандра, скорее всего, вовсе не материальное начало, а прообраз того, что считал «материей» глава «идеалистов» Платон. Анаксимен же, как было сказано, исходил из первоначальной одухотворенности мира.

С острова Самос близ побережья Малой Азии происходил прославленный в древности ученый Пифагор, обосновавшийся на юге Италии в Кротоне и создавший там свою школу. В первый год обучения ученики Пифагора давали обет молчания и должны были только слушать. Ученики и последователи Пифагора жили замкнутыми группами, заботились о своей моральной и физической чистоте и подчинялись суровой нравственной дисциплине. Замкнутый характер союза и испытания, которым подвергались вступающие в него, исторически восходят к испытаниям молодежи (инициациям) в их дорийском варианте. Но в отличие от ионийских философов Пифагор стремился свести все существующее к разлитой в природе гармонии чисел, соединяя эти числа с астрономией и миром звуков.

Гармония мыслилась как сочетание противоположностей – предельного и беспредельного, правого и левого, света и тьмы, добра и зла, мужского и женского, а космос – как прекрасное, стройное и закономерное целое, воплощающее эту гармонию. Число и звук рассматривались как главные элементы космоса и гармонии. Исследуя движение небесных светил, «гармонию сфер», Пифагор открыл определенные постоянные соотношения чисел, обусловливающие закономерность передвижения небесных тел и их взаимодействие друг с другом. Число для Пифагора стало мерой всех вещей, определяющей соотношение между отдельными частями космоса, между объемом и весом, между геометрическими фигурами – кругом, квадратом, треугольником. На основе учения о числе возникли оригинальная арифметика и геометрия. Пифагор, исходя из своей системы чисел, первый определил, что Земля имеет форму шара. Последователи Пифагора, исследуя музыкальную гармонию звуков, открыли числовые соотношения между высотой звука и длиной струны, из которой он извлекался.

Пифагорейство было соединением науки и религии. Светила, подчиняющиеся разлитой в мире гармонии, мыслились как боги, числа и геометрические фигуры имели религиозное значение, смысл которого Пифагор раскрывал своим ученикам (единица – Афина, треугольник – Аполлон и т. п.).

Тайное учение Пифагора, став известным в своих основах, оказало огромное влияние на развитие греческой философии. Многие из древних мыслителей, отказавшись от мистического начала пифагорейской философии, взяли у нее учение о космосе как сочетании противоположностей и развили практические достижения его геометрии и акустики.

История античной философии, особенно на примере учения Ксенофана и Пифагора, показывает ошибочность мнения, считавшегося еще совсем недавно аксиомой, о коренной противоположности науки и религии, об извечной борьбе материализма и идеализма. Буквальное значение слова «религия» – «связь», и установление связи между элементами космоса на ранних порах истории человечества достигалось скорее интуицией, чем опытом. Обожествляя число, открывая его законы, Пифагор не уходил от «материализма», ибо открывал законы образования материи, состоящей из противоположных начал, соотношения различных частей материи и, несомненно, продвинулся в познании мира неизмеримо дальше, чем первые ионийские мыслители, пытавшиеся определить материальную основу мира.

Тексты

1. БАСНИ ЭЗОПА

Некто, изготовив деревянную статую Гермеса, вынес ее на агору и стал продавать. Так как покупателей не находилось, он, желая их привлечь, принялся кричать, что продает бога – благодетельного и приносящего выгоду. Тогда кто-то из рядом стоявших сказал ему:

«Почтенный, зачем же ты продаешь его, когда сам нуждаешься в его благодеяниях?» На это он отвечал: «Мне-то выгода нужна немедленно, а он обычно не скоро ее приносит».

* * *

Голодная Лиса заметила свесившуюся с лозы гроздь винограда и хотела было достать ее, но не смогла. Ушла она и говорит: «Он еще не дозрел».

Иной не может сделать что-либо из-за недостатка сил, а винит в этом случай.

* * *

Река несла в своем течении два горшка – глиняный и медный. «Держись от меня подальше, – просит глиняный горшок медного. – Чуть ты дотронешься до меня, ты расколешь меня на куски, а самому мне касаться тебя нет охоты».

* * *

Бык пошел пить и раздавил детеныша жабы. Приходит на то место его мать и спрашивает своих детей: «Где ваш братишка?» – «Он умер, матушка, – говорят они, – сейчас приходил огромный зверь о четырех ногах и раздавил его». Надулась жаба и спрашивает: «Что, будет тот зверь с меня величиной?» – «Перестань, мама, – слышит она в ответ. – Не сердись, скорее ты лопнешь, чем сравняешься с ним».

2. УЧЕНИЕ ФАЛЕСА МИЛЕТСКОГО В ИЗЛОЖЕНИИ ЯЗЫЧЕСКИХ И ХРИСТИАНСКИХ ФИЛОСОФОВ

Ипполит

Говорят, что Фалес из Милета, один из семи мудрецов, впервые взялся за физическую философию. Он говорил, что вода есть начало и конец всего, ибо из нее путем сгущения и испарения составляется все, и все поддерживается, вследствие чего происходят колебания земли, и вихри, и движения светил, и все увлекается и течет сообразно природе первого родоначальника всего существующего. Бог есть то, что не имеет ни начала, ни конца.

Цицерон. О природе богов, I, 10

Фалес из Милета, впервые поднявший подобные вопросы, признает, что вода есть начало всего, а бог – тот разум, который все сотворил из воды. Но разве могут боги быть без чувств, и почему он прибавил разум к воде, если разум может существовать без тела?

Августин. О государстве Божием, VIII, 2

Родоначальником Ионийской школы был Фалес Милетский, один из тех семи, которые были названы мудрецами. Но остальные шесть отличались образом жизни и некоторыми предписаниями, относящимися к благой жизни. Фалес же настолько выделился, что даже приобрел учеников, изучая природу вещей и предавая письму свои размышления. Прославился он в особенности тем, что, постигнув астрономические вычисления, мог даже предсказывать затмения Солнца и Луны. Он считал, однако, что вода есть начало вещей и что из нее возникают все элементы мира, сам мир и то, что в нем рождается. Однако он не предположил участия божественного разума в создании мира, созерцание которого нас приводит в столь великий восторг.

Глава VII

Битвы народов (конец VI – первая четверть V в. до н. э.)

Бывают такие времена, когда враждебные людям боги, словно обезумев, разбрасывают по миру факелы войны, и пламя охватывает не остров, не несколько соседних народов, а весь мир. Таким временем для Средиземноморья был конец VI и первая четверть V в. до н. э.

Около 510 г. пожарище войны одновременно вспыхивает на Балканах и в землях скифов, на юге Италии и в центральной ее части, а затем распространяется на весь Апеннинский полуостров и прилегающую к нему Сицилию. В битвах народов приняли участие персы, скифы, многие народы Малой Азии, греки метрополий и колоний, карфагеняне, этруски, римляне и другие народы Италии.

Военная техника и дисциплина. К этому времени в распоряжении полисов и племенных структур круга земель было уже накоплено смертоносное оружие и имелся опыт его использования в войнах. Железный век, представавший Гесиоду в образах эгоизма и раздора между близкими, нашел к концу VI в. до н. э. новое зримое воплощение в закованном в железо воинском строе. В VIII–VII вв. до н. э. железными доспехами могли обладать представители родовой знати. В VI в. до н. э. вследствие успехов металлургии, пришедшей на смену домашнему производству, и с появлением в полисах прослойки зажиточных граждан, способных приобрести себе доспехи, как в эллинских, так и в этрусских полисах появляются отряды тяжеловооруженных пехотинцев (гоплиты). Железный шлем с накладками, защищавшими лицо и оставлявшими щелочки лишь для глаз и рта, – таково было новое лицо Ареса, Мелькарта, Марса и иных богов беспощадной войны.

Железные доспехи гоплита изменили и тактику боя. Они требовали не удали, а железной дисциплины, сковывавшей 130 бойцов, стоявших плечом к плечу, в единое целое. Сохранилось предание о беседе персидского деспота Ксеркса со спартанским царем Демаратом. На похвальбу перса, уверявшего, что среди его телохранителей найдется немало таких, кто может потягаться силой с тремя эллинами одновременно, спартанец ответил: «Сила моих воинов, о царь, в единении. Закон повелевает им, не выходя из строя, вместе победить или вместе умереть». Противостояние полиса восточной монархии было единоборством не только гражданской общины и скопища подданных, объединенных страхом перед кнутом, но также строя гоплитов и массы подвижных лучников, копейщиков и пращников, не знающих, что такое воинский строй.

Богам войны было мало суши. Ареной сражений в VI–V вв. до н. э. становится водная стихия. Прежние пятидесятивесельные суда не подходили для морского боя, и было создано совершенное маневренное гребное судно с тремя рядами весел – триера. Создание триер приписывалось двум городам – финикийскому Сидону и эллинскому Коринфу. Триеры были основной силой финикийского, афинского, этрусского и карфагенского флота. Длина триеры – 40–50 метров, ширина – 5 метров. Команда состояла из 200 человек, из них 170 сидели на веслах. Подводная часть первоначально у этрусских триер была снабжена металлическим тараном, известным римлянам под именем «ростра». Его изобретателем в древности считали тиррена (то есть этруска) Писея, само имя которого указывает на италийский город, и поныне носящий название Пиза. Этому же Писею приписывается изобретение металлического якоря, заменившего якорный камень. Впрочем, изобретателями якоря считались также фригийский царь Мидас, скифский мудрец Анахарсис и эллин Эвпалам из Сикиона.

С вводом триеры начинается история войн на море, хотя, разумеется, и ранее происходили отдельные стычки противников на морях. Каждый полис стремится обладать военным флотом. Это требовало больших затрат, а само введение флота усиливало в государстве роль демократических элементов. Триера использовалась на протяжении всей античной истории. С падением Рима ее конструкция была забыта и стала загадкой, решенной лишь в XX в.

Дарий в скифских степях. Нарушителем спокойствия на Востоке был персидский царь Дарий. С огромной армией, включавшей не только персов, но и насильственно набранных в персидское войско лидийцев, фригийцев, эллинов, каппадокийцев, он, перейдя через проливы, по побережью, населенному фракийцами, двинулся на север, в скифские степи.

Никогда еще реки Истр (Дунай), Тирас (Днестр), Борисфен (Днепр) не видели такой колоссальной армии. Но и эллины, воевавшие в составе персидской армии, не представляли себе, насколько расточительны боги этой северной страны, позволяющие рекам бессмысленно изливать в море огромные массы воды, насколько беспредельны степи, по которым можно идти много дней, не встретив живой души. Впрочем, степи были не безлюдны, а просто их обитатели отходили на восток, заманивая неприятеля в глубь страны. Когда же персидский царь решил войти в местность, где находились царские гробницы, скифы собрали все свои силы и дали Дарию бой, почти полностью уничтожив его войско.

Восстание Милета. Неудача персов в стране скифов возбудила надежды на освобождение эллинов Малой Азии. С 546 г. до н. э. они жили под гнетом поработителей; переносили обременительные налоги и поборы, постои, трудовую повинность, принудительно участвовали в военных авантюрах персидских царей и их сатрапов. Затронул их и поход в скифские степи царя Дария, двигавшегося через многочисленные милетские колонии по Фракийскому побережью. Скифский поход Дария открывал проливы в Понт Эвксинский финикийским кораблям, затрагивая не только самолюбие милетян, но и их торговые интересы.

В 500 г. до н. э. в Милете вспыхнуло восстание, поддержанное другими ионийскими полисами Малой Азии. Повсеместно были изгнаны персидские ставленники и утвердились республиканские порядки. Восставшие создали общую администрацию и военное командование, стали выпускать монету по единому стандарту.

В эллинские полисы Балканского полуострова и островов Эгеиды были отправлены гонцы с просьбой о помощи. Большие надежды возлагались на Спарту, обладавшую сильной армией, но она ответила отказом. Из крупных государств только Афины прислали двадцать кораблей. Лишенный серьезной поддержки европейских эллинов, флот восставших был разгромлен персидским флотом близ островка Лада, на виду у Милета (494 г. до н. э.). Один из богатейших эллинских городов, центр науки и образованности, был разрушен до основания, а его население продано в рабство или депортировано. На руинах города были поселены карийцы и персы.

Марафонская битва. Незначительная и неэффективная помощь восставшим дала, однако, царю Дарию повод для вторжения в Элладу. Маленькая, раздробленная на отдельные, подчас враждующие между собой государства страна казалась царю и его советникам легкой добычей. К эллинам были отправлены послы с требованием «земли и воды», что по персидскому обычаю означало изъявление покорности. Страх перед персидским могуществом был столь велик, что большинство из эллинских полисов выполнили это требование. Но Спарта и Афины ответили отказом.

Осуществление карательной экспедиции было поручено зятю и племяннику Дария Мардонию. В 492 г. до н. э. его армия переправилась через Геллеспонт и двинулась к землям эллинов. Параллельно ей морем плыл флот. Поднявшаяся буря уничтожила большую часть персидских кораблей, и Мардонию пришлось вернуться в Азию.

В 490 г. до н. э. был организован новый поход против эллинов. На этот раз все войско было погружено на суда и высажено на Марафонской равнине, к северу от Афин. Во главе афинского отряда был поставлен Мильтиад, долгое время живший в царских владениях и хорошо знавший сильные и слабые стороны противника. Персидские полководцы Датис и Артаферн ночью погрузили часть конницы на корабли, рассчитывая переправить ее прямо к Афинам. Этот момент и был выбран Мильтиадом для выступления. Построив отряд таким образом, что фланги превосходили глубиной центр, он приказал воинам двигаться на врага. Персы решили: справиться с кучкой врагов, напоминающих скорее посольство, чем войско, можно будет без конницы и лучников. Но, прорвав жидкий центр наступающих, они увидели, что их охватывают с флангов, и сами обратились в беспорядочное бегство – кто к болоту, а кто и к кораблям. В разгоревшейся схватке пало 6400 персов и лишь 192 афинянина.

Битва при Марафоне по своим масштабам не имела большого значения, но она показала, что с таким гигантом, как Персия, можно бороться и побеждать.

План Фемистокла. Вскоре после Марафона победитель персов Мильтиад предпринял неудачную попытку овладеть островом Парос. Присужденный за поражение к большому штрафу, он умер в изгнании. На первый план политической жизни Афин выдвинулся Фемистокл, главной чертой характера которого было умение предвидеть последствия. После успеха в пешем бою в Афинах господствовало мнение о необходимости укреплять сухопутное войско. В противовес этому Фемистокл уверял, что спасение Афин во флоте. Фемистокл добился решения об оборудовании и укреплении бухты Пирей, более обширной, чем старая гавань Фалер. Средств для строительства флота казна не имела, но в 483 г. до н. э. в районе Лаврия была открыта новая богатая серебряная жила. Добытое серебро и пошло на сооружение кораблей.

Строительство флота, усиливая роль демократических элементов в государстве, встретило резкое сопротивление землевладельцев, которых возглавлял Аристид, пользовавшийся репутацией безупречно честного человека. Фемистокл с помощью остракизма добился изгнания Аристида.

Поход Ксеркса. Между тем персидский царь Ксеркс, сменивший Дария, решил, что пора наказать непокорных эллинов, и начал подготовку к походу. На Фракийском побережье по его приказу разместили пять продовольственных складов для снабжения армии. Был осуществлен набор войска со всех сатрапий огромной державы, завершено строительство и оснащение флота, насчитывавшего 1500 боевых единиц с командами из финикийцев и малоазиатских эллинов. Персидской дипломатии удалось обеспечить нейтралитет или вынужденное бездействие ряда государств, которые могли оказать помощь Афинам и Спарте, а именно их царь считал главными своими противниками.

Фермопилы. Наступление огромной армии, сопровождаемой колоссальным флотом, началось в 480 г. до н. э. Покинув весной Сарды, столицу сатрапии, Ксеркс перевел свое войско по кораблям, заменявшим мосты, через Геллеспонт и двинулся, не встретив какого-либо сопротивления, к Афинам. Первая попытка задержать движение персов была осуществлена в узком Фермопильском ущелье. Отыскав дорогу, обходящую ущелье (будто бы с помощью предателя), Ксеркс мог окружить в Фермопилах эллинское войско. Тогда спартанский царь Леонид отпустил всех воинов и остался с тремя сотнями спартанцев и небольшими отрядами фиванцев и феспийцев. Здесь они все погибли. Впоследствии от имени павших спартанцев поэт Симонид составил стихотворную эпитафию:

Путник, поведай спартанцам о нашей кончине.

Верны заветам отцов, здесь мы костьми полегли.

Битва при Саламине. Еще до прорыва персов через Фермопилы Фемистоклу удалось переправить небоеспособное население Аттики морем на Саламин и в Трезену. После этого на кораблях остались только те, кто мог грести и сражаться. Персы вступили на почти пустую территорию. Все дома, кроме служивших для постоя, были ими разрушены. Храмы акрополя сожжены. Теперь Фемистокл мог приступить к осуществлению давно вынашиваемого им плана разгрома персидского флота.

Рассказывают, что Фемистокл послал к Ксерксу раба с советом напасть на объединенный эллинский флот прежде, чем корабли рассеются по государствам, их приславшим. Ксеркс именно так и поступил, после чего занял место на возвышении, чтобы усладить себя зрелищем мести. Зрелище, представшее Ксерксу, поначалу было захватывающим. Ксеркс увидел, как под натиском его массивных кораблей мелкие греческие суденышки в беспорядке движутся в бухту, откуда нет выхода. Это напоминало вспугнутую стайку голубей, в страхе ищущих спасения от соблюдающих строй царственных орлов. Голуби скрылись за горой и на время исчезли из виду, а орлы вошли в узкий пролив, отделяющий остров от материка. Сейчас, сейчас они настигнут беглецов! Но, войдя в пролив, орлы закупорили его, а другие, летящие сзади, не ожидая этого, натолкнулись на них. И в это время голуби появились из-за горы и двинулись навстречу орлам. Вскоре орлы стали терять перья, мачты с парусами и весла. Голуби наносили им своими клювиками меткие удары, а у орлов не было сил на них ответить. Флот Ксеркса шел ко дну…

С какого-то из кораблей наблюдал за этим зрелищем один из участников сражения, афинянин Эсхил. Через несколько лет он напишет и поставит в театре под отстроенным акрополем трагедию «Персы». Свои наблюдения и чувства он вложит в уста актера, исполняющего роль вестника к персидскому двору:

Сначала удавалось персам сдерживать

Напор, когда же в узком месте множество

Судов скопилось, никому никто помочь

Не мог, и клювы направляли медные

Свои в своих же, весла и гребцов круша.

. . моря видно не было

Из-за обломков, из-за опрокинутых

Судов и бездыханных тел.

Найти спасенье в бегстве беспорядочном

Весь уцелевший варварский пытался флот,

Но персов били эллины, как рыбаки тунцов, —

Кто чем попало, досками, обломками

Судов и весел били…

Победа при Саламине была торжеством политического гения Фемистокла, удостоившегося необыкновенных почестей даже во враждебной Афинам Спарте.

Битва при Платеях. Потерпев поражение, персидский флот вместе с Ксерксом покинул Аттику. Сухопутная армия во главе с Мардонием ушла на север. В 479 г. до н. э. Мардоний вновь вторгся в Аттику и опустошил ее. Решающая битва состоялась в 479 г. до н. э. близ Платеи, на границе между Аттикой и Беотией.

Общеэллинское войско возглавил талантливый военачальник спартанский царь Павсаний. В ходе ожесточенного сражения 300-тысячная персидская армия была разгромлена. Победителям досталась огромная добыча – шатры, полные золота, серебра, утвари, женщины царского гарема, – и все это производило впечатление не меньшее, чем сам разгром. Часть захваченных богатств была передана в храмы. Свою долю получил и Аполлон Дельфийский, хотя его жрецы оказывали поддержку персам.

479 г. до н. э. фактически завершил греко-персидские войны, хотя незначительные военные действия еще продолжались вплоть до заключения в 449 г. до н. э. Каллиева мира. Эллада выстояла, выдержав удар неизмеримо более сильного противника.

Война Сибариса и Кротона. В те же годы, когда Дарий находился еще в скифских степях, на самом юге Апеннинского полуострова вспыхивает война между двумя давно враждовавшими эллинскими полисами – Кротоном и Сибарисом. Богатство Сибариса издавна внушало зависть кротонцам, но сами одолеть соседа, обладающего сильной наемной конницей, они не могли. Пришлось обратиться за помощью к спартанцу Дориею, брату будущего героя Фермопил царя Леонида. Вследствие интриг Дориею не достался престол Спарты; в гневе покинув родину, вместе с группой приверженцев он переселился в Ливию, но и там ему не дали обосноваться ливийцы и карфагеняне, и он вернулся на Пелопоннес, где его и отыскали кротонцы. Соблазнив Дориея богатствами Сибариса, кротонцы получили в его лице смелого и решительного военачальника, ни перед кем не отчитывавшегося и действовавшего на свой страх и риск.

Численное превосходство было на стороне Сибариса, обладавшего стотысячным войском. Но город был поражен раздорами. Часть сибаритов перебежала в Кротон. Видимо, и наемное войско Сибариса оказалось не на высоте. Во всяком случае, после военных действий, длившихся семьдесят дней, кротонцы одержали победу. Впоследствии за оказанную помощь в сокрушении

Сибариса Дорией воздвиг храм богине Афине в старом устье реки Кратиса. Чем помогла Афина Кротону и Дориею, древним авторам неизвестно. Но поскольку воды Кратиса, а не какой-либо другой из рек были направлены на Сибарис и покрыли его, можно думать, что помощь была в преодолении трудностей при прорытии канала и что таким путем были сокрушены укрепления Сибариса.

Разрушение Сибариса имело важное значение для судеб Италии. Вместе с самим городом рухнуло мощное объединение племен и городов эллинского юга, охватывавшее побережье двух морей. Сибарис был главным союзником этрусков, и его поражение означало вытеснение этрусков из Мессинского пролива. Этрусское морское могущество претерпело сокрушительный удар. В Милете, являвшемся главным торговым партнером Сибариса, весть о разрушении великого города была отмечена глубоким трауром. Это случилось за шестнадцать лет до гибели самого Милета.

Изгнание Тарквиниев. Ослабление позиций этрусков, бывших в 510 г. до н. э. основной военной и политической силой Италии, стало одной из причин восстания в Риме – городе, населенном латинянами и сабинянами, но управляемом выходцами из Этрурии и входящем в этрусское двенадцатиградье. Во время осады римской армией во главе с Тарквинием латинского города Ариция Рим был захвачен противниками царя. Тарквиний не был впущен в город. Царская власть в Риме была отменена.

На изгнание Тарквиниев немедленно отреагировал Карфаген, заключивший с городом на Тибре выгодный для себя торговый договор. Карфагеняне оставляли за собой право торговать на побережье Лация, римляне же торговлю в Карфагене запрещали. Для Рима это не имело практического значения, ибо он не обладал торговым флотом, но само заключение с ним договора означало бы его политическое признание.

Порсенна осаждает и берет Рим. Изгнание Тарквиниев было событием первостепенного значения не только для судеб Рима, но и для всей Италии. С исключением Рима из системы этрусского двенадцатиградья возникала угроза этрусским колониям в Кампании, испытывавшим в то время давление со стороны эллинских колоний в той же Кампании, и прежде всего древнейшей из них – Кум, где тогда утвердился тиран Аристодем. Конечно, некоторая помощь этрускам Кампании могла быть оказана со стороны моря, где этруски в конце VI в. до н. э. пока еше господствовали. Но на маленьких кораблях нельзя было перевезти войско, а отделение Рима закрывало сухопутную дорогу в Кампанию. Именно поэтому у этрусков не было иного выхода, как вернуть себе Рим или, в крайнем случае, его нейтрализовать. Этрусское двенадцатиградье направило против мятежного Рима войско, во главе которого был поставлен Порсенна, царь города Клузия. Рим был осажден. Уже в пору, когда Рим только побеждал своих противников, возникло много легенд об этой бесспорно первой из исторических войн Рима. Целью этих легенд было возвеличение героизма защитников города, будто бы заставивших этрусского предводителя заключить с римлянами мир на почетных для них условиях. Но надежные источники свидетельствуют, что Порсенна взял Рим и заставил римлян подписать позорный договор: им запрещалось использовать железо для изготовления оружия. Таково было бесславное начало военной истории города, всего через три столетия покорившего весь мир огнем и железом.

Войны в Сицилии. Не оставили в покое боги войны и благодатную Сицилию, считавшуюся родиной и излюбленным владением чуждой кровавым браням богини плодородия Деметры. Обосновавшиеся на побережье острова греческие колонисты постоянно воевали с обитавшими на его внутренних территориях сикулами, превращая их в крепостных, наподобие спартанских илотов. В войнах с сикулами выделился Гиппократ – военачальник греческой колонии Гелы, покоривший несколько сикулийских городов и присоединивший к ним колонии халкидян Наксос, Катану, Леонтины. Так в Восточной Сицилии рядом с Сиракузами возникло объединение городов под правлением Гиппократа, ставшего тираном (505 г. до н. э.).

В 491 г. до н. э. Гиппократ погиб во время нового похода на сикулов, и власть перешла к его телохранителю, сиракузянину Гелону, объединившему в своих руках владения Гиппократа и Сиракузы и сделавшего свой родной город столицей. Впервые вся восточная Сицилия попала под власть Сиракуз.

Незадолго до похода Ксеркса на Элладу к Гелону явились послы Афин и Спарты с просьбой оказать помощь в войне с варварами. Гелон вызвался снарядить 200 триер и 20 000 гоплитов при условии признания его предводителем всех эллинов. В этом тирану было отказано, но он внимательно следил за событиями в Элладе и даже отправил туда три корабля с сокровищами, наказав в случае победы Ксеркса передать ему эти корабли вместе с изъявлением полной покорности.

И вот этот наглый и раболепный тиран по воле случайности добился в глазах современников и потомков едва не той же славы, что Фемистокл. В это время Терилл, тиран города Гимеры (на западном побережье «острова), лишенный власти тираном Акраганта Фероном, бежал и объявился в Карфагене вместе с огромным флотом царя карфагенян Гамилькара. Объединенное войско Терилла и Гамилькара насчитывало до 300 000 наемников.

Во время высадки войск Гамилькара и Терилла конница Гелона совершила на них нападение и сбросила в море. Корабли были сожжены. Гамилькар бросился в огонь, принеся себя в жертву подземным богам. Считалось, что это сражение происходило в тот же день, что битва при Саламине.

В благодарность за свою победу Гелон пожертвовал храму Аполлона в Дельфах золотой треножник с изображением богини Ники (Победы). Богатые дары получил и Зевс Олимпийский. В следующем году беотийский поэт Пиндар восславил победу Гелона в звучной оде. А еще через несколько лет брат и преемник Гелона, Гиерон уничтожил в битве при Кумах флот этрусков, союзников Карфагена (474 г. до н. э.). Так в правление обоих братьев Сиракузы превратились в самое богатое и могущественное государство эллинского Запада. Сиракузские тираны величали себя «архонтами Сицилии» и простирали жадные руки к Мессинскому проливу и Италии.

Экспедиция Ганнона. Разгром армии Гамилькара и его гибель пополнили ряд военных неудач Карфагена в сражениях с воинственными ливийскими племенами. В этих условиях возник дерзкий план вывести карфагенские колонии на западный берег океана. Во главе экспедиции был поставлен Ганнон, возможно, сын Гамилькара.

Кажется, вскоре после этой неудачи из Карфагена двинулась эскадра из 60 крупных кораблей, трюмы и палубы которых заполнили 30 000 будущих колонистов. Выйдя за Столпы Мелькарта, карфагеняне основали на океанском берегу Ливии, южнее древней финикийской колонии Лике, несколько карфагенских поселений. Плывя далее на юг, они достигли островка Керн в заливе, ныне именуемом Рио-де-Оро, затем, еще южнее, попали в реку, полную крокодилов и гиппопотамов (видимо, в Сенегал), вошли в Гвинейский залив и, огибая его, достигли горы Колесницы богов, заполненной огнем (вулкан Камерун). Среди приключений путешественников была встреча с поросшими шерстью «дикими людьми», которых переводчики назвали гориллами. Их шкуры были доставлены в Карфаген.

Сообщение о плавании Ганнона, в виде отчета «царя карфагенян», было выставлено для всеобщего обозрения в храме Ваалхаммона в Карфагене, видимо, вместе со шкурами горилл. О результатах экспедиции уже в IV в. до н. э. знали греки, а в середине II в. до н. э., сразу после разрушения Карфагена, по следам древних мореплавателей была отправлена римская флотилия во главе с историком Полибием.

Выходу карфагенян в Океан предшествовали плавания финикийцев вокруг Африки (610 и 595 гг. до н. э.). Но только описание Ганнона является научным документом, отмечающим расстояния в днях пути, характер береговой линии, природные особенности. Финикийцы и карфагеняне первыми открыли дорогу в Океан и расширили представления об окружающем мире.

Скифская экспансия и образование Боспорского царства. В те же самые годы, когда греки юга Италии и Сицилии воевали то друг против друга, то против этрусков и карфагенян, а балканские греки вели освободительную войну против могущественной Персидской державы, скифы, незадолго до того успешно отразившие персов, начали наступление на греческие колонии в качестве союзников (вольных или невольных) персидского царя. Резко сокращается сельская территория (хора) Ольвии, что позволяет предположить установление скифского владычества над этим ранее могущественным полисом. Видимо, участь Ольвии разделили греческие полисы западного побережья Понта Эвксинского, ибо скифский царь через их головы в 496 г. до н. э. заключает союз с царем одного из могущественных фракийских племен Тересом и женится на его дочери.

Закрепив свое влияние по юго-западной границе, скифы обращаются к Таврике (Крыму) и занимают ее центральную и восточную части, откуда по льду Боспора Киммерийского совершают набеги на земли обитателей Таманского полуострова – меотов. Угроза нападения скифов способствует объединению греческих полисов Восточной Таврики – кое-где добровольному, кое-где насильственному – под властью правителей Пантикапея. Во главе объединения с 480 г. до н. э. (год битв при Саламине и при Гимере) становится аристократический род Археонактидов, а с 438 г. до н. э. – Спартокидов. Судя по имени, Спартокиды были не греками, а фракийцами. Не исключено, что власть была захвачена предводителем фракийских наемников и стала наследственной. Скорее всего, только со времени Спартокидов можно говорить о Боспорском царстве, тогда как Археанактиды были тиранами.

Отбросив скифов и укрепившись на восточном побережье Боспора Киммерийского, где находились многочисленные греческие колонии, цари Боспора начали агрессию в западном и восточном направлениях. После упорного сопротивления пала колония Милета Феодосия на южном побережье Таврики. Затем, перейдя пролив, боспорцы присоединили расположенную на Таманском полуострове ионийскую колонию Фанагорию и начали наступление против синдов и других племен в низовьях Гипаниса (Кубани).

Так в ходе войн V в. до н. э. складывается могущественная Скифская держава, установившая протекторат над рядом греческих полисов, и возникает Боспорское царство, включившее в свои владения восточную Таврику и Таманский полуостров. Располагая обширными плодородными землями, Боспор производил и экспортировал много хлеба в города Малой Азии и Греции. Боспорские цари поддерживали дружественные отношения со скифами Таврики, которые вели торговлю с Пантикапеем. В столице Боспорского царства и других его городах жило немало скифов.

Тексты

1. ОРАКУЛ ДЕЛЬФ И ФЕМИСТОКЛ

Геродот, VII, 131–133

Афиняне отправили послов в Дельфы вопросить оракул <…> Пифия <…> изрекла:

Что ж вы сидите, глупцы? Бегите к земному пределу,

Домы покинув и главы высокие круглого града.

Не устоит ни глава, ни тело пред гибелью страшной <…>

Такой ответ глубоко опечалил афинских послов. И вот, когда они впали в отчаяние от возвещенных им бедствий <…> один из самых уважаемых людей в Дельфах посоветовал им вернуться в святилище с оливковыми ветвями и еще раз вопросить оракула уже в качестве «умоляющих о защите. Афиняне так и поступили <…> Вторично прорицательница изрекла вот что:

Гнев Олимпийца смягчить не в силах Афина Паллада <…>

Все ж изреку тебе вновь адамантовой крепости слово:

Лишь деревянные стены дает Зевс Тритогенее

Несокрушимо стоять на спасенье тебе и потомкам.

Конных спокойно не жди ты полков или рати пехотной,

Мощно от суши грядущей, но, тыл обращая,

Все ж отступай: ведь время придет, и померишься силой!

Остров божественный, о, Саламин, сыновей своих жен ты погубишь.

В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною жатвы <…>

По прибытии послы объявили ответ оракула народному собранию. Афиняне старались разгадать смысл изречения, и по этому поводу, между прочим, высказывались главным образом два таких противоположных мнения: некоторые старики утверждали, что акрополь останется невредим, так как в древние времена афинский кремль был огражден плетеной изгородью из терновника (они считали поэтому, что «деревянная стена» относится к этой ограде), другие же говорили, что бог подразумевает корабли, и предлагали поэтому привести их в боевую готовность, бросив все остальное на произвол судьбы. Однако тех, кто понимал под «деревянной стеной» корабли, смущали два последних стиха:

Остров божественный, о, Саламин, сыновей своих жен ты погубишь

В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною жатвы <…>.

Был в Афинах тогда один человек, лишь недавно выдвинувшийся на первое место среди наиболее влиятельных граждан. Его звали Фемистоклом, и был он сыном Неокла. Он считал, что толкователи оракула не все изречение объясняли правильно, и говорил так: «Если б упомянутый стих действительно относился к афинянам, то бог, как мне кажется, не выбрал бы столь миролюбивых выражений, но сказал бы «злосчастный Саламин» вместо «божественный Саламин», если только жителям его суждено погибнуть в борьбе за остров. Напротив, если изречение понять правильно, то его следует отнести к врагам, а не к афинянам».

2. СИБАРИС И ЕГО УНИЧТОЖЕНИЕ

Страбон, VI, 1, 13

В 200 стадиях от Кротона находился Сибарис, основанный ахейцами между двумя реками – Кратисом и Сибарисом. Его основателем был Ис из Гелики. В старину город достиг такого процветания, что властвовал над четырьмя соседними народами и в зависимости от него находилось 25 городов. В поход он выступил против Кротона с 300 000 войском, и обитатели его заполнили пространство по реке Кратис в 50 стадий. Однако вследствие заносчивости и роскоши сибариты утратили за 70 дней войны с Кротоном все свое благополучие. Захватив Сибарис, кротонцы навели русло реки на город и затопили его.

3. ДОГОВОР МЕЖДУ КАРФАГЕНОМ И РИМОМ (509 г. до н. э.)

Полибий, III, 22

Быть дружбе между римлянами с союзниками и карфагенянами с союзниками на нижеследующих условиях: римлянам и союзникам римлян возбраняется плыть далее Прекрасного мыса, разве они не будут принуждены к тому бурею или неприятелями. Если кто-нибудь будет занесен против желания, ему не дозволяется ни покупать что-либо, ни брать сверх того, что требуется для починки судна или для жертвоприношения. В пятидневный срок он обязан удалиться. Явившиеся по торговым делам не могут совершать никакой сделки иначе, как при посредстве глашатая или писца. За все то, что в присутствии этих свидетелей ни было бы продано в Ливии или Сардинии, ручается перед продавцом государство. Если бы кто из римлян явился в подвластную карфагенянам Сицилию, то во всем римляне пользовались бы одинаковыми правами с карфагенянами. С другой стороны, карфагенянам возбраняется обижать народы ардеатов, антиатов, ларентинов, киркеитов, тарракинитов и всякий иной латинский народ, подчиненный римлянам. Если какой-нибудь народ и не подчинен римлянам, карфагенянам возбраняется тревожить города их; а если бы какой город они взяли, то обязуются возвратить его в целости римлянам. Карфагенянам возбраняется сооружать укрепления в Лациуме, и, если бы они вторглись в страну как неприятели, им возбраняется там проводить ночь.

4. ВЛАДЕНИЯ БОСПОРСКОГО ЦАРСТВА в VI в. до н. э. по надписям

а) Файдим, сын Файниппа, посвятил Аполлону Дельфинию при Левконе, архонте Боспора и Феодосии и царе синдов, торетов, дандариев и псесов;

б) Кассалия, дочь Пасия, посвятила Афродите Небесной при Перисаде, архонте Боспора и Феодосии и царе синдов, мантов, фатеев, досхов;

в)

Статую Фебу твою посвятил, Антистасий <…>

В оные дни, когда всею землею от пределов Кавказа

Вплоть до таврийских границ славный владел Перисад.

Глава VIII

Эллинский мир после греко-персидских войн

Война с персами продолжалась после Платейской победы еще три десятилетия. Жизни Эллады она почти не затрагивала: военные действия велись на персидской территории и Афины могли себя чувствовать победителями. Став признанным гегемоном в справедливой войне с варварами, они извлекли немалую выгоду из своего положения. Два года спустя после Саламина, в 478 г. до н. э., они возглавили морской союз, куда вошли (вначале совершенно добровольно) около двух сотен полисов Балканской Греции и островов. Существование союза делало для его участников продолжение войны с персами совершенно не обременительным – Афины, спасшие Элладу при Марафоне и Саламине, великодушно брали на себя все заботы о свободе от персидских посягательств, они даже не настаивали, чтобы союзники строили корабли, а довольствовались взносами средств в союзную казну. Не сразу поняли союзники, что, не создавая собственных флотилий и усиливая Афины ежегодными взносами (форосом), они обрекали себя на долгую зависимость. А впрочем, для основной массы населения вошедших в союз полисов эта зависимость в какой-то мере компенсировалась мощной поддержкой, которую оказывали Афины демосу в его противостоянии аристократии своих городов.

Дальнейшая демократизация Афин. Сооружение флота, который принес победу при Саламине, имело не одну военную сторону: оно означало ориентацию на средние и неимущие группы населения, составлявшие главную силу флота.

В 60-х гг. V в. до н. э. среди вождей демоса выделялись две колоритные фигуры – Эфиальт и Перикл. Понимая, что главным препятствием на пути полновластия демоса был овеянный авторитетом старины ареопаг, оплот родовой аристократии, Эфиальт готовит кардинальную реформу ареопага. Чтобы разрушить сложившийся на протяжении многих поколений авторитет этой ветви власти, он начинает с того, что наиболее понятно каждому: показывает, из каких людей состоит этот всеми уважаемый совет. Один за другим проходят громкие процессы по обвинениям в самом банальном взяточничестве. Этим, как оказалось, грешили почти все ареопагиты. Рассеивается ореол, окружавший этот аристократический орган, и в 462 г. до н. э. Эфиальт без труда проводит постановление об изъятии из ведения ареопага всех дел, кроме святотатства и предумышленного убийства. Ареопагитам остается утешать себя тем, что зато решения ареопага, в отличие от постановлений совета пятисот, окончательны и обжалованию ни в суде, ни в народном собрании не подлежат.

Ненависть аристократов к Эфиальту, опоившему демос, как скажет впоследствии философ Платон, неумеренной свободой, была настолько сильна, что к нему подослали убийцу. Инициаторы устранения Эфиальта не догадывались, какую угрозу таит для аристократии незаметный в тени славы Эфиальта его друг и сподвижник Перикл.

Сын победителя в морской битве 479 г. до н. э. с персами при Микале, принадлежащий к одному из знатнейших афинских родов – Алкмеонидов, из которого был и Клисфен, Перикл получил воспитание у прославленных учителей музыки, философии, риторики, в том числе у естествоиспытателя и философа Анаксагора. Очень скоро Перикл превзошел своих учителей в искусстве слова – говорили, что в устах его поселилась богиня убеждения. Выступал он нечасто, так что его сравнивали с кораблем «Саламин», выплывавшим за пределы Пирея лишь для самых ответственных посольств и в торжественных случаях. Каждая речь Перикла становилась событием. Однако полностью посвятить себя политической деятельности он долго не решался: ведь в демократических Афинах со времен Клисфена над каждым аристократом, особенно если он был богат и имел влиятельных друзей, висела угроза остракизма. А Перикл к тому же, как говорили старики, внешностью и исходящим от него обаянием напоминал тирана Писистрата. Отличавшийся в сражениях безоглядной храбростью, в политике он проявил осторожность и не торопился вступать ни в единоборство, ни в соперничество с выдающимися политиками своего времени Аристидом, Фемистоклом, а затем и Эфиальтом.

Гибель Эфиальта оставила Перикла один на один с противниками демократических реформ, и от его политической гибкости и умения заручиться поддержкой народа зависел выбор путей дальнейшего развития Афин. Борьба за влияние в народе была нелегкой. Самый опасный из противников демократии, сын победителя при Марафоне Кимон, внешне казался намного большим демократом, чем Эфиальт и Перикл. Обладатель огромного богатства, он умело пользовался им в завоевании популярности: были сняты ограды вокруг его многочисленных родовых усадьб, чтобы любой из граждан мог свободно входить и срывать с деревьев плоды, ежедневно он приглашал на обед всех желающих, сколько бы их ни было, одевал с ног до головы стариков, обращавшихся к нему за помощью.

В противовес этой программе частной благотворительности Перикл исходил из того, что не милость богача, а неоспоримое право гражданина на участие в богатстве полиса должно изгнать из Афин нищету.

И свершается чудо. В том же 461 г. до н. э., когда аристократы праздновали уход в Аид Эфиальта, судом черепков низвергнут еще недавно популярный Кимон. Это стало важнейшей победой демократии и возглавившего ее Перикла. Еще семнадцать лет отделяют Перикла от должности первого стратега (444–429 гг. до н. э.), когда, не зная политических соперников, он один будет направлять политику Афин. Но фактически и до избрания первым стратегом внутреннюю и внешнюю политику Афин с 461 г. до н. э. определял он.

«Бельмо на глазу Пирея». Из порта Пирей, отстроенного по инициативе Перикла знаменитым милетским архитектором Гипподамом, открывался радующий взгляд афинянина остров Саламин, напоминая о славной победе над персами и основателе морского могущества страны Афин Фемистокле. Но в том же заливе, отделявшем Аттику от Пелопоннеса, находился небольшой остров Эгина. О богатстве расположенного на нем города, нажившегося на торговле с далеким Западом, ходили легенды по всей Элладе. Периклу, мыслившему себя наследником дела Фемистокла, Эгина виделась «бельмом в глазу» Пирея. Операция по удалению бельма была осуществлена пять лет спустя после гибели Эфиальта, когда Перикл прочно утвердился во главе афинской демократии.

В Эгине, как и в большинстве других полисов Греции, шла борьба между демосом и аристократией. Воспользовавшись просьбой вождей демократии о поддержке, афиняне послали на остров флот из 70 кораблей, захватили остров и разрушили городские стены. Полис Эгина перестал существовать. На острове появились афинские поселенцы.

Престиж главы морского союза возрос настолько, что вскоре и союзная казна, хранившаяся на Делосе, была переправлена на афинский акрополь.

Триеры покидают Пирей. В 444 г. до н. э. Перикл, наконец, был избран на высшую в Афинах должность первого стратега.

Весною этого же года, как только кончились опасные зимние бури, десять афинских триер покинули порт и взяли курс не на Эгину и не к островам Эгейского моря, союзным Афинам, а к берегам Италии. Палубы их заполняли не вооруженные воины, а мирные граждане, все те, кто по предложению Перикла, оформленному постановлением народного собрания, должен был поселиться на новом месте, в землях, принадлежавших когда-то Сибарису.

Незадолго до этого потомки сибаритов обратились к двум гегемонам Эллады – Спарте и Афинам – с просьбой помочь им возродить город. Спарта на этот призыв не отозвалась. Перикл же решил воспользоваться случаем, чтобы внедрить афинскую (ионийскую) колонию между двумя дорийскими – Кротоном и Тарентом.

Колония выросла на небольшом расстоянии от разрушенного за полстолетия до того Сибариса. Отстроенная по Гипподамову плану, она не напоминала своего прославленного предшественника и получила другое название – Фурии. Среди первых поселенцев Фурий были философ Протагор (тот самый, который сказал, что человек – мера всех вещей) и историк Геродот, к тому времени уже прославившийся, но в Афинах остававшийся метеком. Обретя именно здесь впервые после бегства из Галикарнаса гражданство, он завершает свой труд, в который включает и сведения о прошлом народов Италии, в том числе и этрусков, полученные из первых рук.

Поскольку к моменту выведения колонии не прошло и двух лет, как был заключен со Спартой договор о тридцатилетнем мире и дружбе, Перикл сделал все, чтобы появление ионийцев в зоне дорийского влияния не вызвало нежелательного конфликта. Официально новый полис, основанный Афинами, считался 148 колонией не афинской, а общеэллинской – наряду с афинянами, составившими в Фуриях четыре филы, на афинских триерах были переправлены и пелопоннесцы (три филы), и фиванцы (тоже три филы). Надо думать, что это были те из пелопоннесцев и фиванцев, что сочувственно относились к афинской политике, и их присутствие в составе переселенцев ничего не меняло в политических планах Перикла (не случайно в первый же год своего основания Фурии начали войну с дорийским Тарентом). Но правила игры были соблюдены.

Золотой век афинской демократии. С именем Перикла связан наивысший расцвет афинской демократии. Впервые в истории человеческого общества любой бедняк мог реально принять участие в управлении государством. Был отработан и механизм такого участия. Кому заседать в совете пятисот, кому вершить суд в гелиэе – решал слепой жребий. Поднятием рук выбирались только стратег (поскольку должность главы государства и полководца требовала определенных качеств), начальник конницы и казначей, отвечавший за сохранность казны.

«Скромность знания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-нибудь услугу государству», – говорил, по утверждению историка Фукидида, Перикл, подчеркивая преимущества государственного строя Афин. К этому надо добавить, что препятствием не была и скромность средств: благодаря введенной Периклом системе оплаты должностей (2–3 обола в день) можно было не заботиться о пропитании.

Жребий обеспечивал равные возможности любому гражданину, от возможности же проникновения к власти людей, чем-либо себя запятнавших, существовала как будто надежная защита – процедура контроля: отобранные по жребию граждане, прежде чем стать членами суда или совета, проходили проверку перед судьями предыдущего года, а если вынесенное решение казалось несправедливым, могли его обжаловать в высшем суде – народном собрании.

Одновременно Перикл разворачивает широкое строительство, которое не только превращает Афины в самый прекрасный из городов Эллады, но дает заработок тем, кого начал оттеснять с рынка рабский труд. Тех же, кто оказался лишенным земельного участка или имел недостаточный для пропитания надел, стратег наделял землей на территории союзников. Одна за другой партии военных поселенцев – клерухов – покидают Афины, чтобы занять клер самой плодородной земли и своим присутствием обеспечить верность союзников.

Союзники или данники? 10 000 клерухов, расселенных по союзным городам, были внушительной силой. Присутствие их стало особенно важным для Афин после завершения войны с Персией, поскольку исчезновение внешней опасности делало союзников все менее склонными к выплате фороса, из года в год возраставшего и шедшего на масштабное строительство в Афинах и оплату афинских должностных лиц. Естественное раздражение союзников вызывало и то, что афиняне требовали от вошедших в союз полисов отказа от собственной монеты и использования в денежных расчетах только афинских «сов». А требование являться для судебных разбирательств в Афины казалось самым бессовестным грабежом, потому что судили союзников не бесплатно.

Во многих полисах Афинского морского союза находились афинские гарнизоны. Там действовала и афинская администрация, наблюдавшая за ситуацией, ведавшая наряду с местными органами сбором и доставкой в Афины дани. Союзникам приходилось содержать до 700 афинских должностных лиц, находившихся на их территории постоянно, а также оплачивать деятельность периодически посылаемых к ним афинских послов.

Так Афинский морской союз фактически превратился в Афинскую морскую державу. Союзники пользовались автономией, в некоторых полисах сохранялись аристократические и олигархические режимы, но гегемония принадлежала Афинам, осуществлявшим ее с помощью морского флота, складывающегося бюрократического аппарата и гарнизонов в городах. Благами демократии пользовался лишь афинский демос, получавший наибольшие выгоды от гегемонии Афин в союзе.

Некоторые из полисов, еще при Эфиальте поняв, что союз перестал быть добровольным, пытались из него выйти. Они воспринимались как «бунтующие союзники», и их силой оружия, ими же оплачиваемого, водворяли на место.

Щупальца Афин тянутся к Понту. Держа под пристальным вниманием союзников, немедленно пресекая любую их попытку к независимости, Перикл не упускал из виду и главной цели – установления гегемонии над всей Грецией. Поэтому его взор был обращен и к Понту Эвксинскому. Там Афины не имели своих колоний, но большая часть греческих полисов на берегах Понта была колониями Милета, города, входившего в Афинский союз, 150 где при Перикле стоял афинский гарнизон. Афинские гарнизоны находились и в городах на берегах Геллеспонта и Боспора Фракийского – в Византии и Кизике, – не говоря уже о городах Халкидики. Так что афинская демократия могла себя считать наследницей Милета в господстве над Понтом и обладала ключом к нему – проливами.

Среди самых значительных милетских колоний Понта была основанная на его южном берегу Синопа, которая сама основала много колоний, в том числе Трапезунд. В начале V в. до н. э. власть в Синопе захватили тираны, и местные демократы обратились в Афины за помощью. Перикл отправил в Понт мощную флотилию и сам ее возглавил. Тираны были свергнуты. В городе установилась демократия. На земли, отнятые у тиранов, было отправлено 600 афинских клерухов.

Трудно сказать, доплыл ли афинский флот только до Синопы или обогнул весь Понт, побывав в Ольвии и других городах, основанных Милетом. Биограф Плутарха, сообщавший об этой экспедиции, расценивает ее как демонстрацию силы варварским народам. Можно думать, что не только им. Ведь на берегах Понта находились и дорийские колонии, да и государства Пелопоннесского союза, зная о масштабности этой экспедиции, должны были понять, что точно такой поход Перикл может совершить не только на север, но и на запад.

В Пелопоннесском союзе. Усиление Афин не прошло незамеченным в стане противников демократии, общепризнанным вождем которых была Спарта. К середине V в. до н. э. Пелопоннесский союз превратился в мощное военно-политическое объединение. В него вошли все полисы Пелопоннеса (кроме враждовавшего со Спартой Аргоса), ряд городов Средней Греции, в том числе сильный сосед Афин Фивы и мелкие полисы Фокиды, а также прилегающие к Пелопоннесу острова Адриатики. Спарта и большая часть ее союзников были неразвитыми в экономическом отношении государствами со слабо поставленными ремеслами и торговлей; руководящую роль в них играли консервативные общественные прослойки. Но в союз входили и такие ремесленные и торговые центры, как Коринф, Мегары и Сикион, соперничавшие с Афинами. Они-то и обеспечивали потребности союза в оружии и кораблях.

Пелопоннесский союз был организован менее жестко, демократичнее, чем Афинский морской союз. На собрании союзников каждый, даже самый маленький полис обладал одним голосом. Вступление в союз и выход из него были добровольными. Не существовало какой-либо общей администрации, общих финансов и регулярных взносов на нужды союза, за счет которых кормился бы гегемон. В эпоху великого противоборства Спарты и Афин неизвестно ни одного случая, когда бы спартанцы пользовались своим военным превосходством для установления в союзных им городах выгодных для себя политических порядков или наиболее надежных политических деятелей. Это делало Пелопоннесский союз более прочным, чем какое-либо иное военно-политическое объединение Греции.

Первенство Спарты в союзе обеспечивалось не в последнюю очередь тем, что большинство маленьких полисов, чувствовавших себя под надежной охраной Спарты, отдавали ей свои голоса, конкуренты же Афин на рынках Эллады и круга земель не видели в Спарте соперника и могли также рассчитывать на защиту ею своих интересов и выгод.

Поводы и причины войны. Поводы и причины грандиозной схватки, разделившей Элладу на два враждебных лагеря, были в древности проанализированы ее участником, историком Фукидидом. К этому анализу трудно что-либо добавить.

Первый из поводов можно было бы озаглавить «Гордыня потомков феаков». В Адриатическом море к Балканскому полуострову примыкал длинный, в форме искривленного меча остров Керкира (ныне Корфу). Обитатели Керкиры были колонистами Коринфа. Природные богатства и выгодное расположение на морских путях способствовали такому процветанию острова, что уже в 660 г. керкиряне вели войну против своей метрополии и больше не желали иметь с нею ничего общего. Именно тогда они вообразили, что Гомер вывел их предков в образе феаков, оказавших гостеприимство Одиссею, хотя по описанию «Одиссеи» остров феаков Сферия находился не рядом с родиной Одиссея Итакой, а на расстоянии многих дней плавания от нее…

На севере Адриатического моря в окружении иллирийцев, на выдающемся в море полуострове находился Эпидамн, основанный керкирянами, коринфянами и иными дорийцами. Основателем колонии был коринфянин, считавший себя, как и многие коринфские аристократы, потомком Геракла. В Эпидамне, как и во многих других греческих городах, вели борьбу демократы и олигархи. Одержав победу, демократы изгнали олигархов, а те обратились за помощью к иллирийцам и вместе с ними стали нападать на Эпидамн с суши и с моря. Тогда эпидамнийцы отправили послов на Керкиру с мольбой о помощи. Но гордые потомки феаков не вняли этой мольбе, что заставило эпидамнийцев обратиться к Коринфу, поскольку именно коринфянин возглавил предков-колонистов. Коринфяне послали в Адриатическое море флот и вступили в войну с Керкирой, в ходе которой керкиряне поначалу взяли верх (435 г. до н. э.). Потерпев поражение, Коринф целый год готовился к новому походу против самозванцев, мнимых потомков феаков, а те, уже не считая себя дорийцами, обратились за помощью к Афинам и получили от них заверение в поддержке. Перспектива вступления Керкиры в Афинский морской союз означала крушение той системы равновесия, которая удерживала Спарту и Афины от войны. Обладание Керкирой укрепляло Афины на путях в Сицилию и Италию, а также значительно увеличивало афинский военный флот кораблями Керкиры. Коринф требовал объявления Афинам войны, но Спарта, следуя своей консервативной политике, колебалась.

И Коринф начал действовать самостоятельно. Из-за его происков в 432 г. до н. э. вышел из Афинского союза один из полисов Халкидики, Потидея. Для ее защиты Афинам пришлось отправить сильную флотилию и отряд гоплитов.

Не хватало еще одного толчка, еще одного повода для войны, и он не заставил себя ждать. Соседом и давним врагом Афин был полис Мегара. Захват Эгины еще более обострил отношения между соседями. Теперь Эгина стала бельмом в глазу у Мегары, и она вышла из Афинского морского союза. Тогда Перикл объявил Мегаре торговую войну: провел через народное собрание постановление, запрещавшее мегарянам торговать в Аттике, а всем городам союза вступать с Мегарой в торговые отношения. Это было последней каплей, истощившей терпение Спарты. Таковы были поводы войны. А что касается ее причины, то ее определил Фукидид: «Афиняне своим усилением внушили опасения лакедемонянам и вынудили их начать войну».

На созванном собрании пелопоннесских городов было решено предъявить Афинам требование о немедленной отмене постановления, грозившего экономической смертью торговому городу. Афины требование отвергли, и на этом дипломатия смолкла, – решение взаимных обид было передано в руки Ареса.

План и случайность. Перикл правильно оценивал обстановку и понимал, что сила Афин, подступ к которым охраняет мощный флот, в экономическом потенциале: война на истощение давала им явное преимущество. Поэтому стратег распорядился, чтобы при появлении спартанцев на территории Аттики сельские жители, покинув поля, укрылись за стенами Афин.

И, видимо, события развивались бы в соответствии с тактикой Перикла, если бы у Спарты не появилась неожиданная союзница – эпидемия, занесенная на кораблях вернувшимися из дальних плаваний моряками. Скученность населения, собравшегося в стенах города со всех окрестностей, способствовала стремительному распространению болезни. Историк Фукидид, сам переболевший в сравнительно легкой форме, свидетельствовал: «Пелопоннесцы расположились в Аттике и стали опустошать поля. Немного дней пробыли они в Аттике, как появились первые признаки болезни среди афинян <…> Столь свирепой чумы и такой смертности людей, насколько помнится, не было еще нигде <…> Первое время врачи лечили, не зная характера болезни, и чаще всего умирали сами <…> Всякое человеческое искусство было бессильно против болезни <…> Сколько люди ни молились в храмах, сколько ни обращались к оракулам и тому подобным средствам, все было бесполезно. Наконец, одолеваемые бедствием люди оставили и это <…> Умирали и те, за которыми не было ухода, равно как и те, которых окружали большими заботами <…> При уходе друг за другом люди заражались и умирали <…> В довершение к постигшему бедствию афиняне были угнетены еще скоплением народа с полей в городе <…> Так как домов недоставало и летом они жили в душных хижинах, то и умирали при полнейшем беспорядке. Умирающие лежали один на другом, как трупы, или ползали полумертвые по улицам и около всех источников, мучимые жаждой. Святыни, где расположились в палатках пришельцы, полны были трупов <…> Люди, не зная, что с ними будет, перестали уважать и божеские и человеческие установления. Все обряды, какие совершались раньше при погребении, были попраны, и каждый совершал похороны, как мог».

Может быть, эпидемия и пошла бы на спад, если бы земледельцы покинули охваченный ею город, но за стенами его с неменьшей силой, чем болезнь, свирепствовали спартанцы, разоряя поля и вырубая оливковые сады. В эту первую летнюю кампанию они пробыли в Аттике почти сорок дней, не покинув ее даже тогда, когда к берегам Пелопоннеса отплыла возглавленная Периклом эскадра. Болезнь не пощадила афинян и на триерах – полторы тысячи воинов из четырех погибли в пути. Болезнь продолжала свирепствовать и весь следующий год, усилившись, когда новое вторжение спартанцев опять заставило аттическое население спасаться в городе. Охваченные отчаянием, граждане стали обвинять во всех несчастьях Перикла, и ему не без труда удалось восстановить поколебленный авторитет.

Трудно сказать, как могли развернуться дальнейшие события, если бы, когда, казалось, все самое страшное было позади и эпидемия, наконец, стала отступать, на третьем году войны, не заболел и вскоре умер Перикл.

Демагоги Клеон и Гипербол не обладали полководческими талантами и свое неумение компенсировали заигрыванием с демосом, идя у него на поводу в боязни потерять власть. Воинственные выкрики и угрозы в адрес неприятеля не могли заменить продуманных действий. Война затягивалась: продолжали совершать набеги на Аттику спартанцы, наносил ощутимые удары Пелопоннесу афинский флот. Но ни одна из сторон не имела явного преимущества. Между тем в Афинах набирает силу партия мира. Против Клеона, сторонника самых решительных действий, все больше единомышленников объединяет самый богатый из граждан города, Никий. На великих Дионисиях афиняне сочувственно встречают комедию Аристофана, в которой высмеивается «кожевник» Клеон, одурачивающий одряхлевший демос, и звучит призыв к миру. В 421 г. до н. э., после смерти Клеона, со Спартой был заключен мирный договор, получивший по имени инициатора примирения название Никиева. В соответствии с традиционной практикой он был заключен на тридцать лет, но принес всего лишь шестилетнее перемирие.

Сицилийская авантюра. В древности была высказана мысль: народные массы похожи на море, спокойное само по себе, политический же деятель сходен с ветром, который может поднять на морской поверхности такую бурю, что и сам будет сметен и ввергнет в гибель народ. Таким ветром, нарушившим установившееся после Никиева мира спокойствие, стал честолюбец Алкивиад, ученик Сократа, кажется, ничему не научившийся у своего учителя. На агоре и улицах Афин уже в начале 415 г. до н. э. можно было видеть возбужденные группки юношей, горячо обсуждавших предложенный Алкивиадом план: нанести Спарте удар не так, как пытались сделать десять лет подряд Перикл и Клеон, а со стороны союзных ей городов Сицилии. Если напасть на Сиракузы, уверяли сторонники Алкивиада, остальные полисы острова, ненавидящие город тиранов, немедленно перейдут на сторону афинян, не говоря уже о многочисленных местных племенах. Многие старики призывали не слушать юнцов: чему хорошему научит щеголь Алкивиад! Пусть он храбрый воин и неплохой полководец, но что можно ждать от человека, следящего за своей внешностью, словно женщина, и не выпустившего из своего дома художника, пока тот не расписал ему стены. Взывая к мудрости сограждан, Софокл поставил на очередных Дионисиях трагедию «Камик», которая должна была послужить предостережением горячим головам, – положенный в основу трагедии сюжет повествовал о том, как могущественный критский царь Минос, преследуя бежавшего от него Дедала, нашел в Сицилии бесславную смерть, будучи погублен местным царьком, приютившим Дедала.

Бурным было народное собрание, принявшее решение об отправке в Сицилию грандиозной экспедиции, во главе которой были наделенные равными правами три полководца, среди них – пылкий Алкивиад и осторожный Никий, убежденный сторонник мира.

Все было готово к выходу в море. Но противники безумного плана не сдавались. Накануне отплытия кто-то отбил носы стоящим на перекрестках гермам – священным столбам с головой Гермеса. И вновь закипели страсти. Случившееся было воспринято и как дурное предзнаменование (все-таки Гермес среди прочих своих обязанностей покровительствовал пути), и как кощунство, которое нельзя оставить безнаказанным. Недруги Алкивиада кричали, что это его рук дело.

Афинские триеры были уже в пути, когда быстроходный корабль, посланный вдогонку флотилии, принес весть о новом решении: Алкивиада приглашали на суд. Не сомневаясь, чем кончится судебное разбирательство, когда армия за пределами Афин, Алкивиад, не отягощенный характерным для полисного грека чувством патриотизма, сумел бежать. Не желая вести на чужбине скромную жизнь как частное лицо, он направился в Спарту, чтобы предложить свои услуги в борьбе с родным городом. Совет, который дал спартанцам Алкивиад, был губителен для его родины: не совершать, как обычно, набеги на Аттику, а обосноваться там постоянным лагерем.

Тем временем лишенные инициативного полководца войска афинян высадились в Сицилии и начали военные действия. Вскоре они оказались запертыми в ловушке. Время отступления было упущено: нерешительный Никий был к тому же еще и суеверен, он не захотел двигаться, пока не пройдут дни, положенные для жертвоприношения по поводу лунного затмения.

Все афинское войско было захвачено, пленников продали в сицилийские каменоломни, откуда редко кто выходил живым. Исключение, как рассказывали впоследствии греки, было сделано лишь для тех, кто мог почитать победителям наизусть из трагедий Еврипида.

Флот за персидское золото. Военные действия до Никиева мира показали Спарте, что одержать победу над Афинами нельзя с помощью только сухопутных войск. Спартанцы с помощью союзников создают флот. Содержание его обходилось так дорого, что спартанский полководец Лисандр обратился за помощью к брату персидского царя и сатрапу Малой Азии Киру. Персии была выгодна победа Спарты, ибо Афины контролировали греческие полисы Малой Азии, которые, в случае поражения афинян, возвращались под власть персидского царя. Поэтому Кир от имени царя передал Лисандру огромную сумму в 500 талантов для уплаты жалованья морякам. А когда Лисандр высказал сомнение, хватит ли их, Кир пообещал отдать на содержание флота в случае необходимости все свое имущество. «А если не хватит и его?» – спросил спартанец. «Тогда я сломаю золотой трон, на котором сижу, и отдам его тебе для такого дела».

Новый флот, ставший таким образом орудием не только спартанской, но и персидской политики, начал успешные действия в Ионии и проливах – самых уязвимых пунктах Афинской державы. И все же афинскому флоту удалось одержать победу при Аргинузских островах, уничтожив семьдесят спартанских триер. Это было все, на что оказались способны Афины: их средства и силы были исчерпаны. Наскоро собранный афинский флот попал в подготовленную Лисандром ловушку у Эгоспотам и был почти полностью уничтожен (406 г. до н. э.).

Мир. «Триера “Паралия”, – пишет современник событий Ксенофонт, – прибыла в Пирей ночью и оповестила афинян о постигшем их несчастье. Ужасная весть переходила из уст в уста, и громкий вопль отчаяния проник сквозь Длинные стены из Пирея в город. Никто не спал в эту ночь. Оплакивали не только погибших, но и самих себя».

Афиняне оказались в безвыходном положении. Осажденные с моря и с суши, они не имели ни флота, ни продовольствия, чтобы выдержать осаду. Между тем вопрос об условиях мира с Афинами уже решался на собрании членов Пелопоннесского союза. Победитель Лисандр, поддержанный эфорами, предложил заключить мир, поставив условием уничтожение Длинных стен и укреплений Пирея, выдачу всех кораблей, возвращение изгнанников, вступление Афин в число союзников Спарты и признание ее гегемонии. Коринф, Фивы и многие другие союзники Спарты резко выступали против этих условий, считая их чрезмерно мягкими. Они требовали разрушения Афин. Но большинство поддержало Спарту.

Афины вынуждены были принять условия мира. Полюбоваться зрелищем разрушения афинских стен сошлись в большом количестве мегарцы, фиванцы и другие соседи афинян. Флейтистки исполняли музыку, под которую спартанцы всегда шли в бой – победить или погибнуть. И под это музыкальное сопровождение крушились стены великого города. Может быть, кто-то и плакал в толпе, но один из зрителей, сторонник спартанских порядков афинянин Ксенофонт, сообщает: «Стены были срыты при всеобщем ликовании под звуки исполняемого флейтистками марша. Этот день считали началом свободной жизни для эллинов».

Поражение рождает тиранию. Для составления новой конституции, которая должна была утвердить новый общественный порядок взамен демократии, ненавистной всем, кроме тех, кто кормился за ее счет, были выбраны тридцать политических деятелей из числа олигархов. Но они не стали заниматься составлением нового свода законов, а принялись расправляться со своими политическими противниками. Первыми полетели головы сикофантов, промышлявших доносами. Конечно, их никому не было жалко. Затем они послали гонцов к Лисандру с просьбой поставить в Афинах спартанский гарнизон. И гарнизон занял место на акрополе. После этого, под прикрытием спартанцев, начались аресты и казни без разбора. Правление тридцати олигархов вошло в историю как владычество «тридцати тиранов». За восемь месяцев их правления было уничтожено не менее полутора тысяч человек. Каждому из тиранов разрешалось арестовать одного метека и захватить его имущество. Казни не избежали и умеренные олигархи, пытавшиеся положить предел произволу.

Один из бывших стратегов, Фрасибул, находившийся в Фивах, выступил с группой сторонников в Аттику и укрепился близ Декелей, а затем захватил Пирей. В результате в самих Афинах к власти пришли умеренные олигархи. При посредничестве Спарты между демократами и умеренными олигархами установился мир, была объявлена амнистия, не коснувшаяся тридцати тиранов.

Тексты

1. СТРОИТЕЛЬНАЯ ПОЛИТИКА ПЕРИКЛА: ЗА И ПРОТИВ

Плутарх. Перикл, 11–12

<…> Изо всех государственных преобразований Перикла более всего недовольства у врагов Перикла и больше всего нападок на него в народных собраниях вызвали постройки. «Афинский народ, – кричали они, – теряет уважение эллинов, все ругают его за то, что он перенес общеэллинские деньги из Делоса в Афины. Оправдать эту меру перед нападающими было удобней всего ссылкой на опасность нападений варваров, из-за чего пришлось взять общую казну оттуда и хранить в неприступном месте. Теперь Перикл лишил нас и этого, и вся Эллада считает, что над ней совершают открытое насилие и распоряжаются деспотически: эллины видят, что средства, принудительно взыскиваемые с них для ведения войны, мы тратим на то, чтобы наш город, точно развратница, мог раззолотить и разубрать себя, обвешавшись дорогими камнями, статуями и храмами, стоящими тысячи талантов». В ответ на это Перикл объяснял народу, что афиняне не обязаны давать своим союзникам отчет в расходовании денег, так как афиняне сражаются за них и отражают нападения варваров. Союзники же не выставляют ни конницы, ни кораблей, ни гоплитов, а только вносят деньги; ясно, что эти деньги принадлежат уже не тем, кто их платит, а тем, кто их получает, если только они выполняют то, за что им платят деньги. Государство в достаточной мере обеспечено всем, что нужно для войны, поэтому оно правильно поступает, тратя свои средства на то, что, будучи выполнено, даст ему вечную славу, а пока выполняется, дает афинянам готовые средства к существованию, так как эти мероприятия требуют применения всяческих ремесел и нуждаются в самых разнообразных работах. Ни одна специальность не остается при этом неиспользованной, ни одни руки не остаются в бездействии. Благодаря этому почти все государство может себя содержать на жалованье, одновременно и украшая себя и удовлетворяя свои насущные потребности. И действительно, люди, бывшие в цветущем возрасте и в расцвете сил, получали свое пропитание из государственных средств в вознаграждение за военную службу; но Перикл не хотел, чтобы чернь, не сражающаяся в строю и занимающаяся ремеслом, оставалась без государственной поддержки, и в то же время считал нежелательным, чтобы она получала деньги, ничего не делая и проводя время в праздности.

2. РЕЧЬ ПЕРИКЛА НА ПОХОРОНАХ ПАВШИХ ВОИНОВ

Фукидид, II, 37, 38

Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами, скорее, служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим, потому что зиждется не на меньшинстве, а на большинстве. По отношению к частным интересам законы наши представляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другими не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или ином деле; равным образом скромность знания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству… Одним и тем же лицам можно у нас заботиться о своих домашних делах и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных. Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности.

3. «СОВЕТ И НАРОД ПОСТАНОВИЛИ…»

(Постановление народного собрания Халкиды и Афин после подавления афинянами попытки халкидян выйти из Морского союза)

По следующим пунктам пусть принесут присягу совет и судьи афинян: я не изгоню халкидян из Халкиды и не разорю их города, и честного человека без суда и без постановления народа афинского не лишу гражданских прав, не накажу изгнанием, не арестую, не убью, не отниму ни у кого денег, не поставлю на обсуждение приговора ни против общины, ни против какого-либо частного лица без предуведомления. И когда придет посольство, я по мере возможности помогу ему получить аудиенцию у совета и народа в течение 10 дней, когда буду состоять пританом. Это я буду соблюдать по отношению к халкидянам, если они будут повиноваться народу афинскому <…>

По следующим пунктам пусть принесут присягу халкидяне: я не изменю народу афинскому ни хитростями, ни происками какими-либо, ни словом, ни делом и не послушаюсь того, кто задумает изменить. И если кто-нибудь изменит, я сообщу афинянам. И подать я буду вносить афинянам такую, какую выхлопочу от афинян. И союзником я буду насколько могу лучшим и добросовестным. И народу афинскому буду помогать и содействовать, если кто-нибудь будет наносить обиду народу афинскому, и буду повиноваться народу афинскому. Пусть принесут присягу из халкидян все совершеннолетние. А если кто не даст присяги, тот да будет лишен гражданской чести и пусть имущество его будет конфисковано…

4. НАДПИСЬ (ок. 420 г. до н. э.)

Кто будет чеканить в городах Морского союза серебряную монету и будет пользоваться не афинскими монетами, весами и мерами, но иноземными, подлежит наказанию. Частные лица сдают иноземную монету, когда пожелают, а город [Афины] должен ее обменять [на афинскую]. Каждый должен составить список [сдаваемых денег] и представить его на монетный двор, эпистаты же, приняв этот список и занеся его на доски для публичных объявлений, должны выставить их у монетного двора для осмотра каждому желающему, занеся отдельно иноземные деньги и отдельно местные.

5. ВИНОВНИКИ ПЕЛОПОННЕСКОЙ ВОЙНЫ

Аристофан. Ахарняне, строка 515 и сл.

Зачем одних спартанцев обвиняем мы?

Ведь среди нас – речь не идет о целом городе —

Людишки есть негодные, беспутные,

Бесчестные, фальшивые, доносчики,

Фискалят, видя плащики мегарские.

Чеснок заметят, свинку или зайчика,

Увидят тыкву или соли горсточку, —

«Мегарские!», вскричав, доносят тотчас же.

Да это мелочь, это так уж принято.

Но вот в Мегарах, после игр и выпивки,

Симефу-девку молодежь похитила.

Тогда мегарцы, горем распаленные.

Похитили двух девок у Аспазии.

И тут война всеэллинская вспыхнула —

Три потаскушки были ей причиною.

И вот Перикл, как олимпиец, молнии

И громы мечет, Элладу потрясая всю <…>

Тогда мегарцы, натерпевшись голода,

Спартанцев просят отменить решение,

Что из-за девок приняли афиняне <…>

Тут началось бряцание оружием.

Глава IX

Духовная и материальная культура полисов (V в. до н. э.)

Наивысший расцвет греческой культуры, распространившийся на все сферы знания и искусства, приходится на V в. до н. э. За предшествующие столетия развития полиса, в том числе и в процессе колонизации, была устранена социальная напряженность в гражданском коллективе, созданы предпосылки для экономического процветания. Политические изменения – победа демократических структур – расширили возможности духовного обогащения полисного коллектива. Театр, архитектура, скульптура, монументальная живопись развиваются в расчете на восприятие всего общества, а не только его аристократической верхушки. Важным стимулом для подъема духовных сил народа и культурного творчества была победа над персидской монархией.

В этот период творения ума и рук, теряя свою былую беспомощность, обретают классическое совершенство. Это искусство не просто победителей, но людей, ощущавших, что их победа выражает разлитую в космосе божественную гармонию, которую они постигли и которая навек является их достоянием. Эта уверенность в единстве мира и своем единении с ним пронизывает каждую колонну, рельеф, статую, а также их сочетание в храме, вписывающемся в окружающую природу и как бы составляющем ее продолжение. Так же и человеческая мысль, выбираясь из лабиринта мифологических представлений, не превращается в сухую абстракцию, она исходит из идеи целостности мира и неизменности господствующих в нем гармонии и красоты.

Ведущая роль в развитии культуры в это время перешла к Афинам. Если в борьбе за гегемонию в Греции у афинян всегда были соперники, то в том, что приносит вечную славу, – в искусстве и литературе – им не было равных. Через полтысячелетия после Перикла это констатировал второстепенный римский историк: «Один город Аттики на протяжении многих лет прославился большим числом мастеров слова и творения, чем вся Греция, так что можно подумать, будто части туловища греческого народа так или иначе распределены между другими греческими городами, а Дух заключен за стенами одних Афин».

Градостроительство. В войнах с персами и карфагенянами пострадали и были обезображены многие греческие города и храмы. Их восстановление воспринималось гражданами полисов не просто как житейская необходимость, но как своего рода акт восстановления справедливости и возмещения урона, нанесенного полисным богам. Возрождаемые города приобретали новую планировку и совершенно иной облик.

В 479 г. до н. э. началось восстановление полностью сожженного и разрушенного персами Милета, существовавшего еще во II тысячелетии до н. э. Расположенный на выдающемся в море изрезанном глубокими бухтами полуострове, город приобрел шахматную планировку. С юга на север и с запада на восток его пересекли две расположенные под прямым углом магистрали. Ширина новых улиц по сравнению со старыми почти удвоилась. Милет стал опытной моделью для перепланировки Пирея, осуществленной милетянином Гипподамом. Пирей – одновременно торговый порт Афин и военная база флота, принесшего Греции победу, – превратился из нагромождения кривых и грязных улочек в благоустроенный город. На одной из его центральный улиц появилось три агоры. Гипподам возглавил также строительство афинской колонии Фурии на месте разрушенного Сибариса. Среди переселившихся в построенный Гипподамом город афинян был и галикарнесец Геродот, начинавший свой великий труд словами: «Я Геродот, фуриец…»

Великим деянием рук человеческих, достоянием веков («ктемата эйс аэй») стал акрополь Афин. Голый, опаленный пламенем войны городской холм был превращен в Олимп демократии, еще не ставшей «властью худших». Этому новому акрополю, вознесшемуся на месте разоренного Ксерксом, будет дано на века сохранить в мраморе краткий, но ослепительный взлет демократических Афин, увенчать их победу над восточной деспотией. Акрополь был триумфом поколения победителей, а вход в него Пропилеи – триумфальной аркой. Но у тех, кто ее воздвиг, хватило такта не украшать свод и стены картинами унижения побежденных. Подобно тому как в водах, омывающих Саламин, была одержана победа меньшими силами и разумом немногих, так и акрополь представлял в обобщенном виде победу творчества над ремеслом, гармонии – над хаосом. Даже теперь, через два с половиной тысячелетия, из колонн и обломков рельефов складываются мраморные буквы: «Я, Фидий, афинянин…»

Автором этого гимна, как и всего художественного оформления Парфенона, воздвигнутого архитекторами Иктином и Калликратом, был друг Перикла Фидий. Создавая образы людей и богов, Фидий не следовал каким-либо жреческим канонам, – он воплощал свойственные своему времени представления о месте человека в мире и в государстве, о человеческой природе мудро управляющих миром богов. Во внутренней части Парфенона находилась выполненная Фидием из золота, дерева и слоновой кости статуя богини Афины, считавшаяся одним из чудес света. На щите богини Фидий изобразил себя (в виде плешивого старца) и своего друга Перикла среди воинов. Это послужило поводом для обвинения художника в кощунстве, и он был брошен в тюрьму. По одной версии, он и умер в заточении, по другой – был то ли выкуплен, то ли похищен чужеземцами и покинул Афины. Неподалеку от Парфенона находился другой храм – посвященный Афине, Посейдону и царю Эрехтею. Его воздвигли на месте следа, будто бы оставленного трезубцем Посейдона, где после изгнания персов пустила ростки священная маслина. Обращенный фасадом в сторону Парфенона, Эрехтейон контрастировал с ним небольшими размерами и всем своим интимным обликом, подчеркнутым фигурами дев Кариатид, которые выполняли функции колонн для одного из портиков.

Эрехтейон – единственное сооружение, возведенное в Афинах времен Пелопоннесской войны, когда из-за истощения казны строительство прекратилось. Самого города благоустройство не успело коснуться. Вплоть до начала IV в. до н. э. Афины представляли собою беспорядочную застройку с тесными и кривыми незамощенными улочками. Грязь и нечистоты, особенно в кварталах ремесленников, в районах боен и рынков были источниками частых эпидемий.

Но те, кто приезжал в Афины со всех концов ойкумены, словно бы этого и не замечали – их взгляд приковывал вид величественного комплекса акрополя, открывавшегося из любой точки. Не менее прославленный, чем афинский акрополь, архитектурный ансамбль возник между речками Алфей и Кладей в Олимпии, на месте проведения общегреческих игр. Центральное положение в нем занимал храм Зевса, построенный между 470 и 445 гг. до н. э. архитектором Либоном. Стены храма дорического ордена были не из мрамора, а из известняка, покрытого гипсовой штукатуркой. Святилище обрамлял фриз, на двенадцати метопах которого изображались подвиги Геракла, считавшегося основателем состязаний в Олимпии. В глубине храма находилась огромная (свыше 15 м) статуя Зевса, выполненная в той же технике, что и статуя Афины в Парфеноне, и тем же скульптором Фидием, прожившим в Олимпии, согласно свидетельствам древних авторов, восемь лет. (Это сообщение подтвердилось в ходе раскопок середины нашего века: в обнаруженной мастерской скульптора нашли сосуд с надписью: «Я принадлежу Фидию».) На противоположном конце священного участка Олимпии, под склонами холма Кроноса, располагались храм супруги Зевса Геры, небольшой, небогатый по оформлению, но значительно более древний, и другие храмы и постройки, предназначенные для состязаний и тренировки атлетов.

Скульптура и живопись. Разительные изменения пережила в V в. до н. э. греческая скульптура. В ней уже нет и остатка условностей, делавших фигуры людей и богов скованными, нединамичными, – изображение приближиется к реальности. С мраморных и бронзовых лиц навсегда исчезает «архаическая улыбка», которая может показаться выражением неуверенности в собственных силах.

Достижения искусства ваяния времен расцвета полиса связаны с именами Фидия, Мирона, Поликлета. В статуе Мирона «Дискобол» наклон корпуса метателя и его разворот, напряжение мускулов таковы, что создается иллюзия преодоления неподвижности камня и зритель воображением прочерчивает и выброс руки, и траекторию полета диска. В другом известном произведении Мирона – скульптурной группе «Афина и Марсий» – не просто иллюстрируется миф, а раскрывается контраст характеров: спокойствие богини и суетливость вороватого варвара, в ужасе роняющего брошенный и проклятый ею музыкальный инструмент. В древности существовало мнение, что этой группой Мирон хотел выразить превосходство афинян над враждебными соседями беотийцами, почитавшими Марсия.

В творчестве Поликлета ведущая тема – совершенство человека-гражданина и защитника полиса. Статуя «Дорифор» изображает юношу, сочетающего силу, красоту и спокойствие. Поликлет в несохранившемся трактате «Канон» теоретически разработал пропорции идеальной человеческой фигуры, соотношение размеров ее частей – головы, торса, рук, ног. «Дорифор» создан в соответствии с выкладками этого трактата, поэтому и статую называют «канон». Тогда же была сделана первая попытка изображения летящей фигуры. Богиня победы Ника как бы слетала с пьедестала навстречу олимпийскому победителю. Ощущение легкости передавалось складками прилегающей к телу одежды, словно бы впитавшей влажность морского ветра.

Античная живопись в силу непрочности материала, которым работали художники, почти полностью уничтожена временем. Но, судя по многочисленным отзывам ценителей, это искусство не уступало скульптуре, дошедшей до нас в римских копиях, а иногда и в оригиналах. Восторг античных людей вызывали работы живописца Полигнота, современника Фидия. Его картины на деревянных досках украшали стены храмов и общественных зданий в Дельфах, Платеях и, главным образом, в Афинах, где он, уроженец острова Фасос, получил афинское гражданство. Наиболее прославленной была картина «Разрушенный Илион», выставленная в здании для отдыха в Дельфах. Входящему в помещение открывалась сложная композиция, объединенная не только сюжетом, известным из киклических поэм, но и общим настроением обреченности. Победители, прославленные Гомером герои, заняты будничным делом: грабежом, надругательством над женщинами, расправой над пленниками, разрушением городских стен. Побежденные либо объяты ужасом, либо, уже смирившиеся со своей участью, безразличны. Художник не просто воспроизвел описанную поэтами сцену гибели великого города, – он вложил в свое произведение глубокий философско-этический смысл. Он воссоздал красками трагедию, которая глубоко волновала современников греко-персидских войн. Он показал войну как зло, как нарушение этических законов. Глядя на картину, античный зритель приходил к мысли, что кара, которую вскоре понесут победители Трои – Агамемнон, Менелай, Одиссей, – ими заслужена.

Театр. Чувства, пробужденные величественными храмами акрополя, угублялись, если их посетителю выпадало счастье побывать в дни Великих Дионисий в театре, ступени которого были вырублены в священной скале того же акрополя. Великолепные в своей неподвижности образы героев и богов здесь оживали в пестрых сценах, воссозданных гением великих драматургов и воспитателей афинского гражданства.

Древо греческого театра уходило своими глубинными корнями в культ плодородия, связанный с именем бога Диониса, в игры, имевшие целью стимулировать производительные силы природы. Отходящие от единого ствола две ветви театрального действа – трагедия и комедия – выражали, соответственно, скорбь о неизбежной гибели умирающего бога и ликование по поводу его воскресения. Сами названия обоих жанров связаны с праздником Диониса. Трагедия – дословно: песнь козлов (по ряженым, одетым в козлиные шкуры); комедия – по «комосу», шумному шествию участников праздника, уже отдавших должное дарам Диониса. Такие обряды и такие празднества существуют у всех народов, но только в Афинах, на границе VI и V вв. до н. э., они, будучи переосмыслены, превращаются в подлинное искусство, отражающее проблемы полисной жизни, философии и морали.

Актеры классического греческого театра (только мужчины, игравшие и женские роли) появлялись перед зрителями в масках, что соответствовало духу дионисийского празднества как процессии ряженых. Маска символизировала характер героя, а их смена – изменение настроения. Маска приближала актера к зрителям самых дальних рядов, равно как и обувь с толстой подошвой и высокими каблуками – котурны.

Театральное действие потребовало определенных условностей в декорациях и их размещении. Например, появление актера из левой двери означало прибытие из города, из правой – с чужбины. Центральная дверь предназначалась только для богов.

В некоторых случаях, предусмотренных пьесой, боги спускались на орхестру – место хора и актеров – сверху с помощью особого приспособления («бог из машины»). Присутствие хора, с которым актер порой обменивался репликами, влияло на весь ритм спектакля и технику речи – речитатив.

Состязательность, пронизывавшая всю полисную жизнь, сказалась и на организации театральных зрелищ. Правом предлагать свои произведения в дар Дионису обладал каждый гражданин и даже метек. Но авторитетная комиссия (из числа архонтов) отбирала лишь трех авторов трагедий и, соответственно, комедий. Вслед за тем в течение десяти месяцев шла подготовка выбранных пьес к показу. Средства на постановку давали удостоившиеся этой чести богатые граждане – хореги, вплоть до представления содержавшие хоры и оплачивавшие их наставников.

И вот наступал день – нет, еще не долгожданного зрелища, а препровождения в театр главного зрителя и судьи – самого Диониса. С утра его статую, соблюдая все предосторожности, предусмотренные церемонией, выносили из храма и несли в сопровождении вооруженных юношей-эфебов на агору, где возле алтаря олимпийским богам разворачивалось грандиозное жертвоприношение в его честь, а вечером, уже в темноте, освещаемые множеством факелов, эфебы, приплясывая под звуки флейт, доставляли бога в театр, на выделенное ему почетное место.

В течение двух последующих дней десять хоров от десяти фил состязались вокруг алтаря Диониса, прославляя великого бога дифирамбами (так назывались гимны, ему посвященные). К вечеру последнего из этих дней становились известны победители, и это давало повод к началу пиров, в которых участвовали все граждане Афин.

Наконец, на четвертый день Великих дионисий открывались театральные представления. В театр собирались с подушками и провизией, еще затемно, чтобы занять места поудобнее. Садиться можно было где угодно, кроме первых почетных рядов, предназначенных для должностных лиц, жрецов, победителей олимпийских игр и, конечно же, кресла жреца Диониса.

До начала торжества в театре было шумно: нечасто представлялась возможность встретить старых знакомых, поделиться семейными и полисными новостями. Но вот с первыми лучами солнца все стихало. Начинались официальные церемонии, совсем не случайно приуроченные к празднику Диониса, – ведь в театре присутствовали все граждане: наиболее бедным из них со времени Перикла выдавались специально «театральные деньги» (теорикон), обеспечивавшие прожиточный минимум в дни, посвященные зрелищу.

Перед афинянами проходили рабы, пронося дары союзников, да и на богатства собственного города, выставленные на всеобщее обозрение в орхестре, было любо посмотреть. Затем полис демонстрировал благодарность тем, кто совершил подвиг или оказал услугу городу. Вспоминали погибших в сражениях за отечество и их сыновья, если они в тот год достигли совершеннолетия, поименно выкликаемые глашатаем, получали от города положенное гоплиту вооружение. Затем глашатай вызывал тех, кому за заслуги присуждался золотой венок.

Во время наступившего короткого перерыва вновь поднимался нестройный гул – темпераментные зрители не могли не вернуться к воспоминаниям о павших друзьях, не обменяться мнениями о справедливости или несправедливости наград. В шум голосов врывался поросячий визг – предвестник еще одной священной церемонии. Принеся на глазах зрителей в жертву нескольких поросят, жрец Диониса кропил публику их кровью, а служители разносили кусочки священного мяса по всему огромному театру, чтобы каждый в многотысячной толпе собравшихся мог, проглотив свою долю, приобщиться к божеству.

На протяжении трех четвертей века всего чаще ставились произведения Эсхила, Софокла и Еврипида, время жизни которых любившие сопоставления греки связывали с одним из сражений века, говоря, что Эсхил был участником Саламинского боя, шестнадцатилетний Софокл пел в хоре мальчиков, прославлявших великую победу, а Еврипид будто бы в этот день появился на свет.

В тревожные строки их трагедий легли, найдя у каждого из этих поэтов свое неповторимое выражение, переживания эпохи, полной героизма и отчаяния, философских раздумий о добре и зле, человеке и божестве. Эсхил, переживший войну с персами, участник ее главных сражений, всем своим творчеством стремился решить философскую проблему человека и его места в космосе, установленного ему богами. Трактовка отношений человека и божества (или божественного порядка) у Эсхила уже не совпадает с примитивным, традиционным для времени господства аристократии мировоззрением. Царь Ксеркс, приказавший высечь плетьми непокорное ему море, трактуется в трагедии Эсхила «Персы» не просто как безумец, осмелившийся оскорбить Посейдона, но как преступник, посягнувший на естественное, установленное природой и освященное божеством распределение моря и суши. Далека от архаического представления о мести божества мифическая история преступлений царей Аргоса, раскрытая Эсхилом в самом зрелом из его произведений «Орестейе». Зрители этой трилогии могли ощутить, от какой пучины бедствий избавлен их полис, живущий по справедливым, угодным богам законам.

В трагедии Эсхила «Прикованный Прометей» переосмыслен мифологический сюжет о титане, благодетеле человечества. Кража им огня и передача его людям рассматривается как проблема соотношения между насильственным действием, имеющим для людей благотворные последствия, и связанным с ним нарушением установленного богами порядка. Ввиду того, что сохранилась лишь одна часть трилогии, мы можем только догадываться, как решает драматург этот конфликт, но в дошедшей до нас части трилогии Прометей рисуется как непримиримый борец за справедливость, а отец богов Зевс приобретает облик деспота и тирана, подобного тем, от владычества которых освободились Афины.

Софокл, младший современник Эсхила, жил в эпоху Перикла – время высочайшего расцвета Афин и, одновременно, начала кризиса полиса. Единения граждан перед лицом общей угрозы уже не существовало. Человека теперь страшили не стихия внешнего хаоса, а несправедливость власть имущих, сам полис, становящийся орудием этой несправедливости.

С особой остротой встает волновавшая умы еще с гомеровских времен проблема судьбы и личности. Столкновение человека с судьбой с потрясающей силой рисует Эсхил в наиболее известной его трагедии «Царь Эдип».

В Фивах царствует Эдип, удостоенный трона за освобождение города от сфинкса, преграждавшего в него путь. Царствует долго и безмятежно. И вдруг на город обрушивается невиданный мор. Эдип пытается выяснить причины гнева богов. Постепенно царю становится известно то, что зритель знал еще до начала развернувшегося на орхестре действия. Правившему до него в Фивах царю Лайю было предсказано, что родившийся у него сын убьет его и женится на матери; решив избежать рока, несчастный отец приказывает рабу отнести новорожденного в горы и бросить на растерзание диким зверям, но тот, нарушив приказ, передает младенца пастуху коринфского царя. Ребенок становится приемным сыном и наследником коринфских владык. А дальше… Дальше Эдип уже помнил сам, как, названный кем-то найденышем и не добившись прямого ответа от родителей, он направился в Дельфы, где узнал от оракула, что ему предначертано роком убить отца и жениться на собственной матери. И чтобы избежать преступлений, Эдип решил никогда не возвращаться в город, который считал родным. И вот сейчас, когда после долгих лет счастливого царствования в Фивах он узнал правду о своем происхождении, перед ним раскрылась истина: случайно убитый по дороге в Фивы путник был царем Фив и его родным отцом, а царица, отданная благодарными фиванцами ему в жены, – матерью. Так Эдип узнает, что не кто иной, как он сам виновен в бедствиях города. Эдип прозрел. Но это прозрение – самое страшное потрясение, какое может пережить человек. И Эдип ослепляет себя, осознав глубину невольного преступления.

Да, неотвратимый рок победил, но вступивший с ним в борьбу человек морально оказался сильнее предначертанной богами судьбы, и в этой духовной силе человека – один из секретов вечности, обретенной трагедией Эсхила.

Не менее вечная проблема – человек и государство – раскрывается в трагедии Софокла «Антигона». В Фивах, после того как их покинул Эдип, правят его сыновья. Но, не поделив между собой власть, братья вступают в конфликт. Один из них, Полиник, бежав из города, приводит для борьбы против него семерых героев, в прошлом фиванских граждан. И, как это случается в гражданских войнах, братья оказываются врагами. Полиник нападает на город, Этеокл – его защищает. И оба гибнут в единоборстве. Царем становится их дядя Креонт. С высоты своей государственной «мудрости», не понимая всей глубины трагедии братоубийственной войны, Креонт решает отметить пышными похоронами патриотический подвиг брата – защитника Фив – и покарать уже мертвого Полиника, и так уже наказанного судьбой. Креонт запрещает хоронить Полиника и рыдать над ним, и приказывает в знак позора оставить его прах на растерзание хищным птицам, на съедение псам, чем обрекает на вечные скитания в Аиде душу лишенного погребения. Нарушение запрета грозит ослушнику смертью. Этот бесчеловечный приказ, разнесенный по всему городу глашатаями, слышит сестра погибших, юная Антигона, и бросается во дворец к сестре Йемене, призывая ее пойти вместе за городские стены, где лежит сжигаемое солнцем тело их несчастного брата, и предать его, по обычаю предков, земле. В разговоре с сестрой, смирившейся с несправедливостью, перед которой склонились и мужи, Антигона осознает, что она одна должна идти против царя и его стражи, сражаться с безразличием и трусостью толпы, с собственной слабостью, с самой судьбой, которая сразила отца и братьев. И она выполняет свой замысел одна, без чьей-либо помощи. Креонт, уверенный в том, что каждое распоряжение главы государства – закон, который нужно выполнять, не задаваясь мыслью о справедливости, приказывает казнить Антигону. Ведь если оставить неповиновение без последствий, ее примеру могут последовать другие, и тогда будут разрушены основы власти. В защиту Антигоны вступаются и мудрый прорицатель, и сын Креонта, доказывающие Креонту косность и несправедливость его суждений. Но царь неумолим. Антигона погибает. Гибнет и сын Креонта, жених Антигоны, убивающий себя сам. Кончает самоубийством и жена Креонта. Антигона одерживает моральную победу. Гордыня и деспотизм осуждены. Закон человечности оказывается выше законов самодержца.

Наибольшее влияние на все последующее развитие греческой драматургии оказал Еврипид. Театр Еврипида – высшая ступень искусства трагедии, в поле зрения которой оказалась назревающая трагедия самого полиса, возрастающая кризисная ситуация в семье и государстве. Это потребовало усложнения самого построения пьес, более детальной разработки интриги, большей психологической тонкости. Древние критики характеризовали Еврипида как «философа на сцене». И в самом деле, он был пропагандистом лучших достижений рационалистической мысли своего времени. В отличие от Эсхила и Софокла, Еврипид не идеализировал своих героев, а изображал их живыми людьми со всеми их слабостями. Он первый представил на сцене любовь, причем отнюдь не всегда возвышенную. Наряду с жертвенной любовью к родине Ифигении («Ифигения в Авлиде»), соглашающейся быть принесенной в жертву ради успеха троянского похода («…это тело – дар отчизне…»), Еврипид разворачивает перед зрителем трагедию оскорбленной («Медея») или даже преступной («Ипполит») любви. Трагический конфликт – результат противоречий, заложенных в характерах.

Ифигения Еврипида – один из самых прекрасных женских образов в мировой литературе. Вызванная Агамемноном в Авлиду якобы для того, чтобы обручиться перед походом с Ахиллом, Ифигения по слову прорицателя должна быть принесена в жертву Артемиде – лишь тогда попутный ветер надует паруса кораблей, везущих к Трое жаждущих боя воинов. Узнав об обмане, девушка молит отца о пощаде:

Для смертного отрадно видеть солнце,

Подземный мир так страшен. О безумец,

Кто смерти жаждет – лучше жить в невзгодах,

Чем в самой яркой славе умереть.

Агамемнон мог бы заставить Ифигению отцовской волей смириться перед предназначенной ей участью, но он находит слова не приказа, а убеждения, – ибо не ради Менелая, а ради Эллады и ее чести нужна эта страшная для них обоих жертва:

О, мы с тобой ничто перед Элладой,

И если наша кровь, вся наша кровь, дитя,

Нужна ее свободе, чтобы варвар

В ней не царил и не бесчестил жен,

Атрид и дочь Атрида не откажут.

Убежденная словами отца, Ифигения отвергает помощь Ахилла, обещавшего защиту, и добровольно поднимается на жертвенный костер, еще не зная, что в последний момент Артемида выхватит ее из-под жертвенного ножа и унесет в далекую Таврику, оставив на алтаре трепещущую лань.

Совершенно иной женский характер встает в трагедии «Медея». Полюбившая Ясона и спасшая его от гибели колхидская царевна Медея узнает, что тот, ради кого она оставила отечество, запятнав себя во имя любви преступлением, не оставившим пути назад, бросает ее, чтобы жениться на дочери коринфского царя. Она вместе с рожденными от Ясона детьми обречена на изгнание из Коринфа, на суровую участь чужеземки в городах, где закон защищает лишь собственных граждан. Страшна месть Медеи, решающей лишить Ясона детей. Чувство оскорбленной любви борется с нежностью матери:

На что дерзаю, вижу, только гнев

Сильней меня, и нет для рода смертных

Суровей и усердней палача.

И все-таки верх над материнскими чувствами берет сжигающая женщину ревность. И послав невесте неверного мужа подарок, который должен ее погубить, Медея убивает детей и на колеснице вызывающей ужас смертных богини Гекаты, на глазах потрясенных зрителей уносится вместе с их телами.

В трагедии «Ипполит» конфликт развивается как бы в двух измерениях: соперничество между Афродитой, считающей, что ей подвластно все в этом мире, и богиней-девой Артемидой, нашедшей верного почитателя в юном сыне Тесея Ипполите, и как отражение ведущегося между олимпийцами спора – внушенная Афродитой преступная страсть царской жены Федры к своему пасынку Ипполиту. Отвергнутая возмущенным юношей, Федра кончает с собой, обвинив его в предсмертной записке в покушении на ее честь. Поверив, Тесей проклинает сына, призывая гнев Посейдона. Посланное Посейдоном чудовище пугает коней Ипполита; сброшенный на землю, он погибает. Появившаяся слишком поздно Артемида, покровительница Ипполита, разъясняет отцу роковую ошибку.

Психологичность и приближенность к реальным жизненным ситуациям была еще непривычна современникам Еврипида, ценившим не индивидуальность, а коллективизм полисной жизни. Не вызывала сочувствия и философская оценка богов, чьи оракулы не правдивее легко забываемых снов и чей пример не может служить людскому совершенству:

Забыли вы о правде. И клеймить

Людей за их пороки не ошибка ль,

Коли пример богов перед людьми?

Кто ж виноват? Учителя, пожалуй!

Однако именно эти черты творчества Еврипида, отбрасывавшие его на последнее место в состязаниях с двумя другими великими трагиками, стали основой необычайной популярности его творений в эпоху эллинизма. И не случайно из 92 трагедий Еврипида до нас дошло 18, тогда как и от Эсхила и от Софокла – по семь, хотя каждый из них создал более чем по сотне пьес.

Комедии Аристофана (446–385 гг.) стали сатирическим зеркалом афинской политической и духовной жизни, заседательской суетни, страсти к сутяжничеству, хищнических инстинктов демагогов, несправедливого разделения богатств. Животрепещущие проблемы обретают у великого комедиографа парадоксальные, порой фантастические формы: поселянин, в укор пользующимся выгодами от войны демагогам, самолично заключает со спартанцами «сепаратный» мир и пользуется его благами («Ахарняне»); заключения мира добиваются и жены воюющих мужей, договорившись уклониться от исполнения супружеских обязанностей («Лисистрата»). В комедии «Мир» афинский земледелец совершает на гигантском навозном жуке полет к олимпийским богам, чтобы вернуть на землю богиню мира.

Комедии Аристофана содержали острую критику афинской демократии, ее завоеваний и вождей. Бескомпромиссность этой критики служит свидетельством зрелости гражданского коллектива, высокого уровня его политической и эстетической культуры. Аристофан осмеивает утопические попытки излечения болезни демократии, софистическую философию («Облака»), равно как и драматургию, если она выражает идеи этой философии («Лягушки»).

И трагедии, и комедии ставились на театре в дар Дионису (вторичное представление было бы кощунством, ведь нельзя же дважды дарить одно и то же), поэтому авторам приходилось писать все новые и новые пьесы. И только после смерти драматургов их произведения ставятся в многочисленных театрах античного мира, читаются и изучаются. Складывается обширная научная литература, посвященная каждому из драматургов-классиков. Колоссально влияние Эсхила, Софокла и Еврипида на культуру Нового и Новейшего времени: нет числа постановкам, переделкам, переосмыслениям, ставящим афинских драматургов в ряд наших современников.

Анаксагор против Гелиоса. Процветание родного города убеждало афинян в том, что Афины находятся под покровительством богов, и гражданам остается лишь соблюдать отеческие законы и приносить жертвы богам, ибо те или иные военные и прочие неудачи результат отступления от этих законов и неверия в могущество богов. Именно с этих позиций оценивались афинянами взгляды чужеземца, выходца из Малой Азии Анаксагора, появившегося в Афинах вскоре после победы греков над персами. К удивлению афинян, гордившихся своей родиной, Анаксагор о своем родном городе ничего не рассказывал и на вопрос, откуда он родом, показывал на небо. Нет, он не хотел сказать, что свалился с неба на землю, а намекал, что устремлен всеми своими мыслями к небу, к его тайнам, а не поглощен земными заботами.

И остался бы Анаксагор в глазах афинян безобидным чудаком, если бы во времена Перикла по городу не распространились слухи, что чужеземец кощунственно объявляет гром не грозным голосом владыки Олимпа Зевса, а звуком, возникающим при столкновении грозовых облаков. Некто, втесавшись в число учеников чужеземца, клятвенно уверял, будто Анаксагор назвал Гелиоса «глыбой, огненной насквозь, величиною поболее Пелопоннеса». Поначалу этот донос сочли клеветой, но вскоре в театре под акрополем была поставлена трагедия Еврипида, того самого Еврипида, которого часто видели среди учеников Анаксагора. На этот раз слова Анаксагора о Гелиосе услышали из уст актера десятки тысяч зрителей, и ничего не оставалось делать, как привлечь чужеземца к суду.

Отвечая на обвинение в безбожии, Анаксагор уверял, что далек от того, чтобы представить мир грудой бездушных камней, а, напротив, уверен, что Землей, Солнцем, Луной и всеми небесными светилами управляет Разум и что этот Разум и дал толчок кругообразному движению всей постоянно расширяющейся вселенной. На прямой же вопрос, назвал ли он Гелиоса «огненной глыбой», обвиняемый ответил: «Да».

И быть бы ему приговоренным к смерти, не явись на суд Перикл, красноречивейший из смертных. О нет! Перикл не стал витийствовать о природе богов и первоначальном толчке, а поведал, как ему дорог Анаксагор, обучавший его в юности и как будто бы не нанесший этим Афинам никакого ущерба. После этого первый стратег объяснил, какая дурная слава падет на город, если афиняне начнут расправляться с людьми, думающими иначе, чем они. И смягчились сердца судей. За оскорбление Гелиоса был назначен штраф в пять талантов (их внесли в казну ученики Анаксагора) и изгнание.

На следующий день кто-то из друзей, провожая Анаксагора, садящегося на корабль, сказал сокрушаясь: «Как же ты будешь жить, лишившись общения с афинянами?» – «Это они лишились общения со мной», – ответил философ, поднимаясь по сходням.

Корабль, принявший на борт изгнанника, был из маленького, ничем не примечательного городка Лампсака. Но слава о мудрости Анаксагора пришла и сюда – ранее его самого, и философ был окружен вниманием лампсакийцев. У него появились новые ученики. Когда Анаксагор занемог, правители города пришли к его ложу и спросили, есть ли у него какое-либо желание. «Пусть, – сказал умирающий, – в месяц и день моей смерти учащиеся будут освобождены от занятий».

Человечество высоко оценило Анаксагора, связав с его именем начало античной науки. Нет ни одного сколько-нибудь значительного древнего мыслителя и писателя, который бы не отдал должное его мудрости. Даже историк христианской церкви Евсевий, ведший летосчисление от патриарха Авраама, счел нужным отметить, что в 1517 г. от Авраама, на первом году 70-й Олимпиады достиг славы «физик Анаксагор», а на 1557 г. от Авраама, на первом году 80-й Олимпиады, «умер Анаксагор». В конце XVII в. французский мыслитель Пьер Бейль вступил в своем «Словаре» в полемику с Анаксагором так, словно бы с ним, сходящим с корабля, встретился где-нибудь в Тулузе или Марселе. Гёте сделал Анаксагора героем своего «Фауста». Русский поэт Константин Бальмонт начал свою книгу «Будем как солнце» цитатой из Анаксагора.

Мудрость за драхмы. В 427 г. до н. э., год спустя после того, как скончался Анаксагор, в Афины перебрался и создал там свою школу выходец из Леонтин, города греческой Сицилии, Горгий. На его родине в течение уже нескольких десятилетий можно было наряду с добрым конем, золотым ожерельем и пестротканным ковром приобрести за сходную цену и мудрость. Ею с выгодой для себя торговали переходившие из города в город в поисках нуждающихся в этом не совсем обычном товаре учителя, называвшие себя софистами. Термин этот они возводили к понятию «мудрец» (по-гречески «софос»), безразличные же к их товару люди или те, кто полагал, что мудростью вовсе нельзя торговать, считали слово «софист» производным от «софисма» – уловка, ухищрение. Во всяком случае, в древности софистов не путали с философами, хотя оба понятия объединялись словом «софос».

Софисты брались за драхмы научить всем премудростям своего искусства, на практике заключавшегося для обывателя в умении строить доказательства на основе вероятностей и правдоподобия и выигрывать в суде самые безнадежные процессы, делая, как говорили учителя, «силою слова малое большим, большое малым, новое древним, древнее новым» или, как упрекали их противники, – черное белым, а белое черным.

Одновременно они готовы были объявить себя и наставниками молодежи. Это особенно возмущало граждан эллинских полисов – ведь в отличие от школы грамоты, начальной школы, доступной любому ремесленнику, тонкости литературного и философского образования были доступны людям состоятельным и презиравшим всякий труд – не только ремесленный, но и творческий. Недаром позднее греческий писатель Плутарх как о само собой разумеющемся рассуждал: какой юноша не восхищается творениями Фидия, но кто бы из порядочной семьи захотел сам стать Фидием! И вдруг в сферу ремесленного, оплачиваемого труда попадает то, что всегда было достоянием высшего слоя общества! Философия и плата за обучение казались несовместимыми.

Несмотря на возмущение старшего поколения, видевшего в софистах «ловцов богатых юнцов», молодежь Афин восторженно встретила новых учителей мудрости и даже готова была сопровождать их в странствиях, присутствуя как на дискуссиях о высоких материях, так и на судебных процессах по ничтожным житейским поводам, и нередко выносила победителей на руках.

Все подвергая сомнению, во всем вскрывая невидимые поверхностному взгляду противоречия, софисты, к неудовольствию ветеранов греко-персидских войн, разрушили вместе с бездумным отношением к миру, обществу и государству чувство патриотизма, на котором, как на скале, зиждилась созданная трудами предшествующих поколений Афинская морская держава. И не взойти бы зернам сомнений на камне, если бы в нем не появились первые трещины, вызванные военными неудачами в схватке со Спартой за гегемонию в греческом мире.

Вопросы задает Сократ. Задавать вопросы со времени появления софистов стало в Афинах делом привычным. А вот отвечать на них софисты не пытались, а учили, как уходить от ответа. Поэтому вопросы, задаваемые софистами, были вскоре афинянами забыты. Вопросы же, заданные Сократом, помнят и до сих пор.

В один из дней (впоследствии никто не мог сказать, в какой, но наверняка в начале Пелопоннесской войны) то с одним, то с другим афинянином стал заговаривать уже немолодой человек с крутым лбом и вздернутым, как у Фавна, носом. Одни знали его как доблестного воина, другие – как супруга сварливой Ксантиппы, третьи – как ваятеля, продолжившего дело своего отца, хотя, может быть, и не столь успешно, как этого хотелось каменотесу Софрониску.

Вступая с гражданами в беседу, Сократ не навязывал им своих мыслей, а только задавал вопросы, на первый взгляд безобидные, но все же заставлявшие задумываться и сомневаться, размышлять над своим поведением, докапываться до скрытого, глубинного смысла и отказываться от всего, что ранее казалось очевидным и не требующим размышления и оценки. Вопросы, которые задавал Сократ, были просты, и ответить на них не стоило труда, но за первым вопросом следовал другой, третий. Вопросы, как льняные нитки, сплетались в сеть, так что вопрошаемому, порой обескураженному и терявшему дар речи, казалось, что Сократ вытаскивает его, как рыбу из воды.

Горшечники, башмачники, колбасники, каменщики были людьми опытными в своем деле и могли бы ответить на многие связанные со своим ремеслом вопросы. Но те, что задавал Сократ, были им непривычны. И некоторые огрызались: «Что ты все спрашиваешь и спрашиваешь? Почему бы тебе не ответить самому?» На это Сократ отзывался с обезоруживающей искренностью, что он и сам толком ничего не знает и хочет лишь помочь собеседнику в рождении истины, подобно тому, как повивальная бабка, какой была его мать, помогает появлению на свет нового человека. Другие сразу же уходили, отмахиваясь от Сократа, как от надоедливого овода. Третьи, как, например, выходец из благополучной зажиточной семьи Платон, остановленный Сократом на одной из улочек, шли за ним, словно завороженные. Аристофан, редко бывавший в Афинах (городской суете он предпочитал деревенскую тишь), выслушал Сократа до конца и отвечал на его вопросы, как мог, а через год показал народу комедию «Облака», в которой вывел неприятного собеседника болтающимся между небом и землею в гамаке и смущающим народ своими заумными вопросами и вредными сомнениями. Гамак был символом оторванности от жизни, беспочвенности новой философии. Но кто-кто, а Сократ твердо стоял на родной земле Афин, ощущая каждую ее неровность босыми ступнями, чувствуя подземный гул катастрофы в то время, когда остальным будущее виделось в радужном свете. Более двадцати лет Сократ жалил афинян своими вопросами, как овод разжиревшего коня, пока не случилось то, о чем он их многократно предупреждал. Афины потерпели поражение от Спарты, демократия была сокрушена. Восторжествовала тирания. А когда все же тиранов удалось изгнать и восстановить демократию (403 г. до н. э.), сразу же был устроен суд над Сократом. Его признали виновником всех бед и приговорили к казни.

Такова поучительная на все времена история человека, задававшего вопросы и не ответившего ни на один из них, во всяком случае, письменно. Сократ не написал ни одного труда (полагая, что мысль должна быть всегда в движении и мертвящая запись лишает ее живой силы), но с него началась философия, пытавшаяся осмыслить все то, над чем задумывался Сократ, не устававший повторять древние изречения: «Познай самого себя» и «Я знаю, что я ничего не знаю».

Задумаемся над этим и мы, насыщающие свою память множеством имен политических и военных деятелей или старающиеся им подражать. Между тем подлинными творцами истории становятся подчас не политические руководители, создатели партий, завоеватели континентов, а босые мудрецы, умевшие задавать вопросы и кончавшие жизнь от чаши цикуты или на кресте.

У подлинных гениев всегда есть ученики, считающие себя наследниками учителя. Но судить об учителе по его ученикам дело почти безнадежное. Сократ одного из его учеников, Ксенофонта, и Сократ другого его ученика, Платона, – совершенно разные люди. И мы никогда не узнаем, каким был подлинный Сократ.

Атомы Демокрита. В те годы, когда в Афинах еще жил Анаксагор, и позднее, когда там задавал свои вопросы Сократ, в городе можно было встретить молодого философа Демокрита. Он не стеснялся называть имя своей родины – города Абдеры, хотя другой на его месте не стал бы этого делать. Ведь по всей Греции считали, что Абдера – город глупцов, и одно имя «абдерит» могло вызвать на устах собеседника насмешливую улыбку. Но, видимо, к Демокриту перешел весь ум абдеритов, так же как к Афинам – таланты всех городов Греции.

В поисках мудрости Демокрит еще до того, как попасть в Афины, обошел едва ли не весь мир, посетив Египет, Вавилонию, Иран, Аравию, Индию и Эфиопию. Знаниями своими Демокрит не кичился и жил в Афинах, никому не известный. Возвратившись на родину нищим (все состояние его было растрачено в странствиях), он был принят своими братьями и не остался у них в долгу. На основании наблюдений за звездами он им точно предсказывал (этому он научился в Вавилоне) непогоду и спасал их урожай. Умер Демокрит в 370 г. до н. э. в возрасте 104 лет.

Всю свою жизнь Демокрит отдал науке и ничего не ценил, кроме нее, полагая, что одно, даже самое незначительное научное открытие выше богатств и славы персидских царей. Над всеми, кто занимается накопительством, кто ищет известности и славы в отечестве, кто стремится к супружеской жизни, ожидая домашнего счастья, кто радуется рождению детей, видя в них свое будущее, Демокрит смеялся, – и его называли «смеющимся философом».

Результатом путешествий, мучительных поисков, разочарований и раздумий философа был его труд «Мирострой», состоявший из двух частей – «Большого» и «Малого миростроя». В первом из них изложены взгляды Демокрита на строение мира и материи. Он полагал, что все сущее состоит из «атомов» (первотелец) – неделимых форм материи – и беспредельной пустоты, в которой атомы беспорядочно мечутся, образуя различные тела, и вновь распадаются от внутренних ли сил или от столкновения. Гибнут и сталкиваются миры. При этой катастрофе, испытывая невиданное давление, атомы меняют форму, сплющиваются и, проникая на землю, порождают страшные эпидемии. Звезды, земля, вода – все живое, включая человека и даже его душу, – это соединения различных атомов, отличающихся формой, размерами, порядком сцепления. В отличие от Анаксагора, исходившего в своих рассуждениях от первоначального толчка, данного Разумом, Демокрит считал движение естественным свойством материи. В учении абдерита не осталось места для сверхъестественных сил, для вмешательства богов.

В «Малом мирострое» Демокрит рассмотрел происхождение и историю живой материи и человечества. Жизнь, по его мнению, возникла путем самозарождения, а в результате приспособления к условиям обитания и выживания наиболее сильных и приспособленных к жизни особей появился человек, не являющийся конечной формой процесса творения, но сохраняющий возможности биологического совершенствования. Впервые у Демокрита в отчетливой форме возникает мысль, что в начальные эпохи существования человечества движущей силой истории была нужда. Вопреки легенде о «золотом веке», Демокрит выдвигал мысль о развитии общества по восходящей линии.

Считая человечество частью животного мира, Демокрит связывал развитие цивилизации с подражанием природе в целом и отдельным животным. «От животных, – писал он, – мы научились важнейшим делам: мы ученики паука в ткацком и портняжном ремеслах, ученики ласточки в построении жилищ и ученики певчих птиц в пении». Таким образом, к Демокриту восходит теория об искусстве как подражании природе. В то же время он признавал наличие некоего божественного наития как рода безумия, выводящего мысль за обычные грани познания.

Демокрит был приверженцем демократии, считая бедность в демократическом государстве предпочтительнее богатства в монархическом. При этом он полагал, что для философа родиной является любое из государств, ибо «весь мир – родина для высокого духа».

Учение Демокрита об атомах заложило основу последующего развития греческой философии и науки в целом. Из него исходили такие мыслители древности, как Эпикур и Лукреций.

Историография. В V в. до н. э., еще до Пелопоннесской войны, едва ли не в каждом из греческих полисов появляются писатели, поставившие своей целью, основываясь на устных преданиях и письменных документах, рассказать историю своего государства. Само слово «история» греческое, восходящее к глаголу в значении «сообщать», «исследовать», «устанавливать истину». «История» и «истина» – однокоренные слова. Истории в этом смысле на Востоке не было. Открыватели истории как научной дисциплины – эллины.

Не случайно первый историк появился в крупнейшем научном центре Греции – Милете – и был последователем ионийских философов. Анаксимандр сконструировал первый глобус и создал первую географическую карту. Поколение спустя Гекатей усовершенствовал эту карту и дал ей научный комментарий в своем «Объезде земли», дополнил ее конкретными сведениями о природе и людях, а также теоретически осмыслил их жизни в духе философии своего времени. Другое и более позднее свое сочинение, «Генеалогия, или История», Гекатей начинает словами: «Это я пишу, что считаю истинным. Ибо рассказы эллинов, как мне кажется, необозримы и смешны». Здесь в пока еще не преображенную наукой область мифологии вступает личность ученого, критика мифов, и вместе с нею появляется истина – главный критерий историографии. Гекатей подвергает греческие мифы рационалистическому осмыслению, пытаясь установить истинные события, искаженные мифом.

Историю Эллады Гекатей начинает с Девкалионова потопа, считая спасенного богами Девкалиона дедом Эллина (родоначальника эллинов), а местом первоначального поселения потомков Девкалиона – Фессалию. Что касается других частей полуострова, считает ученый, они были первоначально заселены не эллинами, а другими народами, прежде всего пеласгами. Утверждение афинян в Аттике Гекатей объясняет их стремлением завладеть прежде негодной, но прекрасно обработанной пеласгами землей.

Несмотря на то что первым историком античного мира был Гекатей, сами эллины предпочитали его младшего современника Геродота, также выходца из Малой Азии. И это предпочтение привело к утрате трудов Гекатея и других предшествующих Геродоту историков. Уступая произведениям Гекатея в научности, труд Геродота превзошел их широтой взгляда и художественной формой. Геродот не просто излагает события греко-персидской войны, но пытается осмыслить психологию действующих лиц. «История» Геродота – это вереница эпизодов, порою далеко уходящих от главного стержня повествования. Такова, например, новелла о лидийском царе Крезе и его встрече с афинским мудрецом Солоном. Из их дискуссии вырисовывается различие между философским и житейским подходом к пониманию счастья. И пусть этот эпизод к греко-персидским войнам отношения не имеет, пусть была невозможна и встреча Креза с Солоном (они жили в разные времена), пусть Крез погиб от рук персидского царя Кира, а не был спасен мудростью афинянина, – все же рассказ о судьбе Креза, изложенный в духе драматургии Софокла, подготавливал слушателя (впоследствии – читателя) к пониманию причины победы Эллады над персами.

Цель истории для Геродота – это поэтическое и философское переосмысление фактов, а не их точное изложение и научный анализ. Прибегая к рационалистическому истолкованию мифов, Геродот делает это гораздо реже, чем Гекатей. Он любуется мифами, и не только греческими, но и варварскими – скифскими, лидийскими, этрусскими. Труд Геродота – это подлинная сокровищница духовных богатств народов круга земель.

Всего лишь на четверть века афинский историк Фукидид был моложе Геродота, но между историческими трудами Геродота и Фукидида – целая эпоха. Задавшись целью написать историю Пелопоннесской войны, Фукидид трудится, как ученый, – пользуясь источниками и подвергая их критике. Фукидид не просто последовательно и всесторонне излагает факты политической и военной истории, но стремится выяснить причины явлений и мотивы поведения отдельных исторических лиц. Он не придает богам роли вершителей человеческих судеб. Допуская некоторое влияние судьбы на течение событий, он видит в судьбе не грозный рок Софокла и Геродота, а стечение случайных обстоятельств. Иную роль, чем Геродот, отводит Фукидид личности. Это не марионетки в руках божества, а живые люди, которых он знал или действия которых исследовал. При этом Фукидид старается быть объективным даже к тем, кто был его личным врагам и добился его изгнания из Афин.

От Геродота и Фукидида идут два разных направления античной историографии – художественно-повествовательное и научное. Оба они, несмотря на различие целей авторов и подходов к источникам, способствовали развитию античной исторической мысли в ее закономерных связях с литературными жанрами и научными дисциплинами.

Тексты

1. ПЕРВЫЕ ИСТОРИКИ О СВОИХ ЗАДАЧАХ

Геродот фуриец (галикарнасец). История. Приступ

Геродот фуриец [галикарнасец] собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение, а также не заглохла слава о великих и достойных удивления трудах и о другом, но более всего – по чьей вине возникла между ними война.

Фукидид афинянин. История, I, 1

Фукидид афинянин описал войну пелопоннесцев с афинянами, как они вели ее между собой. Приступил же он к своему труду тотчас после начала военных действий, предвидя, что война эта будет важной и наиболее примечательной из всех бывших доселе <…>

2. ОТНОШЕНИЕ К ИСТОЧНИКАМ

Геродот. История, VII, 152

Я обязан передавать то, что говорят, но верить этому не обязан.

Фукидид, I, 22, 2–4

Я не считал согласным со своей задачей записывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог предполагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то, что слышал от других, после точных насколько возможно исследований относительно каждого факта, в отдельности взятого <…> Быть может, изложение мое, чуждое басен, покажется менее приятным для слуха, зато его сочтут достаточно полезным все те, кто пожелает иметь ясные представления о минувшем, могущем по свойству человеческой природы повториться когда-либо в будущем в том же самом или подобном виде.

3. ПРИЧИНЫ войн

Геродот I, 1–3. (Причина греко-персидских войн)

По словам сведущих среди персов людей, виновниками раздоров между эллинами и варварами были финикийцы <…> Когда они прибыли в Аргос, то выставили свой товар на продажу <…> на пятый или шестой день, когда почти все товары были распроданы, на берег моря среди многих женщин пришла и царская дочь. Ее имя было Ио. Финикияне по данному знаку набросились на женщин <…> Но с несколькими другими они успели захватить <…> Затем <…> какие-то эллины <…> прибыли в Тир Финикийский и похитили царскую дочь Европу <…> Потом эллины на военном корабле прибыли в Эю в Колхиде <…> и затем похитили царскую дочь Медею <…> Потом Александр, сын Приама, похитил Елену, эллины сначала решили отправить посланцев, чтобы возвратить Елену <…> Троянцы же им в ответ бросили упрек в похищении Медеи.

Фукидид, I, 23, 5. (Причина Пелопоннесской войны)

Истинный повод, хотя на словах и наиболее скрытый, состоит, по моему мнению, в том, что афиняне своим усилением стали внушать опасение лакедемонянам и тем вынудили их начать войну.

Глава X

Кризис полиса и бесплодная борьба за гегемонию (первая половина IV в. до н. э.)

Вглядываясь в судьбы всего живого, древние мыслители не могли не заметить, что оно подчиняется всеобщему закону рождения, роста, возмужания, дряхления и умирания. А поскольку человек рассматривался как «мера всех вещей», наблюдение это было распространено и на общественные системы, которые не могут избежать некоего заболевания, признаки которого очевидны, но причины скрыты от поверхностного взгляда. В первой половине IV в. до н. э. этот процесс, наподобие описанной Фукидидом моровой язвы, затронул в большей или меньшей степени все полисы круга земель. Во власти болезни находилось несколько человеческих поколений, а преодоление ее привело к тому, что политическая карта мира изменилась до неузнаваемости. Греческие полисы оказались в подчинении у полуварварского государства Македонии. Рассыпалась, как колосс на глиняных ногах, Персидская держава, а на западе круга земель стал постепенно возвышаться неведомый Рим.

Симптомы болезни. Признаки кризиса греческого полиса были явственны уже в конце V в. до н. э. и зафиксированы такими выдающимися умами, как историк Фукидид и философ Сократ, – современниками отца греческой медицины Гиппократа. Пелопоннесская война была попыткой преодоления уже дававшего себя знать кризиса, но привела к еще большему распространению болезни, к ее метастазам. Ликвидировать их можно было лишь хирургическим путем.

Более всего пострадало в годы Пелопоннесской войны население сельских местностей, нашедшее убежище в городах. Мир, о котором так мечтало крестьянство, не принес желанного облегчения. Многие из возвратившихся на свои земли людей оказались неспособными выдержать конкуренцию рабского труда. Продавая участки или отдавая их за долги дельцам и крупным собственникам, сельские жители скапливаются в городах, пополняя там толпы безработных ремесленников. Продают свои земли и многие состоятельные люди. Так была поколеблена одна из главных опор полиса – связь гражданства с земельной собственностью.

Зашаталась и другая его опора – военная организация, основанная на праве и священной обязанности гражданина защищать полис и его автономию, земли и обычаи предков. Гражданское ополчение уступает место наемным профессиональным отрядам. Воздерживаясь от выполнения гражданского долга, бедняки по первому зову охотно шли хоть на край света служить кому угодно. Лишенные чувства полисного патриотизма, эти воины были для полисов не только тяжелым финансовым бременем, но и источником опасности – как сила, которую любой честолюбец мог использовать в собственных интересах.

В годы кризиса стало также очевидным несовершенство полисного правосудия, его непрофессионализм, которым пользовались все кому не лень. Судьи, ежегодно по жребию избиравшиеся из пришедших на народное собрание граждан, давая клятву судить «по своему лучшему разумению», законов могли и не знать. Познавали они их на практике, в ходе самих процессов. Кормясь за счет государства, они были заинтересованы в обилии судебных дел. Это стимулировало возбуждение беспочвенных обвинений, от которых богатым людям проще было откупиться, чем публично доказывать свою невиновность. Так в демократических полисах возникает презираемая, но доходная профессия – сикофант, доносчик. Овладевший ею проходимец кормился за счет вымогательства или, если оно не удавалось, штрафов и конфискации имущества осужденного. Возникает парадоксальная ситуация, выраженная в одной из комедий того времени: богач, начисто разоренный сикофантами, радуется, что может наконец спать спокойно и добывать себе пропитание… сикофантством.

Порча разъедала и главный орган полиса – народное собрание. Подлинным бичом демократии уже в годы Пелопоннесской войны стали безответственные народные избранники – демагоги. В условиях кризиса для говорунов возникла обильная питательная среда, возможность добиваться популярности и извлекать личную выгоду за счет обещаний, о которых можно было сразу же забыть, или возбуждения негодования против богатых, против внешнего врага, против кого угодно. Честность политического деятеля в это время стала редкостью. Общество погрязло в коррупции.

Наиболее опасным проявлением болезни полиса стала социальная напряженность, ранее сглаживаемая в демократических полисах возможностями получения дохода от обработки земли и участия в общественных работах. Неимущие, как всегда, не задумываются над причинами своего бедственного положения, а ищут его конкретных виновников, обрушивая гнев против чужестранцев – метеков – или просто богачей. На протяжении полувека то в одном, то в другом греческом полисе возникают заговоры и погромы, жертвами которых становятся прежде всего богатые люди. Так, в Аргосе в 370 г. до н. э. чернь, подстрекаемая демагогами, перебила дубинами и палками более 1200 именитых сограждан. В свою очередь, аристократы и богатые люди объединяются в тайные союзы (гетерии), организуя заговоры с целью истребления противников и захвата власти.

Все явственней во многих полисах надвигается призрак гражданской войны, спутницей которой во все времена была тирания. В ней, как в сильной власти, ожидали спасения зажиточные и имущие граждане. Ее поддерживали и низы, которым после захвата власти тираны обещали установление социальной справедливости.

Тяжелее всего болезнь сказалась – по разным причинам – на Афинах и Спарте. В Афины с крушением Морского союза вернулись тысячи клерухов, изгнанных бывшими союзниками. К тому же остались без дела моряки и ремесленники. Прекратилось строительство – форос от союзников теперь не поступал, а других средств у разоренного войной полиса не было. Средства сосредоточились в руках нажившихся на военных бедствиях дельцов, но они их не пускали в оборот; спекуляция становилась более выгодным делом, чем строительство и производство. Особенно богатели торговцы хлебом, взвинчивавшие цены. «По их вине, – возмущался оратор Лисий, – во время мира мы переживаем порой осадное положение».

Тяжелые времена – как ни странно, в результате победы – наступили и в Спарте. В замкнутый, экономически отсталый полис, гордившийся равенством граждан, хлынул поток военной добычи – серебра там оказалось, по свидетельству Платона, больше, чем во всех остальных полисах Греции, вместе взятых. В общину равных, взрывая ее изнутри, проникает неравенство. На глазах поколения, пережившего Пелопоннесскую войну, в руках ничтожного меньшинства оказываются огромные богатства, уже не считавшиеся позором, а большинство разоряется настолько, что многие уже не в состоянии внести своей доли в сисситию, а значит, лишаются почетного права быть воином-гоплитом и полноправным спартиатом. Заговор, раскрытый и жестоко подавленный в 399 г. до н. э., наглядно продемонстрировал происшедшие изменения: наряду со спартиатами, недовольными своим положением, в него были вовлечены метеки и даже илоты – союз, который трудно себе было представить в самом консервативном из греческих полисов.

Консилиум на площади. В некоторых государствах древности, если верить Геродоту, существовал обычай выносить тяжелобольного на рыночную площадь, чтобы выслушать советы по его излечению – всех, кто что-либо знает, как бороться с недугом. После Пелопоннесской войны в положении такого скорбящего, вынесенного на агору, в толкучку мнений, оказался полис. Греческая научная и художественная литература того времени сохранила множество советов о способах спасения. Вместе взятые, они напоминают консилиум на площади.

Первому дано было слово Фалею из города Халкедона.

– Граждане, – начал он. – Полис тяжко, но не безнадежно болен, и главная причина заболевания – вопиющее неравенство его граждан в обладании землей. У одних ее много. У других земли нет вовсе. Надо переделить полисную землю, и как можно скорее. Кроме того, надо отнять у частных лиц рабов-ремесленников и сделать их государственными рабами. У государства появятся средства, которые можно будет использовать для того, чтобы пригласить отовсюду лучших учителей и обучить весь народ, а не одних богатых, правилам поведения и добрым законам. Ведь необразованность – источник неуважения друг к другу и оскорблений.

– В отношении воспитания ты, Фалей, прав, – согласился милетянин Гипподам. – Но, по своему опыту архитектора, я не могу согласиться с тем, что ты предлагаешь в отношении ремесленников. Будь у меня в распоряжении рабы-ремесленники, а не свободные люди, мне никогда бы не удалось придать перестроенному мною Пирею красоту, выделяющую его среди всех городов. Я предлагаю ограничить гражданство города десятью тысячами человек и разделить его на три части – ремесленников, земледельцев и воинов. Территорию государства тоже надо разделить на три части: священную, общественную и частную, предназначив доходы первой на сооружение храмов и отправление культа, второй – на содержание воинов и оплату ремесленников, изготавливающих оружие и строящих корабли. Надо создать единый верховный суд из старцев, выбираемых народом, а не угадываемых жребием. Наконец, очень важно ввести закон, предоставляющий почести тем, кто изобрел что-либо полезное для государства. Вот что я предлагаю, граждане.

– Я не могу одобрить ваших советов, сколь бы разумными они ни казались, – начал афинянин Ксенофонт, – ибо, следуя им, мы внесем беспорядок в организм больного, вместо того, чтобы принести ему облегчение. Можно, не нарушая привычного образа жизни больного, добиться его выздоровления. На мой взгляд, надо привлекать в полис как можно больше метеков, так как они, содержа себя сами и принося много пользы полису, не получают жалованья, но еще сами уплачивают подати. Вообще, чем больше бы селилось в полисе народу или больше приезжало бы туда, тем больше ввозилось бы и вывозилось товаров, продавалось бы их, больше получалось бы заработной платы и уплачивалось бы пошлин. Можно было бы, наподобие государственных военных кораблей, завести государственные грузовые суда и сдавать их желающим. По примеру частных лиц полис может приобрести рабов и также сдавать их в аренду, особенно в серебряные рудники, где всегда работы больше, чем желающих ее взять. Главное же, надо сократить расходы на содержание воинов и изготовление оружия. Ибо война, даже самая малая, съедает у полиса все доходы. А если кто думает, что полис, поддерживая мир, будет более слабым и менее славным и влиятельным, тот судит неразумно. Ведь счастливейшими полисами всегда считались те, которые были в состоянии дольше прожить в мире.

Но громче и решительнее всех прозвучал в эти годы совет, предложенный оратором и популярным писателем Исократом, – покончить с внутренними распрями в полисах, а также с конфликтами между ними и, объединившись, пойти походом на Персию. Если сто лет назад после Саламина и Платей афинские политики призывали сограждан к походу, прикрываясь, как щитом, призывом к освобождению эллинов, то устами Исократа они цинично обещали осуществить решение домашних проблем за счет восточного соседа: «Необходимо, – вешал оратор, – предпринять поход еще при жизни нынешнего поколения <…> Невозможно сохранить прочный мир, пока мы не начнем общими силами войну с варварами <…> Когда это осуществится, мы избавимся от нужды в куске хлеба, той нужды, которая разрушает дружбу, обращает родство во вражду, вовлекает всех людей в войны и смуты. Тогда несомненно между нами утвердится согласие и истинное расположение».

Конкретизируя свою программу, Исократ исходит из кризисной ситуации своего времени, полагая, что из скитающихся по Греции бездомных можно будет легко набрать войско, что война будет поддержана не только теми, кто рвется в бой, но и теми, кто рассчитывает, оставаясь дома, «извлекать пользу из своего имущества», что не возникнет никаких трудностей военного порядка, ибо варвары трусливы, предрасположены к рабству и войско, направленное в Азию, они примут за «священное посольство». Он уже заранее намечает программу ограбления Персии, основания на ее территории городов и поселений в них «тех, кто не имеет средств».

Трудности Исократ видит лишь в одном: когда встанет вопрос, кому возглавить общеэллинское войско, ни один из крупных полисов не захочет уступить другому. Сначала, как видно из «Панегирика», написанного за два года до возникновения Второго афинского союза, Исократ надеялся убедить Спарту, главного соперника Афин, что эта честь по праву принадлежит афинянам и что, договорившись, оба полиса могут «поделить гегемонию и добыть от варваров те преимущества, какие они теперь желают получить от эллинов». Другим же городам оратор внушал, что афинская гегемония явно предпочтительней автономии, которая формально записана в договорах, а на деле является фикцией, ибо «пираты хозяйничают на море, наемники захватывают города, вместо того чтобы бороться с чужаками за свою страну, граждане ведут междоусобную войну, сражаясь друг с другом внутри городских стен; города становятся военной добычей чаще, чем до заключения мира; в результате постоянных политических переворотов население городов живет в большем страхе, чем люди, подвергшиеся изгнанию: эти боятся будущего, тогда как те постоянно рассчитывают на свое возвращение. Все это очень далеко от свободы и самоуправления: одни города – в руках тиранов, некоторые – опустошены, иные – под властью варваров».

Когда жизнь покажет, что Афинам, даже сумевшим на два десятилетия возродить Морской союз, не под силу стать объединителем и гегемоном восточного похода, Исократ обратится в своих помыслах сначала к тирану Дионисию Старшему, затем к спартанскому царю Архидаму, призывая их взять на себя патриотическую миссию завоевателя Востока ради спасения эллинов.

План выхода полисов из кризиса, предложенный Исократом, был игрою с огнем. Его автор наивно предполагал, что вождь спасительного похода против Персии станет орудием в руках афинской политики и будет действовать в интересах тех, кто намерен извлекать выгоды от завоевателей, не поступаясь ничем, а не воспользуется предоставленными ему полномочиями и средствами для установления над полисами своей власти.

Государство Платона. Пути исцеления полиса искал и младший современник Исократа Платон. Придя к убеждению, что полис болен, сразу же после расправы афинян над его учителем Сократом, он начал разрабатывать теорию справедливого полиса, которую на протяжении многих лет излагал в сочинениях, имеющих форму диалогов. Неизменным участником в диалогах Платона был Сократ, так что план преобразования высказывался от его имени. И конечно же, Платон не стал бы излагать свои мысли на агоре, ведь он считал, что философ должен забыть дорогу к агоре и заткнуть уши, чтобы не слышать, о чем там рассуждают люди, обращаясь к черни. Платон излагал свои мысли о справедливом государстве ученикам созданной им школы – Академии (по роще в честь героя Академа), и его соображения дошли до нас в наиболее полной форме в трудах «Государство» и «Законы».

Ответ Платона на самую животрепещущую проблему своего времени, охватывающий все стороны жизни и поведения гражданского коллектива, был составной частью его взглядов на мир, его мировоззрения. Весь доступный человеческим ощущениям, видимый, осязаемый мир он считал вторичным по отношению к реально существующему, но воспринимаемому лишь разумом бесцветному, бесформенному, неосязаемому миру идей (сущностей), находящемуся в некоем наднебесном пространстве. «Идеи» Платона шире нашего понимания этого слова: это причина бытия, образец, по которому творец строит реальный мир, цель, к которой стремится все существующее. Следовательно, как существует совершенная идея (сущность) стола, дома или корабля, должна существовать и совершенная идея человеческого общежития, созданная самими богами в глубокой древности, когда не было ничего из того, что разделяет людей, – прежде всего собственности, из-за обладания которой происходят раздоры и войны. От этой идеальной системы люди отошли, и каждая новая форма исторического полиса является все большим отклонением от божественного полиса золотого века. Но поскольку идея такого идеального государства все же существует, создание его возможно, если философия укажет к нему путь и назовет тех, кто способен этим государством управлять.

Формами государства, искажающими его идею (сущность), были, по Платону, тимократия (господство честолюбцев), олигархия (господство немногих), демократия (правление наихудшего большинства) и порождение демократии – тирания, полное вырождение идеи государства.

Платон исходил из того, что каждый гражданский коллектив, кажущийся на вид единым, раздираем противоречиями между богатыми и бедными. Каков бы ни был полис, считал Платон, в нем всегда есть два государства, враждебных друг другу: «одно государство – богатых, а другое государство – бедных».

Платону казалось, что он нашел выход, – он предложил вместо этого старого государства создать новое, где не было бы погони ни за богатством, ни за властью, а значит, и борьбы между бедными и богатыми. В этом, по его мнению, идеальном и справедливом государстве власть должна принадлежать философам, не обладающим ни семьей, ни собственностью, – ибо семья и собственность, считал Платон, и были источником раздоров в государствах. Не должен иметь семьи и собственности и класс воинов («стражей»), охраняющих государство. Собственность и землю Платон сохранял лишь для низшего класса – тех, кто добывал пищу и производил блага для философов и воинов. Они должны работать, не вмешиваясь ни в управление государством, ни в его защиту от врагов.

В идеальном государстве Платон предусматривал такую систему воспитания и организацию надзора за гражданами, которая основывалась бы на вмешательстве в систему отношений между полами, в жизнь и мышление людей. Читающий Гомера (по мнению Платона, порочащего в своих поэмах богов) публично наказывался плетьми. Предвидя опасность того, что в число управляющих государством «философов» и защищающих его «стражей» могут затесаться недостойные – по присущей людям любви к собственным детям, Платон рекомендовал детей у этих разрядов граждан отбирать и давать им совместное воспитание, а затем уже выбирать из воспитанников наилучших для управления и охраны государства. При этом Платон исходил из принципиального равенства мужчин и женщин, считая возможным, чтобы воины набирались и из женщин.

Таким образом, пренебрегая личными интересами людей, Платон попытался заменить сложившуюся систему отношений между ними надуманной схемой, которая не учитывала ни человеческой природы, ни реального опыта государственного развития. Человеческий коллектив отдавался под власть людей, якобы знающих, как надо жить, и обладающих аппаратом насилия, заставляющим массы следовать единственно правильной и разумной дорогой.

«Идеальное» государство, возникшее в воображении Платона как противовес ненавистной ему, аристократу и ученику Сократа, демократии, было основано не только на неравенстве членов гражданского коллектива, но и на труде рабов, без которых он не мог представить себе жизни общества. Да и низшие классы населения Платон фактически хотел превратить в подневольных, лишив их свободы выбора.

Атлантида. Платон был не только теоретиком идеального государства, – он намеревался это государство построить и, возможно, войти в число первых его управителей. Но разве можно было всерьез рассчитывать на то, что какая-нибудь прослойка в его родных демократических Афинах согласится ему помочь в создании такого государства! И он решил поискать себе помощников среди чужеземцев – среди тех, кто, согласно его же учению, представлял наихудшую из форм правления – тиранию. Но сицилийский тиран Дионисий, тот самый, на которого одно время возлагал надежды и Исократ, не пожелал делиться своей единоличной властью с непрошеным советчиком и продал его в рабство, которое, к счастью, оказалось недолгим. После еще одной попытки, также окончившейся неудачей, Платон отказался от мысли осуществить свою идею на практике и занялся на досуге красочным описанием воображаемого государства и его порядков.

Он облек идею о справедливом государстве в привычную для греков форму мифа, сделав местом действия никогда не существовавший большой остров или материк за Столбами Геракла, назвав его по имени титана, державшего на своих плечах небесный свод, Атлантидой. Сообразно своему учению, он поставил над Атлантидой мудрых правителей, презиравших богатство и считавших груды золота и прочих сокровищ досадным бременем. Общество атлантов, с его делением на царей-философов, воинов-защитников, ремесленников и земледельцев, удивительно напоминает структуру идеального государства, описанного Платоном в его предшествующих сочинениях. Атлантида – выдумка Платона, и на это указывают время существования этого государства – за девять с лишним тысяч лет до эпохи Платона, рассказы о войнах атлантов с древними афинянами (ведь Афины как поселение возникли в III тысячелетии до н. э.), а также греческие или финикийские имена, которые он дал атлантам. Предвидя, что малосведущие люди все же могут принять Атлантиду за реальность и отправиться на ее поиски, вместо того, чтобы перенести к себе ее порядки, Платон предусмотрительно утопил фантастическое государство, описав грандиозную катастрофу гибели материка, его погружение на океанское дно.

Платон был первым, но не единственным создателем никогда не существовавшей страны. В III в. до н. э. сицилиец Эвгемер поведал об острове Панхайе, якобы расположенном где-то у берегов далекой Индии, сделав его очагом древнейшей цивилизации. Это рассказ о счастливой жизни на прекрасном и обильном плодами острове, где царят благополучие и справедливость, – модель общества, следующего мудрым законам, установленным в незапамятные времена добродетельными царями Ураном, Кроносом, Зевсом, обожествленными за свои заслуги.

Вслед за ним, видимо, во II в. до н. э. об островном государстве Солнца, заселенном счастливыми свободными людьми, рассказал Ямбул.

В XVI в. уже нашего времени английский гуманист Томас Мор нарисовал картину всеобщего равенства на острове, которому дал название (как и своему трактату) «Утопия», произведенное им от соединения греческого слова «топос» (место) с греческой же отрицательной частичкой «у»: «место, которого нет» (удачно придуманный термин вошел в научный оборот именно с этого времени). В XVI же веке другой гуманист, французский мыслитель Мишель Монтень создал Новую Атлантиду, поместив ее за Атлантидой Платона и за Америкой. Еще одну Новую Атлантиду предложил в XVII в. английский философ Фрэнсис Бэкон, перенеся ее в тогда не изученную южную часть Атлантического океана, и также ее потопил (с помощью могучих рек, изливавших воды в океан). Итальянец Томмазо Кампанелла в том же XVII в. предложил свой вариант утопии – Город Солнца. В XIX в. Карл Маркс сотворил собственный несуществующий материк будущего, назвав его, правда, не Утопией и не Атлантидой, а коммунизмом.

Поздняя тирания. Попыткой выхода из глубочайшего кризиса, в котором находился греческий полис, была в IV в. до н. э. тирания, которую, в отличие от той, которая служила переходной формой от аристократии к демократии, называют «поздней тиранией». Опираясь на наемников, используя недовольство низов, к власти то в одном, то в другом полисе приходят лица, устанавливающие единоличное правление. В Балканской Греции долее всего продержалась тирания в отсталой Фессалии, где достиг небывалой остроты конфликт между порабощенным населением – пенестами, находившимся на положении спартанских илотов, и крупными фессалийскими землевладельцами, потомками завоевателей страны. Уже в конце V в. до н. э. делаются попытки установления при поддержке пенестов личной власти, но добился ее в начале IV в. до н. э. с помощью Спарты правитель Фессалии Ликофрон, а при его преемнике Ясоне Фессалийское государство превратилось в сильную военную державу. После убийства Ясона в 370 г. до н. э. кучкой заговорщиков-аристократов тирания там стала постепенно сходить на нет.

Более прочной оказалась тирания в Сиракузах, учредителем которой был молодой военачальник Дионисий. Умелый демагог, он увлек за собою низы Сиракуз, добился смещения выборных военачальников и собственного избрания. Получив от народного собрания личную охрану из 600 воинов, он самовольно увеличил ее до 1000 и в 405 г. до н. э. захватил единолично власть, которую и удерживал на протяжении сорока лет. Воспользовавшись противоречиями между низами Сиракуз и аристократической верхушкой, он укреплял свое положение и авторитет «народного заступника». Конфискуя имущество недовольных его правлением аристократов, он награждал им сицилийскую бедноту, осуществлял различного рода благотворительные мероприятия.

Придя к власти на патриотической волне борьбы с карфагенской экспансией, Дионисий проводил активную внешнюю политику не только в Сицилии, но и за ее пределами: переправился в Южную Италию и подчинил там себе ряд греческих полисов, с помощью флота контролировал торговлю на Тирренском и Адриатическом морях. Более того, он вывел поселения на северные берега Адриатического моря – в устье реки По и на побережье Пицена, а в 384 г. до н. э. организовал экспедицию против этрусков и разграбил храм в этрусском порту Пирги. Таким образом Дионисий создал морскую державу, охватывающую не только полисы, но и племенные территории, управлять которыми тиран поручал своим доверенным людям.

После смерти Дионисия I власть перешла к его сыну, Дионисию Младшему, и зятю Диону. После изгнания Диона и других сиракузян Дионисий Младший полагал, что его власти не угрожает никто и ничто. Ведь Афины, Спарта, Фивы были заняты борьбой за гегемонию в Греции, да и ни одно из этих или иных государств не обладало флотом, могущим противостоять 500 боевым кораблям Сиракуз. Но Дион в отсутствие Дионисия, инспектировавшего свои войска, высадился в Сиракузской гавани, имея всего два грузовых судна, и тирания, державшаяся более шести десятилетий, пала в один день. «Этот пример, – пишет римский историк, – показывает, что крепка лишь та власть, которая зиждется на сочувствии подданных!»

Борьба греческих полисов за гегемонию. В Пелопоннесской войне победила Спарта, но очень скоро ее великодержавная политика вызвала в Греции всеобщее возмущение. От Спарты отшатнулись даже бывшие ее союзники Коринф и Фивы, переставшие посылать свои ополчения для участия в предпринимаемых спартанцами карательных экспедициях. Не удалось Спарте укрепить свои позиции и в побежденных Афинах: поставленная во главе Афин кучка олигархов, названная за развязанный в городе террор «тридцатью тиранами», была свергнута, в Афинах восстановилась демократия, и спартанский гарнизон вынужден был удалиться.

Свои неудачи на Балканах спартанцы пытались возместить активностью в Малой Азии, где в это время был сатрапом брат персидского царя Артаксеркса Кир Младший. При содействии Спарты он собрал тринадцатитысячный отряд греков-наемников: присоединив его к контингентам малоазиатов, Кир предпринял попытку овладеть персидским престолом. Но победа в развернувшейся неподалеку от Вавилона битве (401 г. до н. э.) потеряла смысл, поскольку сам Кир погиб. И греческий отряд, уменьшившийся к этому времени до 10 000, долго еше кружными путями пробивался к морю, чтобы вернуться на родину. Расценив поведение Спарты как бесцеремонное вмешательство во внутренние дела Персии, Артаксеркс объявил Спарте войну.

Несмотря на первоначальные успехи в этой войне благодаря талантливому спартанскому полководцу Агесилаю, Спарта была обречена на неудачу. Персидский царь стал поддерживать в тылу спартанцев греческие государства, создавшие коалицию, – Фивы, Афины, Аргос и Коринф. Спартанцам пришлось сражаться на два фронта, и вскоре Агесилай со своим войском был отозван из Азии. В Европе он успеха не имел.

От полного разгрома Спарту спасло вмешательство персидского царя, продиктовавшего грекам в 386 г. до н. э. условия своего «царского мира». Объявляя автономию греческих полисов, то есть запрещая объединение в союзы, царь добился возвращения под свое правление многих греческих полисов Малой Азии, пользовавшихся автономией по окончании греко-персидской войны, и присоединения некоторых островов, в том числе богатейшего Кипра.

Спартанцы продолжали насаждать в Греции олигархические порядки, изгоняя демократов. С помощью местных олигархов им удалось утвердиться в Фивах и поставить свой гарнизон в Кадмее. Демократы бежали в Афины, откуда во главе с Пелопидом совершили нападение на Фивы. Перебив олигархов, они изгнали спартанцев (379 г. до н. э.).

Так начался недолгий, но блестящий расцвет Фив, во главе которых стали демократы Пелопид и Эпаминонд. Они возродили Беотийский союз полисов, управляемый общим советом из 11 выборных должностных лиц. В Фивах действовало также общее собрание всех беотийцев. Эпаминонд создал сильную армию, состоявшую из зажиточных беотийских земледельцев, а не из наемников, как в других греческих полисах того времени, приступил к организации флота. Воспользовавшись возвышением Фив, Афины создали второй морской союз. Оба союза установили между собой дружеские отношения.

Спарта направила против Фив войско во главе со своим лучшим полководцем Агесилаем, но, дважды вторгшись в Беотию, Агесилай был вынужден отступить. Тем временем беотийцам удалось установить союз с правителем Фессалии Ясоном, который был заинтересован в поражении Спарты и прислал в Фивы значительный вспомогательный отряд.

Летом 371 г. до н. э. мощная спартанская армия вновь вторглась в Беотию. У городка Левктры она была встречена объединенным фиванско-фессалийским воинством, которым командовал Эпаминонд. Применив неожиданное для спартанцев построение фаланги («косой клин»), Эпаминонд наголову разбил спартанских гоплитов, считавшихся непобедимыми. После этой блестящей победы, ставшей образцом полководческого искусства, обрела независимость Мессения. На склонах горы Итомы, где когда-то совершал чудеса героизма Аристомен, возродился город Мессена. В Беотийский союз вступили полисы Фокиды, Этолии, Эвбеи. На Пелопоннесе объединились в союз города Аркадии. Пелопоннесский союз распался.

В этой ситуации спартанцы умело воспользовались противоречиями между претендующими на гегемонию Фивами и Афинским морским союзом и охлаждением отношений между Беотией и Фессалией. Готовясь к противостоянию Фивам, спартанцы призвали в армию илотов, пообещав им свободу.

Эпаминонд же принял решение, не дожидаясь возрождения военного могущества Спарты, окончательно ее разгромить. Летом 362 г. до н. э. он вступил в Пелопоннес с армией, насчитывавшей не менее 40 000 гоплитов. Со времени дорийского переселения спартанцы много раз осаждали другие города, но еще ни разу не видели врага под своим городом. И вот пришлось его увидеть: Эпаминонд довел войско до р. Эврот, на которой стояла Спарта.

Допустив беотийцев до города, Агесилай вывел свое войско, на треть меньшее, чем у Эпаминонда, к Мантинее. Здесь и произошло одно из самых упорных и кровопролитных в греческой истории сражений. Мощным натиском Эпаминонд опрокинул первые ряды спартанцев и, тесня их, двинулся вперед. В этом бою он был смертельно ранен брошенным в него копьем. Воин, нанесший этот удар, был по окончании сражения удостоен необычайной награды: он и его потомки освобождались от налогов. И это освобождение, как засвидетельствовано историками, действовало более 400 лет. Умирая, Эпаминонд видел свою победу. Последними его словами были: «Я оставляю двух великих дочерей – Левктру и Мантинею».

Разгромленная Спарта больше не могла мечтать о гегемонии. Но и Фивы были настолько ослаблены, что вынуждены были покинуть Пелопоннес и не извлекли из своей победы политических преимуществ. Таким образом, без военных усилий гегемония вновь досталась Афинам, вернувшимся к своей великодержавной политике. Но попытка афинян впрячь союзные полисы в свою упряжку обернулась неудачей. Афинский союз фактически был распущен, хотя формально существовал до 355 г. до н. э.

Роль гегемона ни одному из греческих полисов не оказалась по плечу. А тем временем на политическом горизонте появилась новая сила – Македония.

Тексты

1. РАБСТВО <…> ПОЛЕЗНО И СПРАВЕДЛИВО

Аристотель. Политика, I, 1251а, 12536, 1255а

<…> в целях взаимного самосохранения необходимо объединяться попарно существу, в силу своей природы властвующему, и существу, в силу своей природы подвластному. Первое благодаря своим умственным свойствам способно к предвидению <…> второе, так как оно способно лишь своими физическими силами исполнять полученные указания, является существом подвластным и рабствующим. Поэтому и господину и рабу полезно одно и то же;

<…> варвар и раб – по природе своей понятия тождественные.

По мнению одних, власть господина над рабом есть своего рода наука, причем и эта власть, и организация семьи, и государство, и царская власть – одно и то же <…> Наоборот, по мнению других, самая власть господина над рабом противоестественна; лишь по закону один – раб, другой – свободный, по природе же никакого различия нет. Поэтому и власть господина над рабом, как основанная на насилии, несправедлива…

Собственность есть часть дома <…> без приобретения предметов первой необходимости нельзя не только хорошо жить, но и вообще жить. Во всех ремеслах с определенно поставленной целью нужны бывают соответствующие орудия <…> и из этих орудий одни являются неодушевленными, другие – одушевленными <…> потому что в искусствах ремесленник играет роль орудия. Так точно и для домохозяина собственность оказывается своего рода орудием для существования. <…> причем раб – некая одушевленная собственность <…> стоит впереди других инструментов. Если бы каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая <…> если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы. <…> властвование и подчинение не только необходимы, но и полезны, и прямо от рождения некоторые существа <…> как бы предназначены к подчинению, другие – к властвованию. Существует много разновидностей властвующих и подчиненных, однако чем выше стоят подчиненные, тем совершеннее сама власть над ними, так, например, власть над человеком более совершенна, чем власть над животным <…> Где одна сторона властвует, а другая подчиняется, там только и может идти речь о какой-либо их работе <…>

Ведь раб по природе – тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому) и кто причастен к рассудку в такой мере, что способен понимать его приказания, но сам рассудком не обладает <…> Природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов: у последних тело мощное, необходимое для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни. Впрочем, зачастую случается и наоборот: одни имеют только свойственные свободным тела, а другие – только души <…> Очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и справедливо <…>

2. ПРАВИТЕЛИ ИДЕАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

Платон. Государство, V, 473д

Пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино – государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди – а их много, – которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор <…> государствам не избавиться от зол <…>

3. СОСЛОВИЕ ВОИНОВ («СТРАЖЕЙ»). БЫТ, ОТНОШЕНИЕ К СОБСТВЕННОСТИ

Платон. Государство, III, 416с–417с

В дополнение к их воспитанию, скажет всякий здравомыслящий человек, надо устроить их жилища и прочее их имущество так, чтобы это не мешало им быть наилучшими стражами и не заставляло бы их причинять зла остальным гражданам <…>

Если им предстоит быть такими, не следует ли устроить их жизнь и жилища примерно вот таким образом: прежде всего никто не должен обладать никакой частной собственностью, если в том нет крайней необходимости. Затем ни у кого не должно быть такого жилища или кладовой, куда не имел бы доступа всякий желающий. Припасы, необходимые для рассудительных и мужественных знатоков военного дела, они должны получать от остальных граждан в уплату за то, что их охраняют. Количества припасов должно хватать, стражам на год, но без излишка. Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. А насчет золота и серебра надо сказать им, что божественное золото то, что от богов, – они всегда имеют в своей душе, так что ничуть не нуждаются в золоте человеческом <…>.

4. ОТБОР ПОТОМСТВА

Платон. Государство, IV, 423д–425в

<…> потомство стражей, если оно неудачно уродилось, надо переводить в другие сословия, а значительных людей остальных сословий – в число стражей. Этим мы хотели показать, что и каждого из остальных граждан надо ставить на то дело, к которому у него способности.

<…> правильное обучение и воспитание пробуждают в человеке хорошие природные задатки, а у кого они уже были, благодаря такому воспитанию они становятся еще лучше <…>

<…> игры наших детей должны как можно больше соответствовать законам, потому что, если они становятся беспорядочными и дети не соблюдают правил, невозможно вырастить из них серьезных законопослушных граждан.

<…> Если же дети с самого начала будут играть как следует, то благодаря мусическому искусству они привыкнут к законности <…> и во всем, что считается мелочами, они найдут нормы поведения <…> Младшим полагается молчать при старших, уступать им место, вставать в их присутствии, почитать родителей, затем идет все, что касается наружности: стрижка, одежда, обувь и так далее.

5. ОБЩНОСТЬ ЖЕН И ДЕТЕЙ

Платон. Государство, V, 457д–461в

Все жены этих мужей должны быть общими <…> и дети тоже должны быть общими <…> Лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с самыми худшими… потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших нет, раз наше небольшое стадо должно быть самым отборным. Но что это так делается, никто не должен знать, кроме правителей, чтобы не вносить ни малейшего разлада в отряд стражей… Надо будет установить законом какие-то празднества, на которых мы будем сводить вместе девушек и юношей, достигших брачного возраста, надо учредить жертвоприношения и заказать нашим поэтам песнопения, подходящие для заключения браков. А определить количество браков мы предоставим правителям, чтобы они по возможности сохраняли постоянное число мужчин, принимая в расчет войны, болезни, и чтобы государство у нас по возможности не увеличивалось и не уменьшалось <…> А жеребьевку, я думаю, надо подстроить как-нибудь так, чтобы при каждом заключении брака человек из негодных винил бы во всем судьбу, а не правителей <…>

Все рождающееся потомство сразу же поступает в распоряжение особо для этого поставленных должностных лиц <…>

Взяв младенцев, родившихся от хороших родителей, эти лица отнесут их в ясли к кормилицам, живущим отдельно в какой-нибудь части города, младенцев, родившихся от худших родителей, или хотя бы от обладающих телесными недостатками, они укроют в недоступном, тайном месте <…>

Потомство должны производить родители цветущего возраста. Если же кто уже старше их или, напротив, моложе возьмется за общественное дело рождения детей, мы не признаем эту ошибку ни благочестивой, ни справедливой <…> Тот же самый закон пусть действует и в том случае, если кто из мужчин, еще производящих потомство, коснется женщины пусть и брачного возраста, но без разрешения правителя на их союз.

<…> всякий будет называть своими детьми тех, кто родился на десятый или на седьмой месяц со дня его вступления в брак, а те будут называть его своим отцом <…> а всех родившихся за то время, когда их матери и отцы производили потомство, они будут называть своими сестрами и братьями, и потому <…> им не дозволено касаться друг друга.

6. ОЧИЩЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Законы, V, 735в, д – е; 736а

Любой пастух, волопас, конюх и другие люди этого рода не ранее берутся за дело, чем очистят с помощью соответствующего подбора стада, отделив здоровых животных от нездоровых, породистых от непородистых <…> Люди заслуживают величайшей заботливости <…> Относительно очищений государства дело обстоит так: полных очищений существует немало. Тягостные и наилучшие мог бы установить лишь тот, кто одновременно является тираном и законодателем <…> Мягкий способ очищения у нас заключается вот в чем: если неимущие, следуя за своими вождями, выкажут, из-за недостатка воспитания, склонность выступить против имущих, это станет болезнью, вкравшейся в государство. Поэтому их надо выслать прочь, делая это, однако, в высшей степени дружелюбно и смягчая их удаление названием «переселение».

7. СОН

Законы, VII, 808в – с

Всем надо пробуждаться ночью и заниматься множеством государственных или домашних дел – правителям в государстве, хозяевам и хозяйкам в собственных домах. <…> Правители, бодрствующие по ночам в государствах, страшны для дурных людей, но любезны и почтенны для людей справедливых и здравомыслящих. Полезны они и самим себе, и всему государству.

8. ПОЭЗИЯ

Законы, VII, 801д

Поэт не. должен творить ничего вопреки обычаям государства, вопреки справедливости, красоте и благу. Свои творения но не должен показывать никому из частных лиц, прежде чем он покажет их назначенным для этого судьям и стражам законов и не получит их одобрения.

9. ДЕНЕЖНАЯ МОНОПОЛИЯ И ВЫЕЗД ЗА ГРАНИЦУ

Законы, V, 742а – б

Никто из частных лиц не имеет права владеть золотом и серебром. Однако для повседневного обмена должна быть монета, но она будет ценной лишь внутри страны. Если частному лицу понадобится выехать за пределы родины, оно может это сделать по разрешению властей. По возвращении домой оно должно сдать государству имеющиеся у него чужеземные деньги. Знавший об этом и не сообщивший подвергается вместе с тем, кто вез эти деньги, порицанию и проклятию, а также штрафу в размере не менее суммы ввезенных чужеземных денег.

10. ПЛАТОН, ЕГО УЧЕНИК ДИОН И ТИРАН ДИОНИСИЙ СТАРШИЙ

Плутарх. Дион, 4

Дион и от природы обладал нравом мужественным, высоким и благородным, но еще более развились в нем эти качества, когда в Сицилию приехал Платон <…> В ту пору Дион был еще совсем юн, но среди всех учеников Платона оказался наиболее способным и с небывалой жадностью внимал словам учителя о нравственном совершенстве <…> И действительно, выросший при дворе тирана, среди всеобщей приниженности и малодушия, привыкший к жизни, полной страха, к свите, чванившейся своим недавно нажитым богатством, к неумеренной роскоши, к низменному убеждению, что счастье заключается в удовольствиях и стяжательстве, и уже пресытившийся всем этим, Дион, едва узнавши вкус философии, ведущей к нравственному совершенству, вспыхнул всей душой и, судя по собственной восприимчивости к прекрасному, с юношеским простосердием решил, что такое же действие учение Платона должно оказать и на Дионисия, а потому не пожалел трудов и добился, чтобы тиран на досуге встретился с Платоном и послушал его.

<…> В начале беседы речь шла о нравственных качествах вообще и, главным образом, о мужестве, и Платон доказывал, что беднее всех мужеством тираны», а затем обратился к справедливости и высказал мысль, что лишь жизнь справедливых людей счастлива, тогда как несправедливые несчастны. Тиран был недоволен, считая, что слова эти нацелены в него, и гневался на присутствовавших, которые принимали философа с удивительным воодушевлением.

… Дион боялся, что гнев тирана на том не кончится, и помог Платону, торопившемуся покинуть Сицилию, сесть на триеру, которую уводил в Элладу спартанец Поллид. Но Дионисий тайно просил Поллида убить Платона во время плавания или же, по крайней мере, продать его в рабство; ибо философ, дескать, не понесет от этого никакого ущерба – человек справедливый, он останется по-прежнему счастлив, даже превратившись в раба! И, как рассказывают, Поллид привез Платона на Эгину и продал его <…>

Глава XI

Возвышение Македонии и Рима

Страна остановившегося времени. К северу от Фессалии и за жилищем небожителей Олимпом, на равном расстоянии от Эгейского и Адриатического морей, находилась Македония. Богатством ее были горы, покрытые лучшим на полуострове строевым лесом, тучные пастбища, кормившие бесчисленные стада белорогих овец и табуны коней. Аполлон и Афина, которым поклонялись цивилизованные эллины, обошли этот суровый край, оставив его буйному Дионису, неумеренными почитателями которого считались македоняне, и богине охоты Артемиде.

Если бы афинянин по торговым делам или из любопытства посетил эту страну в середине IV в. до н. э., у него могло создаться ощущение, будто его каким-то образом перенесли лет на пятьсот назад. Ибо он не отыскал бы здесь почти ничего из того, что его, радуя или доставляя беспокойство, окружало на родине: ни философов, окруженных стайками учеников, ни гелиэи вместе с сикофантами, ни острых на язык и скорых на обещания демагогов, ни тупых наемников, разорявших казну, ни взаимной ненависти, разделявшей богатых и бедных сограждан, – всего того, что стало непременной принадлежностью и бичом полиса. Не было в Македонии и самого полиса. Македонянами управлял не его величество демос, а наследственный монарх, которому были подчинены князья, предводители отдельных племен. Ему принадлежала в Македонии земля, и он отдавал ее в пользование, требуя за это от пользователей военной службы. Землю же обрабатывали не рабы, а свободные люди. Свободными людьми были и пастухи. Не существовало в Македонии ничего, подобного собранию на Пниксе. На сборища сходились воины, всадники и пехотинцы, голосовавшие за то, что им предлагали. Похожее «собрание» под Троей описал Гомер в «Илиаде». И точно так же, как во времена Гомера, местные Ахиллы и Одиссеи – царские дружинники были на дружеской ноге с царем царей, «македонским Агамемноном». Они вместе охотились, проводили время в попойках, накачиваясь, как свойственно варварам, неразбавленным вином. Они считались царскими друзьями и назывались «гетайрами», но так же, как и друзья Агамемнона, могли интриговать против него, и тогда царю приходилось искать поддержки у рядовых воинов. Это была страна несуетливых людей. Поступью их жизни был не быстрый ямб, а медлительный гекзаметр.

Царь Филипп II. В середине IV в. до н. э. македонянами управлял царь с распространенным у них именем Филипп («Любящий коней»). Подростком, во времена Эпаминонда, он пребывал в Фивах как заложник и познакомился с чуждыми македонянам греческими порядками. Он не посещал философов, не участвовал в их спорах, не учился игре на кифаре и, кажется, даже, в отличие от своих фиванских сверстников, не увлекался гетерами. Юный варвар внимательно наблюдал за деятельностью Эпаминонда, особенно за упражнениями воинов, которыми руководил будущий отец двух знаменитых дочерей – Левктры и Мантинеи.

Возвратившись в Пеллу, с недавнего времени столицу Македонии, и оттеснив своих соперников на царство, Филипп не стал украшать город новыми зданиями и приглашать греческих артистов и художников, очень быстро в Македонии спивавшихся, а направил свою кипучую энергию на государственные преобразования, так что можно было подумать: юноша решил за годы своего царствования наверстать то, что не осуществили его предшественники за многие столетия.

Преобразования Филиппа. С севера и запада Македония была окружена фракийскими и иллирийскими племенами. В 359 г. до н. э. в сражении с иллирийцами македонское воинство было разгромлено, погиб предшественник Филиппа на престоле. Македония лишилась значительной части своих владений и вынуждена была платить победителям дань. Поэтому Филипп начал с реорганизации войска по греческому образцу. Он создал тяжеловооруженную пехоту, македонскую фалангу. Собрав с гор пастухов, людей отважных и сильных, шедших в одиночку на медведя, он заменил рогатины в их руках на длинные копья – сариссы – и стал терпеливо обучать носить тяжелые доспехи и ходить в строю. Умевший сходиться со всеми людьми, Филипп быстро нашел общий язык с пастухами, а они оказались на редкость способными учениками. Это стало ясно из первых сражений с фракийцами и иллирийцами, которые при виде македонской фаланги сначала бежали от нее, как зайцы, а затем, при попытке оказать ей сопротивление, были разбиты.

Усилена была и македонская конница, в которой служила знать: из вспомогательных отрядов она превратилась в подразделение македонской армии. Был создан также и особый инженерный отряд, в ведении которого находилось сооружение мостов, использование метательных и стенобитных машин. В войске царила строжайшая дисциплина. Каралось не только нарушение любого приказа, но и стремление к роскоши.

Был положен конец освященному родоплеменными традициями своеволию полусамостоятельных князьков. Призванные ко двору, они составили придворный штат и были наделены определенными обязанностями. Так осуществилась централизация государства, была усилена царская власть.

Реформы позволили Филиппу не только восстановить Македонию в старых границах, но и приобрести новые территории. Особенно важным для материального обеспечения завоевательных планов Филиппа оказалось приобретение долин Фракии. Там находились золотые и серебряные рудники, которые Филипп вернул к жизни. Там он построил город, получивший имя Филиппы.

Здесь осуществлялась чеканка единообразной золотой и серебряной монеты, появление которой укрепило авторитет государства и положительно сказалось на его военной мощи.

Административная, военная и финансовая реформы подготовили захват фракийского морского побережья, полуострова Халкидика, где находились многочисленные греческие полисы, в том числе Амфиполь (в устье р. Стримона), господствовавший над плодородной долиной и владевший серебряными рудниками.

Умело маневрируя, Филипп добился поддержки Афин в борьбе с греческими полисами Халкидики, а затем вдруг осадил Амфиполь и овладел им до подхода афинского флота.

Македонская и антимакедонская партии в Афинах. Военные успехи Македонии способствовали появлению в Афинах рьяных ее сторонников. Исократ, давно уже подыскивавший главнокомандующего общеэллинским войском в войне с Персией, усмотрел его в Филиппе. Но практическими руководителями македонской партии были афинские ораторы Эсхин, Эвбул и Фокион, которые саботировали поддержку Афинами подвергшихся нападению Филиппа афинских союзников. С помощью македонского золота они добивались выгодных для Филиппа решений народного собрания в Афинах.

Вождем враждебной Филиппу антимакедонскои партии был Демосфен, один из величайших ораторов Греции. Филипп, беседуя как-то с одним из своих полководцев, показал книгу расходов, куда были занесены имена выдающихся афинских политических деятелей, состоявших у него на жалованье. Имени Демосфена не было в этом списке. И македонский царь выразился в том смысле, что скорее разрушит стены Афин осадными орудиями, чем одолеет Демосфена золотом.

Демосфен одним из первых заметил опасность, грозящую его родине. Он стремился организовать афинский демос на защиту свободы и независимости, добивался строительства сильного флота, подготовки боеспособного гражданского ополчения, мобилизации всех противников Македонии. Вокруг Демосфена сплотились все, кто сохранял верность демократии, кто помнил о ее великом взлете в годы освободительной войны против Персии, своих политических речах против Филиппа, получивших впоследствии название «филиппики», Демосфен разоблачал козни Филиппа, одновременно рисуя отвратительный облик пьяницы и тирана и выводя на чистую воду подкупленных им афинских политических деятелей.

Главной задачей Демосфена было сплотить греков против Филиппа. Выполняя ее, он проявил себя талантливым дипломатом и расчетливым политиком. Ему удалось заключить союз с давним соперником Афин Фивами, стоявшими во главе Беотийского союза городов. К этому военно-политическому союзу присоединились город Византий и островные полисы Эвбея, Родос, Хиос.

Встретив серьезное сопротивление своим планам со стороны афинян, Филипп решил перерезать путь к Понту Эвксинскому, откуда в Афины и к их союзникам поступало продовольствие. В 340 г. до н. э. македоняне осадили города Перинф и Византии. Однако Афины смогли оказать осажденным быструю и эффективную поддержку с моря, отправив контингенты наемников и провизию. Чтобы компенсировать неудачу, Филипп начал военные действия против скифов, владевших степями к северу от Истра (Дуная). После разгрома персидского царя Дария ни одно из государств Востока или Запада не решалось воевать со скифами, и они пользовались репутацией непобедимых. Филиппу, мечтавшему о завоевании Персии, важно было показать, что он может одолеть тех, с кем не справился могущественный персидский царь. Скифами в то время управлял восьмидесятилетний царь Атей. Он как и его предшественники, оберегал обычаи предков и, хотя скифы давно уже не были кочевниками, относился с предубеждением к греческой культуре. Когда к Атею привели знаменитого флейтиста, игрой которого увлекались придворные, он не захотел его слушать, сказав, что ему приятнее ржанье кобылиц.

В сражении за Истром скифское войско было разгромлено. В плен было взято 20 000 человек и уведен огромный табун кобылиц для македонских конских заводов скифские кони славились выносливостью. На пути в Македонии на войско Филиппа совершило нападение фракийское племя трибаллов и нанесло ему большой урон. Филипп был тяжело ранен. Еще раньше потерявший глаз, он теперь охромел, что дало Демосфену повод для новых насмешек над царем.

В это время сложилась благоприятная обстановка для вмешательства Македонии в дела Средней Греции. С 355 г. до н. э. коалиция греческих государств вела войну с фокидянами, на территории которых находился обшегреческий дельфийский храм Аполлона. Предъявляя права на доходы оракула, фокидский стратег напал на храм, захватил накапливаемые там годами несметные средства (10 000 талантов) и нанял на них наемников, чтобы с их помощью отстоять свои интересы. Фокидян поддержали Спарта и Афины, но, несмотря на это, войне не было видно конца. Тогда Филипп, в поддержке которого были заинтересованы обе воюющие стороны, решил выступить на стороне противников фокидян, разбил святотатцев и жесточайшим образом расправился с пленными.

Результатом этого вмешательства было укрепление позиции Филиппа в Северной Греции. Филипп был объявлен предводителем фессалийского ополчения и поставил македонские гарнизоны в фессалийских городах. Но в Среднюю Грецию ему помешали проникнуть Афины.

Битва при Херонее. Тем временем усилия Демосфена увенчались успехом. Ему удалось сплотить антимакедонскую коалицию, в которую, кроме Афин, вошли Фивы, Коринф и некоторые другие полисы. Местом сражения была избрана Херонейская долина. Силы противников были примерно равными.

День, которому предстояло решить судьбу Греции (начало сентября 338 г. до н. э.), приближался. Обе армии выстроились в боевой порядок еще до восхода солнца. Филипп поручил командование левым флангом своему восемнадцатилетнему сыну Александру, дав ему в помощь опытных полководцев. Обе стороны сражались с величайшим мужеством. Заколебалась грозная македонская фаланга, однако афиняне, находившиеся на левом фланге, этим не воспользовались, но, помедлив, начали преследовать македонян, специально заманивших их к подножию холма, чтобы ударить с холма с большей силой. Решающую роль в разгроме фиванцев сыграл Александр, выказавший не только храбрость, но и воинское мастерство.

Коринфский конгресс. Битва при Херонее продолжалась весь день. Едва дождавшись наступления темноты, Филипп со своими приближенными удалился в царский шатер, чтобы совершить возлияние Дионису, словно бы он, а не бог войны Apec сделал его властителем всей Греции. К полуночи, под воздействием винных паров, царь выскочил наружу и стал плясать среди трупов, декламируя запомнившееся постановление об объявлении ему войны, написанное его главным противником: «Демосфен, сын Демосфена постановил…» Оказавшийся свидетелем этого фарса, греческий оратор Демад, пленник, сказал: «Царь! Ты играешь роль Терсита, между тем как счастье велит тебе исполнить роль Агамемнона».

Царь, немедленно протрезвев, обнял Демада и приказал отпустить его на волю. Давно уже Филипп мечтал повторить подвиг Агамемнона, повести греков на Восток, и с этого мгновения изумленная Греция, ожидавшая кары победителя, увидела совершенно другого Филиппа. Немедленно он послал в Афины сына с предложением дружбы и союза. Послы были отправлены во все греческие полисы с просьбой собраться в Коринф для справедливого решения общих дел. И все откликнулись на этот призыв, кроме Спарты. Ее царь ответил Филиппу следующим посланием: «Если ты почитаешь себя столь великим после своей победы, то измеряй свою тень».

Открывая совещание, Филипп представил пятнадцатилетнюю историю своего царствования как подготовку к единственной цели – к отмщению Персии за походы Дария и Ксеркса. В духе программы, сформулированной Исократом, был провозглашен «всеобщий мир». Запрещались межполисные войны, вмешательство во внутренние дела, переделы земель и кассация долгов, любое изменение государственного строя. В качестве единственной награды для себя Филипп потребовал провозглашения его главнокомандующим общегреческих контингентов, которые должны выставить полисы для войны с Персией. Эту награду он получил. Но в греческих городах продолжались волнения, и только страх перед Филиппом препятствовал созданию нового антимакедонского союза.

Фаланга и легион. В то самое время, когда Филипп создавал свою грозную фалангу и испытывал ее в сражениях с иллирийцами, фракийцами, скифами и греками, едва оправившийся от разгрома галлами Рим преобразовал свой легион, ставший столь же совершенным орудием для завоевания гегемонии в Италии. Вместо введенного царем Сервием Туллием боевого порядка по центуриям, когда в первом ряду стояли и принимали на себя удар тяжеловооруженные воины первого класса, а за ними уступающие им по богатству и оснащенности воины второго, третьего и остальных классов, было введено членение тяжеловооруженных воинов на более мелкие, чем центурии, тактические единицы – манипулы. Манипулы отличались друг от друга не по вооружению, а только по возрасту и обученности воинов. При боевом построении вперед выдвигались 15 манипул, состоящих из едва прошедших обучение новобранцев – гастатов. За их спинами, соблюдая небольшие интервалы, находились манипулы воинов постарше и покрепче – принципов. Их было тоже 15. Боевой порядок замыкали триарии – самые крепкие и испытанные в бою воины, таких было 30 манипул.

Воины манипул, в отличие от воинов центурий, были вооружены не круглыми, а продолговатыми щитами, прикрывавшими все тело. Новым в наступательном вооружении был тяжелый дротик – пилум. Впивавшийся с лёта во вражеский щит, он лишал его обладателя возможности им пользоваться, делал незащищенным.

В древнейшую пору римское войско представляло собой точный слепок гражданской общины. Род выступал под предводительством своего главы, курия – своего куриона, триба – трибуна. Это было патрицианское войско. Сервий Туллий ввел патрицианско-плебейское войско, и его построение отражало имущественные отличия в римском гражданском коллективе. Новый манипулярный боевой порядок этих отличий во внимание не принимал, хотя они продолжали существовать. Ведь государство брало на себя расходы по вооружению и могло использовать вооруженных им граждан так, как это было выгоднее в военном отношении. И такая организация сближала римский манипулярный легион с македонской фалангой.

Но как военная структура легион сильно отличался от фаланги. В бой у римлян вступали первыми гастаты. Если им не удавалось достигнуть успеха, они постепенно отступали, занимая промежутки в манипулах принципов. В случае неудачи принципы вместе с гастатами отступали к триариям, до этого времени остававшимся для неприятеля невидимыми: они стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и упершись плечом в щит. Строй таким образом смыкался в единую сплошную линию, и это производило на неприятелей сильное впечатление: уверенные, что преследуют отступающих, они оказывались лицом к лицу с новым, казалось бы выросшим из-под земли строем. Но вступать в бой триариям – этой римской гражданской гвардии – на практике приходилось редко. Выражение «Дело дошло до триариев» означало: «крайний случай».

И легион, и фаланга в военном отношении – это тяжеловооруженная пехота, двигавшаяся строем, рядами. Но фалангу отличала неповоротливость: если неприятелю удавалось нарушить спаянность строя, восстановить его было нельзя. Легион же был подвижен: расчлененный на манипулы, он мог разомкнуться и сомкнуться. Слабая маневренность фаланги компенсировалась действиями македонской конницы на флангах. У римлян также имелась конница, но это была самая слабая часть римского войска. Однако, совершенствуя фалангу, Филипп не рассчитывал на то, что ей придется когда-нибудь столкнуться с римским легионом: фаланга была рассчитана на иные условия применения и иных противников.

Возвышение Македонии совпало по времени с выходом Рима за пределы Лациума и началом завоевания римлянами Италии. Царство Македония и полис Рим имели мало общего в своем устройстве, были несопоставимы по численности населения и ресурсам. Но именно эти два государства впоследствии станут главными соперниками в Восточном Средиземноморье.

Противники Рима. Потенциальными противниками Рима, как и противниками Македонии, в осуществлении их цели – установлении гегемонии – были полисы и племена. Полисы Этрурии переживали такой же жестокий экономический и социальный кризис, что и полисы Греции. Полисы Кампании – Кумы, Капуя, Неаполь – помимо этого страдали от набегов горных племен самнитов, и это обстоятельство оказалось для планов Рима столь же выгодным, как для вмешательства Филиппа II в конфликт между фокидянами и греческими полисами. Однако сами самниты были в военном отношении очень сильны. Их покорение потребовало невероятных усилий и сопровождалось такими неудачами, что Рим не раз стоял на краю пропасти.

Самниты в середине IV в. до н. э. занимали центральную часть Южной Италии, смыкаясь на юге с племенем луканов. Апеннины были здесь ниже, чем в Этрурии, и многочисленные долины, орошаемые речками и ручьями, позволяли с успехом разводить скот. Самниты были по языку родственны сабинянам, близким соседям Рима, давшим им Нуму Помпилия и других царей.

Обычаи и верования самнитов и римлян были сходны: и те и другие, например, почитали бога войны и растительности Марса. Когда население в самнитских общинах возрастало и его трудно было прокормить, совет старейшин объявлял священную весну («ver sacrum»), по своему смыслу напоминавшую выведение греками колоний, но в архаической, варварской форме. Весь молодняк скота и новорожденные младенцы посвящались богу войны и весны Марсу. Овечки, телята и козлята убивались, дети же по достижении совершеннолетия изгонялись из общины без права туда возвратиться. Теперь им самим следовало искать себе пропитание. Согласно легендам, дорогу к новым местам обитания подросткам показывали зверь и птица бога Марса – волк и дятел. Самниты называли этих изгоев мамертинцами (от самнитского Мамерс, т. е. Марс). Они занимались грабежом или становились наемниками.

Самнитские племена и некоторые города Самния объединялись в союз. Численность его населения намного превосходила численность римлян с их союзниками. Но слабой стороной самнитов было то, что у них не было такого центра, как Рим, – хорошо укрепленного и обладавшего большими материальными ресурсами.

Поводом к первой Самнитской войне (343–341 гг. до н. э.) послужило обращение к Риму с просьбой о помощи жителей этрусско-самнитского города Капуи, страдавшего от набегов самнитов-горцев. Сенаторы понимали, что оказание помощи повлечет за собой войну, и все же решились на этот шаг, хотя Рим и Самнитский союз были связаны договором о ненападении. Была придумана уловка: капуанцев приняли в число римских граждан и, когда горцы совершили очередной набег на Капую, их обвинили в нарушении договора – нападении на римских граждан. Виновниками войны оказались самниты. Из Рима выступило четыре легиона во главе с обоими консулами. Победа над самнитами была, однако, омрачена: восстали латины, потребовав предоставления им одной должности консула и половины мест в сенате.

Так Первая самнитская война переросла в латинскую войну, в которой союзниками латинов стали самниты Кампании. В 340 г. до н. э. вновь в Кампанию вышли римские легионы во главе с другими консулами – Титом Манлием Торкватом и Публием Децием Мусом. Поскольку римляне и латины говорили на одном языке и, сражаясь прежде против общего неприятеля, близко знали друг друга, было запрещено под страхом смерти общаться с латинами. Этот запрет нарушил сын консула Манлия Торквата, всеми любимый юноша. Во время разведки, забыв о приказе, он вступил в бой с предводителем латинов и убил его. С торжеством юноша явился в лагерь, надеясь на одобрение отца, но был приговорен к смерти и казнен, несмотря на ужас и мольбы всего воинства. Юноша был принесен в жертву римскому божеству, имя которому – Дисциплина.

В рассказ о первом в этой войне сражении римлян с их братьями-латинами вплетена другая легенда. Будто в одну ночь обоим консулам во сне явился величественный муж, объявивший, что вождь одной из воюющих сторон и войско другой стороны должны отдать себя в жертву богам преисподней и в этом случае будет одержана победа. Утром консулы повели легионы к подножию горы Везувий, где находились легионы латинов. В ходе сражения на левом фланге римские гастаты стали отступать. Тогда Деций Мус обратился к сопровождавшему римлян понтифику с просьбой подсказать, как принести себя в жертву. Получив полную инструкцию, он выполнил все в точности: облекся в парадную тогу, накрыл ее краем голову, под тогой коснулся пальцами подбородка, наступил обеими ногами на свое копье и произнес: «О, Янус, Юпитер, Марс-родитель, Квирин, Беллона, Лары, божества пришлые и тутошние, в чьих дланях мы и враги наши, также боги преисподней, вас я заклинаю, прошу, умоляю, даруйте римскому народу квиритов одоление и победу, а врагов римского народа квиритов поразите ужасом, страхом и смертью».

После этого Деций Мус ринулся в гущу врагов, внеся в их ряды сметение. Он искал смерти и нашел ее. Римляне одержали победу. Вскоре после этого с латинами был заключен мир на тяжелых для них условиях: у многих общин были отнята часть земель и на нее посажены римские плебеи.

Таким образом, к 30-м гг. V в. до н. э., когда греческие полисы стали неполноправными союзниками македонских царей, такими же неполноправными союзниками Рима оказались города Лация и греческие и этрусско-самнитские полисы Кампании. Одновременно с созданием могущественной Македонской державы, связанным с успехами Филиппа и его сына Александра, и Рим превратился в крупнейшее государство Италии.

Дядя Александра Македонского. И именно в это время римляне, понятия не имевшие о том, что творится на Балканах, впервые услышали о Македонии. Весть о ней принес близкий родственник, брат матери Александра Македонского и его тезка Александр. В 342 г. до н. э. Филипп поставил его во главе эпирского племени молоссов, и он избрал такой же способ вмешательства в дела Южной Италии, что и римляне, – пришел на помощь греческому полису Таренту, страдавшему от нападений местных варваров луканов. В 331 г. до н. э. (в год решающего сражения своего племянника с Персией при Гавгамелах) Александр высадился с отрядом молоссов в Таренте. Увидев, что «помощник» опаснее неприятелей, тарентцы выпроводили его из своего города, и он направился в другую греческую колонию на Тирренском побережье Италии – Посейдонию (римский Пестум), начав войну с луканами и самнитами. Неожиданное появление противника самнитов было римлянам на руку, и они заключили с дядей Александра Македонского союз. Вот тогда-то они и узнали о нем впервые. Впрочем, расчеты римлян на то, что родственник великого полководца нанесет удар по их недругам, не оправдался. Во время похода на самнитов Александр Молосский погиб (330 г. до н. э.). Очевидно, от участников этой экспедиции Александр Македонский узнал о ситуации в Италии и замыслил, после завоевания Востока, поход на Запад, против Рима и Карфагена.

Неаполь взывает о помощи. Повод к новому столкновению Рима с самнитами дал Неаполь. К 30 г. III в. до н. э. это был процветающий полис, славящийся по всей Италии своим великолепным вином, благоуханным розовым маслом, зловонной серой, золотистой айвой и каштанами. Здесь продолжали говорить на греческом языке, верить в греческих богов и устраивать каждые четыре года прославленные музыкальные состязания, хотя потомки первых основателей греческой колонии, Партенопеи, давно уже смешались с кампанцами и самнитами. Варвары стали греками, изменив на греческий лад свои имена. Впрочем, неаполитанский полис в это время удивительным образом состоял из двух городов, отделенных друг от друга территориально: Палеополь (Старый город) и Неаполь (Новый город). В Палеополь проникает при посредничестве самнитского города Нолы отряд самнитских горцев, и жители Нового города призывают на помощь римлян.

В 324 г. до н. э. из Рима выходит армия во главе с диктатором Публилием Фероном и занимает пространство между двумя греческими городами. Палеополь был сильно укреплен, и военные действия затянулись. Тогда, исходя из исключительной ситуации, римский сенат впервые в истории продлил должностному лицу полномочия. Жителям Палеополя удалось освободиться от засевших в его стенах самнитов, что было расценено в Риме как выдающаяся победа: Публилий Ферон получил триумф за победу над Палеополем и самнитами. Тогда же с Неаполем был заключен союз. Римляне укрепились в одном из самых значительных и важных в стратегическом отношении городов Кампании.

Кавдинская катастрофа. Расценив это вмешательство как нарушение договора, самниты объявили римлянам войну. Вызов был принят, и весной 321 г. до н. э. в Самний выступили римские легионы во главе с обоими консулами – Титом Ветурием Кальвином и Спурием Постумием. Военачальником самнитов был Гай Понтий, уже проявивший себя в сражениях с римлянами и пользовавшийся особой популярностью, ведь его отец считался ученым человеком, поскольку прошел на юге Италии обучение у философа-пифагорейца и даже беседовал с царем философов Платоном. Понтий решил заманить римлян в ловушку. Он укрыл свое войско в лесах над Кавдинским ущельем и приказал дюжине своих воинов, переодевшись пастухами, пасти скот на некотором расстоянии друг от друга. Римские воины, посланные в разведку, наткнулись на первых пастухов и привели их в лагерь, чтобы допросить, где находится внезапно скрывшееся из виду самнитское войско. Пастухи сказали, что самнитские легионы отправились в Апулию осаждать город Луцерию. Пастухам консулы не поверили и послали за новыми «языками». И кого бы ни приводили, все в один голос утверждали то же, что и первые пастухи. Тогда консулы решили выступить к Луцерии, чтобы там напасть на самнитов.

К Луцерии можно было пройти берегом Адриатического моря, кружной, но безопасной дорогой, и напрямик, через горы, по узкому и извилистому Кавдинскому ущелью. Избрав второй путь, легионы втянулись в ущелье и довольно долго по нему шли, пока не наткнулись на перегораживавший ущелье завал из свежесрубленных деревьев и камней. Тогда же были замечены над ущельем и неприятельские отряды. Посланная консулами разведка доложила, что точно такой же завал появился у входа в ущелье.

Консулы созвали своих легатов и трибунов в надежде найти какое-либо решение. Но его не было. Оставалось ждать, когда кончится провизия, и погибать от голода. Но и самниты находились в столь же затруднительном положении, не зная, как воспользоваться редкой удачей: перебить римлян или отпустить, добившись выгодного для себя мира. После долгих споров они приняли второе решение, навязав консулам мир, но, отпуская римлян, приказали им нагишом проползти под ярмом – двумя воткнутыми в землю копьями, поддерживавшими третье. Это было подобие импровизированной триумфальной арки, через которую впоследствии римляне проводили своих пленников. Возможно, эта магическая церемония преследовала цель не унизить римлян, как это впоследствии истолковывали римские историки (а может быть, и сами потерпевшие поражение), а очистить территорию и народ от вредоносных сил, которые таились в чужеземцах. У самих римлян обряд очищения назывался «люстрацией».

А если бы Александр тогда не умер? Кавдинская катастрофа не имела для Рима последствий, подобных предшествующему поражению при речке Аллии. Горцы не воспользовались разгромом противника и не вступили в Рим, как это сделали за шестьдесят лет до них галлы.

Заканчивая свой рассказ о капитуляции римлян, римский историк Тит Ливий, труд которого является главным источником для изучения раннеримской истории, поставил вопрос: «А если бы Александр Македонский тогда не умер?» Постановка этого вопроса связана с тем, что битва при Кавдинском ущелье произошла через два года после смерти Александра, намечавшего поход в Италию.

Разумеется, ученые-историки такие вопросы не ставят и на них не отвечают. И если мы его привели, то лишь для того, чтобы подкрепить принятое нами параллельное изложение судеб Македонии и Рима, необходимость которого ощущали уже древние. Что касается Ливия, то он ставит этот вопрос еще и затем, чтобы в своем труде возвеличить Рим. Он уверен, что даже и после Кавдинской катастрофы Александру Македонскому все равно бы не удалось одолеть римлян, и римляне, разгромленные горцами, нанесли бы поражение великому полководцу. Такова была сила римского патриотизма во время написания Ливием его труда, в годы расцвета Римской империи при Августе. Это же чувство патриотизма не позволило Ливию и другим римским историкам спокойно снести позор Кавдинской катастрофы: они выдумали, будто на следующий год римляне загнали самнитов в такую же ловушку и тоже заставили проползти под ярмом.

Тексты

1. ФИЛИПП – ВАРВАР

Демосфен. III речь против Филиппа, 29–31

<…> ни Эллада, ни варварская земля не могут насытить жадности этого человека. И мы, все эллины, видим это и слышим и все-таки не отправляем друг к другу по этому поводу послов, не выражаем даже негодования, но находимся в таком жалком состоянии, такими рвами окопались одни от других у себя в городах, что вплоть до сегодняшнего дня не можем привести в исполнение ни одной полезной или необходимой нам меры, не можем сплотиться и заключить какого-нибудь союза взаимной помощи и дружбы. Вместо этого мы равнодушно смотрим на то, как усиливается этот человек, причем каждый из нас <…> считает выигрышем для себя то время, пока другой погибает, и никто не заботится и не принимает мер, чтобы спасти дело эллинов, так как всякий знает, что Филипп, словно какой-то круговорот напастей – приступ лихорадки или еще какого-нибудь бедствия, – приходит вдруг к тому, кто сейчас себя воображает очень далеким от этого. При этом вы знаете, что если эллины терпели какие-нибудь обиды от лакедемонян или от нас, то они переносили эти обиды все-таки от истинных сынов Эллады, и всякий относился к этому таким образом, как если бы законный сын, вступивший во владение большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь нехорошо и неправильно: всякий бы его почел заслуживающим за это самое порицания, но никто не решился бы говорить, что он не имел права это делать, как человек посторонний или не являющийся наследником этого имущества. А вот если бы раб или какой-нибудь подкидыш стал расточать и проматывать достояние, на которое не имел права, – тогда – о, Геракл, – насколько же более возмутительным и более достойным гнева признали бы это вы все! Но о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят таким образом, хотя он не только не эллин, и даже ничего общего не имеет с эллинами, но это – жалкий македонянин, уроженец той страны, где прежде и раба порядочного нельзя было купить.

2. Урожай предателей

Демосфен. О венке. 60–61

У Филиппа было, граждане афинские, важное преимущество. Действительно, у эллинов – не у каких-нибудь одних, но у всех одинаково – оказался такой урожай предателей, взяточников и враждебных богам людей, какого еще никогда не бывало прежде, насколько помнят люди. Их он и взял себе в соратники и сотрудники и с помощью их довел эллинов, у которых и прежде были плохие отношения и нелады друг с другом, до еще худшего состояния, одних обманывая, другим что-нибудь давая, третьих всякими способами обольщая, и таким образом разделил их на много партий, а между тем для всех польза была в одном – не допускать, чтобы он становился сильным.

3. ФИЛИПП – СПАСИТЕЛЬ ЭЛЛИНОВ

Исократ. Письмо Филиппу, III, 4–6

В отношении чего-либо другого плохо быть ненасытным <…> но неутомимая жажда великой, прекрасной славы подобает тем, кто высоко вознесся над прочими, а именно таков твой случай. Подумай, слава твоя будет недосягаемой и достойной твоих деяний тогда, когда ты варваров сделаешь илотами эллинов, кроме тех, кто станет на твою сторону, а царя, называемого ныне великим, заставишь делать все, что ты ему прикажешь. После этого тебе останется разве только стать богом! И гораздо легче свершить это при нынешних обстоятельствах, чем из того царства, которое было у тебя вначале <…> Благодарю свою старость за одно только то, что она продлила жизнь до сих пор, так что я могу видеть, как из того, о чем я размышлял в молодые годы и пытался писать в «Панегирике» и в речи, обращенной к тебе, одна часть уже осуществилась благодаря твоим деяниям, а другая часть, надеюсь, выполнится в будущем.

4. ВОЕННЫЙ СОВЕТ В КАВДИНСКОМ УЩЕЛЬЕ

Ливий. IX, 31 и сл.

Самниты не знали, что им предпринять при такой своей удаче, и все сообща решили написать Гереннию Понтию, отцу своего полководца, чтобы испросить его совета. Этот Геренний Понтий в свои преклонные годы уже отошел не только от военных, но и от гражданских дел, однако воля и проницательность в его дряхлом теле оставались прежними. Когда он узнал, что римское войско заперто между лесистыми склонами Кавдинского ущелья, то на вопрос о его мнении передал посланцу сына: «Как можно скорее отпустить всех римлян, не причиняя им никакого вреда». А когда это было отвергнуто и другой гонец, возвратясь, вторично попросил совета, Геренний предложил перебить их всех до единого. Ответы были столь противоречивы, словно их дал таинственный оракул, и, хотя сын сам первый склонился к мысли, что в ветхом родительском теле одряхлел уже и разум, он уступил все же общему желанию и вызвал отца на совете <…>. Старик повторил примерно все то же, что говорил раньше, ни в чем не отступил от своего мнения, но объяснил, на чем оно основано. Давая первый совет, в его глазах наилучший, он стремился, чтобы столь великое благодеяние обеспечило вечный мир и дружбу с могущественным народом; смысл второго совета был в том, чтобы избавить от войны многие поколения, ибо после потери двух войск римское государство не скоро вновь соберется с силами; третьего же решения, сказал он, вообще нет. Когда же сын и другие предводители стали от него добиваться, что если они изберут средний путь, то есть отпустят римлян невредимыми и в то же время по праву войны свяжут их как побежденных определенными условиями, старец сказал; «Это как раз то решение, которое ни друзей не создаст, ни врагов не уничтожит. Вы только сохраняете жизнь людям озлобленным и униженным <…> И не будет им успокоения, покуда не отомстят вам стократ». Ни тот ни другой совет принят не был, и Геренния увезли из лагеря домой.

Глава XII

Держава Александра

Ученик Аристотеля. В переломные эпохи всегда появляются люди, прорезающие горизонт, как кометы, – успевая в кратчайший срок изменить окружающий их мир. К числу таких поразительных личностей принадлежал Александр, сын Филиппа. Каким образом этому юноше, почти мальчику, удалось разрушить великую Персидскую державу и сосредоточить в своих руках власть над народами Балканского полуострова и необозримым Восточным миром? Не находя ответа на этот и поныне не решенный вопрос, древние биографы приписали Александру божественное происхождение. Рассказывали, что к его матери являлся какой-то бог в облике змея и даже будто бы Филиппу удалось через замочную скважину увидеть этого змея на супружеском ложе рядом с матерью Александра, Олимпиадой, за что он был наказан соответствующим образом, потеряв глаз. Уверяли, будто родовспомогательницей при появлении на свет Александра была сама богиня Артемида, и это явилось причиной того, что она не уберегла свой собственный храм в Эфесе, подожженный честолюбцем Геростратом.

Подобные легенды ходили и о детстве будущего завоевателя. Одна из них, более всего известная, повествовала о покорении мальчиком буйного коня Буцефала, настолько поразившем Филиппа, что из его уст вырвалось: «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония тебе мала». На самом деле Филипп был уверен, что Македония мала ему самому, и готовился осуществить завоевания, не деля славы ни с кем.

Единственный из рассказов о детстве Александра, заслуживающий внимания, – это о его обучении философом Аристотелем. Чему и как учил Аристотель тринадцатилетнего Александра? Доподлинно известно, что он читал с ним «Илиаду». Рукопись ее, принадлежавшую учителю, Александр взял с собой, отправляясь в поход. Разумеется, чтение «Илиады» входило бы в программу обучения и любого другого ученика этого возраста. Но восприятие «Илиады» Александром было, бесспорно, иным, чем, например, у юного афинянина или эфеба любого другого демократического полиса. Александру, сыну царя (басилея), предстояло и самому стать басилеем, и для него наняли учителя, чтобы подготовить наследника к престолу. Македонец был ближе к гомеровскому герою по мироощущению: ведь в Македонии сохранялись значительные элементы военной демократии, которая для афинян вставала лишь при чтении, как нечто очень далекое, как исторический раритет.

Известен пересказ письма Александра к Аристотелю с упреком по поводу того, что наставник обнародовал те рассуждения, с которыми знакомил своего ученика, и тем самым разгласил некую тайну. В этом упреке – ключ к пониманию отношения Александра к знанию. Демократизм даже в этой сфере был чужд Александру, и в этом отношении Аристотель никак на него не повлиял. Познание для Александра не простая и естественная потребность, но своего рода способ для осуществления власти над миром, это было совершенно не нужно для подданных, удел которых – только повиноваться. Ему оставалось лишь дождаться момента, чтобы взять то, что, по его убеждению, ему принадлежало от рождения и было оплачено отцом, пригласившим учителя. Но на пути Александра к обладанию миром, открытым ему Аристотелем, стоял именно отец.

Смерть Филиппа. В смерти Филиппа были заинтересованы буквально все, кроме его молодой супруги Клеопатры и ее родни: греки, ненавидевшие македонского царя как поработителя, персидский царь, знавший о том, что Филипп готовится к войне с ним, северные соседи македонян иллирийцы и фракийцы и, конечно, мстительная Олимпиада и все ее окружение. Сам Александр не любил отца, от которого воспринял его пороки: склонность к пьянству и вспыльчивость. На свадьбе отца с Клеопатрой родственник невесты стал призывать гостей молить богов, чтобы у Филиппа и Клеопатры родился законный наследник. Взбешенный этими словами, Александр швырнул в обидчика чашу. Филипп же кинулся к сыну с мечом в руке, но споткнулся и упал. Тогда Александр воскликнул: «Смотрите! Этот человек, собирающийся переправиться из Европы в Азию, не может пройти от ложа к ложу!» После этого конфликта Александр и Олимпиада покинули царский двор. Мать оказалась у себя на родине в Эпире, откуда руководила убийцей. Александр укрылся в Иллирии.

Весть о покушении на Филиппа и его гибели была встречена с ликованием и в Греции, и среди северных соседей македонян. Казалось, рухнуло все, чего добился Филипп хитростью и упорством. Двадцатилетнего Александра никто всерьез в расчет не принимал. При македонском дворе уже примирились с потерей Греции и советовали сыну Филиппа обратиться лишь против иллирийцев и фракийцев. Но он решил вернуть власть и владения отца в полном их объеме. Сначала он ополчился против северных соседей и, разбив их, восстановил господство Македонии. Уверенные в том, что юнец, занятый войною с варварами, не опасен, восстали фиванцы. К ним присоединились афиняне. Узнав об этом, Александр повел войско через Фермопилы и стал лагерем у Фив. Город вскоре был взят и разрушен до основания, все его жители проданы в рабство. Это был скорее акт устрашения, чем мести: Александр хотел напугать греков, и он этого добился. Собравшиеся в Коринфе представители греческих полисов провозгласили юного царя своим повелителем и препоручили ему верховное командование в войне с Персией.

Крушение персидского колосса. Весной 334 г. до н. э. 40-тысячное греко-македонское войско переправилось через Геллеспонт. Позади остались города с полуголодными возбужденными их обитателями, с дрязгами из-за клочка каменистой земли, с пропыленными свитками Платона о справедливых законах и справедливом государстве. Впереди простиралась необозримая Азия с нестройными царскими полчищами, готовыми разбежаться при одном только виде фаланги, ощетинившейся сариссами, с дворцами, хранящими неисчислимые богатства, с народами, приученными к повиновению.

Довольно внимать мудрецам, витающим в облаках. Ни один из них не указал Элладе верного пути – ни Сократ, ни ученик Сократа Платон, ни ученик Платона Аристотель. Только ученик Аристотеля Александр отыскал его и уже на него ступил.

Первое же сражение у Граника (334 г. до н. э.), речки, впадающей в Мраморное море, укрепило радужные надежды Александра и его воинов на быструю победу. Выставленная сатрапами Малой Азии отборная армия была разгромлена с ходу. Греческие наемники, встречи с которыми более всего следовало опасаться, даже не успели вступить в бой и были перебиты.

Двигаясь побережьем Малой Азии на юг, Александр захватывал один греческий город за другим: его встречали как освободителя. Только Милет и Галикарнас оказали упорное сопротивление. Пройдя Ликию и Памфилию, Александр вступил в древнюю столицу Фригии Гордион, где будто бы нашел способ распутать узел на царской колеснице – разрубил его мечом, – и это предвещало владычество над всей Азией.

Летом 333 г. до н. э. войско Александра вступило через горные проходы в северную Сирию, где при Иссе было второе сражение, на этот раз с главными силами персидской армии, возглавляемыми царем Дарием III. Победа была полной. Победителю достался персидский лагерь с его сокровищами и царской семьей.

Вскоре после этого Александр получил от Дария послание, в котором предлагалось заключение мира на условиях сохранения за победителями всего ими завоеванного, огромного выкупа за пленных. Более того, Александр получал в жены одну из царских дочерей. Опытный полководец Парменион, командовавший при Иссе левым флангом армии, узнав о предложении царя, сказал: «Будь я Александром, я бы его принял». Александр на это воскликнул: «Клянусь Зевсом, и я сделал бы то же, будь я Парменионом». Здесь впервые выявилось расхождение между Александром и его воинством в понимании целей войны.

В дальнейшем движении на юг серьезным препятствием оказалось лишь сопротивление главного из финикийских городов Тира, с которым греческие мифы связали основание Фив, недавно разрушенных Александром. Главная часть великого города находилась на острове, отделенном от материка проливом. Именно поэтому, рассчитывая на неуязвимость, тиряне отказались подчиниться завоевателю Азии. После постройки дамбы, сделавшей островную часть города полуостровом, нападения с суши и с моря Тир, задержавший продвижение Александра на семь месяцев, сдался. Его защитников распяли на крестах, остальных жителей продали в рабство. Но город с его многоэтажными жилыми зданиями и храмами был сохранен и заселен окрестными финикийцами.

Сатрап Египта, наслышанный о жестокости завоевателей и готовности царя заключить с ними мир, впустил Александра в долину Нила без боя. Египтяне восприняли появление чужеземцев как освобождение от власти Персии. Жрецы немедленно провозгласили Александра фараоном. Присмотревшись к странному звероподобному облику египетских богов, Александр вспомнил нелепые слухи о позорящей его мать связи с чудовищным змеем и обратил их в свою пользу, вообразив, что этот змей и был его истинным родителем. Пришлось совершить многодневное путешествие через пустыню к оазису, где находился оракул египетского бога Аммона. Верховный жрец оракула объявил Александра сыном Зевса-Аммона, о чем новоявленный бог поспешил сообщить грекам, потребовав божеских почестей. Спартанцы ответили с присущей им лаконичностью: «Пусть Александр, сын Филиппа, будет богом, если ему этого хочется». Разыгранная Александром комедия была встречена его соратниками с неудовольствием. Так еще в Египте наметилась пропасть, разделившая впоследствии полководца и воинов.

Весной 331 г. до н. э. по древней караванной дороге через Палестину и Сирию Александр двинулся в Месопотамию. Дарий III к этому времени сумел собрать огромную армию, усиленную слонами и боевыми серпоносными колесницами, согдийской и скифской конницей. Местом схватки стала обширная равнина близ Гавгамел, где могли маневрировать крупные воинские контингенты.

Видя, что удача и на сей раз от него отвернулась, Дарий вместе со своими приближенными и гвардией обратился в бегство. Победителям открыл ворота Вавилон, давно уже изнемогавший под чужеземным игом. Горожане ожидали Александра на стенах, не имеющих себе равных по высоте и толщине. Путь был устлан цветами. Поставленные через несколько шагов алтари наполняли воздух благовониями. Это был одуряющий запах Азии, от которого кружилась голова. Вавилон пал ниц перед Александром в надежде на будущую благосклонность и не прогадал. Александр вступил в храм и, склонившись перед верховным владыкой Мардуком, повелел восстановить храмы, разрушенные во времена Ксеркса, и обещал после завершения похода вернуться в Вавилон и сделать его столицей мира.

Но пока его манили города Персии, оставленные Дарием на произвол судьбы. Александр отдал их своим воинам на разграбление, проявляя редкую щедрость за счет побежденных. Персеполь, превосходивший все города мира великолепием, по свидетельствам древних историков, превзошел их и своими бедствиями. Персепольцы, так же как вавилоняне, поднимались на стены вместе с женами и детьми, но для того, чтобы броситься с них. Те, кто этого не сделал, вскоре проклинали себя за трусость. Грабители и убийцы врывались в дома и, забрав все ценное, заливали их кровью. Порой на улицах города завязывались схватки между победителями: при виде наиболее ценных вещей разгорались глаза, и жадные руки тянулись к добыче. Греческая гетера Таис из жажды зрелища бросила клич: предать огню царский дворец. Александр же был настолько пьян, что, не соображая, какой наносит себе урон, первым швырнул факел в центр великолепного города.

Пламя над Персеполем древние апологеты Александра пытались объяснить местью за разрушение Ксерксом Афин, забывая, что Афины едва избежали участи Персеполя, а Фивы ее предвосхитили. В нравственном отношении Аристотель ничего не смог дать Александру: это был настоящий варвар, жаждущий власти и наслаждений любой ценой.

В то время, когда пламя пожирало столицу Персии, Дарий находился в столице Мидии Экбатанах. У него не было ни войска, ни воли к сопротивлению. Оставалась одна надежда, что Александра прикончат его же близкие друзья. Но и ей не дано было сбыться. Пока еще бог зла Агри Майнью охранял свое порождение от кинжала и яда, и Дарию пришлось покинуть Экбатаны. Александр же решил потешить себя царской охотой. Еще в Финикии он, по обычаю восточных царей, пошел с мечом на льва. Здесь, на востоке Персидской державы, его дичью стал сам царь, «выводок» которого он захватил в битве при Иссе. Дарий надеялся уйти в глухомань, затеряться в лесах и горах Персии, и ему бы это удалось, не имей он спутников. Один за одним перебегали они в лагерь Александра и наводили охотника на царский след. И все же заполучить Дария в качестве пленника Александру не удалось: он нагнал лишь труп царя и поклялся покарать подлых его убийц.

Сцена благородного негодования над трупом, со вздыманием рук к всевидящему Гелиосу, была не первой в его практике. Ведь еще в Македонии сын Олимпиады таким же образом негодовал над трупом своего родного отца, угрожая отомстить его убийцам и мифической длинной царской руке, тянувшейся аж от самого Персеполя. Но повторение приема перед одними и теми же зрителями не украсило царственного актера, и, будь он повнимательнее, он мог разглядеть даже в глазах некоторых друзей негодование, готовое вспыхнуть от первой искры.

Но и на этот раз Судьба, каким бы именем ее ни называть, защитила Александра. Соратники в большинстве своем радовались удачной охоте, надеясь, что теперь прекратится бессмысленная погоня за призраком и Александр вернется в Вавилон, как обещал. Ведь не будет же он преследовать тех, кто сделал его законным наследником царя царей. Но Александр, действия которого были непредсказуемыми, занялся новой охотой – на этот раз за убийцами Дария. Он направился в Бактрию, где обосновался стоявший во главе убийц Бесс, чтобы организовать там сопротивление захватчикам.

Заговор Филоты. Двигаясь на Восток по караванным путям и тропам нынешнего восточного Ирана и Афганистана, Александр вел себя как настоящий восточный деспот. Он окружил себя персидскими вельможами, осыпая щедротами прежде всего тех, кто сохранил верность Дарию до конца его дней, нарядился в просторные персидские одежды, собрал для себя гарем из трехсот юных красавиц и потребовал унизительного для греков приветствия по восточному церемониалу; отныне он уже не давал македонянам и грекам грабить своих подданных и чинить над ними насилия. Перед теми, кто знал сына Филиппа с детства или начинал с ним поход на Восток, предстал совсем новый Александр – человек с неподвижным взглядом, холодный, как снега, по которым приходилось идти, не желающий выслушивать чьи-либо советы. Поэтому, когда он распорядился отпустить на родину часть греков и македонян, щедро наградив их за службу, в войске решили, что, добившись с ними победы, Александр более в них не нуждается и рассчитывает заменить вчерашними врагами.

Признаки отчужденности стали столь очевидны, что их нельзя было не заметить. Александр повелел вскрывать письма воинов на родину, чтобы узнать, что они думают о нем. Но, разумеется, никто не доверил папирусу тайну готовившегося заговора. Ее выболтал один из заговорщиков своему другу, а тот попросил вхожего в царский шатер Филоту, сына Пармениона, донести о имеющемся слухе царю. Филота же стоял во главе заговора, и, естественно, Александр не узнал о заговоре, но поведение Филоты стало внушать подозрение, и он был схвачен и передан палачу. Пытки развязали Филоте язык: он не только выдал своих сообщников, но и раскрыл историю заговора, уходившую корнями в Египет, где Александр провозгласил себя богом. По македонскому обычаю, осужденных забросали камнями. Понес наказание за дела сына и не участвовавший в заговоре старец Парменион: к нему были отправлены убийцы, вернувшиеся с головой самого уважаемого в войске человека, которому Александр был многим обязан.

Завоевание Средней Азии. Вся эта трагедия разыгралась на пути в Среднюю Азию, куда переместился Бесс. И так же, как раньше Александр узнавал о Дарии от его приближенных, так и теперь ему помогали настигнуть Бесса его же люди. Двое знатных персидских вельмож, Спитамен и Датаферн, выдали Бесса, надеясь, что это остановит вторжение чужеземцев в Среднюю Азию. Бесс с уже отрезанными носом и ушами был передан родственникам Дария на мучительную казнь, а Александр, распаленный жаждой новых подвигов, продолжал путь по Согдиане, к ее столице великому городу Мараканде.

В нескольких днях пути от столицы Согдианы войско оказалось близ небольшого городка на берегу реки Окса (Аму-Дарьи). Выбежавшие навстречу жители приветствовали Александра на греческом языке. Царь царей поинтересовался, откуда им известен этот язык, и узнал, что перед ним потомки одного из милетских родов, который был выслан из города еще при царе Ксерксе за осквернение греческой святыни. И тогда царь окружил городок и истребил всех его жителей за кощунство их предков, взяв на себя роль судьи и палача над теми, кто никогда не бывал в Милете. Кажется, это понадобилось Александру лишь для того, чтобы устрашить обитателей огромной и хорошо укрепленной Мараканды: если так жестоко расправляется Александр со своими же соотечественниками, каким он будет с ними? Мараканда пала, похоже, без боя, но восстали семь других городов.

В ходе их осады полегли не менее 100 000 восставших. Согдиана была залита кровью. И именно в это время вступил в борьбу Спитамен, в свое время выдавший Александру Бесса. Спитамену удалось сплотить сильное войско и привлечь на свою сторону саков, среднеазиатских скифов-кочевников. Земля буквально горела под ногами у македонян.

В нескольких местах были уничтожены македонские гарнизоны. Спитамен захватил даже Мараканду (кроме крепости, где оставались македоняне). И только после того как Александр, прекратив наступление к реке Яксарт (Сыр-Дарья), вернулся к столице Согдианы, Спитамен укрылся в пустыне, откуда совершал набеги, пока не был разбит и не бежал к массагетам. В страхе перед вторжением чужеземцев массагеты убили Спитамена и отослали в македонский лагерь его голову.

Новые заговоры в войске. Между тем недовольство македонянами и греками, казалось бы усмиренное жестокой расправой над Филотой и его сторонниками, вновь дало о себе знать. На одном из пиров, когда Александр, одурманенный лестью, стал порицать своего отца за то, что тот лишил его чести победителя в битве при Херонее, не выдержал даже Клит – ближайший из царских друзей. Клит был братом кормилицы Александра и, к тому же, спас его во время битвы при Гранике. Поэтому он без обиняков сказал царю то, что о нем думали все. Во время ссоры Александр убил Клита, чего потом не мог себе простить, ибо Клит был его истинным другом.

Вскоре раскрылся заговор знатных македонянских юношей, которые собирались ворваться в шатер к Александру и прирезать его. Идейным вдохновителем заговора был объявлен племянник Аристотеля Каллисфен, которому Александр поручил писать историю своих побед. Видимо, прямого отношения к заговору Каллисфен не имел, но неоднократно осуждал поведение царя. Александра не остановило то, что ученый приходился родственником его учителю, которому он клялся в любви и преданности, – Каллисфен был казнен.

Индийский поход. После завоевания Средней Азии Александр не имел серьезных политических и военных оснований для дальнейшего движения на Восток. Трудно было рассчитывать на то, что ему удастся включить Индию и тем более Китай в состав своей державы. Угроза же потерять войско и жизнь была вполне реальной. Об Индии знали очень мало. О Китае не знали ничего. Оставались своего рода инерция наступления и стремление побывать в стране чудес и дойти до края света.

Долина могучего Инда, куда Александр вторгся весной 327 г. до н. э. со 120-тысячным войском, лишь наполовину состоящим из греков и македонян, не была единой в политическом и этническом отношении: тут находились враждующие друг с другом царства и независимые племена. Это создавало для завоевателей возможность маневрирования. При переходе через Инд Александра встретили посланцы Таксилы одного из крупнейших центров Северо-Западной Индии. Они принесли дары и весть о готовности царя пропустить чужеземцев через свою территорию. Оставив за царем власть, Александр двинулся к притоку Инда Гидасп, за которым находились владения царя Пора, отказавшегося подчиниться. В мае 326 г. до н. э. состоялась битва между армией Александра и воинством Пора, в ходе которой Александру ценою немалых потерь удалось одержать победу и даже взять героически сражавшегося царя в плен. В честь этой победы Александр основал на Гидаспе город Никею. Другой город там же получил имя коня Буцефала, павшего от старости.

В войне с независимыми племенами Александр имел успех, но непривычный климат и невероятное утомление воинов вызвали бунт, заставивший отказаться от похода в долину Ганга. Вернувшись к Инду, Александр спустился по реке к Индийскому океану. Здесь войско было разделено на две части: одну Александр повел в Вавилон сушей, другая двинулась морем.

Крушение. К началу 324 г. до н. э. остатки армии Александра, сильно поредевшей при переходе безводной местности (пустыни Гедрозии) соединились с частями, прибывшими на кораблях. Во время похода через Перейду и Мидию Александр убедился, что оставленные им сатрапы были заняты грабежом и вели себя таким образом, будто надеялись, что их некому будет призвать к ответу. Расправившись с ними, Александр вернулся в Вавилон, который также был разграблен сатрапом из числа близких к Александру людей. Все говорило о необходимости принятия срочных мер для укрепления администрации.

Так как панацеей от всех нынешних и будущих бед Александр считал слияние македонян с персами в единый народ, он настоял на браке десяти тысяч своих воинов – македонян и греков с персианками. Еще в Средней Азии Александр женился на юной красавице Роксане. В Сузах его женой стала старшая из дочерей Дария. Младшая дочь царя была отдана замуж за Гефестиона, друга Александра, дочь Спитамена Апама – за полководца Селевка. Но, получив от царя вместе с женами богатое приданое, греки и македоняне вскоре бросили своих варварских супруг. Затея Александра каких-либо результатов не имела, но дала лишний повод для обвинении его в деспотизме и отходе от греко-македонских религиозных и бытовых традиций.

Еще большее недовольство вызвала организация царем отборного 30-тысячного контингента из юных персов, парфян, согдов, бактрийцев, прошедших македонскую военную выучку. Чтобы унять ропот, Александр проявил к грекам и македонянам необычайную щедрость, издав указ о погашении всех их долгов. На этом очень многие разбогатели, придумывая несуществующие долги – реальным или вымышленным людям. Но, кажется, и эта мера не подняла авторитета Александра.

Среди мероприятий, с помощью которых Александр пытался укрепить власть над Грецией, было разрешение всем изгнанникам вернуться в греческие города и возвращение им имущества. Амнистия, в самом деле, могла внести успокоение, но ее осуществление (с учетом ситуации в каждом из городов) требовало участия царской администрации. Отсутствие контроля со стороны царя приводило к конфликтам, тем более что и сам указ противоречил принципу невмешательства во внутренние дела полисов, декларированному Коринфским конгрессом.

Громоотводом для Александра могла бы стать новая война – для войны ведь он и был создан, и Александр уже выбрал направление похода и противников: Запад, Рим и Карфаген, а далее Геракловы Столпы и Атлантический океан. Об этом походе он размышлял еще по пути в Вавилон. Достигнув Вавилона, он распорядился начать в Финикии, Сирии, Киликии и на Кипре постройку тысячи кораблей, превышающих по размеру триеры. Намечалось проложить дорогу вдоль всего побережья Ливии вплоть до самых Геркулесовых Столпов и осуществить сооружение в необходимых местах верфей и портов для стоянок кораблей.

Сохранились сведения, что ливийцы, а также народы Италии, в том числе и этруски, отправили в Вавилон свои посольства. Совершенно явно Александр стремился к мировому господству.

13 июня 323 г. до н. э. после недолгой болезни Александр умер. В античной литературе существуют две версии кончины великого завоевателя: приступ малярии и отравление, к которому будто бы был причастен и Аристотель. Какая из этих версии верна, трудно сказать. Умер Александр тридцати трех лет, процарствовав тринадцать лет.

Личность и деяния Александра на весах истории. До нас дошло свидетельство, будто незадолго до казни племянник Аристотеля Каллисфен произнес на пиру хвалебную речь в честь македонян и вызвал всеобщее одобрение пирующих. Тогда Александр, явно провоцируя оратора, предложил ему, следуя примеру софистов, произнести речь противоположного содержания. Каллисфен выполнил просьбу и произнес речь против македонян. Наступило молчание, которое нарушил Александр. Он заявил, что подлинные мысли Каллисфена отражает не первая его речь, а вторая, свидетельствующая о ненависти оратора ко всему македонскому.

Оценки Александра и его деяний потомками напоминают две речи Каллисфена. Наш рассказ был как бы развитием второй из них, критической. В заключение же будет уместно рассмотреть результаты деятельности сына Филиппа с точки зрения более или менее отдаленных ее перспектив.

Какую бы цель ни ставил завоеватель, отправляясь в поход на Восток, ему удалось ликвидировать восточную деспотическую империю, заместив ее собственной державой. Эта держава оказалась гораздо менее прочной, чем персидская империя, и народы, входившие в нее, вскоре обрели свободу, некоторые (парфяне, арабы) – надолго, другие (армяне) – на короткое время.

Завоевания Александра способствовали развитию торговли в мировом масштабе. После этих завоеваний индийские купцы стали появляться в странах Средиземноморья, а греческие торговцы – в Индии. Из золота персидских царей, лежавшего втуне, начала чеканиться монета, в количестве, которого ранее Восток не знал.

Народы Востока не только познали варварскую жестокость греко-македонских завоевателей, но и, благодаря походу Александра, познакомились с греческой культурой, с греческим образом жизни. В свою очередь, греки получили возможность воспринять достижения восточной науки. На Востоке появились многочисленные Александрии и другие греческие города. В результате походов Александра был положен конец изолированному развитию Запада и Востока.

Откуда известно о жизни и завоеваниях Александра. Первое ощущение, возникающее у каждого, кто знакомится с жизнью и завоеваниями Александра, – неправдоподобие. Каким образом с сорокатысячным войском удалось сокрушить огромную персидскую державу и сломить сопротивление входивших в нее народов? При более внимательном изучении источников сталкиваешься с описаниями всевозможного рода чудесных случаев предсказаний побед и смертей, создающими впечатление, что об Александре писали не историки, а сказочники. Так зарождается сомнение в достоверности исторических трудов, описывающих образование державы Александра.

Между тем эта история обеспечена вполне надежными и многочисленными источниками. Уже при отце Александра, Филиппе, существовала прекрасно организованная канцелярия, регистрирующая каждое сколько-нибудь значительное событие. Во главе канцелярии стоял Эвмен, сын Иеронима из Кардии, совсем молодой, но очень образованный и в высшей степени добросовестный, можно сказать, помешанный на точности человек. Отправляясь в поход, Александр взял Эвмена и его помощников с собой, так что вместе с войском по бескрайним просторам Азии двигалась и походная канцелярия, от внимания которой не ускользнуло ни одно письменное или устное распоряжение царя, ни одно доставляемое ему или написанное им письмо. Когда Александр в Вавилоне заболел, велись дневники его болезни – вплоть до последнего слова, произнесенного им на смертном одре.

Эвмен, естественно, заносил на папирус только факты и распоряжения, не давая им какой-либо оценки и отсеивая все, что могло бросить тень на Александра. Но в походе принимал участие Каллисфен, задавшийся целью разобраться в происходящем и оставить для истории облик Александра. Каллисфен был далек от панегирических оценок, и его история, очевидно содержала факты, которые Эвмен считал недостойными вечности.

Не исключено, что между создателями панегирической и критической истории существовала непримиримая вражда, которая завершилась победой Эвмена и гибелью Каллисфена.

Третья группа источников – это воспоминания Птолемея, сына Лага, Аристобула, сына Аристобула, Неарха и многих других участников великого восточного похода. Очевидцы, не сговариваясь, повествовали о том, что им пришлось увидеть, услышать и испытать, не забывая попутно отметить собственные заслуги. Видимо, этой группе источников мы обязаны многим из того, что производит впечатление вымысла. Но, очевидно, мемуаристы не были сознательными лжецами. Они воспроизводили то, что сохранила их память. На верность этого источника информации всегда трудно полагаться, а в данном случае память летописцев была замутнена к тому же постоянным спутником войска победителей – вином. Так что в историю наряду с подлинными событиями были внесены и бредовые факты, в истинности которых сами повествователи не сомневались.

За походом Александра, затаив дыхание, пристально следила вся Греция. Речи ораторов, восхищавшихся успехами завоевателя, и других, надеявшихся, что Александр сломает себе шею и освободит от себя мир, постановления народных собраний времен Александра составляют четвертую группу источников.

Таковы первоисточники. К сожалению, они не сохранились, но ими широко воспользовались античные историки Диодор Сицилийский и Помпей Трог, жившие во времена Цезаря, и последующие авторы эпохи римской империи – Плутарх, Арриан, Курций Руф. Читая их подробные изложения, мы находим следы работы Эвмена из Кардии – точные даты битв, многочисленные ссылки на полученные Александром письма и на его ответы на них, красочные описания местностей и обычаев народов Азии, и даже узнаем о том, что снилось Александру и его соратникам, – Александра сопровождал толкователь снов. Разумеется, каждый из последующих историков черпал из первоисточников то, что ему было по душе, что его больше интересовало. Поэтому история Александра предстает перед нами в необычайной пестроте и разнообразии фактов и оценок, принадлежащих как современникам и участникам событий, так и поздним историкам.

Существовала и устная традиция, настолько преобразившая истинные события и облик их участников, что Александр стал представляться чуть ли не богом или страшным демоническим существом – Искандером двурогим. На средневековом Западе об Александре были написаны романы, а на Востоке Искандер стал героем сказок и эпических поэм.

Гробница Филиппа. О завоеваниях Александра свидетельствует и археология, – пепел и руины разрушенных им городов, новые города, которые он основал, памятники Пеллы, ставшей при Филиппе столицей Македонии. Но самые интересные находки были сделаны в древней столице Македонии Эгах, где правили предшественники основателя великой македонской державы.

Пятнадцать лет посвятил поискам древней столицы македонских царей греческий археолог М. Андроникос, искавший ее, вопреки всеобщему убеждению, близ деревушки Вергинии в 70 км от Салоник. И осенью 1977 г. его труд увенчался успехом. Внутри обширного (100 м в диаметре) холма, который и сам Андроникос поначалу принял за естественный, потрясенным археологам открылся вход в гробницу в виде двух дорических колонн. Над ними на фреске длиной 5,5 м разворачивалась панорама охоты на оленя, кабана и льва. Охота была любимым занятием Филиппа, и лицо одного из всадников обладало сходством с изображениями создателя македонской державы на золотых монетах.

Гробница оказалась неразграбленной. Обилие драгоценной утвари и тончайшей работы украшений, которыми была буквально завалена погребальная камера, дополнялось саркофагом. Из него извлекли золотую урну весом 8,5 кг с изображением на крышке многолучевой звезды, символа македонских царей. Завернутые в золототканое покрывало полуобгоревшие кости принадлежали женщине. Ожерелья, золотые цепочки и великолепная диадема с отчеканенными на ней летящими пчелами не оставляли сомнений в принадлежности покойницы к царскому дому. Обследование останков показало, что она умерла в возрасте от 23 до 27 лет.

Вестибюль с этим захоронением был отделен от главного зала широкими мраморными дверями на медных петлях. Когда они распахнулись, взгляду предстал саркофаг на львиных лапах, прислоненный к стене, а в противоположном ему углу среди поражавших роскошью сосудов, треножников и прочей погребальной утвари особенным великолепием выделялись боевое оружие и доспехи: золотые наконечники истлевших копий, золотой колчан, заботливо заправленный стрелами, меч в драгоценных ножнах с навершием из слоновой кости, шлем, украшенный головою Афины, щит, покрытый пластинами слоновой кости и листовым золотом в инкрустациях цветного стекла, чешуйчатый панцирь с прикрепленными к нему львиными головками и железная пектораль (нагрудник), роскошная отделка которой компенсировала простоту и дешевизну металла. Посредине камеры выделялись белизной кости коня, покрытые роскошной сбруей.

В мраморном саркофаге оказалась одиннадцатикилограммовая золотая урна, отделанная драгоценными камнями. В центре ее крышки сияла звезда с расходящимися во все стороны лучами. В урне – кости и череп, хранящие следы промывки вином и смазанные жиром, прикрытые сверху венком из дубовых листьев и желудей от священного дерева Зевса, покровителя царской власти. Изъян глазницы черепа свидетельствовал, что у покойного был поврежден глаз, как у Филиппа. К тому же один из найденных среди вооружения наколенников оказался несколько короче другого. Последние сомнения в принадлежности останков Филиппу исчезли, когда были обнаружены пять миниатюрных статуэток из слоновой кости, имеющих сходство с самим Филиппом, с его родителями и Александром.

В гибели Филиппа было немало загадочного. Имя его убийцы известно. Но кто направлял его руку? Мстительная Олимпиада и Александр? Персы, заинтересованные в предотвращении восточного похода? Греки, жаждавшие освобождения? Тайны сопровождали Филиппа и после его упокоения. Кто эта молодая женщина, как бы охраняющая вход в гробницу? Андроникос уверен, что это Клеопатра, любовь к которой стоила Филиппу жизни. С этим предположением трудно не согласиться. Но как могла допустить Олимпиада посмертное торжество своей счастливой соперницы?

Появление останков Клеопатры в царском склепе можно себе представить следующим образом. Погребальный склеп Филиппа при жизни Александра не засыпался землей. После преждевременной смерти завоевателя Азии возник спор о месте его захоронения. Македонская партия настаивала на возвращении тела Александра на родину и захоронении его в отцовском склепе или рядом с ним. Египетская партия во главе с Птолемеем полагала, что душе Александра было бы приятнее находиться поближе к его египетскому «отцу» Аммону. Большинство полководцев Александра были за отправку останков в Македонию.

Но Птолемей уже в Македонии похитил саркофаг и отправил его в Египет, где он хранился близ царского дворца в Александрии. Через некоторое время после этого родственники Клеопатры поместили ее останки в преддверии гробницы Филиппа, и сама гробница была засыпана. Олимпиада этому не могла уже помешать. Она была мертва.

Тексты

1. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ХРАМА АРТЕМИДЫ В ЭФЕСЕ

Страбон, XIV, 22, 641

После того как некий Герострат сжег храм, граждане воздвигли новый, более красивый, собрав для этого женские украшения, пожертвовав собственное имущество и продав колонны прежнего храма <…> Александр обещал возместить все бывшие и будущие издержки эфесцев с тем условием, чтобы в посвятительной надписи значилось его имя, но они не согласились <…> сказав царю, что не подобает богу воздвигать храмы богам.

2. ПОСОЛЬСТВА ОТ ЭЛЛИНОВ

Арриан. Поход Александра, VII, 19

В Вавилоне к нему явились посольства от эллинов <…> большинство явилось, чтобы увенчать его, поздравить с победами, особенно с теми, которые он одержал в Индии, и сказать, как они рады его благополучному возвращению от индов. Александр принял их, оказал им подобающие почести и отослал их обратно. Все статуи, изображения богов и разные предметы, им посвященные, которые Ксеркс вывез в Вавилон, Пасаргады, Сузы или еще куда-нибудь в Азию, он отдал послам, чтобы они доставили это обратно.

3. ПОСЛАНИЕ АЛЕКСАНДРА К ХИОСЦАМ

При притане Дейситее от царя Александра народу хиосцев. Пусть все изгнанники из Хиоса возвратятся, а государственный строй в Хиосе да будет демократический. Пусть будут избраны номографы, чтобы записать и исправить законы, дабы не было ничего противоречащего демократии или возвращению изгнанников; написанные или исправленные [законы] представить Александру. Пусть хиосцы пришлют двадцать триер, построенных на их средства, пусть они плавают до тех пор, пока остальной флот будет плавать с нами <…> Если возникнут какие-либо споры между вернувшимися и остающимися в городе, они должны разрешаться у нас. Пока хиосцы не поладят, пусть будет у них гарнизон от царя Александра, какой окажется достаточным. Хиосцы должны его содержать.

Глава XIII

Культура в эпоху кризиса

У древних греков бытовало выражение «кадмейская победа», то есть победа, которая на самом деле является поражением (ср. римск. «Пиррова победа»). Такую победу одержала восстановленная афинская демократия, приговорив к смерти своего великого критика философа Сократа. Суд над Сократом – это не первый процесс, в ходе которого массовое сознание взяло верх над гениальным одиночкой: вспомним суды над Анаксагором и Фидием. Но только суд над Сократом можно назвать в полной мере «кадмейской победой», поскольку афинские граждане, осудившие Сократа на смерть, стали свидетелями посмертного триумфа идей философа – в лице его учеников и учеников учеников. И этот триумф оказался столь блистательным, что плодами его и уроками человечество пользуется до сих пор.

Платонизм. Возмездием стали два философских учения, основатели которых – ученики Сократа Платон и Антисфен – с разных позиций, справа и слева, обрушились на режим, погубивший учителя.

Самый прославленный из учеников Сократа Платон по происхождению принадлежал к аттической аристократии. По отцовской линии его предком был последний из афинских царей Кодр, по материнской – поэт и законодатель Солон, выходец из рода Алкмеонидов, давшего также Писистрата, Клисфена, Перикла. Молодой аристократ, как и его сверстники, посвящал свой досуг гимнастике, увлекался конями. Его прозвище «Платон» (ширь) поначалу относилось к широте его грудной клетки и плеч, а не познаний.

Встреча с Сократом в 407 г. до н. э. перевернула жизнь юноши, которому едва исполнилось двадцать лет. В ночь перед встречей Платону приснился лебедь. И когда Платон вступил в беседу с Сократом, он подумал: «Вот мой лебедь!» Простолюдин Сократ, лысый, с вздернутым, как у Силена, носом, в плаще, которому не позавидовал бы и раб, – и лебедь! Эта сценка в равной мере говорит об обоих собеседниках.

Удивившись Сократу как явлению необыкновенному, Платон остался его почитателем на всю жизнь и сделал собеседником в своих философских трудах.

После гибели Сократа Платон стал мысленно создавать достойное его государство и отвечать на вопросы, которые учитель задал ему и всему человечеству.

В основе платонизма лежит понятие «идея». Это греческое слово родственно русским словам «видеть», «вид». Это – «видимое», но не только зрением, но и разумом. В самом понятии «идея» не заложена противоположность «материи» – ведь и материалист Демокрит называл свои невидимые атомы «идеями». Для Платона «идея» – частичка единственно реально существующего где-то над землей (но не бесконечно далеко) мира, грубым подобием которого является открытый взгляду мир вещей. (И в этом отличие Платона от Демокрита, не отделявшего атомы от материи.)

Но последуем за Платоном. Если, допустим, плотник принимается за создание стола, то он уже в какой-то мере обладает его идеей, которая первична, ибо без этой идеи ему бы не удалось сколотить стол. Но откуда у плотника эта идея, если он и в мыслях не поднимался на небо? Отвечая на этот вопрос, Платон исходит из принадлежности бессмертной души человека к миру идей, а смертного тела – к миру вещей. Душа человека до того, как войти в (тело) будущего плотника, побывала в небесных сферах и сохранила смутное воспоминание («припоминание») о столе и обо всем том, что составляет мир идей. Углубляя понятие идеи, Платон рассматривает ее как своего рода модель, имеющую свое собственное бытие, свое реальное тело.

Таково в самых общих чертах учение Платона об объективно, независимо от человека существующем мире идей – объективный идеализм.

Не меньшее значение, чем сама философия, имеет форма, в которую Платон облекал свои философские труды. Это диалог (как бы продолжение тех бесед, которые вел на улицах Афин Сократ), но насыщенный драматическими сценами, а также мифами, по-новому переосмысленными Платоном или им сочиненными наподобие рассмотренного выше мифа об Атлантиде. Отношение Платона к мифам отражает его отношение к факту и истине – важнейшим категориям любой науки. Платон учил, что, подобно тому, как искусство создает предметы, в реальной природе не существующие, философия из мелких и приземленных фактов должна лепить высокую и великую правду, преобразовывать факты, а не рабски их воспроизводить. С точки зрения содержания, творения Платона, связанные с современностью и прошлым Эллады, соотносятся с реальностью в той же мере, в какой кентавр с животным миром.

Платон был не только философом, но и поэтом. Его конструктивная логика пронизана воображением, и в целом это оставляет неизгладимо чарующее впечатление, держит читателя в постоянном напряжении, будит мысль и фантазию.

По образцу пифагорейского братства, с которым он познакомился в Южной Италии, Платон в 388 г. до н. э. создал свою школу. По месту ее нахождения, в роще героя Академа за городской чертой Афин, она получила название «Академия» и имела статут культового союза. Члены Академии Платона жили общежитием, здесь же, в домах за городской стеной, ежемесячно вносили на общие нужды членские взносы и собирались на ежедневные занятия, которые вел Платон или его помощники. Подобно тому как Дельфийское святилище украшали изречения семи мудрецов, приближающегося к этому храму Науки встречала надпись: «Да не войдет сюда никто, не знающий геометрии». Но желая присоединиться к членам сообщества, новичок узнавал, что, кроме этого, он должен ограничить время сна, отказаться от мясной пищи и связи с женщинами. Главным праздником Академии был день рождения Платона, отмечавшийся по афинскому календарю 7 таргелиона жертвоприношением, праздничным пиром и общей дискуссией.

Платон прожил долгую жизнь и умер за девять лет до битвы при Херонее, похоронившей греческую свободу. Детище Платона пережило его создателя на 900 лет и было распущено только в 529 г. н. э. византийским императором Юстинианом.

Кинизм. Преданнейший из учеников Сократа Антисфен, один из тех, кто присутствовал при его кончине, был ближе к учителю, чем Платон, – и по происхождению и по духу. Сын афинского гражданина и фракийской рабыни, он нередко выслушивал насмешки чистокровных афинян. Им он отвечал: «Матерь богов тоже была фригиянкой». Сократ же, наблюдавший, сколь отважен был Антисфен в бою, сказал: «От чистокровных афинян никогда бы не родился столь доблестный муж».

Сразу после казни Сократа Антисфен начал вести свои беседы в гимнасии на холме Киносарг («зоркий пес») и стал именовать себя «истинным псом». Отсюда и название одной из сократических философских школ древности – кинизм, выражающий мысли и чувства городских низов. Главные ценности жизни, согласно учению Антисфена, – труд, добродетель, безвестность. Не законами полиса должен руководствоваться мудрец, а законами добродетели, которая проявляется в поступках и не нуждается ни в обилии слов, ни в славе. Демократия в той форме, какая существовала в Афинах, была Антисфену чужда. Однажды на экклесии он попросил проголосовать за предложение признать ослов конями. Когда его оборвали, сказав, что это нелепость, Антисфен сказал: «А ведь вы простым голосованием делаете из невежд стратегов». Всем своим поведением и образом жизни Антисфен подчеркивал презрение к богатству: ходил в одном хитоне, без гиматия, как нищий, носил посох и суму. Он говорил, что человеку достаточно в жизни всего того, что нельзя потерять при кораблекрушении. Антисфен превосходил всех учеников Сократа красноречием, и даже историк Феопомп, прослывший злоречивейшим из смертных, называл речь основателя кинической школы сладостной, могущей заворожить кого угодно.

Впрочем, учеников у Антисфена было немного. Среди них наиболее прославился Диоген из Синопы. Уже Антисфен посмеивался над спесью Платона и аристократической страстью к коням. Диоген пошел дальше: сочтя все, чем занимался Платон, пустым времяпрепровождением, он всячески над ним издевался. Издевался он и над верой в богов, требовал упразднения брака, существующей системы воспитания – вообще всего, что создано обществом. Не находя приверженцев, Диоген ходил днем с факелом, восклицая: «Ищу человека!»

О вызывающем поведении Диогена ходило множество рассказов. Трудно определить, что в них правда, а что выдумка. Согласно одному, Александр, собираясь в поход, наклонился над глиняным сосудом, в котором жил Диоген, и обещал исполнить любую просьбу чудака. «Не заслоняй солнца», – отозвался философ. Если это выдумка, то очень меткая, характеризующая антиподов эпохи. Видимо, поэтому считали, что Диоген умер в Коринфе в том же году и в тот же день, что Александр в Вавилоне.

Аристотель. В 367 г. до н. э., когда глава Академии Платон находился с Сиракузах по делам задуманного им государства, в Афинах появился юноша неприметной наружности, с деревенским румянцем на щеках. Ему показали, где находится Академия. Вскоре все узнали, что новичок родом из городка Стагира, находящегося неподалеку от македонской столицы, и что отец его врач, пользующий среди прочих македонского царя Аминту. Никто из тех, кого Платон оставил вместо себя, не мог и подумать, что перед ними будущий величайший философ. Восемнадцать лет проведет Аристотель в Академии, впитывая уроки престарелого учителя и вступая с ним в споры («Платон мне друг, но истина дороже»). После смерти Платона Аристотель начнет странствия в поисках собственных учеников (одним из них станет Александр), а затем вернется в Афины и на горе Ликабетт в 335 г. до н. э. создаст свою школу – Ликей (Лицей).

Через год после этого Александр начнет завоевание мира, а его учитель приступит к последовательному объяснению природы мира и изложению всех знаний о нем. И если Александр оставлял за собою разрушенные города и горы трупов, то следом деятельности Аристотеля окажутся освоенные им науки и оригинальные труды о них: логика, физика, биология, риторика, поэтика, политика, история, психология… И так же, как города состоят из районов и кварталов, сочинения Аристотеля по каждой из наук делятся на части. Так, «полису» Биология посвящены трактаты «История животных», «О движении животных», а «полис» Политика состоит из трактата «Политика» и 158 описаний конкретных государств (политий). Такова империя Аристотеля, при завоевании которой не было пролито ни капли крови, его поистине вечная империя. Единству и могуществу ее не была страшна ни одна природная или общественная катастрофа. Перед ней верноподданнически склонилось само Время.

Держава Александра рассыпалась, едва успев родиться, и ученики Александра начали кровавую борьбу за корону. Держава Аристотеля после его изгнания из Афин и кончины (на следующий год после смерти Александра) сразу же начала расти и крепнуть. Ученики Аристотеля не растаскивали его наследие, а, напротив, стали его собирать и умножать. И к тому времени, когда римляне, разгромив преемников Александра, создали свою великую империю, невидимая держава Аристотеля была прочнее, чем в год его смерти.

В 88 г. до н. э. Афины, город, в котором Аристотель создал Ликей и большинство своих трудов, восстал против ненавистных римлян. Окруженный римским войском город ожидала судьба других непокорных городов – разрушение, а его жителей – рабство. Но римский полководец Сулла, ворвавшись в город, остановил начавших разграбление солдат. Он заявил потрясенным афинянам: «Я щажу живых ради мертвых». Так Афины были спасены не храбростью своих защитников, а гением своих мудрецов и поэтов. Главным трофеем Суллы стали сочинения Аристотеля – сотни свитков, уже изъеденных червями и покрытых плесенью. В Италии они нашли своих ценителей и почитателей.

И не в одной Италии. В Египте, завоеванном Александром, Аристотеля знали не только в городах, населенных греками, но и в деревнях с чисто египетским населением. Есть что-то символическое в том, что в одной из таких деревень в конце XIX в. нашли папирус с сочинением Аристотеля «Афинская полития», но до сих пор не могут отыскать даже места, где находился мавзолей Александра. Древняя земля Египта сохранила память о просветителе, а не о завоевателе.

Необыкновенно прочной была память об Аристотеле и в других странах Востока, завоеванных фалангами Александра. Образ Александра исказился почти до неузнаваемости, превратившись в какого-то сказочного демона – Искандера двурогого. Аристотель же оставался в памяти людей Востока, ибо вел там сражение нетленным оружием слова. Сочинения Аристотеля переписывались и изучались, и даже после арабского завоевания и распространения ислама авторитет Аристотеля был так же велик, как в годы после его смерти.

Время для понимания и восхищения Аристотелем на Западе пришлось на Средние века. Но и в эпоху Возрождения, когда передовые люди в борьбе с обветшалыми взглядами на мир искали себе союзников среди великих мыслителей античного мира. Аристотель оставался среди самых почитаемых авторитетов. В представлении гуманистов он был не человеком отдаленного прошлого, отстоявшего от их времени почти на двадцать веков, а мудрым современником.

Великий художник Рафаэль изобразил на стене одной из комнат Ватиканского дворца «Афинскую школу». На ступенях широкой лестницы, ведущей в зал, за которым анфилада комнат ведет к небесной голубизне, изображена группа философов в живописных позах. Они ведут непринужденную беседу, спорят, собравшись небольшими группами, сосредоточенно размышляют. Но над лестницей и людьми, словно сказочное видение, встают две фигуры: одна – седобородого старца с мечтательным лицом и поднятой к небу рукой, другая – человека помоложе, чернобородого, с энергичным выражением лица и простертой вперед рукой, указывающей на землю. Платон и Аристотель, учитель и ученик, два величайших философа древности. Так они воспринимались Рафаэлем и его современниками: один – обращенный к небу, другой – к земле, но не приземленный, а столь же прекрасный и божественный.

Отношения Платона и Аристотеля выходят за рамки отношений учителя и ученика и в то же время ими определяются. Аристотель немыслим без Платона. Только на почве универсальной системы объективного идеализма могла вырасти грандиозная научная философия, обращенная ко всем формам бытия. Аристотель – вечный ученик Платона и его вечный оппонент.

Искусство убеждать и услаждать. За два года до того, как в роще Академа появилась школа философов, в самих Афинах была открыта авторитетнейшая из платных школ, обучавших искусству убеждать и услаждать. Ее основатель Исократ был уверен, что риторика превосходит философию в возможностях воспитания всесторонне образованного человека и в общественной полезности. Разработанная им программа обучения включала не только правила риторического искусства, выработанного в середине предшествовавшего столетия софистами Великой Греции, но также смежные дисциплины – философию, право, поэзию, музыку, филологию, психологию. Преподавание велось в форме семинаров в течение трех-четырех лет и обходилось в 1000 драхм. Сам Исократ воздерживался от публичных выступлений вследствие природной застенчивости и слабого голоса, но был прекрасным педагогом и знал толк в ораторском искусстве. Написанные им речи (сохранились 21 его речь и 9 подражаний им) – это настоящие шедевры, в которых не только выверена каждая мысль, но и подсчитан каждый слог, устранено все, что может показаться неблагозвучным. Через ораторскую школу Исократа прошли многие знаменитые ораторы, в том числе Демосфен и Эсхин, а также историки Феопомп, Эфор, Филист.

Так же как в платоновской Академии антиподом Платона стал Аристотель, из ораторской школы Исократа вышел его антипод Демосфен. В отличие от учителя, терпеливо подсчитывавшего слоги, он был воспламенен гражданскими страстями и негодованием против македонского завоевателя Филиппа, в котором учитель видел спасителя Эллады.

Один из античных авторов сравнивал речи Исократа с ухоженными телами атлетов, а речи Демосфена – с воинами с грозным оружием и в доспехах.

Лисий. Помимо речей совещательных, звучащих в совете и народном собрании, и торжественных, услаждавших слух любителей слова, велика была потребность в судебном красноречии. Особенно возрастает она после Пелопоннесской войны: установленная спартанцами в городах Афинского союза и самих Афинах олигархия в большинстве полисов вскоре была свергнута, и начались бесконечные судебные процессы, связанные с имущественными и политическими претензиями. Однако в демократических полисах, о порядках в которых мы знаем преимущественно на материале Афин, не допускалось выступление профессионалов. Считалось, что свою правоту каждый должен доказывать сам (только за ребенка и женщину мог выступить кто-то другой). И граждане, не сведущие в тонкостях ораторского искусства, неофициально обращались за помощью к опытным ораторам, чтобы те составили за них речь и разучили ее вместе с ними так, что у судей должно было сложиться впечатление, будто говорящий произносит собственные слова, к тому же без подготовки и не будучи искушен в риторическом искусстве: ведь оно было обязано заложившим его основы софистам недоброй славой искусства обмана, умения добиваться правдоподобия, уходя от установления правды.

И Исократ, и Демосфен, прежде чем погрузились в политику, начинали в качестве таких «составителей речей» для сограждан. Исократ, считавший это занятие не слишком почтенным и с осуждением о нем отзывавшийся, никогда не говорил об этом этапе своей биографии. Демосфен, тоже не считавший составление речей для других своим призванием, напротив, не стыдился этой деятельности, позволившей ему довольно быстро поправить материальное положение, расстроенное алчными опекунами после смерти отца. Но подлинного искусства в составлении судебных речей достиг Лисий, в отличие от Исократа и Демосфена и не думавший, что полученное им в юности у сицилийских софистов риторическое образование в зрелые годы спасет его от нищеты.

Лисий, внесший свою лепту в славу Афин, не был афинским гражданином, хотя прожил там около тридцати лет, покинув город вместе с братом пятнадцатилетним подростком и вернувшись туда в сорокасемилетнем возрасте, когда после неудачной афинской экспедиции в Сицилию в южноиталийских Фуриях установилась олигархия и братья были изгнаны за сочувствие демократическим порядкам. От олигархии по завершении Пелопоннесской войны Лисий пострадал и в Афинах, попав вместе с братом в первый же составленный олигархами список десяти демократически настроенных метеков, подлежавших уничтожению. Он сумел бежать и даже принять участие в борьбе с тиранами: как только демократы стали собирать силы, он отдал все деньги, какие хранил за пределами Афин, раздобыл 200 щитов и вместе с кем-то из друзей оплатил 300 наемников. Демократия не отблагодарила его предоставлением гражданских прав, и он навсегда остался метеком.

Оказавшись без средств, ибо все имущество, находившееся в Афинах, конфисковали тираны, а то, что было вне Афин, он пожертвовал на борьбу с ними, Лисий, которому уже перевалило за пятьдесят, был обречен на прозябание. Тут-то ему и пригодились юношеские уроки риторики. Первая же произнесенная им речь против тирана, которого он считал виновником гибели брата, привлекла внимание. К нему стали обращаться многочисленные клиенты. За двадцать с небольшим лет, которые осталось прожить Лисию, он сумел написать более 400 речей, из которых полностью или в крупных фрагментах до нас дошло 34. Речи эти касаются самых разнообразных дел. Это и протест жалкого инвалида, которого завистливый сосед пытается лишить несчастного обола его ежедневной инвалидной пенсии; и исполненная достоинства речь богатого аристократа, клеветнически обвиненного жадным до чужого добра сикофантом в уничтожении священной оливы; и обвинение афинского гражданина, попавшего по жребию в совет пятисот, в незаконности участия в жеребьевке, поскольку, бежав из Афин, он не участвовал в свержении тирании тридцати; и похожее дело о человеке, тоже оставшемся в городе и тоже кем-то обвиненном в незаконности избрания на должность, но написанное от имени защиты, а не обвинения. По двум последним речам видно, как виртуозно Лисий манипулирует законами, как искусными приемами убеждает в защитной речи, что поведение человека, покинувшего город и вернувшегося лишь после низвержения тирании, вполне добропорядочно, а в обвинительной – обрисовывает ту же коллизию как преступление столь невероятное, что из-за отсутствия прецедентов нет даже закона, который бы определил наказание.

Из каждой речи, написанной Лисием, встает неповторимый характер того, в чьи уста она вкладывалась. В зависимости от общественного положения, образованности или невежества клиента и его обычной манеры говорить речи то насыщены философскими размышлениями и сентенциями, то сдобрены простецким юмором, то по-крестьянски добродушны и доверительны; слова то льются свободным потоком, то складываются в корявые, спотыкающиеся фразы. И в любом случае в начале или по ходу речи выступающий уверяет судей, что с премудростями ораторского искусства он не знаком, зато говорит только правду и искренне выскажет, как все происходило на самом деле.

Ксенофонт. В биографиях выдающихся историков Греции есть одна общая черта, и, видимо, неслучайная: все они, за малым исключением, создавали свои труды за пределами родных полисов. В условиях бурной политической жизни, требовавшей отдачи всего себя, для углубления занятий историей не оставалось времени. Изгнание не только предоставляло досуг, но и создавало важный стимул для исторического творчества – оправдание перед соотечественниками и обличение тех, кто вынудил автора покинуть родину.

Ксенофонт, так же как и Фукидид, был афинянином, и так же, как он, аристократом и изгнанником. Принадлежали они к одному поколению, историком которого был Фукидид. Вместе с Платоном Ксенофонт обучался у Сократа, но Сократ не был для него «лебедем», ибо Ксенофонт философией не увлекался, а жаждал воинской славы и приключений. В годы позорного поражения Афин он добровольно покинул родину и добровольно примкнул к наемникам, которых набирал друг и покровитель спартанцев царевич Кир Младший, затеявший войну против своего брата царя Артаксеркса II. В более чем десятитысячной армии наемников преобладали спартанцы, и командовали там тоже они. Афиняне гляделись среди них белыми воронами и не могли рассчитывать на выдвижение в командиры. После гибели Кира наемникам пришлось искать выход из казалось бы безвыходного положения, и они обратили внимание на речистого и образованного афинянина, до того остававшегося в тени, для спасения требовалось не только мужество, но и знание географии, в которой спартанцы не были сильны. По возвращении на родину Ксенофонт под вымышленным именем сиракузянина описал поход и возвращение греков из глубин Азии на родину, не забыв подчеркнуть заслуги «некоего Ксенофонта, находившегося в греческом войске».

После восстановления в Афинах демократии путь Ксенофонту в отечество был заказан, ибо он служил в спартанской армии. Ему ничего не оставалось, как принять в подарок от спартанского царя Агесилая землю на Пелопоннесе и сделаться сельским хозяином. Своего благодетеля Ксенофонт отдарил не вином и оливками, выращенными на искусно обработанной с помощью купленных рабов земле, а сочинением «Агесилай», написанным в той сладостно-панегирической манере, которая обеспечила ученику Сократа прозвище «аттической пчелы».

Главный исторический труд Ксенофонта – его «Греческая история» – начинался словами: «После того, как…», продолжая тем самым оборвавшуюся «Историю» Фукидида. Наряду с Ксенофонтом на лавры продолжателя великого историка претендовали еще два современника – Феопомп и Кратипп. Кому достались эти лавры, трудно сказать, поскольку сохранилось только сочинение Ксенофонта. Но не умри Фукидид от болезни, он скончался бы от негодования, читая труд Ксенофонта, ибо автор словно специально задался целью отказаться от всего того, что было достигнуто Фукидидом в изложении истории Пелопоннесской войны и что отличает его труд от работ предшественников: от анализа причин исторических событий и мотивации поведения исторических лиц, от изложения различных версий, от критики источников, от исследований хронологии и, более того, от элементарной объективности. «Греческая история» написана так, словно писал ее не афинянин, а спартанец, радующийся сокрушению Длинных стен, стремящийся обелить черные дела тех, кто добился победы на персидское золото. Ксенофонт раздувает малозначащие события и не замечает или едва упоминает главные, например победы беотийских полководцев, разумеется, потому, что их противником была Спарта. Грубые просчеты спартанских стратегов он изображает как искусные маневры и, конечно, использует любую возможность для возвеличения своих покровителей Лисандра и Агесилая.

И все же о своей родине изгнанник не забывал и вложил чувства к ней в воспоминания об учителе – «Апологию Сократа», «Воспоминания», «Пир». На Сократа он смотрит не только из дали времени, но и сквозь призму собственной тенденциозной идеологии, видя в нем, – отдавшем предпочтение чаше с цикутой, а не изгнанию, – своего наставника и союзника.

Школа и полис. К IV в. до н. э. в греческих полисах сложилась единообразная система обучения, успешно обобщившая афинский и спартанский опыт, а также использовавшая вклад выдающихся мыслителей в эту важнейшую область общественной жизни. Усиленное внимание к воспитанию в это время питалось кризисными явлениями, ибо многие полагали, что целенаправленная школа в состоянии ослабить социальную напряженность. В связи с резким возрастанием объема научных и профессиональных знаний вставала сложная во все времена проблема финансового обеспечения школы и альтернатива всеобщности или элитарности обучения.

В 403 г. до н. э. в Афинах, где начальное обучение до этого было частным делом каждого, принимается декрет об изучении всеми детьми граждан в обязательном порядке ионийского алфавита. Вслед за этим на протяжении столетия в ионийских городах появляются государственные школы. Полис, несмотря на кризис, берет на себя затраты на обучение и, соответственно, осуществляет над ним целенаправленный контроль.

Обучение детей начиналось в низших школах. Их учителя дидасколы – преподавали своим питомцам грамоту, литературу (начиная с Гомера), музыку, грамматику, арифметику, рисование. В двенадцать лет ученики переходили в школу грамматика, где изучали в течении трех лет прежние предметы по расширенному курсу, а также астрономию и философию. При школах обычно имелись специальные сооружения – палестры для занятий гимнастической и спортивной борьбой. Учебная программа, рассчитанная на подростков от пятнадцати до восемнадцати лет, имела целью обучение по всему кругу знаний, то есть семи «свободным искусствам» – грамматике, диалектике, риторике, арифметике, геометрии, астрономии и музыке. Главнейшими считались грамматика и риторика. Грамматика включала изучение творчества крупнейших поэтов, Гомера, Еврипида, ораторов. На уроках риторики ученики знакомились с системой красноречия, заучивали примеры, выполняли практические упражнения. Конкретной профессии школы не обучали. Для овладения ею юноше приходилось искать себе наставника среди специалистов-практиков.

Занятия проходили под руководством наставника, избиравшегося гражданами, как и все должностные лица, путем голосования из лиц не моложе тридцати лет, обладавших достатком: ведь исполнение этой обязанности требовало определенных затрат из собственных средств. Учителя также выбирались из числа кандидатов, как об этом свидетельствует записанный на мраморной доске декрет народного собрания Милета, поднятием рук.

Учеба в греческой школе требовала от ребенка и подростка большого напряжения. Сохранилось высказывание философа-киника, то есть противника всех полисных установлений, о тяжкой доле ученика, которым поначалу командует педагог (раб-воспитатель), потом учителя грамоты, музыки и рисования, а впоследствии преподаватели геометрии, астрономии, а также фехтования и верховой езды. И все следят за его поведением и требуют от него работы. Строгая дисциплина в школе поддерживалась с помощью телесных наказаний, но была разработана и система поощрений, например вывешивались списки отличившихся учеников.

К восемнадцати годам освоившие школьную науку юноши переходили в школу эфебов – учреждение чисто военное. Списки эфебов составлялись после тщательной проверки происхождения юноши, ибо эфебия была ступенью к гражданству. После торжественного принятия присяги юноши проходили военное обучение, два года находясь на государственном обеспечении.

Система обучения, сложившаяся в греческих полисах, – одно из высших достижений греческой культуры – широко распространилась по всему кругу земель. В Италии с ней долгое время конкурировала этрусская система обучения, вплоть до IV в. до н. э. римские патриции отправляли своих детей на обучение в этрусские города. Но с III в. до н. э. повсеместно предпочтение отдается греческим учителям.

Архитектура и искусство. Кризис полиса больно ударил по Афинам и другим государствам Балканского полуострова. Но ряд полисов Малой Азии и островов Эгейского моря, освободившись от обременительной опеки Афин, переживали подъем в экономике и культуре. Уже в 334 г. до н. э. талантливый зодчий Пифей по заказу Александра Македонского возвел в Приене храм Афины, достойно соперничавший с Парфеноном. Пифею же принадлежит грандиозное сооружение гробницы карийского правителя Мавзола, прославившее Галикарнас (родину отца истории Геродота) и давшее название подобного рода постройкам для мумий тиранов нового времени – «мавзолей». Так же как позднее строитель Александрийского маяка Сострат, Пифей явно соперничал со строителями египетских пирамид. Детище александрийского зодчего превзошло египетское чудо света высотой, галикарнасского архитектора – пышностью. Галикарнасский мавзолей – это 24-ступенчатая пирамида высотой в 40 м, увенчанная упряжкой четырех коней.

В ходе раскопок Мавзолея в середине прошлого века археологи извлекли из земли мраморные обломки, из которых были составлены статуи Мавзола и его жены Артемисии, а также колоссальный торс всадника. В создании декора Мавзолея участвовали крупнейшие скульпторы – Скопас, Пракситель, Лeoxap. К семи чудесам света наряду с Мавзолеем относили и новый храм Артемиды, построенный на месте сожженного «незабвенным» Геростратом старого святилища VI в. до н. э. Новый храм Артемиды отличался грандиозностью и неизвестным ранее типом колонн.

Новые веяния в искусстве ваяния ранее всего проявились в творчестве Скопаса. Для V в. до н. э. было непредставимо выражение в скульптуре сильных чувств, тем более страдания. Грек V в. до н. э. следовал и в жизни и в искусстве формуле Архилоха:

Слишком в беде не горюй и не радуйся слишком при счастье, То и другое умей доблестно в сердце носить.

Различие в подходе скульпторов разных поколений к изображению человека особенно заметно при сравнении спокойного, отрешенного от боли лица раненой амазонки Поликлета и головы изваянного Скопасом раненого воина, в лице которого ощущается физическое страдание.

Особенной славой в древности пользовалась его «Менада», неистовая спутница Диониса. Скопас изобразил ее несущейся в вакхической пляске – с откинутой назад головой, неестественно изогнутым телом. Скульптура дошла до нас в уменьшенной римской копии, и судить о силе ее воздействия на зрителя мы можем, скорее, по многочисленным восторженным строкам древних поэтов, один из которых писал:

Нет, создала не природа вакханку нам эту в экстазе – Создал художник ее, в мрамор безумье вложив.

Интерес к чувствам и настроению человека характерен и для творившего в совершенно иной манере современника Скопаса, одного из самых любимых в древности скульпторов – Праксителя.

Одну его работу видел в Олимпии путешественник II в. до н. э. Павсаний: «Есть еще мраморный Гермес, который держит на руках малютку Диониса». Именно эту скульптурную группу открыли в 1877 г. в ходе раскопок. Гермес стоит, опираясь на ствол дерева, а младенец Дионис тянется к грозди винограда в поднятой руке брата. В облике Гермеса нет ничего, что отличало бы бога от человека. В его позе ленивая грация, лицо овеяно легкой грустью. Кажется, он вспоминает о чем-то далеком и задание, полученное от Зевса, – отнести младенца к нимфам – его не занимает.

Эта скульптура не самая прославленная из творений Праксителя, но для нас она важна потому, что это, по-видимому, подлинник. Все остальные дошли в римских копиях.

Самой громкой славой пользовалась Афродита Книдская, которую античные искусствоведы считали «выше всех произведений не только древности, но вообще существующих во Вселенной». Она стояла в открытом круглом храме, словно только что вышедшая из морской пены, доносимой прибоем. Известно, что многие древние ценители искусства приезжали в малоазийский город Книд, чтобы насладиться совершенной красотой творения Праксителя.

Кроме названных скульптур до нас дошло около 150 копий «Отдыхающего сатира» и по одной копии Эрота и Аполлона с ящерицей. Сохранились и значительные фрагменты рельефов Галикарнасского мавзолея (сторона фриза, изваянная Праксителем, без труда определяется по характерной для его творчества ленивой грации).

Третью сторону галикарнасского фриза выполнил Jleoxap, знаменитый своей бронзовой статуей Аполлона, мраморная копия которого, хранящаяся в Бельведерском дворике Ватикана, известна под названием «Аполлон Бельведерский».

Ко второй половине IV в. до н. э. относится творчество самого плодовитого из греческих скульпторов Лисиппа, начинавшего восхождение к вершинам мастерства со скромного труда ремесленника в бронзовой мастерской родного полиса Сикиона, древнего центра бронзового литья, а завершившего жизнь знаменитым автором полутора тысяч произведений, каждое из которых, по словам одного из римских писателей, могло бы принести ему славу.

Лисипп, в отличие от своих великих предшественников, не получил образования и на вопрос об учителях обычно отвечал – Природа и «Дорифор» Поликлета. Но как же превзошел канон Поликлета лисипповский «Апоксиомен» (дословно: соскабливатель) – юноша-атлет, счищающий после состязания прилипшие к телу грязь и масло! Если Дорифор застыл в неподвижности, несмотря на задуманное движение (передаваемое выставленной вперед ногой), то «Апоксиомен» – сама динамика при кажущемся покое. Огромна разница и в выражении лиц – безмятежно-спокойного у первого и пронизанного внутренним беспокойством, еще не остывшего от напряжения борьбы – у второго.

От многочисленных изображений богов, атлетов и героев, отлитых в бронзе, до нашего времени сохранилось немного, да и то в мраморных копиях (если не считать «Отдыхающего Геракла» и «Кулачного бойца», о принадлежности которых Лисиппу спорят). Особенно близок был ему герой-труженик Геракл. Из серии «Двенадцать подвигов Геракла» сохранилась уменьшенная копия скульптуры, передающей борьбу Геракла с Немейским львом. Хранится она в Эрмитаже.

Кого бы ни изображал Лисипп – бога, атлета, мифического героя или Александра (чьим другом и придворным скульптором он стал), – все его образы несут печать тревожной эпохи, в которую жил скульптор. Слава Лисиппа пережила эпоху независимости его родины. Его произведения постепенно покидают Грецию, перевозимые завоевателями в Рим. Первым трофеем стал целый конный отряд воинов, павших в первом сражении Александра с персами при Гранике – работа, заказанная в свое время Лисиппу самим Александром. Скульптуры распорядился отправить в Рим консул, подавивший последнюю попытку Эллады вернуть независимость, поддержав самозванца Лже-Филиппа (Андриска). Конники в полном составе были поставлены на форуме, возле возведенного победителем храма. Что касается «Апоксиомена», он уже во времена империи занял место возле терм Агриппы, и римляне так ценили его, что, когда Тиберий приказал перенести статую в свой дворец, в городе вспыхнули волнения и императору пришлось уступить.

В греческой живописи, равно как и в скульптуре, в IV в. до н. э. формируются тенденции, в полной мере развившиеся в последующую эпоху. Вырабатывается новая техника энкаустики, суть которой, если отвлечься от подробностей, в использовании огня. Древние энкаусты, в отличие от своих предшественников, работали расплавленными восковыми красками и на картинах, вместо обычного «написал» такой-то, указывали «вжег». Поэтому они могли считать своим покровителем не только Аполлона, но и похитителя огня Прометея, ибо он обеспечил вечность одному из древнейших искусств. Помимо крепости и светоустойчивости новая живописная техника позволяла добиваться блеска и иных художественных эффектов.

Характерная особенность художественной манеры времени после Пелопоннесской войны – стремление достигнуть достоверности изображения. О художнике Зевксисе рассказывали, что ему удалось так нарисовать виноград, что к картине подлетали птицы, чтобы его склевать. Другой же художник, Паррасий, так изобразил занавес, что смог обмануть и Зевксиса, потребовавшего, чтобы он убрал полотнище, закрывавшее картину, хотя полотнище и было сюжетом картины. Самым прославленным из греческих художников IV в. до н. э., да и не только этого века, был Апеллес с острова Кос. Говорили, что Александр только Апеллесу доверял изображать себя на картинах, так же как Лисиппу – в статуях. Известна картина Апеллеса, сюжет которой – свадьба Александра с согдианкой Роксаной. Однажды, состязаясь с художниками, Апеллес избрал судьями своего искусства не людей, а животных. Он привел в мастерскую коней, и они будто бы заржали при виде нарисованной, или, точнее, «выжженной» художником кобылицы. Картины Апеллеса, созданные в технике энкаустики, до нас не дошли: подвели не краски, а доски, на которые их наложили.

Этрусские полисы в IV в. до н. э. переживают такой же жестокий кризис, что и греческие. Соответственно изменяются сюжеты этрусских погребальных росписей: теперь здесь преобладают сцены казней и мучений, ожидающих души мертвых в загробном мире. В то же время художники добиваются большей выразительности в передаче человеческих чувств: тревоги, стойкости, печали. К этому же времени относится появление этрусского скульптурного портрета, не имеющего себе равных в античном мире по мастерству передачи настроений. Шедевром портретной живописи является изображение головы мальчика, изваянной безымянным скульптором IV в. до н. э. В ней передана щемящая скорбь прощания с жизнью и неповторимая индивидуальность умершего. В области скульптурного портрета, как и во многом другом, римляне были добросовестными учениками этрусских мастеров, но потребовалось несколько столетий, чтобы уроки в этой области дали результаты.

Искусство IV в. до н. э. отказалось от суровой ясности бесстрастных творений Фидия. Оно пошло по стопам Еврипида – к передаче бурных драматических переживаний, сложных движений человеческой души, отражая одновременно крушение полисной основы в жизни античного человека.

Тексты

1. О ВОСПИТАНИИ И ОБУЧЕНИИ

Аристотель. Политика, VIII, 1, 1–3

Едва ли кто-нибудь будет сомневаться в том, что законодатель должен отнестись с исключительным вниманием к воспитанию молодежи, так как в тех государствах, где этого нет, и самый государственный строй терпит ущерб. Ведь воспитание должно соответствовать каждому государственному строю; свойственный каждому государственному строю характер обыкновенно служит и сохранению строя, и с самого начала его установлениях <…> Так как государство в его целом имеет в виду одну конечную цель, то ясно, для всех нужно единое и одинаковое воспитание, и забота об этом воспитании должна быть общим, а не частным делом, как теперь, когда всякий печется о своих детях частным образом и учит частным образом тому, что ему вздумается <…> Нельзя оставить невыясненным, что вообще представляет собой воспитание и как оно должно осуществляться, настоящее время существует разногласие по поводу практики воспитания: не все согласны с тем, чему должны учиться молодые люди и в целях развития в них добродетели, и ради достижения наилучшей жизни; не выяснена также и цель воспитания – развитие ли умственных способностей или нравственных качеств. Из-за характера обычного воспитания и обсуждение воспитания является беспорядочным, и остается совершенно невыясненным, нужно ли упражнять в том что пригодно в практической жизни, или в том, что направлено к добродетели, или, наконец, в том, что относится к отвлеченному знанию <…> Поскольку все занятия делятся на такие, которые приличествуют свободному человеку, и на такие, какие свойственны несвободным, то, очевидно, следует участвовать лишь в тех полезных занятиях, которые не обратят человека, участвующего в них, в ремесленника. Ремесленными же нужно считать такие занятия, такие искусства и такие предметы обучения, которые делают тело и душу свободнорожденных людей непригодными для применения добродетели и для связанной с нею деятельности.

2. НАЧАЛЬНОЕ ВОСПИТАНИЕ

Аристотель. Политика, VII, 15, 4–5

В возрасте до пяти лет, когда не годится еще ни начинать обучать ребенка чему-нибудь, ни обременять его какой-либо работой, чтобы все это не могло юмешать его росту, следует дозволять ему столько движений, сколько потребно шя того, чтобы тело не оставалось в бездействии <…> игры должны соответствовать юстоинству свободнорожденного человека, не слишком утомлять ребенка и не быть разнузданными.

Что касается рассказов и мифов, которые уместно слушать в этом возрасте, го об этом надлежит заботиться тем должностным лицам, которые зовутся недономами <…> Педономам следует наблюдать вообще за тем, чтобы дети как можно меньше оставались в обществе рабов <…> Разумно отстранять от ушей и глаз детей, даже в таком возрасте, все то, что не соответствует достоинству свободнорожденного человека. Да и вообще законодатель должен удалить из государства сквернословие <…> Если же обнаружится, что кто-нибудь говорит или делает то, что запрещено, то человека свободнорожденного <…> следует подвергать бичеванию.

3. КЛЯТВА ЭФЕБА

Надпись из Афин

Клянусь никогда не наложить позора на это священное оружие и никогда не бросать своего места в битве. Клянусь сражаться за моих богов и за мой очаг и один и вместе со всеми. Клянусь не оставить после себя отечество свое умаленным, но более могущественным и крепким. Клянусь повиноваться всякому приказанию, какое только будет мне дано мудростью. Клянусь подчиняться законам как ныне действующим, так и будущим, принятым народом. Клянусь не допускать, чтобы кто-либо нарушил или поколебал эти законы, и обязуюсь сражаться за них и один, и со всеми. Клянусь чтить культ моего отца и в свидетели клятвы призываю Аглавру, Эниалия, Ареса, Зевса, Фалло, Авксо и Гегемону.

Глава XIV

Эллинистический Восток и Запад. Распад и попытки объединения (323–264 гг. до н. э.)

В истории древности отчетливо выделяются периоды собирания народов и территорий под властью одного государства (правителя) и периоды распада, вновь сменяющиеся собиранием, но из другого центра. Между 323 и 264 гг. до н. э., пока на Востоке происходил распад великой империи Александра, на Западе выдвинулись три государства – Сиракузы, Эпир и Рим, претендующие на роль объединителя полисов и племенных территорий Центрального Средиземноморья.

Займем же места в воображаемом театре, чтобы следить за перипетиями борьбы, в ходе которой выделится новый претендент на власть над кругом земель, в том числе и над территориями, принадлежащими наследникам Александра. И если из материала этой главы может показаться, что крушение империи было злом, то из последующей станет ясно, что нет зла без блага, ибо распад дал толчок к невиданному ранее процветанию в области науки и культуры.

Ну, Лаг, держись! Чувство растерянности охватило тех, кого возвысил Собиратель и с кем он намеревался продолжить завоевания. Это были люди, прекрасно знавшие цену и силу власти и не доверявшие никому. Гибель Филоты и Пармениона, пытавшихся помешать осуществлению планов Александра, произвела отбор в их рядах, оставив лишь тех, кто готов был идти за победителем до конца и стал его тенью. Кто-то из них должен был надеть корону Александра. Поэтому они собирались отдельно от всех во дворце и, проводя затянувшийся досуг как обычно, за вином, зорко следили друг за другом, не зная, что предпринять.

А труп Собирателя лежал уже шесть дней, и никому не было до него дела, ибо власть, отделенная от ее носителя, витала над их головами, дразня своей доступностью. Казалось, можно ее схватить, но каждый знал, чем это для него кончится, если он осмелится протянуть руку. На седьмой день телохранители все же решились взглянуть на Александра, но тела не оказалось. Мутным взглядом обвели они свои ряды и не обнаружили Птолемея Лага (Зайца), и в красных от недосыпания глазах вспыхнул волчий блеск. Выбежав к коням, они двинулись в погоню за Лагом по всем ведущим из Вавилона дорогам: «Ну, Лаг, держись!»

А Птолемей Лаг, самый предусмотрительный и хитрыи из всех, заметая следы, петлял по пустыне и приближался к Египту. Он не мечтал об обладании всем наследием Собирателя, понимая, что синица в руках лучше, чем журавль в небе. Ему достаточно было части державы. Но часть империи, которую он избрал, была, как показала история, самой лакомой. Через 150 лет, когда потомки его преследователей не вынесут натиска нового Собирателя, его заячье племя будет еще управлять Египтом.

От собравшихся во дворце ускользнуло не только тело, но и корона. Сначала она оказалась на голове слабоумного брата Александра Филиппа Арридея, а затем у законного наследника Александра, младенца, родившегося у Роксаны. Но они не остановились перед тем, чтобы устранить того, в ком текла кровь Собирателя, и ту, что дала ему жизнь. Они ведь помнили: в такой же ситуации Александр не пощадил избранницу своего отца Филиппа и его чадо. И потребовалось еще двадцать два года кровавой борьбы за власть Александра, чтобы закончиться в битве при Ипсе (301 г. до н. э.). После нее немногие оставшиеся в живых и их сыновья осознают то, что Птолемей Лаг понял уже в день смерти Собирателя, и начнут кромсать его наследие, как пирог на погребальном пиру, чтобы ухватить кусок пожирнее.

Эллинистические государства. В начале III в. до н. э. место единой державы заняли независимые государства, которые с легкой руки немецкого историка XIX в. Иоганна Дроизена принято называть «эллинистическими». Наряду с царством Птолемея I, включившего Египет, Киренаику и Южную Сирию, появилось крупное царство Селевка, в которое вошли земли от Малой Азии и Северной Сирии до Индии. Македония шесть раз переходила из рук в руки, пока, отобрав ее у царя Эпира Пирра, не закрепились в ней в 286 г. до н. э. потомки погибшего в битве при Ипсе Антигона. От царства Селевкидов еще во времена его формирования отделились небольшие малоазиатские царства Пергам, Вифиния и Каппадокия. Позднее на отпавших от него восточных территориях вырастут уже не эллинистические царства – Греко-Бактрийское и Парфянское. В островном эллинистическом государстве Родос установилось республиканское правление.

Образование самостоятельных государств само по себе было отходом от основополагающей идеи целостности державы, от полной власти над всеми народами и территориями, вошедшими в ее состав. Одновременно пришлось отказаться и от плана дальнейших завоеваний с целью создания мировой империи. Отпала и идея Александра о смешении народов Востока и Запада, примирении между местным населением и пришельцами. Каждое из образовавшихся государств стояло перед своими проблемами и решало их, исходя из этнической и политической ситуации, имеющихся возможностей.

Для эллинистических государств, находящихся в Азии, наиболее насущной была проблема отношения с коренным населением, но и она имела разную степень остроты для каждого государства. Для Селевкидов эта проблема оказалась неразрешимой: местное население не хотело оставаться под властью преемника Александра, и царство катастрофически уменьшалось в размерах, как шагреневая кожа, теряло то одну, то другую свою часть. Селевкидам не удалось включить местную знать в войско, заинтересовать ее в сохранении единого государства. Власть Селевкидов держалась исключительно на насилии, и это делало ее непрочной.

Птолемеи также сохранили всю власть в руках македонян, не допуская к управлению местное население. Но последнее было в этническом отношении единым, и ему некуда было выходить из долины Нила. Сказывалась и многовековая привычка: Египтом в его многовековой истории неоднократно управляли чужеземцы – гиксосы, эфиопы, ассирийцы, персы, – и Птолемеи были не худшими из них, ибо старались внешне сохранять традиции Египта.

Для правителей третьего крупного эллинистического государства – Македонии – главным были отношения с родственными им по языку и культуре греками. Александр стремился ограничить свободу греков, поставить их в равное положение с другими подданными своей державы. Антигониды вынуждены были отказаться от этого принципа, ибо его осуществление не дало бы им ничего, кроме бесконечных конфликтов. В Греции выросли такие значительные политические силы, как Ахейский и Этолийский союзы городов, и царям приходилось опираться на тот или другой союз.

Таким образом, вместо империи, которую оставил, умирая, Александр, возникли государства, правители которых во многом отошли от заветов Собирателя мира, ибо его планы пришли в противоречие с реальностью. Александр пытался ее переломить. Его преемники к ней приспосабливались.

Одновременно обострилась проблема отношений между самими эллинистическими государствами. Существовавшие ранее соперничество и борьба за гегемонию между полисами преобразовались в соперничество и борьбу между монархиями, обладавшими огромной территорией, экономическими возможностями и военным потенциалом. Борьба эта велась силой оружия и дипломатическими средствами, с использованием слабых сторон противника, в том числе и недовольства местного населения и греков.

Главными соперниками были два гиганта – монархии Селевкидов и Птолемеев, интересы которых сталкивались в Южной Сирии и Палестине как из-за огромных поступавших оттуда доходов, так и из-за их стратегического положения и природных богатств. За Малую Азию вели борьбу Селевкиды, Птолемеи и Антигониды. Это способствовало появлению здесь независимых небольших эллинистических государств, искусно пользовавшихся противоречиями между соперничающими державами. Борьба шла за влияние в материковой Греции. Птолемеи использовали и антимакедонские настроения греков, и противоречия между самими греческими полисами, и борьбу в самих полисах между демократией и олигархией. Борьба шла и за острова Эгейского моря, за овладение морскими торговыми артериями, за порты и стоянки для торговых и военных кораблей, за контроль над проливами. Самозащита островитян привела к созданию островной державы во главе с Родосом, обладавшей могущественным флотом, вступившей в военные союзы и успешно ведшей войны.

Афины в эллинистическую эпоху. В год возвращения Александра в Вавилон Афины были охвачены возмущением. Поводом к нему было требование Александра о введении его персоны в пантеон полисных богов и постановление об изгнанниках, объявленное на Олимпийских играх по поручению царя родственником Аристотеля. Последнее означало прямое нарушение Коринфского договора, обеспечивавшего невмешательство Македонии в греческие дела. Афиняне вооружились, готовясь защищать полисную автономию от чуждого и враждебного государства.

Город тогда был полон слухов о вражде между Александром и оставленным им в качестве правителя Македонии Антипатром, дававшей надежду на успех в освободительной войне. Афиняне наняли распущенных Александром наемников и открыли военные действия против Македонии, но при этом опасались, что Александр выступит в поддержку Антипатра.

Внезапно пришла весть о смерти Александра, вызвавшая взрыв облегчения и радости. Немедленно приняли решение о возвращении из изгнания великого противника Македонии Демосфена. За ним на Эгину была послана триера. Возвращения ее ожидали все граждане, вышедшие за город на дорогу, ведущую из Пирея. Такого поворота событий изгнанник не ожидал. Воздев руки к небу, с лицом, мокрым от слез, он вспомнил о возвращении в Афины Алкивиада, называл себя блаженным, а день этот счастливейшим в своей жизни.

Иначе отозвалась смерть в Вавилоне для Аристотеля. Кончилось счастливое время углубленной работы в Ликее над свитками и материалами, доставленными с Востока. Как и после Пелопоннесской войны, за деяния учеников пришлось ответить их наставникам. В 399 г. до н. э. за Алкивиада и Крития ответил Сократ. В 323 г. до н. э. за действия Александра пришлось нести ответственность ученику ученика Сократа Аристотелю. Впрочем, суда Аристотель избежал. Скрывшись из Афин, он через год скончался в изгнании.

Между тем посланная против Македонии афинская армия была вскоре разбита. Разгромлен был и афинский флот. Македоняне захватили Пирей. Афинским властям пришлось вступить в переговоры с Македонией и подчиниться требованиям победителей: восстановить «конституцию предков» (то есть олигархические порядки), принять македонский гарнизон, выплатить контрибуцию и выдать наиболее активных противников Македонии. Демосфен бежал из Афин, но был настигнут и принял яд.

Афины утратили какое бы то ни было политическое значение. Во главе их теперь стояли ставленники Македонии, и среди них на протяжении десяти лет видный ученый Деметрий Фалерский (317–310 гг. до н. э.). Лишь в середине III в. до н. э. Афины в союзе со Спартой и с помощью птолемеевского Египта попытались вернуть самостоятельность, но потерпели поражение и вновь оказались во власти Македонии.

Этолийский и Ахейский союзы. В эпоху македонской гегемонии усиливаются союзы греческих полисов возникший еще в 367 г. до н. э. Этолийский союз и появившийся около 280 г. до н. э. Ахейский союз. Первоначально Этолийский союз объединял этолийские племена западной части Центральной Греции, которые упорно сопротивлялись Македонии и поставили под свой контроль святилище в Дельфах. Им удалось отстоять Дельфы во время нашествия на Грецию галатов (кельтов), после чего в союз вошли многие полисы этого региона. Высшая власть в союзе принадлежала народному собранию, собиравшемуся дважды в году в городе Ферма для решения вопросов войны и мира и для выборов должностных лиц. Военная и административная власть принадлежала стратегу и его помощнику гиппарху (начальнику конницы), секретарю и семи казначеям. Они ежегодно избирались народным собранием. Имелся также совет из представителей племен и полисов, состоявший из 550 (впоследствии 1000) человек. Во внутренние дела членов союза союзные органы не вмешивались.

Ахейский союз первоначально состоял из остальных общин Ахайи, но затем в него вошли такие крупные полисы, как Коринф, Мегалополь, Мегары, Аргос и Сикион. Высшим органом союза было народное собрание (синод), решавшее вопросы войны и мира и избиравшее должностных лиц союза. Имелся и совет, составленный из предлагаемых каждым полисом членов. Главой администрации полиса был стратег, избиравшийся на год. Ему подчинялся гиппарх. Вопросами внешней политики ведала коллегия из десяти демиургов.

Спарта в эллинистическую эпоху. Спартанцы не участвовали в войне греков с Филиппом. В день битвы при Херонее спартанский царь Архидам сражался в Италии на стороне Тарента против племени мессапов и погиб. Не приняла участия Спарта и в Коринфском конгрессе и не взяла на себя каких-либо обязательств. После отправления Александра на Восток Спарта начала войну против Македонии. В битве при Мегалополе спартанцы, возглавляемые царем Агисом III, сыном Архидама, были разгромлены. Вместе с 5000 спартанцев на поле боя остался и царь. Этот эпизод – один из конфликтов уходящего с арены истории полисного мира с нарождающимся миром эллинистических монархий.

Побежденная и не вошедшая в новое объединение городов Пелопоннеса, Спарта продолжала идти не в ногу с другими полисами. Однако, несмотря на утрату Мессении и доходов от ее илотов, спартанская верхушка не испытывала материальных невзгод. Оставались свои илоты и периэки, а прекращение войн означало и снижение расходов. Впервые в Спарте в таком количестве появляются богатые люди и развивается роскошь. Это и оказалось тенью двух великих дочерей Эпаминонда – Левктры и Мантинеи – на судьбе крошечного полиса, не поддерживаемого никем и ничем, кроме памяти о былом величии.

Эта память жила в душах немногих, в том числе Агиса IV, правнука того Агиса, который остался на поле боя под Мегалополем. Воспитанный матерью и бабкой, самыми состоятельными женщинами Лакедемона, в роскоши, приличествующей не спартанским, а персидским царям, он сорвал с себя золотые украшения и дорогие одежды и стал приучать себя к древней черной похлебке, рецепт приготовления которой едва не был забыт. Его поведение не встретило одобрения у большинства людей старшего поколения, с трудом представлявших, как можно жить по законам Ликурга, но нашло ревностных подражателей среди молодых людей и немногих стариков. Когда один из последних, Лисандр, был избран в эфоры, Агис через него предложил закон об отмене долгов и переделе земель между молодыми периэками и неимущими спартанцами, способными служить в войске. Это означало восстановление полисной системы землевладения и полисного войска.

Герусия отклонила предложение Лисандра, и он передал его апелле. Против законопроекта и его автора выступили олигархи. Это заставило реформатора перейти к решительным действиям – разогнать эфорат, собрать долговые расписки и сжечь их. Агис говорил: «Я никогда не видел столь чистого пламени». Остальные реформы Агис провести не успел, ибо эфоры отправили его с войском для защиты границ Спарты. В его отсутствие все преобразования в государстве были отменены, когда же царь вернулся, его схватили и предали казни. В тюрьме были удушены мать и бабка реформатора.

Для того чтобы изгладить память об Агисе, его вдову выдали замуж за Клеомена, сына царя Леонида, главного противника реформ. Но вопреки расчетам олигархов, став царем, Клеомен III выступил продолжателем дела Агиса и отомстил его убийцам. Держа свои намерения в тайне, он всецело отдался военному делу и постоянно находился в походах. Однажды, неожиданно вернувшись в город, он ворвался со своими воинами в здание, где заседали эфоры, и, перебив их, разогнал герусию, а многих олигархов отправил в изгнание. После этого была осуществлена в полном объеме программа Агиса и возобновлено действие конституции Ликурга. Результатом этого было то, что некоторые общины Пелопоннеса поддержали Спарту и стали ее союзниками.

Такое развитие событий в Спарте вызвало у руководителей Ахейского союза Арата опасения, что у Клеомена могут найтись подражатели, и он обратился за содействием к Македонии, несмотря на многолетний с нею конфликт. Прибывший на Пелопоннес с 40-тысячным войском македонский царь захватил союзные Клеомену города и двинулся к Спарте. Клеомену ничего не оставалось, как предложить илотам выкупиться и вступить в его армию. Несмотря на значительную сумму выкупа, желающих получить свободу оказалось 9000. Однако и эта крайняя мера не спасла положения: небольшое спартанское войско потерпело поражение на подступах к Лаконике (221 г. до н. э.). Клеомен бежал в Египет, где вскоре погиб.

В землях Италии. В те годы, когда огромная держава Александра перекраивалась его полководцами и их наследниками, на Западе, куда не успел добраться македонский завоеватель, продолжалось объединение Италии.

Сорок шесть лет с небольшими перерывами длилась война римлян с самнитами. В ходе ее то самниты, то римляне устраивали засаду неприятелю или сами оказывались в ней. Римлянам приходилось одновременно воевать с этрусками, галлами, эквами, умбрами, посылая войска то в непроходимые Циминские леса, то в болотистые низины, то к кручам Апеннин. Не раз из поля зрения исчезали целые легионы, и лишь некоторое время спустя в Риме узнавали, что они полностью уничтожены и не осталось ни одного воина, который мог бы принести весть о катастрофе. Все эти годы полисы и племена Италии воевали против римлян порознь, но наконец им удалось объединить силы, силы всех тех, кто не хотел сунуть голову в римское ярмо. Поднялись все двенадцать городов Этрурии, самниты, галлы, этруски и умбры и стали лагерем у Сентина, близ города Клузия, откуда был родом первый великий противник Рима и его победитель Порсенна.

Узнав об этом, консулы повели к Клузию четыре легиона. Два других были оставлены в Самнии, чтобы не допустить подхода главных сил самнитов. И вот на низине друг против друга выстроились для решающей битвы римляне и их противники.

В это время римляне вели погодные записи (анналы), куда заносили краткие сообщения о происходящих событиях. Позднейшие историки расцвечивали римские победы для вящей славы римского оружия и умалчивали о поражениях. Так, один из историков сообщал, что против римлян было выставлено 600 000 пехотинцев, 46 000 всадников и 2000 колесниц. И конечно же, не обходилось без рассказов о знамениях. Будто бы перед началом битвы при Сентине на пространство между двумя армиями выбежала лань, преследуемая волком. Нетерпеливые галлы будто бы забросали лань копьями, а римские манипулы расступились, пропустив своего четвероногого собрата и священного зверя Марса, чем и обеспечили себе победу.

Агафокл – страж мира. Временной промежуток, когда наследники Александра были заняты друг другом, а Рим отбивался от объединенных чувством самосохранения самнитов, этрусков и галлов, был самым удачным для новой попытки сосредоточения власти над полисами Великой Греции. Это понял сиракузянин Агафокл. Его в древности называли горшечником, и он не возражал против этого, хотя на самом деле был сыном богатого владельца керамической мастерской. Единственное, что ему в жизни удалось вылепить и декорировать, был сосуд собственной власти, и в этом он оказался великим мастером. Выгодно женившись на дочери влиятельного и богатого аристократа, Агафокл приумножил отцовское достояние и большую часть капитала использовал для того, чтобы нанять наемников. Вслед за тем он стал поддерживать требования об облегчении положения городских низов, которые сразу заметили «горшечника» и выделили его среди иных доброхотов. Замечен был Агафокл и в верхах: его отправили в изгнание. В результате он заслужил еще большую любовь простонародья. Через год демос изгнал олигархов и вернул пострадавшего за него Агафокла, который успел удвоить число своих наемников. В 319 г. до н. э. демос провозгласил «горшечника» стратегом и «стражем мира», что напугало олигархов. Они объединились в тайную гетерию шестисот. В 316 г. до н. э. Агафокл разоблачил заговорщиков и был объявлен «стратегом-самодержцем». Это фактически означало установление тиранической власти. Но знавший о ненависти гражданства к тиранам, Агафокл устранил в своем облике и поведении все, что могло напомнить о Дионисиях: бьющую в глаза роскошь, пренебрежение к правам граждан. Он продожал ставить на обсуждение народного собрания некоторые вопросы государственного управления, добиваясь их утверждения с помощью своего авторитета.

Но сколь бы ни была успешной внутренняя политика тирана, власть его не укрепится, если не будет подкреплена внешними успехами. Между тем Сиракузы после смерти Дионисия утратили значительную часть своих владений в Западной Сицилии, попавших под влияние Карфагена. Боясь разбить пока еще хрупкий сосуд своей власти в схватке с могущественным противником, Агафокл заключил перемирие с карфагенским полководцем и начал войну с менее сильными греческими полисами Сицилии – Акрагантом, Мессаной и Гелой (316–313 до н. э.). И только добившись успеха, он нарушил перемирие с карфагенянами, напав на их сицилийские владения. Но войска Агафокла были разбиты.

Понимая, что его ждет затяжная война и все возрастающее недовольство граждан, ждущих немедленной победы, тиран пошел на риск: посадил 14 000 наемников на корабли и высадил их в Ливии. Неожиданное нападение позволило овладеть финикийскими городами Утикой и Гадруметом и двинуться к Карфагену. Взять этот прекрасно укрепленный город Агафокл не смог, но осада довела карфагенян до такого состояния, что они стали поедать друг друга. Успех Агафокла был замечен во всем эллинистическом мире, а правитель Киренаики заключил с Сиракузами союз с целью овладения всем побережьем Ливии. Новый союзник был вскоре убит, его наемники перешли на службу к Агафоклу. Но воспользоваться ими тирану не пришось: в Сицилии восстали недавно завоеванные Агафоклом греческие города, так что пришлось заключить с Карфагеном невыгодный для Сиракуз мир и возвращаться в Сицилию. Получив деньги, большая часть наемников последовать за Агафоклом отказалась.

В Сицилии скорее мягкостью, чем силой, Агафокл вернул восставших под власть Сиракуз и добился от карфагенян признания своих приобретений. Положение Агафокла настолько укрепилось, что он провозгласил себя «царем сицилийцев» и вступил в переговоры с египетским царем, желая с ним породниться. Птолемей отдал Агафоклу в жены одну из своих падчериц. Агафокл же выдал свою дочь замуж за Пирра, царя Эпира. Это «международное признание» не изменило его линии поведения по отношению к сиракузянам: Агафокл не надел диадему и отказался от царской роскоши.

Возможно, именно поэтому его пригласили в Италию полисы с демократической формой правления, не опасаясь попасть в сферу влияния Сиракуз. Агафокл направился в Италию и обрушился на Кротон, испокон времен бывший оплотом аристократии. В 299 г. до н. э. Кротон пал, а вслед за ним и его союзник Регий. Заключив союз с Тарентом, Агафокл начал войну с его врагами – племенами луканов и мессапов. В гавани города Гиппония была построена якорная стоянка для сиракузского флота. Контроль Сиракуз был установлен даже над отдаленным островом Керкира, переданным затем в качестве приданого Пирру.

В последние годы жизни Агафокл готовился к новому походу против Карфагена. Незадолго до смерти (289 г. до н. э.) он отказался от власти, и в Сиракузах была восстановлена демократия.

Западный поход Пирра. За успехами Агафокла внимательно и ревниво следил его зять Пирр. После того как его лишили власти над Македонией, он направил энергию на создание сильного войска и даже занялся выработкой новой военной концепции, учитывающей изменения в тактике и вооружении, произошедшие за годы после смерти Александра. Он мечтал о создании западной державы, чтобы стать вровень с Антигонидами, Селевкидами и Птолемеями.

Смерть Агафокла создала необходимые условия для давно планировавшегося Пирром похода. Оставшись без опеки Сиракуз, греческие полисы юга Италии оказались лицом к лицу со своими давними недругами – местными племенами. Бывшая афинская колония Фурии, теснимая луканами, заключила союз с Римом и после нового нападения луканов в 282 г. до н. э. призвала к себе римского консула с войском. Повторился неаполитанский сценарий. Римляне, разбив луканов, почувствовали себя хозяевами положения в облагодетельствованном городе. Им в подкрепление было послано десять римских военных кораблей.

Под акрополем Тарента находился главный из городских театров, откуда открывался вид на гавань. Во время представления зрители заметили паруса приближавшейся к берегу эскадры, которую приняли за пиратскую. Бросившись в гавань, они разнесли в щепки пять успевших пристать римских кораблей. Остальные повернули назад. Через некоторое время в Тарент прибыли римские послы с жалобой городским властям. Завсегдатаи тарентинской гавани не обнаружили никакого почтения к важно вышагивавшим римским сенаторам. Они сорвали с них тоги и сделали нечто такое, о чем римский историк написал так: «… допустили бесчестье, о котором стыдно сказать».

Война Тарента с Римом стала неизбежной, и тарентинцы обратились за помощью к Пирру (280 г. до н. э.). Прошло немного времени, и с кораблей Пирра были высажены в гавани Тарента 20 000 гоплитов, фессалийская конница, критские стрелки и боевые слоны. Пирр немедленно занялся обучением тарентинской молодежи военному делу и переговорами с вождями соседних племен. Переговоры увенчались успехом. Чужестранец показался самнитам и луканам достойным союзником для сокрушения ненавистного Рима.

Римляне не бездействовали, заняв своими гарнизонами многие города Южной Италии. Пирр, так и не дождавшись контингентов самнитов и луканов, со своим войском и еще необученными тарентинцами покинул Тарент. Битва состоялась неподалеку от Тарента у Гераклеи, в том же году. Рассказывают, что при виде римлян, выстроившихся за рекой Сирисом, Пирр сказал: «Варвары, а порядок в войске не варварский. Посмотрим, каковы они в деле». С этими словами он дал знак начать переправу через реку. Битва показала необычайное упорство римлян, но одновременно их неподготовленность к сражению с таким противником, как Пирр. Ужас внушили коням и людям слоны. Римляне видели слонов впервые и, не зная, что это за животные, называли их «луканскими быками». На поле боя осталась большая часть римской армии, пал и их лагерь.

Будто бы Пирр оценил своих противников так: «О, если бы у меня были римские воины или я бы был римским царем, как бы легко я завоевал мир». Считают, что эти слова услышал и записал спутник Пирра, фессалиец Кинеас, ученик Демосфена и философ-эпикуреец. О нем говорили, будто он присоединил к владениям Пирра языком больше городов, чем тот мечом. Ранее Пирр отправил Кинеаса в Тарент и тот договорился об условиях помощи Пирра тарентинцам. После битвы у Гераклеи Пирр послал ученика Демосфена в Рим, чтобы тот добился мира и союза, которые были необходимы царю для дальнейших завоеваний.

Искусная речь Кинеаса в курии произвела впечатление на сенаторов. Они не без удивления узнали, что Пирр возвращает пленных без выкупа и не только не требует от побежденных дани, но согласен на союз и обещает долю того, что завоюет в Сицилии. Однако в разгар речи был внесен на носилках бывший цензор, престарелый и слепой Аппий Клавдий. Выслушав ораторов, высказывавшихся за мир и союз с Пирром, он взял слово. «До сих пор я роптал на судьбу, лишившую меня зрения, теперь же я сожалею, что еще и не глух, ибо услышал постыдные советы, противные обычаям предков и выгодные нашему недругу». Но отвергнуть предложения Пирра побудила сенаторов, скорее всего, не эта речь, а появление в гавани Остии карфагенских кораблей. Напомнив о союзе, карфагеняне обещали Риму помощь.

Военные действия возобновились. Битва состоялась у города Аускула весной 279 г. до н. э. На пересеченной местности, не позволявшей в полной мере использовать преимущества фаланги, конницы и слонов. Тем не менее и на этот раз Пирр одержал победу. Однако и его войско понесло большие потери; говорили, что, обходя поле сражения, он воскликнул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска».

Предпринятые карфагенянами действия в Сицилии потребовали присутствия там Пирра, и он отправился на остров с 10-тысячным войском. Его появление вызвало энтузиазм в рядах греков, на волне которого удалось снять блокаду Сиракуз и освободить захваченную карфагенянами территорию. Но воодушевление рассеялось при известии о расходах, которые потребовались бы для переправки войска Пирра в Африку по примеру Агафокла, и дело дошло до того, что на стороне эпирского царя остались одни Сиракузы.

Весной 275 г. до н. э. Пирр вернулся в Италию. Воспользовавшись его отсутствием, римляне к этому времени захватили Кротон и некоторые другие города, подчинили союзные Пирру племена луканов и самнитов. Появление Пирра заставило римлян отступить. Пополнив армию резервными силами, находившимися в Таренте, Пирр двинулся на север. В Самнии в том же году произошла битва при Беневенте – последнее сражение Пирра, окончившееся для него поражением. Потери эпирцев были не столь велики, как в предшествующих битвах римлян, но, не получая свежих подкреплений и средств, Пирр счел продолжение войны бесполезным. Он удалился в Грецию, оставив в Таренте гарнизон и обещав вскоре вернуться. Три года спустя Пирр погиб в Аргосе.

«Не было в Риме триумфа более прекрасного и великолепного, чем над Пирром, – пишет римский историк. – До сего времени не видели ничего, кроме овец вольсков, стад сабинян, повозок галлов, сломанного оружия самнитов. А теперь, если взглянуть на пленных, молосс и фессалиец, македонец и брутиец, апул и луканец, а если окинуть взором триумфальное шествие, золото, пурпур, знамена, картины, тарентинская роскошь. Но римский народ ни на что не смотрел с таким удовольствием, как на тех, перед кем ранее испытывал ужас, – на чудовищ с башнями: чувствуя себя пленниками, они с опущенными головами брели за победителями-конями».

Пока по улицам Рима водили слонов, легионеры продолжали осаду Тарента, защищаемого как тарентинцами, так и оставленными Пирром воинами. Осажденные ожидали возвращения царя, обещавшего вернуться со свежим войском, но, получив известие о гибели Пирра, сдались на милость победителя.

Впервые в руки римлян попал огромный город, считавшийся столицей всего юга Италии, славившийся величиной, неприступными стенами, одной из лучших на всем побережье гаваней, откуда открывался путь в Сицилию, Африку, к берегам Адриатики.

Эхом падения Тарента стал захват римлянами Регия, запиравшего вход в Мессинский пролив, и Брундизия, основателем которого считался Диомед. Брундизий был взят консулом Марком Аттилием Регулом, будущим героем войны с Карфагеном (267 г. до н. э.). Город стал базой римского флота в Адриатическом море и колонией римских граждан.

Последний из эпизодов окончательного завоевания римлянами Италии – разрушение Вольсиний – центра этрусского двенадцатиградия, самого богатого из этрусских полисов (265 г. до н. э.). Против вольсинийцев восстали рабы. Захватив город, они перебили большую часть господ и женились на их женах. Избежавшие гибели обратились за помощью в Рим, и на осаду Вольсиний было брошено консульское войско. О накале битвы говорит гибель консула. Победители распяли пленных на крестах, а Вольсинии разрушили. Рим, выйдя из этрусской колыбели, стал для Этрурии могильщиком.

Принудительная федерация. Так через 200 лет после завоевания Лация римляне подчинили себе Италию – от речки Рубикон на севере до Мессинского пролива на юге. Однако слияния полисов и племен в одно государство не произошло, да и сам Рим оставался полисом. Различные полисы и племена вынуждены были заключить с Римом договор, подобный тому, какой был подписан в Коринфе между Филиппом II и греческими полисами с той лишь разницей, что каждый из субъектов федерации заключал договор отдельно и на различных условиях. Некоторым полисам было даровано право римского гражданства и сохранения автономии во внутренних делах. При этом одним разрешалось даже участвовать в голосовании, другим – иметь римское гражданство без права голоса. Имелась категория городов, обладавших не римским, а латинским гражданством. Большинство же городов и племен было причислено к союзникам. Союзники лишались права вести самостоятельную внешнюю политику и иметь войско, но должны были служить во вспомогательных отрядах при римских легионах. Они обязаны были отдать римлянам треть своих земель.

Особую группу составляли колонии римских граждан и латинян, основанные на терииториях, отнятых римлянами у завоеванных и подчиненных полисов и племен. Это ыбли военно-земледельческие поселения наподобие греческих клерухий.

К высшему рангу относились колонии римских граждан.

Патриции и плебеи приходят к согласию. В ходе завоевания Римом Италии и обусловленных этим экономических и общественных изменений постепенно ослаблялись противоречия между патрициями и плебеями. Еще за полстолетия до войны с Вейями был разрешен брак между обоими сословиями. После победы над Вейями плебеев щедро наделяют земельными участками. Во время Самнитских войн основывается много колоний, и плебеи получают возможность выселиться за пределы города в качестве колонистов. Однако политическая власть сохранялась в руках патрициев и плебеи остро ощущали неравенство на бытовом уровне.

Рассказывали, что у сенатора Фабия были две дочери – дома их называли Прима (Первая) и Секунда (Вторая)[8]. Приму он выдал за патриция, Секунду – за богатого плебея Лициния Столона. Родственники встречались домами, но однажды младшая дочь стала свидетельницей, как по приказу мужа Примы ликторы секут розгами знакомого плебея – должника. Она обратилась к сестре за защитой, а та ее высокомерно высмеяла. И возненавидела Секунда Приму и больше никогда не захотела с нею встречаться. Лициний Столон болезненно воспринял обиду, нанесенную супруге и дал ей клятву, что добьется справедливости.

В 367 г. до н. э. народный трибун Лициний Столон вместе со своим коллегой Секстием Латераном предложил законы, облегчавшие положение должников, а также ограничивавшие размеры владений на общественном поле 500 югерами. Но главное – трибуны добились того, что плебеи не только были допущены к консульской должности, но был принят закон, по которому один из консулов обязательно должен быть плебеем. Так Лициний Столон выполнил свою клятву и стал первым консулом из числа плебеев. Матрона Секунда могла ходить с высоко поднятой головой и не стыдиться того, что ее муж плебей. После 367 г. до н. э. в списках консулов появляются и другие плебейские имена. Плебс воспрянул духом.

В 326 г. до н. э., в разгар Самнитских войн, был проведен закон, вовсе отменявший долговую кабалу. Таким образом Рим пошел по пути Афин времен Солона. Граждане – а это были плебеи – за долги отвечали только своим имуществом.

Дальнейшему уравнению патрициев и плебеев способоствовал Аппий Клавдий, тот самый, который в конце жизни предотвратил союз с Пирром. Став в 312 г. до н. э. цензором, он допустил в Сенат сыновей вольноотпущенников и разрешил запись граждан в любую трибу, городскую или сельскую, что подрывало влияние патрициев. Испокон веков культ Геркулеса находился в ведении патрицианского рода Потициев. Аппий Клавдий сделал его государственным. По преданию, все члены этого рода вымерли в течение нескольких лет, а сам цензор был наказан за самоуправство слепотой.

В том же направлении ликвидации преимуществ патрициата, но в области религии, действовал и сын вольноотпущенника Гней Флавий. Избранный в 304 г. до н. э. эдилом, он опубликовал судебные формулы и обнародовал для всеобщего пользования календарь. Всем этим ранее ведала коллегия понтификов, состоявшая из одних патрициев. Полагая, что он уничтожил корни разлада в римском государстве, Флавий воздвиг храм Конкордии – Согласия между гражданами Рима. Вскоре после этого плебеи стали избираться в число понтификов и авгуров. Патриции и верхушка плебеев сливаются в привилегированную верхушку римского общества – нобилитет. Этот процесс совпадает по времени с завоеванием Римом Италии.

Северное Причерноморье в эллинистическую эпоху. Удаленность Северопонтийского региона от Греции, как уже показали события V в. до н. э., не означала изоляции греческих колоний от метрополий. Так же и во второй половине IV в. до н. э., когда полисы материковой Греции оказались под властью Македонии, македонское завоевание стало угрожать и колониям северной окраины греческого мира. В 331 г. до н. э. один из полководцев Александра, Зопирион, во главе 30-тысячного войска осадил Ольвию в надежде подчинить этот занимавший выгодное стратегическое положение полис. Ольвиополиты отпустили на волю рабов, дали права гражданства иностранцам, облегчили положение должников и, укрепив войско, добились победы над македонянами. Зопирион погиб. Вслед за тем был возобновлен договор Ольвии с Милетом, ее метрополией, в чем был заинтересован и Милет, ослабленный после осады и захвата Александром.

После реформы 331 г. до н. э. в демократической Ольвии начинается экономическое процветание, одним из свидетельств чего стал выпуск золотой монеты. Перестраиваются храмы тем богам, с которыми связывалось освобождение от македонской угрозы. Щедро награждаются лица, содействовавшие победе (за заслуги перед государством некому Калиннику была установлена статуя и выдано 3,3 таланта серебра). Расширяются сельскохозяйственные угодья полиса, реконструируются гимнасий, здание суда, другие общественные постройки.

Расцвет Ольвии длился более полувека, но с середины III в. до н. э. Ольвия, как и другие полисы Северопонтийского региона, погружается в глубокий кризис, видимо, связанный с неудачами внешней политики и обострением внутриполисных противоречий. Сохранилась надпись в честь ольвиополита Протогена, пожертвовавшего на общественные нужды (для голодающих сограждан) 50 талантов серебра. По-видимому, только благодаря частной благотворительности полису удается свести концы с концами.

Иначе складывается в эллинистическую эпоху судьба дорийского полиса Херсонеса. В отличие от ионийцев, дорийцы в ходе колонизации, как правило, устремлялись не в малолюдные места, а на густонаселенные территории, в надежде изгнать местных жителей или превратить их в государственных рабов. Так было и при основании дорийцами в Сицилии Сиракуз, и при основании выходцами из Гераклеи Понтийской в 422–421 гг. до н. э. Херсонеса. Гераклейцы захватили сначала полуостров на юго-западе Таврики (Гераклейский полуостров), а затем начали продвижение на север, в равнинную часть Таврики, на побережье которой располагалась небольшая ионийская колония Керкинитида. К началу III в. до н. э. Херсонес обладал большой площадью сельскохозяйственных угодий, поделенных между гражданами на участки. Получаемые с них зерно и вино, будучи реализованы, давали средства на возведение мощной оборонительной системы для защиты от занимавших центральную часть Таврики скифов. В состав полиса тогда вошла и Керкинитида, что вызвало напряженность в отношениях с ее покровительницей Ольвией.

Но наибольшую опасность для Херсонеса представляли внутренние раздоры. Владельцы далеко расположенных от Гераклейского мыса участков отказались от поставок в город товарного зерна, и это наносило удар по процветавшей херсонесской торговле и, соответственно, тормозило строительство оборонительных сооружений. В этих условиях было решено привести всех граждан к присяге на верность демократическим порядкам и обязать их свозить в Херсонес хлеб, выращенный на всей сельскохозяйственной территории.

Между тем возрастала угроза со стороны скифов. К этому времени обитатели причерноморских степей приняли на себя удар со стороны новой мощной волны кочевников – сарматов – и были оттеснены в степи Таврики. Следами этого нового нашествия стали разрушенные усадьбы и амбары с обожженным пожарами зерном. В руках варваров оказались и каменоломни, откуда поступал необходимый для укрепления стен камень.

Смертельная угроза вынудила херсонесцев использовать в качестве строительного материала надгробья с могил предков. Осквернение гробниц считалось одним из самых страшных кошунств, и к использованию надгробий прибегали лишь в случае крайней опасности. Так, при сооружении Длинных стен, защищавших Афины и Пирей, по настоянию Фемистокла был опустошен один из афинских некрополей. Херсонесским Фемистоклом стал Агасикл, сын Ктесиха. В честь него была высечена надпись отмечавшая среди его заслуг при защите города и использование надгробий для укрепления стен. Мертвые своими гробницами защитили живых.

Тексты

1. СМЕРТЬ ДЕМОСФЕНА

Плутарх. Демосфен, 28

Недолго радовался Демосфен обретенному вновь отечеству – все надежды греков в скором времени рухнули <…> Была проиграна битва при Кранноне <…> Когде начали поступать вести что Антипатр и Кратер движутся на Афины, Демосфен и его сторонники, не теряя времени, бежали, и народ, по предложению Демада, вынес им смертный приговор. Бежавшие рассеялись кто куда, и чтобы их переловить Антипатр выслал отряд под начальством Архия, по прозвищу «Охотник за беглецами». Рассказывают, что он был родом из Фурий и прежде играл в трагедии <…> Узнав, что Демосфен на Калаврии и ищет защиты у алтаря Посейдона, Архий с фракийскими копейщиками переправился туда на нескольких суденышках и стал уговаривать Демосфена выйти из храма и вместе поехать к Антипатру, который, дескать, не сделает ему ничего дурного <…> Выслушав пространные и вкрадчивые разглагольствования Архия, он, не поднимаясь с земли, взглянул на него и сказал: «Вот что, Архий, прежде неубедительна для меня была твоя игра, а теперь столь же неубедительны твои посулы». Взбешенный Архий разразился угрозами и Демосфйен заметил: «Вот они, истинные прорицания с македонского треножника. А раньше ты просто играл роль. Обожди немного, я хочу послать несколько слов своим». Затем, удалившись в глубину храма, он взял листок, словно бы для письма, поднес к губам тростниковое перо и прикусил кончик, как делал всегда, обдумывая фразу. Так он сидел несколько времени, потом закутался в плащ и уронил голову на грудь. Думая, что он робеет, стоявшие у дверей копейщики насмехались над ним, бранили трусом и бабою. Снова подошел Архий и предложил ему встать, повторив прежние речи и опять суля мир с Антипатром. Демосфен, который уже чувствовал силу разлившегося по жилам яда, откинул плащ, пристально глянул на Архия и вымолвил: «Теперь, если угодно, можешь сыграть Креонта и бросить это тело без погребения. Я, о гостеприимец Посейдон, «оскверню святилище своим трупом, но будь свидетелем, что Антипатр и македоняне не пощадили даже твоего храма!» Сказав так, он попросил поддержать его, ибо уже шатался и дрожал всем телом, но, едва миновав жертвенник, упал и со стоном испустил дух <…>

Прошло немного времени и афинский народ воздал Демосфену почести по достоинству: он воздвиг бронзовое изображение Демосфена и предоставил старшему из его рода право кормиться в Пританее. На цоколе статуи была вырезана известная каждому надпись:

Если бы мощь, Демосфен, ты имел такую, как разум,

Власть бы в Элладе не смог взять македонский Арей.

2. ЗАХВАТ И РАЗРУШЕНИЕ ВОЛЬСИНИЙ

Зонара, Хроника, VIII, 7

В консульство К. Фабия и Эмилия [265 г.] римляне отправились в поход на Вольсинии для их освобождения, ибо они имели с городом договор. Граждане Вольсиний самые древние из этрусков – стали могущественными, возвели мощные укрепления и создали благоустроенное государство. Воюя с римлянами, они долго и упорно им сопротивлялись. Но, будучи побеждены, они перестали заниматься делами города и поручили эти дела рабам, а также использовали их большей частью для службы в армии. Следствием этого было то, что рабы стали сильными и высокомерными, считая себя достойными свободы <…> Старые граждане, не желая от них терпеть, но не имея сил сопротивляться, отправили в Рим посольство. Поэтому римляне послали против Вольсиний Фабия. Он обратил в бегство вышедших ему навстречу [из Вольсиний], убил многих бежавших, запер оставшихся внутри стен и попытался взять приступом город. При этом он был убит, и осажденные отважились на вылазку. Будучи разбиты, они отступили, были осаждены и под давлением голода сдались. Консул [Эмилий] убил тех, кто унизил господ, и город сравнял с землей. Местных уроженцев и некоторых рабов, ведших себя хорошо, поселил в другое место.

3. ПРИСЯГА ХЕРСОНЕССКИХ ГРАЖДАН

Надпись

Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Девою[9], богами и богинями олимпийскими и героями, которые владеют городом, землей и укреплениями херсонеситов: я буду единомыслен в спасении и свободе города и граждан и не предам ни Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасной гавани, ни прочей земли, которой херсонеситы владеют или владели, – ничего никому, ни эллину, ни варвару, но буду оберегать для народа херсонеситов; я не буду ниспровергать демократию, и желающему предать или ниспровергнуть, не дозволю, и не утаю этого, но извещу городских демиургов; я буду врагом злоумышляющему и предающему или склоняющему к отпадению Херсонес или Керкинитиду, или Прекрасную гавань, или укрепления, или область херсонеситов; я буду служить демиургам или членом совета как можно лучше и справедливее для города и граждан; я буду охранять для народа саскер[10] и не разглашу ничего тайного ни эллину, ни варвару, что может повредить городу; я не буду давать или принимать дара во вред городу и гражданам; я не буду замышлять никакого несправедливого дела против кого-либо из отделившихся граждан, и не дозволю этого и не утаю, но заявлю и на суде подам голос соответственно законам; я не буду вступать в заговор против общины херсонеситов, и против кого-либо из граждан, кто не объявлен врагом народа; если же я вступил с кем-либо в заговор или связан какой-либо клятвой и обещанием, то лучше будет мне и моим близким нарушить его [обрыв текста] если я узнаю о каком-либо существующем либо возникающем заговоре, я извещу об этом демиургов; хлеб, свозимый с равнины я не буду ни продавать, ни свозить с равнины в другое место, но только в Херсонес.

Зевс, и Гея, и Гелиос, и Дева, и боги олимпийские! Если я буду соблюдать все это, да будет благо и мне самому, и потомству моему, всему мне принадлежащему, если же не стану соблюдать, да будет зло и мне самому и всему мне принадлежащему, и пусть ни море, ни земля не приносят мне плода, пусть женщины не разрешаются благополучно от бремени [конец надписи не сохранился].

Глава ХV

Материальная и духовная культура Восточного Средиземноморья (III–II вв. до н. э.)

Эллинизм – как принято называть время от распада державы Александра до завоевания Восточного Средиземноморья Римом – был эпохой жесточайших в истории древности войн и одновременно высочайшего расцвета материальной и духовной культуры, достижения которых не перестают удивлять современное человечество. Центрами эллинистической культуры были как старые города (Афины, Милет, Коринф), так и новые, возникшие на Востоке с преимущественно греческим населением и образом жизни. Основателями этих городов были Александр и его полководцы, ставшие · владыками возникших на развалинах державы Александра царств. Только Селевк I построил 60 городов, 16 из которых были названы Антиохиями по имени отца, а девять – Селевкиями.

Александрийское чудо. Личность Александра и его деяния породили самые противоречивые оценки как в древности, так и в Новое время. Одни восторгались фантастическими победами сына Филиппа над царями и армиями Востока. Другие, напротив, подчеркивали бессмысленность его завоеваний, не давших ничего, кроме создания еще одного колосса на глиняных ногах, рухнувшего сразу после смерти его создателя. В Александре видели, не без основания, жестокого завоевателя и поработителя народов, деспота, сумевшего объединить в ненависти к себе эллинов и варваров.

Но в деяниях Александра имелось нечто, возвышающее его над другими завоевателями, оставлявшими после себя лишь одни руины. Это – создание на Востоке городов, превратившихся в центры образованности и науки. Один из них, основанный Александром во время завоевания им Египта, занял место, на которое не мог претендовать ни Милет, в котором творили Фалес и его ученики, ни Афины с Академией Платона и Ликеем Аристотеля. Новым по сравнению с этими древними центрами образованности и науки было то, что библиотеки и научные школы получали государственную дотацию. Структура, сложившаяся в столице Птолемеевского Египта при знаменитом Александрийском мусейоне, фактически была прототипом Академий наук Нового времени, поддерживаемых просвещенными и честолюбивыми европейскими монархами.

Превращению Александрии в научный центр способствовал ряд факторов. Египет был центром древнейшей культуры круга земель, носителями которой были египетские жрецы. К ним приезжали учиться выдающиеся люди Греции задолго до завоеваний Александра (Гекатей, Демокрит, Геродот, Платон). Кроме того, необычайное богатство Египта золотом, зерном и природными ресурсами, эксплуатация трудолюбивого населения позволяли новым правителям Египта Птолемеям содержать ученых и писателей, покупать книги без какого-либо ущерба для роскоши своего двора, без сокращения трат на содержание армии. Да и внутреннее положение Египта, несмотря на прорывающееся недовольство местного населения, было неизмеримо более прочным, чем других эллинистических государств. Ведь не случайно после падения Македонии, Сирии и Пергама Египет сохранял самостоятельность еще целое столетие.

Александрийский маяк. Древность, восточная и античная, создала немало величественных сооружений. Из них выделили семь наиболее выдающихся, дав им имя «семь чудес света». Из этих семи два находились в Египте, который сам был страною чудес: пирамиды и Александрийский маяк, древнее и новое чудо.

Маяк был воздвигнут у входа в гавань, на далеко уходящем в море мысе и представлял собой трехъярусную башню высотой около 120 м. Фонарь в верхней части этого сооружения был рукотворной звездой, светящей кораблям, плывущим в город Александра. С маяка велись также метеорологические и иные научные наблюдения. Украшавшие башню бронзовые статуи служили флюгерами и указывали время. Строители маяка явно соперничали с создателями пирамид и одержали над ними победу, поскольку пирамиды, несмотря на свою грандиозность и вечность, не приносили пользы. И конечно же, царь Птолемей считал, что он, отдавший распоряжение о постройке маяка, заслуживает вечной славы, и потому приказал установить в нижней части маяка мемориальную доску со своим именем. Но строитель вырезал свое имя прямо на камне, прикрыв его штукатуркой. Со временем штукатурка треснула и обвалилась, а имя подлинного создателя одного из семи чудес, его проектировщика – Сострата – осталось в веках.

Наука. Роль светоча для всего античного мира играла и александрийская наука. Многими ее фундаментальными открытиями и изобретениями мы пользуемся до сих пор, часто не связывая их с Александрией.

Птолемеи хотели прослыть самыми просвещенными правителями завоеванных Александром Македонским восточных земель, а свою столицу Александрию превратить в центр науки и образованности. Не жалея средств, они отовсюду приглашали ученых и писателей, обещая создать им условия для работы, о которых те не могли и мечтать. Их селили в храме покровительниц искусств Муз (Мусейоне), обеспечивали им содержание за царский счет.

Тут же находилась основанная в 283 г. до н. э. библиотека, превосходившая числом свитков все известные до того времени книжные собрания. Основатель этой библиотеки царь Птолемей II Филадельф (285–247 до н. э.) обложил всех, посещающих Александрию, небывалой данью – каждый при входе в гавань должен был сдавать имеющиеся у него книги. При отъезде ему вручали их копии. Кроме того, были скуплены целые книжные собрания. Естественно, многие рукописи были повреждены, другие не имели названий, иные могли быть подложными, ибо литературной собственности в древности не существовало и каждый мог переписать чужой труд и пустить его по свету под любым именем.

Поначалу Птолемей поручил приведение библиотеки в порядок трем ученым, распределившим между собой обязанности таким образом: один взялся описать произведения эпических поэтов, второй – трагических, третий – комических. Позднее был назначен хранителем библиотеки Каллимах (310–235 до н. э.), поэт и ученый, обладавший столь обширными знаниями, что ему не была чужда ни одна отрасль науки и искусства. Каллимах составил каталог Александрийской библиотеки в 120 свитках, по пяти разделам. В первых четырех были описаны произведения философов, историков, ораторов, поэтов, а пятый включил описание книг различного содержания. В каталоге были указаны заголовки каждого труда, его начальные и последние слова, число строк и стихов, действительное или предполагаемое имя автора, а также краткое содержание произведения и биографические данные его автора. При Каллимахе книжное собрание насчитывало 90 000 свитков.

Каллимаха как хранителя библиотеки и главу александрийской науки вскоре сменил Эратосфен (276–196), один из наиболее разносторонних ученых древности, оставивший после себя труды в области географии, астрономии, математики, музыки, литературоведения. Стремясь дать научное описание Земли, а не просто практическое руководство для мореплавателей и торговцев, Эратосфен решил с помощью астрономических наблюдений измерить диаметр Земли и выполнил эту задачу, допустив сравнительно небольшую ошибку.

Другой александрийский ученый, Эвклид (начало III в. до н. э.) написал труд «Элементы», в котором изложил начала геометрии. Вплоть до Нового времени этот трактат являлся учебным пособием, и даже сам предмет назывался Эвклидом.

В тесном контакте с александрийскими учеными во второй половине III в. до н. э. работал сиракузянин Архимед. Его имя сопровождает каждого из нас со школьной скамьи, а сам он, несмотря на разделяющие нас тысячелетия, остается одним из наиболее ярких спутников современной науки как с точки зрения того чем она ему обязана, так и в отношении задач и загадок, которые связаны с ним как с творческой личностью. Из его научных трактатов, – и дошедших до нас, и не сохранившихся, но известных по названиям, Архимед предстает как величайший теоретик математики и физики, сформулировавший важнейшие научные теории и принципы. Рассказы о жизни и героической гибели ученого, переданные античными авторами, ни один из которых не был его современником, рисуют Архимеда как человека, нашедшего практическое применение своим открытиям в мирной науке и военном деле.

От успехов математики и физики неотделимы были и достижения астрономии. Величайший астроном древности Аристарх Самосский выдвинул гипотезу, что Земля и планеты вращаются вокруг Солнца, получившую подтверждение и развитие лишь восемнадцать столетий спустя в трудах Коперника. В сочинении Аристарха «О величине Солнца и Луны и их расстоянии от Земли» предложен способ определения этого расстояния. Отсутствие приборов не позволило Аристарху определить точные цифры величин и расстояний при правильности самого метода. Аполлоний из Перги, считавшийся в древности основателем математической тригонометрии, используя приемы этой открытой им науки, определил орбиты движения Луны и планет. Гиппарх из Никеи, опираясь на труды вавилонских астрономов и собственные наблюдения, рассчитал аномалии солнечной орбиты, вычислил расстояние от Земли до Солнца и создал звездный каталог, введя в него и открытую им звезду.

Успехи биологии, особенно со времен Аристотеля, и общее понимание роли практики в науке сказались на развитии медицинских знаний. Александрийские врачи Герофил и Эрасистрат (III в. до н. э.) впервые в античности проводили анатомические исследования на трупах людей. Герофил был пионером в изучении нервной системы. Он установил различия между двигательными и чувствительными нервами, первым из врачей заметил зависимость пульсации сосудов от деятельности сердца, выявил роль мозга как центра мышления. Эрасистрат первым дал анатомическое описание сердца и начал лечить сердечные заболевания. Многие открытия Герофила и Эрасистрата были забыты, и через тысячелетие их приходилось открывать заново.

Как наука оформилась в эллинистическую эпоху филология. Помимо александрийской филологической школы возникла пергамская школа, виднейшим представителем которой был Кратет. Александрийские и пергамские филологи спорили по вопросам возникновения и развития языка, о грамматических нормах, о допустимости вмешательства издателей текстов в замысел автора. Александрийская школа занималась преимущественно поэзией, пергамская – прозой. Усилиями филологов была создана грамматика в широком толковании – знание языка и литературы. Современник и оппонент Кратета александрийский ученый Аристарх основал учение о флексиях – способах образования слов посредством окончаний. Было разработано учение о восьми частях речи – имени, глаголе, причастии, артикле, местоимении, предлоге, наречии, союзе (вместо четырех частей, известных ученикам Платона). Во II в. до н. э. ученик Аристарха Дионисий обобщил все имевшиеся к тому времени достижения в области грамматики в книге, остававшейся учебником вплоть до эпохи Возрождения.

Технические изобретения. Еще недавно в наших учебниках содержалось утверждение, что рабство было тормозом на пути технического прогресса. К чему, мол, технические приспособления, если все делают рабы. Если принять эту формулу как истинную, то переход от рабства к крепостничеству должен был привести к подъему производительных сил. Этого не произошло. Средневековая Европа долго не могла достигнуть уровня техники античного мира III–I вв. до н. э. Такие сооружения эпохи эллинизма, как Александрийский маяк, храм Артемиды в Эфесе, Родосский колосс, виделись чудесами и после падения Римской империи.

Александрия – центр эллинистической науки – играла ведущую роль и в области техники. Те же ученые, что работали в фундаментальных науках, прославились и выдающимися техническими открытиями. Архимеду приписывается изобретение водоподъемной машины в виде винта, прикрепленного к валу и помещенного в цилиндрическую трубу большого диаметра. Нижний конец трубы погружался в воду, а верхний направлялся туда, куда нужно было ее подавать. С вращением вала вода поднималась по лопастям винта и выливалась наружу. Архимедов винт применялся для откачки воды на древних рудниках и при орошении. Широко использовал Архимед систему блоков в созданных им военных машинах.

Последователем Архимеда был александриец Ктесибий (II–I вв. до н. э.), не получивший специального образования, но с детства увлекавшийся различного рода изобретениями. Отец его, цирюльник, для удобства работы повесил на стену тяжелое металлическое зеркало. Мальчик приспособил к нему за стеной блок и поворотом рукоятки это зеркало поднимал или опускал. Позднее он поместил в трубочку свинцовый шарик, при падении которого воздух вырывался через узкое отверстие, издавая громкий звук. Соединив такие трубочки разного диаметра и с различным размещением отверстий, он сконструировал музыкальный инструмент пневматического действия. Этот же принцип был использован Ктесибием при создании фонтанов-автоматов, водяных часов, отмеряющих время мелодическим пением, наподобие птичьего, и пневматического ружья.

Ктесибий в своих научных трудах разработал теорию материальности воздуха. Эти труды до нас не дошли, но в древности ими воспользовались многие ученые-практики, в том числе александриец Герон, работавший в начале Римской империи.

Герон создал подъемники, крановые конструкции, винтовые прессы, основанные на принципе сцепления зубчатых колес, автоматы для измерения расстояний, а также вызывавшие большое удивление механические игрушки, в которых использовалась сила пара.

Комментируя изобретения Ктесибия, инженер эпохи Возрождения Даниэле Барбаро писал: «Много превосходных изобретений принадлежит Ктесибию. О, если бы не было угодно Богу, чтобы время у нас их отняло!» Эта молитва была услышана. И так же как Колумб, открывая Америку, шел по следам теоретических изысканий эллинистических ученых, открыватели паровой машины Нового времени нашли практическое применение игрушкам Герона.

Плавающий дворец-крепость. Считая корабль плавающим домом, греки поручали постройку судов архитекторам. Приступая к сооружению военных кораблей в V–IV вв. до н. э., кандидатуры зодчих обсуждали и утверждали на народных собраниях. В эллинистическую эпоху обедневшие полисы не обладали средствами для масштабного кораблестроения. Его центрами становятся Египет, Сирия, Сицилийская держава, островное государство Родос. Корабли строились, как правило, по единоличному решению монархов, и к их сооружению наряду с архитекторами привлекались специалисты в области техники.

Чудом техники стал построенный в середине III в. до н. э. по решению правителя Сиракузской державы Гиерона плавучий дворец-крепость, в создании которого участвовали приглашенные из Коринфа архитектор Архий и Архимед. Корабль «Сиракузянка» имел три палубы и двадцать рядов весел, тридцать роскошно отделанных кают (их стены и пол были украшены мозаикой, изображавшей весь сюжет «Илиады»), палестру, сады, изобилующие декоративными растениями и орошаемые с помощью трубок. Рядом с самым большим садом находился пиршественный зал, носивший имя Афродиты. Пол его был выложен узорами из драгоценных камней, стены и потолок были из кипариса, а двери из слоновой кости и туи. Украшали помещения картины, статуи и вазы. Отсюда можно было пройти в спальню со стенами и дверями из самшита и в библиотеку с вмонтированными в кровлю солнечными часами. Были на корабле баня с медными грелками и обширной ванной, огромная цистерна для пресной воды, садок для рыбы, мельница, пекарня, кухня, конюшни, дровяные сараи.

Плавающий дворец обладал системой военной защиты: восемь башен предназначались для лучников и воинов, управлявших метательными машинами, железная ограда защищала от абордажа, железные кошки опускались с помощью механизмов и могли поднять вражеский корабль, чтобы его перевернуть и утопить. Трюм корабля вмещал 60 000 медимнов зерна (медимн – ок. 60 литров), 10 000 бочек солонины и иной груз. Водоизмещение античного «Титаника» было не менее 4000 тонн. На воду он был спущен Архимедом с помощью блока.

Еще большие гиганты чисто военного назначения сооружались в Египте при царях Птолемее Филадельфе и Птолемее Филопаторе (III в. до н. э.). Первый спустил на воду два тридцатирядных судна, один двадцатирядный, четыре тринадцатирядных, четырнадцать одиннадцатирядных, тридцать девятирядных кораблей. Для спуска одного из этих кораблей потребовалось столько леса, что из него можно было бы соорудить пятьдесят обычных пятирядных кораблей (пентер).

Литература. Наивысший расцвет эллинистической литературы относится к первой половине III в. до н. э., когда одновременно в Александрии, Сиракузах, на островах Эгейского моря жили и творили выдающиеся поэты Каллимах, Феокрит, Арат, Ликофрон.

Каллимаха считают новатором в греческой поэзии. Выступая против громоздких, тяжеловесных стихов и поэм, он добивался точности поэтических образов и лаконичности описаний. Место действия его гимнов не материковая и островная Эллада, а освоенный после походов Александра и римских завоеваний круг земель. И даже в тех случаях, когда связанное с богами событие происходит на родине Аполлона и Артемиды острове Делосе, на него откликаются Кирн (Корсика), Тринакрия (Сицилия) и вообще вся Италия:

Охала Этна, охала с нею Тринакрия,

Жилище сиканов, а далее ахал Италии

Край, и эхом Кирн ему вторил.

И разумеется, в сферу действия греческой мифологии входит Египет. В описаниях Каллимаха делосская речка Иноп имеет исток в Эфиопских горах, где-то по соседству с Нилом, а затем по дну моря течет к родине Аполлона и Артемиды.

В поэме из четырех книг «Причины» Каллимах использовал более четырех десятков мифов и преданий, чаще всего для объяснения происхождения ставших малопонятными обычаев, обрядов и культов, т. е. решал таким образом научную задачу. Однако стиль его изложения был свободным: увлекательные рассказы он перемежал учеными отступлениями.

Искреннее восхищение достижениями науки побудило друга Каллимаха Арата облечь в поэтическую форму открытия александрийского астронома Эвдокса. В поэме «Явления» Арат описал звездное небо и звездные явления в изящных стихах, дополнив научный текст изложением мифов о звездах и перечнем народных примет о погоде. В древности поэма много раз переводилась на латинский язык, а в средние века использовалась как учебное пособие.

Классиком широко распространенного в эпоху эллинизма жанра, известного под именем «идиллия», был сиракузянин Феокрит, одно время живший в Александрии. Буквально «идиллия» означает «картинка», но в это слово вложен еще один смысл – безмятежность. «Картинки» Феокрита рисуют непритязательную, далекую от городского шума и дворцовых интриг жизнь пастухов (буколов) и их подруг. Идиллии Феокрита приближены к подлинным народным песням типа частушек, которые он бесспорно слышал и которыми восторгался. Вот, например, словесная дуэль двух пастухов, обменивающихся двустишиями в присутствии судьи-дровосека. Один украл у другого свирель. Другой ответил похищением шкурки козленка. Они злы друг на друга. Слова грубы, речь насыщена ядом. Но вот в двустишии одного из спорщиков мелькнул мифологический намек, и мы понимаем, что перед нами очень искусный «буколический маскарад», рассчитанный на горожанина, уставшего от шума и суеты Александрии и Сиракуз и обладающего единственно реальной возможностью приблизиться к недоступной ему природе – погрузиться в чтение буколик.

Ликофрон создал одно из наиболее загадочных произведений эллинистической поэзии – небольшую поэму «Александра», посвященную троянской пророчице Кассандре, сестре Париса Александре. Троянка, как положено пророчице, говорит загадками, громоздит образ на образ, пользуется редкими, вышедшими из употребления словами. Но в монологе Кассандры, относящемся ко времени Троянской войны, содержатся сведения о событиях, происшедших после трагической гибели пророчицы: дорийское переселение, нашествие Ксеркса, поход Александра Македонского, странствия Энея на Запад, где его потомки воздвигнут Рим:

Он, чье и враг прославит благочестие,

Создаст державу, в брани знаменитую,

Оплот, из рода в род хранящий счастие.

Из этих трех строк, написанных в то время, когда римляне, сражаясь с Пирром, еще не вышли за пределы Италии, вырос римский эпос об Энее.

В эллинистическую эпоху с ее культом индивидуализма и заботы об изяществе достигает расцвета жанр эпиграммы – короткого лирического стихотворения, по сжатости напоминающего надпись на камне или достойного занять место на камне. Эпиграммы писали Каллимах, Асклепиад Самосский, Леонид Тарентский. Каллимах так выразил в эпиграмме свое понимание задач поэзии и собственное в ней место:

Не выношу я поэмы киклической. Скучно дорогой

Той мне идти, где снует в разные стороны люд;

Ласк, расточаемых всем, избегаю я, брезгаю воду

Пить из колодца: претит общедоступное мне.

Асклепиад был мастером застольных и любовных эпиграмм. Леонид Тарентский, бедняк и странник, вывел в своих эпиграммах снующий в разные стороны люд» – ремесленников, рыбаков, моряков, крестьян.

Нелегко было в век идиллий, эпиллий, эпиграмм обращаться к жанру, осужденному законодателем литературных вкусов Каллимахом, – к эпосу. И все же ученик Каллимаха Аполлоний Родосский решился на это. Его эпическая поэма «Аргонавтика» посвящена плаванию Ясона и его спутников в Колхиду и их возвращению с желанной добычей – золотым руном. Следуя во многом за поэмой странствий «Одиссеей», Аполлоний, однако, изложил миф, используя все, что было известно науке его времени о местах странствий героев, о географии и этнографии Южного побережья Понта Эвксинского и Закавказья. Как и в гомеровских поэмах, действие в «Аргонавтике» развивается параллельно на земле и на Олимпе. Но сами аргонавты не ощущают присутствия богов. Да и описание небожителей мало чем напоминает сцены на Олимпе, начертанные великим Гомером.

В отличие от науки, поэзия могла вполне обойтись без государственной поддержки. Но она ее получала, и это не могло не сказаться на творчестве александрийских поэтов. Благодеяния приходилось оплачивать не научными открытиями, а похвалами в адрес Птолемеев, прямой лестью. Живя рядом с учеными и питаясь с ними за одним столом, поэты заражались от них основательностью и перегружали свои произведения неумеренной информацией. Это видно уже по поэме Аполлония Родосского.

Его подражатели, равно как и подражатели Каллимаха и Феокрита, не создали ничего достойного внимания. II в. до н. э. – время кризиса и упадка эллинистической литературы.

Театр. Вслед за утратой Афинами ведущей внешнеполитической роли в греческом мире и потерей гражданами интереса к политической жизни вообще сошла со сцены и некогда волновавшая их комедия, созданная Аристофаном, с ее политической злободневностью и обличительным запалом. Но заложенная божеством – покровителем зрелищ в людей полисного склада страсть к публичному осмыслению собственного бытия и осмеянию собственных слабостей и пороков не могла выветриться. Эту страсть людей Новой эпохи удовлетворил афинянин Менандр (342–292 гг. до н. э.), имя которого вписано золотыми буквами в историю мировой культуры.

Первая комедия Meнандра, поставленная в Афинах через год после смерти в Вавилоне Александра, стала одним из примечательных явлений эпохи эллинизма. В масках новой, или новоаттической, комедии афинские зрители не узрели своих знаменитых современников, имена которых не сходили с их уст, – ни Деметрия Фалерского, ни его покровителя Кассандра, ни недавно ушедшего из жизни Аристотеля, ни его ученика Фефраста, ни новых философов Эпикура и Зенона. Им предстала в масках неприметная афинская семья, маленькие, ничем не прославившиеся и вовсе не добивавшиеся общественного внимания люди, узнаваемые не как личности, а как типажи: старик-отец, хозяин дома, собственник, знающий цену деньгам и не потерявший интереса к наслаждениям и другим благам жизни; его сынок, наделенный юношескими страстями, но лишенный материальных средств, необходимых для их удовлетворения; алчная красавица-гетера, готовая разделить ложе с каждым, у кого есть деньги; невеста-бесприданница, чистая и непорочная, беспомощностью которой готовы воспользоваться и алчный сводник, и богач; льстивый прихлебатель, жадный до чужого обеда; ловкий раб, помогающий своему юному хозяину найти выход из любого положения, – персонаж, который в новоевропейской комедии получил имя Фигаро.

Перестал играть былую роль в сценическом действии хор, исполнявший ранее партию народа-судии. Хор лишь иногда появляется на орхестре в виде толпы подгулявших юнцов, чтобы своими заплетающимися в пляске ногами разделить представление на пять привычных актов. Действие новой комедии развивается не в подземном мире и не в фантастическом птичьем царстве, а на афинской агоре и на площадке перед домом, что не мешает ему быть увлекательным, ибо любовь изобретательна на проделки, сирота-бесприданница может оказаться дочерью богатого афинянина и на сцене могут появиться близнецы и внести такую путаницу, что афинские зрители станут следить за интригой с не менее захватывающим интересом, чем их деды наблюдали за Сократом, по воле Аристофана покачивающимся в гамаке между небом и землей в своей мыслильне.

Комедии Менандра, вошедшие в репертуар каменного театра на склоне афинского акрополя не без некоторого первоначального сопротивления зрителей, совершили затем триумфальное шествие по всему греческому, а затем и негреческому миру. Благодаря этому они до нас дошли, хотя и необычным путем – в хрупких папирусных свитках, извлеченных из сыпучих песков Египта. Из доброй сотни написанных и поставленных Менандром пьес к настоящему времени нам известны более или менее сохранившиеся пять: «Брюзга», «Самиянка», «Третейский суд», «Остриженная», «Щит».

Афиняне чувствовали себя на представлениях Менандра как у себя дома, ибо язык его комедий изобиловал поговорками, ходившими в народной среде и выражавшими народную мудрость. Использованные Менандром, они долетели и к нам и стали крылатыми выражениями: «Время исцеляет любые раны», «Лучше капелька удачи, чем бочка умения», «Друзей и недругов надлежит судить одной мерой», «Когда бойцами не боец командует, не в бой, а на убой уходит воинство».

Изображая обыденную жизнь, Менандр выявлял ее уродливые явления, будил сочувствие к слабым, обличал хищников и домашних тиранов. Его произведения были настолько жизненны, что один древний критик и почитатель афинского поэта сказал: «Менандр и жизнь. Кто из вас кому подражает?»

Широкое распространение в эллинистическую эпоху получил мим – вид народного театра, первоначально возникший на острове Сицилия. Это импровизация, исполнявшаяся на агоре или в частном доме во время пира актером или актрисой без маски, с помощью жестов, телодвижений и различными голосами. В папирусах дошли мимы Герода, дающие представление об этом театральном жанре. Герои мима «Учитель» – наставник, вдова и ее сын, который вместо учения играет в орлянку, разоряя бедную женщину. После очень колоритного монолога вдовы, раскрывающего ее духовный облик и характер, а также тревогу за нерадивого сына, учитель по просьбе матери не без удовольствия сечет школьника, после чего мать грозится держать мальчика в цепях. В другом миме Герода, «Ревнивица», главная героиня – богатая женщина, а жертва – ее раб-любовник, уличенный или подозреваемый в неверности. И опять все оканчивается поркой. Постепенно мим приобрел такую популярность, что оттеснил комедию.

Скульптура. Те же чувства, настроения и темы, которые доминировали в поэзии, комедии, миме, нашли отражение и в изобразительном искусстве. Скульпторы создают реалистические образы старых рыбаков, пастухов, рабов, уличных мальчишек, комедийных персонажей. Но эллинистической скульптуре, предназначенной для площадей, храмов, общественных сооружений, свойственны при этом грандиозность и сложность композиции.

На острове Родос после успешного отражения флота и армии Деметрия Полиоркета было решено отблагодарить главного покровителя, бога Гелиоса, созданием ему статуи невиданной высоты. 35-метровую фигуру Гелиоса спроектировал и отлил из бронзы родосский скульптор Харес. Между ногами колосса, упирающимися в две скалы, в гавань могли проходить корабли. Однако через 56 лет после торжественного водружения статуя рухнула во время гигантского подземного толчка.

Ника-Победа – едва ли не самое почитаемое божество эллинистических монархов и полководцев, – нашла идеальное воплощение в мраморной скульптуре, украшавшей фронтон храма в Самофраке, посвященного божествам кабирам. Не менее знаменита найденная на острове Мелосе статуя Афродиты (Венеры), поражающая своей нежной задумчивостью и красотой.

Состязание богинь. Археология, извлекая из земли шедевры античного искусства, не просто обогащала залы музеев новыми статуями и вазами, а страницы книг – новыми иллюстрациями; она вводила творения античного мира в гущу современной действительности с ее противоречиями и контрастами, тем самым давая им новую жизнь.

Если в XVIII в. в фокусе внимания был «Лаокоон», то избранницами эстетической мысли XIX и XX вв. оказались две статуи, две соперницы – Венера Милосская и Ника Самофракийская.

Афродита с острова Мелос была счастливицей. Крестьянин Иоргос едва успел извлечь ее из каменной ниши, где она продремала более двух тысяч лет, как на рейде возник французский корабль «Ля Шевретт». Среди его офицеров оказался мичман Дюмон-Дюрвиль, впоследствии знаменитый путешественник и адмирал. Он первым оценил высокие художественные достоинства находки и сообщил о ней посланнику Франции в Константинополе. Тот распорядился купить статую. И 1 марта 1821 г. статуя Афродиты, или, как ее стали называть, Венеры Милосской, была преподнесена королю Франции Людовику XVIII. Король пожелал передать статую в Лувр.

В Париже появление Венеры Милосской было воспринято как чудо. Совсем недавно из Лувра были отправлены великолепные статуи, трофеи наполеоновских походов и побед. А теперь в опустевших залах музея появилась богиня – не захваченная силой, не переданная по репарациям. Словно она сама избрала Париж своим хранителем и судьей.

Восхищение Венерой Милосской было всеобщим. Поселившись на вечное жительство в Лувре, Венера Милосская в то же время перешагнула границы, разделяющие государства и эпохи. «Греция еще не давала нам лучшего свидетельства своего величия!» – писал Шатобриан. Ему вторили Ламартин, Альфред де Мюссе, Теофиль Готье. Для А. А. Фета, посвятившего Венере Милосской стихотворение, статуя – воплощение поэзии совершеннейших пластических форм и линий.

Каждое великое произведение искусства вызывает желание узнать о его авторе или авторах, времени создания, выяснить особенности его стиля. В середине XIX в. полагали, что Венера Милосская если не создание самого Скопаса (IV в. до н. э.), то вышла из мастерских его школы. После открытия фриза Пергамского алтаря с изображением Афины, близким по стилю к Венере Милосской, стало ясно, что последняя – произведение II в. до н. э. Значит, она – порождение того самого столетия, которое решило судьбу Греции, проигравшей в столкновении с Римом и ставшей его провинцией. По праву победителей римляне целыми кораблями увозили к себе памятники искусства, украшая ими свои форумы и виллы. Бронзовые и мраморные творения великих мастеров Эллады были обречены на рабскую долю.

Мы никогда не узнаем, каким образом Венере Милосской удалось избежать судьбы других созданий эллинского гения. Может быть, ее спрятали в каменном склепе, подальше от жадных взглядов римских воинов и ростовщиков? Или – хочется в это верить – какому-то римлянину, не похожему на других, все же удалось приблизиться к богине с Мелоса, но он не посмел к ней прикоснуться, отступил, сраженный красотой? Это могло быть век спустя после разрушения Коринфа, когда лучшие из римлян уже отдавали себе отчет в том, что на весах вечности греческая статуя или картина великого мастера тяжелее всех римских побед, вместе взятых.

…Остров Самофрака был суров и скалист. Редкий корабль бросал якоря в его гавани. И еще реже на Самофраку ступала нога археолога. Со времени путешествия Кириако Анконского в конце 1444 г. до посещения острова немецкой экспедицией прошло 380 лет. Древности Самофраки все эти столетия не интересовали никого. Затем раскопки на острове осуществляли австрийцы, нашедшие немало надписей, барельефов, монет. Но наибольшая удача выпала на долю французского консула Шампуазо, по профессии археолога.

Раскопки древнего храма длились несколько месяцев. Видимо, такие удачи, как на Мелосе, случаются раз в столетие. Рабочие извлекали черепки, обломки мрамора. Шампуазо приказывал складывать их в ящики. Может быть, в Париже удастся составить из обломков хотя бы одну статую.

В том же 1866 г. ящики с находками прибыли в Париж. Опытные реставраторы составили из двухсот обломков торс. По крыльям за спиной определили, что это статуя Ники. В путеводитель по Лувру было занесено: «Декоративная фигура среднего достоинства позднейшего времени».

Но, странное дело, около этой статуи «среднего достоинства» стали собираться толпы. Темпераментные парижане с восхищением разглядывали складки на мраморной одежде Ники. Кажется, порыв ветра прижал влажную ткань к телу. Конечно, богиня спустилась на нос корабля. Правая нога нашла точку опоры, а левая еще в воздухе. Крылья поддерживают тело.

К 1870 г. Ника Самофракийская стала гордостью Лувра и Франции. Теперь ее уже сравнивали с Венерой, и некоторые отдавали предпочтение Нике. Вместе с парижанами она пережила горечь поражения в войне с Пруссией. В 1896 г. статую из зала кариатид срочно переместили на верхнюю площадку мраморной лестницы. Здесь ей предстояло встретить коронованного союзника Французской республики Николая II. Само имя богини, созвучное имени русского императора, должно было служить гарантией будущей победы над общим врагом.

В тот день 1918 г., когда искалеченная и израненная Франция встретила весть о мире, она внешне напоминала Нику Самофракийскую. И если бы кто-нибудь потрудился задуматься над природой этого сходства, то сделал бы отнюдь не утешительные выводы о смысле войны.

Греческий миф рассказывает о Парисе, присудившем Афродите яблоко, на которое богиня раздора нанесла слово «прекраснейшей». Парис не был идеальным судьей. Он прельстился обещанием Афродиты. Статуи ничего не могут обещать, кроме эстетического наслаждения, кроме радости ощущения жизни во всех ее проявлениях. И Афродита с ее мягкой, доброй красотой, и Ника с пронизывающим ее тело порывом в равной мере достойны преклонения и восторга.

В древности, столь богатой замечательными памятниками искусства, не пользовался особой славой монументальный алтарь Пергама. Только один поздний автор вскользь сообщил: «В Пергаме находится большой мраморный алтарь 40 футов высоты с мощными скульптурами, изображающими битву с гигантами». Открытие этого памятника археологами в конце прошлого века повергло в изумление современный мир и составило новую эру в понимании эллинистического искусства. В нагромождении фигур сражающихся богов и гигантов переданы сверхчеловеческое напряжение, страсть и упоение борьбой, делающее невозможными сострадание и жалость. Пергамский алтарь – это художественное воплощение трагизма войн эллинистической эпохи, о которой можно судить и по судьбам Ганнибала, Антиоха Великого, Персея. Но победу над гигантами, воплощающими силы мятежа и хаоса, все равно одерживали боги – хранители порядка и гармонии в природе и обществе.

Афины – город философов. Афины в эллинистическую эпоху – город бедный. У него не было тех источников доходов, какими обладали столицы Птолемеев, Селевкидов и Атталидов. Не было, соответственно, и средств для поддержки ученых. Но для того чтобы размышлять о космосе, о смысле жизни и пределах человеческого познания, не требовалось дорогостоящих приборов и не так уж необходима была даровая царская кормежка. А где было лучше размышлять над вопросами, заданными учениками, или над своими собственными, как не в Афинах? Тут камни, кажется, еще сохранили следы ступней Сократа, еще не высохли и не были срублены платаны, под которыми прогуливался Платон с учениками, один из которых будто сказал ему: «Платон мне друг, но истина дороже».

Так что именно Афины, несмотря на бедность и зависимость от царей Македонии, оставались и в III–II вв. до н. э. мозгом круга земель, и зародившиеся там мысли, подобно пчелиным роям, перелетали горы и моря и кормили медом своих размышлений запутавшееся и потрясенное войнами человечество. Философская мысль эпохи эллинизма носит отпечаток новой общественной и политической ситуации, сложившейся в результате крушения полиса и возникновения системы монархий.

В 306 г. до н. э. в Афины прибыл со своими учениками Эпикур, до того обучавший философии в Колофоне, Митилене и Лампсаке, греческих городах Малой Азии. Он основал школу, которая стала вскоре известна как «сад Эпикура». Возможно, ученики философа и впрямь собирались в саду, в тени деревьев и осенью утоляли жажду его плодами, но «сад» вскоре приобрел смысл маленького зеленого островка разума и спокойствия в пустыне окружающего мира с дующими в ней ветрами, имя которым вражда, ненависть, расточительность, неразумие, суеверия. Сад объединил вокруг Эпикура всех, кто жил вместе с Эпикуром и кто воспринял из уст умирающего философа удивительные слова: «Дружба обходит с пляской Вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни».

В чем же Счастье в метущемся, объятом войнами мире? В единении тех, кто понимает законы Космоса, осознает свое место в нем и не тешит себя бреднями и иллюзиями, кто не боится смерти, принимая ее неизбежность, и поэтому пребывает в душевном равновесии и спокойствии и разумно наслаждается жизнью. В математически строгую со времен Аристотеля систему философских терминов, с легкой руки Эпикура, вошло это легкомысленное слово «наслаждение», давшее повод противникам философа видеть в его учении проповедь пьянства, разврата, эгоизма, пира во время чумы. Однако «наслаждение» в понимании Эпикура означало пиршество разума, открытое для всех, кто в состоянии понять и принять его законы. Упрек в эгоизме был, однако, справедлив. Эпикур не скрывал того, что ищет уединения. В «сад» вела узкая и малоприметная калитка, в которую могли пройти только достойные – аристократы духа.

Эпикур редко выходил за пределы своего «сада», предпочитая не вмешиваться в жизнь тех, чьи поведение и чаяния он не мог одобрить и направить по правильному руслу. Именно в этом смысле следует понимать его наставление: «Живи незаметно».

Иным человеком по образу мыслей и темпераменту был Зенон – выходец из финикийского города Китиона, обосновавшийся в Афинах и учивший в самом людном месте города, на агоре, в портике (греч. «стоя»), украшенном картинами художников. Отсюда название последователей Зенона – стоики.

Две философские школы – эпикурейская и стоическая – имели немало общего. Они исходили из того, что человек в мире, созданном завоеваниями Александра Македонского, – уже не частица полиса, а личность, которой приходится выбирать самостоятельно путь. Они склонялись не к Платону и Аристотелю, а к Сократу, считая, что целью философии является счастье человека. Но во всем остальном эти школы были резко противоположны.

Эпикур удалился в свой «сад», чтобы в тени и тиши понять мир и, объяснив его законы, помочь людям в решении вечных проблем существования. Зенон погрузился в шум и пестроту жизни, чтобы увидеть страдания людей и по возможности их облегчить. Для Эпикура мир был механизмом, однажды заведенным и действующим независимо от злых или добрых богов, миром, состоящим из атомов, в отличие от атомов Демокрита, имеющих волю. Зенону мир представлялся божественным огнем, то потухающим, то разгорающимся и поглощающим все окружающее. Душа человека – не что иное, как зароненная в смертное тело частичка этого вечного огня. Эпикур учил, что человеку нечего бояться смерти, ибо после смерти нет ничего, кроме распада тела на атомы. Зенон наставлял, что человеку нечего бояться смерти, ибо душа его не погаснет, но, как искра, попадет в другое тело и в новых Афинах появится новый Зенон и новый Эпикур, так как нет ничего нового под солнцем и все, что было, повторится.

Философия Зенона глубже, чем философия Эпикура, удовлетворяла чаяния людей того времени. Зенон видел мир огромным полисом, огромным братством, в котором все люди по сути равны, хотя и занимают разное общественное положение. Искра в теле раба может быть ярче той, что в теле царя, и сознание этого может дать рабу удовлетворение, ибо тело – это только бренный сосуд, вмещающий вечную искру.

Зенон был близким другом и советчиком македонского царя Антигона. Его обожали афиняне – и богатые и бедные. Ему вручили ключ от городских ворот и золотой венок. А когда он умер, ему устроили общественные похороны, во время которых было выражено восхищение его мудростью и трудами. Смерть Эпикура в кругу друзей, в саду, прошла для афинян незамеченной. Эпикур жил и умер незаметно.

Различна была и судьба их учений. Учение Зенона и в последующих поколениях имело неизмеримо большее влияние, чем эпикурейское. Из него можно было сделать самые различные выводы. Идея равенства людей вдохновляла тех, кто стремился к установлению справедливых порядков. Последователями Зенона оказались многие сильные и мужественные люди. Стоицизм давал им в руки оружие, ибо он исходил из идеи могущества Судьбы, воля которой неведома никому. Но стоицизм давал утешение и слабым, поскольку подчеркивал противоположность души и тела, ведущую роль духовной жизни и делал нищего блаженным. Отсюда тропа вела к христианству – религии слабых и нищих. Последователями Эпикура были выдающиеся мыслители. В древности самым знаменитым из них был римский поэт Лукреций, изложивший в своих стихах учение философа, которого считал богом.

Кроме эпикурейского и стоического, в Афинах времен эллинизма существовали и другие философские течения. Основатель скептицизма Пиррон (365–275 гг. до н. э.), один из участников похода Александра на Восток, так же как Эпикур и Зенон, считал, что цель философии – счастье. Но, поскольку никто не может ответить, что такое счастье и как его достигнуть, то лучше воздержаться от всяческих суждений о неведомом, не волновать свою душу, ибо единственное доступное человеку счастье – невозмутимость. Ученик Пиррона Тимон (320–230 гг. до н. э.) слагал сатирические стихотворения, в которых высмеивал всех философов, кроме своего учителя, Ксенофана и Демокрита. Благодаря Тимону стало известно учение Пиррона. Как и Сократ, Пиррон мыслей своих не записывал.

Возобновила свое существование в Афинах и школа Аристотеля, которую возглавил его ученик, метек Феофраст. Еще при Аристотеле его учеников называли «перепатетиками» (прогуливающимися). Землю для прогулок и здания школы, где и возродился Ликей, даровал Феофрасту правитель Афин Деметрий Фалерский. В отличие от своего наставника, положившего начало изучению животного мира, Феофраст исследовал мир растений и обогатил малоразработанную отрасль философии – психологию. Сменивший Феофраста на посту главы Ликея Стратон из Лампсака выступил против учения Аристотеля о божестве и дал чисто физическое объяснение явлениям природы.

Таковы школы, бок о бок действовавшие в Афинах в эпоху эллинизма и создавшие им славу города философов.

Историческая мысль. Крушение полисной системы и образование эллинистических государств оказало влияние на культуру и идеологию народов Средиземноморья и Переднего Востока. Эволюционирует и историческая мысль, во все времена античного мира тесно связанная с современностью и остро реагирующая на новые веяния в социально-экономическом и культурном развитии.

Созданная Александром Македонским держава, несмотря на свою недолговечность, сумела разрушить не только границы старых государств, но и рамки полисного мышления. С народами передневосточной цивилизации греки и ранее сталкивались в качестве воинов-наемников, колонистов или путешественников. Теперь они наследовали высокую культуру Востока и в известной мере стали ее продолжателями. Освоение духовных богатств Египта, Двуречья, Сирии было совершенно естественным результатом новых условий существования. С другой стороны, греческий язык не только становился языком государственных канцелярий, но постепенно завоевывал господствующее положение во всех сферах жизни.

Взаимному ознакомлению народов Востока и Запада способствовала грекоязычная историография, создаваемая людьми восточного происхождения. Вавилонянин Берос в начале III в. до н. э. написал «Историю Вавилонии», в которой не ограничился изложением событий со времен всемирного потопа до завоеваний Александра Македонского, а дал концепцию истории в духе исторических трудов греков. Египетский жрец Манефон переложил на греческий язык свидетельства египетских священных книг. Современные исследователи, сопоставляя сохранившиеся отрывки «Египетской истории» Манефона с иероглифическими текстами, пришли к выводу, что в распоряжении египетского историка были выписки из египетских анналов, списки царей, литературно обработанные храмовые легенды и народные предания. В том же III в. до н. э. по приказу одного из Птолемеев был осуществлен перевод на греческий важнейшей части Библии – Пятикнижия.

О расширении исторического кругозора людей эллинистической эпохи свидетельствует появление «Истории Индии». Ее автором был Мегасфен, посол одного из Селевков при дворе индийского царя Чандрагупты, того самого, которому удалось изгнать из долины Инда оставленные там Александром греко-македонские гарнизоны. Мегасфен красочно описал удивительную природу страны, ее животный и растительный мир, города, обычаи населения, общественный и политический строй. В его распоряжении, помимо собственных наблюдений, была, очевидно, информация брахманов. Они могли пересказать ему индийские легенды, разъяснить непонятные обычаи. Возможно, именно им частично можно приписать ту идеализацию индийской жизни, которую мы встречаем у Мегасфена.

Наряду с Востоком в поле зрения эллинистических историков находится и Средиземноморский Запад. Ни Геродоту, проведшему конец жизни в южноиталийской колонии греков, ни Фукидиду даже не было известно о существовании Рима, ставшего в V в. до н. э. уже значительным городом. А эллинистический историк Тимей, напротив, знает не только прошлое его родины Сицилии, но и Рим, Карфаген, греческие колонии Южной Италии, Испании, Южной Галлии. «Сицилийская история» Тимея, которую он писал в Афинах, где в изгнании провел большую часть жизни, была, по существу, первой всеобщей историей. Отказавшись от введенных его предшественниками датировок по правлению должностных лиц, исполнявших свои обязанности в отдельных городах, он датирует события по Олимпиадам, придавая, таким образом, хронологии универсальный характер.

В этом главная заслуга Тимея.

С самого зарождения история как отрасль знания включала в себя не только целенаправленное изучение деятельности общества, но и исследование той природной среды, в которой она протекала. Завоевания Александра неизмеримо расширили представления историков о размерах круга земель и разнообразии его природы и животного мира. В трудах эллинистических историков географии уделено намного больше внимания, чем у их предшественников.

Никогда еще связь между естествознанием и историей не была такой тесной, как в эпоху эллинизма. Именно в этот период стало давать плоды грандиозное обобщение естественно-научных фактов, осуществленное школой Аристотеля. В сочинении «Жизнь Эллады» Дикеарх из сицилийской колонии греков Мессаны (соврем. Мессина), живший в III в. до н. э., применил концепцию биологической эволюции Аристотеля к сфере истории человеческой культуры. Дикеарх считал, что первые люди жили плодами земли, предоставляемыми им добровольно, без применения насилия. Затем было изобретено оружие, с помощью которого стало возможным убивать крупных животных и одеваться в их шкуры. Это было первым насилием по отношению к природе. Следующим шагом, усугубляющим насилие, было порабощение диких животных с целью заставить их служить человеку. Потом землю начали бороздить плугом, была открыта культура земледелия, произошла дифференциация различных занятий и сложилось то, что мы называем культурой. Дикеарх, таким образом, выделил три ступени в истории человеческой культуры – первобытную, пастушескую и земледельческую. Первая из них, по его мнению, была наилучшей: «Среди них не было ни войн, ни смут, ни публичных наград, достойных похвалы, ради которых кто-нибудь пошел бы на малейший раздор. Главным в жизни считались досуг и свобода от всякой необходимости, здоровье, мир, дружба».

Религия. В эпоху эллинизма над олимпийскими богами сгустились тучи. С падением полисов боги потеряли опору. Переживали упадок даже такие общегреческие храмы, как святилище Аполлона в Дельфах. Жрецам его после походов Александра было трудно доказывать, что их бог и кормилец расположился в центре земли. Утратил свое особое значение и храм Зевса в Додоне, куда ранее приходили отовсюду, чтобы в шелесте священного дуба услышать голос отца богов. Многие храмы олимпийских богов, заложенные в IV в. до н. э., остались недостроенными, и отнюдь не из-за недостатка средств – отсутствовала вера.

Из сыновей Зевса на недостаток внимания не мог пожаловаться, пожалуй, один лишь Дионис, «биография» которого более всего соответствовала эпохе. Ведь он, как знали его почитатели, совершил странствие по Фракии, Сирии, Азии, вплоть до Индии, то есть по тем местам, которые прошел и завоевал Александр. Да и в облике и культе Диониса было многое, сближающее его с восточными богами плодородия. Как Загрей Дионис стал богом орфической религии, вступившей в конфликт с главными положениями религии олимпийской. Другое имя Диониса – Сабазий – позволило евреям, жившим вне Палестины, приравнять его к Саваофу. В Египте Диониса отождествили с Сераписом.

Александру удалось завоевать Восток, а его преемники два столетия удерживали над ним власть. Но восточные боги остались непокоренными. В Сирии почитали Атаргатис и Адада, которые лишь слегка восприняли внешние черты греческих небожителей. В Малой Азии властвовали Богиня-Мать Кибела и бог Луны Мен, в Палестине – Яхве, в Иране – Митра. Эти боги не только не поддались олимпийцам, но начали наступление на Запад, находя своих приверженцев и в Греции.

В этом отношении типична история появления неведомого ранее бога Сераписа. Сообщают, будто бы царю Египта Птолемею I во сне явился бородатый юноша и потребовал своего почитания. Жрецы, к которым царь обратился для истолкования сновидения, объяснили, что юнец этот – бог понтийского города Синопы. Бронзовая статуя его была перенесена в Александрию, где он стал почитаться под именем Серапис. Новый бог объединил в себе черты египетского бога Осириса-Аписа и греческих богов Зевса, Аида и Асклепия. Примечательно, что консультантами и помощниками царя в введении нового культа стали египетский жрец Манефон и афинянин Тимофей, жрец из Элевсина. Новое божество было создано при их содружестве для сближения на религиозной почве египетского и греческого населения. Почитание Сераписа, охватив Египет, затем распространилось по всему миру. Изображения его помещали на носах кораблей, его почитали как спасителя от несчастий, предсказателя будущего.

Победное шествие по всему эллинистическому миру совершила египетская богиня Исида, воспринявшая черты многих греческих и азиатских богинь. Греки отождествили ее с Деметрой, уже в IV в. до н. э. храм Исиды был построен в афинском порту Пирее, во II в. до н. э. – на острове Делос, где почитались Аполлон и Артемида, а также близ Дельф. Храмы Исиды появляются в Риме, Помпеях и других городах Италии. К Исиде с младенцем Гором на руках восходит образ христианской богоматери.

До уровня великого божества возвышается греческая богиня случая (того, что выпало по жребию) – Тихе. Она превращается в могущественную богиню Судьбу в ее новом философском понимании – изменчивости мира, его зыбкости, случайности любого факта личной и общественной жизни. Биографии героев эпохи эллинизма – Александра Македонского, Деметрия Полиоркета – как бы иллюстрируют могущество Тихе – необычайный взлет и внезапное падение.

Тексты

1. ПОДДЕРЖАНИЕ ПОРЯДКА В ГОРОДЕ И ЕГО ОКРУГЕ

Надпись из Пергама первой половины II в. до н. э.

Из находящихся на территории дорог большие дороги должны быть в ширину не менее 20 локтей, остальные – не менее 8 локтей, за исключением тех случаев, когда ввиду соседства пользуются для сообщения друг с другом тропинками. Дороги должно содержать в чистоте и удобстве для передвижения владельцам собственности у своих домов и по соседству с ними на расстоянии 10 стадий, внося для этого деньги на ремонт дорог. Если они не будут этого делать, пусть астиномы опишут их имущество <…> Наблюдатели за улицами должны заставить лиц, выбросивших землю, очищать это место согласно предписанию закона. В противном случае наблюдатели за улицами обязаны доложить об этом астиномам. Астиномы совместно со смотрителем улиц сдадут [работы по очистке улиц] с подряда и с неповинующихся немедленно взыщут расходы в полуторном размере и штраф в 10 драхм <…> Смотрители дорог не должны позволять рыть на дорогах землю, выворачивать камни, производить нечистоты, вытаскивать кирпичи, проводить глубокие канавы. В случае неповиновения смотрители дорог должны доложить об этом астиномам, и те оштрафуют за каждое нарушение на 5 драхм и заставят его привести все в прежнее состояние и провести подземные каналы <…> Астиномы должны иметь попечение об источниках, находящихся в городе и в округе, чтобы они содержались в чистоте и чтобы подземные каналы, входящие в них и выводящие из них воду, были достаточно широки <…> Никому не разрешается в общественных источниках поить скот, стирать белье, мыть посуду и т. п. У виновного в этом, если он свободнорожденный, конфискуются скот, белье, посуда и на него налагается штраф в 50 драхм. Если это будет раб и сделает что-либо подобное по воле своего господина, предметы также подлежат конфискации, раб же подвергается бичеванию в колодке и получает 50 ударов. Если же раб сделал что-либо подобное без ведома господина, предметы конфискуются, а раб, после того как будет подвергнут бичеванию в колодке и получит 100 ударов, должен носить кандалы на ногах в течение 10 дней, а когда их снимут, он снова подвергается бичеванию и получает не меньше 100 ударов. Каждому желающему дозволяется схватить портящего источники и отвести к астиномам. Из штрафных денег он получает половину, другая же половина должна пойти на ремонт святилища Нимф.

2. УЧЕНЫЕ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОМ МИРЕ

Витрувий, VI, вступление, 2

Феофраст, убеждая, что лучше быть ученым, чем полагаться на свои деньги, утверждал так: «Ученый – единственный из всех не бывает ни иностранцем, ни в чужой земле, ни – при потере родных и близких – лишенным друзей, но во всяком городе он гражданин и может безбоязненно презирать удары судьбы. И наоборот, кто думает, что он защищен оградой не учености, а удачи, тот, идя по скользкому пути, сталкивается не с устойчивой, но с неверной жизнью».

3. КТО ЕСТЬ КТО?

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, VI, VII, IX

3. Когда он попал в плен и был выведен на продажу, то на вопрос, что он умеет делать, философ ответил: «Властвовать над людьми», – и попросил глашатая: «Объяви, не хочет ли кто купить себе хозяина?»

4. Однажды он порол раба за кражу. «Мне суждено было украсть», – сказал ему раб. «И суждено было быть битым», – ответил философ.

5. Был он закален и неприхотлив, пищу ел сырую и плащ носил тонкий. Поэтому и сказано о нем:

Ни ледяная зима, ни льющий дождь бесконечный

Не укрощают его, ни зной, ни жало болезней,

Ни многолюдные праздники духа его не расслабят.

Ночью и днем обращен он прилежной душой к обретению знанья.

И даже комические поэты, сами того не замечая, в своих насмешках воздают ему похвалу <…>

Сухая смоква, корка да глоток воды —

Вот философия его новейшая,

И мчат ученики учиться голоду.

6. Когда его позвали на пир, он отказался, заявив, что недавно пошел на пир, но не видел за это никакой благодарности.

7. Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: «Мальчик превзошел меня простотой жизни». Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба.

8. Друзья сами съезжались к нему и жили при нем <…> И жизнь эта была скромной и неприхотливой, как заявляет Диокл в III книге «Обзора»: «Кружки некрепкого вина было им вполне достаточно, обычно же они пили воду» <…> Сам же философ пишет в письмах, что ему довольно воды и простого хлеба: «Пришли мне горшочек сыра, – пишет он, – чтобы можно было пороскошествовать». Вот каков человек, учивший, что предельная цель есть наслаждение!

9. Самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как пока мы существуем – смерти нет, когда настает смерть – нас нет. Таким образом, смерть не имеет никакого отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она еще не существует, а для других уже не существует,

10. а. Когда мы говорим, что наслаждение – конечная цель, то мы имеем в виду не наслаждения распутников <…> как думают некоторые невежды или противники <…> а свободу от телесных страданий и душевных тревог. Приятную жизнь создают не пьянство и разгульные пирушки <…> а трезвый ум, исследующий разумно, что выбирать и чего избегать, отбрасывающий ложные мнения, от которых душу охватывает смятение.

б. Нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно.

11. Латинская пословица

Желающего судьба ведет, не желающего – тащит.

12. Феофраст. Характеры

Льстец. Лестью можно считать обхождение некрасивое, но выгодное льстящему, а льстецом – такого человека, который во время прогулки говорит спутнику: «Замечаешь обращенные на тебя взгляды? Во всем городе ни на кого, кроме тебя, так не смотрят…» Произнося такие слова, он снимает с его плаща ниточку и, выбирая у него из бороды принесенную ветром мякину, со смешком говорит: «Видишь, два дня мы с тобой не встречались, и вдруг борода твоя вся в седине – хотя уж не знаю, как у кого другого, а у тебя волос черен и в твои годы». Тот заговорил – льстец велит другим замолчать, запел – хвалит, умолк – восклицает: «Превосходно!» Тот плоско сострил – он разражается хохотом и затыкает себе рот плащом, будто не может сдержать смех <…> Когда же обхаживаемый направляется к кому-нибудь из своих друзей, он бежит вперед и объявляет: «К тебе идет», а потом, вернувшись назад: «Оповестил» <…> За обедом он первый хвалит вино и говорит: «Ты знаешь толк в еде», – и берет что-нибудь со стола со словами: «Глянь-ка, вот лакомый кусочек». Он спрашивает улещаемого, не холодно ли ему, не хочет ли он накинуть плащ, и, не кончив еще говорить, одевает его. <…> И в театре сам подкладывает ему подушку, отобрав ее у раба. И дом, говорит он, красив и хорошо построен, и поле хорошо возделано, и портрет похож.

Брюзга. Брюзжание – это несправедливая хула на все, что тебе досталось, а брюзга – это такой человек, который, если друг посылает ему долю угощения, говорит принесшему: «Пожалел он для меня похлебки и дрянного вина – не позвал обедать» <…> Он ропщет на Зевса не за то, что бог не посылает дождя, а за то, что раньше не посылал. Найдя на улице кошелек, он говорит: «А вот клада я ни разу не находил» <…> Принесшему добрую весть: «Сын у тебя родился», он отвечает: Прибавь» <…> и половина состояния пропала, – скажешь правду». Выиграв дело единогласным решением судей, он упрекает составителя речи, что тот пропустил много доводов.

Глава XVI

Рим выходит на мировую арену (264–168 гг. до н. э.)

Расстановка политических сил. Пока в Италии разворачивались изложенные выше события, поначалу не внушавшие никому, кроме непосредственных соседей, опасений, в Восточной части Средиземноморья соперничали три эллинистические державы: огромное государство Селевкидов, Птолемеевский Египет и Македония. Селевкиды, терявшие под натиском освободительных движений владения на Востоке, стремились укрепить влияние в расположенной к северу от Сирии Малой Азии, на которую претендовали также Египет и Македония. Небольшие эллинистические государства, особенно Пергамское царство в Малой Азии и островная республика Родос, лавировали между Селевкидами и Птолемеями, успешно сталкивая их друг с другом лбами.

На Балканском полуострове безраздельно царила Македония. Но македонским царям приходилось постоянно считаться как с растущим сопротивлением северных племен иллирийцев, фракийцев, кельтов-бастарнов, так и с недовольством греческих городов, объединенных в политические союзы. Это сковывало внешнеполитическую активность Македонии, несмотря на всю ее заинтересованность развитием событий в Центральном Средиземноморье.

В Центральном и Западном Средиземноморье к III в. до н. э. властвовал Карфаген, укрепившийся на двух крупных островах Сицилии и Сардинии, на побережье Иберии и обладавший выходом к океану, откуда неисчерпаемым потоком шли серебро, олово, золото и другие ценности. Политические перемены в Италии – превращение этрусской Италии в Италию римскую – разумеется, были замечены в Карфагене, но карфагенян не взволновали. Завоевание Римом части Италии, населенной греками, воспринималось в Карфагене как нечто положительное, ибо греки считались традиционными противниками Карфагена, и даже изучение греческого языка карфагенские законы квалифицировали как государственное преступление. Римлян, преемников этрусского владычества в Италии, карфагеняне воспринимали как союзников и постоянно возобновляли с ними дружественные договора.

Первая Пуническая война. Между тем, как напишет несколько столетий спустя римский историк и поэт Луций Флор, «победив Италию, римский народ дошел до пролива и остановился, подобно огню, который, опустошив пожаром встречные леса, постепенно затихает, натолкнувшись на реку». Но остановился римский народ ненадолго, ибо увидел «вблизи богатейшую добычу, каким-то образом отторгнутую, словно оторванную от Италии». Этой заманчивой добычей была Сицилия с ее многолюдными соперничающими друг с другом городами, с плодороднейшей почвой, делавшей остров житницей Италии. Вражда между карфагенянами и греками давала возможность римлянам вмешаться в качестве «освободителей» греков. Повод для войны не надо было искать.

Первая из войн Рима с карфагенянами (пунами) длилась 23 года, что составило жизнь целого человеческого поколения (264–241 гг. до н. э.). Разворачивалась она на территории Сицилии и в окружающих ее водах. Вначале Риму удалось захватить почти весь остров, но победы на суше не могли решить исхода войны: силой и гордостью Карфагена был мощный флот, обеспечивавший постоянный подвоз новых подкреплений.

В отличие от карфагенян, у римлян были лишь торговые корабли с экипажами из греков и этрусков. И римляне со свойственным им упорством принялись за строительство военной флотилии.

Скорость, с которой она выросла, долго еще вызывала удивление римских историков. «Залогом победы была тогда сама быстрота сооружения флота, – писал полтысячелетия спустя Флор, – ибо через шестьдесят дней после того, как срубили лес для его постройки, сто шестьдесят кораблей стояли на якоре, так что казалось, что не искусство людей, а дар богов превратил деревья в корабли». Море было для карфагенян родной стихией. Римлянам же мало было создать флот – нужно было еще обучить морскому делу людей, привыкших пасти скот или пахать землю и никогда не державших в руках весла.

Обучение проходило на поставленных на суше скамьях, рядом с которыми укрепили перекладины с тяжелыми веслами. И к завершению строительства флота римляне уже имели собственных гребцов. Гребцов, но не моряков, которые владели бы навыками морского боя.

На помощь пришла смекалка. Римлянин, чье имя осталось неизвестным, ибо он не принадлежал к знатному роду, придумал несложное приспособление, которое не только уравнивало силы карфагенских и римских моряков, но и давало римлянам преимущества. На палубах устанавливались перекидные мостики с цепкими крючьями, впивавшимися в палубу неприятельского корабля. Перебежав на нее, римляне могли сражаться врукопашную, в привычной им стихии пешего боя. Преимущество это сказалось в первом же морском сражении. Блестящая победа принесла небывалую славу консулу Гаю Дуилию. Не зная, какой еще наградой почтить победителя, сенат постановил дать ему факельщика, флейтиста и глашатая. Куда бы ни направлял отныне Дуилий свои стопы, глашатай под звуки флейты оповещал: «Вот идет Дуилий, победитель при Милах», а факельщик в темное время суток освещал при этом его путь.

Но и эта морская победа не завершила войну. И та и другая сторона испытали и победы и поражения. Военное счастье стало склоняться на сторону карфагенян с прибытием в Сицилию талантливого полководца Гамилькара, получившего прозвище Барка (Молния) за молниеносность решений и стремительность действий. В течение трех лет Гамилькар, которого не зря считали величайшим вождем того времени, держал римлян в постоянном напряжении. Успехи Гамилькара заставили Рим поторопиться с созданием новой флотилии. Она-то, появившись неожиданно у берегов Сицилии, и решила исход войны, в конце которой, как с горечью говорили ее современники, сражались юноши, к началу ее еще не родившиеся.

В результате длительной и тяжелой войны победители вынудили карфагенян отдать Сицилию и уплатить большую контрибуцию.

Взбунтовавшиеся наемники. Основная тяжесть войны с Римом легла на плечи наемников, составлявших костяк карфагенского воинства. Управление наемниками было искусством, которым в совершенстве владели немногие из полководцев, в том числе Гамилькар. Достаточно было сделать неверный шаг, и наемники могли не только отказаться от сражения, но и поднять оружие против нанимателя. Так и произошло после завершения войны с Римом, когда настало время отмерять серебро за кровь и пот, пролитые в Сицилии.

Во время войны карфагеняне не скупились на щедрые обещания, а теперь оказалось, что платить нечем. Отряды возмущенных наемников стали собираться вокруг Карфагена. К ним присоединились рабы и местное африканское население. Число повстанцев возросло до 70 000. И не раз терпели карфагеняне поражения, пока во главе карательной армии не был поставлен Гамилькар. Он вынужден был сражаться с воинами, которые еще недавно одерживали победы под его знаменами. Он давил их слонами, распинал на крестах, убивал, не зная пощады.

Война с наемниками длилась три года и четыре месяца. Воспользовавшись ею, Рим в дополнение к Сицилии прихватил также Сардинию и Корсику.

Карфагеняне в Иберии. Потеряв острова, карфагеняне были убеждены, что только Иберия, богатая зерном, лесом и серебром, сможет поправить положение обессиленного войной и восстанием города. И как когда-то много лет назад, когда карфагеняне потерпели поражение в той же Сицилии, но только не от римлян, а от греков, на запад двинулся флот Ганнона, теперь в том же западном направлении был отправлен Гамилькар. Но в отличие от экспедиции Ганнона, путь его лежал не к дальним берегам Африки и не с целью высадки мирных колонистов, а на богатый хлебом и серебром Пиренейский полуостров, где можно было на иберийское серебро создать боеспособное войско для новых схваток за власть над кругом земель.

Переправившись в Иберию, Гамилькар приступил к осуществлению своего плана. Для этого ему пришлось преодолеть самоотверженное сопротивление местного населения, не желавшего служить интересам ни Карфагена, ни Рима. Десять лет длилась, не утихая, война с иберами, в ходе которой карфагенянам удалось подчинить своей власти юго-восточную часть полуострова. Но это стоило жизни Гамилькару, павшему от рук мстителя-ибера (228 г. до н. э.). За восемь лет, которые карфагенское войско возглавлял зять Гамилькара Гасдрубал, ему удалось основать портовый город Новый Карфаген, ставший центром в борьбе с не прекращающими сопротивления иберами и арсеналом для войны с Римом. Римлянам пришлось признать завоевания Гамилькара и Гасдрубала. По заключенному ими договору с последним границей влияния двух государств стала река Ибер (Эбро). Правда, карфагеняне обязались не чинить обид расположенному южнее этой границы союзному с римлянами городу Сагунту.

Когда в 221 г. до н. э. Гасдрубал погиб от руки ибера, войско избрало полководцем сына Гамилькара Ганнибала, который еще более решительно, чем его отец, стал готовиться к войне с Римом.

Не дремлет и Рим. Все это не прошло мимо внимания римлян. Они также готовились к войне, стремясь укрепить свое положение на Востоке и на Апеннинском полуострове.

Наиболее слабыми из восточных соседей Рима были обитавшие на Северном побережье Адриатического моря иллирийцы, которыми управляла царица Тевта. Воспользовавшись нападениями иллирийских пиратов на торговые корабли, римляне объявили иллирийцам войну (229–228 гг. до н. э.). Результаты войны могли показаться грекам невероятными: победители не только сделали безопасным плавание по морю, но и передали грекам значительную часть иллирийской территории, ничего не взяв себе.

Так Рим впервые появился на Балканах в маске благородного героя, готового воевать и побеждать, ничего не требуя взамен. И чтобы эта роль не осталась зрителями незамеченной, римляне направили посольства к эллинам – объяснить им свои благородные побуждения.

Сочтя момент неудобным для расширения владений за пределами полуострова, римляне решили объединить под своей властью весь полуостров. Галльские земли были частично завоеваны еще в начале III в. до н. э., но, в отличие от большинства других апеннинских территорий, из-за первой войны с пунами они еще не были освоены. Начавшийся раздел галльских земель для наделения ими римских колонистов вызвал недовольство, переросшее в войну. В результате ее север полуострова был превращен в римскую провинцию Цизальпинскую Галлию, куда из Рима была проведена дорога, получившая имя покорителя галлов Гая Фламиния.

Это было за год до того, как командование карфагенскими войсками в Иберии перешло в руки Ганнибала.

Союзник римского народа. Сложившееся неустойчивое равновесие сил было нарушено II Пунической войной, повод к которой дали события в Сагунте. Ганнибал осадил этот союзный с Римом город, хотя по договору с Гасдрубалом притязания Карфагена на его территорию не допускались. И пока возмущенные римляне обсуждали сложившуюся ситуацию и отправляли посольства то к Ганнибалу, то в Карфаген, Сагунт не выдержал восьмимесячной осады и пал. Все совершеннолетние мужчины по приказу Ганнибала были убиты, город разрушен и сожжен. Обращенных в рабство жителей Ганнибал поделил между соратниками, золото и серебро оставил себе на расходы в надвигающейся войне, а все остальные не уничтоженные огнем богатства поспешил отправить в Карфаген, чтобы расположить к себе тех, кто сомневался в правомерности его действий.

Выбор сделан. О падении Сагунта римляне узнали почти одновременно с возвращением посольства. После бурных дебатов, принять ли брошенный Ганнибалом вызов, сенаторы вынесли решение об объявлении войны и утвердили его на народном собрании. Сразу же были совершены молебствия и жертвоприношения Марсу. Оставалось только известить о начале войны противников.

Чрезвычайное посольство прибыло в Карфаген в начале лета 218 г. до н. э. Глава его, едва переступив порог Большого Совета, резко потребовал – выдать Ганнибала или взять на себя ответственность за нарушение договора. Даже сторонников уступок взорвала безапелляционность римских требований. Один за другим выступали карфагенские советники, приводя все новые и новые доводы в подкрепление необоснованности такого ультиматума. В ответ на оправдания карфагенян престарелый глава посольства, собрав края тоги, словно скрывал в ней последнее решение Рима, воскликнул:

– В складках тоги несу я войну или мир. Выбирайте!

– Войну! – раздались возмущенные возгласы.

– Итак, получайте желаемую вами войну, – холодно и важно проговорил римский посол, распуская складки своего одеяния.

Слоны Ганнибала. Ответ, который послы должны были привезти из Карфагена, ни у кого в Риме не вызывал сомнений. Италия пришла в движение. В городах и селениях проводился набор войска. Спешно строились корабли, чтобы переправить его во владения врага – Иберию и Ливию. Но планы римских полководцев разбились о давно продуманное решение Ганнибала. Оставив небольшую часть своей армии в Иберии и еще меньшую отправив в Карфаген на случай – впрочем, маловероятный – высадки римлян в Ливии, основную 100-тысячную армию он повел через горные альпийские переходы на север Италии, где его меньше всего могли ждать римляне и с радостью должны были встретить еще не забывшие вкуса свободы галлы.

Переход через Альпы занял пятнадцать дней. Карфагеняне потеряли чуть ли не половину войска и почти всех слонов. Но цель, поставленная Ганнибалом, была достигнута. Как снежная лавина, обрушилось карфагенское войско на римлян, не ждавших его с севера. Верен был и расчет полководца на поддержку недавно покоренных римлянами галлов. Местные жители встречали карфагенян как друзей, приносили мясо, сыр, хлеб. Этот черный галльский хлеб, невиданный в южных широтах, вызывал у воинов Ганнибала не меньшее изумление, чем у галлов боевые слоны Ганнибала.

Первые победы и первые трудности Ганнибала. Первое сражение карфагенян с римлянами произошло у реки Тицина, левого притока Пада (По), в ноябре 218 г. до н. э. Римляне были разбиты. В другом сражении – у реки Требии – полегла основная часть римской армии. Наступала зима, и Ганнибал решил использовать это время для приведения в порядок сильно поредевшего, усталого, голодного и оборванного войска. Но первая зимовка не дала желанного отдыха. Мало того что воины, привыкшие к жаркому климату, страдали от холода, – изменилось отношение галлов, опасавшихся, что чужеземцы задержатся на их землях. Возникла даже опасность покушения на Ганнибала. Карфагенскому вождю пришлось каждодневно менять одежду, наряжаясь то ливийцем, то балеарцем. Волосы его принимали то рыжий, то светло-пепельный цвет.

Между тем известие о двойном поражении в Галлии вызвало в Риме тревогу. Было собрано новое войско во главе с консулом Гаем Фламинием, известным победами над галлами. Ранней весной Фламиний занял со своим войском город Арреций в Северной Этрурии, лежащий на дороге в Рим. Обойти его было невозможно, ибо река Арн, разлившись, затопила окружающие низины. Лазутчики сообщили Ганнибалу об этом маневре римлян, и он, спустившись с Апеннин, повел свое войско в обход Арреция, по сплошным болотам. Воинам пришлось отдыхать на трупах лошадей или на сваленной в кучу поклаже. Пал последний из перешедших Альпы слонов. Сам Ганнибал потерял глаз. Тем не менее Арреций был обойден, и Ганнибал оказался между римской армией и Римом.

Фламиний метнулся назад, чтобы проучить наглого карфагенянина. Уверенность в победе была настолько велика, что он приказал собрать побольше цепей и колодок для пленников, которых рассчитывал провести в своем триумфе по городу.

Ранним утром, когда еще не рассеялся туман, римское войско втянулось на узкую дорогу между водами Тразименского озера и окаймлявшими его холмами. Но у выхода римлян уже поджидали карфагенские конники. Одновременно сверху, из невидимых в тумане кустов, посыпались град камней и тучи стрел. Возникшая в тесноте паника не позволяла развернуться в боевой строй, многие бросались в озеро, но оружие и доспехи тянули ко дну.

Погибло или было захвачено в плен почти все римское войско. «Третьей молнией Ганнибала» назвал трагедию у Тразименского озера римский историк Флор.

Медлитель. Дорога на Рим была открыта. Но Ганнибал, находившийся в четырех дневных переходах от ненавистного ему города, неожиданно повернул на восток, к побережью Адриатического моря, чтобы, наконец, дать войску отдохнуть и морем связаться с Карфагеном.

В Риме не сомневались в скором появлении Ганнибала: спешно сооружались укрепления, мосты через Тибр были снесены. Ввиду грозящей государству смертельной опасности было решено назначить диктатора. Выбор пал на Фабия Максима, сенатора, отличавшегося хладнокровием и сильной волей.

Фабий Максим, прозванный Медлителем, был одним из немногих римских полководцев, кого можно считать победителем Ганнибала, хотя он и не выиграл ни одной крупной битвы. Не торопясь с решающим сражением, он стремился измотать и обессилить врага мелкими стычками. Он понимал, что единственное преимущество римлян – в неистощимости их запасов и численном перевесе войска.

Никакими усилиями не удавалось Ганнибалу вызвать противника на настоящий бой. Карфагенянин метался в нетерпении по Италии, то ища решающей встречи с римскими легионами, постоянно от него ускользавшими, то добиваясь союза от городов, не спешивших встать на его сторону. Апулия, Самний, Кампания с ее цветущими городами… Бесцельно. В ярости Ганнибал приказал опустошить не защищенные стенами поселения плодородной Кампании. Фабий Максим не отреагировал и на это. Его терпение казалось неистощимым.

Но начало иссякать терпение земледельцев, чьи поля разоряли карфагенские отряды. На Фабия Максима посыпались обвинения в медлительности и даже трусости. По окончании срока его диктатуры были избраны два консула – осторожный Луций Эмилий Павел и запальчивый Гай Теренций Варрон, сторонник решительных военных действий.

Канны. Весной 216 г. до н. э. стало известно, что Ганнибал приближается к небольшому апулийскому городку Канны, близ которого были сосредоточены хлебные запасы римлян. Во главе с обоими консулами в Апулию двинулась огромная римская армия, насчитывавшая вместе со вспомогательными отрядами союзников более 80 000 человек.

Зная, что у Ганнибала вдвое меньше пехотинцев и всего 14 000 всадников, Теренций Варрон рвался к решающему сражению. Эмилий Павел, напротив, советовал не торопиться: его беспокоила открытая равнина перед карфагенским лагерем, удобная для конницы Ганнибала. Консулы командовали армией поочередно, и в один из дней своего командования Варрон отдал приказ к выступлению.

Ганнибал построил свою пехоту полумесяцем, выгнутым в сторону противника. На флангах стояли часть конницы и лучшие отряды пехотинцев. Масса римских воинов, построенная в виде четырехугольника, атаковала центр карфагенян и глубоко врезалась в их расположение. Отборные карфагенские отряды оказались на флангах римского четырехугольника. Конница карфагенян ударила римлянам в тыл и завершила окружение вдвое большего римского войска. Это сражение вошло в историю как образец боя на окружение и уничтожение противника.

По меньшей мере 40 000 римских граждан остались на поле боя. В их числе – консул Эмилий Павел, проконсулы, квесторы, 21 военный трибун, 80 сенаторов. Многие попали в плен. Лишь 14 000 воинов, в том числе виновнику катастрофы Теренцию Варрону, удалось спастись бегством. Ганнибал же потерял 6 000 убитыми. «Четвертой раной» назвал Канны Флор. Но это была не четвертая, а вечная, незаживающая рана, о которой римляне помнили вплоть до времен падения империи.

«Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но не умеешь пользоваться победой» – так, говорят, с горечью воскликнул начальник карфагенской конницы, когда вновь, как и после Тразименского озера, Ганнибал не рискнул двинуться к Риму.

Полководец видел, что силы римлян не истощены, что верность Риму сохраняет вся Северная Италия. И он предпочел пока воспользоваться плодами победы на юге полуострова, где после Канн рассеялся страх перед римским оружием и римской местью.

Крупнейшие города Италии и Сицилии, Капуя и Сиракузы, заключили союз с победителем. Правда, такие значительные города, как Неаполь и Нолы, не открыли перед ним своих ворот. Зато прибыл посол Македонии с полномочиями от ее царя Филиппа на заключение союзного договора. И договор этот был подписан в 215 г. до н. э. Карфагеняне и македоняне клялись отеческими богами, что не сложат оружия, пока не повергнут Рим. Прибыли послы и из Карфагена, направленные Большим советом, после получения от Ганнибала победных трофеев из Канн. Полководцу были обещаны подкрепления, которых он, впрочем, так и не дождался. Да и союзный договор с Македонией ничего ему не дал: римляне сумели натравить на Филиппа этолийский союз и, таким образом, I римско-македонская война не вышла за пределы Балкан.

Предложенный Ганнибалом после победы при Каннах мир Римом принят не был. Римляне быстро оправились после сокрушительного разгрома. Сенат запретил носить траур по павшим. Словно и не было трагедии. Виновника катастрофы, приведшего в Рим жалкие остатки войска, вместо наказания ожидала благодарность сената за спасение оставшихся в живых.

Ганнибал у ворот. Шел восьмой год войны, когда Ганнибал придвинул свою армию вплотную к Риму. «Ганнибал у ворот!» – в ужасе вопили римляне, заполняя площади и улицы города. Женщины, как в дни самых страшных бедствий, вытирали распущенными волосами ступени храмов и камни алтарей.

Ни после Тразименского озера, ни после Канн Ганнибал не решался на этот шаг. Что же заставило его подойти к стенам Рима в 211 г. до н. э.? Не силой, а слабостью, даже отчаянием был продиктован поход на Рим: таким образом полководец надеялся снять римскую осаду Капуи. Но римляне осады не сняли. Так и не решившись на штурм, Ганнибал, опустошив окрестности Рима и разрушив загородные дома, отвел войско на юг.

Неудавшийся поход на Рим вскоре открыл римлянам ворота Капуи. Страшна была месть горожанам. Та же участь нависла над Сиракузами.

Меч и циркуль. Осажденные римлянами Сиракузы защищали не только воины гарнизона. Долгим сопротивлением город был обязан не полководцу, а великому ученому – Архимеду.

В VI в. до н. э. Ксенофан сетовал на то, что все почести и блага в полисе отдаются не мудрецам, а атлетам, победителям в играх: «Напрасный и несправедливый обычай – давать предпочтение силе перед благой мудростью». Современники могли возразить философу: «Но ведь на силе атлетов покоится благополучие государства!» Мудрец Архимед на все века разрешил этот спор, показав, на какие чудеса способна человеческая мысль, направленная на благородную цель защиты своего отечества.

Упорно стояли римляне под стенами города, не снимая осады. Несколько раз пытался командовавший флотом Марцелл прорваться со стороны моря. Но, словно сильные руки, неумолимо опускались на носы кораблей рычаги, погружая их в воду. «Архимед вычерпывает нашими кораблями море», – грустно шутил руководивший осадой Марцелл.

И все же Сиракузы пали. Пали из-за предательства. В соответствии с римскими обычаями, город был отдан на разграбление. Какой-то легионер, ворвавшись в дом Архимеда, застал его склонившимся над чертежами. «Не тронь моих кругов!» – были последние слова великого эллина перед тем, как опустившийся меч оборвал его жизнь.

Поверженный Карфаген. С каждым годом положение Ганнибала в Италии ухудшалось. Никто не решался с ним вступить в сражение, зная, чем это кончается, но его отрезали от Карфагена и Иберии, где находилось карфагенское войско. Римляне отправили в Иберию юного полководца Публия Корнелия Сципиона, которому удалось разбить карфагенян. Однако Гасдрубал, брат Ганнибала, с армией и боевыми слонами все же перешел через Альпы. Соединись братья, и положение Рима стало бы критическим. Но римляне разбили войско Гасдрубала, а его голову подбросили в лагерь Ганнибала. После этого заколебались и те города, которые оказывали в Италии поддержку Ганнибалу.

К 206 г. до н. э. Сципиону удается почти полностью изгнать карфагенян из Иберии. Его избирают консулом, и он объявляет набор войска для экспедиции в Африку – против самого Карфагена. Ганнибал же остается в Италии непобежденным.

После успешной высадки Сципиона в Африке и первых его побед карфагенское правительство срочно отзывает Ганнибала, и он с небольшим войском возвращается на родину. Там ему удается набрать еще 12 000 наспех обученных горожан. Понимая, что с такими силами не победить, полководец стремится насколько возможно оттянуть решающую схватку, даже вступает в переговоры со Сципионом о мире, но на безоговорочную капитуляцию, которую требовали римляне, не соглашается.

В 202 г. до н. э. у местечка Зама близ Карфагена произошло решающее сражение. Несмотря на численный перевес римлян, победа, казалось, склонялась к Ганнибалу. Но в последний миг в тыл карфагенянам ударила нумидийская конница союзника Сципиона Массинисы, что и решило исход сражения. С горсткой друзей Ганнибалу удалось бежать, бежать впервые в жизни.

В тот же день, когда Ганнибал появился в Большом Совете Карфагена, Сципион передал условия мира. Карфагенянам дозволялось жить по своим законам, но они должны были выдать оружие, уничтожить свой флот (оставив лишь десять торговых судов) и всех боевых слонов. К тому же им запрещалось вести войны за пределами Ливии, а в Ливии – лишь с согласия Рима. На них налагалась огромная контрибуция в 10 000 талантов (около 260 тонн) серебра, которую предстояло выплачивать на протяжении пятидесяти лет. Кроме того, к Риму переходили все захваченные Карфагеном земли Иберии.

Поверженный город принял эти условия. 500 кораблей были выведены в море. Карфагеняне устремились к стенам и в гавань, чтобы бросить прощальный взгляд на флот, с которым было связано столько несбывшихся надежд. И вот уже пламя охватило мачты, реи и паруса. И над морем поднялось зарево, видимое не только в Карфагене, но и в Сицилии.

Восточный узел. Еще до окончания Ганнибаловой войны сплелись в тесный узел противоречия между Римом и эллинистическими державами. В 205 г. до н. э. римляне заключили мир с Филиппом V, так и не оказавшим серьезной поддержки Карфагену, ибо римлянам удалось натравить на него Этолийский союз. И тогда же умер царь Египта Птолемей Филопатор. Власть перешла к его пятилетнему сыну, от имени которого правили опекуны. В Александрии вспыхнуло восстание, и опека была передана Риму в надежде на защиту владений Египта от посягательств непрошеных наследников Филиппа V и царя Сирии Антиоха III, уже приступивших к дележу египетского наследства: Филипп захватил ряд принадлежавших Птолемею островов в Эгейском море, Антиох – египетские владения в Малой Азии.

Одновременно обострились отношения между Македонией и Этолийским союзом городов, с которым всего несколько лет назад кончилась война, в которую втравили этолийцев римляне. Римляне предложили Филиппу V посредничество. Тот отказался, после чего римляне благородно обнажили меч «в защиту» слабых и угнетенных.

Война Рима с Македонией, начавшаяся в 200 г. до н. э. через год после завершения воины с Карфагеном, велась в благоприятной для Рима обстановке: общественное мнение было на его стороне. При Киноскефалах в 197 г. до н. э. произошло первое столкновение македонской фаланги и римского легиона. Сила фаланги была в ее неуязвимости для ударов с фронта. На противника двигалась лавина закованных в железо воинов, ощетинившихся копьями, которыми протыкали всех, кто пытался оказать сопротивление. Медленное и неудержимое движение фаланги вызывало, как сообщают очевидцы, ужас. Легионы, состоящие из отдельных подразделений (манипул), были подвижны. Легионеры поражали противника еще на расстоянии ударами дротиков. Дротики македонской фаланге обычно не были опасны. Однако местность, по которой шла фаланга Филиппа V, была холмистой: в то время как правое крыло фаланги угрожающе двигалось вперед, левое несколько задержалось. И тогда римские дротики обрушились во фланг фаланге. Македонские ряды были расстроены окончательно римскими боевыми слонами.

Грек, современник этого сражения, видевший в Филиппе V врага, а в римлянах – освободителей, написал язвительную эпиграмму от имени павших македонян:

Здесь без могильных холмов, без надгробных рыданий, о, путник,

Тридцать нас тысяч лежит на фессалийской земле.

Нас этолийская доблесть повергла и храбрость латинян,

С Титом пришедших сюда от италийских равнин.

Горе стране македонской! Сломилась надменность Филиппа,

С битвы, оленя быстрей, он, задыхаясь, бежал.

Неизвестно, прожил ли поэт до середины II в. до н. э. Но если прожил, то должен был понять, что поражение при Киноскефалах было горем не для одних македонцев, но и для всех эллинов, в том числе и этолян, союзников римлян в войне с Филиппом V.

Потерпевший поражение Филипп вынужден был принять предложенные ему условия мира. Он обязывался уплатить контрибуцию, отдать флот, не иметь более пяти тысяч вооруженных воинов. Подчиненные ему греки объявлялись свободными. Рассказывали, что, когда во время Истмийских игр Тит Фламинин провозгласил эту свободу, его чуть не разорвали на части, ибо каждый рвался пожать благородную руку римлянина.

Что дало прекрасное слово «свобода» эллинам? Освобождение от власти ненавистной Македонии? Но не только это! Возможность каждого из эллинских городов жить по своим законам, никому не подчиняясь? Такую свободу ранее других вкусила Спарта, отделившаяся от Ахейского союза городов. Захвативший там власть представитель низов Набис устроил богатым гражданам кровавую баню, а их жен сделал наложницами своих сообщников. «Свобода» в переводе на язык реальности означала распад всего того, что хоть как-то связывало эллинов Балканского полуострова, что давало им возможность нормально жить и сопротивляться силам хаоса. Такая свобода была для большинства граждан полисов хуже прежнего рабства. Поэтому неудивительно, что получившие из рук римлян «свободу» вскоре сами к ним обратились: «Владейте нами и правьте!» Но знал ли Фламинин, даровавший эллинам «свободу», на что он их обрекает? Кажется, нет.

Полководец без войска. Пять лет после заключения мира с Римом Ганнибал провел в Карфагене. Аристократической верхушке пришлось, скрепя сердце, допустить авторитетного полководца в Большой Совет. Но он оставался там в одиночестве. Советники, для которых казна республики и государственные должности служили кормушкой, были неуязвимы, поскольку обладали пожизненной властью. И когда Ганнибал, избранный суффетом, провел закон о ежегодном обновлении совета, отцы города нанесли ему удар в спину. В Рим последовал донос о тайных сношениях Ганнибала с сирийским царем. В Карфаген прибыло римское посольство. Ганнибал слишком хорошо знал римлян и своих соотечественников, чтобы медлить. Пока собирался совет для вынесения суждения о Ганнибале, пока принималось постановление об объявлении его вне закона о конфискации его имущества и срытии до основания его дома, Ганнибал был уже недосягаем. Он держал путь к Антиоху, единственному из царей, кто мог бы возглавить сопротивление Риму.

Война с Антиохом III Великим. Государство Селевкидов после долгой серии неудач и отпадения большей части территорий, объединенных когда-то Селевком, переживало явное возрождение. За два года до того как карфагенские наемники в Иберии объявили своим полководцем Ганнибала, сирийскими воинами был провозглашен царем после гибели брата еще более юный Антиох III, которому в 223 г. до н. э. не исполнилось и двадцати лет.

Честолюбивый и энергичный, не лишенный полководческих способностей и дипломатического дара, он начинал с неудачи в столкновении с Египтом – в тот год, когда Ганнибал торжествовал победу при Тразименском озере. Но в течение следующего десятилетия Антиох III не только возвратил под власть Селевкидов значительную часть земель, утраченных бездарными преемниками его прадеда Селевка, но и повторил путь Александра в Индию. Одиннадцать лет спустя после перехода Ганнибалом Альп он проводит свое войско через снежные перевалы Гиндикуша. Получив от индийских правителей заверения в дружбе и в знак этой дружбы боевых слонов, к 205–204 гг. до н. э. Антиох III прибывает в Вавилон. Теперь это уже не юнец, чьи успехи приписывают уму его советников, а опытный полководец, достигший возраста, который, по греческим представлениям, является акме – вершиной творческих и физических возможностей человека. Именно тогда он объявляет себя царем царей, принимая тот титул, который носили покоренные в свое время Александром персидские Ахемениды.

В 196 г. до н. э., через год после битвы при Киноскефалах, Антиох III переходит через Геллеспонт и на руинах разрушенной фракийцами Лисимахии основывает город, который мыслит столицей всего эллинистического мира, от Балкан до Египта. Он мечтает воссоздать империю Александра и оставить ее своему сыну Селевку.

Ложная весть о кончине юного Птолемея V заставляет Антиоха покинуть Лисимахию в надежде осуществить свою мечту. Но на границах Египта его встречают римские послы, которые дают понять царю, что в Египте ему делать нечего. И возвращается Антиох III в Лисимахию, чтобы продолжить попытку объединения эллинов против Рима.

К этому времени часть эллинов уже оценила, что такое «свобода». Но на пути объединения стоит их взаимная вражда, которой умело пользуются римляне. Антиох III в отчаянии. И тут он встречается в Эфесе с беглецом Ганнибалом, о котором много слышал. Ганнибал был опытным политиком и понимал, что объединять столь враждебные друг другу силы в сопротивлении Риму бесполезно, что Рим может задержать и обернуть вспять лишь сила собственного оружия. Антиох III был готов прислушаться к советам карфагенянина, но, как почти все цари, не был самостоятелен в своих решениях. Окружавшие Антиоха III советники и придворные, немедленно возненавидевшие «Одноглазого», уверяли его, что Ганнибал погубит державу, как довел до гибели свой Карфаген.

И Антиох III попытался задержать Рим, не имея четкого плана противоборства, не обладая армией. В его распоряжении были лишь огромные денежные средства и неисчерпаемые человеческие ресурсы. У него было то, чем обладал за триста лет до него царь Ксеркс, но опыт Ксеркса ничему не научил Антиоха III, в битве при Магнезии (190 г. до н. э.) его огромная пестрая армия была наголову разбита римским войском. Битва у города, металл, выплавленный из руды которого не только убивал, но и притягивал (отсюда современное «магнит»), привлекла к себе взоры всех обитателей круга земель и народов, живущих за его пределами. И имя города «Рома», сумевшего с меньшим войском победить в пять, если не в десять раз большее, прогремело как гром, заставив забыть о молниях Ганнибала. Удивительнее всего было то, что победу над Антиохом III одержал не прославленный Сципион (в день битвы при Магнезии он был болен), а неведомый Гней Домиций Агенобарб, ни ранее, ни позднее ничем не прославившийся.

Можно было думать, что величайшая в тогдашнем мире держава была разгромлена не людьми, а какой-то богиней по имени Рома (римляне позднее введут ее почитание). Греки немедленно стали производить «Рома» от своего слова «роме» – сила. А евреи Иерусалима, для которых весть о разгроме ненавистного им Антиоха III была слаще манны небесной, вознесли хвалу творцу небесному за то, что он в мудрости своей сотворил народ, наказавший «царя северного, нечестивого». Имя «Рома» еврейским книжникам ничего не говорило, но они отыскали в священном писании, что нечестивец был наказан как раз в том месте, где обитал народ киттим. Книжник, принявший имя древнего пророка Даниила, изложив недавние события как пророчество, написал: «И придут против него корабли Киттимские, и он падет духом, и опять озлобится на святой завет». Так и было: разгромленный римлянами Антиох III обратил ярость против своих подданных (в числе их были и евреи). Евреи же именно в то время отправляют в Рим послов и рассматриваются сенатом не как подданные Антиоха III, а как союзники. Такова была римская дипломатия, умевшая закреплять и расширять победы римского гладиуса, завоевывать союзников словом, чтобы затем превращать их в рабов.

Третья Македонская война. Победа римлян над Антиохом III показала военное превосходство Рима над армиями эллинистических государств. Но сопротивление римской экспансии не прекратилось. Главным его очагом стал Балканский полуостров, народы которого не могли примириться с постоянным вмешательством римлян, с их поборами и унизительным обращением. К новой войне с Римом готовился Филипп V, собирая для этого средства и исподволь готовя армию. После смерти Филиппа не менее энергично осуществлял планы отца его сын Персей. Взяв в жены дочь Антиоха III, он надеялся получить поддержку Сирии, вступил в сношения с кельтами и иллирийцами, давними врагами македонян, объявил себя защитником всех эллинов, осужденных за долги или государственные преступления. В результате всего этого эллины отнеслись к македонскому царю как к своему будущему освободителю и обещали ему помощь.

Воина с Римом стала неизбежной. На первых порах Персею удалось одержать крупную победу над римскими легионами, стоявшими в Средней Греции, разгромить римский флот. Но римляне перебросили в Грецию мощные подкрепления и через Фессалию начали несколькими колоннами наступление на Македонию. Одновременно римской дипломатии удалось – где угрозами, где посулами – расколоть намечавшуюся греко-македонскую коалицию.

Командование римскими силами в 168 г. до н. э. перешло к Эмилию Павлу, сыну римского консула, павшего в битве при Каннах. Персей со своей армией занял обширную долину к югу от Пидны (22 июня 168 г. до н. э.). И вновь в ожесточенной битве римские легионеры потеснили считавшуюся некогда непобедимой македонскую фалангу. В ходе сражения пало до 20 000 македонян. Македония как государство прекратила существование. Одновременно были наказаны и греки – и те, кто успел оказать помощь Персею, и те, кто ее только обещал. Подверглись разрушению многие десятки греческих городов. Эпир, родина давнего противника римлян Пирра, был отдан на разграбление войску и превращен в пустыню. В рабство были обращены 150 000 эпирцев. На Балканском полуострове сохранились лишь Этолийский и Ахейский союзы городов. При этом территория Этолийского союза была сильно урезана. Ахейский союз территориально не пострадал, но 1000 его наиболее влиятельных граждан доставили в Италию в качестве заложников и содержали там по нескольку человек в отдаленных от моря городах.

За симпатии к Персею и попытку мирного посредничества был наказан Родос. У родосцев отняли большую часть их владений в Малой Азии и для сокрушения родосской торговли объявили остров Делос свободным портом. Поэтому вся торговля Восточного Средиземноморья приобрела новый центр, где в большом количестве обосновались римские и италийские торговцы. Очень скоро Родос захирел и в Эгейском море подняли голову пираты, использовавшие новую ситуацию для безнаказанного нападения на корабли и прибрежные города. Главным центром работорговли стал остров Делос, о котором говорили: «Купец, причаливай, выгружай. Все продано».

Римляне вели себя как хозяева и в Азии. Они вмешались в спор за власть в Пергамском царстве с целью его ослабить, поддерживая Аттала – брата и соперника царя Эвмена – и возбуждая недовольство подданных. Когда началась война между Египтом и Сирией, в ходе которой сирийский царь Антиох IV подошел с войском к Александрии, римляне отправили к месту военных действий свое посольство с требованием к Антиоху IV очистить захваченные территории и удалиться восвояси. Царь попросил время для размышления. Тогда посол очертил на песке вокруг Антиоха IV круг и произнес: «Размышляй, не переступая черты». Эта невиданная в многовековой истории дипломатии наглость объяснялась сознанием того, что никто не в состоянии оказать Риму сколько-нибудь серьезного военного сопротивления.

Тексты

1. ЧЕТЫРЕ МОЛНИИ ГАННИБАЛА

Флор, 1, 8–15

Как только в Испании пришла в движение тяжкая и горестная сила Пунийской войны и сагунтийский огонь разжег молнию, давно предопределенную Риму, разразилась гроза, как бы ниспосланная небом, и, проломив толщу Альп, со сказочной высоты снеговых гор обрушилась на Италию. Вихрь первого натиска со страшным грохотом пронесся между Падом и Тицином. Тогда было рассеяно войско, которым командовал Сципион. Сам полководец был ранен и мог бы попасть в руки врагов, но его, прикрыв собой, вырвал у самой смерти сын, еще носивший претексту[11]. Это Сципион, который вырастет на погибель Африки и получит ее имя в результате ее несчастий.

За Тицином последовала Требия. Здесь при консуле Семпронии неистовствует вторая буря Пунической войны. Именно тогда находчивые враги, обогрев себя огнем и маслом, воспользовались холодным и снежным днем. Трудно поверить, но люди, выросшие под южным солнцем, победили нас с помощью нашей собственной зимы!

Тразименское озеро – третья молния Ганнибала при нашем полководце Фламинии. Здесь по-новому проявилось пунийское коварство: конница, скрытая озерным туманом и болотным кустарником, внезапно ударила в тыл сражавшимся. У нас нет основания сетовать на богов. Поражение предсказали безрассудному полководцу рои пчел, усевшиеся на значки, легионные орлы, не желавшие выступать вперед, и последовавшее за началом сражения мощное землетрясение, если только содрогание земли не было вызвано топотом людей и коней и яростным скрежетом оружия.

Четвертая и едва ли не последняя рана империи – Канны, дотоле неведомая никому деревушка Апулии. Величайшим поражением римлян и гибелью 60 тысяч рождена ее слава. Там в уничтожении несчастного войска действовали заодно вражеский вождь, земля, небо, день, – одним словом, вся природа. Ганнибал не удовлетворился тем, что отправил подложных перебежчиков, которые внезапно ударили в спину сражающимся. Предусмотрительно полководец использовал и особенности открытой местности: учтя, с какой стороны жарче палит солнце и много пыли, а с какой, словно по уговору, всегда дует с востока Эвр, он так выстроил войско, что природа оказалась против римлян. Свидетелями поражения стали окрасившийся кровью Ауфид, мост из трупов через ручей Вергелл, сооруженный по приказу Ганнибала, два модия перстней, посланных в Карфаген, – всадническое сословие подсчитывалось мерами. Теперь никто не сомневался, что это был бы последний день Рима и Ганнибал мог бы через пять дней пировать на Капитолии, если бы умел пользоваться победой так же, как побеждать <…>

2. БИТВА ПРИ ПИДНЕ

Плутарх. Эмилий Павел, 19–20

Битва уже завязалась, когда появился Эмилий и увидел, что македоняне в первых линиях уже успели вонзить острия своих сарисс в щиты римлян и, таким образом, сделались недосягаемы для их мечей. Когда же и все прочие македоняне по условленному сигналу разом отвели щиты от плеча и, взяв копья наперевес, стойко встретили натиск римлян, ему стала понятна вся сила этого сомкнутого, грозно ощетинившегося строя; никогда в жизни не видел он ничего более страшного и поэтому ощутил испуг и замешательство, и нередко впоследствии вспоминал об этом зрелище и о впечатленйи, которое оно оставило. Но тогда, скрыв свои чувства, он с веселым и беззаботным видом, без шлема и панциря объезжал поле сражения <…>

Римляне никакими усилиями не могли взломать сомкнутый строй македонян… Обе стороны выказали крайнее ожесточение, и обе же понесли жестокий урон. Одни пытались мечами отбиться от сарисс, или пригнуть их к земле щитами, или оттолкнуть в сторону, схватив голыми руками, а другие, еще крепче стиснув свои копья, насквозь пронзали нападающих, – ни щиты, ни панцири не могли защитить от удара сариссы <…> Таким образом, первые ряды бойцов были истреблены, а стоявшие за ними подались назад. Хотя настоящего бегства не было, все же римляне отошли от горы Олокр.

Тогда Эмилий разорвал на себе тунику, ибо, видя, что легионы отступили и что фаланга, окруженная отовсюду густой щетиной сарисс, неприступна, точно лагерь, пали духом и прочие римляне. Но поскольку местность была неровной, а боевая линия очень длинной, строй не мог оставаться равномерно сомкнутым и в македонской фаланге появились многочисленные разрывы и бреши, что, как правило, случается с большим войском при сложных перемещениях сражающихся <…> Заметив это, Эмилий подскакал ближе и, разъединив когорты, приказал своим внедриться в пустые промежутки всей фаланги в целом и вести бой не против всей фаланги, а во многих местах против отдельных ее частей <…> и как только римляне проникли в ограду вражеских копий, ударяя в незащищенные крылья или заходя в тыл, сила фаланги, заключавшаяся в единстве действий, разом иссякла и строй распался, а в стычках один на один или небольшими группами македоняне, безуспешно пытаясь короткими кинжалами пробить крепкие щиты римлян, закрывавшие даже ноги, и своими легкими щитами обороняться от их тяжелых мечей, насквозь рассекавших все доспехи, – в этих стычках македоняне были обращены в бегство.

3. ОРГАНИЗОВАННЫЙ ГРАБЕЖ

Полибий, X, 16

По взятии города римляне поступают приблизительно так: или для совершения грабежа выделяется из каждого манипула известное число воинов, смотря по величине города, или воины идут на грабеж манипулами. Для этой цели никогда не назначается больше половины войска, прочие воины остаются внутри города, как того требуют обстоятельства <…> Все воины, выделенные для грабежа, сносят добычу в лагерь легионов. После этого по окончании трибуны разделяют добычу поровну между всеми воинами – не только теми, которые оставались в строю для прикрытия, но и теми, которые стерегут палатки, а также больными и выполняющими какое-либо задание <…> Итак, если половина войска отправляется на грабеж, а другая половина остается в боевом порядке для прикрытия грабящих, то у римлян никогда не случается, чтобы дело страдало из-за жадности к добыче.

Глава XVII

Под римской калигой. Покоренные и непокорные (167–111 гг. до н. э.)

Триумф. Празднество в Риме по случаю победы Эмилия Павла, длившееся три дня, отличалось необычайной пышностью. Перед триумфальной колесницей был проведен последний македонский царь Персей с двумя своими сыновьями, Александром и Филиппом. За колесницей, вслед за воинами-победителями, пронесли оружие поверженного врага, его богатства, а также имущество обитателей семидесяти разрушенных по приказу сената городов Греции, сочувствовавших Персею. Сами сочувствовавшие стали рабами. Пронесли деревянную доску с начертанным на ней их числом: 150 000.

Триумф 167 г. до н. э. был праздником, отмечавшим победу не только над Македонией. Это было торжество по случаю того, что в круге земель уже не оставалось ни одного государства, которое могло бы претендовать на роль соперника Рима. Последующие войны были, скорее, восстаниями отчаявшихся людей, которые не могли примириться с участью рабов и сражались за свое человеческое достоинство.

Сципион и Катон. За несколько дней перед триумфом произошло знаменательное столкновение между триумфатором и рядовыми воинами, бурно протестовавшими против того, что добыча, которая пришлась на их долю, не соответствовала их вкладу в победу. Среди недовольных были и некоторые влиятельные сенаторы, выступавшие против самой политики безжалостного ограбления и порабощения побежденных. Это были представители рода Сципионов и их сторонники, полагавшие, что обращение с побежденными должно быть более мягким, что народы, склонившиеся перед силой римского оружия, должны быть не рабами, а клиентами, что Рим не нуждается в новых провинциях и следует оставить у власти царей и других правителей в качестве союзников римского народа.

Это были последователи скончавшегося к тому времени победителя Ганнибала Публия Корнелия Сципиона, который сохранил когда-то побежденный Карфаген, позаботившись лишь о том, чтобы он не был опасен для Рима в военном отношении. Ту же политику он проводил и по отношению к Филиппу V и Антиоху III. Именно за это сенат выразил ему недоверие, и Сципион, добровольно покинув неблагодарный Рим, остаток жизни провел в своем поместье в Кампании.

Яростным противником Сципиона долгие годы был воин, сражавшийся под его орлами, а затем влиятельный римский сенатор Марк Порций Катон (234–149 гг. до н. э.), вокруг которого сгруппировались сторонники жесткой политики по отношению к побежденным. Катон имел основание считать, что война с Персеем – результат политического просчета сената, сохранившего Македонию под властью Филиппа V, и что уже тогда не надо было миндальничать ни с ним, ни с греками, своим поведением показавшими, что им должно быть рабами.

Катон был человеком достаточно образованным и мог читать греческие книги. Но, видя, с каким интересом римская молодежь относится к греческой образованности, с какой жадностью она воспринимает греческую культуру и греческий образ жизни, он стал врагом всего греческого, яростным защитником римских традиций и обычаев, которым, как ему казалось, угрожало забвение. Чтобы не пользоваться услугами греков, – а они стояли в Риме во главе школ, – он сам обучал своего сына и даже написал историю древнейших времен Италии на латинском языке. До этого считалось, что латинский язык не настолько развит, чтобы на нем можно было писать что-либо, кроме донесений сенату.

В годы старости Катона, после битвы при Пидне, наблюдается сближение позиций Катона и Сципионов. Однако Катон по-прежнему недолюбливает греков и выступает против возвращения на родину ахейских заложников, среди которых был учитель и друг Сципиона Эмилиана великий историк Полибий.

Победа и триумф над иллирийцами. После разгрома Персея было решено расправиться с его союзником – иллирийским царем Гентием. Претор 168 года до н. э. Луций Аниций Галл осадил столицу иллирийцев Скорду, а потом взял ее штурмом. Война была закончена в 30 дней. Во время триумфа Гентий был с позором проведен в триумфальной процессии. Побывав в Греции, Аниций решил вместо обычных гладиаторских боев показать римлянам в цирке знаменитых греческих артистов, певцов и музыкантов. Во время их выступления зрители стали шуметь. Торжество по случаю победы могло окончиться бурным недовольством, если бы триумфатор не нашелся. Он призвал актеров и приказал им вместо пения и музицирования вступить друг с другом в драку. Видя ликторов, вооруженных пучками розог, – а порка актеров на сцене Рима была обычным делом, – артисты выполнили требование Аниция, и зрители радостными криками приветствовали невиданное до того зрелище: греки бьют греков.

Такова была римская толпа в середине II в. до н. э. Таковы были нравы города, который греки справедливо считали варварским, таковы были римские полководцы, которых они совсем недавно приветствовали как «освободителей».

Политика Рима в Африке. После победы над Ганнибалом Карфаген уже не представлял Риму угрозы в военном отношении. Однако город, освобожденный от расходов на армию, переживал экономический подъем. К тому же нумидийский царь Масинисса, тот самый, с помощью которого Корнелий Сципион одержал победу над Ганнибалом, постоянно подстрекал римлян к войне с Карфагеном. После посещения Масиниссой Рима в Карфаген было отправлено посольство во главе с Катоном. Вернувшись в Рим, Катон выступил в сенате. Потрясая захваченными в Карфагене смоквами и виноградными гроздьями, Катон говорил, что город, вырастивший такие плоды, опасен римлянам, и призвал к разрушению Карфагена. С тех пор, на какую бы тему ни выступал Катон, он заканчивал ее словами: «А все-таки я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». В сенате были противники такой политики, но упорство Катона одержало верх.

Найти повод для войны было не трудно: на карфагенян натравили Масиниссу, согласно договору с Римом, Карфаген не мог вести ни с кем войн без разрешения римлян. Оборона карфагенян была расценена как нарушение договора.

Падение Карфагена. Пунические войны были войною трех поколений. Дедам после двадцатилетних сражений на суше и на море удалось овладеть Сицилией и выловить во взбаламученной битвами воде Сардинию. На долю отцов досталось самое тяжелое – выдержать натиск великого Ганнибала и высадиться в Африке, сломить хребет Карфагенской державе. Внукам оставалось, казалось бы, немногое – уничтожить сам Карфаген, лишенный флота и армии и к тому же уже окруженный подкупленными Римом нумидийцами царя Масиниссы. Поход на Карфаген мыслился как прогулка за богатой добычей, и к городу двигались вместе с небольшой армией пустые корабли, чтобы вместить богатства, накопленные веками.

Но, как говорят, у осажденного дома сами вырастают стены, а у его защитников утраиваются силы. Казалось, над теми, кто вышел в 149 г. до н. э. на стены Карфагена, чтобы его отстоять, витала сама семисотлетняя история, и они слышали подбадривающие голоса первых строителей города, основавших на чужбине Новый Тир, и колонистов, отплывших на кораблях Ганнона в океан, чтобы на обращенных к неведомому материку берегах Ливии насадить ростки финикийской цивилизации, Магона и других великих карфагенских агрономов, превративших, хотя и руками рабов, пустоши Ливии в сады и добившихся похвалы не от кого-нибудь, а от самого Катона.

Осада Карфагена длилась три года. Осажденные выказали чудеса изобретательности и героизма. Женщины срезали свои волосы, чтобы сплести из них тетивы метательных машин. В оружейных мастерских вместо железа и меди расплавляли золото и серебро. Для строительства кораблей разбирались кровли домов. Когда римляне перекрыли своими кораблями выход сооруженному втайне флоту, к морю был прорыт новый канал, и не для бегства – для сражения. На заключительном этапе войны во главе осаждающей армии был поставлен Сципион Эмилиан, сын победителя Персея, Эмилия Павла. Используя огромное численное превосходство своего войска, ослабление сил защитников голодом, он вломился в Карфаген и, сокрушая квартал за кварталом, преодолевая в уличных боях отчаянное сопротивление карфагенян, подошел к городской крепости Бирсе, где ему сдались 36 000 воинов во главе с последним полководцем Карфагена Гасдрубалом. Жена Гасдрубала, проклиная трусость супруга, схватила детей и бросилась с ними с кровли храма в огонь. Современники могли вспомнить, что, по распространенной легенде, в огне погибла когда-то и основательница Карфагена Элисса, которую римляне называли Дидоной.

По специальному приказу сената город был разрушен и место, где он стоял, предано проклятию. О величине города говорит то, что горел он семнадцать дней. Владения Карфагена в Ливии были объявлены римской провинцией «Африка» – это название впоследствии принял весь континент. Часть карфагенских земель была передана наследникам союзника Рима царя Масиниссы, умершего незадолго до разрушения Карфагена.

Ахейская война. Почти одновременно завершилась война, которую вели римляне с самозванцем, объявившим себя сыном Персея Филиппом, и с поддержавшими его ахейскими городами во главе с Коринфом. Консул Метелл разбил отряды Лжефилиппа, рассеял и ахейское ополчение. Коринф был осажден. Новое войско, набранное из освобожденных рабов, не смогло сдержать натиск римлян. Защитники города, оставшиеся в живых после его штурма, были выведены в оковах. Богатейший из греческих городов был предан разграблению и сожжен. Сложилась легенда, будто во время пожара слились потоки от расплавленных медных, золотых и серебряных статуй, образовав драгоценный сплав – «коринфскую бронзу». На самом деле коринфская бронза существовала задолго до разрушения Коринфа, но с гибелью города секрет ее был утрачен, что неизмеримо увеличило ценность сохранившихся статуй и утвари работы коринфских мастеров.

Непокоренная Испания. Необыкновенное упорство в защите своей свободы от посягательств чужеземцев проявили племена Испании. Они не прекращали сопротивления и после того, как посланные против них римские полководцы заявили о своей «окончательной победе» и торжественно отметили ее в триумфальных процессиях. Среди «победителей» иберов, кельтиберов и лузитанов после Ганнибаловой войны были Катон Старший, Семпроний Гракх (отец прославившихся впоследствии народных трибунов), Метелл, тот самый, который разбил Лжефилиппа и Критолая (ему даже было присвоено прозвище «Кельтиберийский»), – а восстания не утихали. Кельтиберов поднял Олиндик, по словам римского историка Флора, «муж величайшей храбрости и отваги». Когда римляне отняли у кельтиберов оружие, он явился к соплеменникам с серебряным копьем, будто бы брошенным ему с неба богами, и призвал их к осаде консульского лагеря. Лузитан поднял на борьбу в годы осады римлянами Карфагена и войны с Лжефилиппом (147 г. до н. э.) Вириат. Пастух и охотник, он создал подвижное войско, наносившее удары римским полководцам и не раз захватывавшее их лагеря. Роль серебряного копья у него играла белая лань, появлявшаяся перед битвой и внушавшая суеверным повстанцам уверенность в помощи свыше. Пять лет одерживал Вириат победы, пока не был разбит консулом Фабием Максимом (142 г. до н. э.). В следующем году он пал жертвой наемных убийц.

После гибели Вириата восстало доведенное до отчаяния население небольшого кельтиберийского города Нуманции. Непосредственным поводом для войны было то, что римляне приказали отрубить руки воинам из соседнего с Нуманцией города. Напав на войско консула в 141 г. до н. э., они вынудили его искать спасения в бегстве. Сенат отправил легионы во главе с консулом Гостилием Манцином, начинавшим в свое время осаду Карфагена. Окружив римлян, нумантинцы вынудили их сдать оружие и подписать договор, предусматривавший сохранение за Нуманцией самостоятельности. Заключение этого соглашения было воспринято в сенате как не меньший позор, чем давняя капитуляция в Кавдинском ущелье. Отказавшись выполнять условия договора, сенат решил выдать полководца, ответственного за его заключение, хотя и спасшего тысячи римлян. Манцин был передан нумантинцам обнаженным. В Испанию отправили Публия Сципиона Эмилиана, железной рукой укрепившего дисциплину в легионах. Нуманция была окружена рвом и высокой насыпью, сделавшими невозможным ее сношения с внешним миром. Победу над непокорным городом одержал голод. Но ни один нумантинец не был взят в плен, чтобы украсить триумфальную процессию Сципиона: воины Нуманции убили своих стариков, жен и детей и перерезали друг друга.

Восстание Аристоника. И конечно же, никто в Риме не рассчитывал, что придется сражаться после поражения Антиоха III Великого в Малой Азии, ибо там, как считалось, жили изнеженные люди, готовые на любое унижение ради сохранения жизни. Но когда последний из царей Пергама, Аттал III, умирая, передал царство и все свои огромные богатства Риму (133 г. до н. э.) и сенат отправил своих представителей для принятия наследства, вместо блеска золота, серебра и драгоценных камней их ожидали блеск обнаженного оружия и почти всеобщая ярость. Ряд городов отказался признать законность завещания Аттала III и призвал на царство сводного брата покойного царя юного Аристоника. Аристоник, создав в кратчайший срок армию, взял силой города и острова, оказавшие ему сопротивление. Сторонники Аристоника называли себя гелиополитами – гражданами государства Солнца. Видимо, помимо ненависти к Риму, восставших вдохновляла идея социальной справедливости, высказанная в утопических сочинениях эллинистической эпохи. В битве у города Левки (131 г. до н. э.) Аристоник разбил римские легионы. Консул был взят в плен и убит. В следующем году Аристоник потерпел поражение в битве с новым консулом, Марком Перперной, и был пленен. Но восстание продолжалось. Города не открывали римлянам ворот и были вынуждены сдаться лишь после того, как римляне отравили текущую в них по глиняным трубам воду. Имя отравителя вошло в историю: консул 129 г. до н. э. Маний Аквилий. Именно ему, по словам Флора, «опозорившему римское оружие, тогда еще священное и незапятнанное», сенат поручил превратить унаследованное царство в новую римскую провинцию Азию, которая охватывала западную часть полуострова и прилегающие к ней острова.

Провинции и зависимые царства. С присоединением Пергама почти все побережье Средиземного моря стало римским или находилось под римским контролем. Внутреннее море римляне уже могли называть «нашим морем». К этому времени сложилась и система управления завоеванными территориями, провинциями. Провинции считались «добычей римского народа» и от его имени управлялись назначаемыми сенатом наместниками, консулами и преторами, а после окончания срока их должности – проконсулами и пропреторами. Исполнение обязанностей консула, претора и других выборных должностных лиц считалось почетной привилегией и не оплачивалось. Но само назначение в провинцию и было в высшей степени щедрой платой: провинция содержала римского наместника и его свиту. Только от его щепетильности и элементарной порядочности зависело, вернется ли он в Рим богачом, обеспеченным на всю жизнь, оставив после себя слезы и проклятия, или честным человеком, имя которого провинциалы будут вспоминать с благодарностью. Честными, сохранившими достоинство в Рим возвращались единицы. И именно на них обрушивались судебные преследования. Ведь честный наместник должен был препятствовать ограблению провинции откупщиками и дельцами, а в их-то руках и находился в Риме после законов Гая Гракха суд. Грабители же и мародеры оставались безнаказанными, жертвуя в пользу судей часть своей добычи. Так ушел от ответственности и отравитель Маний Аквилий, обвиненный в получении взяток в колоссальных размерах. Всаднический суд его оправдал, и он официально сохранил «честное имя» и большую часть награбленного, передав его своему сыну, с подвигами которого мы еще столкнемся.

К 129 г. до н. э. Рим обладал девятью провинциями – Сицилия, Сардиния, Корсика, Цизальпийская Галлия, Испания, Африка, Иллирия, Македония, Азия. Главный принцип римской политики «Разделяй и властвуй» действовал и в провинциальном управлении. Правовое положение городов в провинциях было различным, и это давало возможность римлянам сохранять свою власть. Часть провинциальных общин-городов относилась к категории зависимых, платящих налог, но наряду с ними существовали свободные общины, пользующиеся полной автономией и иногда освобождаемые от налогов. С некоторыми общинами были заключены договора, оговаривавшие их права и обязанности.

Наряду с провинциями в орбиту римской власти входили царства, находившиеся на положении союзников или клиентов. Сменявшие друг друга цари обязывались поставлять контингенты для совместного участия с римлянами в войнах или подавления восстаний в провинциях, а также обеспечивать поступление денежных средств. На место тех, кто не выполнял этих повинностей или пытался освободиться от римского ига, ставили более покорных из числа царских родственников. Иногда для обеспечения покорности зависимых от Рима царей в Рим брали их сыновей в качестве заложников.

Вся внешняя политика Рима находилась в ведении сената. Для решения тех или иных вопросов царей или их представителей вызывали в Рим, где заслушивали в сенате. Рядом со зданием сената (курией) была площадка, которую с давних времен называли «грекостазис» (стояние греков), хотя в середине II в. до н. э. на грекостазисе теснились не только греческие, но и нумидийские, галльские, иллирийские, сирийские и другие послы, ожидавшие своей очереди для решения судьбы царств, их правителей, собственной судьбы. Многие из них подносили сенату золотые короны и иные дары в знак покорности и благодарности. Иногда сенат выделял из своей среды посольство, чтобы перед решением судьбы царства или царя разобраться в обстановке на месте. Участие в этих посольствах было подчас делом не менее выгодным, чем управление провинцией, ибо мнение послов чаще всего зависело от пышности оказанного им приема и вручаемых подарков.

Давая богатство немногим (наместникам посольств, публиканам, дельцам, продажным судьям), практика управления провинциями и зависимыми царствами была постоянным источником коррупции, разложения римской государственности и острых общественных конфликтов, проявившихся уже в конце II в. до н. э. Римская поговорка «Горе побежденным» приобретала обратный смысл – «Горе победителям».

Развитие рабства. Важнейшим результатом римских побед было небывалое в истории круга земель развитие рабства. За легионами следовали толпами торговцы, которые после каждого сражения уводили купленных ими пленных для перепродажи на рынках Италии и римских провинций. В самом Риме рабами торговали на прибрежном Бычьем рынке (один день продавали скот, другой – рабов). Их выставляли обнаженными на вращающемся деревянном помосте или на высоком камне. У чужеземцев ноги были вымазаны мелом, на головы военнопленных надевали венки. У каждого на шее должна была висеть табличка с перечислением его недостатков (достоинства обычно выкрикивал глашатай). Изъяны, не объявленные при продаже, давали покупателю право вернуть живой товар продавцу в течение месяца (а при обнаружившейся эпилепсии – и в течение года). Цены на рабов колебались в зависимости от привоза, квалификации, молодости и здоровья невольников, но обычной ценой здорового раба, не имеющего специальности, было 200–300 денариев (Катон Старший утверждал, что ни разу не купил себе работника дороже 200 денариев). На продажу шли не только крепкие мужчины, которым поручали самую тяжелую работу, но и дети, женщины, старики. Детей можно было обучить какой-либо профессии и продать подороже. Этим промыслом занимался Катон Старший. Женщины становились служанками и матерями рабов и рабынь. Старик мог быть учителем, врачом, привратником. Сохранилось известие о рабе, обладавшем феноменальной памятью и знавшем наизусть греческих поэтов. Хозяин сажал его на пирах с собой рядом, чтобы производить впечатление образованного человека. Купившему раба принадлежало не только его тело, но и его знания. Он мог уморить свою собственность на тяжелой работе, мог засечь за малейшую провинность и просто так. Впрочем, Катон Старший, обладавший массой рабов, устраивал над ними издевательский публичный суд, предоставляя самим рабам выносить приговор по составленному им кодексу законов, где были расписаны все преступления и наказания. Самым тяжелым и типично рабским наказанием было распятие на кресте.

Рабами в это время становились не только военнопленные. Существовали действовавшие как на суше, так и на морях шайки лиц, специализировавшихся на захвате людей и их продаже. Рабами делались жители римских провинций, не уплатившие налоги или не вернувшие ростовщикам взятые у них для уплаты этих налогов деньги с грабительскими процентами (до 48 % годовых). И в зависимых от Рима, но формально самостоятельных царствах бывали случаи, когда на требование о присылке воинского контингента царь отвечал: «Рад бы помочь, да все мужчины моего царства проданы в рабство римскими откупщиками».

Применение рабского труда. Важнейшей сферой использования труда невольников в Риме было сельское хозяйство. Численность городского населения росла, и требовалось все больше и больше продуктов питания. Содержание рабов в сельских условиях было для рачительного хозяина выгоднее, поскольку там дешевле было их прокормить (используя отходы хозяйства) и удобнее охранять. Катон Старший – один из первых римлян, поставивших использование сельских рабов на научную почву. Он выработал нормативы их кормления, позволяющие при строжайшей экономии добиваться наивысшей продуктивности рабского труда. Рабы получали пищу в зависимости от затрат энергии. Когда продуктивность труда сходила на нет, Катон рекомендовал продать раба на рынке. Конечно, иногда старого и больного раба сбыть не удавалось. В этом случае рабовладелец в Риме мог тут же переправить пришедшую в негодность собственность на остров Эскулапа посреди Тибра, где забота о несчастном вручалась богу медицины. Стоны умирающих от голода и болезней рабов в этом случае не мешали ни домашним, ни соседям.

Труд рабов испокон времен использовался в рудниках и каменоломнях Италии и всех римских провинций. Добытый камень шел на строительство дорог и зданий. Мощеные дороги стратегического и торгового назначения, пересекавшие всю Италию и сходившиеся в Риме, строились руками невольников. Из рабов составляли отряды, которые строили сельские и городские виллы, театры, цирки, храмы. В критических случаях рабов использовали в качестве воинов.

Рабам, обслуживающим господ в их городских апартаментах, как правило, жилось легче, так же, как городской собаке по сравнению с сельским псом. Случалось, им доставались сладкие объедки с барского стола. Да и раб-повар мог по особой симпатии угостить чем-либо диковинным. Господин порой поручал им какое-нибудь доходное дело. Именно городские рабы чаще всего становились вольноотпущенниками. Но сколько требовалось испытать унижений, какую проявить изворотливость, а иногда и подлость по отношению к товарищам по несчастью, чтобы получить желанную свободу! За сто лет в число римских граждан влилось столько вольноотпущенников и их потомков, что этот демографический фактор нельзя сбрасывать со счетов при решении вопроса, почему республика сменилась монархией. Привычка угождать господам переросла в привычку рабствовать перед принцепсами, свойственную именно той прослойке населения, которая была опорой империи. Потомкам патрицианских родов труднее было привыкнуть к этому, и именно на них обрушивался гнев новых владык круга земель.

Рабы не только кормили, одевали своих господ, ухаживали за ними, – они их и развлекали. Театральные труппы, странствовавшие по всей Италии, состояли из рабов и вольноотпущенников. Поэтому профессия актера, даже если он был свободным, считалась позорной. Особым видом развлечения стало искусство красиво убивать и услаждать публику зрелищем своих страданий. Гладиаторские бои были изобретением этрусков, но этруски пользовались ими исключительно во время похорон, чтобы насытить кровью душу умершего. Римляне превратили этот погребальный обряд в индустрию смерти. Зрелище, считавшееся у этрусков таинством, было пущено римлянами на арену для развлечения толпы. Одновременно с гладиаторскими боями в жизнь римлян вошла и травля зверей, доставлявшихся главным образом из подвластной Риму Африки. Зверей разной породы стравливали друг с другом, выводили против них специально обученных гладиаторов (бестиариев), бросали им на съедение беглых рабов и преступников.

Плоды рабства. Плодами рабства, наряду со всем тем, что добывалось руками невольников, были изменения в жизни свободного населения Италии и римских провинций. Палка, которой били раба, другим концом ударяла и по тому, кто бил, а также и по тем, кто не имел вовсе рабов, не бил их или вообще выступал противником рабства. Рабский труд на сельской вилле средних размеров, используемый в соответствии с рекомендациями Катона, был продуктивнее труда соседа-земледельца, обрабатывавшего землю собственными руками и руками своих сыновей, хотя бы потому, что свободный человек не мог посадить себя и свою семью на катоновский паек и, кроме пропитания, у него были и иные заботы. Таким образом, если у этого соседа возникала необходимость продать плоды своих трудов, он убеждался, что занятие сельским хозяйством становилось делом чуть ли не убыточным. Выгоднее было даже пойти к соседу и предложить ему свои услуги во время сбора урожая, когда рабочих рук не хватало, или вообще переселиться в город, где было легче прокормиться. Именно такой выход выбирало большинство сельских свободных земледельцев Италии, как об этом свидетельствует римский историк, рисуя положение крестьянства во второй половине II в. до н. э.: «Могущественные люди чрезвычайно богатели, а страна наполнилась рабами. Напротив, число италиков уменьшалось, так как их изнуряли бедность, налоги и военная служба. Но и тогда, когда эти тягости становились несколько легче, италики все же оставались без работы, так как земля принадлежала богатым, которые возделывали ее не с помощью свободных, а руками рабов».

Этот вывод историка, жившего почти три века спустя после описываемых им событий, требует некоторых оговорок. Массовое использование труда рабов не означало полного вытеснения свободного труда из сельского хозяйства. Из агрономического труда Катона явствует, что даже в его поместье свободный труд все же использовался, правда, только в страдную пору. Но помимо образцовой виллы Катона существовали и иные виллы, где земля сдавалась в аренду. На севере Италии господствовало общинное земледелие. Но основная тенденция описана историком правильно. И из других источников известно, что Рим во второй половине II в. до н. э. был переполнен выходцами из сельских местностей и перед государством вставал вопрос, как обеспечить этих людей и чем их занять.

Рабство налагало отпечаток на образ жизни и быт всех слоев населения Рима. У тех, кто владел землями и рабами, появлялся досуг и возможности вести жизнь, казавшуюся Катону и другим приверженцам старины вопиющим нарушением римских обычаев и законов. Но Катон, защищая староримский образ жизни и образ мыслей, не понимал, что своим участием в войнах и требованиями их продолжения, рекомендациями продуктивного использования труда рабов более других способствует торжеству ненавистных ему новшеств.

Восстание Евна. Следствием небывалого по масштабам и жестокости римского рабства были массовые возмущения и восстания рабов. Первое из них вспыхнуло в римской провинции Сицилия, населенной по побережью преимущественно греками, а на внутренних территориях – порабощенными греками еще в VII–VI вв. до н. э. сикулами. Сицилийские греки массами скупали рабов разных национальностей, доставлявшихся на остров. Бежать из Сицилии было практически невозможно. Чаще всего рабов использовали как пастухов и предоставляли им самостоятельно добывать себе средства для пропитания. Когда к сицилийскому греку Дамофилу явились несколько рабов с просьбой выдать одежду на холодное время года, он приказал их высечь, приговаривая: «Разве путешественники по нашей стране ездят голыми?» Жена этого же Дамофила, Мегаллида, издевалась над служанками, подвергая их каждодневной порке.

Терпение рабов Дамофила иссякло, и они обратились к рабу-прорицателю Евну, чтобы испросить совета, как действовать. Приложив ухо к земле, Евн заявил, что богиня призывает к оружию. Вооружившись и связав друг друга взаимными клятвами, восставшие ночью ворвались в Энну. Город оказался в их руках. Вскоре привели не успевших скрыться Мегаллиду и Дамофила.

С улиц Энны действие перенеслось в театр на склонах городского холма. Сооруженный некогда рабами и на протяжении нескольких столетий закрытый для них, он стал местом небывалого спектакля. Каменные скамьи и проходы между ними заполнили рабы, обретшие оружие и с ним не расстававшиеся. На орхестре и скене не разыгрывалась трагедия Софокла или Еврипида, – перед зрителями предстало зрелище суда. На орхестре восседали в господских одеяниях вчерашние рабы, они же судьи, а перед ними стояли на коленях их вчерашние властители – Дамофил и Мегаллида. Слово для защиты предоставлено главе семейства. Дамофил произносил, кажется впервые в жизни, речь, доказывая, что он не худший из господ, что он не заставлял их работать в каменоломнях, разрешал им грабить и только один раз, чтобы позабавиться, запряг их в колесницу. Зрителям показалось, что судьи склоняются к оправданию Дамофила, и тогда брошенный кем-то дротик пронзил «актера» насквозь. Мегаллида от защиты вроде бы отказалась. По примеру римлян, устраивавших из наказаний зрелище, да и самой Мегаллиды, ее следовало подвергнуть мукам тут же, на орхестре. Но судьи, знавшие правило классического театра – смерть и муки не должны совершаться на глазах у зрителей, – его не нарушили: Мегаллиду отдали ее служанкам, и те ее увели.

Человечность этих людей, обретших свободу, проявилась и в том, что они не только сохранили жизнь дочери Мегаллиды, но даже снарядили людей, чтобы доставить девушку невредимой к родственникам. Была сохранена жизнь оружейным мастерам, и, что более всего удивило историка, описавшего восстание, «рабы не сжигали мелких вилл, не уничтожали ни их имущества, ни запасов и не трогали тех, кто продолжал заниматься земледелием. Чернь же под видом рабов, из зависти, устремившись по деревням, не только расхищала имущесто, но и сжигала виллы».

Сириец Евн был избран царем и принял распространенное в династии Селевкидов имя Антиох. Для восставших он стал освободителем. Очевидно, он был им и для сикулов, которые помнили о своих древних царях и видели возможность в союзе с рабами добиться желанной свободы, за которую боролись несколько сотен лет. Приверженности сикулов царю-чужеземцу, возможно, способствовало и то, что он был жрецом «Матери богов», почитавшейся и ими. Членами царского совета, сообщает историк восстания, «Евн назначил людей, которые казались выдающимися по уму». Имя одного из них, Ахей, указывает на то, что это был соотечественник Полибия, один из участников ахейской войны 146 г. до н. э., проданный римлянами в рабство и нашедший возможность в Сицилии отомстить за разрушение Коринфа и обращение в рабство жителей многих ахейских городов. Ахей возглавил царское войско и прошел по всей Сицилии, освобождая рабов и принимая их в свои ряды.

На западе острова возник самостоятельный очаг восстания во главе с киликийцем Клеоном. Клеон и Ахей, объединившись, разгромили 8-тысячный отряд во главе с римским претором. Не имел успеха в борьбе с восставшими и консул 134 г. до н. э. Успешнее действовал консул 133 г. до н. э., захвативший Мессану и уничтоживший там 8000 восставших. Но осадить Энну, ставшую столицей восставших, и взять ее удалось лишь консулу 132 г. до н. э. Тогда же остров был очищен от скрывавшихся в горах небольших отрядов рабов. Так было подавлено одно из величайших в древности восстаний рабов.

Тиберий Гракх. Одновременно назревает и набирает силу движение крестьянства под руководством Тиберия Гракха. К роли руководителя Тиберий был подготовлен жизненным опытом и воспитанием. Внук победителя Ганнибала Корнелия Сципиона, он как рядовой воин участвовал в осаде и взятии Карфагена, был квестором в армии Манцина и способствовал заключению справедливого договора с нумантинцами. Отказ сената утвердить этот договор и выдача Манцина противнику были восприняты Тиберием как вопиющая несправедливость, подобная той, из-за которой дед покинул Рим и ушел в добровольное изгнание. Несправедливой считал Тиберий и ту ситуацию, в которой оказались римские и италийские воины-победители, не находившие себе места на родной земле: эту землю обрабатывали рабы-чужеземцы.

Воспитатели Тиберия грек Диофан из Митилены и италиец Блоссий из Кум привили юноше идеи стоической философии, предусматривавшие деятельное участие в защите общественной справедливости.

Необходимость аграрной реформы с целью возрождения в Италии свободного крестьянства давно уже дискутировалась в кружке Сципиона, к которому принадлежал и Тиберий Гракх. Член этого кружка Гай Лелий даже внес предложение о наделении землей из общественного фонда безземельных, но, встретив сопротивление крупных землевладельцев, отказался от проведения закона. Так Тиберий пришел к выводу, что цели можно добиться вопреки сенату, опираясь на поддержку тех, кто лишен земли и заинтересован в ней. В 134 г. до н. э. он выдвинул свою кандидатуру на должность народного трибуна. Поскольку по отцу Тиберий принадлежал к плебейскому роду Семпрониев, трибунат был для него открыт.

Объявленное кандидатом в трибуны намерение провести земельную реформу встретило среди избирателей небывалый энтузиазм. Плебеи не только проголосовали за Тиберия Гракха, но испещрили надписями стены, призывая его к решительным действиям.

Вступив в должность, Тиберий Гракх предложил народному собранию вернуться к старому закону Секстия и Лициния, по которому максимальный размер общественной земли в руках отдельных лиц составлял 500 югеров, смягчив его разрешением иметь по 250 югеров еще и двоим из взрослых сыновей держателя общественной земли, так что семья могла владеть 1000 югерами (250 гектарами). Из земли, возвращенной государству, предполагалось выделить неимущим небольшие, по 30 югеров, наделы в наследственную и неотчуждаемую аренду. Осуществление этой реформы было поручено комиссии, наделенной чрезвычайными полномочиями сроком на один год и с правом последующего переизбрания.

Выступая в защиту своего законопроекта на народных собраниях, Тиберий напоминал согражданам о том, какую опасность для государства представляет использование массы рабов (восстание в Сицилии), да и просто взывал к справедливости: «И дикие воины в Италии имеют норы и логовища, куда они могут прятаться, а люди, которые сражаются и умирают за Италию, не владеют в ней ничем, кроме воздуха и света, и, лишенные крова, как кочевники, бродят повсюду с женами и детьми <…> они сражаются и умирают за чужую роскошь, чужое богатство. Их называют владыками мира, а они не имеют и клочка собственной земли».

Своими речами Тиберий зажег сердца слушателей-плебеев. Видные юристы из числа нобилей признали справедливость его доводов и обещали поддержку в сенате. Но те, кто владел общественной землей, кому участки перешли от отцов и дедов, не собирались с ними расставаться. Им казалось несправедливым отдавать землю, в которую вложен труд и средства нескольких поколений. Конфронтация между плебсом и нобилитетом, которая становилась неизбежной при принятии закона, грозила, по мнению многих, большими опасностями, чем разорение крестьянства, все равно неизбежное. Тиберий к тому же не мог рассчитывать на то, что слушавшие его и аплодировавшие ему будут его стойкими сторонниками, – ведь для многих странствия по Италии с женами и детьми были в прошлом, и они худо-бедно устроились в городе, нашли себе покровителей среди нобилей, тех же владельцев общественной земли. Да и сама жизнь в столице мира, несмотря на неудобства, все же представлялась привлекательной. Руки, истосковавшиеся по ручкам плуга, по земле, существовали лишь в воображении Тиберия.

Тем не менее законопроект был принят, хотя и не без сопротивления. Один из народных трибунов, друг Тиберия Марк Октавий, наложил на законопроект вето. Попытки уговорить Октавия, обещав ему возмещение личных утрат от земельного закона, не помогли. И Тиберий поставил на голосование вопрос: «Должен ли трибун, противодействующий народу, оставаться в должности народного трибуна?» Такая постановка вопроса была юридически незаконной: того, что ныне называют «импичментом», римская конституция не знала. Магистрата можно было привлечь к ответственности лишь когда он становился частным лицом. Лишение Марка Октавия власти, какими бы соображениями оно ни диктовалось, противоречило законам и вековым традициям Рима. Тиберий самой логикой политической борьбы был поставлен в положение нарушителя закона, и это давало основание тем, кто держался за общественные земли, считать его мятежником.

Комиссия по проведению аграрного закона, в которую кроме Тиберия вошли его брат Гай и тесть Аппий Клавдий, столкнулась не только с недовольством крупных землевладельцев и противодействием сената, но и с трудностями, для Тиберия неожиданными. Земельные участки, предназначенные для плебеев, без инвентаря, тяглового скота, семян не разбирались. Полагаться на финансовую помощь сената не приходилось.

В это время царь Аттал III завещал свое царство и богатства «сенату и римскому народу». Официальную формулу римского государства Тиберий истолковал таким образом, что сенату в управление достается Пергам, а сокровища Аттала – народу на обзаведение всем необходимым для обработки передаваемых участков. Это было еще одно нарушение закона, ибо и внешняя политика, и управление, и финансы находились в распоряжении сената, и без его ведома нельзя было распоряжаться денежными средствами.

Напряжение нарастало. Именно в этот период наиболее активные из нобилей стали называть себя оптиматами (от латинского слова «оптимус» – наилучший). Оптиматы опирались на сенат. В противовес оптиматам тогда же возникает «партия» (от латинского «парс», «партис» – часть) популяров (от слова «популус» – народ, поскольку популяры опирались на народное собрание). Первыми популярами были сторонники Тиберия Гракха.

Между тем истекал годичный срок трибуната. Для доведения до конца аграрной реформы и для принятия законов, способных укрепить положение реформатора, требовалось переизбрание. Это противоречило римской практике. Тиберию все же удалось поставить свою кандидатуру на голосование, но выборы были назначены сенатом на время сбора урожая, что лишало Гракха поддержки наиболее активных его сторонников.

В первый день выборов часть триб отдала голоса Гракху. На следующий день дело дошло до потасовки между сторонниками и противниками реформ. В результате Гракх и триста его приверженцев были забиты камнями и палками. Их тела бросили в Тибр. «Таким, – заключает римский историк, – было в Риме начало эпохи гражданских кровопролитий и безнаказанных убийств. С этого времени закон был подавлен силой и могущественный выдвигался на первое место, разногласия между гражданами, ранее смягчавшиеся уступками, теперь стали разрешаться оружием».

Политическая борьба в Риме после гибели Гракха. Несмотря на кровавое подавление гракханского движения, передел земли продолжался. Очень важной для судеб реформы была позиция влиятельнейшего военного и политического деятеля Сципиона Эмилиана. Во время происшедшей в Риме трагедии, коснувшейся Сципиона лично (Тиберий был братом его жены), реагируя на гибель Гракха, Сципион прочел строку Гомера: «Так да погибнет каждый, задумавший дело такое». Да и в Риме на вопрос народного трибуна об отношении к убийству Тиберия Сципион ответил: «Если Гракх имел намерение захватить в государстве власть, то был убит по праву». Когда из уст толпы вырвался вопль возмущения, Сципион сказал: «Я не был напуган кличем вооруженных врагов, устрашить ли меня вам, кому Италия не мать, а мачеха». Это оскорбление стоило Сципиону жизни: через несколько дней он был найден в спальне со следами удушения (129 г. до н. э.). Плебеи даже не проводили разрушителя Карфагена и Нуманции в последний путь. Тиберию же Гракху все это время оказывались посмертные почести. Сципион Назика, считавшийся главным виновником гибели Тиберия Гракха, из-за всеобщей ненависти к нему вынужден был покинуть Рим и умер в добровольном изгнании.

В это же время происходит невиданное обострение противоречий между римскими гражданами и союзниками. В 126 г. до н. э., по инициативе противников Тиберия Гракха, принимается решение изгнать из города италиков, видимо, из опасения, что они окажут поддержку сторонникам Гракха. В Рим, как первая ласточка грядущей союзнической войны, прилетает весть о восстании в одной из латинских колоний Лация (Фрегеллы). Против восставших сенат послал войско во главе с претором, и союзный город, находившийся менее чем в 150 км от Рима, превратился в руины, словно это был Карфаген или Коринф. Два года спустя на его месте возникла римская колония Фабратерия.

Выступление Гая Гракха. Все это создало почву для нового витка гражданских междоусобиц. Во главе сторонников реформ становится Гай, брат Тиберия, отличавшийся ярким ораторским талантом и большей решительностью. Выдвинув свою кандидатуру в народные трибуны на 123 г. до н. э., он занял эту должность и был затем переизбран в следующем, 122 г. до н. э.

Гай Гракх, учитывая опыт Тиберия, предложил комплекс законов, которые должны были удовлетворить не только безземельное сельское население, но и городской плебс, и римское всадничество, и римских землевладельцев, которые не участвовали в управлении государством, а направили энергию на обогащение в любых сферах деятельности, будь это продуктивное земледелие, торговые и ростовщические операции или откуп налогов.

Согласно закону, проведенному Гракхом, неимущим плебеям продавался хлеб по сниженной цене. Практика продажи хлеба государством по более низкой цене существовала и прежде, но только во время голода. Новый закон создавал в перспективе категорию государственных нахлебников, которым не было смысла трудиться на земле или заниматься какой-либо общественно полезной деятельностью.

В интересах всадничества Гай Гракх осуществил целый ряд мер политического и экономического характера. Всадникам была передана судебная власть в комиссиях, разбиравших дела о вымогательствах в провинциях. Это позволяло им оказывать давление на тех наместников провинций, которые препятствовали финансовым махинациям публиканов и деятельности римских ростовщиков. В интересах всадников был и закон об откупах налогов в богатейшей римской провинции Азии, по которому ежегодные аукционы должны были проходить в Риме, а не в самой провинции. Это исключало конкуренцию местных денежных воротил.

Двойной интерес для всадников представлял закон Гая Гракха о строительстве в Италии дорог. Всадники-землевладельцы получали возможность вывозить продукцию своих угодий на рынки, а само строительство дорог отдавалось на откуп другой группе всадников – публиканам. Есть основание думать, что и выведение колоний за пределами Италии было осуществлено Гаем Гракхом в интересах всадников, ибо в эти колонии предполагалось послать «наилучших граждан». Одна из заморских колоний основывалась на месте Карфагена в нарушение религиозного проклятия над этой территорией. При этом в Африку выехал сам Гай Гракх, вопреки тому, что полномочия народного трибуна распространялись только на город Рим.

Именно этот закон побудил сенатскую оппозицию к действиям. На каждое предложение Гракха было решено отвечать более радикальным, хотя и неосуществимым. Так, вместо двух колоний за пределами Италии для имущих граждан было предложено вывести двенадцать для неимущих в самой Италии, хотя земли для них не было. Главный бой развернулся вокруг предложенного Гаем Гракхом законопроекта о наделении правами гражданства союзников. Все неграждане в день голосования были удалены из Рима. Закон не прошел. В консулы был избран один из главных противников гракханцев, Луций Опимий.

Вновь возник вопрос о законности основания колонии в Африке, и было вынесено предложение ее ликвидировать. В такой напряженной обстановке любой инцидент мог привести к взрыву. Ликтор консула оскорбил гракханцев, назвав их «негодными гражданами», и был убит. Опимий созвал сенат, потребовав чрезвычайных полномочий. Гай Гракх, Фульвий Флакк и их сторонники заняли Авентин. Против них были брошены критские стрелки. Три тысячи гракханцев было убито. Гай Гракх бежал и, видя, что его настигает погоня, приказал рабу убить себя. За его голову была выплачена награда тому, кто доставил ее в сенат.

Аграрная реформа, несмотря на увеличение числа мелких собственников, была обречена, ибо не ликвидировала того, что делало труд мелких земельных собственников нерентабельным, – рабства. В 111 г. до н. э. было разрешено продавать полученные участки, считавшиеся неотчуждаемыми, и земли вновь стали концентрироваться в руках крупных землевладельцев.

Тексты

1. Карфаген должен быть разрушен

Флор, I, 31

Третья Пуническая война и по времени незначительна – она была закончена за четыре года и по сравнению с первыми потребовала меньших усилий, ибо сражались не столько с воинами, сколько с городом. Но по исходу она безусловно оказалась величайшей, так как было, наконец, покончено с Карфагеном. Причина Третьей Пунической войны в том, что вопреки условию договора карфагеняне подготовили флот и войско против нумидийцев. Их царь Масинисса беспрестанно устраивал провокации на границах с Карфагеном, но к нему, как к верному союзнику, благоволили римляне. Всякий раз, когда они решали вопрос о войне и даже совещались по другому поводу, Катон с непримиримой ненавистью возглашал: «Карфаген должен быть разрушен!» В противовес ему Сципион Назика утверждал, что город должен быть сохранен, потому что с исчезновением страха перед городом-соперником счастье Рима стало бы чрезмерным; сенат выбрал среднее: город нужно лишь сдвинуть с места. Казалось, ничто не может быть великолепнее Карфагена, которого не надо бояться.

2. Крокодиловы слезы

Аппиан. Ливийская книга, 132

Говорят, Сципион при виде окончательной гибели города заплакал и громко выразил жалость к неприятелю. Долго стоял он в раздумье о том, что города, народы, целые царства, подобно отдельным людям, неизбежно испытывают превратность судьбы, что жертвой ее пали Илион, славный некогда город, царство ассирийское, мидийское и еще более могущественное персидское, наконец, так недавно и ярко блиставшее македонское царство. Потом, намеренно ли или невольно, потому что слово само сорвалось с языка, Сципион воскликнул:

«Будет некогда день и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама…»

3. Ограбление провинций

Речь Катона Старшего

<…> Никогда я не тратил своих денег и средств союзников на домогательство должностей <…> Никогда не назначал я в города наших союзников префектов, которые отнимали у них имущество и детей. Добычу, захваченную у врага или вырученную от продажи, я никогда не делил между немногими друзьями, отнимая ее у тех, кто ее захватил. Никогда я не выдавал подорожных, чтобы друзья мои получали с их печатей большие деньги. Никогда я не выдавал моей свите и друзьям серебра вместо дневного пайка и не обогащал их в ущерб государству.

4. Положение раба в идеальном римском поместье

М. Порций Катон. О земледелии 5, 2–4; 59

Рабам не должно быть плохо. Они не должны мерзнуть и голодать. У вилика они всегда в работе, так он их легче удержит от дурного и воровства <…> Вилик не должен слоняться без дела; он всегда трезв и никуда не ходит на обед <…> Он следит за тем, чтобы удалось то, что приказал хозяин <…> Он часто отчитывается перед хозяином. Работника, нанятого за деньги или за долю урожая, он не задержит дольше одного дня. Он не смеет ничего купить без хозяина и не смеет ничего скрывать от хозяина <…> Он первым встанет с постели и последним ляжет в постель <…> Сначала посмотрит, заперта ли усадьба, лежит ли каждый на своем месте и дан ли корм животным <…>

Одежда рабам. Туника весом 3^1/2 фунта и плащ через год. Всякий раз, когда будешь давать тунику или плащ, возьми сначала старую одежду на лоскутные одеяла <…>

Если стояла дождливая погода, то вот работы, которые можно делать и в ливень: мыть долии и осмаливать их, прибирать усадьбу, выносить навоз наружу, починять веревки, плести новые. Рабам надлежит в это же время заняться починкой своих одеял и плащей. По праздникам можно чистить старые канавы, прокладывать общественную дорогу, вырезать колючие кустарники, вскапывать огород, обкашивать луга, вырывать колючую траву, обталкивать полбу, наводить чистоту.

5. Реформы Тиберия Гракха

Плутарх. Тиберий Гракх, 8

Отнятую у соседей во время войны землю римляне частью продавали, частью обращали в государственную собственность, давали в пользование неимущим и бедным гражданам, платившим в государственную казну небольшой оброк. Когда богатые стали увеличивать оброк и выгонять с земли бедных, был издан закон, запрещавший владеть более чем 500 югерами земли. Это постановление, сдержав на время алчность богатых, помогло бедным, которые продолжали оставаться на сданной им в аренду земле и обрабатывать свою часть, полученную каждым с самого начала. Позже соседствующие с бедняками богачи, при посредстве подставных лиц, стали арендовать участки бедняков сами, а в конце концов открыто заняли большую часть этих участков. Тогда бедняки, выгнанные со своей земли, перестали охотно принимать участие в походах, стали небрежно относится к воспитанию своих детей, так что скоро в Италии стал ощущаться недостаток в свободных людях, она была наполнена рабами-иноземцами, при помощи которых богатые, выгнав граждан, обрабатывали свои поместья. Друг Сципиона Гай Лелий [консул 140 г.] пробовал помочь беде, но вследствие протестов со стороны оптиматов испугался поднятого шума и отказался от своей попытки <…>

Будучи назначен народным трибуном, Тиберий Гракх тотчас принялся за осуществление того же плана [что и Лелий] <…> Брат Тиберия, Гай, в одном из своих сочинений рассказывает, что Тиберий, отправляясь в Нуманцию, проездом через Этрурию видел запустевшие страны, видел, что ее обрабатывают или пасут на ней стада чужеземные рабы-варвары, и ему тогда запала мысль о реформе, послужившей источником бесчисленных бедствий для обоих братьев. Впрочем, сам народ зажег в Тиберии большую энергию и честолюбие, побуждая его своими надписями в портиках, на стенах и на надгробных памятниках вернуть беднякам общественную землю <…> Богачи и собственники, движимые своим корыстолюбием, относились с ненавистью к закону <…> Они пытались убедить народ не принимать закона, так как Тиберий якобы хочет ввести предел земли с целью нарушить государственный порядок и вызвать общую сумятицу <…>

6. Мятеж Тиберия Гракха

Веллей Патеркул. Римская история, II, 2

Выдача Манцина вызвала огромные беспорядки в государстве. В самом деле, Тиб. Гракх, сын Тиб. Гракха, наичестнейшего и выдающегося человека (по матери внук П. Сципиона Африканского), то ли тяжело перенеся отмену им сделанного, то ли опасаясь подобного Манцину разбирательства и наказания, добился избрания народным трибуном. Человек выдающейся репутации, в расцвете таланта <…> отклонился от общественного блага, обещав права гражданства всей Италии, и вместе с тем обнародовал аграрные законы, чем расшатал всеобщий порядок, перемешал все до основания и вовлек государство в смертельную опасность и двусмысленное положение.

Глава XVIII

На стыке культур

Добыча римского народа. В ходе длившихся столетиями войн трофеями римского народа становилось имущество побежденных, их земли, скот, а если противников захватывали на поле боя с оружием, то и они сами. Добычей становились и вражеские боги, не сумевшие защитить свой народ. Случалось, еще до решающего сражения римляне переманивали вражеских богов с помощью магических действий и уговоров, чтобы после взятия города перенести в Рим их статуи и под тем или другим именем водворить в своих храмах. Добычей римлян становились также обычаи недругов и их трудовые навыки. Большая часть того оружия, которое принято было называть римским, заимствовано у врагов. Из Галлии в Рим пришел знаменитый дротик «пилум», который из-за слабого соединения дерева с железом при попадании во вражеский щит надламывался и делал обладателя щита беззащитным. Из Испании был принесен короткий прямой меч, знаменитый «гладиус», давший имя гладиаторам, да и сами гладиаторские бои заимствованы у этрусков еще в III в. до н. э. А еще раньше те же этруски одели римлян в свою тогу, которая стала считаться типичной римской одеждой. Римляне с присущей им крестьянской жадностью все чужое делали своим. Из-за множества трофеев они, видимо, забывали, что у кого восприняли, и говорили «наша тога», «наш гладиус», «наш пилум». Дошло до того, что и внутренний резервуар круга земель они стали именовать «нашим морем».

Но усвоение духовных ценностей и изобретений другого народа предполагает наличие определенного культурного уровня. Еще в III в. до н. э. римляне унесли в качестве трофеев из одного захваченного ими на юге Италии греческого города мраморную плиту с делениями (солнечные часы) и, установив ее у себя на форуме, стали называть «нашими часами». Однажды в городе оказался чужестранец, ученый человек, обративший внимание на то, что полдень на римских часах не совпадает со временем вхождения солнца в зенит. До таких тонкостей, как широта, римляне, умевшие побеждать, не дошли и были осмеяны повсюду как варвары.

В соприкосновении различных культур в III–II вв. до н. э. римляне были берущей стороной. Они жили по чужому времени. Однако постепенно разрыв между римским временем и временами более развитых в культурном отношении народов этрусков, эллинов и карфагенян сокращался. От бездумного заимствования чужого культурного достояния римляне переходили к планомерному и сознательному его восприятию, к переводу на свою широту и долготу, к созданию собственной культуры.

Карфаген не должен быть разрушен. Когда перед III Пунической войной едва ли не на каждом заседании сената Катон с маниакальным упорством твердил: «А все-таки я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен!» – слово «все-таки» предполагало, что у Катона был оппонент, доказывавший обратное. Имя этого оппонента известно: Сципион Назика. Это он говорил: «Карфаген не должен быть разрушен». Речь Назики не сохранилась. Но, судя по характеру этого человека, ставшего убийцей своего родственника Тиберия Гракха, он не призывал к милосердию, а приводил иные доводы в пользу сохранения Карфагена. Видимо, он считал концепцию «выжженной земли» ошибочной из-за того, что разрушение Карфагена должно усилить воинственных нумидийцев, сдерживаемых Карфагеном. (Впоследствии так и случилось.) Помимо того, Сципион Назика мог указать, что опыт Карфагена в агрономии, мореплавании, строительном деле может пригодиться Риму, и было бы неразумным уничтожать город, уже не опасный в военном отношении.

Сенат не внял этим или им подобным доводам расчетливого политика, а пошел за Катоном, поддавшись то ли его настойчивости, то ли чувству слепой мести. Было решено объявить войну Карфагену и уничтожить его. Однако, возможно идя навстречу Сципиону Назике, было принято решение сохранить карфагенскую агрономическую литературу, которая содержала секрет смоквы удивительной величины и винограда необыкновенной сладости, – ведь именно эти культуры вызвали раздражение Катона и побудили его призывать к уничтожению торгового соперника.

Так в Рим попал агрономический трактат Магона, хорошо усвоенный римскими агрономами I в. до н. э. Они восприняли рекомендации Магона в отношении использования на сельскохозяйственных работах невольников и другие его советы. Очевидно и то, что из Карфагена к римлянам попал отчет Ганнона о его плавании за Столбы Мелькарта, ибо сразу же по следам Ганнона была отправлена в океан римская морская экспедиция, во главе которой был поставлен друг разрушителя Карфагена историк Полибий. Можно себе представить, сколько еще ценного могли бы извлечь для себя римляне в Карфагене, не будь он предан огню.

Раннее греческое влияние. Непосредственное знакомство римлян с греками и их культурой относится к ранним временам римской истории. Оно отложилось в легендах о крепостце, основанной на Палатине аркадянином Эвандром, в рассказах о втором римском царе Нуме Помпилии как ученике философа Пифагора. Многие достижения греческой культуры стали известны римлянам через этрусков, соприкасавшихся с греками на юге Италии. Это оливководство, якорь, театр. Латинский алфавит имеет греческое происхождение, но дошел он до римлян в этрусской переработке.

Первый прорыв в староримском укладе жизни приходится на начало III в. до н. э. и связан с завоеванием Кампании и соприкосновением с культурой греческих колонистов Южной Италии. Греческое воздействие стало ощутимым во время походов, перенесших римских легионеров в чуждый для них мир утонченной цивилизации. Как напишет впоследствии римский историк, в триумфальной процессии, отметившей победу над Тарентом, перед изумленными взорами римлян «вместо овец вольсков, стад сабинян, повозок галлов, сломанного оружия самнитов прошли золото, пурпур, знамена, картины, тарентийская роскошь». Правда, на этом этапе речь шла лишь о знакомстве с культурой Великой Греции, а не об усвоении ее достижений. Но уже тогда римские патриции порой дают своим детям греческие имена. На мраморных и туфовых могильных плитах, кроме привычной римлянину сухой информации о покойном, появляются эпитафии, напоминающие греческие образцы. Тогда же в римский дом, ломая суровую строгость домашнего уклада, проникают изукрашенные греческие ложа. За трапезой уже не сидят, а возлежат. Во время пиров избирают распорядителей, отличающихся от греческих лишь тем, что они обращаются к участникам пира по латыни.

Греческое влияние затрагивает в этот период и религиозную жизнь римлян, падая в известной мере на уже подготовленную этрусками почву. Ведь этруски еще в VI в. до н. э. успели ввести в Рим почитание богов-олимпийцев и соорудить им деревянные храмы со стенами, покрытыми терракотой. Когда после падения Сиракуз в Рим были доставлены мраморные статуи Зевса, Деметры, Асклепия, ими просто заменили находившиеся в римских храмах терракотовые статуи, изготовленные Вулкой из Вей и другими этрусскими мастерами.

Но если бы вскоре после окончания II Пунической войны каким-то чудом ожил и оказался в родном городе один из тех добропорядочных римлян, чьи восковые фигуры украшали атрии патрицианских домов, он бы задолго до Цицерона огласил форум воплем: «О tempora! О mores!» («О времена! О нравы!»). Конечно, больше всего поразил бы его утвердившийся к тому времени в Риме культ малоазийской богини Кибелы. Во время церемониального шествия по городу несли черный камень, будто бы упавший с неба, в который внедрился дух восточной богини. Вокруг камня исступленно плясали юноши, на глазах у взбудораженной толпы терзавшие свою плоть и становившиеся скопцами. Пришелец с того света мог бы узнать, что богиня Кибела была переправлена в Рим с помощью такого же точно обряда, каким доставили из Вей в его время этрусскую Уни, которой дали имя «Юнона-царица». Но вряд ли бы это его успокоило, ибо праздник Кибелы не имел ничего общего с тем, что в его время называли религией, – это было восточное суеверие, противное обычаям и верованиям предков.

Тогда же в Риме появляется первый греческий портик, возведенный, как это ни странно, таким ревнителем римской старины и противником греческих новшеств, как Катон Старший. Но дух греческой культуры, раскрывавшийся в философии, оставался чужд практичным римлянам. Чужда им была и греческая идея состязательности (агона), спора, в ходе которого рождается истина. Об этом свидетельствует рассказ о некоем римском проконсуле, который собрал афинских философов и отчитал их за то, что они проводят жизнь в бесконечных спорах.

Рождение латинской литературы. В отличие от философии, занятие литературой представлялось римлянам второй половины III – первой половины II в. до н. э. не столь бессмысленным, поскольку в ней уже тогда ощутили оружие, способное служить государству и воспитанию римского патриотизма. Время зарождения литературы в Риме совпадает с успехами и неудачами римского оружия в борьбе с Ганнибалом.

Среди творцов и родоначальников римской литературы не было ни одного римского имени. Мы видим среди них грека Андроника – вольноотпущенника из фамилии Ливиев, получившего при освобождении родовое имя господина и ставшего Ливием Андроником, пунийца Теренция, тоже вольноотпущенника, не оставившего потомкам своего личного карфагенского имени, но добавившего к родовому имени господина кличку «Афр» (Африканец). Воспринимающийся как исконно римский писатель Плавт – тоже не римлянин, а италиец, равно как и создатель римского эпоса Энний, выходец из южноиталийского города Рудий, потомок мессапских царей. Но создаваемая ими литература была римской литературой, поскольку ее языком была латынь и произведения поэтов отвечали римским интересам. При этом литературе в собственном смысле предшествовала народная устная традиция, придавшая ей италийскую специфику.

Предшественницей римской комедии была ателлана, получившая название от кампанского городка Ателла, расположенного близ Неаполя. В Риме ателлана появилась между 364 и 240 гг. до н. э. Первоначально она исполнялась на оскском языке, используемом самнитами, луканами, френтанами, и лишь впоследствии на латинском.

Ателлана – это одноактная пьеса с постоянными четырьмя масками: Макк, Буккон, Доссен, Папп. Первая из масок, Макк, – глупец, который мог выступать едва ли не во всех ролях. Макка все обманывают, над ним смеются. Часто он сам падает на подмостках, разбивая себе голову, или его бьют, обычно за любовные похождения, для него неизменно оканчивающиеся неудачей. Буккон – человек с большими щеками, надутый дурак и обжора, во многом напоминающий прихлебателей-параситов новой греческой комедии. Папп (греч. «папаша») – глупый, жадный и смешной старик. Доссен – злой горбун, шарлатан и всезнайка, карикатура на ученого.

Ателланы всегда считались зрелищем для простонародья и, судя по сохранившимся их названиям, изображали жизнь крестьян и ремесленников. В столкновеннии масок эта жизнь представала со всеми ее проблемами и бытовыми подробностями, давая трудовому люду разрядку и выход его возмущению. Ателланы изобиловали грубыми шутками, двусмысленностями, но наряду с этим и политическими намеками. Народность этого зрелища подчеркивается тем, что древнейшие ателланы исполнялись не профессиональными актерами, а любителями. Если актеры-профессионалы исключались из триб и не допускались к почетной для граждан воинской службе, то на исполнителей ателлан эти ограничения в гражданских правах не распространялись.

Ливий Андроник. В истории Средиземноморья и отдельных его регионов чаще всего народы, более продвинутые в культурном отношении, покоряли племена и народы, стоящие на более низкой ступени общественного и культурного развития. Но в конце III и первой половине II в. до н. э. менее культурный народ оказался победителем народов более цивилизованных. Со временем разница в культурном уровне греков и римлян исчезнет. Но вначале римляне были обречены на роль подражателей, и только очень немногие римские писатели и художники могли соперничать с греками – как с современниками, так и с теми, кто уже считался классиками. И конечно, последующий расцвет был немыслим без стадии ученичества. При этом не римляне отправляются в Грецию на учение, а сами учителя, греки или италики, овладевшие греческой культурой, теми или иными путями оказываются в Риме.

Основателя римской литературы Ливия Андроника, грека из Тарента, провели по Риму во время триумфа 272 г. до н. э. и показали ликующим квиритам вместе с золотом, пурпуром, знаменами, картинами и иной тарентинской роскошью. Сам ставший частью зрелища, он должен был три десятилетия спустя организовать для римлян представление невиданного ими типа – впервые поставить греческую комедию (240 г. до н. э.).

До того как стать режиссером, Ливий Андроник был домашним учителем, обучавшим детей господина греческому языку и литературе. Освоив язык победителей, Ливий стал преподавать юным римлянам и латинский – уже в собственной школе на форуме, – вбивая в них латинскую грамматику с помощью ферулы (розги). И сразу же он столкнулся с трудностями. Ферула не помогала. Ученики не усваивали грамматику без текста. И Ливий создал этот текст, переведя на латынь «Одиссею». Кажется, это был первый в истории европейской литературы художественный перевод с языка на язык.

Ливий не стал себя сковывать ни стихотворным размером подлинника, ни точностью передачи образной системы. Ничтоже сумняшеся, он заменял чуждые римскому уху имена греческих богов сходно звучавшими латинскими. Так, не опасаясь гнева грозной богини судьбы Мойры, перед которой склонялись даже олимпийцы, он обозвал ее Мортой. Мать муз Мнемозина превратилась у него в «Монету», хотя в этом эпитете богини Юноны, имевшем значение «советчица», не было ничего общего с Мнемозиной, за исключением, быть может, лишь того, что обладание памятью (Мнемозина – память) необходимо каждому, занимающемуся наставлениями. Слово «муза» было непривычным римлянину III в. до н. э., поэтому он заменил его Каменой, нимфой протекавшего возле Рима священного ручья. Начальная строка «Одиссеи» («Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…») приобрела в латинском переводе Ливия такой вид: «Камена, возвести мне об изворотливом муже». Эпитет «изворотливый» придавал греческому слову особый оттенок, соответствующий представлениям римлян о греке (или «грекуле» – гречишке) с его умением ко всему приспосабливаться и находить выход из любого положения. Приближенная к образу мыслей римлян, «Одиссея» в переводе Ливия стала своего рода книгой книг, чему немало способствовало то, что переводчик отказался от плавного и торжественного гомеровского гекзаметра и передал его спотыкающимся сатурнийским стихом, используемым в насмешливых песенках и в эпитафиях. Таким образом великая греческая поэма стала фактом римской литературы и зеркалом римского образа мыслей и представлений о мире.

Следуя по пути развития греческой литературы (от эпоса к драме), Ливий обратился к новому для себя жанру и в короткое время создал девять трагедий («Ахилл», «Эгист», «Аякс-биченосец», «Андромеда», «Даная», «Троянский конь», «Гермиона», «Терей», «Ино») и три комедии («Маленький меч», «Актер», «Обрезанец»). Судя по этим названиям и нескольким десяткам сохранившихся стихов, Ливий переделывал греческий оригинал, следуя выработанному им при переводе «Одиссеи» методу. При этом он не только создавал тексты, но и сам исполнял и интерпретировал их на подмостках временного римского театра: ему приходилось декламировать, плясать и петь перед публикой в полном одиночестве, и лишь после того, как он сорвал голос, ему был дан мальчик для пения.

Необычайная разносторонность таланта Ливия не осталась незамеченной на римском Олимпе. В 207 г. до н. э., после победы, одержанной римлянами над пришедшим в Италию на подмогу Ганнибалу его братом Гасдрубалом, сенат поручил Ливию Андронику восславить победителей в гимне. Он это поручение выполнил, но исполнение гимна было передано двадцати семи римским девам, и впервые со времени, как его в цепях привели в Рим, тарентинец оказался зрителем и слушателем.

Гней Невий. У Ливия Андроника нашелся талантливый продолжатель, для которого латынь, кажется, была родным языком. Как истинный поэт Невий не ставил своей целью развлекать современников. Он обладал собственным видением мира и не разделял жизненной позиции тех, кто стремился к благополучию и склонялся перед сильными. Из уст Невия впервые в римской литературе прозвучала хвала свободе:

Всегда ценил свободу

И ставил я гораздо выше денег.

В годы, когда в Риме безраздельно господствовали и одерживали победу над Ганнибалом Сципионы и Метеллы, Невий написал:

Злым роком посланы Метеллы консулы.

Будто бы кто-то из Метеллов ответил на это стихом:

Дадут Метеллы трепку Невию поэту.

Кажется, это обещание было выполнено. Во всяком случае, известно, что Невий был взят под стражу, а после освобождения выслан в африканский город Утику.

Так же как и Ливий Андроник, Невий пробовал силы в создании трагедий на сюжеты греческой мифологии. Но, не ограничившись этим, он писал трагедии и на темы римской истории. Герои этих произведений выступали на подмостках не в греческом гиматии, а в римской претексте, отсюда и название жанра «претекста». Одна из этих претекст была посвящена победе, одержанной римским полководцем Марцеллом над галлами при Клустидии (222 г. до н. э.). Другая, от которой сохранилось всего четыре стиха, называлась «Ромул, или Волк». Не потому ли на нее не имеется ссылок, что она вскрывала волчьи повадки основателя Рима, вскормленного волчицей?

Откликаясь на животрепещущие события римской истории, Невий написал сатурнийским стихом поэму «Пуническая война». Известно, что она была посвящена I Пунической войне, но не исключено, что Невий перебрасывал мостик и в современную ему Ганнибалову войну.

Поэма Невия начиналась с бегства троянского героя Энея из пылающего города. Затем Эней попадал в Карфаген, где правила царица Дидона, а из Карфагена направлялся в Италию – там его внуку Ромулу предстояло основать Рим. Таким образом, Невий впервые на латыни изложил легенду о происхождении римлян от троянцев. Троянская легенда выводила Рим из исторического захолустья и давала предка-основателя, сына самой Венеры, варварскому городу, где почитали каких-то божков.

Эта басня, не имевшая никакой исторической опоры, в полной мере отвечала новой роли Рима, которой он добился в ходе завоевания Италии и войн с Карфагеном.

Тит Макций Плавт. Превзошел всех своих предшественников в драматическом жанре Плавт (250–184 гг. до н. э.). Прибыв в Рим юношей, он приобщился к сцене (то ли в качестве рабочего, то ли актера, скорее всего, второе, потому что не встречающееся больше ни у кого имя Макций не что иное, как Макк Ателланы). Плавт полностью отказался от написания трагедий и занялся комедиями. А чтобы избавить их от всего, что могло показаться неинтересным римскому зрителю, он стал практиковать соединение двух или даже трех греческих комедий в одну, перенося из одной в другую и сюжетные линии, и отдельные сцены, и просто удачные реплики героев, если они усиливали комизм.

Непрекращающийся по ходу представления смех вызывали и ситуации, в которых оказывались герои, и преувеличенно высокопарные речи по ничтожному поводу, особенно когда они звучали из уст персонажа, явно к таким речам непривычного, и сама внешность действующих лиц в масках, и, конечно же, целые каскады острот, порой грубых, из лексикона римской улицы.

Действие комедий Плавта разворачивалось в городах с греческими названиями, персонажи носили греческие имена и греческую одежду, и можно было взахлеб смеяться над пороками и смешными положениями, не оскорбляя этим достоинства римского народа. Но пороки эти были присущи самим римлянам, и это способствовало живости восприятия действа, разворачивавшегося на временно сколоченных подмостках.

Обычными персонажами Плавта были алчные сводники и безжалостные ростовщики, так ненавистные римскому плебсу, честные бедняки, в которых большинство зрителей готово было узнать себя, ворчливые и скупые отцы, редко понимающие своих легкомысленных сыновей, порой влюбленных в бесприданницу или даже гетеру (оказывающуюся чаще всего похищенной или подброшенной в детстве дочерью достойных родителей), прихлебатели-параситы, готовые заглотать целиком даровой обед, ловкий изворотливый раб, помогающий своему слабохарактерному господину соединиться с возлюбленной. Чтобы эти рабы, своевольные и даже дерзкие в глазах римской публики, не шокировали зрителя, Плавт заставляет их много чаще, чем того требует сюжет, задумываться над угрозой наказания.

Гетеры новоаттической комедии превращались Плавтом в весьма вульгарных обитательниц типично римских лупанаров (публичных домов). Парасит, соответствующий в римском восприятии фигуре клиента, был начисто лишен того, за что прикармливали парасита на греческом пиру, – утонченного, блестящего остроумия, превращавшегося в острую приправу к трапезе.

Понятными и «своими» делало комедии Плавта и то, что обитатели греческих городов действовали на улицах и в кварталах с римскими названиями, проходили мимо знакомых римских построек, посещали форум, торопились в курию, чтобы не опоздать к распределению провинций (которых у греков, как известно, не было). Их должностные лица назывались «консулы», «цензоры», «трибуны». Они ели чисто римскую пищу, могли порой вспомнить о «побежденных пунийцах» и пересыпали свою речь римскими идиомами и поговорками («волк в овчарне», «горе побежденным», «собирать дождь в решете», «человек человеку волк», «пустить козла в огород», «поздно копать колодец, когда глотка пересохла», «обух мудрее рукояти», «слезы лить – что воду решетом носить»).

И сами сюжеты перелагавшихся Плавтом пьес вполне устраивали римлян. В них были похищения возлюбленных с их последующим поиском и желанной встречей, недоразумения и веселая путаница, связанная со сходством близнецов, любовная интрига («Там, где приправой любовь, пьеса любая по вкусу»).

Не имеющая себе равных популярность Плавта стала причиной того, что под его именем появилось множество ему не принадлежавших комедий. Через век после кончины поэта римскому ученому Теренцию Варрону пришлось немало потрудиться, чтобы из 130 приписывавшихся Плавту пьес выделить 21, авторство которых исследователь признал бесспорным.

После того как в 1429 г. была открыта рукопись с комедиями Плавта, римский драматург, покоривший весь мир, завоевывает и Европу. Подобно тому как сам Плавт перерабатывал комедии Менандра, его произведения перерабатываются гениями Нового времени. Пьеса Плавта «Менехмы» легла в основу остроумной и веселой «Комедии ошибок» Шекспира. Прославленная комедия Мольера «Скупой» – переделка комедии Плавта «Горшок», полностью сохранившая две особенно смешные сцены: обращение героя к публике с мольбой отыскать украденные драгоценности и взаимное непонимание при встрече с обольстителем дочери.

Квинт Энний. Не меньшей славой, чем Плавт, пользовался среди римлян его младший современник Квинт Энний. В конце Ганнибаловой войны он служил в римском войске, оккупировавшем Сардинию, и обратил на себя внимание квестора Марка Порция Катона, который взял его с собою в Рим. Там Энний стал учителем греческого и латинского языков и вскоре был замечен победителем Ганнибала Сципионом Африканским.

К тому времени основатели римской литературы Ливий Андроник и Невий сошли со сцены, и Энний занял их место вместе с Плавтом. Уступив Плавту комедию, Энний взвалил на себя эпос и создал грандиозную эпопею, вобравшую всю римскую историю. Его «Анналы», насчитывавшие 18 книг, начинались со времени прибытия Энея в Италию и были доведены по крайней мере до 179 г. до н. э. В введении к поэме, написанном под влиянием подобных введений Каллимаха, Энний рассказывает о сне, в котором ему явилась тень Гомера, оповестив, что отныне в нем душа Гомера.

Замахнувшись на такое, поставив себя на место Гомера, Энний задался целью раскрыть римскую историю как бы глазами Гомера и его поэтическими средствами. Не вступая в полемику с Невием, также изложившим римскую историю в стихах, Энний показал, как нужно это делать. «Анналы» написаны гекзаметром. Гомер заговорил по-латыни, и этот варварский язык благодаря таланту Энния впервые обнаружил заложенные в нем и еще никем не раскрытые возможности. Вместо сухого изложения фактов и имен Энний представил историю Рима как череду сменяющих друг друга правителей и воинов, которым не чуждо ничто человеческое. Вслед за Гомером Энний вводит в свой стих постоянные формулы типа «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос», выбирая их из арсенала архаической латинской поэзии. В «Анналах» предстает не только римская история, но и сам Энний – поэт, философ, человек, – ибо в поэме есть и автобиографические мотивы.

Энний не промелькнул, как метеор, по небу римской поэзии, – он взошел в этом небе планетой, окруженной спутниками. Ими стали его ученики Цецилий и Пакувий, племянник поэта. В следующем поколении в орбиту Энния вошел поэт Луциллий, через поколение – великий Лукреций, а также Цицерон, не устававший восхищаться Эннием. И не было у Энния соперника, пока во времена Августа за ту же тему римской истории не взялся этрусский пророк Вергилий. Соперничество двух поэтов все равно что противостояние двух светил: один не в состоянии ни затмить, ни вытеснить другого. Во всяком случае, в Риме времен императоров, когда имелась возможность видеть обе звезды сразу и сравнивать их, находились знатоки литературы, отдававшие предпочтение Эннию, несмотря на то, что его язык в то время звучал и воспринимался так, как в наши дни язык Ломоносова.

Ныне от 18 поэтических книг Энния сохранилось всего 600 разрозненных строк. Сгорела ли звезда Энния? Нет. Несколько лет назад среди обугленных свитков Геркуланума отыскали рукопись Энния. Будем верить, что звезда Энния взойдет и на нашем небосклоне.

Теренций. Если Сципион Старший покровительствовал Эннию, то Сципион Эмилиан был покровителем поэта младшего поколения – Теренция Афра (190–159 гг. до н. э.). Это второй классик римской комедии, которого в древности постоянно сравнивали с Плавтом. В комедиях Плавта звучали голоса разноликой римской улицы, герои же шести комедий Теренция, которые он успел создать за свою недолгую жизнь, заговорили, хотя и разговорным языком, но не толпы, а римских нобилей. Видимо, это и вызвало слухи, будто истинными авторами комедий Теренция были Сципион Эмилиан и его друг Лелий. Действуя в сюжетных рамках новой греческой комедии и подчиняясь ее канонам, персонажи Теренция выглядели людьми возвышенными, облагороженными. В его комедиях ставилась и раскрывалась проблема воспитания человека в духе гуманистических установок. В них почти нет грубых сцен, скабрезностей – всего того, что делало комедию привлекательной для обычного римского зрителя. Да и сентенции, звучащие из уст действующих лиц комедий Теренция, близки к греческим или просто заимствованы: «ничего сверх меры», «правда порождает ненависть», «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», «смелым помогает судьба», «за деньги я надежд не покупаю, а за надежду денег не плачу», «когда двое делают одно и то же, это уже не одно и то же».

Комедии Теренция, в отличие от пьес Плавта, уже несколько десятилетий спустя после его ухода из жизни сошли с подмостков, но ими продолжали восхищаться в образованных кругах и изучать в школах. По ним, созданным карфагенянином, римские юноши постигали литературный язык, которому в Риме начали придавать все большее и большее значение.

Красноречие. В эпоху великих римских завоеваний искусство убеждать было составной частью главного из римских искусств – искусства побеждать. Римские полководцы были одновременно и ораторами. Конечно же, они не произносили речей на поле боя, как это, по примеру Геродота и Фукидида, заставляли их делать римские историки, старавшиеся как-то избежать монотонности повествования. Но им постоянно приходилось использовать силу слова – как в собственном лагере, когда не удавалось поддерживать дисциплину наказаниями, и в переговорах с вражескими послами и военачальниками. Школой красноречия был сенат, где в дискуссиях, особенно по вопросам войны и мира, приходилось обосновывать свою точку зрения. Специфически римской областью приложения красноречия были патрицианские похороны, когда у гроба с телом отца, поставленного близ ростр, сын должен был произнести речь о его заслугах. И хотя погребальные речи состояли из сплошных восхвалений, умение их произносить не оставалось незамеченным и способствовало военной и политической карьере скорбящего сына.

В годы II Пунической войны златоустом в Риме считался Марк Корнелий Цетег. Энний, воспевая красноречие Цетега в «Анналах», назвал его красой римского народа и душой богини Свады (Убеждение). Римский пантеон не знал богини с таким именем. «Свада» – это неточный перевод имени греческой богини красноречия Пейфо, о которой на ее родине в Афинах писали, что ее Олимп – уста Перикла.

О силе речей младшего современника Цетега Катона можно судить по тому, что они погубили Карфаген, великий город с тысячелетней историей. За свою долгую жизнь Катон произнес множество речей, которые он, в отличие от его предшественников в ораторском искусстве, записывал. Через сто лет после смерти Катона величайший из римских ораторов Цицерон отыскал более 150 речей Катона и дал им такую оценку: «Кто был внушительнее его в похвале, язвительнее в порицании, остроумнее в изречениях, яснее в изложении и рассуждении?» Некоторые из речей Катона дошли до наших дней. Наиболее любопытна та из них, в которой радетель добрых старых нравов обрушивается на римских матрон, украшавших себя, в отличие от образцовых матерей и жен прошлого, драгоценностями, натиравшихся восточными благовонными маслами и бродивших по городу, вводя в соблазн квиритов. Обращаясь к сенаторам, Катон требовал, чтобы они призвали своих жен и матерей к порядку, и шутливо угрожал им судьбою греков, которые, дав своим супругам волю, вынуждены были заниматься женскими делами. Эта угроза говорит о том, что Катон читал комедию Аристофана или знал ее содержание. Но греческого ораторского искусства Катон не изучал и в своих речах не использовал его приемов. Его девиз: «Знай дело, слова найдутся». В отличие от Катона, его современник Гай Лелий, друг Сципиона Эмилиана, прошел греческую школу красноречия. Он прославился своими речами в сенате и выступлениями в суде. Лелий изъяснялся красиво и убедительно, но в его речах не чувствовалось страсти, темперамента, и поэтому ему не всегда удавалось добиться успеха. К тому же речи его звучали старомодно: призывая к восприятию достижений греческой культуры, к новому для Рима образу жизни, Лелий пользовался устаревшими словами.

История. Сохранение памяти о прошлом, так же как и красноречие, с давних пор считалось в Риме занятием, достойным патриция и угодным богам. Оно было в ведении жрецов-понтификов, которые вели из года в год записи, отмечая, не мудрствуя лукаво, кого из сограждан удостоили высшими почестями – избранием в консулы, преторы, цензоры, с кем из соседей вели переговоры, а с кем войны, какие знамения посылали римлянам боги и какие меры были приняты для предотвращения гнева небожителей. Эти записи делались на выбеленных досках (отсюда наше «альбом»), которые выставлялись на форуме для всеобщего обозрения, а потом хранились в храме в назидание потомству. Так что жрецы в свободные от жертвоприношений часы, выдвигая из ряда запыленных досок ту, которая была им нужна, могли узнать, что при таких-то консулах с чистого неба падали камни, а при других консулах на вилле такого-то сенатора родился теленок о двух головах. Непосвященным пользование этими досками воспрещалось.

Когда Рим вышел на мировую арену и римляне не без удивления узнали о существовании у других народов исторических трудов, появилась потребность дополнить погодные записи (анналы) историей. Казалось бы, чего проще! Добудь папирус или пергамент, бери стиль и пиши историю на своем родном языке! Но первый, кому пришло в голову это сделать, столкнулся с непредвиденными трудностями: оказалось, что в латыни, языке, которым он пользовался в быту и, не менее успешно, на форуме и в курии, почти не было слов для обозначения исторических и философских понятий и идей. И пришлось этому римлянину (имя его Фабий Пиктор) воспользоваться для написания римской истории греческим языком. Возникает вопрос, зачем он взялся за это, понимая, что его труд не будет прочитан преобладающей массой сограждан? Скорее всего, история Фабия Пиктора была адресована не читателям-соотечественникам, а сицилийским грекам, союзникам Рима в войне с Ганнибалом. Сам же этот труд, насколько он нам известен по пересказам, не содержал осмысления событий Ганнибаловой войны, а давал лишь их оценку с позиций римлянина, стремившегося доказать, что карфагеняне – это людоеды и чудовища, а римляне – честные и порядочные люди, которым выгодно помочь, не опасаясь каких-либо подвохов с их стороны.

У Фабия Пиктора отыскался последователь, римский сенатор, составивший историю по-гречески уже во время войн Рима с Персеем. Тогда в Риме было уже немало людей, которые знали греческий и могли оценить этот труд. Обращаясь к своим читателям, историк в предисловии просил простить ему ошибки в языке, которым он овладел не в полной мере. Естественно, Катон обрушился на соседа по сенатской скамье со всей колкостью своего красноречия: «Не знаешь языка, зачем пишешь и извиняешься!» Очевидно, именно тогда Катон задумал доказать, что история может быть написана и по-латыни.

Но прежде чем он успел осуществить свое намерение, в Риме появился настоящий историк. И, как и первый римский литератор, – не по своей воле! Правда, его не водили, как Ливия Андроника, по Италии в цепях, не показывали зевакам на триумфальной процессии. Он прибыл на корабле, забитом, как пифос сельдями, такими же, как он, заложниками, но, по воле музы Клио, пожелавшей, чтобы ей поклонялись и в Риме, его не отправили в болота Этрурии, где вскоре погибли почти все остальные пассажиры прибывшего в Остию корабля, а оставили в городе на семи холмах и поселили в доме Эмилия Павла, победителя македонского царя Персея. Этого пленника Рима звали Полибием. Впоследствии Цицерон скажет о нем: «наш Полибий».

Полибий, сын стратега Ахейского союза Ликорты, сам занимавший вторую по значению выборную должность в этом союзе, успевший побывать в качестве дипломата в Египте, потерял все, что имел у себя на родине в Мегалополе, но в варварском Риме он обрел досуг, столь необходимый для осмысления судеб человечества. Оказавшись приближенным к первым людям государства, он получил возможность стать очевидцем таких переломных событий, как разрушение Карфагена, Коринфа, война с Нуманцией. Начальник конницы у себя на родине, Полибий стал в Риме историком, охватившим в своем труде события всего круга земель. Без этого труда, ставшего в Риме недосягаемым образцом, история оставалась бы на уровне анналов или пропагандистского сочинения Фабия Пиктора.

«Всеобщая история» Полибия – ценнейший источник для понимания сложного пути взаимодействия средиземноморских культур (без нее эта глава вряд ли могла быть написана). Как человек и политик, приветствовавший обогащение Рима греческой культурой, Полибий надеялся на то, что и римляне, в свою очередь, будут рассматривать его родину не как «добычу римского народа», а как партнера, пусть и более слабого, но могущего дать победителям и новым владыкам мира то, чего им так не хватало, – культуру и образованность. И здесь его ждало двойное разочарование: римляне оставались потомками вскормленного волчицею Ромула, а его соотечественники, воочию убедившиеся в том, что такое Рим, видели в нем, Полибии, предателя.

В Риме Полибий столкнулся не только с поклонниками греческой культуры, такими, как семья, в которой он жил, но и с влиятельными политиками, которые, подобно Катону, видели во всем греческом угрозу старым добрым нравам и военному могуществу Рима. Слово «философ» было для них ругательством, чтение – пустой тратой времени, наука – надувательством, греческий образ жизни – развратом.

Полибий оказался свидетелем той устроенной претором Аницием драки греческих актеров, о которой уже говорилось выше. Был он очевидцем и другого эпизода, не менее показательного для оценки культурного уровня римлян середины II в. до н. э. Во время разрушения Коринфа легионеры сидели на картинах, шедеврах греческой живописи, играя в кости. Когда полководцу Муммию разъяснили, какова ценность картин, которые он считал размалеванными досками, был дан приказ: «Доски собрать, сосчитать и доставить в Рим. Если хоть одна пропадет, вас малевать заставлю».

Культурные перемены. Эти эпизоды не должны создавать впечатления, что Рим первой половины II в. до н. э. был городом только дикарей и невежд. Рядом с муммиями и анициями в городе жил Публий Сульпиций Галл, которому исполнение обязанностей претора, а затем консула не помешало изучать астрономию. В битве при Пидне он предсказал лунное затмение, чем способствовал победе римского оружия. Глава школы филологов Пергама Кратет примерно тогда же прибыл в Рим и, по неосторожности свалившись в клоаку, сломал ногу. Во время вынужденной зимовки в Риме он был окружен учениками, и они сумели применить полученные от него знания на практике, разделив на части главы поэм Невия и Энния.

Фактом большого культурного значения было появление в Риме первой значительной частной библиотеки. Она прибыла таким же образом, как Ливий Андроник, Теренций и многие другие чужестранцы, определившие культурное лицо города на семи холмах, – в качестве военной добычи. Но библиотека не разделила судьбу других трофеев Второй Македонской войны, которые пополнили государственную казну, а стала собственностью сыновей триумфатора. Трудно сказать, связано ли это было с отсутствием в Риме специального помещения для хранения книг или с непониманием того, что книги представляют ценность. Во всяком случае, в Риме появилась библиотека, которой могли пользоваться образованные люди из высшего общества.

Дом сыновей Эмилия Павла, среди которых вскоре выделился Сципион Эмилиан, стал местом, где собирались любители греческой литературы и философии. Это было первое объединение по культурным, а не по культовым или профессиональным интересам. В кружок Сципиона входили Полибий, Теренций, Гай Лелий и многие другие выдающиеся люди того времени.

Постепенно стал изменяться и внешний облик Рима. На Бычьем рынке, близ моста через Тибр, появился сохранившийся до наших дней круглый в плане храм с обегающими его мраморными колоннами явно работы греческого мастера. Украшению города способствовали статуи и другие памятники – трофеи римского оружия. Метелл Македонский, – тот самый, что разбил Андриска и ахейцев и привез из Македонии целый отряд бронзовых конных статуй, обнес портиками два храма. На месте снесенных хижин в городе появились сады. Но все же Рим II в. до н. э. еще не соответствовал своей роли столицы мировой державы.

Тексты

1. КАТОН СТАРШИЙ. РЕЧЬ 167 г. до н. э.

Авл Геллий, I, 23, 3–13

Некогда у римских сенаторов был обычай приходить в курию с одетыми в претексту сыновьями. Однажды в сенате обсуждалось какое-то важное дело, и оно было отложено на следующий день, и было решено, чтобы тот вопрос, который обсуждался, никто не разглашал до вынесения решения. И вот мать мальчика Папирия, который был с родителем своим в курии, стала расспрашивать сына, чем «отцы» занимались в сенате. Мальчик ответил, что он должен молчать и что об этом нельзя говорить. Женщину разбирало еще большее желание услышать ответ. Секретность дела и молчание мальчика привели в расстройство ее душу. Стала она приставать к нему все настойчивее и суровее. Тогда мальчик под натиском матери придумал веселый и прелестный обман. «В сенате обсуждалось, – сказал он, – что будет полезнее для государства, если один муж будет иметь двух жен или одна женщина выйдет замуж за двоих мужей». Услышав такое, матрона обмерла и, затрясшись, бросилась из дома к другим женщинам. И на другой День в сенат явилась целая депутация матрон. Плача и стеная, они умоляли, чтобы одна женщина выходила замуж за двух мужчин, а не один женился на двух. Сенаторы в курии недоумевали, откуда это смятение матрон и что это у них за странная просьба. Тогда мальчик Папирий вышел и рассказал отцам, как было дело, как мать его расспрашивала и что он ей ответил. Сенаторы, расхвалив твердость и сообразительность мальчика, постановили, чтобы впредь сыновья не ходили с отцами в курию, кроме одного Папирия. Мальчику же впоследствии была дано почетное прозвище Претекстат за благоразумное молчание и за благоразумные речи.

2. РИМСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО КАК НАИЛУЧШЕЕ

Полибий. Всеобщая история, VI, 11–13

В государственном устройстве римлян были все три власти, поименованные мною выше [монархия, аристократия и демократия], причем все было распределено между ними и при их помощи устроено столь равномерно и правильно, что никто даже из местных жителей не мог решить, аристократическое ли было правление все в совокупности, демократическое или монархическое. В самом деле, если мы сосредоточим внимание на власти консулов, государство покажется вполне монархическим и царским, если на сенате, – аристократическим, если, наконец, кто-либо примет во внимание только положение народа, он, наверно, признает римское государство демократией <…> Консулы, пока не выступают в поход с легионами, вершат все государственные дела, ибо все прочие должностные лица, за исключением народных трибунов, находятся в подчинении у них и в покорности. Они докладывают сенату дела, требующие обсуждения, и блюдут за исполнением состоявшихся постановлений <…> Они созывают народные собрания, вносят предложения, они же исполняют постановления, принятые большинством <…> Что касается сената, то в его власти прежде всего находится казна <…> Равным образом, сенат ведает рассмотрением всех государственных преступлений: изменой, заговором, изготовлением ядов, злонамеренным убийством <…> На обязанности сената лежит отправление посольств к какому-либо народу вне Италии с целью ли заключения мира или обращения за помощью или для передачи приказания, для принятия народа в подданство или для объявления войны <…> При всем этом остается место и для участия народа даже весьма влиятельного. Ибо только народ имеет власть награждать и наказывать <…> Смертные приговоры принимает только народ. Народ же дарует почести гражданам. Он же властен принять закон или отвергнуть его и, – что самое важное, – решает вопрос о войне и мире. Потом, народ утверждает или отвергает заключение союза, заключение мира, договоры. Судя по всему этому, всякий вправе сказать, что в римском государстве народу принадлежит важнейшая доля и что оно – демократия <…>. Хотя каждая власть имеет полную власть вредить другой, однако во всех ситуациях они обнаруживают подобающее единодушие и поэтому нельзя было бы указать лучшего государственного устройства <…>

3. ПАТРИЦИАНСКИЕ ПОХОРОНЫ

Полибий, VI, 53–54

<…> когда умирает кто-либо из знатных граждан, прах его вместе со знаками отличия относят в погребальном шествии на форум к так называемым рострам, где обыкновенно ставят покойника на ноги, дабы он виден был всем; в редких лишь случаях прах выставляется на ложе. Здесь перед лицом всего народа, стоящего кругом, всходит на ростры или взрослый сын <…> или же, если сына нет, кто-нибудь другой из родственников и произносит речь о заслугах усопшего и о совершенных им при жизни подвигах. Благодаря этому в памяти народа перед очами не только участников событий, но и прочих слушателей, живо встают деяния прошлого, и слушатели проникаются сочувствием к покойнику до такой степени, что личная скорбь родственников обращается во всенародную печаль. Затем после погребения с подобающими почестями римляне выставляют изображение покойника, заключенное в небольшой деревянный шкаф, в его доме на самом видном месте. Изображение представляет собой маску, точно воспроизводящую цвет кожи и черты лица покойника. Шкафы открываются во время общенародных жертвоприношений, и изображения старательно украшаются. Если умирает какой-нибудь знатный родственник, изображения эти несут в погребальном шествии, надевая их на людей, возможно ближе напоминающих покойников ростом и всем сложением. Люди эти одеваются в одежды с пурпурной каймой, если умерший был консул или претор, в пурпурные – если цензор, наконец, в шитые золотом, если умерший был триумфатор или совершил подвиг, достойный триумфа. Сами они едут на колесницах, а впереди несут пучки прутьев, секиры и прочие знаки отличия, смотря по должности, какую умерший занимал в государстве при жизни. Подошедши к рострам, все они садятся по порядку в креслах из слоновой кости <…> Далее, мало того, что оратор говорит о погребаемом покойнике, по окончании речи о нем он переходит к повествованию о счастливых подвигах всех прочих представленных здесь [слепками] покойников, начиная от древнейшего из них. Таким образом непрестанно возобновляется память о заслугах доблестных мужей <…>

Глава XIX

Ойкумена в пламени внешних и гражданских войн (111–79 гг. до н. э.)

Уже после заключения мира с побежденным Карфагеном в 201 г. до н. э., согласно которому карфагенянам запрещалось иметь военные корабли, римляне могли называть Внутреннее море круга земель «нашим морем». Положение Рима как владыки морей вскоре было подкреплено уничтожением военных флотов Македонии и Сирии. Парадокс возникшей ситуации заключался в том, что сами римляне были континентальным народом, моря не любили и в своей политике полагались не на флот, а на мощь сухопутной армии. Ко времени Гракхов в Средиземноморье не было ни одного враждебного Риму государства. Оставались лишь независимые племена в Галлии и Африке, за счет которых, как казалось, было нетрудно округлить свои владения. И в этом популяры проявляли не меньшую активность, чем их противники из лагеря нобилей.

В 125 г. до н. э., воспользовавшись конфликтом кельтского племени аллоброгов с давним римским союзником фокейской колонией Массилией, сенат объявил аллоброгам войну. Полководцем был назначен один из вождей популяров Фульвий Флакк. Перейдя через Альпы, уже никого в Италии не пугавшие, легионы вступили в земли кельтов, простиравшиеся до Океана. Аллоброги были разбиты в трех сражениях и обязались выплачивать Массилии дань. Близ Массилии в 122 г. до н. э. была основана крепость Аквы Секстиевы, ставшая опорным пунктом римской экспансии в этом регионе. В 121 г. до н. э. победы над галлами были отмечены триумфом. Перед триумфальной колесницей римского консула провели серебряную двуколку, на которой находился пленный варварский царь, поразивший римлян внешностью и блеском драгоценного оружия. Тогда же на местах сражений с аллоброгами были поставлены как памятные знаки побед каменные столбы. В 118 г. до н. э. между Альпами и Пиренеями появилась новая римская провинция – Галлия.

Одновременно римлянами были завоеваны и находившиеся на отшибе Балеарские острова. Во главе флота стоял один из представителей могущественного тогда рода Цецилиев Метеллов. Балеарцы выплыли навстречу римским триремам на грубо сколоченных плотах и засыпали чужеземцев градом камней из пращей, разумеется, не причинив им сколь-либо значительного вреда. Высадившиеся на берег легионеры поразили островитян дротиками и копьями и вынудили их отступить к холмам, где те скрылись в пещерах, служивших им жилищами. Победа над «пещерными людьми» была отмечена триумфом. Победитель получил прибавление к своему имени – прозвище Балеарский.

Югуртинская война. Наиболее упорное сопротивление римская агрессия встретила в Африке. За год до разрушения Карфагена скончался нумидийский царь Масинисса, давний союзник Рима. Чтобы ослабить усилившееся при Масиниссе нумидийское царство, Сципион Эмилиан разделил его между тремя сыновьями покойного. Однако после смерти двух третий стал единоличным правителем Нумидии. При его дворе жил племянник царя Югурта, юноша выдающихся способностей, любимец придворных. Опасаясь его, царь отправил Югурту на верную смерть под осажденную Нуманцию, в лагерь Сципиона Эмилиана. Но Югурта не погиб. Проявив величайшую воинскую доблесть, он вернулся во дворец. Вскоре царь умер, но при разделе царства Югурта был вновь обделен.

И Югурта решил действовать. Он убил одного из царских наследников, своего двоюродного брата. Другой бежал в Рим с жалобой на Югурту. Югурта отправил в Рим послов с самым убедительным доводом своей «правоты» – золотом. Перед этим веским аргументом склонился сенат. И это была первая «победа Югурты над римлянами. Такая же победа была одержана им над римскими послами, которым было поручено разделить Нумидию между Югуртой и его братом. Передел совершился таким образом, что Югурте досталась более населенная и богатая часть страны, граничащая с Мавретанией. Во главе подкупленного посольства стоял Луций Опимий, убийца Гая Гракха и Фульвия Флакка, поэтому весть о подкупе вызвала в Риме возмущение сторонников Гракхов, популяров.

Между тем Югурта, не удовлетворившись мирными победами, начал против брата войну с целью стать правителем всей Нумидии. Он осадил его столицу Цирту, надеясь взять ее до того, как прибудет в Рим отправленное братом посольство. Это ему не удалось. Но прибытие ответного римского посольства с повелением прекратить военные действия ему не помешало, хотя на словах Югурта выразил послам глубочайшее почтение и заявил о покорности сенату. Для правителя Цирты оставался единственный выход – бежать в Рим, но от этого его отговорили находившиеся в городе римские дельцы, обещавшие свою поддержку. В конце концов Цирта была взята Югуртой, а все ее взрослое население вместе с царем и римскими дельцами перебито.

Только после этого кампания против Югурты вылилась в настоящую войну. Первоначально действия римлян были неудачны: Югурта подкупал одного римского полководца за другим. Тогда сенат отправил в Африку Квинта Цецилия Метелла, известного безупречной честностью. Метелл применил тактику «выжженной земли», опустошая все на своем пути. В пустыне он захватил крепость Фалу – арсенал Югурты и место хранения царских сокровищ. Но сам Югурта ловко уходил от сражения, и война, вызывавшая в Риме все возраставшее раздражение, продолжалась.

Гай Марий. В этой достаточно сложной внутренней и внешней ситуации приверженцы политической линии Гракхов обретают вождя. Им стал Гай Марий. Сын римского всадника из Арпина (в Лации), необразованный, хотя уже в юности проявивший военный талант, он был обречен на вторые роли в обществе, где у власти стояли выходцы из патрицианских родов. Его политической карьере способствовали влиятельные Цецилии Метеллы. В 119 г. до н. э. Марий – трибун, в 115 г. до н. э. – претор, затем проконсул Испании, легат Метелла в Нумидии (109 г. до н. э.). Но консульство Марию было закрыто, как и объявил ему без обиняков его начальник и покровитель Метелл. Однако Марий сделался консулом вопреки Метеллу, будучи избран народным собранием в Риме (107 г. до н. э.).

Первое консульство Мария было ознаменовано реформой, которая изменила состав римской армии и укрепила ее боевую силу. До этого воинская служба в легионах была доступна лишь обеспеченным гражданам, способным приобрести оружие, с которым они и являлись на призывные пункты. По новому закону в армию могли призываться и неимущие, пролетарии. Оружием их снабжало государство. Одновременно увеличивался срок службы. На протяжении следующего столетия он достиг 25 лет. Легион, доведенный до 6200 воинов, отныне делился не только на манипулы, но и на более мелкие тактические подразделения – когорты. Новый легион был к тому же мощнее, чем прежний. В конце римской республики римская армия состояла из 20 легионов.

Между полководцем и новым профессиональным войском складывались отношения, создававшие угрозу стабильности общества: армия служила полководцу; это от него воины получали награды во время службы и земельные участки по ее окончании; армия могла стать орудием для завоевания политической власти.

Нумидия, где Гай Марий появился в том же 107 г. до н. э., была не лучшим местом для испытания реорганизованной армии. Ведь Югурта, верный своей тактике, по-прежнему уходил от сражений, нанося короткие и чувствительные удары там, где его не ожидали. Только через год война была окончена с помощью хитрости: Югурта был захвачен, когда гостил у тестя – царя мавров. Осуществил операцию захвата Луций Корнелий Сулла – легат Мария, в будущем его заклятый враг. После того как Югурту показали римлянам в триумфальной процессии, он был казнен в Мамертинской тюрьме на форуме (1 января 104 г. до н. э.).

Триумф Мария над Югуртой был также его триумфом над нобилитетом, хотя и несколько омраченным тем, что к поимке Югурты оказался причастным нобиль Сулла.

Кимврские войны. Новая угроза Риму возникла с севера. В заальпийскую Галлию, южная часть которой, как уже говорилось, стала римской провинцией в 113 г. до н. э., вторглись воинственные племена кимвров и тевтонов, покинувшие места своего обитания на севере из-за катастрофического изменения природных условий. В первом же сражении в 105 г. до н. э. было уничтожено две римские армии, которыми командовал нобиль, консул 106 г. до н. э. И взоры римлян вновь обратились к победителю Югурты, которого нобили с презрением называли новым человеком». Вопреки обычаям, Марий был заочно избран консулом на 103 г. до н. э., а затем и на 102 г. до н. э.

В битве при Аквах Секстиевых в 102 г. до н. э. Марий разгромил тевтонов. А зимой того же года, когда Альпы становятся труднопроходимыми, в Италию перешло целое племя кимвров и обосновалось на побережье Адриатического моря, в области венетов. Марий подвел сюда свои легионы, и варвары предложили ему сразиться в любой из угодных дней. Марий избрал туманный и ветреный день и так расположил свое войско на широкой равнине, чтобы ветер дул кимврам в лицо, а блеск римского оружия и доспехов слепил им глаза. В битве пало 60 000 кимвров и столько же было взято в плен. Плененными оказались одни мужчины, – их жены, матери и дочери, поставив телеги в круг, долгое время бились топорами и пиками, а затем задушили своих детей или разорвали их на части, сами же стали наносить друг другу смертельные удары.

Второе восстание рабов на Сицилии. Одновременно римлянам пришлось столкнуться с новым восстанием рабов. Начавшись в 104 г. до н. э. близ Капуи, оно перекинулось в Сицилию и охватило остров. Восставшие провозгласили царем сирийца Сальвия, пользовавшегося авторитетом опытного гадателя. Одновременно с отрядами Сальвия, провозгласившего себя Трифоном, в западной части острова действовала другая армия рабов, во главе которой стоял киликиец Афинион. Две армии объединились. Но вскоре Трифон погиб. Афинион стал единоличным правителем. Появляясь перед воинами в пурпурном одеянии и золотой короне, с серебряным жезлом в руке, он призывал их мстить за гибель Трифона и обрушивал ярость на тех рабов, что медлили к нему присоединиться.

Дважды удалось Афиниону одерживать победу над римскими легионами. Но в 101 г. до н. э. римский консул вызвал рабского царя на поединок и победил его. Вскоре после этого пало последнее убежище рабов. Рабам Сицилии под страхом смерти было запрещено носить и пользоваться оружием даже для защиты стад от волков.

Беспорядки в 100 г. до н. э. в Риме. В это время выделились как вожаки плебса народные трибуны Луций Аппулей Сатурнин и Гай Сервилий Главция. В 100 г. до н. э. Сатурнин пытался провести через народное собрание закон, снижающий цену продаваемого городскому люду хлеба до минимума. Противники этого на самом деле опасного для государства закона разрушили мостики, по которым проходили голосующие, разбросали урны. Закон не прошел. Но было принято предложение о наделении ветеранов Мария землей в Африке и о переделе земель, отвоеванных у кимвров. В принятии этого закона был заинтересован сам Марий. Согласно постановлению, сенаторы обязаны были поклясться, что не будут выступать против закона. Клятву принесли все, кроме патрона Мария Метелла Нумидийского, удалившегося в изгнание.

Политическая борьба обострилась. На народных собраниях сторонники Сатурнина и Главции добивались перевеса в голосовании с помощью дубин и устраняли своих противников, используя кинжалы. После одного из таких скандалов сенат объявил чрезвычайное положение. Сатурнин, Главция и их сторонники заперлись в храме на Капитолии. Расправиться с ними было поручено консулу Марию, который осадил захваченное своими сторонниками здание в надежде сохранить им жизнь. Но оптиматы взобрались на кровлю и перебили безоружных противников черепицами.

Политическая борьба в середине 90-х гг. I в. до н. э. В середине 90-х гг. до н. э. после недолгого затишья нарушается политическое равновесие между двумя господствующими сословиями Рима – сенаторами и всадниками, то, что в Риме называли «согласием сословий». Сенаторы и всадники были солидарны по многим вопросам внутренней политики (например, они в равной мере противостояли аграрным и демократическим реформам). Однако их интересы сталкивались в провинциях, где они выступали как конкуренты в ограблении местного населения. Этим обстоятельством нередко пользовались демократически настроенные политические деятели, вбивавшие клин между всадниками и сенаторами.

В конце 90-х гг. до н. э. всадники использовали против сенаторов могучее оружие, которое им в свое время передал Гай Гракх, – суд, и многие виднейшие деятели сенатской партии были осуждены всадническими судами на изгнание. Даже победитель сицилийских рабов избежал этой участи лишь разорвав на себе тунику и показав шрам от раны, нанесенной мечом Афиниона.

Стремясь выбить из рук противников опасное оружие, сенаторы вступили в переговоры с Ливием Друзом Младшим, стоявшим во главе демократических сил, и предложили ему компромисс: удовлетворение его требований в обмен на передачу судебной власти сенаторам. Ливий Друз внес как единый законопроект хлебный закон, закон о выведении колоний на еще не разделенные земли и закон судебный, оформив их как отдельные пункты, и добился его принятия. «После меня, – говорил Ливий Друз, – останутся неподеленными только неба свод и топь болот». Друз также завязал сношения с предводителями союзников, обещая им гражданские права. Реакцией политических противников Ливия Друза на его программу была отмена всех проведенных им законов и убийство.

Союзническая война. Устранение народного трибуна и угроза расправы над его сторонниками вызвали вооруженное восстание римских союзников, известное в древности как Союзническая война (90–88 гг. до н. э.).

Над Римом нависла страшная опасность. По численности союзники превосходили римлян и не уступали им в военной организации. К восставшим примкнули портовые города Италии, а именно через них Рим поддерживал связь с провинциями, от доходов которых и от торговли с которыми он в то время уже зависел.

Восставшие действовали отдельными крупными отрядами, объединенными затем в две армии во главе с двумя военачальниками (по образцу консулов). Они создали сенат, созывавшийся в городке Корфинии, столице вновь образованного италийского государства, чеканили золотую монету, на которой был изображен символ Италии бычок (считалось, что само слово «Италия» происходит от «вителлус» – бычок), прижавший рогами к земле извивающуюся римскую волчицу. Положение Рима становилось все более угрожающим. По словам римского историка, «тога мирного времени сменилась военным плащом».

Против италиков были посланы лучшие полководцы – Марий и Сулла, но и им не удалось добиться перевеса на полях сражений. Не раз италики одерживали победы над римскими легионами. К тому же ухудшение продовольственного положения из-за прекращения торговли грозило голодными бунтами. В этих условиях сенат был вынужден в 88 г. до н. э. издать закон, по которому те из союзников, которые в течение шестидесяти дней сложат оружие, получали римское гражданство. Большая часть италиков воспользовалась предоставленной им возможностью выйти из войны, но некоторые обитатели горных районов продолжали сражаться еще несколько лет.

Распространение прав римского гражданства на италиков имело далеко идущие последствия. Из города-государства Рим начал превращаться в государство общеиталийское. Все его свободное население становилось римскими гражданами и могло оказывать влияние на решение политических вопросов. Но уступка Рима италикам, вырванная ими героической борьбой, в значительной части обесценивалась тем, что новых граждан, превосходящих по численности старых, включили в десять вновь созданных триб. При голосовании в собраниях по трибам (трибутным комициям) это давало им всего десять голосов, тогда как старые граждане обладали 35 голосами.

Новый противник на Востоке. Уступка Рима италикам была ускорена новой угрозой с Востока. Уже за десятилетие до Союзнической войны на восточном горизонте появился противник, грозивший стать новым Ганнибалом. Это был Митридат VI Евпатор (120–64 до н. э.) – царь небольшого эллинистического государства Понт, столицей которого была греческая колония Синопа. Влияние Рима распространялось и на эту отдаленную часть Малой Азии, и предшествующие цари Понта, а также и мать Митридата царица Лаодика послушно выполняли волю сената. Но Митридат уже в юности покинул Синопу и завязал сношения с вождями племен Кавказа, с городами и варварскими царями Таврики, стремясь создать державу, объединяющую все побережье Понта Эвксинского, включая и Вифинию с ее проливами. Как и Ганнибал, Митридат VI был полиглотом и мог изъясняться на языках народов, которых мечтал включить в свою державу. Его окружали талантливые греческие советники, лелеявшие планы освобождения Малой Азии и Балканского полуострова от римского ига.

Добившись власти не только в Синопе, но и в Пантикапее, где он стал наследником последнего боспорского царя Перисада, Митридат захватил также Колхиду и получил, женившись на дочери царя Тиграна, поддержку Армении. Золото Колхиды давало возможность Митридату вмешиваться и в италийские дела. У римлян были основания подозревать, что союзники чеканили монету из золота Митридата.

Римскому господству на Востоке угрожало не только войско Митридата во главе с греческими военачальниками (Рим справлялся и с более сильными противниками), но и лютая ненависть населения восточных провинций, готового оказать Митридату поддержку людьми и материальными ресурсами. Приняв позу «освободителя», как за столетие до него Рим, Митридат начал действовать в римских провинциях. Он разослал по всем городам письма с обещанием свободы и приказом перебить у себя всех римлян. Открыть эти письма надлежало в один и тот же день, и жители провинций истребили за один этот день 380 до 80 000 римских граждан, обосновавшихся здесь как землевладельцы, откупщики, торговцы (88 г. до н. э.).

Марий или Сулла? Рим больше не мог бездействовать. Враждующие политические группировки были едины в том, что надо воевать против Митридата и вернуть оказавшуюся в его руках римскую провинцию Азию (бывшее Пергамское царство). Расходились они лишь в том, кто должен возглавить войско: ставленник аристократии Сулла или престарелый Гай Марий – глава популяров и кумир римских всадников.

Марий привел в действие народный трибунат. Красноречивый и энергичный народный трибун 88 г. до н. э. Сульпиций Руф провел через народное собрание ряд мер, выгодных плебсу, италикам и Марию: уравнение в правах старых и новых граждан, амнистию и, наконец, передачу командования над армией Гаю Марию.

Между тем легионы, готовые к отправке на Восток, уже ждали своего командующего Суллу в Кампании. Сулле, бежавшему в свой лагерь, не стоило больших трудов объяснить солдатам, что на Восток, если они выполнят решение народного собрания, будут направлены другие легионы и добыча достанется им. Так был впервые приведен в действие механизм, в создании которого главную роль сыграл Марий: профессиональная армия, преданная полководцу, сводила на нет итоги любого голосования.

Армия под командованием Суллы двинулась на Рим. «И тут, – говорит греческий историк, – произошла встреча противников, в первый раз в Риме, не в ходе междоусобной распри, но по-настоящему, под звуки труб, в окружении знамен, по военному обычаю». После короткой схватки Рим был взят римской армией; многие сторонники Мария погибли. Отрубленную голову Сульпиция Руфа выставили на рострах как трофей победителей и предвестие грядущих расправ. Гаю Марию удалось бежать в Африку и укрыться в руинах Карфагена. Римский историк писал: «Марий, взирающий на Карфаген, и Карфаген, видящий Мария, могли служить друг другу утешением».

Первая война против Митридата. Тем временем Митридат, изгнав из Малой Азии верных Риму царей Вифинии и Каппадокии и разбив стоявшие на его пути римские войска, переправился с огромным 300-тысячным войском, 130 боевыми колесницами и тремя сотнями кораблей на Балканский полуостров. При его поддержке в Афинах захватил власть философ Аристион, осуществивший радикальные демократические преобразования. Но успехи Митридата оказались непрочными. В 87 г. до н. э. Сулла с войском высадился в Эпире и, совершив поход в Беотию, нанес поражение полководцу Митридата Архелаю. Началась осада Афин, длившаяся несколько месяцев. На изготовление осадных орудий пошли вырубленные по приказу Суллы знаменитые рощи Ликея и Академии. 1 марта 86 г. до н. э. город был взят приступом и отдан на разграбление легионерам. Было пролито уже море крови, когда Сулла отдал приказ прекратить резню, заявив, что щадит «живых ради мертвых» (то есть ради древней славы Афин).

Между тем свежее войско Митридата вступило в Македонию и соединилось с остатками войска Архелая. В решающей битве при Херонее (86 г. до н. э.) Сулла одержал победу, и Митридату пришлось оставить Грецию.

Господство марианцев. В Италии тем временем к власти пришли сторонники Мария. Сразу же после ухода Суллы консул Луций Корнелий Цинна через народное собрание отменил его законодательные акты. Был принят закон о распределении новых граждан по всем трибам и объявлено о возвращении изгнанников. Но в народном собрании вскоре взяли верх сулланцы. Под страхом смерти Цинна и его сторонники покинули Рим и стали собирать войско.

Вскоре Рим оказался в осаде отрядов Цинны и вернувшегося из Африки беглеца Гая Мария. К Цинне и Марию примкнуло много италиков. Город страдал от голода и вспыхнувшей эпидемии. Массами к осаждающим стали перебегать рабы, а также и рядовые воины. Сенат был вынужден открыть консулу городские ворота. Вслед за Цинной в Рим вступил Марий. Пять дней длилась расправа над политическими противниками. «При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, а лишь страх и трепет», – писал впоследствии Плутарх.

Консулами на новый год были избраны Цинна и Марий (в седьмой раз). Через несколько дней после избрания Марий умер, и на его место был избран один из марианцев, который, проведя закон о лишении Суллы полномочий командующего, во главе нового войска выступил на Восток.

Завершение войны с Митридатом. Сулла продолжал войну против Митридата, не получая из Рима никакой поддержки и ни перед кем не отчитываясь. Недостаток финансов и Сулла и Митридат восполняли, беспощадно грабя население. На остров Хиос полководец Митридата наложил контрибуцию в 2000 талантов, а когда эту сумму внесли не полностью, население было обращено в рабство и выселено в Колхиду. Сходным образом действовали и Сулла, и высадившийся в Греции со своим войском марианский полководец.

Поскольку многие воины марианской армии перебежали к Сулле, полководец не решился вступить в сражение с Суллой, да и с Митридатом не рискнул искать встречи на Балканах, а поторопился через Македонию перебраться на территорию Малой Азии. Разбив Митридата у Пропонтиды, марианское войско продвинулось на территорию Пергама.

Потерпевший поражение и в Греции, и в Малой Азии, Митридат обращается к Сулле с предложением мира. Желание поскорее вернуть себе захваченную марианцами Италию побудило Суллу заключить с царем мир. Осенью 85 г. до н. э. Сулла и Митридат встретились в городе Дардане и договорились о прекращении военных действий. Митридат обязывался очистить захваченные им царства, уплатить контрибуцию в 3000 талантов и передать римлянам часть флота.

Война в Италии. Собрав с населения Азии контрибуцию, всемеро превышавшую ту, что была уплачена Митридатом, Сулла весной 83 г. до н. э. высадился с 40-тысячным войском на юге Италии. Здесь к нему вскоре примкнул юный Гней Помпей с двумя набранными во владениях отца легионами. У марианцев была армия, много большая по численности. Но им не хватало авторитетного руководителя: Цинна к тому времени был убит взбунтовавшимися легионерами. По пути к Риму владельцы поместий, разоренные бегством рабов, встречали Суллу как освободителя.

Правда, сторонники Мария попытались организовать сопротивление и в Риме начались расправы над суллианцами, но на полях сражений удача не сопутствовала марианцам: в двух сражениях они были разбиты Суллой.

Между тем к Риму подошли полчища самнитов, не примкнувшие ни к Сулле, ни к Марию. Вождь самнитов, объезжая на коне самнитские отряды, кричал, что пришла пора разрушить ненавистный город – «этот лес, в котором скрываются волки, расхитители свободы Италии».

Сулла одержал над самнитами победу и вступил в Рим.

«Таблицы мертвых». Учредив в Риме игры по случаю победы над самнитами и расправившись с пленниками, Сулла впервые в Риме (и, кажется, в истории) приступил к уничтожению политических противников по заранее составленному списку (это новшество получило название «проскрипции» от глагола «проскрибере» – вписывать). Деревянные доски с начертанными на них именами лиц, объявленных вне закона, выставлялись на форуме – их стали называть «таблицы мертвых». Каждый мог убить внесенного в список и получить за это огромную награду – два таланта. Всякий скрывший осужденного подвергался казни. Всего было истреблено 90 сенаторов и 2600 всадников, но кроме того немало других людей, чье богатство внушало зависть и вожделение. На проскрипциях – так были названы преследования по спискам – разбогатели многие приближенные Суллы и его вольноотпущенники. Именно тогда заложил основу своего богатства выходец из древнего рода Публий Лициний Красс.

Дети и внуки проскрибированных лишались прав гражданства и имущества, но их рабы получали свободу и вводились в число граждан, чтобы оказывать Сулле поддержку в народном собрании. Эти новые граждане назывались Корнелиями (по родовому имени Суллы). И конечно же, в первую очередь были вознаграждены ветераны Суллы. Не менее 100 000 из них получили земли. Свободных земель в Италии не было, и пришлось пустить на раздачу не только имения проскрибированных, но и земельные владения городов, оказывавших поддержку марианцам или в этом подозреваемых. Земля городов Пренесте, Флоренции, Сульмона была целиком передана ветеранам.

Еще раньше любившие порядок римляне не просто грабили вражеские города, чтобы исключить риск что-либо упустить, не заметить, они опустошали их планомерно. Теперь же был создан механизм расправ не над чужеземцами, а над собственными гражданами. С помощью этого механизма укреплялось положение политической партии. Конечно же, в древности не было ни партийных съездов, ни партийных билетов. Но было открыто то, что скрепляло сторонников партий: конфискованное имущество политических противников или просто богатых людей, которое отходило организаторам политических репрессий. В «таблицах мертвых» Суллы преобладали люди богатые – римские всадники, крупные землевладельцы, дельцы.

Диктатура Суллы. Расправившись с врагами и вознаградив сторонников, Сулла получил права диктатора без указания срока полномочий (82 г. до н. э.).

Раньше диктаторы выбирались в Риме в момент грозящей государству опасности на шесть месяцев. В это время Риму не угрожало ничто. Сулле предоставлялась неограниченная власть для издания законов и обустройства государства, и он воспользовался ею, чтобы устранить из римской конституции любые элементы демократии.

Были ограничены полномочия народных трибунов, главных проводников интересов малоимущего римского гражданства. Отныне народные трибуны могли вносить в народное собрание лишь законопроекты, одобренные сенатом. Власть народных трибунов становилась формальной. Были отменены хлебные законы. Народным собраниям надлежало безоговорочно принимать Корнелиевы законы, проводившиеся в интересах нобилитета и Суллы. Сенат, согласно этим законам, превращался в высший административный орган и судебную инстанцию. Число сенаторов было удвоено (до 600 членов), при этом в нем оставались лишь те, кто поддерживал Суллу. Ограничивалась власть консулов. Отныне она распространялась лишь на Италию и ближайшие к ней провинции. Факчески была уничтожена должность цензоров. Судебная власть, отнятая у всадников, переходила к сенаторам. Всадникам было также отказано в сборе откупов с провинции Азии.

Проведя все эти законы, в 79 г. до н. э. Сулла внезапно даже для своих сторонников отказался от власти и, став частным лицом, удалился в поместье. Сулла был единственным римлянином, дважды завоевавшим Рим с помощью войска, и первым, кто добровольно отказался от власти. Последний акт вызывал в древности большее удивление, чем первый, поскольку, казалось, противоречил одной из главных черт характера Суллы – его неуемному честолюбию. Но, официально отказываясь от власти, Сулла знал, что сохраняет ее, ибо оставался страх перед ним и верными ему легионами и «корнелиями». Созданный Суллой механизм власти был настолько прочен, что мог действовать и без его вмешательства. И даже после смерти Суллы (78 г. до н. э.), когда тело его было поглощено пламенем погребального костра, римские граждане не почувствовали, что обрели свободу.

Тексты

1. ИЗБРАНИЕ ГАЯ МАРИЯ КОНСУЛОМ

Саллюстий. Югуртинская война, 73, 4–7

Для военачальника знатность, ранее служившая ему украшением, стала причиной ненависти, напротив, низкое происхождение Мария усиливало к нему расположение. Впрочем, отношение к каждому [Мстеллу или Марию] определялось больше пристрастием враждующих сторон, чем их достоинствами и недостатками. Кроме того, мятежные магистраты возбуждали чернь, на всех сходках обвиняли Метелла в уголовном преступлении, превознося доблести Мария. В конце концов они так распалили народ, что все ремесленники и сельские жители, чье состояние создается трудом рук их, бросив работу, толпами сопровождали Мария и ставили его избрание выше своих собственных интересов. Так после поражения знати, спустя много лет консулат доверяют новому человеку.

2–3. НАЧАЛО СОЮЗНИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ

Веллей Патеркул, II, 13–14

Затем с промежутком в несколько лет в трибуны вступил Ливий Друз, человек в высшей степени благородного происхождения, исключительного красноречия и редкой честности… Он стремился восстановить былую славу сената, вернув ему судебную власть, отнятую у всадников. Последние приобрели ее благодаря законам Гракхов по отношению ко многим знатнейшим и к тому же ни в чем не повинным людям. Они осудили по закону о вымогательстве, несмотря на вопли граждан, П. Рутилия, человека наиболее достойного не только в своем веке, но и во все времена. Во всем том, что затем Друз предпринимал в интересах сената, он встречал противодействие сенаторов, не понимавших, что предложенное Друзом в пользу плебса было как бы приманкой, чтобы, соблазнив толпу меньшим, добиться большего <…> Тогда, поскольку его благие намерения не осуществлялись, мысль Друза склонилась к дарованию прав гражданства Италии. Когда, намереваясь это осуществить, он возвращался с форума с огромной и нестройной массой граждан, которая его всегда сопровождала, во дворе дома его сразил удар в бок. Убийство Друза вызвало давно уже назревавшую Италийскую войну.

Аппиан. Гражданские войны, I, 35–36

После Флакка и Гракха трибун Ливий Друз, человек очень знатного происхождения, также обещал, по просьбе италийцев, снова внести закон о даровании им гражданских прав. Это было главное пожелание италийцев, так как они рассчитывали, что этим способом они тотчас станут из подвластных полновластными. Ливий, подготавливая к этому народ, приманивал его на свою сторону тем, что организовал много колоний в Италии и Сицилии, выведение которых хотя и было решено с давних пор, однако не было приведено в исполнение. Сенат и всадников, враждовавших тогда между собой, Ливий пытался примирить законопроектом, одинаково приемлемым для тех и для других. Не имея возможности открыто вернуть судейские должности сенату, он придумал следующую уловку. Из-за происходящих тогда распрей число сенаторов едва доходило до 300. Ливий предложил прибавить к ним столько же сенаторов из числа всадников, руководствуясь знатностью происхождения, так что на будущее время суды состояли из совокупности всех шестисот лиц. Ливий присоединил к своему законопроекту еще то, чтобы члены сената производили расследование по делам о взяточничестве, по которому тогда почти неизвестно было привлечение к суду, настолько взяточничество вошло в обычай и было беспрепятственно распространено. Ливий в своем законопроекте имел в виду и сенаторов и всадников, но случилось обратное тому, на что он рассчитывал. Сенат был в высшей степени раздражен тем, что в его состав войдет такое большое число членов из всадников <…> В свою очередь всадники опасались, чтобы, при таком угодничестве Ливия, суды не перешли на будущее время от всадников в ведение исключительно сената <…> И зависть к более влиятельным из числа всадников овладела всеми прочими. Сверх того они были возбуждены еще тем, что должны были снова всплыть обвинения во взяточничестве, которые, как они были уверены, были уничтожены с корнем, и притом в их интересах.

Таким образом, в ненависти к Друзу сошлись и всадники и сенаторы, несмотря на свою враждебность друг к другу. Один лишь народ ликовал при мысли о выведении колоний. Но италийцы, ради которых Друз главным образом придумал все это, испугались закона о выведении колоний. Они боялись, как бы у них немедленно же не были отняты те общественные римские земли, которые не были еще поделены и которые одни из них возделывали, отчасти захватив их насильственным путем, отчасти скрытно. При этом италийцы сильно беспокоились и о своих собственных землях. Этруски и умбры, которые испытывали те же опасения, что италийцы, и которые, как думали, были привлечены консулами в Рим под предлогом выступить с обвинением против Друза, а на самом деле – с целью его убить <…>

Таким образом, Друз был убит во время исполнения им должности трибуна <…>

4. ПРИСЯГА ВОССТАВШИХ СОЮЗНИКОВ

Диодор, 37

Клянусь Юпитером Капитолийским, римской Вестой и отцом моего государства Марсом. Клянусь животворящим солнцем и землею, кормящими животных и растения. Клянусь богами, основавшими Рим, и героями, распространившими его могущество. Клянусь, что друзья и недруги Ливия Друза будут моими друзьями и недругами. Клянусь, что я не буду щадить ни своей жизни, ни своих детей и родителей, ничего своего, лишь бы быть полезным Ливию Друзу и тем, кто принес ему присягу. А если по закону Ливия Друза приобрету римское гражданство, я буду считать Рим своим отечеством, а Друза – своим великим благодетелем.

Глава XX

Римская держава (70–60-е гг. I в. до н. э.)

Смена поколений. Со смертью Суллы заканчивается первый этап гражданских войн в Риме. Начинается новый, не менее ожесточенный. Ушло поколение великих полководцев Мария и Суллы, политических борцов Сатурнина, Ливия Друза Младшего и Цинны. Оружие и политические страсти были унаследованы теми, кто родился во время Югуртинской или Кимврских войн, кто в годы противоборства Мария и Суллы были мальчиками и юношами. Лишь немногие из них участвовали в битвах на стороне Мария или Суллы и успели проявить свои ораторские способности.

Сулла при жизни внушал такой страх, что ему оказывали поддержку и те, кто не был его сторонником, но предпочитал им считаться, извлекая из этого выгоды. Смерть Суллы освободила этих людей от их обязательств, и они сняли маски. Среди популяров, замаскировавшихся под оптиматов, был и консул 78 г. до н. э. Эмилий Лепид. Он объявил о своих намерениях отменить сулланские законы, вернуть власть народным трибунам, реабилитировать родственников проскрибированных и вернуть им конфискованное имущество. Военной опорой Эмилия Лепида стало восстание мелких землевладельцев Этрурии, поднятое с целью возвратить земли, переданные ветеранам Суллы.

Однако римское общество не было готово к реставрации демократии. Слишком многих связал Сулла своими подачками. Большинство было бы не против возвратить досулланские политические порядки, но при сохранении всего того, что им досталось во времена Суллы, – земель, рабов, недвижимого имущества. Поэтому движение Лепида потерпело поражение. Встреченный у стен Рима полководцами Суллы и оттесненный ими, Лепид бежал в Этрурию, а оттуда в Сардинию, где вскоре умер. Победители не стали преследовать сторонников Лепида.

Искра гражданской войны, не найдя в Италии питательной почвы, погасла, едва вспыхнув. Но пламя разгорелось в Испании.

Серторианское движение. Испания с давних времен была очагом освободительного движения. Ее население дольше обитателей других провинций сопротивлялось сначала карфагенской, а затем римской агрессии. Именно поэтому один из вождей марианской партии, какое-то время от имени марианского правительства управлявший Испанией, после победы Суллы вернулся в Испанию и превратил ее в марианскую крепость. Серторий создал войско из иберов, обучив его по римскому образцу, и образовал сенат из италийских беглецов. К Серторию после поражения Лепида привел один из его легатов, Марк Перперна, уцелевшую часть армии. Тогда же помощь Серторию обещал и царь Митридат.

Опасность отпадения Испании была столь велика, что сенат отправил в Испанию две армии. Одну возглавил Квинт Цецилий Метелл, сын Метелла Нумидийского, другую – Гней Помпей. Оба они изматывали силы Сертория, не решаясь вступить с ним в открытое сражение. Когда же оно состоялось, Гней Помпей был разбит. Положение спасла пришедшая на подмогу армия Метелла. Но в лагере Сертория не было единства. Эмигранты из Рима проявляли недовольство высоким положением в войске иберов. В 72 г. до н. э. Серторий был убит во время пира заговорщиками, возглавляемыми Перперной. После этого большая часть иберов разошлась по домам. Перперна был разбит Помпеем, взят в плен и казнен. В руки Помпея попала и переписка, которую вел Серторий со своими тайными сторонниками в Риме. Помпей, понимая, какую она представляет опасность для развития гражданских междоусобиц, не открывая писем, бросил их в огонь.

Это была последняя попытка Испании добиться независимости. В ходе Серторианской войны, длившейся четыре года, страна была опустошена, многие города разрушены. Массами нахлынули римские колонисты, занявшие лучшие земли.

Начало новой войны с Митридатом. Войной в Испании, связавшей римлян, воспользовался Митридат, не оставлявший планов сокрушить римское могущество. Началу войны (74 г. до н. э.) предшествовала долгая дипломатическая и военная подготовка. Царь Понта укрепил отношения с Арменией, оказав своему тестю, армянскому царю Тиграну II Великому, поддержку в расширении его владений на востоке и на юге за счет Парфии и державы Селевкидов. Тигран укрепился в Месопотамии, Капподокии и Киликии, захватил часть Сирии. Ближе к новым владениям была передвинута царская резиденция. Столицей стал вновь построенный на границе Армении и Месопотамии город Тигранокерта.

Обеспечив себе тыл, Митридат договорился с пиратами, создавшими в то время как бы особую державу и господствовавшими на морях от Боспора до Столпов Геракла. Связь с пиратами позволила царю заключить соглашение с Серторием, который направил к Митридату инструкторов для оказания помощи в реорганизации его войска по римскому образцу.

Поводом к войне послужило завещание царя Вифинии Никомеда III, по которому его царство отходило Риму. Митридат выступил защитником интересов сына Никомеда и, не завершив реорганизации армии, двинул ее и флот на осаду хорошо укрепленного города Кизика. Осада была длительной. Город готов был уже сдаться, когда римский лазутчик, незаметно проплыв на надутом козьем мехе среди кораблей Митридата, принес в Кизик весть о том, что им на подмогу идет римская армия во главе с консулом Лицинием Лукуллом. Не взяв Кизика, Митридат отвел свое войско, страдавшее от голода и эпидемии.

Восстание Спартака. И именно в это время в Италии вспыхнуло небывалое по масштабам восстание под руководством Спартака. Через сто пятьдесят лет, начиная свой рассказ об этом событии, историк Флор писал: «Можно даже перенести позор войны с рабами. Ведь обделенные судьбою вовсе, они все же могут считаться людьми, хотя и второго сорта, но усыновленными благами нашей свободы. Но я не знаю, каким именем назвать войну, которая велась под предводительством Спартака, потому что рабы были воинами, гладиаторы – начальниками. Одни люди низкого положения, другие – самого подлого, они приумножили своими издевательствами наши бедствия».

Война началась с восстания гладиаторов в древнейшей из гладиаторских школ Италии, в Капуе. Нескольким десяткам гладиаторов удалось вырваться на свободу, и они двинулись к Везувию, принимая в свои ряды рабов с многочисленных вилл Кампании. Покрытая лесом гора стала для восставших крепостью, которую вскоре осадило римское войско во главе с претором. Среди воинов Спартака были рабы, знавшие местность лучше, чем римляне, и они указали восставшим выход – через жерло бездействующего кратера. Спустившись вниз с помощью лестниц, сплетенных из виноградных лоз, восставшие прошли незамеченными в римский лагерь и перебили воинов.

Обладая боевым оружием, гладиаторы в том же 73 г. до н. э. еще дважды наносили поражения римским войскам и опустошили весь юг Италии от Нолы до Метопонта. Под руководством Спартака и его друзей – германцев Крикса и Эномая – были созданы конница и сильное пешее войско, действовавшее несколькими отрядами.

Вопрос о дальнейших действиях вызвал среди повстанцев разногласия: Спартак, понимая силу римлян, предлагал вывести армию из Италии, Крикс же считал более разумным нанести удар по Риму. Между тем Рим, собравшись с силами, направил против восставших два консульских войска. У горы Гарган римляне разбили отряд Крикса. Спартак, совершив погребение павших по этрусско-римскому обычаю (заставил пленных римлян сражаться у могил как гладиаторов), двинулся с остальной армией на север и разбил в Северной Италии войско обоих консулов. Путь через Альпы был открыт, но Спартак, по неясным причинам, им не воспользовался и повернул войско на юг.

Спартак шел к Сицилии. Имя его гремело в Италии. С трудом нашелся полководец, согласившийся возглавить римские легионы. Это был видный сулланец Публий Лициний Красс, обладатель колоссального денежного состояния и массы рабов, прославившийся в ходе прокрипций и в сомнительных денежных операциях. Чтобы укрепить пошатнувшуюся дисциплину, он осуществил в одной из вверенных ему частей децимацию (казнь каждого десятого). В результате его стали бояться больше, чем Спартака.

С победными боями Спартак достиг крайнего юга Италии. Пираты обещали ему корабли для переправы в Сицилию, но обманули. Тем временем подошел Красс и приказал перегородить перешеек рвом от моря до моря и насыпать мощный вал. Однако Спартак в грозовую ночь преодолел это препятствие и двинулся к Брундизию в надежде перебраться в Грецию. В походе в войске Спартака снова обнаружились разногласия, часть воинов отделилась и сразу же была уничтожена следовавшим по пятам Крассом.

На помощь Крассу сенат срочно вызвал войска из провинций. Непрерывно прибывали корабли со свежими отрядами. Узнав об этом, Спартак изменил свой план и повернул войско навстречу римским легионам. В 71 г. до н. э. в решающем ожесточенном сражении Красс одержал победу над Спартаком, и 6000 спартаковцев попали в плен. Пленные были распяты на крестах вдоль дороги, ведущей из Капуи в Рим.

Реформа 70 г. до н. э. и процесс Верреса. Подоспевший тем временем Помпей уничтожил остатки армии Спартака. Так в Риме оказалось два соперничающих полководца, готовых вступить в открытый конфликт. Но все обошлось компромиссом. Победители Спартака были выбраны консулами на 70 г. до н. э. и под давлением поднявших голову противников Суллы отменили ряд его наиболее непопулярных законов. Была восстановлена власть народных трибунов и цензоров. Новые суды были составлены из всадников, сенаторов и верхушки плебса.

Именно тогда выдвинулся на политической арене популярный оратор Марк Туллий Цицерон, взявший на себя роль обвинителя в процессе над сулланцем Берресом, наместником провинции Сицилии того времени, когда на остров пытался перебраться Спартак. Цицерон вскрыл чудовищные злоупотребления Верреса, занимавшегося грабежом и вымогательствами, и подчеркнул, что такое было возможно только потому, что судом безраздельно владели сенаторы. Защитники Верреса, не в силах опровергнуть факты грабежа, просили у суда снисхождения, поскольку Веррес не допустил в Италию Спартака. Но Цицерон опроверг и этот довод, доказав, что наместник преследовал как агентов Спартака честных римских граждан и ничем не проявил себя в качестве стража провинции. Еще до решения суда Веррес ушел в изгнание, сохранив значительную часть награбленного.

Золотая пора пиратства. Морской разбой – одна из древнейших мужских профессий. Еще в греческом мифе описаны морские разбойники тиррены, охотники за людьми. Однажды они захватили красавца юношу в надежде продать подороже и привязали его к мачте, а он взял и выпустил из себя лозы с листьями и виноградными гроздьями, ибо в облике юноши был сам бог Дионис. В ужасе попрыгали пираты в море и превратились в дельфинов.

Видимо, создателем этого мифа был человек, оказавшийся в лапах пиратов и призывавший на них гнев богов. Но пираты богов не боялись и действовали все наглее и наглее. Золотой порой пиратства стала вторая половина II в до н. э. и первая треть следующего, I в. до н. э. Никогда еще в истории круга земель не были для них созданы лучшие условия для обогащения, чем в это время.

Грозой пиратов восточной части круга земель была островная республика Родос, обладавшая сильным торговым и военным флотом. Родосцы приструнили пиратов, и они в страхе бросили свое ремесло и стали пасти скот в горах Киликии. В III – первой половине II в. до н. э. Родос был верным союзником Рима, и римляне рвение родоссцев в охране безопасного мореплавания одобряли и поддерживали. Но еще в 166 г. до н. э., чтобы ослабить Родос, римляне объявили свободным портом небольшой остров Делос. Здесь не брали, в отличие от Родоса, пошлин, и сюда, в обход Родоса, потянулись торговцы – прежде всего живым товаром.

И забросили киликийцы своих овец и баранов, вышли в море и занялись более прибыльным дедовским ремеслом, пользуясь покровительством обосновавшихся на Делосе римских работорговцев и римских наместников, с которыми делились добычей. Так было до тех пор, пока Митридат Евпатор не взял пиратов в долю: он сам стал им платить полноценным колхидским золотом. И поняли римляне, какой промах они совершили, предпочтя сотрудничество с пиратами дружбе с Родосом, но было уже поздно.

Став союзниками Митридата, пираты распространились по всему Средиземноморью. В 72 г. до н. э. вождь пиратов Гераклион пустил на дно римскую флотилию, после чего стал появляться в Сиракузах, центре римского наместничества в Сицилии, всего на четырех лодках, и никто не осмеливался на него напасть. Два года спустя подручный Гераклиона высадился в Сиракузах и, заняв часть города, разослал отряды для грабежа вилл. Тогда же подчиненный правителю Сицилии остров Липара перестал платить налоги Риму, ибо был обложен данью пиратами. Римляне опять отправили против пиратов флотилию под предводительством претора Марка Антония Критского. Пиратов удалось несколько потеснить. Но они не остались в долгу, уничтожив в главном порту Рима, Остии, другую римскую флотилию. К тому же они совершили набег на виллу Антония, сожгли ее и взяли в плен сестру римского командующего.

Помпей и пираты. Так, уничтожив почти всех соперников на суше, Рим обрел опаснейшего противника на морях. В Италии, уже зависевшей от поступления заморского хлеба, наступил голод: торговцы опасались выходить в море. В страхе перед пиратами римские сенаторы вынуждены были проводить жаркое лето в Риме, ибо пока еще разбойники в городе на семи холмах не появлялись.

Сенат объявил в 67 г. до н. э. в первый и в последний в истории раз войну пиратам, назначив главнокомандующим лучшего римского полководца Гнея Помпея. Вся акватория круга земель с побережьем островов и полуостровов была разделена на 30 частей – округов. Во главе каждого округа стоял начальник эскадры, подчиненный Помпею. Операцию начали одновременно и завершили через сорок дней. На Внутреннее море была наброшена сеть, и пираты в нее попались: были уничтожены 1300 пиратских судов, захвачены 400 кораблей (в том числе 90 настоящих военных), в сражениях погибло 10 000 пиратов, 20 000 попало в плен. На веслах пиратских кораблей было немало тех, кого пленили разбойники, и они получили свободу. Да и самих пиратов Помпей, против обыкновения, не стал распинать на крестах, а вернул в Киликию к овцам и баранам, позаботившись лишь о том, чтобы были разрушены неприступные горные крепости.

Война с Митридатом и Тиграном. Еще до этого возобновилась война Рима с Митридатом и его союзником Тиграном. Лукулл настиг армию Митридата, отступавшую от стен Кизика, и разбил ее. Митридату удалось вернуться в Синопу с незначительными остатками войска, и Лукулл в 73 г. до н. э. повел свои легионы к понтийским землям сушей, через труднопроходимые горы, где еще не ступала калига римского воина. Здесь можно было ожидать засады в любом ущелье. Да и тяготы наступления в пересеченной и безводной местности вызывали все возраставший ропот легионеров. Но неожиданность нападения, обеспечившая в сходной ситуации победу Ганнибалу над римлянами, принесла успех, больший, чем можно было ожидать. Разбитый в нескольких битвах у себя на родине, Митридат бежал в сопровождении всего лишь 2000 всадников в Армению, к своему тестю Тиграну.

Лукулл продолжал наступление, понимая, что промедление позволит Митридату собраться с силами (ведь он еще владел Колхидой, Северным Кавказом и Таврикой, и людские его ресурсы были почти не тронуты). И это принесло новую победу. Пала столица Тиграна Тигранокерта. В руки римлян попала огромная добыча. Однако Митридату удалось уйти на север, и война, таким образом, продолжалась.

Между тем в Риме назревало недовольство Лукуллом. Он действовал слишком самостоятельно, не соблаговолив даже сообщить сенату о своих планах. Особенно же были возмущены им откупщики и дельцы, грабежу которых в римских восточных провинциях Лукулл, с целью сохранения прочного тыла, препятствовал. В этих условиях сенат принял решение не продлевать Лукуллу полномочий для окончания войны, а передать их Помпею, только что завершившему войну с пиратами.

После нескольких месяцев подготовки и собирания сил Помпей во главе римской армии вступил в пределы Понта. К этому времени Митридату удалось собрать 30-тысячное войско, но, понимая, что оно не подготовлено к войне с римскими легионами, царь отступил на восток для соединения с войском своего союзника Тиграна. Помпею удалось отрезать отступавшим путь и во время ночного нападения на их лагерь почти полностью уничтожить (66 г. до н. э.). Митридат с несколькими спутниками бежал в Колхиду.

Римляне в Закавказье. Победители вступили в Армению, уверенные, что там им будет оказано сопротивление. Но Тигран, расторгнув союз с Митридатом, отдал себя и свое царство в распоряжение Помпея. Оставив Тиграну корону, Помпей отнял у Армении все ее обширные владения, наложил огромную контрибуцию и повел войско в Закавказье.

К востоку от Колхиды, находившейся под властью Митридата и управляемой его сыновьями, лежала Иберия (современная Грузия), населенная земледельцами, обитавшими в селениях и городах, в которых, по свидетельству греческих историков, были «даже дома с черепичными крышами, рыночные площади и другие сооружения, воздвигнутые по правилам архитектуры». Иберами управляли цари, избираемые из числа высшей знати и крупных землевладельцев. Привилегированное положение занимали также жрецы и воины. Основная масса сельского населения жила родами, в которых общим имуществом ведали выборные старейшины. На плечи сельского населения ложилось содержание царя, его двора и войска.

Низовья реки Кира (Куры) и побережье Каспийского моря занимали многочисленные племена, известные в древности как албанцы. Климат Кавказской Албании был в высшей степени благоприятен для занятия земледелием. По сведениям древних авторов, на прилегающих к Каспийскому морю землях удавалось получать два-три урожая в год, несмотря на то, что поля никогда не оставляли под паром и вспахивали не железными плугами, а деревянными сохами. Во главе всех двадцати шести албанских племен стоял один правитель, но каждое из племен говорило на своем языке и имело своего царя. Общеалбанское ополчение состояло из 60 000 пехотинцев и 22 000 всадников.

Когда римское войско тремя колоннами двигалось на пути из Армении в Иберию, на него напали албанцы. Отразив нападение, римляне весной 66 г. до н. э. достигли долины Куры. Иберийский царь Арток согласился пропустить римлян через свои владения, надеясь обрушиться на них во время похода из своих горных крепостей. Разгадав его намерения, Помпей осадил и захватил две иберийские крепости близ впадения в Куру Арагви. Арток отступил за реку Пелор, но, как только подошли римляне, подчинился Помпею и выдал ему в качестве заложников своих сыновей.

Чтобы обезопасить себе тылы, Помпей начал войну с албанцами. В течение нескольких дней римляне двигались по безводной степи, утоляя жажду водой из десяти тысяч взятых в поход бурдюков. Албанцы дали бой легионам у реки Абанта – притока Куры. Самому Помпею пришлось вступить в единоборство с братом албанского царя. В битве, в которой, согласно преданию, сражались пришедшие на помощь албанцам амазонки, римляне взяли верх, но до Каспийского моря не дошли, опасаясь, видимо, не столько встречи с главными силами албанцев, сколько столкновения с парфянами, выступившими в поход против Армении.

Весть о захвате римлянами Иберии и о появлении у берегов Колхиды римского флота вынудила Митридата покинуть колхидский город Диоскуриаду (Сухуми) и двинуться на север, через Кавказский хребет в Боспорское царство. Помпей не стал преследовать Митридата, а направился в Сирию, уже очищенную от армянских гарнизонов.

Новые римские провинции. После ухода из Сирии армян она находилась в состоянии полного упадка. Богатейшая из стран Востока безнаказанно разорялась арабами. Сирийские города переходили от одних правителей к другим. В Антихии правили потомки Селевка, оспаривая друг у друга власть. На просьбу одного из них, Антиоха Эпифана, утвердить его правителем Сирии Помпей ответил, что он не может возвратить власть тому, кто не сумел ею воспользоваться. Так Селевкиды, под властью которых Сирия находилась 260 лет, были низвергнуты и к числу римских провинций прибавилась еще одна – Сирия. Помпею потребовался целый год для изгнания из Сирии арабов и отвоевания городов, захваченных отдельными правителями.

Лицом к лицу с Римом оказалась Иудея. Там в это время внутри царского дома шла борьба за власть между братьями Гирканом и Аристобулом, а партия фарисеев добивалась отмены царской власти. Фарисеи направили делегацию к Помпею, и он распорядился, чтобы иудеями правил первосвященник. Царь Аристобул подчинился этому решению, но иудейская армия отказалась повиноваться. Войско Помпея захватило Иерусалим. Противники римлян укрепились на храмовой скале и защищали ее в течение трех месяцев. Но силы были неравными. Знаменитый храм Иерусалима был разграблен. Захваченные ранее Иудеей греческие города были отделены от Иудеи и присоединены к Сирии. Аристобул был объявлен первосвященником.

К римским владениям были присоединены Вифиния и Понт, формально считавшиеся самостоятельными государствами. Армения, Иберия и Колхида также попали в зависимость к Риму.

«Здесь закололся Митридат». В то время когда Помпей действовал в Сирии и воевал с иудеями, Митридат, не сломленный поражениями, готовился к новой решительной схватке с Римом. Если раньше центрами антиримского сопротивления были Карфаген, Коринф, Пелла, Афины, Синопа, то в 64–63 гг. до н. э. последним прибежищем противников Рима стал город на берегу Боспора Киммерийского, с именем которого вот уже как несколько столетий связывались доставляемый в Грецию хлеб и дорогие сорта рыбы. Заняв акрополь Пантикапея, на горе, которая доныне носит имя Митридат, шестидесятисемилетний царь разрабатывал план повторения похода Ганнибала нанесения по Риму удара через Альпы, но не с помощью нумидийцев и испанских иберов, а силами скифов, сарматов и кельтов (со скифами, считавшимися со времен Дария неодолимыми, царь уже заключил союз, дав их правителям в жены своих дочерей).

Но боспорским грекам, получавшим доходы от торговли хлебом и рыбой, планы великого противника Рима были чужды. Они не хотели воевать с римлянами. Они хотели с ними торговать. Первым на сторону Рима переметнулся город Фанагория, расположенный по ту сторону Боспорского пролива, на Таманском полуострове. Его правитель, носивший благородное имя Кастор, предал царя: он не только захватил город, но и выдал римлянам находившихся там сыновей Митридата. Предательство было высоко оценено Римом: Фанагория единственная из городов получила свободу и независимость.

Примеру Фанагории последовали Феодосия и Херсонес. Их возмущение Митридату удалось подавить, но тут замыслил измену его сын Фарнак. К Фарнаку присоединились даже наиболее верные Митридату италийские перебежчики, а вслед за ними и вся армия, флот. С высоты акрополя Митридату как-то предстало целое море голов тех, что поддержали Фарнака. Оставался яд, но он не подействовал, так как Митридат десятилетиями принимал противоядия. И царь подставил шею под меч своего верного телохранителя. «Здесь закололся Митридат», – написал Пушкин на корабле, провожая взглядом место гибели великого противника Рима и крушения его планов.

Бурлящий Рим. В те годы, когда Лукулл и Помпей, ведя войны на Востоке, расширяли пределы Римской державы, ее столица напоминала бурлящий котел. В 70 г. до н. э. было возвращено значение народным собраниям. Занятие же выборной должности в это время открывало путь к обогащению в невиданных ранее масштабах. Честолюбивые политики рвались к власти любой ценой. В этих условиях имел значение голос каждого гражданина, и голоса эти открыто покупались и продавались. За избирателями ухаживали. Им угождали. Их развлекали цирковыми играми и дорогостоящими гладиаторскими боями. И, разумеется, не скупились на обещания. Для кандидатов сочинялись специальные трактаты, рекомендующие, какими способами надо добиваться голосов. Коррупция становилась предметом научной разработки.

Восходящими политическими звездами в те годы были Цезарь, Катилина и Цицерон – люди, совершенно разные по характеру, но бесспорно талантливые, если не сказать гениальные.

Политическая карьера Гая Юлия Цезаря, выходца из захудалого патрицианского рода, началась в годы господства врага римской аристократии Гая Мария. Для покровительства мальчику Цезарю у Гая Мария были чисто личные причины. Он был его дядей, точнее, супругом сестры матери Цезаря. Тринадцатилетний юнец стал одним из жрецов Юпитера. Родство с Марием обеспечило юноше выгодный брак с дочерью преемника Мария могущественного Корнелия Цинны. С приходом к власти Суллы брак с Корнелией стал невыгодным и едва не привел к гибели Цезаря, отказавшегося развестись с женой (кажется, это был первый и последний принципиальный поступок в его жизни). В изгнании Цезарь выказал не только железную волю, но и талант актера. Будучи пленен пиратами, он прикинулся ученым «не от мира сего» и, обманув их бдительность и войдя в доверие, сохранил свободу действий. Воспользовавшись ею, он организовал захват пиратского корабля и самовольно, без разрешения наместника ближайшей провинции, распял на крестах благоволивших к нему разбойников.

Цезарь возвратился в Рим и стал целенаправленно добиваться высшей власти в государстве, используя для этого все – и мужское обаяние, и дружеские связи, и недюжинные ораторские способности. Объявив себя противником сулланской конституции и «популяром», он в кругу сулланцев восхищался политическим талантом Суллы, а обращаясь к народу, подчеркивал свое родство с Марием и приверженность его идеям. В 65 г. до н. э., когда Красс был цензором, а его неоплатный должник Цезарь – квестором, на Капитолии ночью кто-то выставил трофеи Гая Мария. И все понимали, что эту демонстрацию организовал Гай Цезарь, а Красс ей не воспрепятствовал.

В этом же году в первые ряды политических деятелей выдвинулся и Луций Сергий Катилина. Мы знаем об этом человеке только со слов его злейших недругов, но и их характеристики создают образ человека неординарного, способного своими дарованиями увлечь и заворожить или вызвать ненависть и зависть: «Луций Катилина происходил из знатного рода и отличался большою силою духа и тела, нравом же скверным и развращенным. Еще мальчишкою он полюбил междоусобицы, резню, грабежи, гражданские смуты, в них и закалил себя смолоду. Телом был невероятно терпелив к голоду, к стуже, к бессоннице. Духом – дерзок, коварен, переменчив, лицемер и притворщик, готовый на любой обман, жадный до чужого, расточитель своего; в страстях необуздан, красноречия отменного, мудрости невеликой. Неуемный, он всегда рвался к чему-то чрезмерному, невероятному, слишком высокому».

Катилина был кумиром римской аристократической молодежи, которая ходила за ним по пятам. Противники обвинили Катилину в вымогательстве в провинции и одновременно в попытке прийти к власти насильственным путем. И тогда Катилина выдвигает радикальные лозунги: отмена долгов и передел земель. И если земля в это время плебеев мало интересовала (выгоднее было оставаться в Риме и продавать свои голоса), то задолженность была всеобщим бедствием, и Катилина мог рассчитывать на успех.

Почуяв нешуточную угрозу, римское всадничество, в руках которого находились ростовщические операции, выдвигает своего кандидата – блестящего оратора Марка Туллия Цицерона. Цицерон построил свою избирательную кампанию в прямо противоположном Катилине направлении, объявив себя защитником интересов имущих прослоек римского общества, союза сенаторов и всадников («согласия сословий»). Не будь Каталины с его программой, «новому человеку» Цицерону никогда бы не попасть в сенат: Катилина поднял Цицерону цену.

В консулы вместе с Цицероном прошел сторонник Катилины Гай Антоний. Цицерон предусмотрительно привлек Антония на свою сторону, отказавшись в его пользу от выгодного наместничества в Македонии. Разумеется, Катилина, человек непреклонной воли, не оставил надежды на власть. Но, действуя без должной конспирации, он дал в руки Цицерона ряд фактов (или подозрений), которые тот сумел силой своего красноречия раздуть, представив как заговор, угрожающий самому существованию римского государства.

После выступления Цицерона в сенате Катилина вынужден был покинуть Рим и отправиться в Этрурию, где у него были сторонники, готовые оказать ему поддержку силой оружия. Вслед за тем по обвинению Цицерона была схвачена группа сторонников Катилины. Сенат приговорил их к смертной казни. За смягчение наказания (сохранение жизни и высылку из Рима) выступил один Цезарь, что в глазах многих сделало его тайным соучастником заговора. Цицерон мог считать себя спасителем отечества. Против Катилины в Этрурию было послано консульское войско во главе с Антонием. В ожесточенном бою отряд Катилины был разбит, и сам он, храбро сражаясь, разделил судьбу своих сторонников.

Наряду с выступлением Лепида, войной с Серторием, заговор Катилины был еще одним эпизодом гражданских войн, но он не имел непосредственного продолжения, ибо вовлеченным в конфликт политическим группировкам удалось прийти к компромиссу.

Тексты

1. СЕРТОРИАНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

Аппиан. Гражданские войны, I, 108–112

После смерти Суллы, а затем Лепида Серторий совместно с еще одним войском из италийцев, которое привел к нему полководец Лепида Перперна, намеревался, по-видимому, идти походом на Италию. Это и случилось бы, если бы сенат, испуганный этим, не послал в Испанию войско помимо там бывшего [под командованием Метелла] Помпея, человека еще молодого, но прославленного своими действиями при Сулле <…> С началом весны враждующие стороны выступили друг против друга: Метелл и Помпей с Пиренейских гор, Серторий и Перперна – из Лузитании. Стычка произошла около города Сукрона. При ясном небе слышался страшный гром, мелькали невиданные молнии, но враги, как опытные в военном деле, отнеслись к этому без всякого страха, и резня с обеих сторон была жестокой, пока Метелл не обратил в бегство Перперну, а Серторий одержал победу над Помпеем, причем последний был опасно ранен в бедро копьем <…>

В следующем году [74 г.] римляне послали в Испанию два новых легиона. С ними и со всем старым войском Метелл и Помпей снова спустились с Пиренейских гор к Иберу. Серторий и Перперна вышли к ним навстречу из Лузитании. В это время многие из войска Сертория стали перебегать к Метеллу.

Разгневанный этим Серторий жестоко и по-варварски поносил перебежчиков и этим навлек на себя ненависть. Всего же более обвиняло Сертория войско в том, что он вместо римлян стал привлекать на службу в качестве копьеносцев кельтиберов, поручал им должности телохранителей, отстранив римлян. Упреки в неверности были для войска невыносимы, коль скоро ему приходилось служить под начальством римских врагов. Задевало солдат всего более и то, что они из-за Сертория, как оказывалось, нарушали верность своей родине, а между тем сам же Серторий обвинял их в неверности <…> Между тем и кельтиберы, придравшись к этому, надругались над римлянами как над лицами, потерявшими доверие. При всем этом римляне все-таки не уходили окончательно, нуждаясь в Сертории: не было в то время человека более воинственного, более удачливого, чем он. Поэтому-то и кельтиберы называли Сертория вторым Ганнибалом, которого они считали из всех бывших у них полководцев самым смелым и самым хитрым.

2. Наставление по соисканию консульской должности

Квинт Туллий Цицерон брату Марку. 64 г. до н. э.

Подумай, в каком государстве ты живешь, чего добиваешься, кто ты. Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не каждый день, спускаясь на форум. «Я – человек новый, добиваюсь консульства, это – Рим». Новизне своего имени ты чрезвычайно поможешь славой красноречия <…> Тот, кого признают достойным быть защитником консуляров, не может считаться недостойным консульства <…>

Позаботься о том, чтобы было ясно, что у тебя есть многочисленные друзья из разных сословий. Ведь в твоем распоряжении то, чем располагали немногие новые люди: <…> многие люди из любого сословия, которых ты защищал <…> а кроме того, многочисленные юноши, привлеченные к тебе изучением красноречия, и преданные многочисленные друзья, ежедневно посещающие тебя.

Постарайся сохранить это путем увещеваний и просьб, всячески добиваясь того, чтобы те, кто перед тобой в долгу, поняли, что не будет другого случая отблагодарить тебя, а те, кто в тебе нуждается, – что не будет другого случая обязать тебя. Новому человеку также весьма может помочь благосклонность знатных людей, особенно консуляров. Полезно, чтобы сами те, в круг и число которых ты хочешь вступить, считали тебя достойным этого круга и числа.

Всех их нужно усердно просить, перед ними ходатайствовать и убеждать их в том, что мы всегда разделяли взгляды оптиматов и менее всего добивались расположения народа, и если мы, как казалось, говорили в угоду народу, то мы делали это для привлечения на свою сторону Гнея Помпея для того, чтобы он, чье влияние так велико, относился к нашему соисканию дружественно или, во всяком случае, не был противником его.

Кроме того, старайся привлечь на свою сторону знатных молодых людей или хотя бы сохранить тех, кто к тебе расположен. Они придадут тебе много веса… Сделай так, чтобы они знали, какое большое значение ты им придаешь <…>

Соискание должностей требует действий двоякого рода: одни должны заключаться в обеспечении помощи друзей, другие – в соискании расположения народа. Старания друзей должны рождаться от услуг, одолжений, давности дружбы, доступности и приветливости. Но при соискании это слово «друзья» имеет более широкое значение <…> К числу друзей ты должен относить всякого, кто проявит хотя бы некоторое расположение и внимание к тебе, всякого, кто будет частым посетителем твоего дома <…> Затем, нужно приложить все усилия к тому, чтобы всякий близкий и совсем свой человек, затем и члены трибы, соседи, клиенты, даже вольноотпущенники и, наконец, твои рабы любили тебя и желали тебе наибольшего значения, ибо почти все разговоры, создающие общественному деятелю имя, исходят от своих.

Затем надо приобрести друзей всякого рода: для придания себе блеска – людей, известных должностным положением и именем, которые если и не способствуют привлечению голосов, придают соискателю некоторый вес; для обеспечения своего права – должностных лиц, а из них особенно консулов, затем народных трибунов; для получения голосов центурий – людей выдающегося влияния. Прежде всего склони на свою сторону тех, кто благодаря тебе получил или надеется получить голоса трибы или центурии или же какую-нибудь выгоду <…>

Затем нужно обратить внимание на город в целом, на все коллегии, округа и соседства <…> Затем думай и помни обо всей Италии, расписанной и распределенной на трибы, чтобы не допустить существования муниципии, колонии, префектуры и, наконец, места в Италии, в котором бы у тебя не было достаточной поддержки.

Глава XXI

Союз ради могущества и его распад

Трехглавое чудовище. Вскоре после победы над пылким неудачником Катилиной, которого Цицерону удалось представить чудовищем, готовым поджечь Рим и перерезать всех от мала до велика, с востока прибыл Помпей, отметивший трехдневный триумф с необычайной помпой. Победитель провел по городу цвет всей Азии, представителей едва ли не всех ее народов со странно звучавшими для римского уха именами, а также семерых сыновей Митридата, сына Тиграна, провез трон и скипетр Митридата, его статую из чистого золота, всю его коллекцию драгоценных камней, огромное число повозок с золотом и серебром. Сам победитель стоял на жемчужной колеснице в потертой тунике, которую, однако, до него носил сам Александр Македонский. По окончании церемонии Помпей переоделся в тогу и, как простой гражданин, вернулся в свой дом, ожидая, что сенат в благодарность за победы утвердит все сделанные им на Востоке распоряжения и даст его воинам участки в благодатной Италии. Но сенат не торопился навстречу победителю ни в одном из его пожеланий. И тогда Помпей обратил близорукий взор свой на Гая Юлия Цезаря, только что вернувшегося из Испании, где он ограбил всю область, населенную лузитанами, но так и не расплатился с кредиторами, среди которых был крез Рима Красс. Цезарю удалось сделать невозможное – примирить Красса с Помпеем, вражда которых не утихала десять лет. Красс, недовольный сенатом, рассчитывал, что с помощью Цезаря и Помпея ему удастся осуществить заветную мечту – войти в историю победой не над беглыми рабами, а над каким-нибудь восточным владыкой.

Цезарь поначалу подумывал взять в кампанию и Цицерона, успевшего к тому времени описать свои подвиги и благодеяния отечеству в книге «О своем консульстве». Но возгордившийся Цицерон колебался, чью принять сторону. Да и союз с ним мог бы отшатнуть от Цезаря тех, кто не простил великому оратору беззаконной расправы над катилинариями. Так что решили действовать втроем, подали друг другу руки и обещали использовать все свои средства и влияние на то, чтобы избрать на 59 г. до н. э. консулом Цезаря, который и должен добиться утверждения распоряжений Помпея на Востоке и всех его обещаний своим ветеранам.

Коллегой Цезаря по консулату стал ставленник сената Бибул, пытавшийся противодействовать Цезарю и налагавший вето на его распоряжения. Но Цезарь действовал таким образом, словно он единоличный консул, и это вызвало у римлян, еще не разучившихся шутить, соответствующую реакцию: консульство Цезаря и Бибула стали называть «консулатом Юлия и Цезаря». А между тем за ним все более и более явно проглядывал тайный сговор Цезаря, Помпея и Красса. Союз трех вошел в историю как «первый триумвират», защитники республики называли его «трехглавым чудовищем». Так что взамен мифического «чудовища» Катилины, победу над которым Цицерон приписал себе и сплоченному им «согласию сословий», вырисовывалась трехголовая гидра со всепроникающими щупальцами власти и денег. И Цицерон, осознав это, рвал на себе волосы, предвидя, что ему вскоре придется расплатиться и за свою славу, и за свои колебания: ведь он мог стать четвертым!

Цезарь же, как обещал, провел выгодные Помпею законы и укрепил с ним союз, отдав в жены свою дочь. После окончания консульства Цезаря ему была выделена в качестве провинции Цизальпийская Галлия, которую в свое время защитил от вторжения варваров Гай Марий. Было ясно, что Цезарь использует эту провинцию как базу для походов, которые поставят его как завоевателя Запада рядом с завоевателем Востока Помпеем.

Едва Цезарь покинул Рим, как там началась возглавляемая его приверженцами – популярами – кампания против Цицерона. Великого оратора и «спасителя отечества» проклинали на всех углах как убийцу римских граждан. Его обливали грязью не фигурально, а физически – бросая в спину ее комки. Народ принял решение изгнать Цицерона из Рима (за допущенное в 62 г. до н. э. нарушение закона о праве приговоренного к смерти на апелляцию к народному собранию), а его дом снести, воздвигнув на его месте храм Свободы.

Войны Цезаря в Галлии. В Риме с давних пор существовала формула вступления в брак: «Куда ты, мой Гай, туда и я, твоя Гайя». Ее произносила невеста в знак того, что от полного подчинения отцу она переходит под власть мужа. Эти же слова могла бы произнести и Римская держава в тот день, когда Цезарь выступил во главе всего лишь двух легионов в свою провинцию, ибо новоявленный «супруг» в неуемной погоне за славой и богатством вовлек Рому в такую пучину бедствий, по сравнению с которой гражданские войны времен Суллы могли бы показаться детской забавой. И более того, этот человек с глазами цвета стали и уже проглядывавшей сквозь густые волосы лысиной – знаком то ли тяжких раздумий, то ли неумеренных любовных похождений – станет могильщиком республики и основателем монархического режима. Это от его имени произойдут наши слова «царь», «кесарь» и немецкое «кайзер».

Но пока Цезарь шел к Альпам с твердым намерением не ограничиться ролью наместника Цизальпийской Галлии, а расширить римские владения за счет соседней с римской провинцией Галлии Трансальпийской, населенной независимыми кельтскими племенами, еще не знавшими, что этот человек уничтожит их многовековую культуру, заставит забыть своих богов и свой язык.

Впоследствии, уже после покорения Галлии, завоеватель, оказавшийся прекрасным стилистом, напишет книгу, само название которой говорит и о его политическом таланте. Цицерон написал книгу «О своем консульстве», а когда был разрушен его дом – другую книгу, «О моем доме». Цезарь был честолюбив не менее, чем Цицерон, но свою книгу назвал скромно: «Комментарии о Галльской войне». Да и само изложение повел от третьего лица: «Цезарь пошел», «Цезарь договорился», «Цезарь разбил». Такая форма создавала видимость объективности. Фальсификация хода войны была тонкой, не бьющей в глаза. Но все же получалось, что галлы сами виноваты в том, что их завоевали.

Подлинный научный анализ сильных и слабых сторон противника, противоречий между отдельными племенами и розни между знатью и рядовыми общинниками в каждом из племен позволил за несколько лет присоединить к Римской державе территорию, равную Италии. Мозг Цезаря работал как машина (наподобие современного компьютера) и, учитывая все «за» и «против», выбирал наибыстрейший, наивыгоднейший путь к осуществлению поставленной цели.

Сначала было покорено племя гельветов, которое снялось со своих мест обитания в горах (современная Швейцария) и двинулось на запад к плодородным долинам. Цезарь догнал гельветов и, несмотря на их численное превосходство, разбил и вынудил вернуться в свои горы. Затем он выступил в роли защитника кельтского племени эдуев, страдавшего от постоянных нападений с Рейна германцев. В битве с германским племенем свевов, возглавляемым Ариовистом, Цезарь одержал внушительную победу. Помимо того что эта победа вдохнула уверенность воинам, которым рост и свирепость германцев поначалу внушали ужас, она показала галлам силу римских легионов. В 57 г. до н. э. Цезарь начал войну против северных кельтских племен, белгов. Белги оказали римлянам упорное сопротивление, и Цезарь с трудом избежал поражения. Но все же белги были разбиты, и одно из наиболее упорно сражавшихся белгских племен Цезарь приказал целиком продать в рабство.

И каждая победа на полях Галлии, а затем и Германии, увеличивала его власть над тщеславной Ромой, радовавшейся успехам своего «супруга» и непрекращающимся знакам внимания с его стороны. А между тем в войнах с галлами Цезарь сплетал бич, с помощью которого он заставит плясать Рому под свою дудку.

За золотом Парфии. Весной 56 г. до н. э. триумвиры встретились в небольшом городке Луке. После побед Цезаря тайный сговор трех политических деятелей был признан значительной частью сената. К Цезарю в Луку вместе с Помпеем и Крассом прибыло более двухсот сенаторов. Целью встречи было принятие согласованных решений, сохранявших власть триумвиров, и предотвращение разногласий между ними. Полномочия Цезаря в Галлии были продлены еще на пять лет. На столько же лет Помпей получал власть над Испанией, а Красс – над Сирией.

Сирия была пограничной провинцией. За нею начинались владения парфянских царей. Крассу было мало собственного золота, сделавшего его крезом римского круга земель, – он мечтал о богатствах Парфии, чтобы называться самым богатым человеком мира.

Парфянское царство возникло в ходе вторжения кочевниковпарфян в восточные пределы державы Селевкидов. Завоеватели распространили власть на Бактрию, покорили Месопотамию, превратили в зависимое государство Армению. Парфянские цари – иранцы по происхождению – считали себя наследниками Персидской державы Ахеменидов и восстановили многие древнеперсидские институты. На службе парфянских царей и сатрапов было немало греков, использовавшихся в качестве переводчиков, художников, артистов, деловых людей, строителей. Но высших постов в государстве им не доверяли. В состав Парфии входили и некоторые греческие города, пользовавшиеся автономией. Несмотря на частичную эллинизацию парфян, они сохраняли свои порядки и культуру.

Парфянские цари обладали могущественной армией, самой сильной частью которой была конница – тяжеловооруженные и легковооруженные всадники-лучники. Тяжеловооруженные и их кони были защищены железной кольчужной броней.

Первая встреча римлян и парфян на дипломатическом уровне произошла во время войн Суллы на Востоке. Затем было соперничество, однако до крупных вооруженных столкновений дело не доходило. Красс считал войну с Парфией легкой и рассчитывал на быстрый успех. В 54 г. до н. э. он вторгся в Месопотамию и, захватив ряд городов, вернулся в Сирию. После этой разведки в 53 г. до н. э. было предпринято генеральное наступление. При переправе через Евфрат опрокинулся плот, м водоворот поглотил несколько римских знамен. Римляне были суеверны, и многие побледнели от ужаса при этом знамении, но Красс его даже не заметил. Взор полководца был устремлен к багровому солнцу, показавшемуся ему золотым слитком.

На первой стоянке к римскому лагерю прибыли парфянские послы, интересовавшиеся по поручению своего царя, что было причиной нарушения договора о ненападении, заключенного с Суллой и Помпеем. «Я дам ответ в Селевкии!» – напыщенно ответил Красс.

Путь к Селевкии лежал по безводной пустыне. Римские легионы не были защищены с флангов и с тыла. Парфяне появились, когда их никто не ожидал, под Каррами, – с трепещущими шелком и украшенными золотом знаменами.

Римское войско, засыпанное тучами стрел и дротиков, не могло соперничать с прославленной парфянской конницей. Красс, вызванный для переговоров, был убит. Его голову и отрубленную правую руку доставили в Селевкию, где в страшный оскал рта влили расплавленное золото.

Остатки рассеянного римского войска квестор Гай Кассий Лонгин (будущий организатор убийства Цезаря) отвел в Сирию. Парфяне было вторглись в римскую провинцию, но отошли вскоре за Евфрат из-за внутренних неурядиц.

Судьба Красса могла бы послужить предупреждением двум другим участникам «союза ради могущества», но Цезарь и Помпей, закусив удила, рвались навстречу собственной гибели.

Операции Цезаря на Западе. Покоряя Галлию, Цезарь неминуемо должен был столкнуться с германцами, соседями галлов. Они не раз переходили Рейн, а в 56 г. до н. э. возымели намерение обосноваться в галльских землях. Цезарь вступил с германцами в переговоры и, не дожидаясь их завершения, напал на них. Вследствие неожиданности нападения большая часть германцев была уничтожена. Преследуя германскую конницу, Цезарь первым из римских полководцев перешел с войском Рейн и пробыл на правом берегу полмесяца (55 г. до н. э.).

В том же году Цезарь совершил поход в Британию под предлогом, что обитавшие там кельтские племена не раз оказывали поддержку галлам, с которыми он воевал. В 54 г. до н. э. в Британию был предпринят еще один поход и сделана попытка проникнуть в глубь острова. Но закрепляться в Британии Цезарь не стал, так как усилилось антиримское движение в Галлии.

В 52 г. до н. э. против римлян поднялась вся Галлия. Восставших возглавил талантливый вождь Верцингеторикс. Римлянам было нанесено поражение. Цезарь, не без труда заставив Верцингеторикса с его армией уйти в сильно укрепленную Алезию, обложил со всех сторон галльскую крепость и не дал соединиться осажденным с идущим им на помощь галльским ополчением. В конце концов голод вынудил осажденных в Алезии сдаться на милость победителя (51 г. до н. э.). Вся Галлия до Рейна стала римской провинцией. В руках Цезаря скопились огромные богатства и средства, которые позволили ему претендовать на единоличное господство в Римской державе.

Политическая обстановка в Риме в конце 50-х гг. до н. э. Еще до битвы при Каррах умерла дочь Цезаря и жена Помпея Юлия, которой удавалось поддерживать согласие между отцом и мужем. После битвы при Каррах смерть унесла сына Юлии. Теперь Цезаря и Помпея ничто не связывало, и они шли навстречу друг другу как враги – племянник Гая Мария и соратник Суллы. Цезаря поддерживали городские низы, для которых он не жалел обещаний. Помпей все более и более сближался с ненавидящей Цезаря частью римского сената: колеблющийся Помпей был для них менее опасен, чем решительный Цезарь.

В Риме действовали отряды сторонников и противников сената, выяснявшие отношения с помощью оружия. В одной из схваток сторонниками сената был убит видный цезарианец Клодий (52 г. до н. э.), и это вызвало такое возбуждение городских низов, что сенат объявил чрезвычайное положение и поручил Помпею навести в Риме порядок. Вопреки римским законам Помпей был назначен единоличным консулом. Это, в свою очередь, рассматривалось сторонниками Цезаря как враждебный по отношению к нему акт. Проведенный Помпеем закон, затруднявший заочное избрание Цезаря в консулы, подтвердил подозрения цезарианцев, что Помпей готовится к решительным действиям против Цезаря, который героически защищает интересы Рима в Галлии.

Кровавое двадцатилетие. В истории великих империй случалось, что несчастья приходились не на год или несколько лет, а на целые десятилетия, напоминая по признакам и по масштабам эпидемии, землетрясения, извержения вулканов: люди, изъяснявшиеся на одном языке, переставали понимать друг друга, брат убивал брата, отец – сына, сын – отца. Таким было двадцатилетие в жизни поколения, к которому принадлежали Цезарь, Помпей, Цицерон, Катон Младший.

Разумеется, любые общественные бедствия имеют причины, и уже древние пытались дать объяснение страшной болезни, имя которой гражданская война, правильно поняв ее зависимость от общественных, экономических и моральных факторов, периодичность ее проявлений, а также то, что участники войны пытались развязать (или разрубить) Гракханский узел и что невидимыми нитями этого узла были имущественные интересы (земля, задолженность, распределение доходов от провинций), политическое неравноправие, личные амбиции и заложенные в человеческой природе (или в природе римского народа) пороки. Было сделано наблюдение, что вспышки гражданской войны имели место после успешных внешних завоеваний, будь то разрушение Карфагена, Коринфа, Нуманции или победа над Югуртой, кимврами, Митридатом.

Самая страшная гражданская война, занявшая целое двадцатилетие, также началась сразу за завоеванием Цезарем Галлии. К несчетным богатствам, добытым в этой хищнической, несправедливой войне, потянулись тысячи, десятки тысяч рук. Мечи, обагренные кровью галлов, германцев, британцев, были обращены победителями друг против друга. На этот раз борьба шла из-за добычи, которую никто не хотел уступать, требуя ее раздела «по справедливости». И было замечено, что никогда так громко и призывно не звучало слово «справедливость», как во время гражданских войн, становясь знаменем и паролем для убийств. Таковы были гражданские войны во все периоды человеческой истории. И римляне, которых так часто обвиняли в неумении осознать и научно объяснить гражданские войны, по крайней мере выгодно отличались тем, что не воспевали их и видели в них не начало новой эры, а катастрофу.

Жребий брошен. В древности было принято: перед началом сражения выходили два воина, чтобы пустить в сторону врага стрелу или дротик. Такими застрельщиками гражданской войны 49–30 гг. до н. э. стали два бывших триумвира, бывшие тесть и зять, – Помпей и Цезарь. Помпей в 49 г. до н. э. находился в Риме, Цезарь всего лишь с одним неполным легионом – за речкой Рубикон, отделявшей провинцию Галлию от Италии. Срок проконсульства в Галлии истекал, и Цезарь боялся остаться частным лицом хотя бы на один день, поскольку, согласно римским законам, человека нельзя было привлечь к ответственности во время исполнения им должностных обязанностей. И он помнил, что, несмотря на это, в Риме Катон Младший предлагал выдать его германцам за вероломное нарушение договора с ними. Поэтому он добивался либо заочного избрания в консулы, либо возвращения с частью войска. Помпей же, только что оправившийся после тяжелой болезни и знавший, что вся Италия молилась за его выздоровление, не шел на уступки, ссылаясь на римский закон. Бежавшие в лагерь Цезаря народные трибуны сообщили ему, что в Риме злоумышленники напали на транспорт африканских зверей, доставленных по его приказу для устройства великолепного праздника по случаю возвращения, перебили львов, жирафов, страусов, а вместе с ними и их охрану – рабов Цезаря. Может быть, именно эта картина вставала в воображении Цезаря, когда он, как отчаянный игрок, с верой в пока не изменявшую ему удачу, перемахнул через речку со словами: «Жребий брошен!»

Весть об этом вызвала в Италии переполох. В Риме не знали, сколь велико возглавлявшееся Цезарем войско. Да и не войска, и не самого Цезаря опасались сенаторы, а встававшего за его спиной пугающего призрака проскрипций, передела земель, отмены долгов – всего того, что ждала от Цезаря городская чернь, уже лишенная великолепного зрелища травли зверей. В страхе перед этим призраком Помпей и значительная часть сенаторов бежали в Грецию, надеясь перебраться оттуда в Испанию, где находились легионы Помпея, или вызвать эти легионы в Грецию. Оставляя Цезарю поле боя, Помпей и его советчики явно рассчитывали на то, что сумеют укрепить и перестроить силы, Цезарь же завязнет в Риме и своими действиями поставит себя вне закона. Но перед ними был опытный игрок, умевший разгадывать замыслы противника. Вступив беспрепятственно в город, Цезарь не только воздержался от проскрипций, но и вообще не дал повода для обвинений во враждебности к кому бы то ни было. И он одержал победу – пока еще в бескровной битве за общественное мнение.

Мягкость, помимо того, что она опровергала распространявшиеся слухи о Цезаре-злодее, была своего рода демонстрацией силы. Ведь в Риме знали, что в гражданских войнах наибольшую жестокость чаще всего проявляет отчаявшаяся, слабая сторона, не надеющаяся на успех. Мягкость Цезаря привела к тому, что колеблющиеся (а их было, как всегда, большинство) стали переходить на его сторону. Цицерон, пребывавший тогда в своем поместье на юге Италии, не без удивления констатирует в одном из писем, что Италия относится к Цезарю с сочувствием.

Борьба за легионы Помпея. Однако Цезарь не обольщался этим успехом. Он прекрасно понимал, что столкнуться с Помпеем придется на поле боя, и поставил главной целью выбить из рук соперника его основное оружие – испанские легионы. Поэтому, не теряя времени, он направился по побережью Италии в Галлию, где стояли его легионы, а затем – уже с ними – в Испанию.

Неожиданным препятствием оказалась давняя союзница Рима, Массилия, отказавшаяся подчиниться Цезарю и, некстати для него и к несчастью для себя, взявшая посредничество между Цезарем и Помпеем. Поручив Дециму Бруту, одному из своих будущих убийц, осаду города и наказание миротворцев, Цезарь двинулся в Испанию.

Легионы Помпея в Испании возглавляли легаты Помпея – консуляр Луций Афраний и знаменитый римский ученый Марк Теренций Варрон. Война была очень упорной. Цезарь не раз попадал в засады, и жизнь его оказывалась в опасности. Воины его голодали. Но все же в битве при Илерде (49 г. до н. э.) он одержал победу и принудил пять легионов Помпея к сдаче. И снова Цезарь проявил мягкость, отпустив к Помпею тех, кто этого хотел. Большая же часть войска Помпея осталась с Цезарем.

Битвы в Греции. Готовился к схватке с Цезарем и Помпей. Потеряв испанские легионы, он от имени сената вызвал из других провинций конные и пешие римские отряды, войска союзных царей и собрал огромное войско. С помощью флота он надеялся преградить легионам Цезаря доступ в Грецию. Цезарь действовал с присущей ему стремительностью. Охваченный нетерпением, он, чтобы вызвать свое войско, сел в случайно подвернувшееся судно и приказал кормчему плыть, несмотря на непогоду. Увидев колебания кормчего, он ободрил его: «Чего боишься? Ты везешь Цезаря!»

После переправы легионов Цезаря в Греции началась длившаяся несколько месяцев война. Цезарь не раз попадал в положение, казавшееся безвыходным. Во время одного из набегов Помпея на его лагерь воины обратились в беспорядочное бегство, и Цезарь хватался за древки знамен, чтобы остановить бегущих, и едва не был ими убит. Однако Помпей и на этот раз не сумел воспользоваться успехом, что дало Цезарю основание заметить: «Сегодня победа осталась бы за противниками, будь у них кому победить».

Помпей же по присущей ему нерешительности продолжал медлить, постоянно советуясь со своими союзниками и хвастаясь, что на его стороне столько азиатских и африканских царей. И все же под растущим давлением соратников Помпей вступил на широкую равнину Фессалии, самой природой как бы предназначенную для великих сражений. С обеих сторон в битве участвовало более 300 000 воинов. Численный перевес Помпея был столь велик, что в его лагере уже спорили по поводу будущих назначений и посылали в Рим гонцов, чтобы подготовить все для триумфальной встречи.

В битве при Фарсале (6 июня 48 г. до н. э.) победило военное искусство Цезаря, его хладнокровие. Объезжая на коне сражающихся, он отдавал противоречивые приказы: «Бей в лицо» и «Щади сограждан». Первый – для победы, второй – для истории. Видя, что его конница рассеяна и бежит, Помпей покинул поле сражения. Остатки его армии сдались Цезарю, сам же он переправился в Египет, где надеялся найти убежище и приют.

В то время в Египте шла междоусобная война между сторонниками тринадцатилетнего Птолемея и его семнадцатилетней сестры Клеопатры. Советники юного царя, полагая, что, устранив Помпея, они сделают Цезаря своим союзником, убили беглеца, как только он высадился на берег. «Таков, – пишет греческий историк, – был конец Помпея, ведшего великие войны и принесшего великую пользу римскому владычеству, за что он и был назван Великим. С 23 до 58 лет Помпей управлял Римом непрерывно, будучи по силе своей подобен монарху. Соперничая же с Цезарем, он считался демократическим правителем».

Афродита из ковра. Согласно греческим мифам, богиня любви Афродита родилась из морской пены. Александрийская Афродита появилась из ковра. Ибо в ковре внесли юную царевну Клеопатру во дворец, занятый Цезарем. До этого она пребывала в пустыне, изгнанная александрийцами, которые предпочли иметь царем ее брата Птолемея, поддерживаемого могущественным евнухом Потином. Цезарь отдал предпочтение Клеопатре и едва из-за этого не погиб. С 4000 воинов он оказался среди восставшего города с миллионным населением, оскорбленным неслыханным вмешательством римлян во внутренние дела Египта. И на этот раз его спасла отчаянная решимость. Из дворца Цезарь спасся вплавь. Он не остановился даже перед поджогом египетского флота в гавани, чтобы вызвать переполох в стане противника. (Во время пожара погибла большая часть книжных сокровищ Александрийской библиотеки.)

Девятимесячное пребывание Цезаря в Александрии славы ему не принесло и создавало трудности, которых бы он избежал, находясь в Риме. В это время приверженцы Помпея собирали силы, чтобы дать ему бой. Любовь Цезаря сделала Клеопатру царицей и матерью младенца, которому дали имя Цезарион (Цезарчик). Клеопатра и Цезарион были впоследствии погублены приемным сыном Цезаря Октавианом-Августом. Наверное, судьба самого Цезаря могла сложиться иначе, если бы в тот день Клеопатру не принесли в ковре. Дары всеобжигающей богини любви Афродиты никого не доводили до добра, в том числе и ее потомков (Цезарь вел свое происхождение от Венеры).

По пути в Рим через Малую Азию Цезарю пришлось столкнуться с царем Понта Фарнаком, сыном Митридата VI. В битве у понтийского города Зела 2 августа 47 г. до н. э. Фарнак был разбит и едва не попал в плен. Вместо пространного донесения сенату Цезарь сообщил о происшедшем в трех словах: «Пришел. Увидел. Победил». Сама краткость извещения говорила о пренебрежении к высшему органу государства.

Африканская война. Все то время, что Цезарь пребывал вне Рима, столица бурлила. Ситуация напоминала анархию, царившую в греческих полисах в период их упадка. Между должностными лицами, управлявшими от имени Цезаря, шли раздоры. Волновался римский плебс, не дождавшийся выполнения обещаний Цезаря, чем не преминули воспользоваться его противники. В 48 г. до н. э. один из народных трибунов предложил отсрочить выплату всех долгов на шесть лет, а когда это предложение было отвергнуто, внес еще более радикальный законопроект об отмене всех долгов и задолженности по оплате жилья. Сенат, в котором преобладали цезарианцы, сместил народного трибуна с должности, и тот направился на юг Италии, где, соединившись с помпеянцами, пытался привлечь на свою сторону должников и рабов, обещав последним свободу.

Вернувшись в Рим, Цезарь успокоил плебс новыми обещаниями и некоторыми уступками, из которых наиболее существенной была отмена годовой задолженности по оплате жилья для всех, у кого она в Риме составляла 2000, а за его пределами – 500 сестерциев. После этого можно было готовиться к войне с помпеянцами, укрепившимися в Африке. Там враждебные Цезарю силы возглавили Катон Младший, охранявший город Утику, и Сципион. К Сципиону присоединился мавританский царь Юба. Сначала Цезарь напал на Сципиона и Юбу. Его слоны, недавно доставленные из тропической Африки, испугались внезапного рева боевых труб и обрушились на мавританскую конницу и римскую пехоту, приведя их в смятение. Сципион закололся. Юба вместе с уцелевшими римлянами после роскошного пиршества во дворце принял яд.

Узнав о поражении союзников, Катон Младший не стал испытывать судьбу. Удалившись к себе, он провел ночь в чтении труда Платона о бессмертии души, а затем умер смертью философа, перерезав вены. Катон вошел в историю как самый стойкий защитник Республики, не мысливший для себя возможности жить под властью монарха.

Испанская война. Вернувшись в Италию, Цезарь отметил сразу четыре триумфа: Галльский, Александрийский, Понтийский (над Фарнаком), Африканский (над Юбой). Но о победах, которые были для самого Цезаря главными, – над Помпеем и над Катоном – никто старался не вспоминать. Да и рано было Цезарю торжествовать победу над Республикой. У Помпея еще оставались сыновья, Гней и Секст. И они появились в той же Испании, где Цезарь в свое время начинал войну с легионами Помпея. Теперь там были два Помпея вместо одного.

И вновь Цезаря призвала под свои знамена война. Вновь он с той же быстротой сушей и морем повел в Испанию свои войска. «Никогда еще, – замечает римский историк, – не сражались так яростно и с таким переменным успехом». Казалось, сама природа вознегодовала на людей, не могущих жить в мире. Разбушевавшийся океан поглотил сразу два враждующих флота. А во время последнего в жизни Цезаря боя при Мунде (март 45 г. до н. э.) в разгар сражения, как рассказывали потом, вдруг наступила жуткая тишина, и бойцы на миг замерли с поднятыми мечами и копьями, и каждый явственно услышал голос: «Доколе же?!» Напуганные этим знамением, воины Цезаря начали медленно отступать. Тогда Цезарь, спешившись, как безумный ворвался в их ряды, стал удерживать дрогнувших, умолять, ободрять. И бой возобновился. Об его ярости свидетельствует то, что, отступая, помпеянцы воздвигли стену из трупов и пытались найти за нею защиту. Раненый Гней Помпей бежал, но был настигнут и убит. Сексту удалось скрыться.

Преобразования и планы Цезаря. Прибыв в Рим в октябре 45 г. до н. э., Цезарь приступил к давно задуманным преобразованиям. В области политической они сводились к ликвидации республиканских порядков. В соответствии со своим высказыванием «Республика – ничто, пустое имя без тела и облика» Цезарь уже распоряжался государством как единоличный правитель. Юридической основой для произвола служила его власть пожизненного диктатора и великого понтифика – главы римской религии. Узурпировав полномочия сената, он широко раздавал права римского и латинского гражданства населению не только прилегающих к Италии областей, но и таких отдаленных провинций, как Испания. Одновременно широко осуществлялась римская колонизация. 80 000 ветеранов и неимущих римских граждан были расселены за морем, в том числе и на месте разрушенных Карфагена и Коринфа.

Катулл удивлялся, почему могущественный Цезарь возится с такой пакостью, как Мамурра. Мамурры, выходцы из муниципальной знати и верхушки вновь создаваемых Цезарем колоний, а также богатые провинциалы, были социальной опорой Цезаря, его помощниками в преобразовании Римской державы. Он подчас вводил их в сенат. За пределами сената они должны были руководить работами, которым надлежало изменить облик Италии и всего круга земель. Было намечено осушить Помптинские болота, спустить Фуцинское озеро, проложить от Рима дорогу к Адриатическому морю напрямую через Апеннины, превратить с помощью канала Пелопоннес в остров, перестроить Рим. Намечались и военные походы против вторгшихся во Фракию дакийцев, а также парфян. Вслед за завоеванием Парфии Цезарь намеревался двинуться в Закавказье, обойти Кавказ по западному берегу Гирканского (Каспийского) моря, достичь Скифии и, покорив ее, через Германию вернуться в Рим. Все эти разносторонние и грандиозные планы не были осуществлены.

Мартовские иды. В Республике, которую Цезарь считал мертвым телом, еще теплилась некая жизнь, если это не были конвульсии умирающего государства. Однако и предсмертных судорог хватило, чтобы увлечь Цезаря в Аид и погрузить империю еще на десятилетие в пучину еще более страшных гражданских войн.

Возник заговор сторонников Республики. Стать Гармодиями и Аристогетонами решили 60 сенаторов. Среди них был отважный Гай Кассий, участник похода Красса за золотом Парфии, сумевший спасти остаток римского войска и отразить нападение на Сирию парфян. Рядом с ним выступал Марк Юний Брут, само имя которого будило у республиканцев радужные надежды. Брут считал себя потомком того самого сурового Брута, который изгнал из Рима царей и стал первым консулом. Впрочем, ходили слухи, что в Бруте текла кровь не первого консула, а самого Цезаря, поскольку мать Брута была любовницей юного Цезаря, а сам Цезарь проявлял о Бруте, сражавшемся на стороне Помпея, необыкновенную заботу.

Сначала заговорщики намечали напасть скопом на Цезаря во время выборов на Марсовом поле. Но когда стало известно, что ближайшее заседание сената состоится в курии Помпея, решили покарать Цезаря там, где витал дух поверженного защитника Республики. В ночь на мартовские иды Цезарь спал плохо, размышляя о парфянском походе. Жена умоляла его отложить заседание, но Цезарь, веривший в свою удачу, приказал подать носилки. При входе в курию ему протянули свиток, настаивая, чтобы он его прочел немедленно. Но Цезарь не последовал и этой подсказке судьбы (в свитке было сообщение о заговоре), прошел к своему креслу, за спиной которого возвышалась статуя Помпея во весь рост. При появлении Цезаря сенаторы встали. Несколько человек подбежали к нему, как это бывало не раз, с просьбами. Один протянул ему свиток с прошением, умоляя вступиться за брата. Когда Цезарь его отстранил, он схватился за пурпурную мантию и сильно потянул ее к себе. «Негодяй! Что ты делаешь?!» – вскрикнул Цезарь, еще не подозревая, что это условный знак, и вдруг увидел, как, покинув свои места, к нему спешат сенаторы, на ходу выхватывая спрятанные в складках тог кинжалы и мечи. В руках у Цезаря был только металлический стиль для письма, и он попытался им защищаться. И в это мгновение перед ним возник с занесенным кинжалом Брут. Произнеся по-гречески: «И ты, дитя?!», Цезарь закрыл голову тогой и больше ничего не видел. Ни один из сенаторов не пришел Цезарю на помощь.

Завершая рассказ об убийстве Цезаря, древний историк пишет: «Заливший круг земель кровью сограждан наполнил курию своей кровью».

Поздно пришедшему – кости. В ужасе разбежались сенаторы, не принимавшие участия в заговоре. Наиболее близкие из сторонников Цезаря укрылись в домах друзей. Город застыл в ужасе перед будущим. Многие закрывались в своих домах, оставляя без присмотра меняльные и торговые лавки. И когда вслед за сеявшими по городу панику сенаторами на улицах появились, сверкая мечами, заговорщики в окровавленных тогах (во время убийства Цезаря многие переранили друг друга), криками призывая народ к свободе, народ безмолвствовал, и лишь немногие пошли вместе с ними на Капитолий для принесения благодарственной жертвы богам.

В полном безмолвии выслушал народ речь Брута и на следующий день, когда заговорщики спустились на форум принять поздравления и благодарность за совершенный подвиг тираноубийства. Остальные сенаторы, опомнившись от пережитого накануне страха, собрались в то же утро на заседание сената и уже готовились принять решение об объявлении Цезаря вне закона как тирана и о выражении благодарности убийцам. Однако выступление консула Марка Антония несколько охладило их пыл. Антоний напомнил, что при принятии этого решения станут незаконными недавние назначения на должности и награды. Выход нашел Цицерон. Он предложил провозгласить Цезаря умершим, все прошлые и подготовленные покойным диктатором постановления утвердить, а его убийцам объявить амнистию.

Между тем за стенами курии нарастало подогреваемое ветеранами Цезаря недовольство убийством. Оно вылилось в открытое возмущение, когда стало известно, что, согласно оставленному Цезарем завещанию, городу переходят затибрские сады, а каждый римский гражданин получает по 300 сестерциев. Во время похорон Цезаря на форуме рядом с его телом была выставлена тога, в которой он был убит, – как улика совершенного преступления. Разъяренная толпа бросилась поджигать дома заговорщиков и начала охоту на них. Жертвами порой становились люди со сходными именами. Заговорщики в страхе покинули Рим. Антонию, спровоцировавшему народное возмущение, пришлось его подавить.

В столицу тем временем прибыл внучатый племянник Цезаря, Гай Октавиан, названный в завещании главным наследником.

Марк Антоний и другой видный цезарианец, начальник конницы Марк Эмилий Лепид, не посчитались с завещанием и щедро раздавали имущество Цезаря. Задержись юноша еще на какое-то время или вообще откажись от прав наследования, как ему настойчиво рекомендовали родители, на погребальном пире ему бы достались одни кости. Попытки Октавиана востребовать положенное были встречены Антонием насмешками. И юноша начал заигрывать с сенатом, в котором ведущей фигурой был тогда Цицерон. Видя в Октавиане меньшее зло, Цицерон отнесся к нему с сочувствием и обещал поддержку.

От филиппик к Филиппам. Конфликт между Антонием и Октавианом постепенно перерастал в гражданскую войну. Цицерон обрушил против Антония серию речей, которые он назвал (по образцу речей Демосфена против македонского царя Филиппа) «филиппиками». Антоний отозвался на первую из речей обвинением Цицерона в убийстве граждан без суда (сторонников Каталины) и в подстрекательстве к убийству сторонников Цезаря. В ответной речи, защищаясь от обвинений, Цицерон выставил подстрекателем Антония, а себя объявил защитником отечества и, обратившись к личности противника, обрисовал его как пьяницу, развратника, негодяя.

Обличения Цицерона лили воду на мельницу Октавиана, и тот их явно одобрял, не скупясь на похвалы искусству прославленного оратора, которые тот воспринимал как поддержку своей политической линии, радуясь, что внес между цезарианцами раскол.

Ветераны Цезаря не отличались красноречием и не ценили его. Они недоумевали, почему Антоний и Октавиан, вместо того, чтобы враждовать друг с другом, не разгонят говорунов из сената, не отомстят убийцам Цезаря и не разделят их имущество между ними, ветеранами. С трудом Антонию и Октавиану удалось прекратить ворчание и даже добиться их поддержки для решения спора между собой силой оружия. Однако последнее слово в конфликте все же принадлежало ветеранам, и они добились примирения между враждующими цезарианцами на небольшом островке у стечения двух рек в ноябре 43 г. до н. э. На виду у войск встретились Октавиан, Антоний и Лепид и два дня совещались. К этому островку были обращены и надежды сенаторов, рассчитывавших на продолжение вражды между своими противниками. Оправдались надежды ветеранов. Вступив на островок врагами, трое покинули его союзниками-триумвирами, а Октавиан и Антоний даже родственниками – первый женился на падчерице второго. Наряду с решением о переделе между собой провинций, которыми управляли убийцы Цезаря, они договорились наградить ветеранов и воинов, конечно же, не из средств Цезаря, давно уже расхищенных и розданных, но за счет имущества тех же убийц и говорунов. Призрак проскрипций, витавший над островком, стал реальностью – списком первоочередных жертв.

Проснувшись утром, римляне увидели прикрепленный к ораторским трибунам, рострам, список с уведомлением, куда приносить головы, и что за них положено получить свободным и рабам, и что ожидает тех, кто осмелится предоставить убежище или оказать помощь поименованным в списке.

И началась охота на тех, кто лишь вчера пользовался властью и почетом, считая, что их жизнь находится под защитой закона. У кого хватало мужества, сам налагал на себя руки. Другие пытались спастись бегством. Но куда скроешься от солдатни, жаждавшей крови и золота! Цицерона несли рабы на крытых носилках к морю, где он надеялся сесть на корабль. Звук шагов заставил его высунуть голову, и она сразу полетела на землю, отрубленная мечом, чтобы вскоре украсить сначала ростры, а затем оказаться в доме Антония, где его жена стегала ее бичом и протыкала острием язык, произносивший «филиппики». Лишь немногим удалось избежать гибели. Одного спас верный раб, поменявшийся с господином одеждой и подставивший убийцам вместо него свою голову. В статистике порядочности, которую в то время тайком вели свидетели проскрипций, на первом месте стояли жены и рабы, на последнем – сыновья. Многие из них стремились воспользоваться обстоятельствами, чтобы завладеть отцовским имуществом.

Противники триумвиров оказались вне Италии, в провинциях. Кассий овладел Сирией, ее богатствами и стоявшими там легионами. Брут укрепился в Македонии, Секст Помпей – в Сицилии. Если триумвиры получали средства за счет проскрипций, то Брут и Кассий ограбили богатые азиатские провинции. Неуплата налога, именем сената назначенного на десять лет вперед, грозила населению городов поголовной продажей в рабство. И жители одного из городов, чтобы не попасть в рабство к защитникам республики, предпочли покончить жизнь самоубийством.

В начале 42 г. до н. э. легионы Кассия и Брута соединились в бывшей столице Лидии Сардах и вскоре были переправлены в Македонию. Решающая битва между войском триумвиров и воинством Брута и Кассия состоялась в октябре 42 г. до н. э. при Филиппах. Это было самое кровавое из сражений эпохи гражданских войн. Антоний и Октавиан, в отличие от Цезаря, призывавшего щадить граждан, проявили зверскую жестокость. Кровавая расправа перекинулась из Македонии в Италию, где обрушилась и на тех, кто не поднимал оружия. И если героем-победителем при Филиппах оказался Антоний, руководивший сражением, то в Италии проявил себя Октавиан, которому при переделе между триумвирами сфер влияний достался Запад вместе с Италией. Антоний получил Восток. Лепиду, оттесненному на второй план, досталась лишь одна провинция.

В пучине бедствий. Никогда еще за всю многовековую историю на Италию не обрушивались такие несчастья, как в годы после Филипп. В каждом городе, в каждом селении хозяйничали банды грабителей и убийц, действовавших на основании «закона» триумвиров о награждении ветеранов и наделении их землей. Ветераны прогоняли владельцев, отняв у них не только землю, но и все имущество, и рабов, могли и убить. И никто не был в состоянии им помешать. Октавиан сам находился во власти солдатни, не раз показывавшей ему, кто истинный хозяин положения.

В довершение всего вспыхнул конфликт: Октавиан против жены Антония Фульвии (той, что протыкала язык Цицерона) и брата того же Антония Луция. Сторонники Фульвии и Луция, видевшие в них меньшее по сравнению с Октавианом зло, были осаждены в городе Перузия. Город пал и был отдан на разграбление солдатам, а триста человек, объявленных зачинщиками, перерезаны.

Тогда симпатии очень многих перенеслись к Сексту Помпею, само имя которого внушало надежды на тот порядок, стойким защитником которого считался его отец Гней. К Помпею бежали многие сотни проскрибированных, их сыновей и внуков. Но этого Помпею было мало, и он объявил, что каждый раб, готовый ему помочь, получит свободу. И хлынули в Сицилию, где обосновался Секст Помпей, десятки тысяч рабов. Обладая войском и флотом, которые возглавили киликийские пираты (сыновья тех, с кем когда-то воевал Гней Помпей), Секст Помпей фактически отрезал Италию от источников поступления продовольствия. В дополнение к прежним бедам над италийцами нависла угроза голода.

Триумвирам пришлось, стиснув зубы, вступить в переговоры с Секстом Помпеем. Они обещали компенсировать расхищенное имущество его отца, передать ему в управление не только Сицилию, но Сардинию, Корсику и южную Грецию, а также гарантировали свободу перебежавшим к нему рабам. Фактически Секст Помпей стал триумвиром вместо Лепида. Но, как только были пополнены запасы продовольствия, Октавиан нарушил перемирие. С помощью Антония ему, точнее, его талантливому полководцу Марку Випсанию Агриппе, удалось в 36 г. до н. э. одолеть морские и сухопутные силы Секста Помпея. 30 000 его воинов, в нарушение гарантий свободы, были возвращены своим прежним владельцам. Секст Помпей, бежавший на Восток в надежде на покровительство Антония, был убит по его приказу.

Владыки Запада и Востока. Желая поднять свой авторитет и добыть недостающие для укрепления своего могущества средства, Антоний замыслил войну против Парфии под благовидным предлогом отмщения за Красса. Расходы на ведение парфянской войны должен был покрыть Египет, царица которого Клеопатра сама строила честолюбивые планы и надеялась осуществить их с помощью нового Цезаря – Антония. Между Антонием и египетской царицей был заключен брак, несмотря на то, что женой Антония после смерти Фульвии уже была сестра Октавиана Октавия. Привязанность, любовь, так же как иные человеческие чувства, давно уже превратились в ставки в кровавой игре за власть над кругом земель.

Поход против Парфии окончился неудачей. Как и во времена Красса, парфяне весьма искусно изобразили притворное бегство, дав Антонию возможность их преследовать. Однако, по случайному стечению обстоятельств, в подготовленную ему ловушку Антоний с легионами не попал: римлянин, служивший в парфянском войске, сумел предупредить об опасности. Антоний начал отступление местностью, не пригодной для действия парфянской конницы. Спасение римского войска настолько удивило парфян, что они не стали их преследовать, будто бы сказав: «Идите с добром, римляне. Молва назовет вас победителями народов, так как вы избежали нашего оружия». Впрочем, во время отступления «победители» понесли большие потери из-за отсутствия воды и эпидемий. От 16 легионов, с которыми выступил Антоний, осталась едва треть. Но все же Антоний проехал по Александрии в колеснице, обвитой плющом и с атрибутами бога Диониса, после чего, по выражению римского историка, отдыхал на царской «груди Клеопатры, как после свершенных подвигов».

По Риму прошел слух, что Антоний завещал своему сыну от Клеопатры римские владения. Этот и другие слухи распространяли римляне, перебегавшие от Антония к Октавиану. Отношения между бывшими триумвирами окончательно испортились в 32 г. до н. э. Сторонникам Антония было разрешено покинуть Рим. Сенат лишился 300 сенаторов и среди них двух консулов.

Битва при Акции и присоединение Египта. Октавиан объявил войну Клеопатре, не желая, чтобы в нем видели инициатора нового витка гражданских войн. На самом же деле предстояла война с Антонием и стоявшими на его стороне римскими легионами. В подготовке прошел весь 32-й и большая часть следующего за ним года.

Местом решающей схватки за власть над кругом земель стали воды близ мыса Акций у берегов Эпира (2 сентября 31 г. до н. э.) У Октавиана было свыше 400 боевых кораблей, у Антония – 200, но больших по габаритам – от семи до девяти рядов весел. Башни на верхней палубе придавали им вид плавающих крепостей. Но величина и грозный вид флота Антония не дали ему перевеса. Небольшие корабли Октавиана (не более двух рядов весел) оказались маневренней. Они нападали на громадные суда Антония, поражая их ядрами из катапульт и рострами, поджигая факелами.

Не дожидаясь конца боя, Клеопатра повернула свое раззолоченное с пурпурным парусом судно в открытое море. Антоний последовал за ней. Моряки Антония, полагая, что флагманский корабль совершает какой-то непонятный им маневр, продолжали сопротивляться до вечера. «Никогда, – сообщает римский историк, – не была так видна мощь вражеских сил, как после победы над ними. Ибо по всему морю, разметало обломки огромного флота. Доспехи арабов, сабеев и множества других народов Азии, покрытые пурпуром и золотом, то и дело выбрасывало бурное от ветра море». Сдались, хотя и не сразу, наблюдавшие за гибелью флота стоявшие на берегу легионы Антония.

Возвратившиеся в Египет Антоний и Клеопатра поначалу носились с планом бегства в океан. Но вскоре Антоний понял безвыходность положения и пронзил себя мечом. Клеопатра по прибытии Октавиана была взята под стражу. Победитель намеревался провести царицу по Риму впереди своей триумфальной колесницы. Поняв это, она дала рабыням знак принести змею, спрятала ее в своих одеждах и попросила разрешения навестить гробницу, где было тело Антония. Там она легла рядом с Антонием на ложе и, подставив змее руку, погрузилась в смерть.

Октавиан, захватив Египет и поставив над ним наместника, нагрузил корабли царскими сокровищами и отправился в Италию.

Тексты

1. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ЦЕЗАРЯ И ПОМПЕЯ

Флор, II, 13

Когда мир почти успокоился, Римская империя оказалась настолько могущественной, что не могла быть одолена какими-либо внешними силами. Поэтому судьба, завидуя народу-принцепсу, вооружила его на собственную погибель. Исступление Мария и Цинны было прологом борьбы внутри нашего города, как бы пробой сил. Шире, но все же в пределах Италии, прогремела сулланская буря. Но ярость Цезаря и Помпея охватила Рим, Италию, все племена и народы подобно наводнению и пожару, так что неверно было бы говорить о гражданской войне. Это и не союзническая война, и не внешняя, это более, чем их сочетание, и более, чем война <…> Длительность войны – четыре года – срок небольшой по сравнению с причиненными ею бедствиями. Что касается охваченной ею территории, го началась война в Италии, затем повернула в Галлию и Испанию, затем обрушилась с запада всей мощью на Эпир и Фессалию, потом внезапно перепрыгнула в Египет, оттуда повернула в Азию, нависла над Африкой, покатилась в Испанию и лишь там затихла. Но вражда партий не прекратилась вместе с войной. Спокойствие не наступило до тех пор, пока в Риме и в самом сенате ненависть побежденных не насытилась кровью победителя.

2. АВГУСТ О СВОЕМ УЧАСТИИ В ГРАЖДАНСКИХ ВОЙНАХ

Деяния божественного Августа, I–III

В 19 лет я по своей инициативе и на свои средства снарядил войско, с помощью которого я вернул свободу государству, угнетенному господством одной клики. За это в консульство Пансы и Гирция сенат почетными постановлениями ввел меня в свое сословие, причислив к консулярам с правом высказывать свое мнение вместе с ними, и наделил меня империем. Сенат приказал мне, пропретору, вместе с консулами заботиться о том, чтобы государство не понесло какого-либо ущерба. А народ в том же году, поскольку оба консула погибли на войне, избрал меня на пост триумвира для устроения государства.

Тех, кто убил моего отца, я удалил в изгнание на законном основании, по приговору суда, отомстив им за их преступление. Впоследствии, когда они пошли на государство войной, я разбил их в двух сражениях.

По всему земному кругу – и на суше, и на море – я часто вел гражданские и внешние войны и, одержав победу, даровал пощаду всем гражданам, которые молили о ней <…> Около 500 000 римских граждан было приведено к присяге на верность мне. Из них несколько более 300 000, отбывших срок на военной службе, я вывел в колонии или отпустил в их муниципии. Всем им в качестве награды за военную службу я выделил земельные наделы или даровал деньги. Я захватил 600 кораблей, не считая тех, которые были меньше трирем.

3. ОКТАВИАН – АВГУСТ ФЛОТОВОДЕЦ

Аппиан. Гражданские войны, V, 110

При сходе на берег Цезарь поскользнулся и упал, но поднялся сам <…> Поручив начальство над всей пехотой Корнифацию, Цезарь предписал ему отражать сухопутные неприятельские силы и действовать сообразно обстоятельствам. Сам он на судах вышел в море, чтобы не быть запертым еще до наступления. Правое крыло он поручил Титинию, левое Каризию, сам же взошел на либурнское судно и стал объезжать суда со словами одобрения <…> Помпей [Секст] также вывел свои суда, и они дважды сталкивались с неприятельскими. Битва закончилась только ночью. Суда Цезаря были захвачены и сожжены <…> Он провел большую часть ночи среди вспомогательных судов, колеблясь, возвращаться ли ему к Корнифацию через море, покрытое обломками судов <…> Здесь его, ослабевшего и телом и духом, нашли люди, спустившиеся с гор в разведку, и, чтобы лучше его скрыть, стали передавать с одной лодки на другую <…>

Аппиан. Гражданские войны, V, 39

У меня было стремление вернуть государственный строй ваших отцов, воины, когда я увидел, что власть триумвиров превратилась в тиранию, не кончившуюся тогда, когда со смертью Кассия и Брута исчезло обстоятельство, выставлявшееся как повод к учреждению этой власти <…> Цезарь [Октавиан] один стал делать все по своему усмотрению, законы же отцов стали для римлян смехотворной фикцией. Задумав заменить это состояние прежней свободой и республикой, я требовал, чтобы после раздачи наград за победу единовластие прекратилось. Когда я не смог этого добиться убеждениями, я попытался принудить к этому авторитетом своей [консульской] власти. Тогда Цезарь оклеветал меня перед войском, будто из жалости к землевладельцам я препятствую раздаче земель. Об этой клевете я очень долго ничего не знал. Но даже узнав, я не думал, что ей кто-либо поверит, так как видел, что назначено много устроителей колоний для распределения между вами участков. Однако некоторых убедила эта демагогия, и они перешли к Цезарю для войны с нами <…>

Глава XXII

Литература, быт и нравы бурной эпохи

Греческий культурный опыт и Рим. Эпоха гражданских войн – время разительных перемен в культурной жизни всего круга земель. Риму достались не только материальные богатства, ставшие источником междоусобиц и кровавых столкновений, но и духовные ценности, интенсивное освоение которых дало удивительные плоды. Рим и Италия перестают быть захолустьем в области культуры. Сами победители включаются в полной мере в создание единой античной культуры. Переживаемый Италией кризис полиса толкал римлян к изучению сходного процесса у греков и к поиску выхода из него с помощью греческой философии, историографии, литературы. Если во времена Сципиона Эмилиана обращение к греческой культуре наталкивалось на противодействие тех, кто видел в ней источник разложения исконных италийских общественных устоев и нравов, то в годы Помпея и Цезаря у греческих мудрецов стали искать ответы на вопрос, как спасти общество от грозящего ему распада. К греческому опыту обращаются не только представители высшей знати, но и люди средних сословий, выходцы из италийского захолустья. И именно они, Цицерон, Варрон, Катулл, Лукреций и подобные им по духу, создают величайшие памятники римской культуры.

Посидоний. В это время наибольшим влиянием пользовался грек из сирийской Апамеи Посидоний (ок. 135–51 гг. до н. э.), создавший на Родосе свою школу, через которую прошли не только греки, но и римляне, в том числе Помпей и Цицерон. Универсальный учитель и ученый, соединивший стоическое учение с концепциями Платона и Аристотеля, Посидоний стремился охватить единым взглядом космос, землю и человечество. Если до него стоики утверждали, что мир наш в его бесконечной зеркальной повторяемости рождается из огня и в огне погибает, чтобы возродиться вновь, Посидоний, исходя из этнографических наблюдений за восходящими к древности обычаями разных народов, утверждается в мысли, что человечество, уже в начале своего пути изобретя одежду, жилища, земледелие, мореплавание и научившись делить земли с помощью одновременно изобретенного оружия, неуклонно движется вперед в усовершенствовании прежних достижений, но в то же время откатывается назад в нравственном отношении, пока постепенно утрачиваемая древняя мудрость не исчезнет полностью и мир не сгорит в порожденном им самим пожаре.

Критика пороков цивилизации является одновременно критикой римского господства, ведущего к раздорам между гражданами и к восстаниям порабощенных. Используя исторический факт – грандиозные восстания рабов в Сицилии, Посидоний рисует картину жесточайшего угнетения человеческой личности, явившегося результатом завоевания римлянами острова и его эксплуатации римскими всадниками. Той же идеей – «человек и цивилизация» – руководствуется Посидоний, обращаясь в своем историческом труде к кельтам и германцам, к обитателям Испании, которую он посетил. Он с симпатией рисует их жизнь, лишенную излишеств, близкую к природе. Эти варвары, не ценящие золота и драгоценных камней, ближе к золотому веку, чем греки и римляне.

«Вилла папирусов». Во времена Катона Старшего в кругах римских землевладельцев его типа и городских низов слово «философ» было бранным. Философов относили к бездельникам, рассуждающим, вместо того чтобы заниматься полезным делом. В I в. до н. э. даже в маленьких городах Италии возникают философские центры, кружки любителей греческой мудрости. В Геркулануме, у подножия Везувия, в середине II в. до н. э. на вилле римского аристократа поселился греческий философ-эпикуреец Филодем родом из палестинского города Гадар. Он приехал в Италию из Афин со своей тщательно подобранной библиотекой и нашел для нее читателей, а для себя почитателей. Часть библиотеки Филодема обнаружена в середине XVIII в. в ходе раскопок Геркуланума. С тех пор ученые разных стран с невероятными усилиями разворачивают полуобгоревшие, слипшиеся свитки, и из пепла, подобно сказочной птице Феникс, возникает. удивительное чудо – создание человеческого ума, против которого оказались бессильными ярость Везувия и само Время.

Среди многих десятков ныне развернутых свитков библиотеки Виллы папирусов», наряду с трудами Эпикура и многих его греческих учеников, философов других направлений, были и произведения самого Филодема на философские и морально-этические темы. Так, в трактате «О хозяйственности» современник и сосед Красса и Лукулла призывает к умеренности, поскольку богатство приносит больше неудобств, чем удовольствий, а безудержная погоня за наживой лишает мыслящего человека спокойствия духа. В произведениях на моральные темы Филодем бичует лесть, несовместимую с человеческим достоинством, высокомерие и другие пороки, столь характерные для римского общества времен гражданских войн.

Вытянувшаяся на 250 м вдоль берега моря, «Вилла папирусов» – это настоящий греческий гимнасий с примыкавшим к нему садом, где повсюду были статуи греческих мудрецов, греческих и римских поэтов, эллинистических правителей. Это воссозданный на италийской почве «сад Эпикура», храм наук, о котором сам афинский философ мог только мечтать. Это было убежище мыслящих людей в метущемся, разрываемом противоречиями мире, убежище, посетителям которого было доступно высшее из наслаждений – возможность постижения тайн природы и достижений человеческого интеллекта.

Лукреций. Трудно сказать, был ли римский поэт Тит Лукреций Кар (99–55 гг. до н. э.) слушателем Филодема, прогуливался ли он по дорожкам «Виллы папирусов», вглядываясь в бюсты философов, пользовался ли он свитками Эпикура из библиотеки Филодема, но сама атмосфера этого оазиса знаний лучше всего объясняет, как появилась поэма Лукреция «О природе вещей», одно из величайших произведений латинской поэзии, обогащенной идеями греческой философии. Главный герой поэзии – Эпикур, раскрывший человечеству тайны природы, в том числе и тайну происхождения человечества и его культуры.

В то время когда героем Рима был завоеватель Азии Помпей, силой зависти побудивший к действию Красса и Цезаря, Лукреций рассказал о подлинном герое, принесшем миру не разрушения, а только лишь истинное знание о нем. Герой этот, самый храбрый и мужественный из людей, не отступивший ни перед чем, – Эпикур:

Не испугали его ни вера людская в богов, ни молнии,

Ни грохот грозного неба, а только сильнее

Волю в нем возбудили. Страстно ему захотелось

Первому дерзко сорвать с ворот природы запоры.

Жизни и силы исполнен, он смело шагнул за ограду

Мира горящую, мыслью и духом объемля

Всю безграничность Вселенной…

Лукреций понимал, что достижения науки, тем более греческой, останутся чужды среднему римлянину даже на родном языке, если их не переложить на язык образов. И он дал этот удивительный перевод, для нас тем более ценный, что труды Эпикура большей частью утрачены. Римский поэт донес не только мысли Эпикура, но и атмосферу своего времени. Лукреций не говорит о событиях гражданских войн, но за строками поэмы, в виде намеков, встают бедствия Италии, терзаемой пороками – честолюбием, алчностью, погоней за наслаждениями.

Как иллюстрация сулланских проскрипций (и как предсказание проскрипций второго триумвирата) могут быть поняты строки поэмы:

Кровью сограждан себе состояния копят и жадно

Множат богатства свои, громоздя на убийство убийство.

Говоря о погоне за властью, Лукреций рисует образ полководца, глядящего на «свои легионы», выстраивающиеся на поле для битвы. У Сципионов не было «своих легионов». Они командовали легионами республики. И становится понятно, что автор рисует картину того времени, когда легионы служили «своему» полководцу – Помпею, Цезарю или Крассу.

О жизни Лукреция почти ничего не известно. Единственный достоверный факт, что после его смерти поэму «О природе вещей» издал Цицерон. Характеризуя ее в письме брату, издатель пишет: в поэме «много проблесков природного дарования, но вместе с тем и искусства». Позднее кратко, но восторженно о Лукреции отзывались поэты Вергилий и Овидий, при этом Вергилий даже не назвал его имени.

Счастлив вещей познавший причину…

Рано умерший, по преданию, покончивший с собой из-за неразделенной любви, Лукреций как поэт и впрямь был счастливцем, ибо его поэма стала памятником всей античной мудрости.

«Ненавижу и люблю!» Одновременно с появлением научной и наставительной поэзии в Риме возникает и лирика, отражающая всю гамму чувств человека эпохи гражданских войн – от страстной любви до не менее страстной ненависти.

Италийским Лесбосом, родиной римской любовной лирики стала некогда колонизованная и цивилизованная этрусками, но вот уже два века как вошедшая в ареал латинской культуры Цизальпинская Галлия. Здесь сложился кружок молодых латинских поэтов, которых Цицерон называл «новыми поэтами» (по-гречески – «неотериками») или «эвфорионцами» по имени ученого и темного александрийского поэта Эвфориона. Провинциальные дарования в своей поэтической программе, действительно, выдвигали в качестве образца не Сапфо и Алкея, а эллинистического поэта Каллимаха, но один из неотериков, великий Валерий Катулл, по силе своего темперамента и поэтическому дару должен быть назван продолжателем не александрийской учености, а лесбосской неоглядной страсти.

«Ненавижу и люблю!» – это начальные слова короткого стихотворения Катулла, которое он посвятил своей неверной возлюбленной Лесбии. Под этим псевдонимом скрывается римская красавица Клодия, сестра того самого Клодия, который, перейдя из патрициев в плебеи, стал народным трибуном и опорой завоевывавшего Галлию Цезаря. Клодия, в отличие от брата, отказалась не от знатного происхождения, а от нравственных правил, предписываемых римскими законами и обычаями. Она могла бы датировать историю своей жизни по именам не консулов, а любовников – ее спальня была открыта и для старцев, и для юношей, и для римлян, и для провинциалов. Цицерон назвал Клодию особой «не только знатной, но и общеизвестной», «всеобщей подружкой».

Валерий Катулл был одним из немногих, любивших Лесбию, и в этом его трагедия, но также и причина его славы. Ибо без Лесбии не было бы этого стихотворения, а без него не было бы Катулла:

– Я ненавижу и все же люблю. – «Как возможно?» – ты спросишь?

Не объясню я, но чувствую так, смертно томясь.

Не поэма, а всего лишь две строки дали бессмертие и Катуллу, и его возлюбленной. И даже некто Равид, попавшийся в сети той же Лесбии, остался в истории, ибо каждая строка Катулла – он это понимал и сам – дорога в бессмертие:

Что ж! Бессмертен ты будешь! У Катулла

Отбивать ты решился подружку.

Псевдоним Лесбия Клодия получила не случайно. Поэт перенес на нее волну любовного безумия, на которую была способна до него лишь одна Сапфо, и хотя Катулла отделяет от Сапфо полтысячелетия, они подали друг другу руки, ибо между ними не было ни одного поэта, греческого или латинского, который мог бы так сказать о любви, о ненависти, о разлуке:

Только о моей пусть любви забудет —

По ее вине иссушилось сердце,

Как степной цветок, проходящим плугом

Тронутый насмерть.

Родившийся в 87 г. до н. э., Катулл принадлежал к поколению, о котором впоследствии Гораций написал: «Перетирается снова в гражданской войне поколенье». В раннем детстве он пережил войну Мария и Суллы. Он был мальчиком, когда через его родную Верону прошел к Альпам мятежный Спартак. На годы его юности падает рождение «трехглавого чудовища» (первого триумвирата), а один из его участников – Гай Юлий Цезарь – был приглашен на обед отцом поэта, когда проезжал через Верону. Цезарь не мог не очаровать юного веронца, но от любви до ненависти – один шаг.

У Катулла было много врагов, и не только политических. Римляне, кажется, со времен Ромула и Рема не питали склонности к поэзии и, когда появился первый поэт – Гней Невий, обошлись с ним как с напроказившим рабом – подвергли порке. И как бы компенсируя свою нелюбовь к поэзии в прошлом, во времена Катулла едва ли не каждый образованный римлянин стал писать стихи. Катулл не обессмертил их имен:

Вы же прочь убирайтесь поскорее,

Прочь, откуда взялись на зло и скуку,

Язва века, никчемные поэты.

К 50 г. до н. э. о Катулле перестают говорить как о живом. Но и о смерти и погребении его ничего не известно. Так он исчез, едва достигнув 37 лет, оставшись жить в своих удивительных стихах, не зная в римской поэзии соперников, равных по таланту.

Марк Туллий Цицерон. Марк Туллий Цицерон, так же как большинство классиков римской литературы, не был чистокровным римлянином. Лициний Красс, как-то обидевшись на него, назвал его «безродным», а развращенный до мозга костей аристократ Клодий, злейший враг Цицерона, деланно удивился: «А что ты делаешь в Риме?» Цицерон был выходцем из италийского захолустья, городка Арпина, населенного когда-то племенем вольсков. Вольски были в V–IV вв. до н. э. недругами Рима. Сообщениями о них заполнены римские летописи. Но до Цицерона по крайней мере пять поколений арпинцев были римскими гражданами. Тем, кто считал его в Риме чужаком, Цицерон напоминал, что в Арпине родился и Гай Марий. И они умолкали, ибо Марий был единственным из римских полководцев, кто семь раз подряд избирался консулом и несколько раз спасал Рим от гибели.

Ораторский талант Цицерона созрел и проявился в бурных событиях гражданской войны с их борьбой политических группировок и политическими преследованиями, когда любое уголовное дело имело политическую подоплеку. Начало известности молодого оратора положила его речь в защиту актера Квинкция, на имущество которого посягал могущественный вольноотпущенник Суллы Хризогон. Славы первого оратора Цицерон добился в конце 70-х гт. до н. э. обвинительными речами против наместника Сицилии Гая Верреса, ограбившего города острова и вывезшего их художественные богатства. Осуждение Верреса вылилось на судебном процессе в осуждение введенного Суллой судопроизводства, от которого были отстранены римские всадники.

Этот успех оратора открыл ему политическую карьеру, пиком которой стала занятая им в 63 г. до н. э. должность консула. Речи против Катилины были триумфом «нового человека», выходца из всаднического сословия, добившегося высшего положения в государстве силой интеллекта и слова, а не на военном поприще. Но реальная сила была на стороне тех, кто командовал армиями и обладал огромными богатствами. Первый триумвират, участниками которого были двое сулланцев и примкнувший к ним популяр, показал Цицерону, насколько эфемерен был его политический успех. После изгнания и возвращения в Рим Цицерон написал свои важнейшие труды по риторике, философии, истории и теории государства – «Об ораторе», «Оратор», «О государстве», «О пределах Добра и Зла», «Тускуланские беседы», «О природе богов», «Об обязанностях». Цицерон фактически был создателем художественной латинской прозы, которой присуще отсутствие иноязычных слов и вульгарных выражений. Одновременно он занимался ораторской практикой и не покидал политики, будучи, в соответствии со своим пристрастием к стоицизму, уверен в том, что мудрец не должен устраняться от государственной деятельности и исполнения обязанностей гражданина. Это в сочетании с отсутствием политического чутья, а также преувеличенное мнение о своем влиянии привело Цицерона к гибели.

Творчески освоив и переработав греческое философское и литературное наследие и сделав его достоянием Рима, Цицерон стал виднейшим представителем античной культуры, наряду с такими ее гигантами, как Эсхил, Фукидид, Платон, Аристотель, Полибий. В высшей степени примечательна та оценка, которую дал Цицерону римский военный, второстепенный историк начала империи Веллей Патеркул. Обращаясь к тому, кто настоял на внесении имени Цицерона в проскрипционный список, Веллей Патеркул пишет: «Но все это напрасно, Марк Антоний, – негодование, вырывающееся из глубины сердца, вынуждает меня нарушить обычный стиль моего труда, – напрасно и то, что ты назначил плату за божественные уста, и то, что ты отсек голову знаменитому человеку, и то, что ты подстрекал к убийству того, кто спас государство и был столь великим консулом <…> Ведь честь и славу его дел и слов ты не только не отнял, но, напротив, приумножил. Он живет и будет жить вечно в памяти всех тех веков, пока пребудет нетронутым это мироздание, которое он, чуть ли не единственный из всех римлян, объял умом, охватил гением, осветил красноречием».

И в самом деле, Цицерон перешагнул не только все века римской истории, но вошел в Средневековье, а затем в Новое и Новейшее время как воплощение интеллекта, совершенного слова, блистательного ораторского искусства и мудрый наставник человечества. И его политиканство, неискренность и другие качества, сформированные в нем временем гражданских войн, не могут умалить значения наследия Цицерона для мировой культуры.

Саллюстий. В условиях невиданных политических противоречий впервые вышла из стадии подражания и достигла научной зрелости и римская историография, ибо историки стремились понять причины обрушившихся на Рим бедствий. Историческая мысль эпохи гражданских войн обращена к современности. Если историки и обращаются к прошлому, то к тем эпохам, которые были наиболее чреваты общественными конфликтами и помогали лучше понять безумие сегодняшнего дня.

Из целого моря трудов о гражданских войнах сравнительно полно дошли до нас лишь труды Гая Саллюстия Криспа (86–35 гг. до н. э.), сподвижника Цезаря, сброшенного после мартовских ид с политической орбиты в том возрасте, который считался для политика вершиной развития физических и творческих возможностей. Оказавшись не у дел, Саллюстий посвящает вынужденный досуг истории, рассматривая свое новое занятие как продолжение прерванной политической карьеры: «прекрасно служить государству делом, но и говорить искусно – дело немаловажное».

Начинает Саллюстий с создания двух исторических монографий – «Заговор Катилины» и «Югуртинская война». Последнее, наиболее зрелое его произведение «История», охватывающее период с 78 по 67 г. до н. э., сохранилось лишь в незначительных фрагментах.

В первом из трудов причины гражданских войн Саллюстий усматривает в испорченности нобилитета, возлагая, таким образом, всю ответственность на политических противников популяров, к которым принадлежал он сам. В «Югуртинской войне», писавшейся позднее, когда притупилось чувство обиды, историк сумел подняться над собственными политическими амбициями и утверждал, что к гибели государство привели раздоры между обеими группировками. В «Истории» он идет еще дальше, заявляя, что ни с кого не может быть снят груз вины, ибо неизменно свойство человеческой природы: «Первые разногласия – пишет он, – явились следствием порочности человеческой души, которая беспокойна, необузданна и всегда находится в борьбе то за свободу, то за славу, то за власть». Честолюбие и алчность – вот, согласно Саллюстию, главные пороки, погубившие республику.

Как бы мы ни относились к наивной картине рисуемого Саллюстием прошлого, когда люди «к славе были жадны, к деньгам равнодушны, чести желали большой, богатства – честного <…> брань, раздоры, ненависть берегли для врагов, друг с другом состязались только в доблести», к объяснению бед настоящего честолюбием и алчностью, сама попытка выявить причины общественных неурядиц и столкновений поднимает римскую историографию этой эпохи над трудами римских историков III–II вв. до н. э.

Варрон. Пробуждается в I в. до н. э. у римлян и вкус к отвлеченным филологическим и антикварным занятиям которые незадолго до того могли вызвать лишь изумление. И первым человеком поистине энциклопедического кругозора становится уроженец небольшого сабинского городка Марк Теренций Варрон. В поле его зрения и таланта – лингвистика и история, медицина и сельское хозяйство, философия и художественная литература. Создав за долгую жизнь более семи десятков сочинений в шестистах книгах, равно владея языком поэтическим и прозаическим, Варрон еще при жизни стал настолько признанным авторитетом, что, когда в 38 г. до н. э. первая в Риме публичная библиотека оформлялась бюстами писателей, Варрон был единственным, кто при жизни удостоился этой чести.

Привлек современников необычностью труд Варрона «Образы», состоящий из 700 словесных портретов знаменитых людей с приложением их изображений, сгруппированных по рубрикам «Цари», «Полководцы», «Мудрецы» и т. д., при этом каждой семерке римлян подобрана семерка греков. Это несохранившееся сочинение дало толчок труду младшего современника Варрона Корнелия Непота, автора книги «О знаменитых иноземных полководцах».

За какую бы область знаний ни брался Варрон, из-под его стиля выходил не сухой научный трактат, а сочинение, читавшееся с захватывающим интересом. Таков и его труд «О сельском хозяйстве», продолжающий традицию, зачинателем которой у римлян был Катон Старший. Бросающееся в глаза отличие произведений, разделенных полутора столетиями, в том, что Катон создал домоводство, рассчитанное на землевладельца Средней Италии, а Варрон – исследование, охватывающее опыт агрономов всего круга земель, со множеством не только полезных, но и занимательных примеров из практики, из истории занятий сельским хозяйством. Повествование в трактате Варрона ведется в форме живой беседы двух образованных хозяев имений, владеющих в разных частях Италии пахотными землями, стадами, садами, разводящих домашнюю птицу, кроликов, рыб. Рассказ о том, как выгоднее приобрести скотину, как за ней ухаживать, перемежается рассуждениями о возникновении скотоводства, о различии характеров пастухов и землепашцев, о морях, странах, городах, римских родах, получивших названия домашних животных.

Школа на форуме. В эпоху гражданских войн окончательно сложилась римская система обучения и воспитания, в основу которой была положена система эллинистическая. Одна из элементарных школ в Риме находилась на форуме, в портике, отгороженном прикрепленными к колоннам матерчатыми занавесками. Монотонный голос учителя порой заглушался криками площадных зазывал или патетическими возгласами оратора, занявшего ростры, и, наоборот, в речь народного трибуна подчас врывались всхлипы наказываемого ученика. Школа была частью городской жизни и находилась в самой ее гуще. Разумеется, существовало и домашнее воспитание, но теоретики римской школы полагали, что предпочтительнее образование и воспитание в коллективе, ибо все делать сообща – врожденное свойство людей, и совместным обучением создается важнейший его стимул: соревнование между учащимися.

Учащемуся, достигшему семи лет, предстояло испить три чаши Муз. Первую чашу ему подносил «литератор» – от «littera» – буква; из второй, наиболее вместительной, поил «грамматик». Третьей чашей, самой замысловатой по форме и необъятной по содержанию, владел учитель риторики, или ритор.

Литератором чаще всего был вольноотпущенник-грек. Он учил расположению букв и их названиям, складыванию букв в слова, начальному счету с помощью пальцев. Правая рука была «богаче» левой, ибо ее пальцы обозначали сотни и тысячи, а пальцы левой – единицы и десятки. Пальцы сменял абак, умещавшийся в ладони левой руки и напоминавший современные счеты. По воткнутым в стенки абака стержням передвигались счетные шарики, обозначавшие цифры, единицы мер и веса.

Учитель-грамматик обучал умению правильно строить фразу, читать и понимать поэтов. Вслух заучивали Законы двенадцати таблиц, «Одиссею» в переводе Ливия Андроника. О комедиях Менандра узнавали по их переделкам Плавтом и Теренцием. От учителя-грамматика требовалась всесторонняя образованность, и его общественное положение было более высоким, чем литератора. Но и он материально зависел от щедрости родителей учеников и не мог роскошествовать.

В школе ритора обучение охватывало теорию ораторского искусства и практические упражнения в составлении речей. Темы для речей чаще всего брались из греческой истории и мифологии. Ученик должен был, исходя из заданных установок, составить обвинительную и защитительную речь, допустим, против сицилийского тирана Фаларида, приказавшего изготовить медного быка как орудие мучительной казни для своих сограждан, и в оправдание этого тирана. При подготовке речей этого типа в обучение врывалась современность, ибо способы казней меняются, а тираны остаются тиранами, хотя и называются по-разному. Научившийся обличать Фаларида юноша был подготовлен к тому, чтобы с соседних ростр в тех же словах и с помощью тех же ораторских приемов добиваться уже не одобрения учителя, а негодования слушателей.

В школе на форуме у одних и тех же учителей обучались сыновья диктаторов и тех сенаторов и римских всадников, которые каким-то образом избежали проскрипций. Но то, что говорили за закрытыми дверями дома, удалив рабов, порой выплескивалось в школе. Юноша Кассий, будущий убийца Цезаря, влепил оплеуху сыну Суллы Фавсту, расхваставшемуся могуществом своего отца. Разразился скандал, и в школу пригласили будущего триумвира, друга Суллы Гнея Помпея. Во время разбирательства юный Кассий в присутствии Помпея обратился к обиженному и побитому: «А ну-ка повтори, что сказал, и останешься без челюсти». Еще до того как началась война между легионами Цезаря и Помпея, на улицах Рима происходили схватки между толпами школьников, стоявших за Цезаря или Помпея. Обычно юные цезарианцы обращали помпеянцев в позорное бегство, что считалось хорошим предзнаменованием для Цезаря.

Строительная техника и архитектура. С конца II в. до н. э. римская строительная техника обогащается новым материалом, обладающим водопроницаемостью и прочностью. Для бетонной кладки не нужна была высококвалифицированная рабочая сила, и это способствовало большой масштабности строительства. Бетон позволил не только увеличить размеры зданий, но и разнообразить их внешний вид и внутреннее устройство. Архитекторы научились воздвигать своды и купола больших размеров. Создается новая архитектура сводчатых сооружений – мостов, акведуков, складских зданий. В числе последних было построено огромное помещение для хранения доставляемых в баржах по Риму продовольственных товаров, известное как Эмилиев склад. Стало возможным доводить пролет арок до 20 и более метров. В построенных в 62 г. до н. э. и сохранившихся и поныне мостах Фабриция и Цестия, соединявших берега Тибра с островом Эскулапа, пролет арки достиг 24 м. Арочные мосты и акведуки, купольные сооружения составили основу дальнейшего развития римской архитектуры.

Общественные преобразования изменили в Италии и архитектуру жилого дома. Используя этрусско-римские и эллинистические традиции, теперь атрий соединяли с внутренним, обрамленным колоннадой двориком – перистилем. Таков дом Пансы в Помпеях, состоящий из тосканского атрия и примыкающего к нему 16-колонного перистиля, окруженного целой анфиладой помещений. Перистиль обрел парадность, не свойственную эллинистической практике. Стены жилых домов I в. до н. э., построенные из бетона, имели гладкую поверхность, что позволяло расписывать их фресками. В это время городские дома и загородные виллы богачей окружали садами, и художники наносят на стены пейзажи, которые воспринимаются как продолжение благоустроенной природы. Сдержанная отделка стен сочеталась с узорами выложенных мозаикой полов.

Перистиль входит в ансамбль и общественных зданий нового типа – базилик. В своей наиболее типичной и законченной форме базилика была разделена колоннами или столбами на несколько частей, средняя из которых обычно была шире и выше боковых и освещалась через окна над боковыми нефами. Базилики служили залами для суда, торговых и биржевых сделок. Древнейшая из более или менее сохранившихся базилик в Помпеях была первоначально двухъярусным перистилем. Ее часть, предназначенная для судей (трибунал), украшена ритмически расставленными коринфскими колоннами разной вышины. Юлиева базилика, сооруженная на римском форуме Цезарем, имела пять частей и в центральной части два этажа. Огромные размеры (60×108 м) давали возможность заседать одновременно четырем комиссиям суда по уголовным делам, и еще оставалось место для торговцев. До сих пор на полу, находящемся ныне под открытым небом, видны круги и квадраты, очерчивающие участок каждого из торговцев.

Между 130–110 гг. до н. э. в одном из древних городов Лация, Пренесте, неподалеку от Рима, возникает грандиозный архитектурный комплекс святилища Фортуны Перворожденной, напоминающий по замыслу сооружения Пергама и Родоса. Неизвестный архитектор, скорее всего, грек, расположил здания и портики таким образом, что они поднимались по склону холма террасами, при этом он использовал бетон, который, застывая, приобретал прочность и долговечность камня.

В Риме от начала I в. до н. э. сохранился храм Фортуны мужей, не перестраивавшийся в позднейшие времена. Это небольшое прямоугольное сооружение, возведенное из местного сероватого камня – травертина, с глубоким входным портиком из колонн ионийского ордера. На этой же площади близ Тибра находится небольшой круглый храмик, видимо, посвященный Геркулесу. Простота стиля, скромные украшения соответствовали всему укладу жизни республиканского Рима, еще не поражавшего роскошью.

И только Помпей и Цезарь, после возвращения из своих походов на Восток и знакомства с эллинистическими городами, заложили своими постройками начала будущего мраморного Рима. Первое из таких грандиозных сооружений – каменный театр Помпея, воздвигнутый в 55 г. до н. э. и известный лишь по описаниям.

Инсулы и их обитатели. Гражданские войны самими древними римлянами сравнивались с опустошительными пожарами. Пожары до неузнаваемости изменяли облик городов, освобождая место для нового строительства. Так же и гражданская война. Частные дома людей, внесенных в «списки мертвых», захватывались и продавались с молотка. Новые владельцы на месте небольших домов воздвигали здания в три и более этажей и сдавали их внаем. В перестройку при Сулле шли районы Рима, заселенные богачами-всадниками. У Красса были отряды хорошо обученных рабов. С их помощью оставшиеся после пожара пепелища или пустыри покрывались «доходными домами», которые в Риме называли «инсулами» – островами. Они были заселены малообеспеченными людьми, не имевшими возможности жить зимой в особняке, а летом, спасаясь от жары, уезжать на виллу к морю или в горы. Это были «острова бедности» в городе, полном городских вилл. Здесь было царство клопов и блох. Здесь свирепствовали эпидемии. Однако от голода римские граждане не умирали, ибо получали хлеб от государства и подачки от богачей. В это время товаром стали голоса: добивавшиеся выгодной выборной должности скупали их через своих агентов.

Жизнь обитателей инсул более всего скрашивали зрелища – бои гладиаторов, травля зверей, конские скачки. Они дорого стоили организаторам, но тот, кто был щедр, добивался популярности и мог рассчитывать на голоса. И все же обитателям особняков страшно было жить в городе, где все больше и больше становилось инсул. Всегда мог появиться кто-то, обещающий отменить долги и квартирную плату, вызвав этим волнения. Из обитателей инсул выходили те, на кого рассчитывали Катилина и Клодий. Из них вербовались и те, кто ликовал при известии об объявлении проскрипций, воспринимая их как сигнал к безнаказанным грабежам и убийствам. Именно об этих людях думал Цезарь, составляя свое завещание и отказывая каждому из них по 300 сестерциев. Это были как раз те 30 сребреников, за которые была продана римская республика.

Лукуллов пир. Давно минули времена, когда римляне гордились умеренностью в пище и корили азиатов, а у себя в Италии – «жирных этрусков» за их излишества. Потомки Ромула, лакомившиеся полбой и репой, превратились в гурманов и обжор. Рим после Митридатовых войн стал пиршественным столом, на который поставляли свои богатства и Меотида (Азовское море), и Армения, и Африка. Конечно же, за этим столом деликатесы доставались только господам. Они съедали утиную шейку и грудку, остальные части отдавали гостям рангом пониже, а лапки – рабам. Не щадили ни красоты павлина, ни соловьиного пения (в пищу шли и соловьиные языки). Законодателем этих пиров стал победитель Митридата Лукулл, у которого Помпей вырвал из рук и присвоил победу. С горя удалился Лукулл от дел и обязанностей римского гражданина в свое поместье и зажил, как «Ксеркс в тоге». Впрочем, Лукулл затмил и персидского царя. Роскошную и праздную жизнь вскоре стали называть Лукулловой. Если кому из богачей хотелось отведать дрозда, он отправлялся к Лукуллу – Лукулл их разводил. Морские рыбы также у него были под рукой: он приказал пустить в свою виллу воду из моря и развел в образовавшемся озере рыб, которых сам кормил. По образцу Лукулла рыбные садки стали устраивать у себя и другие богачи. Известно, что хищных рыб подчас кормили провинившимися рабами, чтобы мясо стало нежнее.

Пиры, устраиваемые Лукуллом и подражавшими ему богачами, длились днями (предусматривались даже золотые лохани для извержения съеденного и выпитого и были изобретены способы для искусственного вызывания рвоты). Так что создавался цикл, охарактеризованный одним из римских писателей так: «Извергают пищу, чтобы есть, и поглощают ее, чтобы извергнуть».

Пиры в Риме служили не только для поглощения пищи и обжорства, но и для общения с друзьями. Цицерон полагал, что латинское слово пир («конвивиум») более удачно, чем греческое, так как дословно означает «сожительство». Все зависело от того, кто был устроителем пира, кем были его «сожители» – образованный нобиль, полуграмотный всадник или вольноотпущенник, стремившийся выставить напоказ случайно доставшееся ему богатство и демонстрирующий вместе с ним невежество и безвкусицу. Как реакция на многолюдные пиры своего времени воспринимается рекомендация Варрона приглашать к столу гостей не менее числа граций (трех) и не более числа муз (девяти).

Одежда и прическа. Роскошь одолевала римскую простоту во всем. В свое время, если верить Геродоту, царь Крез посоветовал пленившему его царю персов Киру одеть своих бывших подданных в длинные одеяния и обуть в высокие сапоги («и ты увидишь, о царь, что скоро они из мужчин обратятся в баб, так что тебе уже никогда не придется опасаться восстаний»). Римляне эпохи гражданских войн восприняли этот совет лидийского царя. Цицерон описывает окружавшую Катилину римскую молодежь «в туниках с длинными рукавами до пят». Одновременно вошел в моду обычай подбривать брови и выщипывать бороду и волосы на ногах, а также душиться восточными благовониями. Так что Клодий, втесавшийся в толпу матрон, которые следовали в дом великого понтифика Гая Юлия Цезаря, чтобы участвовать в закрытом для мужчин празднике Доброй богини, сошел за девушку. Пойман же он был рабынями при попытке проникнуть в спальню хозяйки праздника, жены Цезаря, той самой, которая «выше подозрений».

Тексты

1. СПАСЕНИЕ ОТ ГРАЖДАНСКИХ ВОЙН

Гораций, Эпод, XVI

Перетирается снова в гражданской вой не поколенье.

Рушится Рим собственной сило ю,

Город, что одолел и марсов воинственных племя,

Рать отразил Порсенны этрусскую,

Доблестной Капуи зависть и злобную ярость Спартака,

В смутную пору измену аллоброгов,

Рим, что сумел покорить германцев голубоглазых

И Ганнибала, страх вызывавшего.

Ныне ж висит над тобою проклятье Ромула Ремом,

Кровь вопиет в тебе братская.

Камни римских святынь высечет варвар копытом,

Пепел отцов развеет божественных.

Кости Квирина, века не знавшие света и ветра,

Страшно сказать, будут разбросаны.

«Есть ли тут выход какой?» – может быть, граждане спросят

Все или их часть наилучшая.

Нет решенья мудрей того, что избрали фокейцы,

Те, что отчизну сразу покинули,

Нивы свои и свой кров, отчих ларов и храмы

Стаям волков и вепрей оставили.

Так же вы им вослед любою спасайтесь дорогой;

Не опасаясь знойного Африка[12],

Этим ль пойдете путем, к другому ли склоните душу,

Только больше не медлите!

Вспомните клятвы слова: «Пока не выплывут камни,

Не возвратимся в отечество!»

Нос корабля повернуть пусть совесть вам не позволит,

Горы пока не зальет Мутинские

Или хребет Апеннин не опустится в хляби морские,

Разные звери друг с другом не спарятся:

Выйдет из чащи тигрица, чтобы отдаться оленю,

Блудом займется голубка с ястребом,

Мирно подпустит к себе бык темно-бурую львицу

Или козел в плаванье пустится.

Клятву на этом даем и, верными ей оставаясь,

В путь сообща дружно отправимся,

А остальные пускай на гибельных нежатся ложах,

Пусть остаются безвольные.

Нас океан ожидает, нас ждут всеблаженные нивы,

Нас зовут острова счастливые.

Почва дает урожай там без помощи плуга,

Лозы от гроздей там ломятся.

Без ухищрений людских там плодоносят оливы,

В сизую тогу рядится смоковница,

Мед из дупел сочится и струи звонкой стопою

С горных вершин низвергаются.

Козы без принужденья сосцы пастухам подставляют,

К дому коровы бредут с полным выменем.

По вечерам там медведь ворча не тревожит овчарню,

Змеи в оврагах также не водятся.

Вот чудеса! Там слой земли плодоносный

Эвр не смывает ливнями.

Жирные семена не высыхают там в глыбах.

Климатом правит Юпитер умеренно.

Хворь там скот не берет. Он никогда не томится

На островах от солнца палящего.

Их вездесущий «Арго» веслом своим не коснулся

Ради какой-то лживой колхидянки.

И не терзали их из-за бивней сидонские мужи,

Не слыхали они вопля Улиссова.

Людям благочестивым припас этот берег Юпитер,

Век золотой омрачая бронзою,

Чтобы и бронзу затем обесценить жестоким железом.

Вот, квириты, наше убежище!

2. ФИЛОСОФ-ЭПИКУРЕЕЦ НАСТАВЛЯЕТ РИМСКОГО БОГАЧА

Филодем. Об экономике, XV, 31 – XVI, 19

Мудрый человек, конечно, никогда не будет связан с богатством так, чтобы из-за сохранения его терпеть тяготы, которые не стоят никакого изобилия. При пользовании богатством не должно быть неприятностей. Удовольствие от богатства не должно быть ничем омрачено. У мудрых приобретение богатства не отягощается заботой о его сохранении при самых шатких обстоятельствах. Разумный человек, с одной стороны, и не сокрушается происходящим и без страха относится к будущему, и все это благодаря невзыскательному и простому образу жизни. Зная, что он может удовлетворить естественные потребности, он тем не менее предпочитает жизнь с большим достатком. Он не беспомощен в нахождении того, что может его удовлетворить, так как жизнь его умеренна и непритязательна, а рассудок здрав и привержен к истине <…> Так чего же ради, имея возможность жить в полном спокойствии, он станет, даже в случае потери богатства, мучиться сверх меры?

3. ПОБЕДЫ ЦЕЗАРЯ В ГАЛЛИИ ГЛАЗАМИ ПОЭТА

Катулл. Против цезарианца

Кто это стерпит, кто не воспротивится.

Когда не вор, не гаер, не похабник он!

Своим добром зовет Мамурра Галлию,

Богатую и дальнюю Британию.

Распутный Цезарь – видишь и потворствуешь!

Так, значит, правда, вор, гаер и похабник ты?

А тот, надутый, сытый и лоснящийся,

Хозяйничает в спальнях у друзей своих,

Как голубок, как жеребец неезженный.

Распутный Цезарь – видишь и потворствуешь?

Так, значит, правда, гаер, вор, похабник ты?

Затем ли, император знаменитейший,

Ты покорил далекий остров Запада,

Чтоб эта ваша мерзость непотребная?

За сотней – сотню расточал и тысячу?

Чудовищная щедрость, невозможная!

Еще ли мало раскидал, растратил он?

Сперва расхитил денежки отцовские,

Потом добычу с Понта и Иберии…

Зачем с негодным нянчитесь? Что может он

Еще, как не мотать и не похабничать?

Неужто для того вы, победители,

Вы, тесть и зять, разбили мир наш вдребезги!

Глава XXIII

Время Августа: политика и культура (30 г. до н. э. – 14 г. н. э.)

Октавиан становится Августом. В начале весны 30 г. до н. э. волны Тирренского моря разрезала триумфально расцвеченная флотилия римских кораблей. На первой триреме находился тридцатипятилетний победитель Антония и Клеопатры Октавиан, завладевший всеми землями, родниками, пальмовыми рощами Египта. На других судах были сказачно разбогатевшие соратники Октавиана и египетская казна, предназначенная в дар римскому народу.

Еще живы были старики, помнившие кровавое возвращение в Рим Мария и не уступавшее ему в жестокости возвращение Суллы. На памяти очень многих было и триумфальное возвращение приемного отца Октавиана Цезаря и все то, что за этим последовало. Но появление в Риме Октавиана знаменовало не начало еще одного витка гражданских войн, а их завершение. Поэтому римляне несколько месяцев ликовали, не желая задуматься над тем, что их ждет.

Октавиан же во время бесконечных обременительных для его слабого здоровья чествований и триумфов только и делал, что размышлял. Он понимал, что вся власть в огромной державе отныне в его руках. Ему ничего не стоило сесть на трон Цезаря, надеть себе на голову корону. Так поступил бы побежденный им Антоний. Октавиан был умнее и расчетливее. Само слово «гех» (царь) было ненавистно римлянам едва ли не со времени изгнания Тарквиния. Полтысячелетия Рим был республикой, и хотя в столетней буре гражданских войн республиканские вольности и доблести выветрились, над семью холмами по-прежнему витал суровый призрак Республики. Вдохновленные им заговорщики бросили Цезаря к ногам мраморной статуи Помпея, сражавшегося за давно отжившую республику, за сборище прожженных политиканов (сенат) и продажное народное собрание.

Приветствия сенаторов изливались, как из рога изобилия. Прямо не предлагая Октавиану корону (кто знает, как развернутся события?), они предлагали ему титул Ромула. Ромул был основателем Рима, его первым царем. Вторым основателем Рима когда-то назвали победителя галлов Камилла. Пусть Октавиан будет третьим основателем Рима. Но ведь Ромул был царем. Так пусть Октавиан сам решает, надевать ли ему корону и на какой садиться трон – дубовый, как у Ромула, или золотой, как у Тарквиниев.

Октавиан бросил взгляд на сенатора Мунация Планка, одного из тех, кто поначалу был шутом у Антония. Они успели переговорить еще вчера. Планк понял знак и, взяв слово, внес предложение: наградить Октавиана титулом Августа. Смысл этого титула допускал различные толкования, но предложение было высказано так четко и внятно (да и взгляд Октавиана о чем-то говорил), что никто из прежде выступавших сенаторов не стал отстаивать свою точку зрения.

Так 13 января 27 г. до н. э. Октавиан стал Августом, присоединив к своему имени этот эпитет – «Приумножающий», который ранее прилагался только к отцу богов Юпитеру.

Принципат. Принимая титул Августа, Октавиан стремился избежать открытой монархии. Он продолжал называть себя «принцепсом» (отсюда название государственной системы, созданной им, – «принципат»). Концентрацию власти в своих руках Август осуществлял постепенно и необычным путем, замыкая на себе полномочия высших магистратур, важнейших государственных должностей. Однако он неизменно отказывался от предлагаемых от имени сената или народа полномочий, которые считал нарушающими республиканские законы и традиции.

Важнейшими основаниями власти принцепса при Августе стала высшая военная власть и пожизненная трибунская власть (гражданская). Август был избран великим понтификом (главой римской религии), тем самым его власть получила религиозное освящение. В течение всего своего правления Август упорно подчеркивал свою приверженность республиканским идеалам и формам государственного устройства. В реальности Август стал единовластным правителем Рима, первым римским императором в современном значении этого слова. Его титул звучал: Император Цезарь Август сын Божественного. По существу римское государство, созданное Августом, можно назвать империей, «загримированной» под республику.

Единодушие сохранялось на протяжении всех 40 лет правления Августа, и только одно уже это больше, чем что-либо другое, говорило о переменах, происшедших в Риме. Конечно, и при Цезаре власть сената была призрачной. Но единодушия не было, и свидетельство тому – убийство Цезаря в сенате. Единодушие же сенаторов при Августе продемонстрировало, что сенат в полной мере превратился в призрак. Таким же призраком стали и комиции. Они собирались с такой регулярностью, о какой и мечтать нельзя было даже в лучшие времена римской республики. Квириты подавали голоса без выкриков и суеты, сохраняя видимое достоинство и как бы сознавая важность этой процедуры. И зачем выкрикивать, если все те, за кого они голосовали, уже выбраны Августом, и в списке кандидатов нет ни одного, кто осмелился бы иметь собственное мнение, отличное от мнения Августа. Зачем суетиться, когда каждый из голосующих исправно получал назначенную Августом сумму, а вместе с нею и тессеру (жетон) на посещение гладиаторских боев.

Избранники народа становились магистратами, носителями исполнительной и судебной власти – консулами, цензорами, преторами, квесторами, народными трибунами. Это был, если отвлечься от некоторых частностей, старый механизм власти, только безукоризненно отлаженный, как таран или какая-либо другая из римских военных машин, которую приставили к республике и пустили в действие. К частностям же относилось то, что с завидным постоянством Август избирался консулом и цензором и много лет подряд – народным трибуном. Но ведь не сам же он себя выдвигал в кандидаты. Он не ходил, как во времена Цицерона, по форуму в сияющей белизной тоге (toga Candida), не здоровался с каждым встречным за руку, называя его по имени и добавляя: «Почтенный», хотя этот «почтенный» мог быть сыном вольноотпущенника. Когда начиналась избирательная кампания, Август не знал, куда деваться от направляемых к нему депутаций, каждая из которых настаивала на преимущественном праве выставить его кандидатуру. А если он вообще отказывался от должности, в городе наступало необыкновенное волнение и к Палатину шли толпы с воплями: «Как мы обойдемся без тебя, отец отечества!» И приходилось уступать, идя навстречу пожеланиям римского народа.

Законы Августа. Целью этих законов было укрепление традиционных моральных ценностей, пошатнувшихся в результате гражданских войн, создание нового государственного аппарата, подчиненного ему, а не выборным органам власти, устранение какой-либо возможности сопротивления новому режиму. Среди внесенных им законов более всего взволновали современников те, что были направлены на укрепление римской семьи. И в эпоху республики допускалось определенное вмешательство государства в частную жизнь граждан (так, вошло в историю распоряжение одного из римских цензоров об аннулировании полномочий сенатора за то, что он при уже взрослых дочерях поцеловал жену). Такого рода распоряжения цензоров распространялись в те времена на отдельных лиц, занимавших высокое общественное положение. Иное дело – законы Августа. Один из них делал обязательным вступление в брак всех лиц сенаторского и всаднического сословия. Частью этого закона было установление особых льгот для тех, кто имел троих сыновей. Впрочем, права «отца троих сыновей» вскоре превратились в титул, которым мог обладать даже нарушитель закона о браке, если он имел заслуги перед государством. Другой из законов Августа преследовал нарушение супружеской верности, возлагая ответственность за внебрачные связи женщин на их отцов и мужей.

Вызвав в римском обществе немалый переполох, законы о браке не имели результатов, на которые рассчитывал Август, – возвращение забытых обычаев предков. Законы не соблюдались. При этом их наиболее злостными нарушительницами оказались дочь, а затем и внучка самого Августа. Не имели результатов и постановления Августа против излишеств в устройстве пиршеств, в строительстве, в женской роскоши. Для того чтобы вернуть древние доблести и нравы, надо было отказаться от римских провинций и их доходов, от использования труда рабов.

Главным орудием власти принцепса была римская армия. Ее реорганизация продолжила ту линию, которую за сто лет до того наметил Гай Марий. При Августе произошла окончательная профессионализация римского войска, установлен срок службы в 25 лет и вместе с этим определены привилегии для ветеранов, выходящих в отставку. Было покончено с той пагубной практикой, когда легионеры, угрожая оружием, выдвигали какие-либо требования к сенату и полководцам. От него зависела судьба любого командира и любого воина – награждение, повышение по службе, отставка. Юноша, вступающий в войско в 17-летнем возрасте, давал присягу на верность самому Августу и находился на службе у него, а не у сената или народного собрания.

С давних пор при консуле или преторе, командовавшем войском, имелся небольшой вверенный ему лично отряд, который заботился о его безопасности и выполнял особые поручения. Август создал особые преторианские когорты, которые, в отличие от легионов, стоявших на границах империи, были расквартированы в Риме и в Италии – всюду, где могла возникнуть опасность беспорядков. Преторианцы за более легкую службу, как правило, не опасную и приносившую почет, получали от Августа значительно большее содержание, чем легионеры, которым на римских рубежах угрожали варвары, стихийные бедствия, полчища комаров и лихорадка.

Провинции, в которых находились подчиненные Августу легионы, были поставлены под его прямое управление. Он посылал туда наместников, вершил суд и расправу не только над воинами, но и над всем населением. Доходы от этих «императорских» провинций поступали в личную казну Августа (фиск). Провинции, где не было войск, оставались формально под управлением сената и назначаемых им проконсулов. Доходы от «сенаторских» провинций шли в сенаторскую казну (эрарий). На особом положении находился Египет, считавшийся личной собственностью Августа и управлявшийся префектом из числа римских всадников. Августа там рассматривали как преемника фараонов. В надписи одного из египетских храмов он именуется «прекрасный мальчик, милый своей любезностью, князь князей, избранник Пта и отца богов Нуна, царь Верхнего и царь Нижнего Египта, самодержец, сын Солнца».

Ряд законов Августа имел целью остановить нежелательное увеличение числа римских граждан за счет вольноотпущенников. Отпуск рабов на волю регламентировался и совершался при достижении рабами определенного возраста. Были усилены наказания за убийство рабами господина. По новому закону (правда, при Августе ни разу не примененном) в случае убийства господина казни подлежали все без исключения рабы его дома.

Августов мир. Римскому обществу, истерзанному гражданскими войнами, Август предложил мир и на этой волне добился собственных целей. В своем завещании он подчеркивает: «При мне, принцепсе, сенат трижды постановлял запереть храм Януса-Квирина, тогда как до моего рождения, с тех пор, как основан Рим, он был заперт, по преданию, всего лишь дважды».

Между тем при Августе осуществлялись крупные завоевания с целью доведения империи до «естественных» границ. Историк Флор в очерке внешней политики Августа перечисляет 12 войн, которые при нем велись. Самой грандиозной из них была Германская война, в ходе которой римские полководцы присоединили к империи огромную территорию вплоть до Эльбы (Рейн не был сочтен «естественной» границей). Данниками Рима стали десятки германских племен, которых заставили подчиняться римским законам и приносить жертвы римским богам. Однако германцы, объединившись, заманили римские легионы, возглавляемые алчным и недалеким Квинтилием Варом, в непроходимый Тевтобургский лес и полностью их уничтожили (9 г. н. э.). Когда весть об этом разгроме достигла Рима, Август облачился в траур и, колотясь головой о стенку, повторял: «Вар! Вар! Верни мои легионы!» Так римская империя на западе была отброшена к Рейну. На севере границей ее стал Данувий (Дунай), на западе, от устья Рейна до Геркулесовых Столпов, – Океан. Средиземное море сделалось внутренним.

На востоке рубежами империи стали реки Евфрат и Кура. Орлы римских легионов парили над Кавказом и Таврикой. Правительница Боспорского царства, внучка великого противника Рима Митридата Динамия провозгласила в своей надписи Августа «правителем вселенной, умиротворителем земли и моря, личным спасителем и благодетелем». Римский военный отряд занимал скалу близ современного Ласточкина гнезда (археологи раскопали там здание казармы и баню). Август сделал попытку дойти до Индийского океана, но экспедиция в Аравию окончилась поражением, хотя и не столь чувствительным, как в Германии. Восточным соседом империи была Парфия, цари которой в качестве жеста доброй воли (разумеется, истолкованного Августом как признак их слабости) вернули Августу римских орлов (знаки легионов), потерянные Крассом и Антонием.

Гений пропаганды. Стремление представить себя отцом и благодетелем своего народа, а свое царствование – образцом, достойным подражания, было присуще в той или иной мере всем древним монархам. Уже древневосточные цари восхваляли себя до небес и даже из победных надписей своих предшественников выскабливали их имена и вписывали свое. Но ни один из царей, тиранов, диктаторов Древнего Востока или Запада не смог сравниться с Августом в целенаправленном, глубоко продуманном проведении политической пропаганды.

Но, может быть, Август сам к собственному восхвалению не был причастен? Может быть, как уверяет он сам и как пишут о нем его древние биографы, он отличался скромностью и обилие статуй, рельефов и иных памятников монументальной пропаганды – результат безмерной стихийной любви подданных к «отцу отечества»?

Ответить на эти вопросы помогает политическое завещание Августа, вырезанное на металле и поставленное близ его мавзолея, а затем скопированное в провинциях вплоть до Анкиры в сердце Малой Азии (столица современной Турции Анкара).

Помимо этого памятника имеются и другие факты, говорящие о болезненном честолюбии «скромнейшего из римлян», о мстительности, скрывающейся под личиной милосердия и благочестия. Август назначил наместником Египта (ставшего римской провинцией) Корнелия Галла, талантливого полководца, нанесшего поражение самому Антонию, и одного из прославленных поэтов своего времени. Во главе войска Галл совершил поход на пороги Нила и достиг мест, куда никогда не ступала нога римлянина. Доставив в Рим один из каменных обелисков времен фараонов, он написал о своем походе за пределы Египта, забыв при этом упомянуть Августа. Когда об этом стало известно Августу, он принудил Галла покончить жизнь самоубийством.

Не одно прославление Августа было содержанием тонко и незаметно направляемой им пропаганды. Она внедряла в общественное сознание идею божественности верховной власти, убеждала подданных в щедрости носителей этой власти, украсившей город монументальными постройками, рассчитанными на века и уже этим оказывавшими воздействие на современников. Она способствовала восприятию единоличной власти как покровительницы культуры, и монументальные здания публичных библиотек, впервые появляющиеся в античности не в полисный, а в имперский период, воплощали эту идею в камне. Она ненавязчиво, но систематически убеждала в значимости завоеваний, охвативших огромные просторы, почти всю ойкумену.

Лозунги, провозглашенные Августом и услужливо подхватываемые сенатом, растекались в зримых образах по всей империи на реверсах (оборотных сторонах) монет, аверсы (лицевые стороны) которых украшало изображение самого Августа.

Одним из интереснейших памятников монументальной пропаганды стала карта, поставленная в портике ближайшего сподвижника Августа Агриппы. В основе этой монументальной карты, запечатлевшей не только римские владения, но и земли народов, с которыми Рим приходил в соприкосновение, – стремление наглядно продемонстрировать размах римских завоеваний, как бы приобщив каждого к величию могучей империи. «Вот они, мира владыки, народ, облекшийся в тоги» – мог бы вспомнить возле этой карты Вергилиеву строку чужеземец, в изумлении застывший перед ней.

До наших дней знаменитая карта не сохранилась, но один из римских авторов, Плиний Старший, полностью воспроизвел в своем труде сопровождавшее ее описание, составленное самим Агриппой еще до того, как она украсила портик.

Памятники, надписи, статуи, появлявшиеся в столице, сотнями и тысячами подобий распространялись по всей империи. Благодаря речи оратора III в. н. э. Эвмена, произнесенной на форуме Августодуна, мы знаем, что такая же карта украшала портик этого города Галлии, носившего имя принцепса. В этой речи откровенно прозвучало то, о чем умолчал Плиний, восхищаясь Агрипповой картой: роль такого рода наглядной агитации, развернувшейся в постоянно посещаемом портике.

Радуясь реставрации портика, в котором находилась карта, галльский ритор подчеркивает значение такой карты, ибо «молодежь каждый день рассматривает все земли и все моря, все города, восстановленные их (императоров) добротой, народы, побежденные их доблестью, племена, подчиненные страхом, который они им внушают». Карта, по словам Эвмена, помогает «обучать молодежь и помочь ей легче воспринять глазами сведения, которые не так легко усвоить ушами, представить положение всех стран с их названиями, их протяженностью, с расстояниями, их отделяющими, как и со всеми реками мира, с их истоками и устьями», а главное – «позволяет им окинуть взглядом блистательные подвиги наших мужественных императоров, показывая сросшиеся реки Персии, пожираемые засухой поля Ливии, кривизну рукавов Рейна, многочисленные устья Нила по мере того, как прибывают каждое мгновение один за другим гонцы, покрытые потом и возвещающие о победах».

Религиозная политика. Август, как и большинство образованных людей его времени, скептически относился к народным верованиям, нелепость которых была показана Эпикуром, Зеноном и римским последователем Эпикура Лукрецием. Однако, придя к власти, он поставил своей целью возродить староримскую религию, чтобы укрепить тем самым и свое положение как главы государства. Были восстановлены находящиеся в полном запустении храмы, возобновлена деятельность старинных жреческих коллегий. Авторитет некоторых из них был поднят уже тем, что Август стал их членом. В 12 г. до н. э., после смерти триумвира Марка Лепида, бывшего великим понтификом, Август принял на себя и этот сан, став таким образом и главой римской религии. Это было использовано им для преобразования римской религии в чуждом ей направлении – для установления культа личности главы империи. В каждом доме Рима и Италии, наряду с ларами и пенатами, стал почитаться гений (дух-покровитель) Августа. В римский пантеон были введены такие боги, как «Августов мир», «Фортуна возвращения» (Августа).

Используя этрусское учение о сменяющих друг друга веках-поколениях, Август ввел в Рим празднование секулярных (вековых) игр, которые отмечались как возвращение в Рим «золотого века». В торжественных шествиях юноши и девушки пели сочиненный Горацием гимн, прославляющий возвращение древних добродетелей – чести (honos), верности (fides), стыдливости (pudicitia) – и самого Августа, благодетеля римского народа.

Культ Августа перешагнул через границы Города и Италии. Он распространился по всему римскому кругу земель: во всех провинциях устанавливались храмы Августу и Роме или клялись его именем. Участие в этом восхвалении живого бога служило свидетельством лояльности подданных Римской империи.

Август, не устававший говорить о восстановлении республики, тем не менее на протяжении многих лет готовил себе наследника. Сначала – это племянник Марцелл, за которого Август выдал свою дочь Юлию. Но Марцелл скоропостижно скончался. Тогда Август выдал дочь, ставшую разменной монетой в политической игре, за полководца Агриппу, и тот должен был наследовать Августу как зять. Но умер и Агриппа. После этого Август усыновил сыновей Юлии Луция и Гая и, несмотря на юный возраст, сделал их «руководителями молодежи». Когда умерли один за другим и они, он назначил наследником своего пасынка Тиберия, которого никогда не любил и называл «медленно жующими челюстями».

Говорят, что незадолго до смерти Август обратился к вошедшим в спальню друзьям с вопросом, хорошо ли сыграна им его роль, и, не дожидаясь ответа, произнес строки, с которыми обычно обращались к публике актеры, покидая сцену после последнего акта:

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте

И проводите добрым нас напутствием.

Императорская власть перешла к подозрительному и не скрывавшему своей жестокости Тиберию, словно подчеркивающему всем своим обликом контраст с внешним благочестием и милосердием Августа.

Мраморный Рим. Перестройка Рима, столицы великой империи, входила еще в планы Цезаря, одолевшего защитников республики в кровопролитных гражданских войнах. Это он задумал построить новый форум (старый, восходящий к этрусским царям, стал тесен и к тому же с ним были связаны воспоминания, нежелательные для новоявленного монарха). Место форума Цезаря было намечено, находящиеся там дома куплены и снесены. Но замысел постройки, как и другие планы Цезаря, не был осуществлен при его жизни. Исполнил этот план Август.

Форум Цезаря представлял собой вытянутый прямоугольник длиной 115 м и шириной 30 м. Окружавшая форум стена имела высоту 12 м и ширину почти 4 м. В центре форума Цезаря находился храм мифической основательницы рода Юлиев Венеры со статуей Цезаря, голову которого украшала звезда (по официальной легенде, после смерти Цезарь превратился в звезду), и картинами знаменитых художников.

Продолжением форума Цезаря стал форум Августа, законченный во 2 г. до н. э. Наиболее видной его частью была стена, поднимавшаяся на 36 м над мостовой. Стена имела двоякое назначение: она не только предохраняла форум от частых в Риме пожаров, но и скрывала от глаз посетителей неприглядные кварталы Субуры. В целях пропаганды император показывал свою столицу с самой выгодной стороны, прикрывая нищету, грязь и порок. Да и сама стена была плодом той же пропаганды: она представлялась зрителям огромной сверкающей плоскостью мрамора, но тонкие мраморные плиты лишь прикрывали дешевую кладку из местного камня – травертина и пеперина.

На западной и восточной сторонах форума находились два мраморных портика, а на северной, между ними, – величественный храм Марса Мстителя, воздвигнутый в благодарность богу Марсу за одержанную победу над убийцами Цезаря в битве при Филиппах. О грандиозности этого храма, которым когда-то восторгался поэт Овидий, поныне свидетельствуют три сохранившиеся коринфские колонны высотой почти в 18 м.

Апофеозом мира в том его понимании, которое было свойственно Августу, явился монументальный алтарь мира, воздвигнутый в 9 г. до н. э. на Марсовом поле. Это поставленный на возвышение куб, на четырех гранях которого изображена церемония жертвоприношения Миру. Участники этого священного акта – Август и члены его семьи, а свидетелями его предстают восседающая на трофеях богиня Рома, установительница мира силой оружия, божественный предок Августа Эней с пенатами, Ромул и Рем вместе с волчицей и пастухом-воспитателем.

Алтарь мира – типичное произведение римского искусства. Церемониальная процессия воспроизведена с такой точностью, что может служить источником для изучения религиозного культа. Передано римское религиозное настроение, чуждое экзальтации: не только взрослые, но и дети, держащиеся за тоги родителей, холодны и сосредоточенны. Торжественно лицо и легкомысленной Юлии, которую Август вынужден был отправить в изгнание за нарушение закона о супружеской верности. Создается впечатление, что все помыслы Августа и его близких, в том числе полководца и сподвижника принцепса Марка Випсания Агриппы, отданы миру и исполнению предписанного богами долга.

Таковы некоторые памятники императорского Рима, который Август, «приняв кирпичным, оставил мраморным». О том, какое значение придавал Август облику своей столицы, свидетельствует «Перечень деяний Августа», где детальнейшим образом перечислено все восстановленное и построенное. Для каждой из империй внешность, фасад – главное.

Литература и наука времени Августа. Покоряя один народ за другим, расширяя пределы своей державы, римляне не сразу разобрались, какое место они занимают в создаваемом ими державном мире. В середине II в. до н. э. за них это попытался сделать заложник Полибий, но его «Всеобщая история» все же была памятником греческой эллинистической литературы. Латинская литература до Полибия и при нем существовала прежде всего в виде своего рода «проб стиля» и даже в своих лучших образцах едва ли могла стать в один ряд с афинской литературой времени Перикла и александрийской литературой эпохи первых Птолемеев. И только в эпоху Гражданской войны латинская литература в произведениях Катулла, Лукреция, Цицерона, Саллюстия достигла зрелости и совершенства. Но Август, создатель нового политического режима, видел в литературе, так же как в архитектуре и скульптуре, прежде всего средство воздействия на общественное мнение и возвеличения своей собственной персоны. Он нуждался в литературе, которая отразила бы величие римской державы и представила историю ее создания на привычном для сознания обитателей круга земель мифологическом уровне.

Специфическая трудность, с которой уже столкнулись Невий и Энний, чья муза проявила державные «замашки», заключалась в отсутствии у римлян собственной мифологии, типа той, что легла в основу «Илиады» и «Одиссеи». На примитивных преданиях о Ромуле, Нуме и других царях трудно было создать что-либо подобное поэмам Гомера. Оставалось подражать Гомеру, но на ином художественном уровне, чем это делали создатели римского эпоса, использовавшие достижения эллинистической литературы. Именно по этому пути пошел создатель державного эпоса Публий Вергилий Марон.

Вергилий. Поэт был выходцем из Мантуи, в прошлом столицы северного этрусского двенадцатиградья, но человеком уже латинской культуры. Этрусские корни, однако, давали себя знать в интересе поэта к пророчествам и к ранней этрусской истории. Он искусно связал историю с легендой об Энее, которому Гомер предрекал великое будущее, не догадываясь, что Эней станет героем Рима. В «Энеиду» вошли предания многих племен и народностей Италии, но Италии, не враждующей с Римом, а осознавшей, хотя и не сразу, родство с городом на семи холмах и вручившей ему свою судьбу. «Энеида» могла быть написана лишь после Союзнической войны, когда италики получили римское гражданство и почувствовали себя римлянами.

Вергилий был участником кружка Мецената, выходца из знатного этрусского рода и в то же время правой руки Августа во внутренней политике. Август окружил себя такими людьми, как Меценат и Вергилий, которые могли связать его с древнесредиземноморскими мифами. В одной из песен «Энеиды» ее герой спускается в подземное царство, чтобы услышать от тени отца, супруга богини Венеры, о великих людях, которые станут его потомками, в том числе и о величайшем из них – Августе, который принесет мир римлянам и славу Риму.

Вергилий устами тени Анхиза формулирует то главное, что, по мнению поэта и его современников, является заслугой Рима:

Выкуют тоньше другие пусть изваянья из бронзы,

Или сумеют создать из мрамора лики живее,

Красноречивей вещают в судах, или движения неба

Вычислить смогут точнее, дадут названия звездам.

Ты же, о Рим, научись народами править державно,

В этом искусства твои – назначать условия мира,

Милость являть покоренным, смирять войной непокорных.

Следуя за Гомером в выборе героя и отдельных коллизий, в которых проявляется его характер, Вергилий совершенно самостоятелен в развитии действия, более сгущенного и напряженного, чем в «Илиаде» и «Одиссее». Повествование разбивается на ряд самостоятельных картин, чаще связанных не передвижением героя в пространстве, а развитием его внутренних переживаний. Как и у Гомера, в произведениях Вергилия наряду с героями действуют и боги, но им чужда людская зависть и вражда. Между богами и героями существует дистанция, позволяющая последним относиться к первым с пиететом, недоступным героям Гомера с их почти детской или дикарской непосредственностью, порой рискующим бросить богам упрек или метнуть в них стрелу.

Для Гомера существуют в основном два временных измерения – настоящее и прошлое, подготавливающее или объясняющее настоящее. Мотив будущего у него достаточно редок – судьба Ахилла, знающего о своей гибели после совершения великого подвига. Для главного героя поэмы, Энея, будущее – это не только судьба его самого, его рода, новой Трои, которую ему предстоит основать, но и судьба самых отдаленных его потомков. При этом само познание будущего является не какой-то случайностью, а подвигом, требующим высшего напряжения духовных сил – спуска в царство мертвых. И в этой роли будущего в поэме можно усмотреть влияние этрусских корней Вергилия, ибо на Западе только у этрусков существовало широко разработанное учение о будущих строго определенных богами веках истории народа. Следуя этому учению, римляне при Августе стали отмечать столетние игры.

Эта же присущая Вергилию, как этрусскому пророку, черта проявилась и в более раннем его произведении «Буколиках». Одна из глав этой поэмы, написанная в 40 г. до н. э., то есть в разгар гражданских войн, предвещала скорый конец железного века и наступление (с рождением от девы младенца) нового золотого века для всего круга земель. Трудно сказать, с чем было связано это пророчество, но христиане были уверены, что Вергилий предсказал рождение от девы Марии младенца Иисуса, и это обеспечило особое место Вергилию в христианском мире. Недаром ведь в «Божественной комедии» Данте проводник, ведущий поэта через Ад и Чистилище к Земному Раю, – Вергилий. Для римлян Вергилий стал их Гомером.

Гораций. Заслугой современника Вергилия Квинта Горация Флакка было придание латинской стихотворной речи звучания греческой лирики VII–VI вв. до н. э. Вместе с размерами стихов Архилоха, Алкея, Сапфо, Анакреонта входят и мотивы их поэзии: любовь, вино, быстротечность жизни. Но Гораций не забывает прославить и своих благодетелей Августа и Мецената. Он более, чем кто-либо другой, имел основания быть им благодарным. Сын вольноотпущенника, Гораций участвовал в гражданских войнах на стороне убийц Цезаря. После битвы при Филиппах он «бросил свой щит опозоренный», утратил в ходе конфискаций отцовское состояние и занял в Риме место скромного писца. Но талант Горация был замечен. Он получил в подарок поместье. Сам Август поручил ему сочинить гимн к празднику Столетних игр и даровал почетное право «отца троих сыновей» (хотя он не только не имел детей, но и не находился в браке, вел легкомысленную жизнь).

Гораций – певец установленного Августом римского мира. Он не устает напоминать современникам об опасностях, которые несут могуществу Рима гражданские войны. Он превозносит Августа за его стремление возродить угасшую в раздорах римскую доблесть, восстановить храмы. Он не тоскует по утраченным республиканским порядкам с их борьбой за власть, с внезапными взлетами и падениями. Житейская философия Горация – «золотая середина» – мыслилась им как умеренность, гармония, и вместе с тем она вполне отвечала духу победившего режима. Каждый яркий талант угрожал затмить главную политическую фигуру – Августа, зорко следившего за тем, чтобы никто не был выше его. Играя роль маленького человека, облагодетельствованного Августом и Меценатом, Гораций знал цену своему таланту и был уверен в прочности своей поэтической славы, соизмеряя ее с вечностью державного Рима. И он ее даже приуменьшил, ибо нерукотворный памятник Горация пережил и Рим:

Создал памятник я, бронзы литой прочней,

Царственных пирамид выше вознесшийся…

Нет, не весь я умру, лучшая часть моя

Избежит похорон. Буду я вновь и вновь

Восхваляем, доколь по Капитолию

Жрец верховный ведет деву безмолвную.

Овидий. Прославленным поэтом времени Августа был Публий Овидий Назон, сосланный из Рима на берега Истра-Данувия и умерший в изгнании. Причины обрушившейся на поэта кары остались неясны.

Создавая два своих шутливых псевдонаучных руководства – «Наука любви» и «Лекарство от любви», – вряд ли Овидий мог рассчитывать на то, что их одобрит Август, автор закона, преследующего супружескую неверность. Но внебрачную любовь воспевали в Риме, несмотря на закон о браке, очень многие. Скорее всего гнев Августа был связан не с творчеством поэта, а с тем что Овидий знал о каком-то преступлении, затрагивавшем честь Августа, и не донес об этом. Но он явно не заслужил такого сурового наказания.

Овидий поставил и частично осуществил грандиозную задачу – изложить в стихах греческие мифы и римские предания. Обрамляющим и объединяющим стержнем при обработке греческих мифов был сюжет о превращении хаоса в космос, различных стихий в богов, людей в деревья, цветы, небесные светила.

В заключительной части своих «Метаморфоз» Овидий переходит к италийским и римским сказаниям и завершает огромную поэму рассказом о превращении Юлия Цезаря в комету. Сама идея метаморфоз давала современникам Овидия, пережившим переход от республики к монархии, пищу для философских и политических размышлений.

Специально праздникам римского календаря посвящена незавершенная поэма Овидия «Фасты». Интерес поэта к римской старине в полной мере отвечал политике Августа, стремившегося восстановить римскую религию и забытые обычаи предков.

В изгнании Овидий остался певцом Рима, который на расстоянии в его воображении приобретал еще более привлекательный, щемящий сердце облик. В одной из созданных вдали от Рима «Скорбных элегий» поэт находит очень точные слова, чтобы рассказать о себе как о поэте и о поэзии, которая сама по себе является наградой за все невзгоды и бедствия, обрушивающиеся на их создателя.

И в самом деле, стихи облегчали поэту одиночество. Но он надеялся, что они станут мостом, который не просто соединяет его мысленно с Римом, но и приведет в Рим его самого. Стихи изгнанника расходились по Риму, создавая поэту величайшую славу. Но это ни на шаг не приблизило его к Риму. Создается впечатление, что лесть стихов, созданных на краю света, была для Августа предпочтительнее той, которую он мог бы услышать от Овидия, возвращенного в Рим.

Произведения Вергилия, Горация и Овидия, равно как их предшественника Катулла, считаются римской классикой. А ведь прошло не более четырех поколений со времени зарождения латинской литературы. Латинский язык оказался не менее богатым и гибким, чем греческий. Римские поэты овладели всем мифологическим богатством, всем ритмическим разнообразием и образной системой поэзии греков и на этой почве вступили в состязание с греческими классиками, оставаясь их благодарными учениками. Так римляне проложили дорогу для восприятия и греческой, и своей собственной литературы народам Средневековья и Нового времени. И для нас Вергилий стоит рядом с Гомером, Гораций рядом с Алкеем и Архилохом, Катулл – рядом с Сапфо. И конечно же, понимая, что римляне были подражателями греков, мы воспринимаем греческих и римских поэтов не как соперников, а как союзников, делающих одно великое дело, – как наших общих учителей.

Тит Ливий. Обращенность нового режима в целях собственного укрепления к истории нашла выражение и в появлении грандиозного исторического труда «От основания города» в 142 книгах. Его автор Тит Ливий, как и многие другие апологеты державного Рима, не был коренным римлянином, но это не помешало ему создать труд, который можно назвать апофеозом римского народа. Цель Ливия – показать, что римский народ подготовлен к своей державной роли самими богами и достоин ее благодаря стойкости и мужеству. Исходный пункт римской истории для Ливия – «основание Рима». Соседи римлян присутствуют в неторопливом повествовании лишь постольку, поскольку они отважились напасть на Рим, и в любых случаях сочувствие историка на стороне римлян. Не раз под его стилем прямые поражения римлян либо превращаются в победы, либо служат для того, чтобы лишний раз прославить доблесть римлян, не склонившихся под ударами судьбы.

Ливий, как и большинство римских историков, далек от задач научного познания прошлого, от выяснения причин исторических событий и подоплеки деятельности политических группировок и лиц. Его цель – создание художественной картины римской истории. Чтобы оживить историю, он, как и великий греческий историк Фукидид, широко использует речи своих персонажей, драматизируя этим повествование. Но, в отличие от Фукидида, он не воспроизводит действительно произнесенные речи, а целиком их выдумывает, вкладывая в уста героев собственные мысли. Человек философски образованный, он тем не менее терпимо относится к самым нелепым легендам. «Военная слава римского народа такова, – пишет историк, – что, назови он самого Марса своим предком и отцом своего родоначальника, племена людские и это снесут с той же покорностью, с какой они сносят власть Рима». Таков «довод силы», оправдывающий не только использование выгодных Риму легенд, но и вообще изложение истории с позиций победителя. Раз вы не смогли отстоять свою свободу, терпите любое искажение, любую ложь. «Горе истине!»

Страбон. Доказательство шарообразной формы Земли было одним из величайших достижений греческой науки. Но наряду с этим греческие ученые, начиная с Гекатея Милетского, занимались описанием поверхности Земли и жизни ее народов. Они были одновременно географами, этнографами и историками. И их можно назвать атлантами науки о Земле. Один из них – современник Августа, понтийский грек Страбон.

Деятельность Страбона приходится на то время, когда под власть Рима перешли значительные территории Европы, Азии и Африки. У римлян было с лихвой честолюбия и энергии для их приобретения, но для изучения пока не хватало опыта и эрудиции, и за эту работу взялся Страбон, обошедший и объездивший большую часть земель, которые взялся описать. Рассказывая о берегах, островах, реках и морях, обычаях и истории народов, касаясь общетеоретических вопросов географии, Страбон с величайшей добросовестностью проработал едва ли не все, что было до него написано греками и римлянами. Приводя в своем грандиозном труде мнения предшественников, он не берет их на веру, а вступает в полемику. Благодаря этому «География» Страбона в 17 книгах превращается в труд по истории античной науки в широком смысле этого слова. Римляне подчас с пренебрежением относились к народам, которых они покорили. Этим пороком, обусловленным отсутствием глубокой культуры и неумеренным патриотизмом, Страбон не страдал. Он сделал для своих современников, а также и для нас, круг земель от Британии до Индии живым и зримым. Без него был бы немыслим последующий расцвет римской географии.

Витрувий. Из семи благородных искусств античности зодчество, благодаря масштабам и прочности творений, было самым наглядным. Оно прославлено мастерами, семь из которых считались великими. Римский зодчий Витрувий не принадлежал к числу семи. Но непредсказуемый случай выдвинул его на первое место, ибо из всех античных трактатов, посвященных архитектуре, сохранился только один, написанный и обнародованный в начале правления Августа.

В 10 книгах своего труда Витрувий обобщил многовековой опыт греческой и италийской (этрусской и римской) архитектуры, а также техники. Трактат сопровождался альбомом иллюстраций, рано утраченным. Пользуясь рукописями Витрувия, позднейшие архитекторы, каждый в силу своего воображения и таланта, воссоздавали в камне этот альбом. Витрувий стал соавтором создателей византийских базилик, средневековых мостов и дворцов Венеции и Флоренции эпохи Возрождения. В 1542 г., через полвека после появления первого печатного издания трактата Витрувия, была учреждена Академия его имени, ставшая центром распространения изложенных в трактате принципов античной архитектуры: ясности, соразмерности, гармонии – трех начал складывающегося классицизма.

Август не был отмечен талантом ни в искусстве, ни з литературе. В провозглашенном им «золотом веке» он был золотой посредственностью. Но он умел выбирать себе талантливых спутников, их поддерживать и не предавать, когда в них не было нужды. Без помощи этих людей вряд ли ему удалось бы победить в гражданских войнах и остаться в памяти поколений таким, каким ему этого хотелось.

Ливия. В годы Республики судьбы Рима вершились публично – на форуме, на Марсовом поле, в курии. При Августе решения принимались во дворце на Палатине (в его палатах), затем пересылались в сенат и народное собрание для утверждения. Первым местом, откуда исходили назначения, награды и кары, была спальня. И от того, кто находился на супружеском ложе рядом с принцепсом, зависело очень многое.

Во дворец на Палатине Август вступил вместе с Ливией. В годы войны Октавиана с Секстом Помпеем Ливия с двухлетним Тиберием, беременная, бежала от бесчинств ветеранов своего будущего супруга в Сицилию, а из Сицилии – в Грецию. В Греции во время битвы при Филиппах погиб ее отец (не желая сдаваться врагам Республики, он покончил жизнь самоубийством). Сироту поддержал Антоний, а затем, минуя дом своего супруга, она досталась Октавиану и родила под его пенатами. Чтобы принять этот трофей, это дитя гражданской войны, Августу пришлось развестись с прежней женой, от которой он имел дочь. Но, о горе победителю, Август должен был вскоре пожалеть об этой победе, ибо детей Ливия ему не родила, а с его собственными детьми рассорила. Закон Августа о браке правильнее было бы назвать законом Ливии, ибо, как известно, он обрушился прежде всего на родную дочь и внучку Августа, а также на Овидия (не Ливия ли виновата в том, что и после смерти Августа поэту не разрешили вернуться в Рим?). Этот закон связал и самого Августа, ведь не мог же он развестись с Ливией, нарушив его? Но с этого времени владыка круга земель стал разговаривать с собственной женой по заранее заготовленному конспекту.

Вся жизнь Ливии была отдана Августу. Она никогда не отпускала его из Рима одного, сопровождая в ближних и дальних поездках. Она решала, кому из членов императорской семьи возглавлять войско, а кому отправляться в изгнание.

На Востоке ее принимали как царицу. Ее благосклонности добивались цари, осыпая подарками и давая ее имя вновь основываемым городам. В Италии, в Павии, Ливии воздвигли триумфальную арку. Не за победу ли над Августом?

Предком Ливии был народный трибун Ливий Друз Младший, тот самый, который попросил соорудить свой дом таким образом, чтобы тот всегда был виден согражданам. Дом Ливии и Августа был построен так, чтобы никто не мог увидеть, что происходило за его стенами. Но некоторые странные стечения обстоятельств заставляли думать, что Ливия была одной из самых страшных фигур в римской, а может быть, не только в римской истории. «Случайно» при жизни Августа гибнут сыновья, внуки и племянник Августа, его наследники. Наследниками Августа становятся дети Ливии. В древности существовало мнение, что Ливия ускорила смерть Августа, чтобы сделать принцепсом своего ненавистного Августу сына, и она же убила законного наследника Августа Агриппу Постума, которого при жизни супруга отправила в ссылку.

Но все это оставалось в тени. Официально же после смерти Августа Ливия получила имя Августы, была объявлена дочерью Августа (родную дочь его она к тому времени извела) и его жрицей. Она получила почитание в храмах. Ливия умерла в возрасте 86 лет, через пятнадцать лет после причисления Августа к богам, и заняла место рядом с ним в мавзолее. Сын Ливии император Тиберий, уже несколько лет живший на Капри, на погребение матери приехать не пожелал. Она, добывшая ему власть, давно уже стала для него обузой. Поэтому обожествлена Ливия была лишь своим внуком императором Клавдием, ей в храме Августа был поставлен алтарь, у которого весталки приносили ей жертвы, а матроны давали клятвы ее именем.

Меценат. Вместе с Августом вступил в историю Вечного Рима и Гай Цильний Меценат. Август увековечен названием самого благодатного месяца года. Меценат – безупречным вкусом в поэзии и щедростью к людям искусства – меценатством.

Выходец из этрусского аристократического рода, потомок лукумонов, Меценат был другом Августа и его добрым гением. Только он мог подсказать императору выход из политической ситуации, запутанной, как мифический лабиринт. Покидая столицу империи, Август оставлял Рим на этого человека, не занимавшего никогда никакой выборной должности. Меценату подчинялись консулы и сенат. И это лишний раз характеризует принципат не как «восстановленную республику», как официально объявил Август, а как режим личной власти.

Никто не знает, о чем совещались Август и Меценат за толстыми стенами дворца на Палатине. Обнародована лишь одна их беседа, состоявшаяся в повозке, на пути в амфитеатр, – ее свидетелем оказался поэт Гораций. Предвкушая предстоящее зрелище, Август и Меценат спорили, кто победит, галл или самнит? Кто кого? И тому же Горацию довелось увидеть, как десятки тысяч зрителей в том же амфитеатре на правом берегу Тибра, на Ватикане, стоя, приветствовали простого римского всадника Мецената, впервые после выздоровления показавшегося римскому народу:

Эхом откликнулся

Тибр твой отеческий

На Ватикана хвалу

И ликование.

В историческом труде Диона Кассия (конец II в. н. э.) описана беседа Октавиана с его советниками Агриппой и Меценатом. Агриппа предлагает победителю в гражданских войнах восстановить республику. Меценат же советует установить монархический способ правления, доказывая его преимущества. Октавиан, как известно, принял сторону Мецената, хотя внешне сохранил форму республики и царем себя не объявил. Разумеется, речи Агриппы и Мецената сконструированы поздним историком, но Дион Кассий не ошибался в том, что именно Меценат, «потомок царей», был сторонником монархии и ее вдохновителем.

Трудно было найти в Риме двух столь различных по характеру людей, как Август и Меценат. Первый из них – сдержанный, с непроницаемым взглядом, осторожный, в начале своего пути выбравший маску и носивший ее всю жизнь. Второй – шумный, оживленный, всегда окруженный людьми и выделяющийся среди них. Столь же разительно они отличались внешне. Август – в трех туниках, даже летом, «чтобы не продуло», с тогой старинного вида поверх них. Меценат – в одной «распущенной» (то есть неподпоясанной) тунике, даже на форуме, но чаще в пурпурной тоге, как в царской мантии. И всегда в сандалиях с серебряными пряжками, с золотыми кольцами на многих пальцах. Воскресни Муций Сцевола, он опять бы принял Мецената за царя, а его спутника, величайшего из земных владык, за секретаря или слугу. Дом Августа на Палатине не выделялся размерами, ибо был декорацией строго продуманного политического зрелища. Меценат занимал дворец на Эсквилине, откуда открывался вид на весь город и лиловеющие на горизонте Альбанские холмы.

Випсаний Агриппа. Мецената, умершего в 9 г. до н. э., можно было бы назвать головой Августа. Правой же его могучей рукой был римский всадник Марк Випсаний Агриппа, соученик Октавия сначала по школе ритора в Аполлонии, а затем его спутник в Испании. Когда Аполлонии достигла весть о гибели Цезаря и назначении Гая Октавия его главным наследником, мать будущего Августа (племянница Цезаря) и отчим юноши были единодушны в том, что Октавию в Риме делать нечего. Но юный Агриппа думал иначе. И Октавий, прислушавшись к совету друга, от наследства Цезаря отказываться не стал. Сопровождаемый Агриппой и набранным им небольшим воинским отрядом, Октавий отправился в Рим, чтобы стать там Октавианом, а затем Августом. И именно с этого времени Агриппе поручалось руководство всеми военными операциями, а плодами его побед пользовался Август.

На описанном Вергилием щите, будто бы подаренном Энею его матерью Венерой, отражена и главная из битв, сделавшая Октавиана владыкой империи:

Цезарь Август ведет на врагов италийское войско…

Вот он, ликуя, стоит на высокой корме, и двойное

Пламя объемлет чело, звездой осененное отчей,

Здесь и Агриппа – к нему благосклонны и ветры и боги —

Радостно рати ведет, и вокруг висков его гордо

Блещет ростральный венок – за морские сраженья награда.

Видимо, не уложилось в размер «Энеиды» то, что корабль, на котором красовался «цезарь Август» (кстати, тогда он еще не был Августом), так же, как и весь флот, построен Агриппой. «Ростральный венок» на голове Агриппы – это одна из многочисленных наград, которыми Август удостоил своего друга.

Август доверил Агриппе и то, что может быть названо «монументальной пропагандой». Агриппа воздвиг в Риме первые публичные термы. Они были сооружены за три года до битвы при Акции, как своего рода предвестие будущей политики «хлеба и зрелищ». Плебеям, мужчинам и женщинам, раздавались тессеры на посещение терм и банные принадлежности. Агриппа также воздвиг «храм всех богов» Пантеон, впоследствии перестроенный Адрианом, но сохранивший имя первого строителя.

Агриппе Август доверял, как самому себе. Во время тяжкой болезни в 23 г. он передал ему свое кольцо с печатью, чем оскорбил родного племянника Клавдия Марцелла. После этого Агриппа вынужден был отправиться на Восток в качестве наместника. В 21 г. Агриппа получает высшую военную власть в империи и командование над войсками западных провинций. Одновременно Август вводит Агриппу в свою семью, отдав ему в жены дочь Юлию. Сыновья Агриппы должны были наследовать Августу, если бы не их странная гибель.

Текст

1. ДЕЯНИЯ БОЖЕСТВЕННОГО АВГУСТА

Надпись из Анкиры. Гл. 1, 5–7, 10, 15, 22, 25, 34

1. В 19 лет я по своей инициативе и на свои средства снарядил войско, с помощью которого вернул свободу государству, угнетенному господством [одной] клики. За это в консульство Г. Пансы и А. Гирция сенат почетными постановлениями ввел меня в свое сословие, причислив к консулярам с правом высказывать свое мнение вместе с ними, и наделил меня империем. <…>

5. Я не принял диктатуру, предложенную мне народом и сенатом в консульство М. Марцелла и Л. Аррунция и заочно, и в моем присутствии. Но по крайней нехватке продовольствия я не отказался от попечения о снабжении, которое я организовал таким образом, что в течение нескольких дней я освободил весь город от страха и угрожающей опасности, причем это было сделано на мои средства и под моим руководством <…>

6. Когда <…> сенат и народ единодушно выбрали меня единственным куратором законов и нравов с высшей властью, я не принял должности, установленной вопреки обычаям предков <…>

7. Я был триумвиром для устроения государства в течение десяти лет непрерывно. Принцепсом сената я был в течение 40 лет вплоть до того дня, когда я это написал. Я был великим понтификом, авгуром, квиндецемвиром для совершения священнодействий, септемвиром эпулонов, арвальским братом, содалом Тиция, фециалом <…>

10. Когда народ предложил мне должность великого понтифика, которую занимал мой отец, я отклонил это, так как она была занята коллегой, но занял эту жреческую должность в консульство П. Сульпиция и Г. Вальгия после смерти того, кто получил ее по случаю гражданских волнений <…>

15. Каждому римскому плебею я отсчитал по завещанию моего отца по триста сестерциев, а от моего имени в пятое мое консульство – по четыреста сестерциев из военной добычи и еще раз в десятое мое консульство из моего наследства выдал каждому плебею в виде подарка по четыреста сестерциев; и в одиннадцатое консульство я двенадцать раз совершал хлебные раздачи за свой счет; в двенадцатый год трибунской власти я в третий раз дал по четыреста сестерциев на человека <…> Моим воинам в колониях в пятое мое консульство я дал из военной добычи по тысяче сестерциев на человека <…>

22. Гладиаторские игры устраивал я трижды от своего имени и пять раз от имени своих внуков; в этих играх сражалось около десяти тысяч человек. Дважды я показал народу состязания созванных отовсюду атлетов от моего имени и в третий раз – от имени моего внука. Игры я устраивал четыре раза от своего имени и двадцать три раза поочередно от имени других магистратов. В консульство Гая Фурия и Гая Силана я… устроил секулярные игры <…> В цирке, на форуме либо в амфитеатре я от своего имени или от имени своих сыновей двадцать шесть раз представил народу травлю африканских злерей, причем их было перебито около трех с половиной тысяч <…>

25. Море я очистил от пиратов и во время этой войны захватил около тридцати тысяч рабов, бежавших от своих владельцев и поднявших оружие против государства, передав их владельцам для строгого наказания. Вся Италия принесла мне добровольную клятву верности и призвала меня к ведению той войны, которую я завершил победой при Акции <…>

34. В шестое и седьмое консульство, погасив гражданские войны и с общего согласия овладев верховной властью, я передал государство в ведение сената и римского народа. За эти мои заслуги сенатским постановлением я был назван Августом; косяки моего дома были всенародно украшены лаврами, а над входом был прикреплен венок за спасение граждан. В Юлиевой же курии был поставлен золотой щит с надписью, гласящей, что сенат и римский народ даровали его мне за мужество, милосердие, справедливость и благочестие. После этого я превосходил всех своим авторитетом, власти же у меня было не более, чем у моих коллег по магистратуре.

Глава XXIV

Рим и Империя при ближайших преемниках Августа (14–68 гг.)

Более полувека после Августа во главе огромной державы стояли его преемники, вначале еще пытавшиеся следовать «заветам» принцепса империи. Но в ходе нараставших в обществе противоречий спали завесы, с помощью которых Август искусно скрывал сущность своей власти, и она предстала тем, чем была с самого начала, – монархией, опирающейся на легионы и преторианскую гвардию. И не только проницательным умам, но и мало-мальски разбиравшимся в политической обстановке людям стало ясно, что, отказываясь от титула и царских атрибутов, Август заложил в Риме основы режима единоличной власти. Наследниками Августа стали те, которые были предназначены стать ими в силу родства, а не каких-либо заслуг или талантов. Они выросли в обстановке лжи и бесконечных интриг при дворе монарха, видя, как их мать и бабка Ливия, одна из самых страшных женщин в мировой истории, пробивала им дорогу к трону. Официально они звались Юлиями-Клавдиями и «цезарями», а фактически были потомками и наследниками Ливии.

Лицемер. Как и в былые века, время в Риме отмерялось по правлениям консулов, но фактически судьба города на семи холмах и огромной империи была в руках сменявших друг друга владык. Монеты с портретными изображениями принцепсов расходились по кругу земель и как бы становились лицом империи. Никто не мог знать, какая физиономия появится следующей и что можно ожидать от ее владельца.

Тиберия своим преемником назначил умирающий Август, еще не дождавшись его кончины, наследник выделил преторианцам места для охраны порядка и назвал пароль. Но в сенате, в полном соответствии с усвоенными со времени воцарения Августа правилами игры, была разыграна постыдная комедия отказа от власти. Сенаторы умоляли Тиберия принять бразды правления, а он противился, пока кто-то, не выдержав, не воскликнул: «Пусть правит или уходит!» И тогда, по словам биографа Тиберия, тот, «словно против воли, с горькими жалобами на возлагаемое на себя тягостное бремя, но принял власть». Добавим: к которой рвался едва ли не всю жизнь.

Покидая сенат, Тиберий с презрением цедил сквозь зубы: «О, люди, созданные для рабства», что не мешало ему, во всяком случае в первые годы правления, демонстрировать полное почтение к отцам-сенаторам, а перед назначаемыми им самим консулами вставать и уступать им дорогу. Он любил повторять, что хороший принцепс должен быть «слугой сенату, порой – всему народу, а подчас – и отдельным гражданам», но народные собрания отменил за ненадобностью! Когда сенаторы в порыве преданности предложили переименовать сентябрь в «тиберий», он тотчас отверг этот почет. Не поддержал он и их готовность карать проявления непочтительности и злословия в его адрес, заявив, что «в свободном государстве должны быть свободны и мысль, и язык», но в первый же год правления возобновил действие вышедшего из употребления закона об оскорблении величия римского народа, превратив его в закон об оскорблении собственной персоны и членов своей семьи и инструмент террора. По мере усиления власти Тиберия, особенно когда преторианскую когорту возглавил Сеян, закон стал применяться все шире и шире, настигая не только за какую-либо неосторожную шутку, но и за порку раба вблизи статуи императора или уплату монетой с его изображением в лупанаре или отхожем месте.

В какой-то мере Тиберия еще сдерживал страх перед местью со стороны родственников казненных, пока он находился в Риме, но после его бегства в 26 г. на остров Капри опасность нависла едва ли не над каждым, кто выделялся из общей массы умом или богатством. После попытки префекта преторианцев Сеяна захватить власть Тиберий вообще никому не доверял и в течение девяти месяцев не решался покинуть свою виллу-крепость, откуда руководил расправой.

Смерть Тиберия была встречена в Риме ликованием. Город наполнился толпами, орущими «Тиберия в Тибр»: это было связано не с гонениями на сенаторов, а с его скаредностью, с прекращением хлебных раздач и устройства зрелищ. Появившийся в Риме вместе с телом принцепса юный Гай, назначенный на Капри наследником совместно с несовершеннолетним внуком Тиберия, был по настоянию ворвавшейся в сенат возбужденной толпы утвержден единоличным принцепсом.

Безумец. Новый владыка Рима, внук Августа Гай Цезарь, выросший в лагере своего отца Германика, еще ребенком приучился к солдатской службе и носил миниатюрную солдатскую обувь, давшую ему прозвище «Калигула». Этот «сапожок», правивший с 37 по 41 г. до н. э., на долгие годы запомнился римлянам своим произволом, разорительными для казны излишествами, всем поведением, выдававшим человека с симптомами психического заболевания. Но болезнь, которой страдал сын Германика, была не шизофренией, – она носила печать эпидемии, порожденной вседозволенностью, атмосферой сервилизма. Жертвой Калигулы стали те, по чьим спинам он, как по лестнице, поднялся к власти, кто помнил его еще младенцем, кто видел в нем бога. Подсчитано, что за неполных три месяца после его прихода к власти от радости римляне закололи 160 000 жертвенных животных, а когда Калигула простудился, ночами скорбные толпы окружали Палатин в готовности отдать себя в жертву за его выздоровление. Так очень скоро, по словам его биографа, «Калигула убедился, что он превыше и принцепсов и царей, и распорядился привезти из Греции изображения богов, прославленные почитанием и искусством, в их числе даже Зевса Олимпийского, – чтобы снять их головы и заменить своими».

Снятие голов стало с тех пор любимым времяпрепровождением императора. Он приказывал обезглавливать прямо во дворце. На пирах он долго порой сначала вглядывался в своих гостей, а затем внезапно начинал хохотать и на вопрос о причинах хохота отвечал: «Стоит мне кивнуть, и вам отрубят голову».

Сенаторов, в соответствующем их достоинству облачении, он заставлял нестись за своей колесницей, как не приходилось бегать даже рядовым клиентам за носилками подкармливающего их патрона. Часто после казни кого-либо из сенаторов он будто бы по забывчивости продолжал издевательски посылать ему на дом приглашения к обеду. Среди ночи он нередко вызывал сенатора во дворец, и никто не ведал, чем кончится ночной вызов – приказом вскрыть вены или приглашением разделить с императором удовольствие от дополнявшей ночной пир схватки гладиаторов. И почему бы императорскому коню было не пополнить ряды таких сенаторов? И появился четвероногий сенатор по имени Инцитат, по крайней мере, его заливистое ржание время от времени заглушало жалкий лепет отцов отечества.

Калигула погиб в результате заговора, организованного преторианцами. Сенаторы попытались восстановить республику. Но хозяевами положения были уже не они.

Антикварий. Когда в день убийства Калигулы возбужденные кровью преторианцы ворвались во дворец, чтобы подыскать преемника убитому, там, кроме перепуганных до смерти женщин, оказался единственный мужчина, спрятавшийся за занавеской. Преторианцы вытащили его и, подняв на плечи, понесли в свой лагерь. Это был дядюшка Калигулы Клавдий. После трехдневных торгов преторианцев с сенатом он был провозглашен императором.

Клавдий был учеником Тита Ливия и вслед за ним посвятил себя истории, но не современной, а древней истории Этрурии и Карфагена. И это спасло ему жизнь, ибо человек, занятый отдаленным прошлым, в политизированном семейство Августа выглядел круглым идиотом. Калигула, устранивший всех потенциальных претендентов на власть, не тронул Клавдия и как-то в порыве благодушия даже назначил его консулом.

К обязанностям главы государства Клавдий отнесся с присущей ему серьезностью и не подписывал ни одного распоряжения, тщательно не изучив всех обстоятельств. Но поскольку времени для огромного множества дел не хватало, а сенаторам, за короткий срок организовавшим несколько заговоров, Клавдий не доверял, ему пришлось окружить себя вольноотпущенниками. Одних он назначил на прием жалоб и ответов на них, другим поручил личную переписку, третьим – управление имуществом.

Научных занятий Клавдий не оставлял, используя для этого каждое свободное мгновение. Он первым из римлян того времени стал пользоваться крытыми носилками, в которых, согласно распоряжению Августа, подтвержденному Тиберием, дозволялось носить лишь женщин. Разумеется, это вызывало насмешки. По над Клавдием смеялись так часто, что насмешек он не замечал. Носилки же имели еще и ту выгоду, что можно было не видеть рабских изъявлений покорности. Отказался Клавдий и от подарков, которые принимал не только Калигула, но и Август, зато использовал свою власть для того, чтобы ввести в латинский алфавит две этрусских буквы (после его гибели они были немедленно отменены), и распорядился читать публично в Александрийском мусейоне свой труд об этрусках и карфагенянах – дело его жизни.

Речи свои он писал сам, так что они носят отпечаток его стиля и отражают как эрудицию ученого на троне, так и новый государственный подход. Когда в сенате возник спор по поводу введения в сенат выходцев из Галлии, Клавдий в своей речи углубился в историю Рима, в те времена, когда Римом управляли чужестранцы – этруски, к числу которых он отнес и царя Сервия Туллия, это должно было показать сенаторам, что бывшие враги давно стали римскими гражданами и увеличили славу Рима, и таким же образом галлы, которых сенаторы презирают как варваров, могут прославить Рим, как его прославили этруски. Это была политика опоры империи на провинциальную знать.

Увлеченность Клавдия древностями и занятость государственными делами пагубно сказались на его семейной жизни. О любовных приключениях его жены Мессалины слухами был полон весь Рим. Но сам Клавдий не обращал на слухи внимания и развелся с развратницей лишь тогда, когда ему сообщили, что она отпраздновала бракосочетание с молодым сенатором. Холостяка-императора прибрала к рукам племянница Агриппина, добившаяся, чтобы он, имея родного сына Британника, усыновил сына от ее последнего брака. После этого Клавдий был отравлен.

Кровавый фигляр. Имя отравительницы дяди и мужа в усеченной веками форме носит и поныне один из крупнейших европейских городов – Кельн. Она родилась здесь, на земле одного из германских племен, в римском лагере, получившем название Колония Агриппина. Сын Агриппины Нерон, ради которого она совершила преступление, не оставил следа на карте Европы, но своей геростратовой славой превзошел самого Герострата. Александра Македонского воспитывал философ Аристотель. Юного цезаря Нерона – философ и писатель, римлянин испанского происхождения Луций Анней Сенека. Вместе с ним он прошел тот же курс наук, который освоил наследник македонского престола, – читал Гомера, занимался риторикой. Однако различные плоды принесла не только наследственность (она и по линии матери и особенно отца, как отмечают биографы, была ужасной), но и сами места, где протекало воспитание – огромный город со всеми его соблазнами и маленький затерянный в горах македонский городок. Тем более что Александру пришлось создавать свою империю, а Нерону она досталась по праву рождения и в результате интриг матери, и он ее едва не погубил.

Первые годы правления юного Нерона принято называть «золотым пятилетием» – ибо, находившийся под неусыпным контролем матери и строгих воспитателей, он только постигал азы науки о власти и лишь изредка появлялся перед народом. Но эта идиллия завершилась бунтом: Сенека был изгнан, а мать сначала лишена всех почестей и власти и изгнана из дворца, а затем и убита после ряда покушений. Именно тогда Нерон открылся римскому народу во всем разнообразии своих талантов: декламатора, певца, артиста, кулачного бойца и циркового возницы. В театре Нерон выступал в масках богов, героев и даже богинь в пьесах на мифологические сюжеты. Среди них была и трагедия «Орест-матереубийца», где он выступил в роли, в которой уже проявил себя в жизни. Не было ни одних цирковых игр, которые бы он пропустил.

Но Рим казался тесен. Совершив поездку в Грецию, он выступил в Олимпии, правя по примеру царя Митридата упряжкой в десять лошадей. И хотя коней он сдержать не смог, судьи назначили ему победу и наградили венком. В благодарность за это он даровал судьям римское гражданство, а всех греков освободил от налогов и податей.

Величие Рима, мыслившееся и как собственное величие, было манией Нерона. Поэтому нельзя считать случайностью, что в его правление произошел величайший из римских пожаров. Из 14 районов пламя полностью поглотило десять. Несмотря на связанные с пожаром беды, римская чернь продолжала обожать своего императора. Но среди сенаторов назревало недовольство, проявившееся в заговоре 65 г. Однако опаснее было восстание в Галлии, во главе которого стоял наместник провинции Виндекс. Поначалу Нерон не понял серьезности угрозы и даже обрадовался мятежу, видя в нем повод для разграбления богатейшей провинции. Но вслед за Галлией от Рима отложилась и Испания. Была объявлена всеобщая мобилизация. На призывные пункты никто не явился, и тогда Нерон потребовал от сенаторов и римских всадников присылки рабов. А между тем восстание в провинциях разрасталось. В конце концов сенат низложил Нерона и объявил его вне закона.

Покинутый всеми, Нерон бежал из Рима и в страхе перед казнью приказал своему вольноотпущеннику себя заколоть. Заливаясь слезами, он повторял: «Какой великий артист погибает!»

Ни один из императоров не был так любим римской чернью, как Нерон. Его могилу украшали цветами, выставляли на ней его изображения в позах актера и циркового возницы. Трижды на Востоке появлялись под его именем самозванцы, привлекая множество сторонников.

Крушение мифа. С уходом из жизни Августа развеялся, как дым, миф о золотом веке, созданный этим величайшим знатоком народной психологии и его талантливыми помощниками. Под опавшей позолотой выявились опасные трещины, грозившие зданию, которое было воздвигнуто на поколебленной гражданскими войнами почве. Но все же это здание было достаточно прочным, несмотря на то, что лживость мифа нигде не выявилась так отчетливо, как в личностях и поведении тех, кто возглавлял пирамиду власти. В сохранении принципата были заинтересованы общественные слои, укреплению которых способствовала политика Августа.

Среди плебеев значительную группу составляли вольноотпущенники, число которых, резко увеличившееся уже во время гражданских войн, продолжало возрастать. Всадничество отпускало на свободу рабов, потому что их руками выгодно было вести торговые операции в отдельных районах. Широко использовали своих вольноотпущенников для торговых дел и ростовщических операций и нобили, нуждавшиеся в подставных лицах. К этим обычным уже в конце республики категориям новых римских граждан с установлением империи добавилась значительная прослойка императорских вольноотпущенников. Они могли слиться с общей массой новых граждан, но среди них было немало и таких, чья судьба складывалась фантастически. Те, кому улыбнулась Фортуна, могли оказаться во главе провинции или одной из трех императорских канцелярий, основанных Клавдием, могли и просто вызвать симпатию императора или кого-то из его родственников и оказаться вознесенными не только над вчерашними товарищами по несчастью, но и над знатнейшими из римских сенаторов. Среди многих парадоксов, порожденных новым режимом, было и отношение к этим временщикам римских нобилей. Сенат выносил в честь наиболее влиятельных из них почетные постановления, некоторые сенаторы готовы были обивать пороги их домов, соревнуясь в откровенной лести, чтобы добиться расположения вчерашнего раба и приобрести благодаря этому милости императора. Таких вольноотпущенников, перед которыми трепетали и заискивали сенаторы, были, конечно, единицы; также немногие богатели на торговле, основная же масса вольноотпущенников пополняла низшие слои населения. Это были мелкие, а порой и крупные торговцы, мелкие ремесленники, цирковые возницы, врачи, учителя, служители при магистратах, лица без определенных занятий, чье пропитание, как и у многих свободнорожденных бедняков, гарантировалось государственными хлебными раздачами и дополнялось щедростью патронов.

Но богат был вольноотпущенник или беден, отпущен на волю частным лицом или императором, он (если, конечно, в его судьбу не вмешивалась всесильная воля императора) не мог получить всаднического достоинства и тем более стать сенатором, с ним по закону даже не могли вступать в брак не только дети, но и внуки сенаторов. Не мог претендовать на какую-либо из магистратур его сын, но зато внук уже был сыном свободного человека и ничем не отличался в правовом отношении от остальных римских граждан.

Не менее, чем обитатели Рима и Италии, в установленных Августом порядках были заинтересованы имущие слои населения большинства римских провинций. «Хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуру» – так сформулировал римскую провинциальную политику ближайший преемник Августа Тиберий. Разумеется, провозглашение принципа не совпадает с практическим его осуществлением. Можно привести немало примеров наместников-грабителей. Но над наместниками все же стоял не сенат, в который входило немало бывших наместников, а власть, заинтересованная в сохранении стабильности империи. Провинциальные города и общины получили по крайней мере возможность обращаться к императору с жалобами и прошениями, которые фиксировались в римских канцеляриях, а не попадали в руки тех, на кого жаловались.

Медленно, но неуклонно в круг лиц, управлявших империей, включались уроженцы провинций – как римляне и италийцы провинциального происхождения, так и галлы, иллирийцы, греки. Преодолевая сопротивление потомков старой знати, императорская власть окружала себя новыми людьми, капиталом которых были не громкие имена и не восковые изображения предков, а энергия, знание жизни и поддержка таких же, как они, провинциальных земельных собственников. Воспитателями Нерона были выходец из Испании, сын учителя риторики Сенека и префект претория галл Афраний Бурр. Из провинциальной знати выходили выдающиеся поэты и историки, подобно тому как ранее, во времена гражданских войн, – из знати италийской. Мощной опорой принципата была римская армия. Не только действующая, охранявшая границы империи, но и в лице отставников-ветеранов: тяготы воинской службы, длившейся двадцать – двадцать пять лет, компенсировались льготами, превращавшими воина в крепкого землевладельца, освобожденного от податей и повинностей. Прошедшие через горнило легиона галлы, германцы, иберы, фракийцы, съевшие вместе не один фунт соли, испытавшие жгучую боль от центурионовой лозы, становились римлянами из римлян, верноподданными империи, распространителями римских порядков. Они составляли большинство в советах провинциальных городов и общин, осуществлявших распоряжения императорской власти на местах. По их инициативе создавались в честь императоров и членов их семей хвалебные надписи и устанавливались их статуи. Для части из них военная карьера была первой ступенькой к административной деятельности в Риме в качестве сенаторов и консулов. Для них император был не принцепсом, «первым 36 гражданином», а военачальником, командиром, императором в первоначальном значении этого слова, и они ощущали себя подчиненными, готовыми выполнить его приказ.

Принципат как форма правления при преемнике Августа практически не имел противников. В это время не мог быть написан памфлет, подобный тому, какой появился в начале Пелопоннесской войны и который бы (с заменой слова афинян на «римлян») начинался словами: «Что касается государственного устройства римлян, то, если они выбрали свой теперешний строй, я этого не одобряю…» В Риме были противники отдельных принцепсов, полагавшие, что они не достойны высшей власти и что их следует заменить другими, чаще всего своей собственной персоной. Такую основу имел заговор против Нерона, идеологом которого стал престарелый философ Сенека. В нем приняли участие несколько сенаторов и преторианцы, в том числе и те, в обязанности которых входило охранять в Риме порядок и самого Нерона. Целью заговорщиков было заменить Нерона сенатором Кальпурнием Пизоном, внешне представительным, но далеко не безупречным в моральном отношении. Пизона поддерживали не из принципиальных соображений, а одни – памятуя нанесенную Нероном обиду, другие – из расчета на возвышение или обогащение. Это был заговор обреченных, чье поведение во время следствия не могло не вызвать отвращения. Один из них – поэт Лукан – даже выдал собственную мать.

Внешняя политика ближайших преемников Августа. Провозглашенная Августом концепция «римского мира в области внешней политики требовала прекращения дальнейшего расширения границ империи и не ведения крупных войн, а освоения завоеванного и укрепления границ с помощью дипломатии. Тиберий старался выполнить этот завет Августа, и предпринятые им после восстания германских и паннонских легионов походы против германцев имели целью лишь укрепить пошатнувшуюся в войсках дисциплину, продемонстрировать варварам силу и боеспособность войска. Результатом отказа от военных авантюр стало то, что в императорской казне ко времени кончины Тиберия оказалось 2 миллиарда 700 миллионов сестерциев. Бутафорский поход Калигулы против германцев был рассчитан лишь на подъем его авторитета в Риме и германцев не затронул. Отошел от внешней политической концепции Августа, как ни странно, самый «мирный из его преемников Клавдий, при котором приобретением империи становится огромный остров в Атлантическом океане Британия.

Историка Тацита, писавшего свой труд после того, как Британия стала римской провинцией, удивляло не завоевание острова, а то, что оно осуществилось так поздно. Ведь со времени высадки в Британию Цезаря прошло почти столетие, и она давно уже была освоена римскими торговцами, наглость которых не раз вызывала возмущение местных жителей. Так что поводов для вторжения римлян (защита римских граждан) было сколько угодно, но воспользовался ими лишь Клавдий под давлением римских военных, истосковавшихся по добыче, и деловых людей, интересы которых в императорском дворе представлял влиятельный вольноотпущенник Нарцисс.

В 43 г. четыре легиона под командованием трех полководцев (среди них будущий император Флавий Веспасиан) были высажены на южном берегу острова и, преодолевая сопротивление бритов, начали продвижение к главному их городу – Комулодуну. После его захвата и занятия Лондиния (ныне Лондон) находившемуся в войсках Клавдию был дарован почетный титул Британник, от которого он отказался в пользу сына. Британия была объявлена римской провинцией и передана в управление сенату.

Продвижение римлян в земли непокоренных племен острова и их бесчинства впоследствии вызвали восстание бритов (61 г.). Возглавила его царица Боудика, мстившая за насилие, учиненное над нею и ее дочерьми. О масштабах движения можно судить по тому, что уже в первые его дни погибло 70 000 римских ветеранов и колонистов. Римские провинциальные центры Комулодун и Лондиний были захвачены восставшими. Восстание было жестоко подавлено.

При Клавдии наиболее активной была внешняя политика Рима на Западе. При Нероне возобладала восточная ее направленность. Чтобы оказать давление на царя парфян Вологеза, посадившего на армянский трон своего ставленника, Нерон направил к границам Армении огромную армию под командованием Корбулона (54 г.). Тремя годами позднее он вторгся в Армению, захватил две ее столицы (Артаксату, 58 г. и Тигранокерту, 59 г.) и превратил ее в зависимое от Рима царство во главе с Тиграном V.

При Клавдии укрепляются позиции Рима и на северных берегах Понта Эвксинского. Легат римской провинции Мезии совершил поход против народов нижнего Подунавья сарматов, даков и бастарнов, поставил зависимое от Рима Боспорское царство под прямое управление римской администрации. Освободив территорию Херсонеса, греческого города Таврики, от скифской оккупации, он поставил там римский гарнизон. Создание римского понтийского флота превратило Понт Эвксинский во внутреннее римское море.

При Нероне делаются попытки утвердиться в независимых государствах Мерое и Эфиопии (к югу от Египта) и на караванных путях, ведущих в Месопотамию (к востоку от Сирии). Одновременно усиливается влияние Рима в Палестине, где римляне поддерживали греческих переселенцев. Это вызвало в 66 г. восстание иудеев, вскоре переросшее в Иудейскую войну.

Столица империи после великого пожара. Превращение Августом Рима из кирпичного города в мраморный не означало коренной его перестройки. По склонам холмов сбегали узкие улочки, где повозки из соображений безопасности могли проезжать только ночью, где высокие здания не давали проникнуть солнечному свету и царила сырость вместе со своей спутницей лихорадкой, возведенной в ранг злых римских богинь. Форумы Цезаря и Августа, огражденные от остального города стенами и выставленные напоказ, были не более чем роскошные островки в дряхлом городе, и только один из его районов – Марсово поле сверкал мрамором новых построек и зеленью садов.

Панегерист Тиберия, Веллей Патеркул, описывая его правление, восклицал: «А какие сооружения он воздвиг от своего имени и от имени своих близких!» Однако на самом деле при Тиберии не появилось ни одной новой постройки, кроме храма Августа. При Калигуле был расширен императорский дворец, доходивший до храма Кастора, ставшего как бы прихожей императорского дома. При Клавдии Рим получил новый великолепный водопровод, при нем же началось бурное строительство частных особняков, среди которых особой роскошью отличались дома вольноотпущенников. Их сады и парки, раскинувшиеся на римских холмах, могли соперничать с императорскими, а «бани вольноотпущенников» вошли в поговорку как синоним роскоши. Но большую часть жилого фонда Рима, как и во времена Августа, составляли инсулы. В этих многоэтажных громадах, напоминавших обрывы узких ущелий, жила основная масса римского населения. Из-за невероятных цен на землю построить себе особняк мог далеко не каждый нобиль.

Последний представитель династии Юлиев-Клавдиев Нерон находил Рим грязным и вонючим. Одаренный буйной фантазией, он мечтал о садах Семирамиды и дворцах Мемфиса, воссозданных искусством зодчих на семи притибрских холмах. И императорские архитекторы разработали проект грандиозного дворца, который должен был затмить роскошью резиденции восточных владык. Но этот план не мог быть осуществлен без очистки центра города от трущоб. Даже у Нерона, не считавшегося ни с какими затратами, не хватило бы средств на выплату компенсации владельцам. Проект остался бы проектом, если бы не внезапно вспыхнувший пожар.

Кто был виновником страшного бедствия? Видимо, это навсегда останется тайной. По некоторым сведениям, однажды при общем разговоре кто-то сказал: «После моей смерти пусть хоть все горит». Нерон, обожавший зрелища, воскликнул: «Пусть лучше горит при мне!» Утверждают также, что во время самого пожара, находясь на башне дворца Мецената, Нерон, облаченный в театральный костюм, встав на котурны, декламировал стихи о гибели Трои. Можно ли доверять этим слухам? Мог ли глава государства, даже такой, как Нерон, выступить в роли поджигателя? Достоверно лишь то, что молва о причастности Нерона к пожару в Риме стала распространяться уже тогда, когда еще дымились развалины. Желая погасить опасные для его репутации, а возможно, и власти слухи, Нерон обвинил в поджоге Рима «врагов рода человеческого» христиан. Их, обмотанных в просмоленные шкуры, привязывали к высоким столбам и под ликование толпы поджигали… Факелы Нерона.

Как бы то ни было, Рим сгорел, и теперь ничто не мешало Нерону приступить к грандиозному строительству, в которое был вовлечен весь круг земель. На пепелище из строительных лесов поднимался новый Рим. Центром его стал императорский дворец, получивший название «Золотого дома» из-за массы золота и драгоценных материалов в отделке.

Но наибольшее удивление вызывала не роскошь – к ней уже успели привыкнуть, а невиданное прежде сочетание роскошных построек с уединенными лугами и рощами, с множеством скота и диких животных, как бы перенесенных из сельской глуши в столицу мира. Дворец был открыт свету. Его стены имели особое устройство, с помощью которого потолки могли вращаться вслед за движением солнца, рассыпая сверху цветы и разбрызгивая 40 благовония. В пристроенных к трапезной термах лилась бесконечным потоком морская и лечебная серная вода. И чтобы не оставалось сомнения, кому мир обязан этой благодатью, рядом была поставлена колоссальная статуя императора в облике Гелиоса.

Серебряный век римской литературы. Литература с тех пор, как она существует, несет на себе отпечаток своего времени и отражает его проблемы и беды. Во времена преемников Августа было не меньше талантов, чем при нем, но мы уже не находим искреннего восторга, пронизывающего произведения поэтов, радужных надежд, что были связаны с прекращением междоусобиц и воцарением гражданского мира под надзором его хранителя принцепса. Литература становится рупором оппозиции или приобретает характер официоза. Все, кто оставил сколько-нибудь значительный след в литературе этого страшного времени, пали жертвами политических репрессий.

Сенека. Бурная жизнь Луция Аннея Сенеки, сына известного оратора и историка, выходца из Испании, вобравшая в себя противоречия своего времени, может послужить иллюстрацией тех преимуществ и опасностей, которые ожидали каждого, кто был приближен к носителям высшей власти. Уже в юности он был, подобно Овидию, сослан, правда, не на край света, а на дикую Корсику в начале царствования Клавдия, затем при нем же возвращен ко двору, чтобы стать воспитателем наследника Клавдия Нерона, при котором становится первым человеком в государстве и одним из самых богатых людей Рима, но затем уходит от дел и кончает жизнь по приказу того же Нерона, подозревавшего его в организации заговора.

Сенека выступает как автор философских трактатов, сборника писем на моральные темы, создатель трагедий, основанных преимущественно на сюжетах греческой мифологии. В философских произведениях Сенека развивает стоические идеи о месте человека в космосе и его отношении к находящемуся там Мировому разуму, от которого он отпал, но с которым безнадежно стремится соединиться. Мировой разум для Сенеки – это и огонь, и идея, и творящая сила, и отец, любовно управляющий миром, но испепеляющий его за отход от истины. Катастрофы, постигающие мир, кажущиеся человеку беспричинными или спровоцированными гневом богов, закономерны, но постичь эти закономерности ограниченный человеческий разум не в силах. Различая в человеческой природе телесное и духовное начала, Сенека последнее считает вечным, а первое – смертным, служащим темницей для души, обращенной всеми помыслами к звездам, к непорочной жизни в небесах. В соответствии с этими представлениями о душе Сенека считал всех людей равными перед небом и звездами, а различия в их положении на земле чем-то несущественным.

Те же идеи он развивает в сборнике писем, дополняя их поучениями на моральные темы и призывами к милосердию, стойкости, спокойствию духа. Его полные риторического пафоса проповеди добродетели, обращенные к друзьям, знакомым, к самому себе, носили теоретический характер и не требовали отказа от высокого положения в обществе и от богатства. Проповедуя эти же идеи в трагедиях, Сенека показывает гибельность тирании, пагубность страстей, благотворность ухода от общества – вплоть до самоубийства, избавляющего душу от раздвоенности и нравственных мук. Во всех его произведениях рассыпана масса афоризмов о дружбе, о счастье, о жизни и смерти.

Лукан. Духовно близок к Сенеке был его племянник Лукан, прославивший себя поэмой «Фарсалия», посвященной гражданским войнам времени Цезаря. Оппозиционность поэта господствующему режиму видна из того, что симпатии Лукана всецело на стороне противников Цезаря – Помпея, Брута, Катона, особенно последнего, как самого стойкого защитника республики. В поэме много мистических мотивов, призванных наполнить сердце ужасом в духе эпохи, когда всеобщая неуверенность в завтрашнем дне заставляла людей обращаться к шарлатанам – астрологам, гадателям, колдуньям.

Петроний. В отличие от Лукана, творчество другого приближенного к Нерону писателя, Петрония, не было оппозиционным. Он не прославлял ни республиканцев, ни сенат и не высказывал недовольства режимом, ведя беззаботную жизнь при дворе Нерона, который ценил его, по словам Тацита, за утонченную роскошь, легкость нрава и распутство и называл «арбитром изящества» (что более поздние переписчики сочли за когномен Гая Петрония). Но и его жизнь оборвалась в тот же год, что и Лукана, по воле принцепса, происками всесильного вольноотпущенника Нерона Тигеллина, видевшего в Петронии «соперника, превосходящего его в науке наслаждения».

Роман Петрония «Сатирикон», от которого сохранилась лишь незначительная часть, не имел отношения к опале писателя. А между тем он, может быть, острее и точнее, чем «Фарсалия» Лукана, бил по установленному цезарями режиму. Еще не изгладились из памяти столетние игры, с пышностью отпразднованные в ознаменование конца войн и наступления золотого века, 36-метровая стена, возведенная Августом вокруг римского форума, отделяла величественные постройки от грязи и толкотни Субуры и убожества жилых кварталов низин, а писатель проводит несколько проходимцев по подобным «субурам» италийских городов, минуя целомудренную белизну храмов и общественных зданий, которыми они украсились, следуя примеру столицы.

«Нравы народа поет мой безмятежный язык», – заявляет писатель, чередующий в своем произведении прозу с обильно вводимыми стихотворными вкраплениями. И перед читателем разворачивается хотя и утрированная, согласно закону жанра, но в основе своей реальная жизнь Италии «золотого века» – такая, какой она стала после затянувшихся на три поколения гражданских войн, двух волн проскрипций, оголивших самые низменные человеческие инстинкты, после восьми десятилетий режима, гордившегося установлением гражданского мира и стабильности.

Герои Петрония попадают в ситуации, в которых мог оказаться любой из его читателей. Мелькают сценки в храмах со старухами-жрицами, не гнушающимися никаким обманом, в лупанарах, куда сводники затаскивают отчаянно сопротивляющиеся жертвы, появляются толпы юношей, охотившихся за богатыми бездетными стариками в расчете на наследство. Особенно вдохновенно описывает Петроний пир у разбогатевшего напыщенного вольноотпущенника Тримальхиона, само имя которого, сделанное «говорящим» («трижды отвратный»), стало для современников тем же, чем впоследствии мольеровский Журден.

Вот он, один из тех, кто «был лягушкой – стал царем» (или, как мы говорим, вышел из грязи в князи). На стене принадлежащего ему дома художник изобразил все этапы метаморфоз Тримальхиона: невольничий рынок; вступление в дом господина; кудрявый услужливый мальчик; преуспевающий раб-казначей. Тримальхион в совершенстве изучил науку угождать. Удовлетворяя низменные прихоти и господина и госпожи, он добился не только свободы, но и сказочных богатств. «Земли у Тримальхиона – коршуну не облететь, деньгам счету нет. А рабов-то, рабов-то, ой-ой-ой сколько. Честное слово, пожалуй, и десятая часть не знает хозяина в лицо». Богатство дало Тримальхиону неограниченную власть над людьми. Испытавший унижения и побои выскочка стремится выместить свои обиды на других. Тримальхион-рабовладелец более груб и жесток, чем его предшественник, римский нобиль. На дверях его дома надпись, предупреждающая раба о последствиях самовольного выхода. Не успевают гости перейти порог, как они видят подготовку к экзекуции.

Императорская власть сделала все, чтобы такие, как Тримальхион, чувствовали себя спокойно. Легионы охраняли римские границы, а в самой Италии следили за порядком преторианские когорты. Отсюда безграничная преданность Тримальхиона и его гостей императору. В тот момент, когда благодаря хитроумному устройству чуть ли не в рот падают пирожные, в зале раздается дружный возглас: «Да здравствует божественный Цезарь, отец отечества!»

Петроний вскрывает и другую сторону перемен падение образованности. Один из гостей гордится, что «не учился ни геометрии, ни критике, вообще никакой чепухе», но умеет читать надписи и вычислять проценты». Сам Тримальхион путает Диомеда с Ганимедом и приписывает взятие Трои Ганнибалу. Жизненная философия римского нувориша до предела проста: наслаждайся, пока жив, пей, обжирайся. Для «поднятия аппетита» на пиршественном столе лежит серебряный скелет со свободно вращающимися позвонками. Это не выдумка Петрония: во время раскопок Помпей, в вилле Боскореале, найдены серебряные кубки с изображением скелетов. Надписи гласят: «Гомер, Платон».

Нарисованные Петронием сцены вызывали живые ассоциации с ненавистными фигурами разбогатевших выскочек, на чьих пирах приходилось бывать и сенаторам, осыпавшим своих «тримальхионов» такими же притворными похвалами, какими герои Петрония воспевали «мудрость» угощавшего их богача. Не случайно пир у Тримальхиона», неоднократно в древности переписывавшийся, оказался единственным полностью сохранившимся отрывком романа Петрония.

Возникновение христианства. В конце правления Августа и в годы царствования его ближайшего преемника, когда умиротворенная Римская держава достигла наивысшего расцвета, в далекой от Рима Палестине жили два человека – Иоанн и Иисус. Об их существовании в Риме и других римских провинциях никто не имел представления, да и в самой Палестине о них слышали очень немногие. Но уже через век о них заговорили, а ныне их знает каждый. Это они и их последователь Павел заложили фундамент духовной империи, неизмеримо более могущественной, чем римская. Фактически с них началась новая эра в истории человечества.

Иоанн. Жизнь Иоанна была вызовом римской, да и вообще всякой светской и духовной власти и образу жизни большинства населения империи. В то время как добропорядочные подданные старались воспользоваться благами провозглашенного Августом мира, он удалился в пустыню, где питался чем бог послал – сухой саранчой и медом диких пчел, носил одежду из грубого верблюжьего волоса. Вскоре к нему присоединились многие другие иудеи: им претили противоречия между поведением иудейского жречества и вероучением Моисея, которое оно проповедовало, фальшь и неискренность, несправедливость окружающей жизни.

Среди явившихся к Иоанну, чтобы выслушать его проповеди и принять от него крещение в реке Иордан, оказался и Иисус, сын Марии. О своем отце юноша не распространялся. Впрочем, о матери и братьях он тоже не говорил и впоследствии, показывая на своих учеников, объяснял: «Вот моя мать и братья». Но как будто Иисус и его братья были воспитаны отчимом, плотником Иосифом, возводившим свой род к иудейскому царю Давиду.

Иоанн и Иисус не были первыми, кто в смятении чувств, в поисках выхода из духовного тупика искал путь к Богу. За полтора столетия до того времени, как началось трагическое противостояние иудейской и эллинской культур, в том же районе, где обосновался Иоанн, поселились такие же, как он, протестанты, отвергавшие систему ценностей, выработанную иудейским миром. Объединившись, они жили общиной, не имея ни семьи, ни рабов, ни личной собственности, ни денег и добывая пропитание тяжелым трудом, а свободное время отдавали чтению старинных рукописей и молитвам. Еврейские и греко-римские писатели называли этих людей ессеями и рассказывали об их затворничестве, об ограничении доступа в общину случайным людям, строгой дисциплине и здоровом образе жизни. Почти полвека назад в распоряжении ученых оказались подлинные документы этой общины из пещер в районе Мертвого моря – ее уставы, гимны, священные книги, во многом уточняющие и дополняющие литературные сведения об ессеях. Оказалось, что составители документов в противовес своим соплеменникам и единоверцам, стремившимся к обогащению, называли себя «нищими», а свою общину – новым союзом в том смысле, что договор с Богом заключен ими на иных условиях, чем праотцом Авраамом. Выяснилось, что прием в общину осуществлялся после испытательного срока и всесторонней проверки «разумения и деяний» посвящаемого. Только после этого новичок допускался к общим трапезам и общему труду, а его собственность становилась собственностью общины.

Иоанн и Иисус во многом придерживались сходных с ессеями взглядов. Они презирали богатство и полагали, что и Бог открывает свое царство одним нищим.

«Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем богатый в царство небесное», – запомнили ученики Иисуса его слова. Так же, как и ессеи, они призывали к покаянию и омовению для вступления в новую жизнь. Главное их отличие от ессеев было не в вероучении, а в линии поведения. Они не отъединялись в пустыне от греховной жизни, а шли из пустыни к людям, стремясь наставить их на путь истинный.

Иоанн отправился из пустыни в Галилею – главный город одной из областей Палестины, которой управлял жестокий и развратный Ирод Антипа. Оставаясь в лоне иудаизма, он пренебрег его предписаниями, в частности, отнял у брата его жену Иродиаду, сделав ее своей супругой. Иоанн выступил со страстным обличением всего этого семейства. Ирод вознамерился казнить обличителя, но из страха перед народным гневом сохранил ему жизнь. Но Иродиада, как-то особенно угодив Ироду, выманила у него обещание казнить проповедника. Голова Иоанна была поднесена злобной женщине на блюде.

Иисус. В отличие от Иоанна, Иисус избрал полем деятельности сельскую местность Галилеи, общаясь с простым людом, пастухами и рыбаками, исцеляя больных и, как впоследствии уверяли, оживляя мертвых. Затем через несколько лет он с учениками прибыл в Иерусалим, чтобы обличить жрецов в нарушении закона Моисея и найти поддержку среди верующих. Изгнав из храма торговцев и менял, он оказался в состоянии конфликта с жрецами и, кажется, вступил в ними в диспут.

Иисус не записывал своих проповедей, но необычные по содержанию и яркие по форме изречения врезались в память слушателям. Вскоре после гибели Иисуса отдельные из них были записаны и получили хождение. Еще позднее, когда создавались жизнеописания Иисуса, из разрозненных высказываний и изречений были составлены речи. Иисус, оставаясь на почве иудаизма, предлагал такое его развитие, которое требовало от верующих не формального исполнения обрядов, а искренней веры. Его проповеди были обращены к верующим и игнорировали, таким образом, посредническую роль между ними и Богом иерусалимского жречества.

Оказавшись бессильными противостоять беспримерной духовной одаренности и гениальному умению убеждать своего идейного противника, в страхе, что останутся не у дел, жрецы приказали арестовать Иисуса и вскоре выдали его римлянам, обвиняя в бунте против установленных ими порядков и стремлении захватить царскую власть. Наместник Понтий Пилат после проведения расследования распорядился распять Иисуса на кресте в соответствии с римскими законами.

На этом обрывается ткань в общих чертах достоверных биографий Иоанна и Иисуса и начинается миф, сопровождающий рождение каждой из мировых религий. Фантастическими подробностями было окружено рождение Иисуса. С Востока, увидав взошедшую на небе звезду нового царя иудейского, приходят ему поклониться волхвы. Ирод, выведав о восхождении звезды и рождении младенца в Вифлееме, но не зная, где его искать, приказал перебить всех младенцев до двух лет. Ангел Господень является во сне Иосифу и советует отправить Марию с новорожденным в Египет. Иоанн, к которому приходит Иисус, узрел, как на выходящего из воды юношу опустился Дух Божий в облике голубя. Величайшим чудом представлено воскрешение Иисуса.

Все эти детали, какими благочестивые верующие (не жрецы!) украсили корабль Иисуса на вечное плавание, не в состоянии заставить усомниться ни в реальности его как личности, ни в том, что перед нами истинный пророк, стремившийся принести миру добро и человечность, убедить людей в возможности спасения. Но Иисус не успел выработать строгой религиозной системы, устранить противоречия, естественные для устной формы изложения собственных взглядов. Эту задачу помог ему выполнить человек выдающихся организаторских способностей и теоретического таланта – Саул (Савл) из малоазийского города Тарса.

Павел. Юношей Саул обучался на родине у знаменитого раввина и, преуспев в изучении Библии, в овладении риторикой, стал ревностным последователем иудаизма. Это подвигло его во время пребывания в Иерусалиме к участию в травле христиан. По дороге в Дамаск, куда он был послан для преследования отступников от иудейской веры, он пережил какое-то потрясение, заставившее его перейти на сторону гонимых.

Полем проповеднической и организационной деятельности Саула, переменившего свое имя Saulus на римское Paulus (Павел), стала едва ли не вся римская империя. Он побывал в Киликии, Галатии, на Кипре, в Македонии, Ахайе, на Мальте, в Италии и собирался посетить Испанию. Как и все, кто принял учение Иисуса, Павел верил в его второе пришествие и ощущал себя вожаком, ведущим паству христову к встрече с Иисусом Христом, сопоставимой с вступлением в страну обетованную Библии. И так же, как Моисею, выводившему народ из рабства египетского, ему приходилось иметь дело с неразумной толпой, которая, хотя и не требовала назвать точный день небесного суда, одолевала его разнообразными просьбами, добиваясь совета, как жить в оставшееся до встречи время, что надо успеть сделать и чего следует избегать, чтобы предстать перед Богом и ангелами безгрешными. Бывшие язычники хотели знать, необходимо ли им досконально выполнять ритуалы иудейской религии. У христиан-иудеев этот вопрос не возникал, но они не хотели садиться за один стол с теми, кто не выполнял обрядов, ссылаясь на то, что Иисус прошел все обряды и выполнил предписания Закона. Рабы, ожидавшие с наибольшим нетерпением судного дня, отказывались выполнять свои обязанности, ожидая того времени, когда господа станут в очередь, чтобы пролезть в игольное ушко, и будут им завидовать. Но более всего раздражали Павла женщины. Даже в тех общинах, ще они были в меньшинстве, их причитания и выкрики заглушали речь степенных мужей: каждая мнила себя Мириам или Деборой, пророчицей.

«О Боже! Даруй мне терпение!» – обращался Павел к Всевышнему и с искусством, достойным ученика школы в Тарсе, объяснял, что «не тот иудей, кто таков по наружности и плоти, но тот иудей, кто внутренне таков». Где бы он ни был – в Иерусалиме, Эфесе, Фессалониках, он не уставал провозглашать: «Для Бога нет эллинов и иудеев. Он воздаст каждому по делам его; тем, которые постоянством в добром деле ищут славы, чести и бессмертия, – жизнь вечную, а тем, которые упорствуют и не покоряются истине, но предаются неправде, – ярость и гнев». Рабов он уверял, что для Бога нет рабов и господ, что они, ощущая свою свободу духовно, должны исполнять свои обязанности, налагаемые положением. Женщин Павел и не пытался унять, зная их экзальтированность, но, оставшись наедине с их отцами, мужьями, братьями, наставлял их в твердости: «Жены да молчат в собрании».

Исполнение роли духовного вождя, которую Павел взял на себя, осложнялось тем, что он, проповедовавший учение Иисуса, лично его не слышал и, более того, в юности был гонителем христиан. А между тем здравствовал Петр, знавший Иисуса. И к нему, как к очевидцу чуда, тянулись иудео-христиане, которым претило то, что Павел отдавал душу язычникам и ради них готов был дойти до края света. И Павел не остановился перед тем, чтобы осадить Петра и обвинить его в лицемерии: «Если ты, будучи иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?»

В 58 г. Павел был арестован в Иерусалиме и передан в распоряжение римского наместника в Кесарию, где его ждала казнь. Но, будучи римским гражданином, Павел потребовал решения его судьбы императором, и его направили в Рим, где он и был обезглавлен, видимо, между 64 и 67 гг. во время предпринятых Нероном гонений на христиан.

Христианство возникло в Палестине, в зоне скрещения древних культурных традиций – ассиро-вавилонской, египетской, хеттской и греческой, – в последние десятилетия правления Юлиев-Клавдиев, и сразу же вышло за пределы своего очага, ибо его идеи, более чем любые иные, отвечали умонастроению низов римского общества, нуждавшихся в религиозном утешении, которого не давали ни греко-римская религия, ни официальный культ римских императоров. В центре христианского вероучения была личность мессии, богочеловека. Обряд помазания соединял все народы круга земель, кормящихся оливковым маслом и освещающих им свои жилища. Наряду с этим в символику новой религии, отколовшейся от иудаизма, вошло вино, отождествленное с кровью Иисуса, хлеб – с его телом, и агнец (ягненок) на плечах доброго пастыря. Вместо Августова мира, основанного на силе и почитании правителя империи, был предложен христианский мир, для которого «нет ни эллина, ни иудея», мир во Христе.

Тексты

1. МОЛИТВА О ЗДРАВИИ ИМПЕРАТОРА ТИБЕРИЯ

Веллей Патеркул, II, 131

Труд мне надлежит закончить молитвой. О, Юпитер Капитолийский, и ты, Марс Градив [Шествующий], и ты, хранительница вечного огня Веста, и вы все боги, которые распространили мощь Римской империи до крайнего предела земель, вас всенародно заклинаю и молю: охраняйте, сохраняйте, поддерживайте этот мир, [этого принцепса], а когда он исполнит долговременную службу смертного, как можно позднее определите ему преемников, да таких, чьи плечи были бы достаточно тверды, чтобы вынести бремя власти над миром, которое, как мы чувствуем, выдерживает он. Намерения всех граждан, если они благие, поддержите, если нечестивые, сокрушите!

2. НАГОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ

Евангелие от Матфея, 5, 1–44

Увидев народ, Он взошел на гору; и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня.

Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям.

Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы.

И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме.

Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного.

Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все.

Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном <…> Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное.

Вы слышали, что сказано древними: «Не убивай, кто же убьет подлежит суду». А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «Рака»[13], подлежит синедриону[14], а кто скажет «Безумный», подлежит геенне огненной…

Вы слышали, что сказано древними: «Не прелюбодействуй». А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем…

Еще слышали вы, что сказано древними: «Не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои». А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным <…>

Вы слышали, что сказано: «Око за око и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься алому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую <…>

Вы слышали, что сказано: «Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас <…>

Евангелие от Матфея, 6, 1 – 26; 7, 1

Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного. Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди <…>

И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться перед людьми <…>

Молитесь же так:

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим <…>

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше <…>

Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне. Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи и тело – одежды?

Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец наш Небесный питает их <…>

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить <…>

Глава XXV

Время рачительных императоров. Рим при Флавиях (69–96 гг.)

«Погонщик мулов» на троне цезарей. Веспасиан. В Римской империи не было четко установленного порядка престолонаследования. Императорская власть могла передаваться от отца к сыну в результате усыновления принцепсом своего преемника, могла быть добыта путем сложных интриг при дворе и в сенате, захвачена с помощью военной силы – когда армия возводила угодного легионам ставленника на трон цезарей.

После падения Нерона за год три человека надевали на свои головы императорский венец – почти выживший из ума старик Гальба, бесчестный интриган Отон и поражавший современников обжорством Вителлий. Италия и провинции были снова охвачены огнем гражданской войны. Обострилась обстановка в Британии, которая стремилась выйти из сферы римского влияния. Продолжались военные действия в Иудее: непокорный народ отчаянно сопротивлялся римлянам, однако командующему римской армией Веспасиану удалось одержать ряд побед. Главной же из них стало то, что 1 июля 69 г. по воле его легионов он был провозглашен императором.

Провозглашение это состоялось в Александрии, на древней земле Египта, где несколькими годами раньше «великий посвященный» Аполлоний Тианский предсказал Веспасиану, что тот станет императором. В лице Веспасиана род Флавиев захватил правление, как заметил римский историк, «поколебленной и безначальной после мятежей и гибели трех императоров державой». В полной мере это, однако, свершилось после нескольких месяцев борьбы с Вителлием и его сторонниками. В конце концов Рим был взят штурмом войсками Веспасиана, и еще не оправившийся после поджога Нерона Вечный город снова был предан огню и мечу. В конце 69 г. сенат признал Веспасиана законным императором.

На Востоке издавна было распространено убеждение, что в эту пору появится мессия, которому предначертано стать «царем мира».

Иосиф Флавий, историк, происходивший из знатного священнического иудейского рода, доказывал, что настоящим мессией, предсказанным библейскими пророками, был не сын плотника из Галилеи, а победоносный римский полководец, покоритель Иудеи Флавий Веспасиан. В Риме же Веспасиана по привычке чаще называли «погонщиком мулов», ибо он прославился не только военными победами, но и тем, что, будучи сенатором, торговал мулами, а это считалось позорным. Римские законы вообще запрещали сенаторам заниматься коммерческой деятельностью. Впрочем, Веспасиан отличался от других сенаторов тем, что был человеком незнатного происхождения, сыном откупщика. Своей карьерой он был обязан собственным усилиям, усердию, незаурядному уму и полководческому таланту.

События 68–69 гг. привели к тому, что «разглашенной оказалась тайна, окутывавшая приход принцепса к власти. И выяснилось, – заметил историк Тацит, – что им можно стать не только в Риме». Кроме того, свои возможности в низложении и возведении на трон цезарей впервые с такой непреложностью осознали преторианцы – личная императорская гвардия. Эта гвардия создавалась как гарант безопасности принцепса, а превратилась в источник постоянной опасности венценосцам. Поддержка армией давала главнокомандующему и власть над империей.

В этих условиях, казалось бы, провозглашенный легионами император мог считать себя независимым от сената и управленческой олигархии города Рима. При желании он мог политически и даже физически расправиться с ними. Однако ни Юлии-Клавдии, ни Веспасиан и его преемники не делали этого. Напротив, Веспасиан обратился к сенату с требованием издать закон, утверждающий его полномочия.

Этот шаг был вызван силой римской политической традиции, которая и при принципате сохранила институты республиканской формы правления – прежде всего сенат и систему магистратур. Не случайно Август «имени “государь” страшился как оскорбления и позора», – сообщает римский историк Светоний. Император Клавдий считал себя «таким же гражданином, как все другие», а Веспасиан в послании сенату упоминал о себе как о простом гражданине. Продолжение славных старых традиций Римской республики являлось одной из важнейших составных частей мифа ранней Римской империи, который во многом определял менталитет той эпохи. Общинные элементы, присущие политической жизни, повседневному существованию и быту, были растворены в реалиях первого века империи.

Рим из грандиозного полиса еще только превращался в мировую державу. Он решительно и жестоко утверждал свою власть на обширных землях. В конце 60-х гг. I в. разгорелась Иудейская война.

Впервые римляне вступили в Иудею почти за сто лет до описываемых событий – в 63 г. до н. э. В 6 г. н. э. Иудея стала римской провинцией. Первым из римлян Иудею покорил Гней Помпей и даровал ей римскую клиентелу. С начала I в. Иудеей стал управлять специальный римский чиновник – прокуратор. Римляне отдавали должное прошлому народа, чье происхождение относили к седой древности, «когда Сатурн, побежденный Юпитером, оставил свое царство». Однако они считали, что могущество иудеев держалось на «нечестии». Историк Тацит писал: «…увеличилось оно еще и потому, что иудеи охотно помогают друг другу, зато ко всем прочим относятся враждебно и с ненавистью». Религия иудеев и их обычаи представлялись римлянам «бессмысленными и нечистыми». Тацит выразил тот антииудейский дух, который нагнетался в римском обществе с целью создать определенный «образ врага».

Иудеи долго и терпеливо сносили высокомерие римлян, но чаша их терпения переполнилась, когда прокуратором стал Гессий Флор, человек низкий, ненавидящий тех, кем он управлял. В 67 г. в Иудее вспыхнул мятеж, грозивший перерасти в войну, которая распространилась бы по всему региону. Веспасиан был поставлен во главе римских легионов, призванных подавить восстание в Иудее. За два года его армия овладела Иудейской равниной, ее городами и подошла к Иерусалиму. Город был хорошо укреплен, и римлянам пришлось начать долгую осаду. События тех лет описаны в сочинении историка Иосифа Флавия «Иудейская война».

«Деньги не пахнут». Согласно закону сената о верховной власти Веспасиана он провозглашался преемником принцепсов Августа, Тиберия и Клавдия. Его распоряжения обретали силу закона и должны были неукоснительно выполняться. Принцепс получал по существу неограниченную власть, которая, однако, не даровалась, а констатировалась сенатом. Уже при Флавиях императоры все больше опирались не на закон, а на военную силу и личный авторитет. «Взаимодействие» Веспасиана с сенатом носило характер «внешнего атрибута» власти, придававшего ей особую респектабельность в глазах римского общества, уставшего от произвола Калигулы и Нерона. Веспасиана к тому же почти ежегодно избирали консулом, что подчеркивало его высшее положение среди магистратов.

Заботясь о преемственности императорской власти, Веспасиан настоял на провозглашении императором своего сына Тита, который объявлялся его преемником.

Летом 70 г. и сам император, наконец, пожаловал в разоренный Рим. Свое прибытие он предварил отправкой в Вечный город из Египта кораблей с зерном, чтобы предотвратить голод, угрожавший столице империи. Это сразу обратило к нему симпатии жителей Рима. Веспасиан с большой энергией принялся за восстановление столицы. Он позволил всем, кто пожелает, занимать и застраивать пустующие участки, если этого не делали владельцы. Восстанавливать здания на Капитолии он взялся буквально «собственными руками» – сам расчищал обломки и выносил их на своих плечах.

По общему признанию, Веспасиан, став императором, изменился не в худшую, а в лучшую сторону, что бывает чрезвычайно редко. Он заботился о делах государства, обладал большой терпимостью, поощрял правду, оставался простым в быту, решительным и справедливым в действиях. Ему были чужды злопамятность и мстительность. Историк Светоний отмечал: «Ни разу не оказалось, что казнен невинный, разве что в его отсутствие, без его ведома или даже против его воли». Император был большим насмешником и, даже умирая, нашел в себе силы пошутить: «Увы, кажется, я становлюсь богом».

Римляне считали Веспасиана «добрым» императором, ибо щедр он был ко всем сословиям: сенаторам пополнил их состояния, нуждавшимся консулярам назначил по пятьсот тысяч сестерциев в год, многие города по всей земле отстроил после землетрясений и пожаров, о талантах и искусствах обнаруживал постоянную заботу». Армии, однако, он платил умеренно, но требовал соблюдения дисциплины, и ему удалось навести порядок в войсках.

Свое незнатное происхождение принцепс никогда не скрывал. Когда услужливые льстецы попытались возвести его род к одному из товарищей Геркулеса, он высмеял эти потуги и запретил впредь предпринимать что-либо подобное. Не любил он и пышных церемоний, внешнего блеска. Когда после победы в Иудейской войне в Риме проводился триумф ему и Титу, Веспасиан был сильно утомлен происходящим и даже заметил: «Поделом мне, старику; как дурак, захотел триумфа, словно мои предки его заслужили или я сам мог о нем мечтать».

Веспасиан мог бы показаться почти неправдоподобно хорошим императором, если бы не его сребролюбие и жадность до скаредности, находившиеся в странном на первый взгляд противоречии с общественной щедростью. Как сообщал его биограф, «он открыто занимался такими делами, которых стыдился бы и частный человек. Он скупал вещи только затем, чтобы потом продать их с выгодой; он без колебаний продавал должности соискателям и оправдания подсудимым, невинным и виновным, без разбора; самых хищных чиновников, как полагают, он нарочно продвигал на все более высокие места, чтобы дать им нажиться, а потом засудить, – говорили, что он пользуется ими, как губками, сухим дает намокнуть, а мокрые выжимает». Скупость и умение изобретать налоги пошли, однако, на пользу не только лично Веспасиану, но всему римскому государству. При нем удалось привести в порядок финансы империи и пополнить казну, разоренную его предшественниками. Одним из источников дохода стал налог на отхожие места. Когда сын его Тит выразил недоумение по поводу столь непристойного налога, ответ Веспасиана был категоричен и впечатляющ: «Деньги не пахнут».

Преемники Веспасиана. Веспасиан умер в июне 79 г., ему наследовал Тит. А через два месяца произошло огромное стихийное бедствие – извержение вулкана Везувий, в результате которого погибли прекрасные цветущие города Помпеи и Геркуланум.

Беспечные помпейцы не обратили внимания на грозное предупреждение Везувия, последовавшее за несколько лет до этого – 5 февраля 62 г. Гигантский толчок разрушил храм Изиды, опрокинул водонапорную башню, уничтожил несколько общественных зданий, смел окрестные виллы, сокрушил статуи. В некоторых местах земля треснула, и в образовавшихся провалах исчезли стада вместе с пастухами. Однако, пережив первый прилив страха, помпейцы снова начали строить, Помпеи стали еще прекраснее. Какой-то посетитель города, не удержавшись от восхищения перед красотой его форума и улиц, написал на стене: «Слава помпейцам!» Однако в 79 г. вулкан Везувий снова обрушил свой гнев на город. Потоки лавы устремились вниз по его склонам. Люди в ужасе бежали по рушащимся и горящим улицам к гавани, надеясь обрести там спасение. Однако лишь немногим удалось достичь 56 желанной цели, несчастные погибали под обломками зданий, задыхались в серных парах, были засыпаны вулканическим пеплом.

Несмотря на столь печальное начало его правления, Тит вошел в римскую историю как «идеальный император», «любовь и отрада рода человеческого». Он был хорош собой, прекрасно образован, даже играл «на кифаре искусно и красиво». В молодости, однако, он вел довольно веселый образ жизни, и боялись, что из него получится новый Нерон. Но когда он стал императором, «ни одного порока в нем не нашлось, напротив, обнаружились великие добродетели». Тит стремился каждый свой день ознаменовать добрым делом, а когда ему это не удавалось, огорчался: «Друзья, я потерял день». Все убытки, вызванные пожаром в столице, он принял на свой счет и возместил их. Но особую любовь народа снискало ему то, что он расправился с застарелым злом Рима – наказывал на форуме палками доносчиков и их подстрекателей, а затем приказывал одних продать в рабство, а других – сослать на самые далекие острова.

Кратковременное правление Тита отмечено многими несчастьями. Кроме гибели Помпей и других городов Кампании, вызванной извержением Везувия, на Италию обрушилась чума, вспыхивали многочисленные пожары. Умер Тит в 81 г. н. э. сорока двух лет от роду и был наречен Божественным.

Последний император династии Флавиев Домициан был полной противоположностью своему старшему брату Титу. Трусливый и коварный, он развязал в государстве террор, сравнимый со страшными временами Калигулы и Нерона. Император несправедливо осудил на смерть многих сенаторов и знатных людей, а простых римлян приказывал подвергать чудовищным пыткам по малейшему подозрению в неповиновении власти, хотя бы и тайном.

Домициан отличался чудовищной распущенностью. Тщеславен он был безмерно: 17 раз заставлял он избирать себя консулом, а затем стал пожизненным цензором. Он бездумно расточал богатства государства, накопленные его отцом и братом. Всеобщая ненависть к Домициану была такова, что, когда его убили в 96 г. заговорщики, «к его убийству, как сообщает историк, народ остался безучастным», а сенаторы «постановили стереть надписи с его именем и уничтожить всякую память о нем». А саркастичный поэт Марциал воскликнул:

Флавиев род, как тебя обесчестил твой третий наследник,

Из-за него не бывать лучше б и первым двоим.

Рим и провинции. Тем не менее Флавии расширили территорию империи и укрепили ее границы. После подавления восстания Цивилиса в 68–69 гг. римское влияние в Галлии упрочилось. Галльская знать поддерживала римлян. Мечты восставших о независимости от Рима оказались преждевременными. Галлия стала одной из самых «покладистых» римских провинций.

Веспасиан в свое время беспокоился даже о далеких союзниках Рима: для обеспечения безопасности иберийского (грузинского) царя, например, он повелел отстроить крепость возле Мцхеты, древней столицы Грузии. При Домициане римские войска впервые ступили на берега Каспийского моря, о чем сохранилась надпись у подножия горы Беюк-Таш. К империи были присоединены Малая Армения и ряд других небольших княжеств.

Заботой Флавиев стало укрепление границ в прирейнских областях, вдоль них были поставлены военные гарнизоны, которые сдерживали воинственную активность германских племен. Началась довольно интенсивная романизация Британии.

При Домициане началась война с Дакийским царством, укрепившимся на Нижнем Дунае, которая продолжалась и после ухода с исторической арены династии Флавиев.

Расширение территории империи повлекло за собой и изменение в провинциальной политике Рима. Доходы с провинций в течение нескольких веков были главными источниками его богатства. Провинции существовали для центра и в самой прямой от него зависимости. При Веспасиане начинается провинциализация империи. Провинции получают большую самостоятельность в вопросах управления, налогообложения и судопроизводства. Создаются специальные уставы, регламентирующие жизнь провинциальных городов и призванные препятствовать произволу центральной власти на местах. Провинциалы получают латинское гражданство, а магистраты провинциальных муниципиев, особенно западных, становятся римскими гражданами. Стирание различий между римлянами и провинциалами вело к укреплению единства империи и унификации управления. Провинциалы все решительней претендовали и на места в сенате.

Для улучшения управления провинциями был усовершенствован институт прокураторства. Чтобы занять должность прокуратора провинции или прокуратора фиска, человек должен был принадлежать к всадническому сословию и пройти определенную лестницу должностей. Прокураторы являлись административными управителями провинций, но также имели право военного командования и суда. Вокруг принцепса в центре и на местах складывался особый государственный аппарат. Империя набирала «бюрократическую мощь».

Сенат и «новые политики». При Флавиях сенат становится отчасти «декоративным» органом, утрачивает свое политическое влияние. Однако чем меньше оставалось власти у сената, тем больше он превращался, как писал современник, в «арену взаимных нападок и раздоров». В сенате споры переходили в крик, оскорбления и рукоприкладство, а в конце концов побежденного могли предать политической или даже физической смерти. В этой непримиримой борьбе, свидетельствовал Тацит, «на одной стороне было состоявшее из честных людей большинство, на другой – располагающее властью меньшинство». Представители этого меньшинства не гнушались никакими методами борьбы – от доносительства и клеветы до физической расправы. Характеризуя одного из наиболее заметных членов сенаторского меньшинства, Тацит назвал его «наглым, неразборчивым в средствах, бешеным».

«Новых политиков» отличало стремление урвать себе все и немедленно, не считаясь ни с чем. Они открыто издевались над теми сенаторами, которые осмеливались напомнить им о чести и достоинстве предков, о добрых нравах и доблести, о том, что стремиться к обогащению недостойно сенатора. Представители этого меньшинства смеялись над консерватизмом ревнителей старины. Они даже отказывались носить тогу. Сенатор Цецина, например, принимал магистратов одетый, как варвар. А один из лидеров меньшинства Марцелл бросил в лицо старому сенатору: «Я хорошо знаю, в какое время мы живем и какое государство создали наши отцы и деды. Древностью можно восхищаться, но сообразовываться приходится с нынешними обстоятельствами».

«Мы оставляем себе лишь наслаждение». С укреплением империи от воли императора все больше зависели не только низы, но и верхи общества. Сенат из органа совещательного превращался в орган неприкрытого соглашательства и лести. Потомки римской знати все чаще отказывались от государственной службы, предпочитая ей радости досуга. Окруженные толпами рабов и клиентов, они утопали в роскоши. И эта роскошь легла на римлян «свирепей войн», как заметил сатирик Ювенал.

Строгий Плиний Старший заметил: «Мы ходим чужими ногами, видим чужими глазами, приветствуем встречных, пользуясь чужой памятью. Естественное потеряло цену, а жизнь – содержание. Мы оставляем себе лишь наслаждение». Богатое и праздное существование приводило к полной утрате ответственности и к всеобщему падению нравов. В сатирах поэтов Ювенала и Марциала была запечатлена целая галерея пороков людей, принадлежавших к разным слоям римского общества, но одинаково развращенных условиями жизни императорского Рима и рабством.

Успех и богатство становятся ценностями, которые, по существу, вытеснили ценности старой римской морали. В жизни аристократии и особенно «новых богачей» все было рассчитано напоказ, на то, чтобы удивить, ошеломить, вызвать зависть. Роскошный быт публично демонстрировали. Пиры превращались в почти повседневный элемент жизни. Даже такое яство, как паштет из соловьиных язычков, уже перестало удивлять богатых римлян, возлежавших на пиршественных ложах в великолепных дворцах.

Богатство и высокие должности далеко не всегда доставались по наследству или добывались честным путем. По меткому замечанию одного из императоров, «деньги стали истинным богом римлян». В погоне за ними все средства были хороши – и грабеж, и обман, и предательство. В Риме насчитывалось множество ростовщиков. Появилась и особая категория наемных ораторовябедников, несомненно талантливых, а иногда и блестящих людей, сделавших аморальность и продажность главными принципами своего существования. Они доносили на аристократов и богатых людей соответствующим службам, цинично наживались на демагогическом красноречии, обмане сограждан и их несчастьях. Поэт Ювенал «наставлял» своих сограждан:

Хочешь кем-то прослыть? Так осмелься на то, что достойно

Малых Гиар[15] и тюрьмы: восхваляется честность, но зябнет;

Лишь преступленьем себе наживают сады да палаты,

Яства и старый прибор серебра, и кубок с козлами.

Оппозиция и Флавии. В борьбе с наглым и безнравственным меньшинством в сенате сформировалась стоическая оппозиция, призывавшая вернуться к «нравам предков», традиционным римским государственным, религиозным и общественным ценностям. Открыто выступившая против принцепса еще во времена Нерона, она была активной и при Флавиях, призывала императора к ответственности перед Мировым законом – Логосом. Вообще Флавиям «везло» на философскую оппозицию: и Веспасиан, и его сыновья подверглись резким нападкам со стороны философов-киников, которые в те времена были противниками монархии и особенно тирании.

В 71 г. философы-киники, а также не в меру расплодившиеся астрологи были изгнаны Веспасианом из Рима, куда смогли вернуться только после его смерти. Однако и Домициан не пожелал терпеть оскорбления киников и их нравственные наставления. После 89 г. были развернуты процессы по обвинению в «оскорблении величества». Философы – стоики и киники – были снова осуждены и изгнаны из Рима. Философия не в первый и не в последний раз обвинялась в «ухудшении нравов» и беспорядках в государстве.

Противовесом сенату был созданный при императоре совет. Римские традиции предписывали не принимать решения единолично, касались ли они частной жизни или вопросов государственного управления. Не случайно выдающийся римский архитектор Витрувий настаивал на том, что в хорошо устроенном доме обязательно должна быть комната «для совета с друзьями». Такое преимущество коллективных решений в сознании римлян определялось силой общинных начал, сформировавшихся на заре римской истории и сохранившихся до последних веков существования империи. В совет принцепса входили люди, которым он доверял, а также некоторые официальные лица (например, префект Рима, главные администраторы провинций), что позволяло монарху усилить оперативность и деловую эффективность управления территориями. Чтобы работа совета не затягивалась слишком долго, его участники должны были в это время стоять. Поэтому императорский совет назывался «консисторий», т. е. «совместное стояние».

К концу правления Флавиев с политической арены сходят представители многих знатных родов, задававших тон при возникновении принципата. Из известных по именам членов императорского совета от Флавиев к Антонинам переходят только четыре человека. Реальная власть все больше сосредоточивалась в руках военачальников и глав провинциальных администраций.

Строители империи. При Флавиях Римская империя набирает мощь. Это отразилось и во вкусах и в повседневной жизни римлян. В них обнаруживается тяга к тому, что превосходит обычную человеческую меру и выходит за рамки, предписанные природой. Пиры аристократов уподобляются пышным театральным представлениям. В пище главным становится искусство приготовления ее так, чтобы нельзя было узнать натуральный вкус продуктов. Мясо должно было иметь вкус рыбы, рыба – вкус овощей, а овощи не должны были походить ни на что.

Огромные размеры приобретают архитектурные сооружения. При Веспасиане был восстановлен Капитолий, а форум этого императора с воздвигнутым в центре храмом богини Мира поражал своей пышностью воображение современников.

Грандиознейшее сооружение античного мира являл собой амфитеатр Флавиев, сооруженный на том месте в Риме, где некогда Нерон повелел выкопать огромный пруд. Этот амфитеатр получил название Колоссеум (Колизей) – то ли из-за своих колоссальных размеров, то ли потому, что рядом с ним некогда возвышался колосс Нерона. Амфитеатр вмещал в себя более 50 000 зрителей.

О масштабности Колизея – этого уникального круглого в плане сооружения – можно судить не только по его размерам, но и по истории разрушения. Уничтожением Колизея сами римляне занимались более тысячи лет, вовсе не преследуя цели стереть его с лица земли, а просто используя строительные материалы, из которых был сложен амфитеатр, для возведения других построек. Ряд дворцов Рима эпохи Возрождения и барокко облицован мраморными плитами, сорванными со стен Колизея. Пышная красота зданий более поздних времен нередко создавалась из того, что сохранилось от римлян. Колизей и сегодня продолжает стоять в центре Рима, на столько впечатляя своим величием, что невольно вспоминается древнее пророчество:

До тех пор, пока стоит Колизей, стоит и Рим,

Когда падет Колизей, падет и Рим,

Когда падет Рим, падет и мир.

Веспасиан умер, не дожив несколько месяцев до завершения работ по возведению Колизея. Его старший сын Тит закончил постройку в 80 г. и отпраздновал открытие амфитеатра грандиозными гладиаторскими играми и травлей зверей, длившимися сто дней!

Инженерный расчет обеспечивал прекрасный обзор арены с любого яруса и места. Сиденья для зрителей были мраморными, кроме верхнего яруса, предназначенного для женщин: там имелись деревянные скамьи. С помощью особых механизмов на арену поднимались декорации, люди и животные, до представления находившиеся в нижних подземных помещениях.

Раскопки показали, что рядом с Колизеем стояли гладиаторские казармы, склады для оружия, бани, миниатюрный амфитеатр для тренировок гладиаторов. Колизей был настоящим «комбинатом смерти». В один день на его арену выпускалось до 11 000 зверей и 5000 гладиаторов!

Победители гладиаторских боев пользовались огромной популярностью: их прославляли поэты, их любви добивались знатные дамы и городские девчонки, их изображали на кубках, блюдах, лампах, перстнях.

Было бы проще всего сказать, что зрелища эти устраивались преимущественно для того, чтобы ублажить вечно недовольную и не занятую трудом римскую чернь, постоянно требующую «хлеба и зрелищ». Но это только одна из причин. Гладиаторские бои и разного рода общественные игры призваны были удовлетворять неодолимую жажду сильных общественных эмоций, глубинного неистовства, социального и асоциального одновременно, присущего римлянам, как и многим другим древним народам. Более того, они способствовали возникновению общих переживаний, социальных чувств, служивших более глубокому осознанию принадлежности людей к одной общности. Зрелища были неотъемлемой частью римской цивилизации, сплачивавшей ее и выражавшей ее фундаментальные основы в столь предельно откровенной, даже кровожадной форме – в вечной борьбе и самоутверждении через победу, через власть над побежденными, в конечном итоге – через господство над жизнью и смертью.

Слово с кафедры. С падением римской Республики приходит в упадок политическое красноречие, доведенное в речах Цицерона против Катилины и «Филиппиках» до совершенства. С роспуском комиций и превращением курии в площадку для состязания в славословии тиранам оно было обречено на исчезновение. Жесткие рамки были определены и судебному красноречию, также поставленному под контроль императорской власти. Оставалось единственное место, которое в какой-то мере заменило ростры, – школьная кафедра. В эпоху Юлиев-Клавдиев ее занимал Сенека Старший, отец философа, а при Флавиях – Квинтилиан. Оба были выходцами из Испании, сама почва которой после усмирения свободолюбивых иберов словно бы таила в себе гены свободолюбия.

Сенека Старший создал учебные пособия для начинающих ораторов, содержащие множество судебных случаев (казусов и тем для ведения преимущественно уголовных дел – насилие, вымогательство, похищение пиратами, но также и политических преступлений – захват власти тираном) и уголовных дел с политическим оттенком (например, изгнание богачом бедняка с участка). Книги Сенеки отражали идеологию и психологию римского общества времени Нерона.

Квинтилиан был официальным руководителем оплачиваемой казной школы ораторского искусства и автором ряда сочинений, выросших из лекций. Сохранилось лишь одно из них – «Образование оратора». Это своего рода энциклопедия ораторского искусства. Будучи страстным поклонником Цицерона, Квинтилиан поставил целью не просто дать советы и наставления практического характера, а поставить подготовку оратора на почву философии. Ораторское искусство, в толковании Квинтилиана, – гуманитарная дисциплина, опирающаяся на знание законов природы, управляющей нравами людей, правом, жизнью в широком смысле этого слова. Читавшийся Квинтилианом курс ораторского искусства включал изучение поэзии и прозы, лингвистические упражнения и готовил всесторонне образованного человека и патриота.

Но за школьным порогом во времена Квинтилиана выпускника ожидала ситуация, фактически исключавшая возможность применения полученных знаний. Вздумай он это сделать, его ожидала бы судьба убитого Цицерона и покончившего жизнь самоубийством Кремуция Корда. Да и сам Квинтилиан, несмотря на свой авторитет, всецело зависел от воли императора. Подчиняясь приказу Домициана, он покинул свое детище и стал воспитателем внучатых племянников чудовища. Но, как сказано недавно, «рукописи не горят». И добрые, честные слова, сказанные с кафедры, не улетучиваются, прорастают в душах учеников. Из школы Квинтилиана вышел Плиний Младший и, может быть, Тацит. Первым сочинением Тацита был «Диалог об ораторах», видимо, основанный на несохранившемся одноименном сочинении Квинтилиана. В эпоху, когда можно было говорить не эзоповым языком, Тацит писал: «Неизменная тишина в сенате и беспрекословное повиновение принцепсу умиротворили и самое красноречие».

Тексты

1. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА 68–69 гг.

Тацит. История, I, 46; IV, 1

С этого времени все делалось по произволу преторианцев. Даже префектов они стали выбирать себе сами. Воины требовали отменить плату за предоставление отпусков, по традиции взимавшуюся центурионами и превратившуюся для рядовых преторианцев в ежегодную подать. Никак не меньше четвертой части воинов каждого манипула, уплатив центуриону определенную сумму денег, постоянно уходило с его разрешения в город или слонялись без дела по лагерю <…> Когда эти люди, в прошлом зажиточные и трудолюбивые, возвращались в свой манипул, растратив все деньги, привыкнув к безделью, развращенные нищетой и распутством, они жадно искали возможности ввязаться в заговоры, распри и даже в гражданскую войну <…>.

Вителлий был убит; война кончилась, но мир не наступил. Победители, полные ненасытной злобы, с оружием в руках, по всему городу преследовали побежденных; всюду валялись трупы; рынки и храмы были залиты кровью. Сначала убивали тех, кто случайно попадался под руку, но разгул рос, вскоре флавианцы принялись обшаривать дома и выволакивать укрывшихся там. Любого, кто обращал на себя внимание высоким ростом или молодостью, будь то воин или житель Рима, тотчас же убивали. На первых порах победители еще помнили о своей вражде к побежденным и жаждали только крови, но вскоре ненависть отступила перед алчностью <…> Казалось, будто город захвачен врагами; отовсюду неслись стоны и причитания; люди с сожалением вспоминали о наглых проделках воинов Отона и Вителлия, вызывавших у них в свое время такую ненависть. Полководцы флавианской партии сумели разжечь гражданскую войну, но оказались не в силах справиться с победившими воинами: во время смут и беспорядков чем хуже человек, тем легче взять верх; править же в мирное время способны лишь люди честные и порядочные.

2. ИМПЕРАТОР ВЕСПАСИАН – СТРОИТЕЛЬ И ПОКРОВИТЕЛЬ ИСКУССТВ

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей, VIII; Божественный Веспасиан, 8, 5, 9, 17–19

Столица была обезображена давними пожарами и развалинами. Он [Веспасиан] позволил всякому желающему занимать и застраивать пустые участки, если этого не делали владельцы. Приступив к восстановлению Капитолия, он первый своими руками начал расчищать обломки и выносить их на собственной спине <…> Предпринял он и новые постройки: храм Мира близ Форума, храм божественного Клавдия на Целийском холме, начатый еще Агриппой, но почти до основания разрушенный Нероном, и, наконец, амфитеатр посреди города, задуманный, как он узнал, еще Августом <…>

Латинским и греческим риторам он первый стал выплачивать жалованье из казны по сто тысяч в год; выдающихся поэтов и художников, как, например, восстановителя Колосса и Венеры Косской, он наградил большими подарками; механику, который обещался без больших затрат поднять на Капитолий огромные колонны, он тоже выдал за выдумку хорошую награду, но от услуг отказался, промолвив: «Уж позволь мне подкормить мой народец». На зрелищах при освящении новой сцены в театре Марцелла он возобновил даже старинные представления. Трагическому актеру Апелларию он дал в награду четыреста тысяч сестерциев, кифаредам Терпну и Диодору – по двести тысяч, другим – по сотне тысяч, самое меньшее – по сорок тысяч, не говоря о множестве золотых венков.

Иосиф Флавий. Иудейская война, 7, 5, 7

В короткое время было завершено сооружение [форум], превосходившее все человеческие ожидания. Веспасиан израсходовал на это неимоверные средства, какие только позволяла ему его собственная казна и какие достались ему от предшественников. Он разукрасил храм богини Мира разнообразными великолепными произведениями живописи и скульптуры. В храме было собрано и расставлено все, ради чего люди прежде путешествовали по всей земле, чтобы увидеть это.

3. «ВЕЛИКИЙ ПРИМЕР ТЕРПЕНИЯ»

Тацит. Жизнеописание Агриколы, 2–3

Казни подверглись не только сами писатели, но и их книги, ибо триумвирам вменили в обязанность сжечь в той части форума, где приводятся в исполнение приговоры, творения этих столь светлых умов. Отдавшие это распоряжение, разумеется, полагали, что подобный костер заставит умолкнуть римский народ, пресечет вольнолюбивые речи в сенате, задушит самую совесть рода людского; сверх того, были изгнаны учителя философии и наложен запрет на все прочие возвышенные науки, дабы впредь нигде более не встречалось ничего честного. Мы же явили поистине великий пример терпения; и если былые поколения видели, что представляет собой ничем не ограниченная свобода, то мы – такое же порабощение, ибо нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как безмолвствовать <…> Да и о чем толковать, если в течение целых пятнадцати лет, срока очень значительного для бренного века людского, многих сразили роковые удары судьбы, а всякого, наиболее деятельного и ревностного, – свирепость принцепса? Лишь в малом числе пережили мы их и, я бы сказал, даже самих себя, изъятых из жизни на протяжении стольких, и притом лучших, лет, в течение которых, молодые и цветущие, мы приблизились в полном молчании к старости, а старики – почти к крайним пределам преклонного возраста.

Глава XXVI

«Золотой век» Антонинов (96–192 гг.)

Каждый мог говорить, что думает. После убийства Домициана римляне стали приходить в себя и наконец вздохнули свободно. Старик Марк Конкцей Нерва, на которого после долгих обсуждений пал выбор сената, принял императорские регалии. Он немедленно прекратил процессы об оскорблении величества, отменил все распоряжения Домициана и предал его память забвению, вернул осужденных из ссылки и наказал доносчиков. На выпущенных им монетах быди вычеканены лозунги «Общественная свобода» и «Предопределение сената». С его воцарением, сообщал римский историк, «наступила пора редкого счастья, когда каждый мог думать, что хочет, и говорить, что думает».

С Нервы начинается династия Антонинов, правившая Римом почти столетие (96–192 гг.). Пять императоров из династии Антонинов (третьей династии принципата) по традиции включались в число «хороших императоров». Наиболее лестно о времени их правления отозвался английский историк Эдуард Гиббон, автор фундаментального труда «История упадка и разрушения Римской империи». Он писал: «Если бы у кого-нибудь спросили, в течение какого периода всемирной истории положение человеческого рода было самое счастливое и самое цветущее, он должен был без всяких колебаний назвать тот период, который прошел от смерти Домициана до восшествия на престол Коммода». Свое название династия получила по имени Антонина Пия, третьего ее представителя.

Вступив на престол Нерва небезуспешно пытался соединить вещи, ранее представлявшиеся несоединимыми, – принципат и свободу. Однако даже такой император, как Нерва, любимый сенатом и народом, вызвал недовольство армии, ибо был очень экономным в расходовании средств. Наместник Германии Марк Ульпий Траян, любимец преторианцев, двинул войска на Рим. Мудрый Нерва счел более разумным не бороться с новым претендентом на трон, а усыновить его и провозгласить своим преемником. Напомним, что усыновление было традиционной формой передачи власти в Древнем Риме. Старый император не ошибся: Траян еще при Нерве совершил успешный поход против германцев и был удостоен почетного титула Германик, после смерти Нервы в 98 г. блестяще продолжил начатое им дело.

«Наилучший император». Траян родился в Испании, принадлежал к семье римских колонистов, его отец занимал высокие должности в государстве, был наместником в Сирии, однако считал недостойным облегчать жизнь сыну, и Траян начал службу простым легионером. Его храбрость, огромная физическая сила, выносливость, которые он сохранял в течение многих лет, снискали ему уважение товарищей по ратным делам и командиров. В 91 г. он был избран консулом, а через пять лет занял высокий пост легата Верхней Германии. Но и тогда Траян не отказался от привычек простого солдата. Он всегда был впереди войска, не зная усталости и вдохновляя своей энергией солдат. Траян и по Риму ходил пешком даже тогда, когда стал императором, что поражало римлян, привыкших видеть, как его предшественники передвигались в роскошных носилках или экипажах, сопровождаемые огромной свитой. В 115 г. римский сенат присвоил Траяну почетный титул Наилучший (Optimus). Большим пользовался только Юпитер, к которому обращались «Optimus Maximus» (Наилучший Величайший).

Справедливость, доброе отношение к людям, не переходящее в бесхарактерную мягкость, редкостное здравомыслие обращали к Траяну сердца воинов, а затем и всех его подданных. Его современник Плиний Младший писал: «Не будем ни в коем случае воздавать ему хвалу как какому-либо богу или кумиру, ибо мы говорим не о тиране, но о гражданине, не о властелине, но об отце. Ведь он из нашей среды, и ничто так не отличает и не возвышает его, как то, что он сам сознает себя одним из нас и не забывает, что он человек и управляет людьми». Но прекрасных личных качеств еще недостаточно, чтобы стать хорошим правителем и принести благо государству.

Траян как-то обронил: «Я хочу быть таким императором, какого я сам себе желал, если бы был подданным». Он очень заботился о том, чтобы страх внушали не доносчики, а законы, соблюдения которых требовал неукоснительно. Траян, последовательно заботившийся об улучшении благосостояния римских граждан, издал указ, обязывавший каждого сенатора вложить треть своего состояния в итальянские земли, в развитие хозяйства на них. Был учрежден государственный фонд для оказания помощи неимущим (алиментарный фонд). Из него под небольшие проценты (не более 5 % годовых) выдавались ссуды мелким и средним земельным собственникам, чтобы они могли лучше заботиться о выращивании урожая и скота. Проценты от этих ссуд предназначались не на государственные, а на благотворительные нужды. Из этих денег выделялись пособия на содержание сирот и детей из малоимущих семей. Траян добился и того, что Рим перестал зависеть от поставок хлеба из Египта и самостоятельно обеспечивал пропитание своих граждан.

Но не только Рим и Италия были предметами неустанных забот принцепса. Траян выказал себя заботливым хозяином и в отношении провинций, дела которых постоянно держал в поле зрения, ни одно не считая недостойным внимания императора. При нем были упорядочены городское управление и местные финансы. Монеты Траяна являлись полновесным платежным средством, надежно защищавшим от инфляции. Его личное покровительство способствовало развитию торговли, а построенные при Траяне мощеные дороги связывали разные части империи.

При этом правителе Рим и другие города империи украсились великолепными площадями и зданиями. Он щедро одаривал население Рима деньгами, устраивал многодневные гладиаторские бои и массовые зрелища, собиравшие толпы народа. После победы над даками Рим за счет императора 123 дня праздновал этот грандиозный успех. Помня жестокость Домициана по отношению к сенаторам и ее последствия, Траян выказывал сенату уважение и строго выполнял клятву о том, что не будет преследовать и казнить его членов. Император старался хотя бы внешне следовать установлениям, сохранившимся от республиканских времен. За это он был любим сенатом, даровавшим ему титул «лучшего императора», и подданными, которые, как свидетельствовал панегирист, любили его «из любви к себе самим», так как ни при каком правителе не жилось бы им лучше.

Усилия императора были направлены на укрепление могущества и расширение границ империи, наибольшую славу Траян стяжал в войнах с даками.

Тропа Траянова. В памяти далеких поколений Траян сохранился не как правитель, возвративший в город на семи холмах законность, а как великий воитель. Автор «Слова о полку Игореве» вспоминает о «веках Трояна», о «земле Трояна и о его «тропе». Также и Ариосто в «Неистовом Роланде» воспевает «древнюю троянскую кровь», которой дано возродить честь оружия Италии. Так Траян превратился в Трояна и в неистового духа войны.

Исторический Траян и впрямь проложил дорогу туда, где почти девять столетий спустя насмерть бились полки князя Святослава, в Задунавье. Здесь после завоеваний Августа соседями Римской империи стали мирные племена даков, управляемые вождем Децебалом. Дакийский союз племен не представлял для римлян угрозы. Но надо же было на ком-то испытать оружие, ржавевшее в бездействии на этой границе почти сто лет. В ходе двух военных кампаний ожесточенное сопротивление даков было сломлено. Парфянский царь, к которому Децебал обратился за помощью, медлил. Дакия стала римской провинцией, а восточным рубежом Рима взамен Данувия сделался Траянов вал, насыпанный за рекою Прут, в нынешней Молдавии.

Две дакийские кампании были репетицией к задуманному Траяном грандиозному военному действу, призванному превратить Римскую империю в мировую державу в подлинном смысле этого слова. Осенью 113 г. две римские армии начали наступление на Армению, принадлежавшую тогда парфянам, – из Каппадокии и Сирии. С помощью римских союзников иберов и албанцев, нанесших удар с севера, Армения была быстро захвачена. Прибывший к театру военных действий император провозгласил ее римской провинцией и немедленно повел легионы на юг, в Месопотамию. Ошеломленные мощным натиском парфяне бежали. 23 февраля 116 г. Траян получил от сената почетный титул «Парфянский Величайший». Весной того же года была захвачена Вавилония. Пала парфянская столица Ктесифон. Римляне вышли к заливу Индийского океана и омыли в его водах пропылившиеся калиги. Открывалась дорога в Индию, протоптанная воинством Александра Македонского. Но пришла весть о грандиозном восстании, поднятом в Египте, Киренаике и на Кипре евреями. Вскоре огнем был охвачен весь Передний Восток. Траян дал приказ отступать. Индия осталась мечтой, на которой и впоследствии сломали себе голову многие кандидаты в Александры.

Траян в Рим не вернулся. Вскоре после вести о восстании его хватил удар. Совсем недавно он прошел через Гавгамелы. В Киликии, близ Исса, он скончался и стал богом.

Колонна побед. В то время, когда Траян вел войны на Востоке, в Риме были завершены работы по сооружению грандиозного монумента его побед над дакийцами – колонна Траяна, сохранившаяся до наших дней. Колонны с барельефами, посвященные божествам, и раньше воздвигались на Востоке. Но идея обмотать колоссальную колонну, увенчанную статуей императора, лентой рельефов вдоль ствола не имеет прецедентов. Трудно сказать, связана ли она с тем, что колонна находилась между двумя прямоугольными зданиями библиотек и виделась свитком, поставленным между двумя книгами-кодексами. Но из надписи на постаменте ясно, что первоначально колонна была гладкой и рассматривалась лишь как памятник, указывающий на высоту холма, снесенного для сооружения в его основании форума Траяна.

Неизвестный ваятель развернул на мраморных плитах историю дакийских кампаний Траяна. Сам Траян является главным героем этого панегирика в камне. Он представлен среди своих воинов 60 раз – в сценах марша, форсирования рек, военного совета, жертвоприношения, переговоров с врагами, награждения легионеров, принятия капитуляции. В такой трактовке создатель колонны единодушен с автором словесного панегирика Плинием Младшим. Но насколько богаче возможности рассказа о войне с помощью резца! Театр военных действий показан с таким великолепным знанием реалий, что можно быть уверенным: ваятель был участником походов Траяна. На колонне изображен римский город на берегу Данубия (Дуная) с храмами, арками, театром. Перед нами знаменитый мост через могучую реку, сооруженный Аполлодором, строителем форума Траяна, в центре которого была поставлена колонна.

С полным знанием этнических и бытовых реалий выведены даки, самоотверженно защищавшие свои селения и города от закованных в железо римлян. В объективном отношении к врагу и сострадании к нему ваятель – «мастер колонны» – не знает предшественников в искусстве и литературе императорского Рима, для которых слова «варвар» и «раб» долго были синонимами. Он истинный последователь Гомера с его восхищением перед побежденным Гектором и сочувствием к страдалице Гекубе.

Наиболее драматический эпизод панегирика в камне – взятие столицы даков Сармизегетузы. Дакийские вожди, охваченные отчаянием, предают огню квартал за кварталом, а затем подносят к губам кубки с ядом. Дак в характерной для варваров одежде наливает жидкость в чашу, которую получает от товарища. Другие даки протягивают к чаше руки, торопясь свести счеты с жизнью. Некоторые из осажденных уже мертвы, кое-кто пытается спастись бегством.

Разумеется, «мастер колонны» не мог быть свидетелем этой сцены: во время осады города он должен был находиться в свите полководца, наблюдавшего за агонией вражеского города. Но, войдя в город, он увидел тела тех, кто предпочел смерть рабству, и запечатлел трагедию побежденных в памяти, чтобы впоследствии увековечить ее в мраморе.

В последующих сценах представлена картина прогрессирующего распада варварского войска. Царь даков бежит через леса, сопровождаемый небольшим эскортом. Римские солдаты ведут лошадей, навьюченных драгоценными сосудами и утварью царского дворца. Они с помощью предателя даков (сохранилось его имя – Бикелис) раскрыли тайник, куда вождь даков спрятал сокровища своего народа. Обманутый царь не склоняет головы. Он беседует со своими подчиненными, чтобы поднять их дух. Но все тщетно! Надвигается римская конница. Некоторые даки кончают жизнь самоубийством. Царь, пуская коня во весь опор, пытается спастись бегством вместе с верными телохранителями. Но римские всадники почти рядом. Царь даков, соскользнув с конского крупа, наносит себе смертельный удар. Рядом «мастер колонны» изобразил дерево – символ дикой, заросшей лесами родины Децебала, так мужественно защищавшейся даками. Этот патетический, почти сентиментальный эпизод заключает строго исторический рассказ о победах Траяна.

Миролюбивый правитель. История как бы задалась целью представить в династии Антонинов разные типы «хороших императоров». Преемником Траяна, умершего в 117 г., стал его воспитанник Адриан, который был талантливым полководцем, но предпочел преумножать величие Рима не военными победами, но миротворчеством и достижениями культуры. «При Адриане, – сообщает римский историк, – совсем не было военных походов. Войны также заканчивались почти без шума. Он был очень любим воинами за свою исключительную заботу о войске и за то, что по отношению к солдатам был очень щедр. С парфянами он всегда был в дружбе, потому что удалил царя, которого им дал Траян. Армянам он позволил иметь своего царя, тогда как при Траяне у них был римский легат. От жителей Месопотамии он не требовал дани, которую наложил на них Траян. В албанах и иберах он имел верных друзей, так как их царей он щедро наградил, хотя они и отказались прибыть к нему с визитом». При Адриане Рим стал активно колонизировать завоеванные Траяном земли, что способствовало их романизации. Обратный процесс, однако, захватил армию, ибо Адриан открыл широкий доступ в нее варварам, тогда как раньше в легионах служили только римские граждане.

Адриан понимал, что сохранение мира в империи должно быть гарантировано крепкими границами. При Адриане в Западной Европе были сооружены мощные укрепления. Адрианов вал на границе провинции Британия и сегодня поражает своей мощью и протяженностью.

В центр государственных преобразований при Адриане была поставлена правовая реформа. Значительную роль в совете принцепса играли видные юристы, которые обосновали новую правовую норму – «воля принцепса является законом». Еще с республиканских времен право включало в себя много противоречивых норм, законов и положений. Адриан поручил выдающемуся юристу Сальвию Юлиану пересмотреть все преторские эдикты, систематизировать их, очистить от противоречий и унифицировать в одном документе, которым можно было бы руководствоваться. Так появился Вечный эдикт, имевший эталонный характер для римского права.

Совершенствование государственного управления имело и отрицательные стороны – разбухал управленческий аппарат, росли, несмотря на контроль, злоупотребления чиновников, бюрократия становилась в империи огромной силой.

Адриан ладил с сенатом, но не забывал заботиться и о простых подданных империи, и даже о рабах: «…Запретил господам убивать рабов и предписал, чтобы судьи, а не господа выносили обвинительные приговоры, если рабы того заслуживали». Он запретил продавать без объяснения причин раба или рабыню своднику или содержателю гладиаторской школы. Рабочие тюрьмы для рабов и свободных людей Адриан упразднил. Согласно его предписанию, если господин был убит у себя в доме, следствие проводилось не обо всех рабах, а только о тех, которые, находясь поблизости, могли что-либо услышать.

Прекрасный администратор, он придавал особое значение провинциальному управлению, желая увидеть собственными глазами, что происходит на местах, он посетил в своих многочисленных и продолжительных путешествиях многие провинции и лично контролировал положение дел. Однако Адриан преследовал не только государственные, но и культурные цели. Его прибытие всегда способствовало оживлению городской жизни. Вокруг Адриана собирались лучшие интеллектуальные силы, – архитекторы, художники, поэты, актеры. Император никогда не забывал посетить храмы местных богов и охотно побывал в местах, связанных с памятью великих героев древности, – на могилах защитников Трои, у гробницы Помпея в Египте, поднимался на вулкан Этна, проплыл вверх по Нилу.

Адриан жаждал славы, но не только славы повелителя и миротворца, но славы мудреца и щедрого покровителя муз.

Филэллин. Несомненно, что сам Адриан был замечательным и внушавшим восхищение явлением своего царствования. Он соединил в себе римские доблести и эллинскую образованность, твердость правителя и человеческую прихотливость характера.

Его рука предпочитала калам мечу. Написанные им сочинения, по свидетельству современников, отличались изысканностью стиля и глубиной мысли. Но тщеславие заставляло его писать собственные жизнеописания, а затем делать их достоянием публики под именами своих вольноотпущенников.

Больше всех городов на свете он любил Афины. Он жаждал возвратить им былой блеск и славу, застраивал их великолепными зданиями, всячески поощрял развитие наук и искусств. Он был любителем греческой культуры – филэллином – и мечтал распространить греческую культуру на весь римский мир. Увлеченность императора не могла не способствовать тому, что римская знать и образованные римляне стали активнее усваивать греческий язык, греческий образ мыслей, греческие нравы.

С филэллинизмом Адриана связано торжество в Риме неоклассицизма. Общественные здания и частные постройки были украшены массой мраморных копий греческой скульптуры V–IV вв. до н. э. Не отличаясь высоким качеством, эти произведения, однако, свидетельствовали, что высоким художественным вкусом отличался император. Одновременно в Риме усиливается и восточное культурное влияние в его эллинизованных формах, особенно после путешествия Адриана в Египет, во время которого утонул его любимец прекрасный Антиной.

Постройки Адриана. Со времени Августа в Риме возникло много архитектурных сооружений, превосходящих размерами и великолепием отделки храмы и театры греков. Но впервые при Адриане появляются постройки, не имеющие аналогов в греческом мире. Одна из них – Пантеон, – сохранившаяся до наших дней, могла быть отнесена к семи чудесам света, если бы список этих чудес не возник задолго до возвышения Рима.

Пантеон – массивное здание в форме круга, накрытое купольным сводом, до конца XIX в. превосходившим размерами все своды мира. В центре купола имеется круглое световое окно («око Пантеона»), а сам он разделен глубокими кассетами, создающими строгий геометрический узор. Бронзовые позолоченные розетки, снятые в XVI в. по распоряжению одного из пап, создавали иллюзию звездного неба. В противовес греческим святилищам с их внешними колоннадами, рассчитанными для совершения религиозных церемоний снаружи, под открытым небом, Пантеон сам был копией неба, космосом в миниатюре. Купол Пантеона как бы заключал присутствующих в единый мир, объединяя их чувством божественной мощи. Внутренние стены его разделены на два яруса. Нижний расчленен шестью глубокими нишами, в которых находились статуи богов. В центре нижнего яруса была апсида со статуей главного бога – Юпитера. Верхний ярус украшен пилястрами и ложными окнами из белого мрамора. Цветовые контрасты смягчаются в рассеянном свете, льющемся сверху и отражающемся от гладкого полированного пола.

Любой архитектор, создав такой шедевр, как Пантеон, должен был остановиться, но Адриан и стоявший за ним Аполлодор не давали себе отдыха. Словно бы видя в жизни единственную цель – строить, они выдвигали и осуществляли все новые и новые проекты, и среди них – императорская вилла близ Тибура (Тиволи) – удивительный комплекс различных построек, отмеченных высоким художественным вкусом. Это театр, библиотека, термы, портики, бассейны, помещения для стражи и слуг.

Одним из наиболее крупных сооружений на вилле был «Печиле». Это искаженное название знаменитого афинского портика «Стоя Пойкиле», украшенного росписями выдающихся художников. Воспроизведение этого памятника было осуществлено по приказу Адриана, приказавшего перенести на свою виллу все лучшее, что было в Греции и на Востоке. В комплекс «Печиле» входил зал с четырьмя боковыми входами, именуемый «Залом философов» или «Храмом стоиков». Здесь было семь ниш, видимо, для статуй семи мудрецов древности. К этому залу примыкал обширный эллинистический перистиль с мраморными колоннами ионического ордера. Внутренняя часть бассейна заполнялась водой, а в центре его находился небольшой островок для отдыха.

Аллея ведет в Канопу, здание в форме полукруга. Это воспроизведение восхитившего императора храма Сераписа в Александрии. Римский Серапейон, вероятно, служил не только святилищем, но и помещением для пиров или для спектаклей на открытом воздухе.

Весь ансамбль, эклектичный по художественной концепции, отвечал вкусу императора и его времени и сочетал достижения греческой архитектуры и новой римской техники, использующей в качестве материала неведомый грекам бетон. Живописные руины Тиволи, часто посещавшиеся в XVI–XVII вв. (об этом свидетельствуют «автографы», оставленные итальянскими и иностранными любителями искусства), способствовали выработке того эклектического дилетантизма, который характеризует европейскую архитектуру XVIII в.

По проекту самого Адриана в Риме был сооружен храм Венеры и Ромы с двумя фасадами и портиком из 150 колонн. Согласно историку Диону Кассию, архитектор Аполлодор, которому был послан проект императора, подверг его критике. Этим поступком он объявлял во всеуслышание, что истинным создателем Пантеона, виллы на Тибуре был он один! Подобного Адриан не мог простить. Аполлодор был казнен.

Чувствуя приближение смерти, Адриан торопил строителей своего мавзолея. Это здание на правом берегу Тибра могло затмить все погребальные сооружения Рима, включая Мавзолей Августа и гробницу той же эпохи в форме пирамиды высотой в 30 м. Мавзолей Адриана имел форму погребального этрусского кургана. Круговые галереи, рассчитанные на то, чтобы принять урны с прахом преемников Адриана, плавно переходили в подземные залы. Это был настоящий дворец или замок смерти, превращение которого в средние века в тюрьму не потребовало значительных перестроек.

Антонин Благочестивый. На фоне яркой, но противоречивой фигуры Адриана усыновленный им сенатор из Галлии Антонин, принявший власть в 138 г., предстает почти нереальным воплощением римских добродетелей. Разумный, уравновешенный, лишенный тщеславия, он виделся современникам идеалом правителя. Отсюда его прозвище «Пий» («Благочестивый»), вошедшее в состав имени. Особым актом Антонин запретил господам убивать собственных рабов. Прекратились преследования христиан. Была сокращена бурная строительная деятельность, ложившаяся при Адриане тяжелым бременем на государственную казну. По выраженному публично мнению греческого философа Элия Аристида, во времена Антонина империя, расширившая границы до пределов мира, опекалась таким образом, словно это была хорошая семья.

Разумеется, это слишком идиллическая картина, чтобы в нее поверить. Годы правления Антонина Пия были спокойными и относительно благополучными, но волнения в провинциях, в Ахайе и Египте, происходили. Египетское восстание привело к прекращению хлебных поставок в Италию. Разразился голод. Толпа закидала императора камнями. Антонину пришлось организовать поставку нуждающимся муки, масла и вина.

Антонин пользовался международным авторитетом, о чем свидетельствуют посольства в Рим из Индии, Гиркании и Бактрии, а также вмешательство Рима в дела зависимых царств – Боспора, Колхиды и Армении. О мощи империи говорит и то, с какой быстротой были отражены вторжения мавров в африканские провинции и нападение сарматов на Ольвию.

Философ на троне. Великий мыслитель Платон полагал, что «государства процветали, если бы философы были властителями или властители были философами». В многовековой истории Рима однажды у власти стоял философ Марк Аврелий (160–180 гг.), но при нем на римское государство обрушилось столько бедствий, что можно было подумать, будто завистливые боги не пожелали, чтобы римлянами правил достойный человек.

Будущий император Марк Аврелий получил образование под руководством прекрасных учителей – Герода Аттика, введшего юношу в мир греческой литературы, Корнелия Фронтона, знатока латинской литературы, юриста Волузия Мэциана. Но наибольшее влияние на него оказал префект Рима философ-стоик Юний Рустик. Идеалом Марка Аврелия стал мудрец-стоик, не склоняющийся перед превратностями судьбы, знающий истинную цену преходящим земным благам, верящий в торжество Логоса – мирового закона. Невозмутимость, спокойствие и стойкость перед любыми несчастьями составляли основу этических установлений стоиков. И Марк Аврелий с отрочества выработал в себе такое поразительное владение собой, что ни радость, ни горе не отражались на выражении его лица.

Он поставил себе целью «всегда ревностно заботиться о том, чтобы дело, которым ты в данный момент занят, исполнять так, как это достойно римлянина и мужа, с полной и искренней сердечностью, с любовью к людям, со свободой и справедливостью; и о том также, чтобы отстранить от себя все другие представления. Это удастся тебе, если ты каждое дело будешь исполнять, как последнее в своей жизни, свободный от всякого безрассудства, от обусловленного страстями пренебрежения к велениям разума, от лицемерия и недовольства своей судьбой. Ты видишь, как немногочисленны требования, исполнив которые всякий может жить блаженной и божественной жизнью. Да и сами боги от того, кто исполняет эти требования, ничего больше не потребуют».

Цветущее состояние государства, власть над которым получил Марк Аврелий, и достоинства философа-правителя обещали безоблачное правление, но реальность оказалась иной. Первые восемь лет Марк Аврелий имел соправителя Луция Вера, однако в этом дуэте решающее слово всегда принадлежало императору-философу. (См. главу «Римские интеллектуалы в мире власти: от Плиния до Плотина». См. параграф «Философ и раб».)

Марк Аврелий всегда обращался к римлянам как к свободным согражданам, не ущемлял их прав и личного достоинства. Он стремился поступать по совести, но не опускался до беспринципной мягкотелости, хотя окружавшие его не всегда могли понять и оценить его благородство, усматривая в нем признаки слабости. Так, когда узурпатор Кассий восстал с целью захватить императорский венец, Марку Аврелию была доставлена связка писем, которые полностью изобличали заговорщика. Император бросил эту связку в огонь, не распечатав ни одного письма. Он не хотел знать имена заговорщиков, чтобы в нем случайно не пробудилась ненависть к ним. Это, однако, не помешало ему подавить мятеж Кассия.

Симптомы кризиса. Восхваляя результаты политики Антонинов, историк восклицал: «При вас все для всех открыто. Всякий, кто достоин государственной должности или общественного доверия, перестает считаться чужеземцем. Имя римлянина перестало быть принадлежностью только города Рима, но стало достоянием всего просвещенного человечества. Вы установили такое управление миром, как будто он является единой семьей». Реальная история времени Марка Аврелия имеет мало точек соприкосновения с этим панегириком. При нем был усилен контроль над муниципиями и осуществлялась активная бюрократизация империи. О какой «единой семье» можно говорить, когда Марк Аврелий ввел запрет на брак между дочерьми сенаторов и вольноотпущенниками и распорядился, чтобы сенаторы четверть своих денежных средств оставляли в Италии. Подобного рода запреты и распоряжения свидетельствуют о развитии кризисных явлений.

Одновременно усиливается натиск на империю извне. Оправилась от нанесенного Траяном удара. Парфянский царь Вологез III в 162 г. перешел со своими конными отрядами римскую границу и сразу же захватил Армению. Были разгромлены римские каппадокийские легионы, и наместник Каппадокии пал в битве.

С позором оставили римляне и процветавшие города Сирии. Для спасения положения были сняты легионы из Дакии, Иллирии, Германии и во главе с соправителем Марка Аврелия Луцием Вером направлены на Восток. В 163 г. удалось взять и разрушить столицу Армении Артаксату (близ Еревана). Решающая битва произошла в 165 г. за Евфратом, близ города Дура-Европос. Парфяне были разгромлены, но на этот раз о походе на Индию уже никто не мечтал. Ограничились захватом и разрушением двух парфянских столиц – Селевкии на Тигре и Ктесифона. Марк Аврелий и Луций Вер получили почетные титулы «Армянский, Парфянский, Мидийский».

Торжества по случаю побед омрачились обрушившейся на войска чумой, которая затем перекинулась и на провинции империи. Одновременно в Италии из-за неурожая опять возник голод. Марк Аврелий предпринял поистине героические усилия, чтобы избежать катастрофы. Были мобилизованы продовольственные запасы империи для помощи римскому и италийскому населению.

Но на пороге была уже новая страшная опасность. В 167 г. придунайские провинции превратились в арену войны с многочисленными варварами, угрожавшими Италии и даже Риму. На пограничные римские войска напали германские племена квадов и маркоманов, к ним присоединились сарматы и другие варвары. Марк Аврелий и его соправитель Луций Вер выступили в поход, но Вер неожиданно умер.

Марк Аврелий проявил себя в войне против варваров талантливым полководцем. Война велась на всем протяжении дунайской границы. Для победы требовались новые и новые легионы, что истощало и римское население, и имперскую казну. В империи продолжала свирепствовать чума. Война с варварами оказалась затяжной, однако в 175 г. был подписан мирный договор, по которому варварам разрешалось селиться в придунайских землях империи на правах колонов. Подчиненные народы подлежали протекторату римлян.

Ведя войну против квадов, маркоманов и их союзников, Марк Аврелий одновременно должен был заняться подавлением восстания буколов (пастухов) в Египте. Восставшие намеревались захватить Александрию, но были разбиты.

Множество государственных дел, участие в военных действиях, ни даже несчастья семейной жизни не могли отвлечь Марка Аврелия от занятий философией, которые он считал главным и самым важным делом своей жизни. Он оставил записки «К самому себе», открывающие богатый внутренний мир и мощный интеллект императора-философа. Он наставлял: «Пусть божество будет в тебе руководителем существа мужественного, зрелого, преданного интересам государства». Последние годы показали, что Марк Аврелий не только провозглашал истины стоической философии, но и был настоящим стоиком в жизни.

Передышка в войне с маркоманами и квадами была недолгой. В 177 г. военные действия возобновились. Римляне в конце концов добились победы, но Марк Аврелий уже не мог порадоваться ей: 17 марта 180 г. он умер от чумы в Виндебоне (Вене). Война была еще не завершена, финансы империи довольно расстроены, сама империя опустошена моровой язвой, косившей людей в течение двух десятилетий.

«Аврелиотавр». Впервые за время правления династии Антонинов на престол Рима (со смертью Марка Аврелия) сел родной сын прежнего правителя, Коммод. Вопреки всему, что говорят о передаваемых по наследству качествах, о кровном родстве, ни один из сменявших за все существование Римской империи друг друга императоров, чужих по крови или отдаленных родственников, не был так чужд предшественнику, как сын Коммод отцу Марку Аврелию. Не помогли ни отцовский пример, ни тщательно продуманное воспитание. Философ на троне вырастил в своем дворце чудовище, которое называли «Аврелиотавром» (Быком Аврелиев), – с бычьей шеей, с бычьими мозгами, с маленькими, пылавшими злобой глазками. С раннего детства все мысли Коммода были на арене Колизея, а единственным его увлечением – гладиаторы. Вообразив себя Геркулесом, Коммод появлялся в амфитеатрах с львиной шкурой на плечах и палицей. Под приветственный рев толпы он крушил головы людям и, не подвергая себя опасности, с галереи расстреливал из лука зверей. Культу ума, которому отдал жизнь Марк Аврелий, был противопоставлен культ грубой физической силы, пропагандируемый на аренах амфитеатров его сыном и распространяемый по всей империи с помощью указов и монет с соответствующими изображениями.

Императорский дворец с его великолепной библиотекой и собраниями памятников искусства был превращен в гладиаторскую казарму. Разогнав и перебив многих из тех, кто служил отцу верой и правдой, Коммод окружил себя подонками из числа вольноотпущенников. Многим сенаторам он разослал распоряжения кончить жизнь самоубийством. Императрицу Криспину, изгнанную и вскоре казненную, сменила наложница Марция. Но и она стала соучастницей заговора. В новогоднюю ночь 193 г. во время факельного шествия гладиаторов последний представитель династии Антонинов был заколот рабом Нарциссом.

Тексты

1. ИМПЕРАТОР ТРАЯН НАКАЗЫВАЕТ ДОНОСЧИКОВ

Плиний Младший. Панегирик императору Траяну, 34

Мы видели суд над доносчиками такой же, как над бродягами и разбойниками. Но они строили свои козни не только в уединенных местах или на дорогах, но и в храмах, и на форуме. Никакие свидетельские показания не были безопасны, никакое положение не обеспечено, не помогало ни сиротство, ни обилие детей. Зло увеличивалось еще алчностью принцепсов. Но ты обратил на это свои взоры и водворил мир на форуме, как перед этим – в военных лагерях. Ты выкорчевал это внутреннее зло и предусмотрительной строгостью обеспечил, чтобы государство, построенное на законности, не оказалось совращенным с пути законов. Пусть твоя счастливая судьба и твоя щедрость представили бы нам [как на самом деле и представили] зрелища сильнейших борцов и людей с таким же мужественным духом, как и телом, и диких зверей, то неукротимых в своей ярости, то, наоборот, впервые усмиренных человеком, наконец, зрелища тайных и скрытых и только при тебе ставших общедоступными богатств; но ничего не было нам столь приятно и столь достойно твоего века, как то, что нам пришлось смотреть сверху вниз на заломленные назад лица доносчиков и шеи их, скрученные веревкой. Мы узнавали их и наслаждались, когда их вели, точно умилостивительные жертвы за пережитые гражданами тревоги, за кровь казненных, на медленную казнь и тягчайшие муки. Все они были посажены на быстро собранные корабли и отданы на волю бурь; пусть, мол, уезжают, пусть бегут от земли, опустошенной через их доносы; а если бури и грозы спасут кого-нибудь от скал, пусть поселятся на голых утесах негостеприимного берега, и пусть жизнь их будет сурова и полна страхов, и пусть скорбят об утерянной, дорогой всему человеческому роду безопасности.

2. МИРОТВОРЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИМПЕРАТОРА АДРИАНА

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана, V, X

Достигнув власти, Адриан немедленно стал следовать древнему образу действия и направил свои усилия к тому, чтобы установить мир по всему кругу земель. Ведь не только отпали те народы, которых покорил Траян, но и производили нападение мавры, шли войной сарматы, нельзя было удержать под римской властью британцев, был охвачен мятежами Египет, наконец – проявляли непокорный дух Ливия и Палестина. Поэтому все земли за Евфратом и Тигром он тотчас же покинул по примеру, как он говорил, Катона, который провозгласил македонцев свободными, так как не мог удерживать их. Убедившись в том, что Партамазирис, которого Траян поставил парфянским царем, не пользуется большим влиянием у парфян, Адриан назначил его царем соседних племен. Адриан сразу стал проявлять исключительное милосердие: несмотря на то, что в первые же дни его власти Аттиан посоветовал ему в письме казнить префекта Рима Бебия Макра, если тот будет отказываться признать его власть, и Лаберия Максима, который находился в ссылке по подозрению в стремлении к власти, а также Фругия Красса, – он не причинил им никакого вреда <…> По случаю начала своего правления Адриан произвел раздачу воинам в двойном размере. Он обезоружил Лузия Квиета, отрешив его от управления мавританскими племенами, так как подозревал его в стремлении захватить власть. Для подавления беспорядков в Мавритании он назначил после разгрома иудеев Марция Турбона. После этого он выехал из Антиохии, чтобы увидеть останки Траяна <…>

Отправившись после этого в Галлию, он облегчил положение всех общин, даровав им разные льготы. Оттуда он перешел в Германию. Любя больше мир, чем войну, он тем не менее упражнял воинов, как будто война была неминуемой, действуя на них примером собственной выносливости.

3. «ХОРОШИЙ ИМПЕРАТОР» В ОПИСАНИИ ПРАВИТЕЛЯ-ФИЛОСОФА

Марк Аврелий. К самому себе: Размышления, кн. I, 16, 17; кн. VI, 30

Отцу своему я обязан кротостью и непоколебимою твердостью в решениях, принятых по зрелом обсуждении, отсутствием интереса к мнимым почестям, любовью к труду и старательностью, внимательным отношением ко всем, имеющим внести какое-либо общеполезное предложение, беспристрастной оценкой каждого по его заслугам <…>

Во время совещаний он настаивал на исследовании всех обстоятельств дела и не спешил положить конец обсуждению, довольствуясь первым попавшимся решением <…> Он предвидел отдаленные события и предусматривал самые ничтожные обстоятельства, не кичась этим. Угодливость и всякая лесть были ему противны. Он был на страже государственных нужд и бережно тратил общественные средства, не боясь упреков за это <…> Во всем блюдя заветы отцов, он в то же время даже не старался казаться следующим им. Кроме того, ему чужды были непостоянство и непоседливость, и он подолгу оставался в одних и тех же местах и при одних и тех же занятиях. После жестоких припадков головной боли он, как ни в чем не бывало, со свежими силами принимался за обычные дела. Тайн у него было очень мало, да и те относились только к общественным делам. <…> Во всяком поступке его занимал только долг, а не добрая слава, сопутствующая такому поступку <…> Не было в нем ничего грубого, непристойного, необузданного, ничего такого, что позволило бы говорить об «усердии не по разуму»; наоборот, он все обсуждал во всех подробностях, как бы на досуге, спокойно, держась известного порядка, терпеливо, сообразуясь с самим делом <…>

Вообще, моим руководителем был государь и отец, который хотел искоренить во мне всякое тщеславие и внедрить мысль, что и живя при дворе, можно обходиться без телохранителей, без пышных одежд, без факелов, статуй и тому подобной помпы, но вести жизнь, весьма близкую к жизни частного человека, не относясь поэтому уже с пренебрежением и легкомыслием к обязанностям правителя, касающимся общественных дел.

Во всем будь учеником Антонина [говорит далее Марк Аврелий, обращаясь к самому себе]. Подражай его настойчивости в деятельности, согласной с разумом, никогда не изменявшей ему уравновешенности и благочестию, ясности его чела, вежливости в обращении, презрению к суетной славе и рвению в познании вещей. Он никогда не проходил мимо чего-нибудь, не рассмотрев его внимательно и не отдав себе в нем ясного отчета. Как терпеливо переносил он несправедливые упреки, не отвечая на них тем же! Как ни в чем не обнаруживал он опрометчивости и как невосприимчив он был в клевете! Как тщательно он исследовал характеры и поступки!.. Как терпеливо выслушивал он тех, кто откровенно высказывался против его мнения, и как радовался, если кто-нибудь предлагал лучшее! <…> Пусть свой последний час ты встретишь с такой же спокойной совестью, как он!

Глава XXVII

Город и мир

Мегалополис и его копии. «Оглянись на эту массу людей, – писал в середине I в. Сенека своей матери. – Их не вмещают даже дома безмерного города. Из муниципий и колоний, со всех концов земли пришли они сюда. Одних привело честолюбие, других – обязанности службы, третьих – возложенное на них поручение, четвертых – развлечения <…> иных – научные занятия или зрелища; те пришли по зову друзей, других гнало стремление сделать карьеру, которая находит здесь широкое поприще; одни предлагают свою красоту, другие – свое красноречие».

Какие бы цели ни привели людей в столицу, отстроенную после пожара Нероном и украшенную Флавиями и Антонинами, какие бы ни обуревали их надежды, какие бы горестные или радостные чувства ни испытывали они при виде Рима, – всех поражало зрелище колоссального мегалополиса, города городов. Греческий оратор Аристид, посетивший Рим при Антонине Пие, в похвальной речи городу сравнивает его с силачом, который поднимает других над своей головой и носит их, – «так и Рим несет один город над другим <…> и если бы расположить их по поверхности, то вся Италия в поперечнике, вплоть до Адриатического моря, заполнилась бы им».

И на эти города, добавим мы, хватило бы и форумов, и храмов, и амфитеатров, и дворцов, и базилик, и водопроводов, и терм, и триумфальных арок, и статуй. Но в таком распределении сооружений Рима не было необходимости, поскольку другие города, и не только Италии, но Африки, Галлии, Британии, следуя римской модели, воспроизводили типично римские постройки и каждый из них был «Римом в миниатюре».

Никогда еще всего лишь за одно столетие (от Флавиев до Северов) не возникало такого числа новых городов. Они протянулись почти сплошной линией в Африке на границе с великой пустыней, на северных рубежах Рима, близ Дуная, Рейна, Темзы, Сены, заложив фундаменты многих европейских городов, и в том числе будущих столиц: Виндобонна – Вены, Аквинк – Будапешта, Лондоний – Лондона.

В это время с Римом соперничают восстановленный в 55 г. до н. э. Карфаген, превосходящая его площадью Александрия, Антиохия, Дамаск. Тогда же возникают новые города в Палестине (Тивериада), в Сирии (Дура-Европос), в Египте (Антинополь), во Фракии (Адрианополь). Все эти города приобретают римский облик – регулярную планировку улиц, ведущих к центру политической и торговой жизни – форуму, украшаются собственными капитолиями, термами, библиотеками, театрами и амфитеатрами.

Статус городов. По своему положению города империи делились на колонии римских граждан и латинян, имевших особые привилегии, на муниципии и податные города. От ранга, присвоенного тому или иному городу, зависели отношения собственности и внутригородская жизнь. Ко II в. в городах исчезли народные собрания, которым ранее принадлежала большая или мрныпяя роль в городской жизни, и местная власть сосредоточилась в городских советах (куриях) и у должностных лиц – декурионов, обычно избиравшихся из богатых людей. Муниципальные должности, удовлетворяя честолюбивые помыслы тех, кому они доставались, требовали от людей, занимавших их, расходов на сооружение городских построек и на их содержание, на устройство праздников и игр и социальные нужды. Внешний вид города, его санитарное состояние, обеспеченность неимущих его граждан, таким образом, зависели от частной благотворительности, а она, в свою очередь, определялась экономическим положением империи, спокойствием на границах, безопасностью на морских и сухопутных дорогах, продуманностью фискальной политики. Эпоха Антонинов была в этом отношении «золотым веком», прежде всего для городов, становившихся центрами единообразной культуры.

Коллегии. Городское население империи, лишенное политических прав и утратившее вкус к политике, находило выход своей энергии в деятельности частных объединений по профессиональному, религиозному или иному принципу – коллегий. Коллегии защищали интересы своих членов, гарантируя им материальную или правовую поддержку в экстремальных обстоятельствах, служили опорой в постоянно меняющейся городской жизни, обеспечивая участие в решении общегородских вопросов. Заменив политические партии, коллегии оказывали влияние на выдвижение кандидатов на административные должности, на выборы вообще.

Судя по литературным источникам и огромному числу сохранившихся надписей, существовали коллегии ремесленников (сукновалов, оружейников, булочников, носильщиков и др.), судовладельцев, торговцев, представительниц древнейшей женской профессии, коллегии нищих, похоронные коллегии, обеспечивавшие своим членам достойное погребение. Императорская власть строго следила за тем, чтобы коллегии не использовались в политических целях и не объединяли людей, чуждых имперской идеологии. Из переписки императора Траяна с наместником отдаленной от Рима провинции Плинием Младшим известно, что император лично контролировал создание каждой новой коллегии.

«И медь торжественной латыни звучит на плитах, как труба». В восточной части Римской империи господствовал греческий язык. Там процветала греческая образованность и культура, пользовавшаяся административной и материальной поддержкой императорской власти. В западной части империи побеждает латинский язык. На нем говорили и думали африканцы, испанцы, иллирийцы, галлы, британцы, германцы. Он стал средством общения между носителями многочисленных племенных языков. Города Африки, Галлии, Иллирии, Британии, Испании становятся центрами римской образованности, и оттуда выходят властители дум и стилисты так же, как в III–II вв. до н. э. они выходили из числа обитателей Италии. Это Публий Корнелий Тацит, Луций Анней Флор, Квинтилиан, Марциал, Ювенал. Надписи, извлеченные из песков Ливии, Алжира, Туниса и Марокко, не уступают по изобилию надписям Рима и Италии,

Время Цицерона, Вергилия и Горация было эпохой «золотой латыни». Может ли что-нибудь лучше рассказать о духе и культуре народа, чем язык? Латинский язык отличался энергией, активностью языкового сознания, логической стройностью. Любая мысль может быть выражена на нем предельно ясно и кратко. Латинский синтаксис чаще, чем другие языки, прибегал к методу подчинения. Согласование времен требовало зависимости всех других глаголов от основного глагола, сколь бы длинным ни было предложение. В длиннейших «периодах» в сочинениях римских авторов глагол основного предложения «командует», как военачальник, требуя бесприкословного подчинения всей цепи сказуемых. Великий немецкий поэт Генрих Гейне называл латынь «языком команды». В любом случае латынь – язык дисциплинированный, как и сами римляне. Не случайно на закате Рима философ Боэций говорил, что главное – это научиться «мыслить дисциплинированно» и тем самым противостоять хаосу. Дисциплина – один из важнейших компонентов латыни и римской цивилизации. Латынь – язык очень рациональный, позволяющий выражаться с высокой степенью точности как в сфере конкретных, так и в сфере универсальных понятий. Это в немалой степени способствовало превращению латыни в средние века в международный язык теологии и науки.

За знанием. Среди тех, кто держал путь по прекрасным, мощеным дорогам, соединявшим города империи друг с другом и с Римом, в октябре, когда спадает летняя жара, можно было видеть не только проносящихся с быстротой стрелы императорских гонцов, бредущих на побывку с границ солдат, торговцев товарами, сельчан, гонящих по обочинам скот, но и стайки юнцов, не обремененных поклажей. Прислушавшись к вылетавшим из их уст словам – «advocatus, orator, eloquentia», – можно было понять, что их волновали не объявленные на ближайшие нундины гладиаторские игры, не упавшие из-за обильных летних дождей цены на зерно и оливковое масло. Они шли в города за знанием, ибо если начальную грамоту молодежь изучала и в сельской глуши, то стать образованным человеком можно было только в городе, открывавшем школьные ворота всем свободнорожденным римлянам и вольноотпущенникам, желавшим учиться и обладавшим для этого средствами.

В I–II вв. многие города возникали на месте прежних галльских и германских поселков или в лесах, где недавно раздавался вой зверей и находились убежища обладателей тайных знаний – друидов. И там все более мощно звучала латынь и можно было услышать бессмертные строки Вергилия «Arma virumque сапо» («Брань и мужа пою»). Эти новые города, не менее чем своими храмами и амфитеатром, гордились школами, которые давали универсальное образование (но еще не назывались университетами).

Среди школ Галлии прославилась та, что находилась в небольшом городке Августодуне (в переводе с кельтского – Августограде, ныне Отене). Еще во времена императора Тиберия, по словам Тацита, туда «стекались дети знатных галлов для изучения свободных искусств». Школа эта занимала почетное место между Капитолием и храмом Аполлона, и ее успехами интересовались не только в галльских провинциях, но и в императорском дворце на Палатине. В середине IV в. по высочайшему назначению прибыл в Августодун для принятия вакантной должности руководителя школы и одновременно кафедр риторики и грамматики прославленный в Риме Эвмен. И это не было почетной ссылкой – император Констанций Хлор пожелал вернуть школе Августодуна ее былой авторитет, утраченный в годы, когда город перелетал от одного самозванного императора к другому как набитый паклей кожаный мяч. Император помнил, что из школ Галлии, Испании, Африки вышли Квинтилиан, Тацит, Марциал, патриотизм которых укрепил империю, а удаление из Рима он компенсировал Эвмену огромным жалованьем в 600 000 сестерциев, правда, как об этом предупреждало подписанное монархом письмо, выплачиваемым не из фиска, а из городской казны, ибо император был уверен, что город должен сам оплачивать свою славу.

Обучение в школах и содержание школьных помещений оплачивалось не только из городской или имперской казны, но и теми, кто направлял учиться туда своих сыновей-наследников. В одной из сатир, посвященных положению в Риме людей интеллигентных профессий, великий сатирик рисует бедственное положение людей, добывающих себе хлеб не денежными спекуляциями, не трудом бесчисленных невольников, а собственным талантом. Герой сатиры – не названный по имени богач, владелец великолепного особняка, украшенного колоннами из крапчатого нумидийского мрамора, которому прислуживает наемный специалист, умеющий с редким искусством, изысканно накрывать стол, а сладкое ему готовит не менее искусный кондитер, осмеливается предлагать самому Квинтилиану за обучение наследника жалких 2000 сестерциев в год. Да, добавим мы, этой суммы Квинтилиану едва бы хватило, чтобы нанять переписчика своего творения.

Не было во всей империи мало-мальски образованного человека, который бы не слышал об афинской Академии и афинском Лицее, об их основателях Платоне и Аристотеле и не уступающих им талантом учениках. Если школа Августодуна собирала знатных галлов, то в Афины прибывали на кораблях ученики из самых отдаленных провинций. И уже не эпизодически, а постоянно императорская власть следила за тем, чтобы не угасали факелы знаний, зажженные Платоном и Аристотелем. Марк Аврелий позаботился об учреждении в Афинах кафедры философии и установил для тех, кто ее занимал, поочередно, жалованье в 10 000 сестерциев в год. Это была весьма умеренная плата, окупаемая, однако, славой преподавания в знаменитой школе и, естественно, гонорарами, получаемыми от родителей. Интеллектуальные услуги испокон времен оплачивались хуже, чем работа опытного ремесленника. На образовании и науке всегда экономили, но поток алчущих мудрости никогда не ослабевал.

Остия. Время бурного строительства, развернутого Антонинами, оставившее следы по всей империи, особенно хорошо прослеживается археологически на судьбах самого близкого к Риму города – его порта Остия, лежащего в 18 км от столицы.

Город, уже во времена Суллы занимавший около 71 га и по размерам уступавший в Италии, помимо Рима, лишь Капуе (173 га) и Неаполю (101 га), во II в. расширился до 130 га. По клеймам на кирпичах установлено, что из поддающихся датировке зданий почти три четверти вновь построенных или отреставрированных домов относятся к эпохе Антонинов (12 % датируются временем Траяна, уделявшего к тому же много внимания строительству новой гавани; 43 % – Адриана, 17 % – Антонина Пия). Далее по инерции город продолжает понемногу строиться при Септимии Севере (12 %), а затем строительство замирает, отражая ту общую ситуацию, в которую попала империя с приходом к власти Северов накануне кризисного III в.

Адриан создал фактически новый город по образу и подобию того Рима, который возник после опустошительного пожара при Нероне. План города, 57 % площади которого занимали инсулы, был правильным, улицы пересекались под прямыми углами, и главная из них, прорезавшая Остию с востока на запад, возле форума была украшена портиками, точно так же, как при подходе к форуму Рима. Общественные здания и храмы, первоначально строившиеся из местного туфа, к этому времени покрываются мраморной облицовкой, благо хлынувший в Рим мрамор Греции, Африки, Малой Азии частично оседал в порту, да и балластом для входивших в гавань кораблей часто служили мраморные блоки.

Город, постоянное население которого, по подсчетам современных ученых, колебалось в начале империи в пределах 35 000–40 000, отличался от Рима лишь масштабностью построек. Его жителям вполне хватало сооруженного при Августе театра почти на 3000 мест. К их услугам было 14 общественных бань, которые вместе с отстроенными во II в. императорскими термами обеспечивали потребности населения не хуже, чем в Риме. И хотя термы Остии были не столь грандиозны и роскошны, как римские, в комфортабельности они не уступали столичным. Особенно благоустроенны были термы, получившие в наше время условное название «термы форума». Расположение помещений, учитывающее направление ветров и перемещения солнца, сложные системы вентиляции и отопления, позволявшие поддерживать в разных помещениях температуру, соответствующую их назначению, – все это как бы иллюстрировало касающиеся устройства терм разделы знаменитого трактата Витрувия «Об архитектуре». Достаточно изысканной была и отделка всех трех терм, имевших мозаичные полы и мозаичные картины на стенах.

Как и в Риме, в Остии был свой Капитолий, ще по распоряжению Адриана был возведен большой храм капитолийской триаде богов, к которому вела широкая мраморная лестница. Храмы богам находились не только в центре, но и по всему городу. Наряду с привычными отеческими богами появляется все больше и больше храмов восточных пришельцев. Это и храм фригийской Великой матери, чьи праздники справлялись не менее шумно, чем в Риме, и египетского Сераписа близ гавани, который чаще всего посещали восточные моряки, и многочисленные группы храмов Митры (митреумов), и синагога, оказавшаяся самым крупным из иудейских святилищ, известных в Средиземноморье (850 кв. м). Постепенно появляются и христианские храмы, сначала, как и все другие, на свободных участках, затем – на фундаментах и руинах жилищ поверженных языческих богов, особенно ненавистного христианам из-за его популярности Митры, чьих почитателей к III в. было ничуть не меньше, чем приверженцев Христа. И конечно же, повсюду следы культа императоров, исполнение которого с приходом империи стало свидетельством лояльности режиму. Это и храм Ромы и Августа, возведенный при Тиберии и бывший до расширения и переоборудования синагоги самым крупным зданием города, и храм Домициана, и просто сохранившиеся постаменты статуй императоров, в особенно большом числе найденные в комплексе помещений, где располагалась когорта пожарников. Среди них императорский культ пользовался особой популярностью, поскольку императоров, установивших в Риме пожарную службу, немедленно скопированную остальными городами империи, они считали своими покровителями.

Город, принимавший товары со всего мира, без труда обеспечивал занятость своего населения, состоявшего преимущественно из торговцев или людей более скромных профессий, но равным образом связанных с портом, – водолазов, грузчиков, кладовщиков, смотрителей доков, канатчиков, счетоводов, лодочников, «тягачей», тащивших вверх по Тибру в Рим суда, на которые предназначенные для столицы товары сгружались с более крупных кораблей. Особенно много людей было занято торговлей и хранением товара – недаром 16 % городской территории занимали склады и лавки, располагавшиеся по обеим сторонам улиц или в первых этажах инсул. Уже сейчас, когда раскопки не завершены, обнаружено более 800 таких лавок и множество складов, из которых наиболее впечатляют зерновые, в несколько этажей, окружавшие гигантский (в 40 га) шестиугольный бассейн гавани Траяна.

Существовал и целый квартал деловых людей. Он находился возле самого театра – за портиком, примыкавшим к театральному зданию. Там, внутри двойной колоннады, было устроено около 70 небольших помещений для деловых встреч, принадлежавших публиканам Рима и представителям других, подчас далеких портовых городов. Каждая из таких своеобразных «контор» имела свою эмблему, выложенную над дверями мозаикой. По ней можно было судить о деловых интересах владельца или о городе, который он представлял. Встречаются эмблемы с изображением портов Африки, Испании, Сардинии, Галлии. Символы и обычно сопровождающие их пояснительные надписи показывают, что здесь заключались торговые сделки, связанные с покупкой шкур, леса, золота, зеркал, зерна, дынь, фасоли; слоновой кости и шелка, поступавших из дальних краев; цветов, чей путь мог быть только коротким.

Как и всюду, доходы обитателей Остии были неодинаковы, но, в отличие от Рима, здесь не было людей, не имевших заработка. Поэтому в Остии инсулы – это не острова нищеты. С ростом населения и до того немногочисленные дома-особняки полностью вытесняются в городе вновь построенными, но весьма добротными. В большинстве из них были балконы, огражденные решетками и засаженные зеленью; зелень украшала и дворы, где, в зависимости от состоятельности обитателей, могли стоять также статуи, устраиваться фонтаны. Более богатые инсулы имели просторные входные помещения, часто украшавшиеся мозаикой и колоннами; стены и своды таких инсул покрывались фресковой живописью.

Остия, эти «уста Рима», в сущности, была Римом в миниатюре. Жизнь порта настолько тесно сплеталась с жизнью питавшей его активность столицы, что даже в городских фастах Остии с равной тщательностью отмечались и чисто местные и римские события (такие, например, как навмахия, устроенная в Риме по случаю освящения храма Венеры Прародительницы, или завещание Цезарем народу своих садов за Тибром). Поэтому облик города мог бы показаться нетипичным, если бы не возможность сравнения с сохранившимися под пеплом Везувия небольшим курортным городком Геркуланумом и, особенно, с Помпеями, торгово-ремесленным центром, каких было немало в Италии и по всей империи.

Помпеи. Конечно, значение Помпей несопоставимо с той ролью, какую играла Остия, морские ворота Рима, через которые сюда стекались богатства всей земли. Это был рядовой городок, почти не оставивший о себе памяти в произведениях историков и поэтов, славившийся, впрочем, своим вином, розами и соусом из макрели. Но гибель Помпей помогла им сохраниться в вечности, превратив в совершенно уникальный памятник римского искусства и римской жизни. С помощью Помпей заговорили немые камни других городов империи и самого Рима. В Помпеях осталось в неприкосновенности то, что в других городах приходится восстанавливать кропотливым трудом ученых.

В городе, освобожденном от пепла, можно пройти по двум главным улицам. Одна из них ведет с севера на юг, другая – с востока на запад. Остальные улицы, параллельные главным, образуют прямоугольники – инсулы. В отличие от Рима и Остии, в каждом из таких прямоугольных «островов» не высились многоэтажные громады, а располагались одноэтажные постройки – особняки или, ближе к окраинам, хижины бедняков. На пересечении главных улиц находился форум – политический и торговый центр Помпей. Он был окружен портиками и заполнен статуями (ни в Риме, ни в Остии статуи, за редкими исключениями, не сохранились). Неподалеку от форума находились два театра, в другой части города – каменный амфитеатр, предназначенный для гладиаторских боев и травли зверей. На каменных скамьях, поднимавшихся рядами вокруг овальной арены, могло разместиться 20 000 любителей кровавых зрелищ. Вблизи амфитеатра была расположена площадка для гимнастических занятий.

Как и в Остии, не говоря уже о Риме, в Помпеях было множество храмов, среди которых – и капитолийской триаде (Юпитеру, Юноне, Минерве), и обожествленным императорам. Почитались и восточные боги, культ которых привлекал своей таинственностью. На стенах храма египетской богини Изиды была изображена процессия жрецов со свитками, музыкальными инструментами, особой формы сосудами для воды, священные корабли, экзотические животные и растения. Официальная же императорская религия, видимо, мало волновала помпейцев. На одной из стен сохранилась «кощунственная» надпись: «Мать Августа Цезаря была лишь женщиной».

На каждом шагу в городе были лавки, магазины, мастерские ремесленников, художников. Рисунки на стенах домов живо дополняют картину торговли в Помпеях. На одной из фресок изображена торговля тканями. Покупатели, сидящие на скамье, внимательно рассматривают развернутую ткань. Одному, видимо, удалось найти изъян, и он указывает на него пальцем. Но продавец, подняв руку, уверяет, что ткань высшего качества. В сапожных местерских Помпей, как видно из фрески, производился срочный ремонт обуви. В ожидании один посетитель углубился в чтение папируса, другой заглядывает в свиток через его плечо. Тем временем подмастерье надевает заказчику башмак, а хозяин мастерской подает знак, чтобы принесли второй. Мальчик-раб с корзинкой в руках стоит сзади. Видимо, содержание папируса заинтересовало и его.

На другом рисунке представлена сцена школьной жизни. Бородатый учитель, по-видимому, грек, объясняет урок. Прилежные ученицы сидят на скамье, положив на колени таблички. Ученики слушают стоя, прислонившись к колоннам. Похоже, один из них провинился: его подняли на плечи другого и секут.

Помпеям мы обязаны нашим представлениям об облике римского особняка, о чем теоретически знали по трактату Витрувия. Обращенные к улице глухой стеной, дома имеют одинаковую планировку. Через узкий коридор посетитель попадает в атрий – главное помещение в доме. На атрий выходило несколько хозяйственных помещений: кухня, каморка повара и др. Через окруженный колоннами и утопающий в зелени дворик – заимствованный у греков перистиль – можно пройти в столовую и спальню. Главная достопримечательность помпейских (как и геркуланских) домов – росписи. В Остии их и неизмеримо меньше, да и сохранились они хуже, в Риме же известны только росписи в императорских дворцах. Среди помпейских росписей немало сюжетных картин на мифологические темы, натюрмортов, пейзажей. Часто это вольные копии с греческих оригиналов.

В одном из богатейших домов города, получившем имя Фавна по найденной там статуэтке, была открыта шестиметровая цветная мозаика, изображающая битву Александра Македонского с персами. Персы еще не обратились в бегство, но неминуемость поражения передана испугом на лице их царя Дария и воодушевлением на лице Александра. Александр прекрасен, груб и жесток одновременно. Эта мозаика копировала греческий живописный образец. Такое копирование было обычной практикой для римской мозаики, искусство которой широко распространяется еще в I в. до н. э.

Но самое ценное из того, что подарил нам под пеплом город, это возможность проникнуть в такие детали общественной и частной жизни горожан, какие не дает ни одно из произведений античных авторов в отдельности, да и все они, вместе взятые.

Обитатели Помпей, как истые южане, отличались общительностью. Они делились своими радостями и огорчениями, доверяя их не только соседям, но и стенам, на которых, особенно в общественных местах, сохранилось множество надписей. «Амплиат Педания – вор», – предостерегает одна из надписей. «Нечего делать тебе, бездельнику, здесь. Убирайся!» – угрожает другая. «Дверь для просьб пусть будет глуха, открыта для денег», – поучает третья, комментируя оставленные на стене жалобы влюбленного, обещающего переломать ребра самой Венере за то, что «она пронзила его нежную грудь». Одного из помпеянцев настолько раздражало пристрастие к маранию стен, что он поделился своими мыслями, использовав ту же стену:

Удивляюсь тебе я, стена, что ты еще не упала,

Вынеся стольких писак сплетни и болтовню.

Надписи Помпей выразительней любого литературного текста демонстрируют любовь помпеянцев к гладиаторским сражениям. Не только на форуме, стенах домов, базилик, театра, на городской стене близ ворот, но даже на могильных плитах вдоль дороги к Помпеям выделялись вычерченные красной краской объявления, задолго до начала обещанного сражения приводившие в волнение будущих зрителей: «Гладиаторы Суетрия Церта, эдила, будут биться в Помпеях накануне июньских календ. Звериная травля. Тент». Иногда на стене появлялась целая афиша, в которой помимо всего прочего указывались имена гладиаторов и число поединков, в которых они будут участвовать. На одной из таких афиш какой-то помпеянец пометил уже по завершении игр, кто из бойцов погиб, кто – победил, а кто, к тому же, был отпущен на свободу.

Особенно важны для понимания внутренней жизни города надписи, относящиеся к предвыборной агитации. Читая их, мы видим, какая напряженная борьба шла за голоса избирателей, как отдельные, обычно не знатные, по-видимому, уважаемые в своей среде люди и целые коллегии заявляли о поддержке кандидату: «Дионисий, сукновал, вольноотпущенник, просит вас выбрать эдилом Луция Попилия»; «все ювелиры предлагают в эдилы Куспия Пансу», «Марцелла в эдилы повсюду предлагают усталые столяры-тележники». «Все плотники…», «все хлебопеки…», «все извозчики…», «все продавцы фруктов…», «все зеленщики…» – мелькало, пестрело, взывало на стенах самых людных улиц. Иногда надпись, выставленная на всеобщее обозрение, имела точного адресата: «Лорей, соседки просят тебя, выбери в эдилы Амплиата», «Прокул, выбери Сабина эдилом, и он тебя выберет». Порой призывы особенно энергичны: «Требий, проснись, выбирай!», «Соседи, проснитесь и голосуйте за Амплиата». Не ограничиваясь простым призывом, надписи часто напоминают гражданам о качествах кандидата: «этот сбережет городскую казну», или – «он изготавливает лучший хлеб», или – «честность его вы испытали».

В накале предвыборных страстей горожане готовы были и уничтожить текст в поддержку конкурента: «Чтоб ты заболел, если из зависти это уничтожишь», – предусмотрительно выведено под одной из надписей. Мы не знаем, как часто применяли этот метод борьбы с противником, но на смех поднимали довольно часто. Встречаются и карикатуры, и издевательские рекомендации от имени то «всех ленивцев и пьянчуг», то «всех старых кутил», то «воришек», то какой-нибудь из представительниц древнейшей женской профессии.

Рим – мир. Расширялись границы империи, в нее включались все новые и новые народы. Но римляне не только покоряли и завоевывали земли и племена, – с ними в некогда дикие места приходила цивилизация, из военных лагерей возникали города. Дороги, как кровеносные артерии, связывали сердце империи – «златовенчанный» Рим – с ее самыми отдаленными пределами. Не случайно почти в каждой присоединенной территории возникал свой «маленький Рим» – город, который в уменьшительной форме принимал имя великого родителя Рима.

Сеть городов образовывала своеобразную систему распространения опыта римской государственности, римского искусства управления, римского права, римского образа жизни. Рим непреодолимо утверждал свое влияние везде, куда ни ступала нога его гражданина. Город становился миром, а мир – городом. Напомним, что в античности Рим называли просто «Город» (Urbs). Когда это слово произносилось без прибавления названия, все знали, что речь идет о городе – властелине мира. Сменяли друг друга императоры, начинались и завершались войны, происходили великие и малые события, но Рим оставался вечным центром и целью прошлого, настоящего и будущего, который связывал и концентрировал вокруг себя историю. Ибо ему, по убеждению римлян, богами даровано вселенское предназначение «народами править державно, любить, воплощать на земле всемогущую космическую силу – власть». И как таковой Рим должен был направлять человечество от хаоса к порядку, от дикости к цивилизации. Многочисленные города империи, и древние, и новые, становились не только центрами административного управления, «транслировавшими» мощь государства, но и важнейшими культурными очагами. Они притягивали риторов и поэтов, интеллектуалов и художников. Каждый мало-мальски значимый город считал необходимым иметь свою школу, форум, театр – быть похожим на просвещенный Рим.

Вечный город всегда помнил о своей мировой роли. А для ее выполнения требовалось непрекращающееся расширение арены действия и числа его участников. Через города, большие и малые, слово Рима доносилось до пределов мира. Они были опорными пунктами римского влияния среди древних и молодых народов, сплоченных римским кругом земель. Города не только украшали, но и скрепляли империю, не давая расползаться великолепному, но все же сшитому из разных кусков одеянию всесильной богини Ромы.

Напомним, что античные города были образованиями особого рода – полисами, городами-государствами (по-латыни «civitas»), объединявшими гражданскую общину. Общиной Рима стал весь мир. Император Каракалла всем живущим на территории империи даровал римское гражданство. Империя стала грандиозным воплощением римской «цивитас». И слово это уже обозначало не только город-государство, но нечто несравненно большее – объединенное властью на цивилизованных началах человечество. Идеал Города, сплотившего и преобразившего мир, Римская империя «завещает» следующей эпохе – Средневековью.

Доказательство тому мы находим в период, когда, как это ни парадоксально, римские города приходят в упадок. Но ведь нередко именно в эпохи упадка со всей отчетливостью вырисовывается истинное значение того, что имело место в пору расцвета.

Уже на закате античного Рима поэт Рутилий Намациан, воспевая богиню Рому, покровительницу вечного Города, восклицал:

«Рома, чей вечный удел в небе, исполненном звезд!…

Разным народам единую ты подарила отчизну,

Благо под властью твоей им беззаконье забыть.

Ты побежденным дала участие в собственном праве,

То, что было весь мир, городом стало одним!»

В III–V вв. глаз истории фиксирует смену исторического ландшафта. Позднеримские города пустеют, перестают быть притягательными центрами и для аристократов, и для плебса. Они как бы сжимаются, сокращая свою территорию и свое влияние. (Впрочем, как покажет будущее, существуя в таком «закапсулированном» состоянии в течение многих столетий, римские города таили в себе мощный заряд возрождения.) Последний век империи отмечен беспощадным развенчанием града и его трагическим апофеозом. Отец церкви святой Августин в своем сочинении «О граде Божием» отверг языческое прошлое Рима, но грядущее увидел как шествие Божьего града по земле – путем, ведущим от земного владыки Рима к блистающему небесному Иерусалиму.

Нет ничего легче, чем возразить, что Августин имел в виду не реальный город, а особую общность людей, осененную Божией благодатью. Но обратим внимание на то, что из множества возможных вариантов слов для обозначения этой, осиянной благодатью общности избрано слово «civitas». Идеальный христианский мир – небесный град – должен был представлять собой город не в смысле наличия стен, крупных общественных зданий и т. п., – но город как объединение народа, живущее по подобию гражданской общины, направляемой Божьей благодатью.

В реальности Средневековье, начавшееся с разрушения варварами римских городов, по прошествии «Темных веков» стало вдохновляться образом древнего Рима, как в государственном строительстве, так и в непосредственном возведении зданий, в восстановлении старых и закладке новых городов. В эпоху Возрождения Рим и его наследие оплодотворили расцвет архитектуры, строительного искусства и градостроительства, задав направляющий вектор для развития новоевропейского урбанизма.

Тексты

1. О ФИНАНСАХ ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ ГОРОДОВ И ПОРЯДКЕ УПРАВЛЕНИЯ ИМИ

Из переписки сенатора Плиния Младшего с императором Траяном (X, 108, 109, 111, 112, 114)

Плиний – императору Траяну

Прошу тебя, владыка, напиши, какие права предоставшиь ты городам Вифинии и Понта при взыскании денег, которые им причитаются за аренду, продажу и т. п. Я обнаружил, что большинство проконсулов разрешают им первоочередную оплату, и это разрешение имело силу закона.

Я думаю, что ты издашь некое постановление, которое навсегда послужит к их пользе. Все, что установлено другими, хотя бы оно было разумно и милостиво, – кратковременно и не имеет силы, не будучи утверждено тобой.

Траян – Плинию

Какими правами должны пользоваться города Вифинии или Понта относительно денег, которые будут им причитаться по разным статьям, это следует определять по местным законам. Если они имеют преимущество перед остальными кредиторами, то его следует соблюдать; если не имеют, то мне не следует давать его в ущерб частным лицам.

Траян – Плинию

Распоряжением моим запрещено одаривать из городских средств, но, дабы не подрывать благосостояния многих людей, не следует отбирать то, что даровано давно, и требовать этот дар обратно как незаконный. Оставим без последствия то, что было совершено двадцать лет назад. Я желаю заботиться о жителях любого города не меньше, чем о городских средствах.

Плиний – императору Траяну

По закону Помпея, действующему в Вифинии и на Понте, те, кого цензоры выбирают в городской совет [буле], не должны платить денег. Те, однако, кого ты милостиво разрешил некоторым городам добавить сверх законного числа, внесли по одной и по две тысячи денариев. Аниций Максим, проконсул, затем приказал и тем, кого выбирали цензоры, в очень немногих городах сделать, смотря по городу большие или меньшие взносы.

Остается тебе посмотреть самому, следует ли во всех городах всем, кто выбирается в члены городского совета, платить сумму за свое вступление в должность <…>

Плиний – императору Траяну

По закону Помпея, владыка, вифинским городам разрешено заносить в число своих граждан кого они пожелают, кроме людей, уже состоящих гражданами какогонибудь вифинского города. Тем же законом установлено, по каким причинам цензоры могут исключать из сената. Поэтому некоторые из цензоров решили посоветоваться со мной, исключать ли им гражданина другого города.

Так как закон запрещал принимать чужого гражданина в число своих, то те приказывали исключать его по этой причине из сената, а кроме того подтвердили мне, что в каждом городе имеется много членов городского совета из граждан других городов и что применение этого закона уже давно, как бы по согласию забытого, расстроит жизнь и многих людей и многих городов <…>

2. ВОСПОМИНАНИЯ О РИМЕ

Овидий. Скорби, III, 1

«Дай тебе боги, чего творцу моему не судили,

Чтобы спокойно в своем мог ты отечестве жить.

Живо веди. Я пойду, хотя по земле и по морю

Из отдаленной страны ноги устало несу».

Внял он мольбе и, ведя, – «вот Форум Цезаря, – молвил, —

Это вот путь, что свое имя ведет от святынь,

Вот храм Весты, огонь и Палладиум вместе хранящий,

Здесь дворец небольшой Нумы старинного был».

Тут, направо свернув, он сказал: «Вот вход Палатина,

Это вот Статор, вот тут Рим был основан сперва».

Поодиночке дивясь, я вижу в блестящем оружье

Диво на вид косяки с домом, достойным богов.

«Это Зевеса ведь дом?» – я сказала и, чтобы решила

Так, – подсказывал то смыслу дубовый венок <…>

Вот написана здесь причина венка, что повешен:

На описание граждан указано тут.

Однако ты, отец, к спасенным прибавь гражданина,

Что отринут и вдаль скрыт на границе земли <…>

С равным влеченьем оттоль возносясь по высоким ступеням,

Длинноволосого в храм бога пресветлый взойду,

Где вперемешку среди колонн иноземных Белиды

В ликах стоят и отец изверг с мечом наголо,

И туда, где мужей ученых и древних и новых

Произведенья ума вскрыты для чтенья лежат <…>

К храму другому иду в связи с соседним театром,

Но и этот моим был недоступен стопам,

Да и в те, что сперва были настежь для книг вдохновенных,

Залы Свобода войти не допустила меня.

Рутилий Намациан. Возвращение на родину, I

Всем, почитающим Рим, и век не покажется долгим —

Всякий срок невелик для бесконечной любви.

Сколь блаженны, и как блаженны, и мне ли исчислить

Тех, кто судьбою рожден в этой счастливой земле,

Тех, кто умножил от римских отцов благородное племя

И возвеличил своей славой римскую честь! <…>

Курия Рима святая открыта и славе неримлян,

И не чужие ему, кто по заслугам свои.

Властью не меньше они, чем коллеги и все их сословье,

И сопричастны они Гению, коего чтят.

Верим: такой же совет существует у высшего бога,

Там, на эфирной оси сферы, объемлющей мир! <…>

Перед разлукою мы поцелуями дверь осыпаем,

Через священный порог ноги идти не хотят;

Молим прощенья в слезах и жертву приносим хвалою,

В меру, насколько словам слезы дорогу дают:

«Слух преклони, о царица, прекраснее всех в твоем мире,

Рома, чей вечный удел – в небе, исполненном звезд!

Слух преклони, о праматерь людей и праматерь бессмертных, —

Мы воспеваем тебя и будем петь до кончины! <…>

Вскинь же, о Рома, венчанную лавром главу и святую

Преобрази седину в юную свежесть кудрей!

Пусть башненосный венец горит золотой диадемой,

Пусть твой щит вечные мечет огни!

Ты же, обиду забыв, позабудь и причину обиды.

Преодоленная скорбь скрытые раны целит.

Твой ведь обычай – всегда в несчастий думать о счастье;

Твой без убытка ущерб, как у светил в небесах! <…>

Распространяй же в века бессмертную силу законов:

Нить роковая только тебе не страшна.

Тысяча сто шестьдесят тебе уже лет миновало,

И в добавление к ним год уж девятый идет, —

Но до конца твоего никакие не мерены сроки —

Лишь бы стояла земля, лишь бы над ней небеса!»

Глава XXVIII

Военная монархия. Рим при Северах (193–235 гг.)

Борьба за власть. Надежды сената и народа на то, что со смертью тирана жизнь в империи войдет в спокойное русло, не оправдались. Напротив, на смену жестокому, но относительно стабильному правлению пришло безвластие, породившее кровавую гражданскую войну. На трон цезарей был возведен внук раба и сын вольноотпущенника Пертинакс, провозгласивший себя преемником политики Антонина Пия и Марка Аврелия. Сенат поддержал его, но преторианская гвардия быстро разочаровалась в новом правителе. Пертинакс был убит, процарствовав всего два месяца.

Преторианцы решили сделать императором того, кто больше им заплатит, и объявили своеобразный торг, ставкой в котором был венец августа. Этот венец достался одному из богатейших сенаторов, Марку Дидию Юлиану, который обязался выплатить каждому рядовому преторианцу по 25 000 сестерциев, а командирам – во много раз больше.

Легионам, стоявшим в провинциях, пришлась не по вкусу наглость преторианцев. Они не желали уступить право избрания императора столичному гарнизону, и без того пользовавшемуся огромными привилегиями и проливавшему кровь не в сражениях с варварами, а в пьяных драках. Почти одновременно войсками были провозглашены три императора – в Британии, в Паннонии и в восточных провинциях. Все они двинулись на Рим, однако ближе всех оказался Септимий Север – наместник Паннонии. В апреле 193 г. его легионы взяли Рим. Север заключил соглашение с сенатом и обязался, подобно Антонинам, не проявлять произвола по отношению к сенаторам. Септимию Северу пришлось вести борьбу с другими «самозванными императорами», закончившуюся его окончательной победой в 197 г.

Суровый император. Луций Септимий Север был выходцем из Северной Африки. Он родился в городе Лептис-Магна, который некогда находился под протекторатом Карфагена, великого финикийско-пунического полиса, едва не победившего Рим, но в конце концов Римом поверженного и стертого с лица земли. Севера называли «пунийцем», а основанную им династию – «пунической». «Злые языки» в Риме поговаривали, что появление этой династии – «пуническая месть» Риму. Слово «север» по-латыни означает «суровый». Септимий Север вполне соответствовал своему имени. В Риме снова восторжествовало единовластие. Режим, установившийся при Септимии Севере, можно назвать «военной монархией». Этот правитель, положивший начало череде «солдатских императоров», сделал своей главной опорой войска. Хороший полководец, многие годы своей жизни он провел в войсках и прекрасно понимал, что в условиях усиливающегося экономического и политического обособления провинций главной связующей силой империи могла быть только армия. Не случайно он наставлял своих сыновей: «Будьте дружны между собой, обогащайте солдат, об остальном не заботьтесь».

Не надо думать, что Септимий Север был неотесаным солдафоном: он получил хорошее образование, много времени отдавал не только военным делам, но и занятиям философией, слыл неплохим оратором. Однако время для философии оказалось неподходящим. Поэтому Септимий Север и избрал путь не просвещенного, но «военного» монарха. О нем современники говорили, что, «с одной стороны, он казался чрезвычайно жестоким, а с другой – чрезвычайно полезным для государства».

Сделав своей опорой армию, Септимий Север осуществил военную реформу. Прежде всего он распустил прежнюю преторианскую гвардию, враждебно настроенную по отношению к нему, и набрал новый состав преторианцев из верных ему придунайских и сирийских легионов. В Рим и его окрестности были введены и расквартированы там войска из Паннонии и восточных провинций, преданные императору.

Преторианцы лишились и некоторых своих преимуществ. Ранее командный состав римских легионов комплектовался исключительно из числа лиц италийского происхождения, а центурионами становились преторианцы. Север уравнял легионы, стоявшие в провинциях, со столичными, упразднил преимущества преторианцев при продвижении по воинской служебной лестнице. Теперь каждый солдат мог в принципе рассчитывать на достижение офицерских должностей и даже высоких – командных, получить всадничество, независимо от своего этнического и социального происхождения. Это усилило в армии позиции провинциалов и варваров, что не замедлило сказаться на ее организации и облике. Септимий Север выдавал воинам такое высокое жалованье, как никто из римских императоров.

Ветераны освобождались от многих муниципальных налогов и повинностей, им были увеличены пенсии. Септимий Север узаконил право солдат вступать в официальный брак, таким образом упрочилось социальное положение детей из солдатских семей.

Укрепление границ всегда составляло одну из главных забот империи. По приказу императора пограничным воинским подразделениям были отведены земли для обработки и постоянного жительства. Появились военные поселения, в которых солдаты могли жить с семьей, имея свой собственный надел. Это привязывало солдат к месту, отчего пограничные войска становились более устойчивыми. Военные преобразования Септимия Севера в пользу армии сделали его любимцем солдат в еще большей степени, чем раньше. Армия действительно превратилась в мощную опору императорской власти, чего нельзя было сказать о сенате и римской аристократии, все громче выражавшей недовольство укреплением единоличной власти монарха.

Север нарушил обещание, данное сенату при вступлении на трон. Его правление отмечено жестокими расправами с римской сенаторской аристократией. Даже по малейшему подозрению в оппозиционных настроениях человек мог быть схвачен, подвергнут пыткам, лишен состояния и даже казнен. Как сообщает римский историк, среди убитых «было много первых лиц в Риме, много знатных женщин; имущество всех было конфисковано и увеличило средства государственного казначейства. Одновременно было убито много испанцев и галлов». В результате этих конфискаций Септимий Север составил такое состояние, каким не обладал ни один из императоров. При нем же впервые было учреждено на государственном уровне управление частным имуществом императора во главе с особым чиновником. Императорская казна – фиск – приобрела государственное значение, а сенатская казна – эрарий – была превращена в римскую городскую кассу.

Чиновники и правоведы. Итак, «многие были погублены, – сокрушался один из римских историков, – одни – за то, что шутили, другие – за то, что молчали, третьи – просто из-за того, что позволяли себе двусмысленные выражения». Сенат все больше слабел и утрачивал свое значение. Его функции переходили к совету императора, назначенному монархом. Септимий Север стремился придать своей политике максимально «законную форму». Он привлек в свой совет виднейших юристов, в частности Папиниана, Павла и Ульпиана. Решения этого совета по существу вытеснили в законодательной сфере сенатские постановления. Управление империи осуществлялось через громоздкую бюрократическую систему. Чиновничество приобретало могущество, сравнимое с могуществом армии.

При назначении на управленческие должности преимущество отдавалось не представителям аристократии, а всадникам и провинциалам. Италия утратила часть своих правовых преимуществ и по статусу была приравнена к другим провинциям. Относительная устойчивость центральной власти обеспечивалась, скорее, не преданностью подданных, а страхом перед наказаниями. В провинции посылались городские кураторы, осуществлявшие контроль за финансами. Соглядатаи, состоявшие на государственной службе, следили за настроениями населения на местах и регулярно информировали Рим о случаях недовольства, за чем следовала кара за прегрешения против императора и государства.

Во время правления Септимия Севера получает детальную правовую разработку деление людей на категории при установлении наказаний. Людей делили на «почтенных» и «низших». Сенаторы, всадники, высшие офицеры относились к высшей правовой категории, прочие – к низшей. Последних можно было осуждать на мучительную смерть, не ссылать, а превращать в рабов. Люди, принадлежавшие к высшей правовой категории, могли обратиться с апелляцией прямо к императору. Они были освобождены от многих государственных повинностей – трудовой и даже военной, правда, это касалось лишь лиц высшего ранга в данной категории.

Налоги всегда были важнейшей питающей средой хозяйственной жизни Римской империи, с их помощью обеспечивалось действие ее государственного и военного устройства. Однако провинция не желала полностью уплачивать налоги центру. К тому же казна страдала от злоупотреблений сборщиков налогов. Септимий Север установил жесткий контроль в этой области, возложив главную ответственность на высших представителей городского самоуправления – децемвиров. Был увеличен объем как денежных, так и натуральных повинностей городов и провинций. Но несмотря на принятые Септимием Севером меры, империя все больше ощущала недостаток финансов, и это в то время, когда личное богатство императора увеличивалось. Деньги становились все более «дешевыми», нарастала инфляция, повышались цены на все, процветала спекуляция. Все это предвещало грядущий кризис.

От Парфии до Британии. На протяжении нескольких веков Парфия была противником Рима. При Септимии Севере это противостояние обострилось, и началась новая война с парфянами (197–199 гг.). Римские легионы, пройдя Сирию, снова достигли Армении. Были захвачены обе парфянские столицы – Селевкия и Ктесифон. По мирному договору победители получили Месопотамию, которой стал управлять римский наместник. Септимий Север победил и персидского царя Агбара, принял под свою власть арабов, утвердил много прав за жителями Палестины, однако под страхом тяжелых наказаний запретил обращение в иудаизм и христианство.

Укрепив свою власть на юге империи, Септимий Север отправился в военный поход на север, в Британию. Здесь он нанес поражение британским племенам, нападавшим на римские военные лагеря, и восстановил Адрианов вал, перегораживавший остров. За это Септимий Север получил титул Британского. Это было его последнее деяние. Здесь же, в Британии, в 211 г. закончились его дни.

Последние слова его были: «Я принял государство, со всех сторон раздираемое восстаниями, а оставил умиротворенным, даже в Британии. Старый, с больными ногами, я оставляю моим сыновьям крепкую власть, если они сами окажутся хорошими, но бессильную, если они окажутся плохими». Опасения Септимия Севера оправдались: он не обрел достойных преемников. Как считали римляне, после его смерти «все главным образом оценили его потому, что впоследствии государство в течение долгого времени не видело ничего хорошего ни от его сыновей, ни после них, когда многие устремились к власти и Римская империя сделалась добычей для грабителей».

Перед смертью Септимий Север дал трибуну пароль: «Будем трудиться», однако следовать ему менее всего намеревался сын и преемник императора Марк Аврелий Антонин, правивший в 211–217 гг. Его прозвали Каракаллой за пристрастие носить и жаловать другим длинный солдатский плащ – каракаллу. По приказу Каракаллы был убит его брат Гета, и он стал единовластным правителем империи.

Правитель в солдатском плаще. В детстве Каракалла отличался мягкостью нрава и приветливостью, ничто не предвещало в нем будущей жестокости. Когда же он вышел из детского возраста, его угрюмая жестокость и коварная мстительность заставили содрогнуться современников. После убийства брата он казнил всех, кто помог ему свершить злодеяние. Каракалла предал смерти немало своих родственников, в том числе жену, и многих знатных римлян. По его приказу топором был зарублен юрист Папиниан, друг его отца и префект претория. Затем был умерщвлен и сын Папиниана. Правление Каракаллы превратилось в кровавый хоровод. Воины повсюду хватали и убивали людей по обвинению в причастности к мятежам или по подозрению в оскорблении величества.

Свирепость Каракаллы с годами усиливалась. Он нигде не мог находить себе покоя, лишь на время забываясь в грубых солдатских попойках. Император привык считаться только с армией, часто с высокомерием поносил сенат и безжалостно расправлялся с сенаторами. Презирал он и народ. Нарушал права подданных и городов. Каракалла, как казалось, испытывал неприязнь ко всем римлянам. Не случайно они считали его «варваром на троне».

Да и сам он ощущал себя ближе к варварам, чем к гордым квиритам. Он предпочитал носить германскую одежду, светлый парик, причесанный на германский манер. Германцы, в отличие от римлян, вступали с ним в дружбу. Подобно своим воинам, среди которых становилось все больше варваров, он «первый копал, если нужно было копать рвы, навести мост через реку или насыпать вал, – сообщает историк, – и вообще брался за всякое дело, требующее рук и физической силы». Но для правителя важнее другие качества. По внешности, образу жизни, по своим настроениям Каракалла был настоящий варвар. Он выказывал пренебрежение даже к традиционным римским религиозным культам, пренебрегал своими жреческими обязанностями и был суеверен сверх всякой меры.

Чем хуже идут дела в государстве, тем чаще правители прибегают к выработке «хороших законов». На второй год после восшествия на престол, в 212 г. Каракалла издал эдикт, вошедший в историю под названием «Антонианская конституция». Этим эдиктом всему свободному населению империи мужского пола даровалось право римского гражданства. Закон констатировал окончательное превращение римских граждан в имперских подданных. Эдикт Каракаллы преследовал и фискальные цели и способствовал совершенствованию системы сбора налогов.

С юности Каракалла мечтал сравняться в своих деяниях с Александром Македонским. В 213 г. он выступил в поход против германских племен хаттов и алеманнов, но ему не удалось хоть сколько-нибудь приблизиться к идеалу: победа была куплена деньгами, а не военными подвигами.

На Дунае император сражался с племенами карпов и языгов, пришедших в Европу с Северного Кавказа. В 215 г. Каракалла двинул свои войска на восток. В Месопотамии произошли решающие сражения римлянс парфянами. Легионы Каракаллы одержали победу. Однако в войне с Парфией ряды римских легионов сильно поредели, и император отправился в Египет, ще надеялся их пополнить. Но там не встретил поддержки, а в Александрии был даже публично осмеян. За это Каракалла жестоко расправился с жителями Александрии, многие из них были убиты. Разъяренный Каракалла в 216 г. вдруг снова ринулся в поход против парфян. Он вступил в беспорядочное сражение с парфянскими сатрапами, напустив на них диких зверей.

Необузданная жестокость Каракаллы вызвала ненависть к нему даже у его собственного войска. Его убил конюший ударом ножа в бок на пути между Каррами и Эдесой. Узнав о смерти тирана, в Риме все ликовали, радуясь избавлению от произвола.

Знаменитые термы. Памятником жестокому императору стали построенные им грандиозные термы. Их задумал построить еще отец Каракаллы Септимий Север, желавший последовать традиции своих предшественников. Напомним, что первые термы – бани для всех воздвиг в 33 г. до н. э. на собственные средства, занимая должность эдила, сподвижник Октавиана (будущего императора Августа) Марк Випсаний Агриппа. Открытие их за два года до битвы при Акции, в самый разгар гражданских войн, было монументом победившего императорского режима, своего рода авансом будущей императорской политики хлеба и зрелищ. Плебсу, не только мужчинам, но и женщинам, раздавались бесплатно разрешения на посещения бань, а вместе с ними и банные принадлежности.

Из императоров первым соорудил бани Нерон. Вход в бани при нем и впоследствии был платным, но входная плата в один квадрант (четверть асса) была чисто символической, не окупавшей расходы на содержание бань, не говоря уже об их постройке.

Римляне не скупились на похвалы баням Нерона, равно как и на брань по его адресу. Сатирик Марциал писал: «Что Нерона хуже? А нероновских терм, скажи, что лучше?»

Термы строили и другие императоры. Завоеватель Иерусалима Веспасиан воздвиг термы, получившие его имя, в районе Золотого дома Нерона. Выбор места для постройки имел определенный пропагандистский смысл: там, где предавался неге один, могли наслаждаться теперь многие. Поколение современников дакийских войн получило возможность мыться в огромных термах Траяна, тех самых, что были украшены скульптурной группой «Лаокоон». Но грандиознее всех были бани Каракаллы, словно бы их создатель рассчитывал не только на римлян, но на всех жителей Римской империи. Термы Каракаллы с их размерами (они занимали площадь в 11 га) и великолепием остались непревзойденными.

Метеорит из Эмесы на Палатине. В 218 г. на трон римских цезарей поднялся четырнадцатилетний жрец финикийского бога Солнца Элагабала Марк Аврелий Антонин, вошедший в историю под именем своего бога. «Был он в цветущем возрасте и красивейшим юношей своего времени, – сообщал автор его жизнеописания, – когда он священнодействовал и по обычаю варваров плясал у алтарей под звуки флейт и свирелей, люди взирали на него, пораженные любопытством, а особенно воины, знавшие, что он из царского рода, да и к тому же красота его притягивала к себе все взоры».

Элагабал привез с собой в Рим священный метеорит бога Солнца из Эмесы и велел построить для него специальный храм на Палатине. Вместе с метеоритом в Рим вторглись варварские нравы и варварские обычаи. Юный император презирал римские законы, римскую одежду, римские нравы. Он хотел ввести в Рим восточный культ бога Солнца. Его стремления были сосредоточены на том, чтобы уподобить Рим Востоку, перенести сюда обряды финикиян, иудеев и самаритян. Смысл жизни для него состоял в придумывании новых и новых наслаждений.

Пренебрежение всем римским, его глупость, жестокость и чудовищный разврат сделали Элагабала ненавистным для римлян. В 222 г. император был убит, труп его протащили по улицам Рима и утопили в Тибре, память о нем была предана осуждению.

Император при «женском совете». На императорский трон был возведен двоюродный брат Элагабала Александр Север. Он с раннего детства усвоил полезные для гражданина и воина навыки, не пропускал ни одного дня, чтобы не поупражняться в науках или военном искусстве. Словом, Александр Север был полной противоположностью Элагабалу.

Новый август очень считался с мнением своей бабки Юлии Месы и матери Юлии Мамеи. Эти умные и властные женщины образовали своего рода «женский совет», который наставлял императора в том, что ему надлежит делать. Не пренебрегал Александр Север и наставлениями выдающихся юристов Ульпиана и Павла.

Александр Север попытался изменить военный характер правления империей, установившийся при его предшественниках. Он снова обрел опору в сенате, при нем сенаторы стали играть более заметную роль в государственных делах. Он умел подбирать способных людей на государственные посты и считал, что продвигать по служебной лестнице следует тех, кто не домогается почестей, а избегает их. Александр Север ввел ряд разумных законов, в том числе касающихся императорского казначейства, коллег ремесленников, которые были поставлены под контроль государства.

Во время правления Александра Севера произошли значительные события на Востоке. В Персии в 227 г. пришла к власти новая династия Сасанидов, свергшая парфянскую династию Аршакидов. Шах Артаксеркс (Ардашир) посягнул на римские владения в Месопотамии и Сирии. Александр Север вынужден был вступить в войну с персами и победил их. В 232 г. он изгнал персидское войско с римской территории. Однако с этих пор персидская угроза надолго нависла над Римом.

После победы над персами Александр Север столкнулся с тем, что на римской границе германцы начали военные действия против римлян. В ходе этой войны ни одной из сторон не удавалось одержать решающую победу. Военные действия приобрели затяжной характер, что подорвало и без того не очень прочный авторитет Александра Севера в войсках. Его мать Юлия Мамея настаивала на прекращении войны и переброске легионов на Восток. Это лишь подстегнуло недовольство солдат, которые ненавидели Мамею, как, впрочем, и другие римляне, из-за ее корыстолюбия и коварства. В 235 г. Александр Север и его мать были убиты легионерами в Германии. Завершилось правление «пунической династии». Солдаты провозгласили императором своего командира Максимина Фракийца.

Династия Северов, с которой были связаны утверждение варваров на престоле римских императоров и переход к военной монархии, прекратила свое существование. Рим вступил в полосу всестороннего тяжелейшего кризиса.

Тексты

1. ВСТУПЛЕНИЕ СЕПТИМИЯ СЕВЕРА В РИМ

Дион Кассий. Римская история, LXXV, 1, 2

Так Север стал императором; всех действовавших в интересах Пертинакса он предал смерти, а преторианцев, прежде чем вступить в Рим, он собрал на равнине, причем они совсем не знали, что их ожидает. Там он долго и резко порицал их за непокорность своему императору, отставил от военной службы, отнял у них лошадей и выселил из Рима. Тогда все против своей воли стали бросать оружие, сходили с лошадей и расходились в одних хитонах без поясов. Конь одного из преторианцев никак не хотел от него уйти, все время шел за ним и ржал; тогда тот зарезал своего коня и закололся сам. После этого Север вступил в Рим. До ворот города он ехал верхом на коне в снаряжении всадника, далее он шел пешком, переодевшись в гражданскую одежду. За ним шло в полном вооружении все его войско, как пешее, так и конное. Тут моим глазам представилось зрелище, самое блестящее из виденных мною.

Весь город был украшен цветами, лавровыми венками и пестрыми тканями, сверкал огнями и окуривался фимиамом. Люди были одеты в белые одежды, ликовали и громко прославляли Севера; солдаты в полном вооружении возвращались в отменном порядке, точно участвовали в праздничном или триумфальном шествии. Тут же и мы, приближенные, шли в парадной одежде. Стоявшая по сторонам толпа страстно хотела увидеть Севера или услышать какие-нибудь его слова, точно он стал другим с переменой своей судьбы. И некоторые приподнимали друг друга, чтобы лучше разглядеть его с более высокого положения.

Вступив таким образом в город, он сгоряча обещал нам, подобно прежним добрым императорам, что не казнит ни одного сенатора, поклялся в этом и, мало того, приказал общим голосованием придать силу закона тому, чтобы считать врагом [общества] даже самого императора, если он задумает совершить что-нибудь подобное, и всех, кто стал бы ему в этом помогать, как их самих, так и их детей.

Но сам же первый нарушил этот закон и не соблюдал его, обрекая многих на смерть; даже Юлий Солон, записавший этот закон по его указаниям, в скором времени был казнен. И вообще он сделал много неприятного для нас. Перед солдатами он же выставил такую причину, что, мол, город доставляет ему беспокойство и своими чрезмерными тратами денег отягчает казну. Главной же причиной бьио то, что он опирался не на расположение окружающих его людей, а возлагал все надежды лишь на военную силу.

Больше всего некоторые упрекали его за то, что в то время как установлено, чтобы отряд преторианцев состоял исключительно из жителей Италии, Иберии, Македонии и Норика, и потому вес преторианцы были по виду скромными и обладали простыми нравами, он их распустил, а вместо того приказал набрать такой же постоянный и нужный ему отряд из всех армии на равном основании, и сделал это с таким расчетом, чтобы самому стать во главе его, а потому и оплачивал службу в этом отряде выше и объявил к тому же, что будет выдавать награды более искусным в военном деле. В действительности же он испортил молодежь призывного возраста в Италии, привлекая ее к участию в разбое и гладиаторских играх, вместо того, чтобы брать ее на настоящую военную службу, как раньше. Город же Рим переполнился смешанной солдатской чернью, дикой на вид, речь которой страшно слышать, слишком грубой, чтобы с ней общаться.

2. ЭДИКТ КАРАКАЛЛЫ

Греческий папирус Гиссенского собрания, № 40 (212 г.)

Император Цезарь Марк Аврелий Север Антонин Август говорит: [теперь же…] следует отсрочить всякие жалобы, устные и письменные, чтобы я поблагодарил бессмертных богов, что они <…> этой победой <…> меня сохранили невредимым. Я полагаю, что я лучшим и наиболее благочестивым образом удовлетворю величие богов, если я всех чужеземцев, когда бы они ни вошли в круг моих подданных, приобщу к почитанию наших богов. Итак, я дарую всем чужестранцам во всей вселенной римское право гражданства, за исключением тех, кто происходит от сдавшихся. При этом я сохраняю все государственно-правовые различия существующих общин.

3. РЕЧЬ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА СЕВЕРА ПЕРЕД ВОИНАМИ

Геродиан. История Римской империи, VI, 3

Когда, живя в Риме, Александр узнал об этих дерзких нападениях восточного варвара, то, находя их нестерпимыми, призываемый своими военачальниками, с неудовольствием и даже против собственной воли, наконец, решил идти в поход. И так из всей Италии, от всех народов под римским скипетром собирались в главное войско люди, способные сражаться и по крепости телесной и по своему возрасту <…> Александр, собрав воинов, находившихся в Риме, велел им явиться на известное поле и, поднявшись на возвышение, молвил: «Желал бы я, воины, говорить с вами так, чтобы слова мои подобали бы и моему сану и были бы вам приятны. Наслаждались мы столь продолжительным миром, что теперь, услышав мои слова, неизбежно будете подавлены ими. Но благородным и мудрым мужам равно свойственно и желать лучшего и переносить настоящие невзгоды. Трудиться для удовольствия приятно; трудиться для необходимости доблестно и славно. Начинающий несправедливое дело обнаруживает свою злонамеренность, отражающий нападение с доброй совестью поступает мужественно и, не злодействуя, но защищаясь, остается непоколебимым. Артаксеркс, муж персидский, убив своего царя Артабана, захватил верховную власть в Персии. Теперь он презрел славу римлян, нападает на наши земли и опустошает их. Сначала я старался остановить посланиями и убеждением его ненасытное зверство и алчность. Но он, побуждаемый варварской необузданностью, не хочет довольствоваться тем, что имеет, и вызывает нас на битву. Что же нам медлить? Поспешим. Старейшие из вас еще помнят трофеи, которые вы собрали с Севером и отцом моим в сражениях против варваров. А вы, цветущие юноши, должны стремиться к славе. Докажите, что вы не только скромны и благочестивы в мирное время, но и храбры в сражениях, когда того требует необходимость. Варвары обычно дерзки против того, кто им уступает и медлит, а если им оказывают сопротивление – они уступают. Они предпочитают не упорную войну, но набеги, сулящие быструю возможность награбить добычу. На нашей же стороне порядок, справедливость и то, что мы привыкли всегда их побеждать!»

Глава XXIX

Кризис III в.

Военная анархия. После падения Северов в 235 г. трон цезарей стал игрушкой в руках римских легионов. Солдаты, требуя новых и новых подачек, с энтузиазмом возводили на него своих ставленников и с не меньшим энтузиазмом низвергали недавних кумиров, беспощадно убивали их. Однако находилось немало жаждущих заплатить багрянцем своей и чужой крови за багрянец императорской мантии. Никакая цена власти не казалась чрезмерной. За пятьдесят лет (с 235 по 284 г.) сменилось более двух десятков императоров. И независимо от того, умен император или глуп, жесток или добр, удачлив в военных предприятиях или нет, конец был один – его ждала насильственная смерть. Вскоре и сенат, призванный обуздать произвол, вмешался в борьбу за трон и стал выдвигать своих ставленников. Впрочем, сенат тоже опирался на подкупленные им войска. В кровавом хороводе сменяли друг друга солдатские и сенатские императоры.

Непрекращающаяся борьба за власть порождала гражданскую войну, опустошавшую империю. Христианский писатель Киприан говорил о том, что «весь мир, как бы разделенный на два противоположных лагеря, залит кровью». Но в действительности римский мир был разделен на множество лагерей, враждовавших между собой. Противостояли друг другу войска, стоявшие в разных провинциях империи. Давно была забыта прославленная некогда дисциплина. Легионы превращались в варварский сброд, утрачивавший навыки военного искусства. Командиров, пытавшихся исправить положение в войсках, немедленно убирали недовольные солдаты. Неудивительно, что римляне терпели поражения в столкновениях с варварами. Римские солдаты стали бичом мирного населения провинций. Они грабили крестьян, насильничали, разбойничали на дорогах. В краткие периоды мирных передышек население, даже богатые землевладельцы, не были защищены от солдатского насилия и разбоя. Ослабевшее государство не в состоянии было обуздать армию и остановить нараставший вал преступности.

Тысячелетие Рима. В Риме надеялись, что празднование тысячелетия города поможет как-то стабилизировать обстановку в империи, сплотить народ. Это грандиозное событие пришлось на правление императора Филиппа Араба (244–249), грубого и неотесанного варвара из Аравии.

21 апреля 247 г. римский круг земель праздновал тысячелетие Вечного города. Официальная пропаганда с небывалой громогласностью воспевала «Вечный Рим», «непобедимых императоров», «римскую свободу», согласие, мир, изобилие, идеалы гражданственности в то время, когда политическое и моральное разложение общества достигло апогея и Римская держава распадалась.

Император Деций и готы. Войска уже не могли удерживать внешние границы империи. Еще с I в. н. э. римляне обустраивали на границах линии укреплений (лимес), состоявшие из валов, рвов, заграждений, сторожевых башен и других сооружений. Лимес, защищавший империю в придунайских землях, был мощным и отличался значительной протяженностью, однако в середине III в. готы, взломав его, вторглись в Мезию и Фракию.

В это время власть в Риме принадлежала императору Децию, который пытался «восстановить старую римскую доблесть», но без успехов. Он поощрял искоренение христианства как религии, противоречащей римским установлениям. При нем развернулись широкие гонения на христиан. Деций направил легион навстречу готам и вступил с ними в сражение, но потерпел поражение и пал в одной из битв в 251 г.

Рим и Персия. После гибели Деция престол занимали несколько императоров, которым пришлось столкнуться с новой страшной угрозой – на Востоке набирала силу Персидская держава Сасанидов, образовавшаяся на месте Парфянского царства. Новым противникам Рима удалось преодолеть децентрализацию. Было уничтожено 90 полунезависимых царств. Началось строительство новых «царских» городов, крепостей и дорог. Армия была укреплена тяжелой кавалерией, подчиненной шаху, принявшему титул «царя царей, царя Ирана и Не-Ирана».

Триумфальная надпись на персидском, парфянском и греческом языках иранского царя Шапура I (243–273) свидетельствует, что при нем Персия трижды одерживала победу над Римом. Были захвачены ранее принадлежавшие римлянам территории в Сирии и Малой Азии. После битвы у Эдессы в Месопотамии в плену оказались римский император Валериан, римские военачальники и сенаторы. Их как рабов заставили строить плотину и мост. Шапур, садясь на коня, использовал спину Валериана как подставку. Такого унижения Рим не ведал со времен Кавдинской катастрофы.

При сыне Валериана императоре Галлиене положение империи не улучшилось, несмотря на то, что он предпринимал для этого немалые усилия, стремился укрепить дисциплину в армии, восстановить авторитет государственных структур. Галлиену, правда, удалось приостановить наступление на рейнскую границу франков и алеманнов (аламанов).

При Галлиене ситуация приняла угрожающий характер: империя распалась. Даже «своя» Галлия, связанная с Римом давними и очень тесными узами, в 258 г. объявила себя независимой Галльской империей; за нею последовали Испания и Британия. Многие регионы империи стремились к независимости от Рима, провозглашали своих собственных правителей и нарекали их императорами. Некоторые из этих дорвавшихся до императорской власти людей были настолько малоизвестны, что, как правило, о них не сохранилось даже сведений в исторических источниках, а в историю они вошли как «тридцать тиранов». Среди них наиболее яркой была Зенобия, правительница города Пальмира, расположенного в оазисе Сирийской пустыни.

Зенобия. В борьбе против персидского шаха Шапура I Галлиен вынужден был опереться на правителей Пальмиры, получившей еще от императора Каракаллы статус римской колонии. Оденат, правитель Пальмиры, остановил персидские войска, отбросив их за Евфрат. Галлиен, занятый борьбой с варварами на севере, высоко оценил победу Одената, даровав ему титул Dux Romanorum («Вождь римлян») и провозгласив верховным главнокомандующим на Востоке. Одержав победу над Шапуром, Оденат провозгласил себя императором. После убийства Одената его вдова Зенобия, воспользовавшись ослаблением Римской империи, объявила о независимости Пальмиры (267 г.) и в течение нескольких лет прихватила часть Месопотамии, Сирии, Аравию и Египет. При этом Рим вынужден был официально отказаться от этих территорий. Древний караванный город при Зенобии превратился в метрополию Востока, украсившись улицами, защищаемыми портиками от палящего солнца пустыни и великолепными храмами. Зенобия начала чеканить собственную монету. На монетах 271 г. она названа «Августа», а опекаемый ею старший сын «Август». Пальмира стала одним из важнейших культурных центров того времени, сюда съезжались поэты, ученые, художники, скульпторы, образовав своеобразный «сад талантов», питавшийся восточными, эллинистическими и римскими традициями. Имя Пальмиры как прекраснейшего города и питомника муз стало нарицательным.

Власть Зенобии и богатство ее государства не могли не вызывать раздражения и даже ненависти у римлян. Один из историков писал: «Иноземка по имени Зенобия <…> хвалилась тем, что она из рода Клеопатр и Птолемеев, после смерти своего мужа Одената, набросив себе на плечи императорский военный плащ и надев диадему, правила от имени своих сыновей <…> Еще в правление Галлиена эта гордая женщина приняла на себя царские обязанности».

Образованная и красивая Зенобия была умной и смелой правительницей. Однако конец ее победам и царствованию положил император Аврелиан, в 272 г. разбивший ее войска. В 274 г. Зенобия в числе других пленников была проведена в триумфе Аврелиана по улицам ненавистного ей Рима. Всем своим видом она показывала, что не смирилась. На ней были великолепные одежды и множество драгоценных украшений, ослеплявших римлян. И хотя руки и ноги ее сковывали золотые цепи, а за золотую цепь на шее ее вел персидский шут, Зенобия производила впечатление царственного достоинства и несломленности. Свои дни она закончила как римская матрона в имении неподалеку от Тибура – виллы императора Адриана.

Население империи в условиях кризиса. К страшным бедствиям, вызванным непрекращавшимися войнами, добавились и другие несчастья. Произошли землетрясения в азиатских провинциях, в Ливии и в самом Риме. Тучи пыли на несколько дней затмевали солнце, а земля покрывалась мраком. Один из римских историков сообщает: «Были слышны раскаты грома, но это гремел не Юпитер, а грохотала земля. Во время этих землетрясений было поглощено много строений с их обитателями, многие умерли от страха <…> Во многих местах в земле образовались расщелины, причем в трещинах появилась соленая вода. Много городов было затоплено морями». К этому еще добавилась эпидемия чумы, моровая язва опустошала римский мир.

Провинции, провозглашая независимость от центральной власти, сражались из-за границ и устанавливали собственные пограничные кордоны. Сепаратизм носил не только политический, но и экономический характер. Прервались торговые связи между областями провинций, более того, местные власти из-за недостатка продуктов питания и угрозы голода даже запрещали вывозить их для торговли и обмена за пределы своих территорий, устанавливали специальные таможни.

Войны, разбой, эпидемии, стихийные бедствия и голод сделали свое дело. Население империи уменьшилось. Крестьяне, не имея достаточного количества орудий труда, посевного и посадочного материала и находясь под постоянной угрозой насильственной конфискации плодов их труда, резко сократили обрабатываемые площади. Многие земли пустовали. Голод стал истинным господином в Римской империи.

Богатые люди тоже не были достаточно защищены. Самым надежным казалось вкладывать свои средства в земельную собственность, которую было труднее всего отнять. В III в. складываются крупные земельные латифундии – поместья, все больше переходившие на натуральное хозяйство. Они стремились все необходимое производить в своих пределах и обеспечивать себя, почти не прибегая к помощи рынка и товарообмена. Владельцы этих поместий все шире практиковали сдачу земли в аренду колонам, представлявшим зависимый слой сельского населения. Колоны платили землевладельцу деньги за аренду или несли определенные натуральные повинности, например должны были обрабатывать часть господской земли или отдавать определенную часть урожая. Однако колонов тоже не хватало для обработки земель в латифундиях, поэтому и в крупных хозяйствах земли нередко пустовали. Землевладельцы были заинтересованы во все более жестком прикреплении колонов к своим поместьям и для этого нередко применяли военную силу. Крупные собственники окружали себя военизированными отрядами. Укрепляли виллы, возводили вокруг них массивные стены.

На местах право сменилось произволом. Больше не действовали единые законы. Сила стала главным доводом в любых спорах и тяжбах. Это была не только военная сила, но и сила денег. А деньги обесценивались, поэтому их требовалось больше и больше. К середине III в. в монете практически не осталось серебра: медные монеты покрывались слоем серебра столь тонким, что он оставался на пальцах подобно пыльце бабочек. Почти исчезло из обращения золото, которое прятали в тайниках предприимчивые люди, чтобы воспользоваться им при стабилизации положения.

Инфляция росла быстрыми темпами. Цены взлетали все выше и выше, делая недоступными для большинства населения империи самые простые продукты питания, одежду, предметы быта. Нищали люди, селения и города. Почти прекратилось строительство, разрушались прославленные римские дороги. Опустели форумы, театры и цирки, богатые жители покидали города, за ними тянулся и плебс.

Желая поправить финансовое положение, императоры и местные магистраты придумывали новые и новые налоги, однако это не давало положительных результатов. Многие бежали от тяжелого налогового гнета и притеснений. По дорогам империи бродили группы лишившихся дома оборванных людей. Беженцы нередко сбивались в ватаги, занимавшиеся разбоем.

Никто не хотел работать – ни рабы, ни крестьяне, ни ремесленники. Городские магистраты и управители не выполняли своих функций. Плебс бунтовал и требовал уже не столько зрелищ, сколько хлеба. Человеческая жизнь потеряла всякую цену, а «римская свобода» – всякие гарантии. Уже не шла речь о гражданских доблестях, – теперь главное было выжить. Некоторые авторы предлагали «рецепты выживания» – следовало быть экономным, беречь силы, заботиться о здоровье, не жертвовать тем, что имеешь, ради неведомого, не витать в облаках, а изучать полезное ремесло, организовать свое доходное дело или заняться перепродажей.

Кризис государства и общества приводил к крайней психологической и духовной напряженности. Люди уже не верили в покровительство римских богов. Дичайшие суеверия захлестывали Рим. В философии доминировали либо холодное надмирное умствование неоплатоников, либо пессимистическое осуждение земной жизни.

Бунты и восстания. Все это не могло не привести к возникновению различных форм протеста, бунтам и мятежам. Было бы неверным думать, что восставала только беднейшая часть населения. Так, вспыхнувшее в Северной Африке в период правления императора Максимина восстание крупных землевладельцев Гордианов в 238 г. привлекло и богатых людей, и ростовщиков, и крестьян. В нем приняли участие и рабы. Это восстание имело разнообразные цели, главной из которых была замена «бешеного» императора Максимина умеренным и «справедливым» Гордианом. Восставшие также уповали на возрождение римских законов, а крестьяне – на облегчение налогового бремени и получение земли.

В правление Галлиена в Сицилии вспыхнуло восстание, которое римские историки называли «почти рабской войной». Но самые крупные волнения начались в Галлии. Здесь сформировалось движение багаудов (мятежных). В основном это были крестьяне, колоны, рабы, доведенные до отчаяния притеснениями землевладельцев, разбоем войск и непосильным трудом. Историк Сальвиан не зря вопрошал, обращаясь к римлянам: «Что иное породило багаудов, как не ваша несправедливость и бесчестность правителей, их разбои и грабежи?» Багауды избрали из своей среды «народных императоров». Более полутора веков мятежники вели вооруженную борьбу против Рима. Ее не могли остановить ни жестокие расправы, учиняемые время от времени имперскими войсками, ни убийства руководителей восставших, ни массовые пытки. В V в. движение багаудов приняло еще более широкий размах, перебросившись из Галлии в Испанию. Оно в немалой степени способствовало расшатыванию Римской империи и ее падению.

Всеобщий характер кризиса III в. Причины упадка империи в III в. историки усматривали в кризисе рабовладельческого уклада, в падении производительности рабского труда, в том, что богатства концентрировались в имперском центре, а это ослабляло провинции; что потребности господствующего класса не соответствовали формам эксплуатации свободного населения; что пришла в упадок традиционная политика полисного управления и т. д. Все эти причины приемлемы для объяснения кризиса, но к ним можно добавить еще много равноправных.

Фатальным III в., однако, оказался не только для Римской империи. Казалось, нарушилось мировое равновесие. В Китае распалась единая империя, наступила эпоха троецарствия. На «окраине мира», в глубинах Китая началось формирование гуннского союза племен, который в последующие столетия смерчем пронесется над Азией и Европой, опустошая все на своем пути. Рухнула Парфянская держава, в течение нескольких веков бывшая соперницей Рима. В Индии перестала существовать Кушанская империя, пришли к власти Гупты – пока еще местные царьки, но в будущем – основатели великого государства. В Персии в огне войн отстаивала свое право на существование империя Сасанидов. Об этом времени спустя век римский историк Аммиан Марцеллин напишет: «Судьба Востока вновь затрубила в страшную трубу, возвещая об ужасных опасностях».

Император Аврелиан. Скатывание империи в пропасть удалось задержать на несколько лет императору Аврелиану, правившему в 270–275 гг. Он происходил из простой семьи, возможно, даже из семьи колона, что не помешало ему сделать головокружительную военную карьеру, стать начальником конницы. Провозглашенный солдатами дунайских легионов императором Аврелиан одержал победы над вандалами, сарматами и готами и на время оттеснил их за дунайский лимес. Однако у него не было достаточных военных сил, чтобы долго удерживать такое положение, и он вынужден был уступить готам Дакию, заключив с ними в 271 г. мир.

Нашествие алеманнов Аврелиан остановил у города Павии в Северной Италии, который через три века станет столицей других варваров – лангобардов.

Аврелиан первым из римских императоров со всей очевидностью осознал, что варвары могут угрожать и непосредственно Риму. Он приказал воздвигнуть вокруг Рима мощную стену Аврелианов вал.

За Аврелианом закрепилась слава мужественного, справедливого и мудрого императора. Показателен случай, происшедший при осаде города Тианы. Разгневанный сопротивлением тианцев Аврелиан воскликнул: «Собаки живой не оставлю в этом городе! Однако, когда город был взят, победитель принял два решения, «из которых одно показывает его строгость, – как отмечал римский историк, – а другое – мягкость». Мудрый император велел казнить предателя, открывшего римлянам ворота города, а на требование солдат выполнить свою угрозу и покарать жителей Тианы отдал приказ убить всех собак, запретив трогать людей, чем снискал их благодарность.

Этот император предпринял героические усилия для восстановления единства империи. Он одержал победу над Пальмирой, вернул Риму Сирию, некоторые восточные области, Египет. Восстановил власть Рима в Галлии, Испании и на других территориях. За это Аврелиан был награжден титулом «восстановителя империи».

Аврелиан провел ряд реформ, направленных на восстановление и внутреннего единства римского государства. Он попытался отойти от системы принципата и первым из римских императоров повелел называть себя «господином и богом», подчеркивая тем самым абсолютный и божественный характер своей власти. На людях Аврелиан появлялся в сияющем венце и роскошных восточных одеждах, уподоблявших его божеству. О том, что это было элементом нового церемониала, преследующего определенные политические цели, а не свидетельством императорской любви к роскоши, свидетельствует хотя бы тот факт, что в обыденной жизни Аврелиан был очень неприхотлив, носил простую одежду. Даже своей жене он разрешал иметь только один шелковый плащ.

Объединению империи должна была способствовать и религиозная реформа, вводившая общий для всех культ Непобедимого Солнца – божественного покровителя императора и империи. Этот культ должен был венчать традиционную римскую религиозную систему, которую Аврелиан также пытался очистить и восстановить.

Аврелиан, желая привести в порядок финансы империи, повелел остановить порчу монеты. Однако это не встретило понимания у тех, кто чеканил деньги – у ремесленников, работавших на монетном дворе. Монетарии восстали, к ним присоединился плебс, волнения быстро распространялись. Гнев восставших обратился против императорских войск, направленных на подавление восстания. Было убито около 7000 солдат.

В 275 г. обстановка на Востоке снова осложнилась, и Аврелиан выступил в поход. Во время похода он был убит заговорщиками.

Армия, казалось, «устала» выдвигать императоров и после гибели Аврелиана уступила это право сенату, который избрал императором дряхлого сенатора Тацита. Через год Тацит был убит солдатами. После него солдаты сделали императором сначала Проба, а затем Кара (в 282–283). Проба убили солдаты, а Кар был сражен молнией. Римляне сочли, что сам громовержец Юпитер устал от кровавой вакханалии и низверг карающую молнию на голову незадачливого владыки римлян. Но и гнев отца богов не прекратил борьбу за власть, разгоревшуюся после гибели Кара с новой силой.

Тексты

1. ВОИНЫ МЕНЯЮТ ИМПЕРАТОРОВ

Юлий Капитолин. Максим и Бальбин, XII, XIV, XV

Но нет возможности держать в узде воинов, если их души полны ненависти. Услыхав возмутившие их возгласы сената, воины еще больше озлобились против новых императоров и изо дня в день стали думать о том, кого бы им самим объявить императором <…>

Наконец, во время театральных представлений, когда много воинов и придворных было занято и в Палатинском дворце остались одни государи с германцами, воины произвели на них нападение. В то время как воины производили такое смятение и Максиму дано было знать, что от их буйной толпы едва ли можно спастись, если не вызвать германцев, а германцы случайно были с Бальбином в другой части Палатинского дворца, Максим посылает к Бальбину людей с просьбой прислать ему охрану. Тот, однако, подозревая, что Максим просит их с целью направить их против него, Бальбина, так как он думал, что Максим стремится к единовластию, сначала заставил его ждать, затем дело дошло до столкновения между ними. Пока они во время этого мятежа препирались друг с другом, появились воины, сорвали с них царские одежды, вывели их с оскорблениями из Палатинского дворца и хотели потащить их, почти совсем растерзанных, по городу в лагерь. Узнав о том, что подходят германцы с целью защитить императоров, воины убили их обоих и бросили на полпути <…> Таков был конец хороших императоров, недостойный как их жизни, так и нравов <…> Максим и Бальбин были императорами один год <…>

2. «ДОРОГИ ЗАНЯТЫ РАЗБОЙНИКАМИ…»

Фасций Цецилий Киприан. Из Послания к Донату

Смотри: дороги заняты разбойниками, моря заперты пиратами, всюду война, лагеря, кровавые ужасы. Весь мир орошен взаимно проливаемой кровью, и человекоубийство считается преступлением, только если его совершают отдельные лица, если же оно осуществляется публично, то считается доблестью. Безнаказанность за проступки обеспечивается не отсутствием виновности, а чудовищностью злодеяния <…>

Преступления не только свершаются, им обучаются <…>

Пусть законы записаны на двенадцати таблицах, пусть выставлены на меди для всеобщего сведения, – перед лицом законов свершаются преступления, попираются права. Невиновность не ограждается даже в том самом месте, где ее полагается защищать. Взаимные раздоры разгораются до неистовства, нет мира и среди тог, и форум оглашается криками вражды. Там наготове и меч, и копье, и орудие пыток: щипцы, и дыба, и огонь. К человеческому телу применяется больше казней, чем у него членов. Кто же оградит от всего этого? Патрон? Но он вероломен и лжив. Судья? Но он торгует своими приговорами. Поставленный для пресечения преступлений, сам судья становится виновным.

Нет никакого страха перед законами, никакого уважения ни к следователю, ни к судье. Что продажно, то не внушает страха.

И тех, кого ты считаешь богачами, переходящими от одного увеселения к другому, вытесняющими бедняков из своего соседства, беспрерывно расширяющими во всех направлениях свои владения, обладающими большим количеством золота и серебра, несметными богатствами в деньгах, ссыпанными в кучу или зарытыми в землю, и тех, повторяю, среди всех их богатств терзают страх и опасения перед нападениями грабителей.

3. ЖАЛОБА РИМСКИХ КОЛОНОВ

Надпись, найденная в селении Япулджан во Фригии. Середина III в.

<…> Нас чрезвычайно притесняют и позволяют себе вымогательтво те, кому надлежит оберегать государственное достояние. Проживая во внутренней части [провинции Азия] и не испытывая неприятностей ни от командующего военными силами, ни от кого иного, мы теперь пользуемся далеко не тем, чем должны были пользоваться в ваши счастливейшие времена: нас притесняют посланные в Аппию – они не обращают внимания на [ремонт] больших дорог; нас притесняют также солдаты и знатные люди в городе, ваши чиновники – они являются к нам и оставляют на произвол большие дороги, отрывают от наших работ, уводят быков, на которых мы пашем, позволяют себе злоупотребления при сборе податей; в результате всего этого мы терпим несправедливые обиды. Обо всем этом мы уже однажды обращались к Твоему Величеству, когда ты был префектом, с изложением всего происходящего <…>

Так как наша просьба не имела никакого успеха, с нас же грубо вымогают то, чего не должны вымогать <…> причем отбирается наш урожай, а страна приходит в запустение <…>

4. ПРЕДСКАЗАНИЕ О ЧУДЕСНОМ СПАСЕНИИ

Флавий Вописк Сиракузянин. Тацит, XV

Две мраморные статуи, в тридцать футов каждая, стояли в Интерамне, так как там, на собственной их земле, им были сооружены кенотафы. Но в эти статуи ударила молния и опрокинула их, так что они упали на землю, рассыпавшись на куски. В это время был получен ответ от гаруспиков, что когда-нибудь будет из их рода, по женской или мужской линии, римский император, который даст судей парфянам и персам, который подчинит римским законам франков и алеманнов, который не оставит во всей Африке ни одного варвара, который поставит наместника над тапробанами, который пошлет проконсула на остров Юверну, который будет творить суд у всех сарматов, который захватит все племена и сделает своей собственностью всю землю, омываемую Океаном, а затем вернет власть сенату, будет жить по древним законам, сам проживет сто двадцать лет и умрет без наследников. И совершится все это, говорили они, по прошествии тысячи лет с того дня, когда ударила молния и разбились статуи. Не очень любезно было со стороны гаруспиков сказать, что такой император появится через тысячу лет: ведь если бы они представили, что он явится через сто лет, пожалуй, возможно было уличить их во лжи…

Глава XXX

Религиозная жизнь в Риме (II–III вв.)

Следы уходящих богов. Один из авторов «Истории августов» сообщает, что в дни правления императора Коммода «на форуме были видны следы уходящих богов». Для римлян, которые верили в непосредственную человечность всего божественного, в то, что боги, похожие на людей, только более совершенные и могущественные, жили рядом, это был не художественный образ, а внушавшее страх и трепет реальное ощущение. Уход богов предвещал тяжелые времена и, быть может, даже гибель Рима.

Римское язычество в ходе своего развития оказалось тесно связанным с традицией государственности. Культ императора и культ Рима были не только религиозными, но и политическими стабилизаторами державы, объединяли разноязыкие народы империи.

Императорский культ. Римляне нарекли великого Юлия Цезаря Божественным. Со времени Августа центральное место в римской религии занимает культ императора. И раньше римляне имели обыкновение обожествлять своих выдающихся соплеменников и героев, но в императорском Риме обожествление монарха становится кульминацией государственной религии.

Император обожествляется как вселенский «отец», его уподобляют отцу богов Юпитеру, более того – отождествляют с ним. Возникает стройная система жреческой организации культа императора, соответствующих религиозных церемоний и празднеств. Культом императоров в Италии, а за ее пределами в колониях римских граждан ведали особые жрецы августалы, обычно избиравшиеся на год. По большей части это были вольноотпущенники. Занятие должности августала открывало им путь к административной карьере. Вскоре почитание императоров соединилось с культом Ромы, Конкордии, Меркурия и других богов.

Постепенно в культе императора все больше ощущаются восточные влияния. Император-бог выступает уже не «отцом», а единовластным повелителем, царем, живым главой богов и людей. Император Аврелиан, введя императорский культ Непобедимого Солнца, толковал Непобедимое Солнце как «спутника» и «хранителя» «господина Римской империи и вселенной». Император повелевал миром как бог. Императоры и их супруги изображались со всеми атрибутами высочайших богов: Септимий Север Юпитера, а его жена – Юноны, император Коммод – Геракла, а император Элагабал – Солнца. Все более широкое распространение получают культы императорских добродетелей и побед.

С превращением Рима в империю особое значение в системе культов приобретает поклонение богине Рима – Роме, олицетворявшей Вечный город, в котором видели божественное средоточие мира, объединителя вселенной, идеальное воплощение государственности. Поскольку Рим знаменовал собой Божественную Вечность, с ним были связаны культы Кроноса-Сатурна, бога времени и покровителя римлян, а также разнообразные формы обожествления вечности и времени – века, зона, года, различных временных циклов.

В сельской местности сохранялась вера в общинных богов. В Италии и в провинциях было очень много поклонников древнего римского бога Сильвана: вольноотпущенники, рабы, ремесленники создавали его специальные культовые коллегии. Стойким оставалось почитание семейных богов – ларов. Многочисленные варварские народы продолжали поклоняться тем же богам, что и их предки.

Однако старая римская религия, отличавшаяся определенной заданностью предписаний, строгостью ритуалов, постепенно перестала удовлетворять религиозные и эмоциональные запросы людей, храмы традиционных богов пустели. Зато новых и новых поклонников приобретали восточные культы.

Восточные культы. В Риме в I в. н. э. стремительно росло число приверженцев различных мистериальных культов – египетской богини Исиды, малоазийской Великой Матери, греческого Диониса, персидского Митры. Они отличались огромной эмоциональной насыщенностью, экзотичностью, таинственностью, способными довести верующих до состояния экстаза на земле, и сулили за пределами земного существования вечную жизнь и загробное блаженство. Сатирик Лукиан восклицал: Откуда появились у нас эти Апис, Корибант, Сабаций? Кто этот мидиец Митра, в персидском одеянии и с тиарой на голове? Он не знает ни единого слова на нашем языке и не понимает даже, когда с ним здороваются… Все это возможно было бы еще терпеть, боги. Но кто ты, собачья голова, египтянин, завернутый в тряпки? Что нужно этому пестрому быку из Мемфиса? А ему воздают божеские почести, у него есть оракулы и жрецы. Мне стыдно говорить о вас, ибисы, обезьяны, козлы и тысячи других смехотворных богов. Египтяне наводнили ими небо. Я удивляюсь, о боги, как вы можете терпеть, чтобы им воздали такие же, если не большие почести, чем вам!»

Римские боги не только «терпели» странных чужеземцев, но даже «роднились» с ними. Происходило слияние различных культов богов – процесс, весьма характерный для развития религий. В первых веках н. э. по мере расширения Римской державы, вхождения в нее новых племен и народов процесс этот, естественно, усиливается. Так, нередко «совмещаются образы римской Юноны, малоазийской Кибелы, египетской Исиды, галльских Матрон в единый культ Богини-Матери. Богиня судьбы Фортуна, обращенная к правосудию, предстает Фемидой, а к земледелию – Церерой, Деметрой и т. п.

Маги и чудотворцы. «Совмещение богов» не смогло, однако, уберечь римское общество от нарастания в нем духовной напряженности, неуверенности в завтрашнем дне, особенно в периоды политической и социальной нестабильности. Появилось множество людей, утверждавших, что они обладают сверхъестественными способностями, ибо «одержимы божеством». Римские юристы даже всерьез обсуждали вопросы, связанные с правомочностью лиц, впадающих в экстаз и пророчествующих. Новоявленные пророки, объявлявшие себя сыновьями различных богов, бесчисленные ясновидцы и чудотворцы бродили по дорогам империи, обещая излечить людей, сделать их счастливыми, спасти мир. Они смущали души легковерных, способствовали возникновению массовых психозов на религиозной почве.

В I в. н. э. особенной популярностью пользовался некий Аполлоний Тианский, считавший, что в него вселилась душа Пифагора. Рождение Аполлония, по легенде, было сопряжено с чудесными знамениями, с раннего детства он был наделен поражавшими людей способностями, которые еще больше развились благодаря тому, что Аполлоний строго следовал предписаниям Пифагора – питался только растительной пищей, носил льняную одежду, отпустил волосы, выполнял строгие моральные требования пифагореизма. Он постиг глубины и тонкости пифагорейского учения, затем много лет пробыл у индийских мудрецов, в результате чего приобрел огромные познания, дававшие, как считали его современники, ему власть над природой и людьми, их духовным миром. Для него не осталось тайн ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем. Аполлонию приписывали способность быть одновременно в нескольких местах, мгновенно прекращать эпидемии, воскрешать мертвых, изгонять злых демонов, исцелять. Его даже считали бессмертным. Аполлоний, как повествовала легенда, после своей смерти наставлял императоров Веспасиана и Домициана. Император Каракалла приказал воздвигнуть в его честь героон. Александр Север воздвиг в его честь стелу и ларарий. Императрица Юлия Домна поручила писателю Филострату описать жизнь Аполлония Тианского, и он это поручение выполнил. Роль Аполлония Тианского как чудотворца наталкивала на сравнение его с палестинским Христом. Поздние авторы уверяли, что Септимий Север почитал в храме совместно Юпитера, Аполлония Тианского и Христа. Один из писателей III в. ставил Аполлония Тианского выше Христа, что, разумеется, вызвало протест у отцов церкви.

Таким же боговдохновенным чудотворцем считался в то время и греческий писатель Апулей, автор «Золотого осла», слывший мистом – человеком, посвященным в мистерии. В императорском Риме мистериальные культы привлекали самые широкие слои населения – от аристократов до простолюдинов. О существе мистерий императорской эпохи известно мало. Апулей, приоткрывший завесу тайны над мистериями Исиды, сообщил очень кратко: «Достиг я рубежей смерти, переступил порог Прозерпины и опять вернулся, пройдя через все стихии; в полночь видел я солнце в сияющем блеске, предстал перед богами небесными и вблизи поклонился им». Человек мог быть посвященным в несколько мистериальных культов, это укрепляло» его уверенность в достижении будущего блаженства.

Суеверия приняли в Риме масштабы, угрожавшие нормальному существованию людей. Многие ожидали конца света и искали признаки его приближения в астрологии, гаданьях, различного рода предсказаниях, а спасения – у магов и чудотворцев, лжепророков. Историк Аммиан Марцеллин писал: «Они, отрицая существование высшего божества на небе, не позволяют себе, однако, ни выйти на улицу, ни пообедать, ни выкупаться раньше, чем из основательного рассмотрения календаря не узнают, в каком созвездии находится Меркурий или какую часть созвездия Рака занимает на своем пути Луна». Оживление суеверий в обществе всегда характерно для нестабильных времен. Вера в то, что можно с помощью магии, особенно обратившись к подземным богам и божествам, связанным с миром смерти, изменить ход событий, продлить или укоротить жизнь, заглушала страх. Повсюду распространялись слухи о призраках, вампирах, оживших статуях и т. п. Маги, астрологи, гадатели и колдуны процветали, обещая чудо и выманивая деньги, пользуясь доверчивостью измученных страхом людей.

Философия как религия. Эти грубые суеверия отталкивали интеллектуальную элиту, которая попыталась создать свою философскую религию неоплатонизм. Язычество в лице последних своих философов пытается конструировать монотеистическую религию, грезит о едином боге – Высшем разуме и Высшем благе, в соединении рационализма и мистики стремится дать великий синтез античного миросозерцания. Однако если вначале неоплатонизм по существу отвергал реальный мир и чувственные формы, то затем был вынужден, отказавшись от рациональных начал, склониться в пользу экстаза и чуда, причем доступных только избранным – единицам, достойным слияния с божеством. Не случайно неоплатоники Плотин, Ямвлих и другие почитались как чудотворцы и полубоги.

Из общенародной веры язычество превращалось в элитарную религию, на смену которой неизбежно должна была прийти другая, доступная всем, способная удовлетворить чаяния большинства, успокоить души и гарантировать спасение. Такой религией стало христианство.

Христианство после Павла. Совершая свой последний путь на Голгофу, Иисус Христос, как повествует Евангелие от Луки, вопрошал: «Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» Во время нероновых гонений на христиан погиб апостол Петр, которому Сын Божий завещал основать на земле церковь свою. Отсекли голову апостолу Павлу, пламенному проповеднику нового учения, утверждавшему, что «человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа».

Последователей Христа обвиняли в ненависти ко всему человеческому роду и предавали жестоким казням. Казалось, с христианством покончено. Да и что могли противопоставить мощи мировой империи беззащитные маленькие группы верующих в Христа? Однако события 60-х гг. I в. н. э. оказались не завершением, а лишь прологом того, чего меньше всего можно было ожидать, – превращения учения крошечной секты, возникшей в глухом иудейском захолустье, в мировую религию, пытавшуюся не только восторжествовать над империей, но и преобразить облик человечества…

О жизни Иисуса Христа и его учении мы знаем преимущественно из Нового Завета – части Библии, которую христиане считали письменным свидетельством заключения Богом нового союза (завета) с человеком, откровением, продолжающим Ветхий Завет. В Новый Завет входят четыре Евангелия (по-гречески «Евангелие» – благая весть). Их авторство приписывается апостолу Матфею, евангелисту Марку, евангелисту Луке, апостолу Иоанну Богослову, единственному из двенадцати учеников Христа умершему естественной смертью, остальные были казнены. Евангелия от Матфея, Марка и Луки называются синоптическими, так как охватывают «единым взглядом» («синоптикос» по-гречески) историю Христа. Евангелие от Иоанна раскрывает учение о Христе как о Логосе – Слове Божием. Оно начинается словами: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

В Новый Завет также входят Деяния апостолов, авторство которых традиция приписывает евангелисту Луке, и 21 Послание. Четырнадцать Посланий принадлежат апостолу Павлу (к римлянам; два – к коринфянам; к галатам; к ефесянам; к филиппийцам; к колоссянам; два – к фессалоникийцам; два – к Тимофею; к Титу; к Филимону; к евреям). Автором трех посланий является апостол Иоанн, двух – апостол Петр, одного – апостол Иаков, будущий креститель Испании; одного – апостол Иуда (не путать с Иудой Искариотом, будто бы предавшим Иисуса Христа).

Заключает Новый Завет Откровение Иоанна Богослова – Апокалипсис по-гречески. По преданию, оно было явлено Иоанну на острове Патмос, куда его сослал император Домициан. В Апокалипсисе в ярких образах представлена христианская эсхатология – учение о последних судьбах мира, конце света, о новом пришествии Христа, его победе над Антихристом и о Страшном Суде в конце времен. Слова Иоанна Богослова полны величайшего трагизма: «Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешавшись с кровью, и пали на землю, и часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела. Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью. И умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла. Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умирали от вод, потому что они стали горьки».

Канон Нового Завета, т. е. собрание книг, официально признанных церковью боговдохновенными, носящими священный характер, сложился во II–V вв. в жестокой идейной борьбе. За его рамками остались многие другие евангелия, послания, откровения, которые были отвергнуты церковью как не-истинные. Они получили название «апокрифы» (от греческого слова «тайный», «сокровенный»). Апокрифы имели широкое хождение среди христиан в первые века н. э.

Священное писание христиан – Библия, включающая Ветхий и Новый Заветы. Христиане почитают также и Священное предание, в состав которого входят Символ веры, решения вселенских и некоторых поместных церковных соборов, отдельные сочинения «отцов церкви».

В раннем христианстве менее всего следует искать систематизированное учение с догматикой и теологией. По Евангелиям, Иисус очень просто и далеко не всегда последовательно говорит о самом важном – Боге и человеке, о том, какими принципами надо руководствоваться, чтобы обрести спасение. Эта простота и великая любовь, исходящая от Иисуса, обращали к нему сердца людей, прежде всего «простых», не способных мудрствовать, жаждущих не понять разумом, а принять душой божественную любовь.

Более всего притягивал людей сам Иисус, искупивший, согласно христианской вере, своими страданиями человеческие грехи, распятый и воскресший. В нем была сокрыта великая сила христианства, устанавливавшего через непосредственную, живую, личную, никогда не прерывающуюся связь между Богом, воплотившимся в человеке, т. е. ставшим таким же, как каждый из живущих на земле, и этим каждым. Сосредоточивший в себе все божественное могущество и поэтому превосходящий всех языческих богов, христианский Бог выступал и как живой страдающий человек, понятный и близкий любому. Он прошел мучительный жизненный путь и умер позорной рабской смертью на кресте. Измученная плоть Христа не напоминала блистающие физической красотой тела языческих богов, но роднила его со всеми жалкими, больными, терзаемыми несчастьями, болезнями, социальной несправедливостью. Незаметная жизнь Христа, протекавшая в основном на глазах учеников и немногих жителей провинциальной Иудеи, была так не похожа на потрясавшие воображение деяния языческих богов, но она содержала великий духовный смысл, который и делал его Христом.

Обращение каждого отдельного человека к христианскому Богу было всегда актом индивидуальной веры и собственного выбора, изменявшего саму духовную суть человека. Ибо избравший Христа обретал надежду на спасение, личное бессмертие и царство Божие. Самый последний раб мог почувствовать бесконечную силу божественной любви и благодати. В этом личностном характере веры была великая сила, которая и помогла христианству в конце концов победить другие религии, соперничавшие с ним на заре его существования, а в исторической перспективе – стать одной из трех мировых религий наряду с буддизмом и исламом.

Апостол Павел говорил: «А мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, а для эллинов безумие. Для самих же призванных, иудеев и эллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость». И спасение через распятие Мессии знаменовало собой разрыв с религиозными представлениями римского, античного мира, да и с древней иудейской религией тоже. Христианский Бог избрал «немудрое мира», чтобы «посрамить мудрых», и «немощное мира», чтобы «посрамить сильное». Более того – «и незаметное мира и уничиженное, и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значущее». Христианская религия возникла как религия отверженных, как религия бесправных, тех, кто был изгоями римского мира – рабами, инородцами, всеми, терпевшими поражения в жизненной борьбе. И путь христианства к тому, чтобы стать мировой религией, был долгим и трудным.

Соперники христианства. Во II в. происходит окончательное размежевание между христианами и иудеями. Напомним, что римская администрация и интеллектуальная элита долго не различали их, рассматривая христианство лишь как одну из иудейских сект. Но уже в первом Послании Павла к фесаллоникийцам говорилось о противостоянии христианства иудаизму: «Ибо вы, братия, сделались подражателями церквам Божиим во Христе Иисусе, находящимся в Иудее, потому что и вы тоже претерпели от своих единоплеменников, а те от иудеев, которые убили Господа Иисуса и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся, которые препятствуют нам говорить язычникам, чтобы спаслись, и через это всегда наполняют меру грехов своих…»

Размежеванию между христианами и иудеями способствовало вспыхнувшее в Иудее восстание, руководимое Симоном Бар-Кохбой (Сыном Звезды). Симона иудейские священники называли «князем Израилевым» и мессией. Поначалу его поддержали и отдельные христианские общины, которые, однако, вскоре от него отошли. Что могло быть общего между мятежниками и теми, кто уже проповедовал смирение и считал обязательным подчинение любой власти!

Несмотря на долгое сопротивление восстание Бар-Кохбы было подавлено римлянами, а древняя столица иудеев Иерусалим – разрушена. На развалинах был воздвигнут город Элиа Капитолина. Начались гонения и на иудейскую религию, что также способствовало разрыву христианства с иудаизмом. В христианской литературе того времени все чаще звучат антииудейские высказывания. Между представителями двух религий разгорелась полемика, которая привела отдельных христианских авторов и целые общины даже к отрицанию Ветхого Завета.

Христианству в первые века н. э. противостояли, кроме иудаизма, гностицизм, мандеизм, манихейство, митраизм.

Гностицизм возник в I в. н. э., т. е. одновременно с христианством, на Ближнем Востоке или в Александрии. Получил свое название от слова «гносис» («знание», «познание» по-гречески). Гносис рассматривался его сторонниками как главное связующее звено между богом и человеком. Гностики пытались объединить иудаизм, персидское учение зороастризма, вавилонские и египетские религиозные учения, отчасти – греческую философию. Они считали, что мир предельно удален от бога, что Дух и Материя – два противоположных, не способных сблизиться начала. Гностик Феодот, пытаясь «ясно» изложить свое учение, сформулировал цепь вопросов, на которые человек должен получить ответ через гносис: «Кто мы, кем стали, где мы, куда заброшены, куда стремимся, как освобождаемся, что такое рождение и возрождение и т. д.».

В гностицизме различают христианское и языческое течения. Находки рукописей на берегу Мертвого моря в Кумране и в Наг-Хаммади в Египте во второй половине 40-х гг. нашего столетия дали возможность уточнить знания об учении гностиков, но основные его положения были хорошо известны из сочинений ересиархов и полемических произведений христианских авторов. Гностики и помыслить не могли, чтобы высший совершенный бог мог создать столь несовершенный, закосневший в материи и тьме мир. Так, гностик Василид помещал между высшим богом и миром 365 ипостасей. Мир представлялся ему творением низшего бога – Иеговы. Человек, – считал он, – порождение тьмы, влюбленной в свет, но отвергнутой и навеки ненавидящей его, однако выплеснувшей в человеке его отображение. Человек – центр мира, ибо еще до земного человека был человек космический – Антропос. Он-то и есть истинный человек. Бог послал людям Спасителя, однако это не богочеловек, а Святой Дух, имеющий лишь иллюзорный человеческий облик. Божество не может быть унижено до плоти. Христос распинаемый – лишь призрак, уазнимый на кресте, а подлинный божественный Христос проносится через все небесные слои – зоны – и сливается с божественной полнотой – плеромой. Гностики утверждали, что только «знающийся с подлинной правдой истории освободится от власти первоначал, сотворивших наш мир». Гносис освобождает и спасает человека.

Мандеисты, будучи последователями гностиков, считали главным в существовании мира борьбу между светом и тьмой, но бога мыслили не как дух, а как божественную жизнь. Эта секта до сих пор сохранилась на побережье Персидского залива.

Из гностико-христианской среды вышел Мани, основатель манихейства, проповедовавший в III в. в Персии. Он считал себя «последним пророком» после Зороастра, Будды и Христа. Мани учил о «трех временах», первое из которых характеризуется противостоянием двух основополагающих начал – добра и зла, света и тьмы. «Второе время» приносит смешение этих принципов. Свет – благой отец – порождает матерь жизни, а та, в свою очередь, – первочеловека. Первочеловек вступает в сражение с гидами мрака, но они захватывают его в плен. Для очищения космоса и спасения первочеловека Бог посылает «дух живой». Когда свет будет окончательно освобожден от материи, наступает «третье время» – мировая эпоха торжества добра – и остатки материи будут сожжены мировым огнем. Мани полагал, что до него Бог послал на Землю своего сына Иисуса Христа, но это был лишь призрак, даровавший людям знание – «гносис» – и тем самым «спасавший» их. Манихейство не только противостояло христианству, но и оказывало на него определенное влияние, породив в нем различные еретические течения, в частности средневековых павликиан, богомилов, катаров. Мани был казнен, а его учение в Поздней Римской империи и в Византии преследовалось государством и христианской церковью.

Христос и Митра. Одним из могущественных соперников христианства было религиозно-этическое учение – митраизм, получившее имя от древнего ирано-индийского бога Митры. Подобно тому, как сложилась легенда о Христе, за много столетий до нее возникла легенда о Митре. Рассказывали, что первыми увидели Митру пастухи, пасшие скот. Он вышел из камня, лежавшего на берегу реки под священной смоковницей, обнаженный, в фригийской шапке, с ножом в одной руке, с пылающим факелом в другой. Обрезав ножом листья смоковницы, он сплел из них себе одежду и утолил голод смоквами.

Первым подвигом Митры еще до того, как его увидели пастухи, считалась схватка с солнцем. Победив его и надев на голову побежденного лучезарный венец, в котором тот совершает свой путь по небу на колеснице, он заключил с ним договор и обменялся рукопожатием. Митра – это бог «договора» и «дружбы». Само его имя на древнеиндийском означает «друг». Главный подвиг Митры – это длившаяся многие годы схватка с первым появившимся на земле существом – быком.

Одолев быка, Митра отнес его на плечах в пещеру, но бык вырвался и убежал в луга. С помощью еще одного своего друга, пса, Митра выследил быка и снова загнал его в пещеру, где принес в жертву.

В основе митраизма лежит идея борьбы сил света и тьмы, добра и зла в космическом масштабе. В конечном счете одержит победу Митра. Вобрав в себя представления религий Месопотамии и Малой Азии, Митра стал мыслиться создателем природы, воплощением Логоса, судьей, определяющим на том свете судьбу каждого, небесным отцом, встречающим смертных как блудных сыновей в своем сверкающем жилище на восьмом небе. Если добрые дела перевешивали, то душа умершего оставалась на небе, если же перевешивали дела злые – демоны уносили душу грешника в подземное царство, к князю тьмы, где ее ждут тысячи мук.

Митраисты, так же, как христиане, верили во второе пришествие своего бога в последний день мира, когда Митра спустится на землю, отделит добрых от злых и, вновь принеся в жертву небесного быка, как это уже было в начале мира, даст испить праведникам напиток из жира со священным вином. После этого землю охватит небесный огонь, который испепелит всякое зло, и наступит вечная блаженная жизнь.

С митраизмом римляне познакомились в Малой Азии, в то время, когда они вели там войну с Митридатом, имя которого означает «данный Митрой». В начале империи последователи Митры появились во всех четырех частях Римской империи, особенно много их было в римских легионах. Богослужения их проводились в подземных помещениях, подобных той пещере, где был убит небесный бык. В культе Митры существовали семь ступеней посвящения, и каждой из них соответствовали одежды и маски – воронов, львов, быков… Эти ступени соответствовали семи сферам, через которые должна была пройти душа, чтобы достичь восьмого неба. Общим же для всех митраистов было «соблюдение правды». Каждый должен был прежде всего избегать лжи, ибо она – оружие князя тьмы.

Поначалу и христиане совершали свой культ в катакомбах, но только лишь в страхе перед преследованиями. Выйдя же на свет божий, они потешались над митраистами, хлопающими в своих подземельях руками, как крыльями, подражающими карканью, рычащими аки львы. Но в организации христианских и митраистских общин было много общего. Во главе их стояли лица, ведавшие имуществом и деньгами верующих. И те и другие не вступали в брак. Так же устраивались совместные трапезы, имевшие тот же смысл мистического соединения с Богом, с той лишь разницей, что митраисты, допущенные к этому причащению, приобретали степень льва.

На протяжении нескольких столетий между митраистами и христианами шла борьба, изобилующая трагическими эпизодами. Один из них – попытка александрийского патриарха Георгия воздвигнуть христианский храм на развалинах митреума, окончившаяся его гибелью (361 г.). Десять лет спустя тот же «подвиг» был повторен и в Риме префектом города христианином Гракхом, разрушившим митреум, казнившим жреца Митры и зарывшим его труп в митреуме, чтобы осквернить священное для верующих место. Но римская аристократия в массе своей оставалась верна Митре, ему сочувствовал и император Юлиан Отступник. Но самым действенным и испытанным средством борьбы было сближение с враждебной религией. В IV в. и христиане уже обращались друг к другу «возлюбленный брат во Христе», как до них митраисты – «возлюбленный брат в Митре».

Общим для христиан и митраистов стал день рождения бога, рождество – 25 декабря.

Постепенное вытеснение христианством гностических и мистериальных культов. Этот процесс был обусловлен сложным комплексом-причин, из которых важнейшей является та, что в основе христианства лежало достаточно точное историческое предание. Христос – воплотившийся Логос – имел человеческий облик и реальную биографию, он пребывал в реальном, а не чудесно-магическом мире. И по форме христианство было простой и понятной религией: культовые его обряды не содержали ничего пугающего, как, например, обряды культа Митры. Сосуществование верующих христиан, их объединение в общины создавало теплую атмосферу заботы друг о друге, заглушало тревогу и чувство одиночества. Важную роль в победе христианства сыграло то, что Христос был богом всех. Перед его лицом не было ни раба, ни господина, ни эллина, ни иудея, в то время как культы Диониса и Орфея оставались по преимуществу эллинскими, Митры – персидскими, Исиды и Осириса – египетскими. В христианстве не было той философско-теологической сложности, которая отталкивала от гностических учений, и того разъедающего душу и сознание дуализма, которым отличались учения, вышедшие из Персии.

Христианский Бог был бесконечно могуществен, высок, но в то же время не отделен от человека. Он – спаситель человека и податель благодати, но он и высшее существо, с которым можно поделиться горестями, которому можно раскрыть душу и помолиться. Христианство не разъединяло, а объединяло человека и Бога, всех верующих, и каждый член христианской общины чувствовал себя более защищенным в жестоком мире. Христианская религия обещала личное бессмертие и наступление царства Божиего, а в условиях, когда нарастали ожидания конца света, предчувствия тысячелетнего царства Божиего (хилиастические, милленаристские ожидания), вносила светлую надежду в человеческие сердца.

Важнейшую роль в победе христианства сыграло и то, что постепенно укрепилась его организация – церковь, которая искала союза с государством и в конце концов обрела его, освятив формулу «Один Бог на небе, один господин на земле».

Первые общины христиан. Возникшие в Иудее и на Востоке, во второй половине I в. они, однако, уже появились в Риме и на территории Италии. Эти общины были очень демократичными. Входившие в них называли друг друга «братьями» и «сестрами». Христиане собирались для совместной молитвы и имевшей священный смысл трапезы. Еще только вырабатывались формы культа и повседневного поведения христиан, которые должны были строго следовать евангельским заветам. Общины были связаны между собой, направляли друг другу посланцев и письма. Каждый член общины мог рассчитывать на сочувствие и помощь всех остальных.

На ранних этапах последователями Христа становились люди из социальных низов. Христиане проповедовали Святую Бедность, осуждали стяжательство, накопительство, собственность. Ведь их божественный наставник учил, что богатому войти в царствие небесное труднее, чем верблюду пройти через игольное ушко. Однако постепенно в общины христиан стали вступать и состоятельные люди, своей благотворительностью способствовавшие обогащению первых христианских объединений, члены которых нередко совместно владели имуществом.

Сплачивали христиан и эсхатологические ожидания скорого второго пришествия Христа и конца света, необходимость держать свою веру и собрания в тайне, так как римское государство преследовало христиан.

В общине совершались древнейшие христианские таинства – магически-культовые обряды – крещение и причащение хлебом и вином, символизировавшими плоть и кровь Господню. Таинства были призваны содействовать нисхождению Божественной благодати на верующего. Постепенно число таинств увеличилось до семи, включив еще и миропомазание, исповедь, церковный брак, елеосвященство, священство (посвящение в священнослужители).

Харизматические лидеры христиан и возникновение церкви. Вначале харизматическими лидерами христиан были апостолы, но постепенно руководителями христианских общин становятся старейшины – пресвитеры. Их помощниками были диаконы. С укрупнением христианских общин, накоплением ими собственного имущества, расширением круга деятельности появляется необходимость не только в собственно религиозном наставничестве, но и в административно-хозяйственном руководстве. Функции духовного пастыря и распорядителя всей жизнью общины, в том числе и хозяйственной, берет на себя епископ. Начинает складываться церковная иерархия. Значительную власть в своих руках концентрирует епископ общины крупного города, религиозного центра. Образуется клир – особый слой, объединяющий священников, епископов, священнослужителей низших ступеней, которых называют клириками.

Во II в. укрепляется дисциплина в общинах, на их основе создаются устойчивые религиозные структуры, ориентированные не на временное существование в ожидании эсхатологической катастрофы, а на постоянное пребывание в земном мире. Общины превращаются в элементы особой религиозной организации – церкви, объединяющей духовенство и мирян на иерархических основаниях. Впоследствии церковью стали называть и здания, где отправляется христианский религиозный культ, со специально выделенным местом для молитвы и алтарем. Однако в самом главном понимании церковь в христианстве – это мистическая община, объединяющая всех верующих, ныне живущих, некогда живших и будущих.

Апологеты. Во II в. христианство еще только начинало систематизировать основы вероучения, вырабатывать догматику. В разных общинах и социальных слоях элементы христианского учения весьма отличались друг от друга. Богословское обоснование христианства и его защита от нападок со стороны многочисленных противников было осуществлено апологетами (защитниками). Они пошли по пути, обозначенному еще предтечей христианской теологии Филоном Александрийским, – пытаясь соединить богословие с греческой философией.

В центре внимания апологетов оказывается учение о Христе-Логосе. Юстин Мученик считал, что Логос был посредником между Богом и миром. Климент Александрийский, обреченный на изгнание во время преследований христиан, предпринятых императором Септимием Севером, стремился обосновать рациональность веры, утверждая, что вера и знание имеют одну божественную природу. Ориген Александрийский попытался создать целостную теолого-мировоззренческую систему христианства. Он также выступил против Цельса – образованного язычника, критиковавшего христианство. Ориген был человеком увлекающимся, и философские рассуждения подчас уводили его далеко от догматов вероучения к ереси.

Большим авторитетом пользовался латинский апологет Тертуллиан. По началу язычник, он позже принял христианство и стал страстным и бескомпромиссным защитником. Тертуллиан осуждал язычество, греческую философию и римскую цивилизацию. Христианскую веру он считал абсолютно истинной и не нуждающейся в подкреплении разумом. Тертуллиан утверждал: «Сын Божий распят; мы не стыдимся, хотя это постыдно. И умер Сын Божий; это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно. И после погребения воскрес; это несомненно, ибо невозможно». Упрощая это и подобные ему изречения Тертуллиана, средневековые богословы приписали ему слова: «Верую, ибо абсурдно» и руководствовались ими в защите чистой, «не испорченной разумом» веры.

Гонения против христиан. Во II и III вв. накал полемики между христианами и их противниками нарастал. По мере распространения христианства и увеличения числа ее приверженцев все чаще раздавались обвинения их в чудовищных грехах, вплоть до ритуальных убийств детей и разнузданных оргий. Так, некий ритор, выступая против христиан в сенате в присутствии императора Марка Аврелия, заявил: «То, что рассказывают о посвящении завербованных ими людей, столь же отвратительно, сколь общеизвестно. Неофиту приводят мальчонку, целиком вываляв его в муке, чтобы легче ввести неосторожного человека в обман. Малыша зверски убивают ударами, которые наносит новообращенный, думающий, будто протыкает без всяких последствий кучу муки. Затем – ужасно говорить об этом – они с жадностью вылизывают кровь и делят между собой растерзанные члены. Такова жертва посвящения, принесенная по их сговору. И осознание совершенного преступления обеспечивает их взаимное молчание».

Римское языческое общество, терпимо относившееся ко многим чужеземным религиям, резко осуждало христианство и в течение трех веков подвергало жестоким гонениям его последователей. Христианская традиция насчитывает десять гонений, связывая их с императорами Нероном, Домицианом, Траяном, Марком Аврелием, Септимием Севером, Максимином Фракийцем, Децием, Валерианом, Аврелианом и Диоклетианом. На самом деле их было гораздо больше.

И не только император-чудовище Нерон травил христиан собаками и превратил живых людей в пылающие факелы, освещавшие сады в то время, как сам устроил игрища в цирке, но и просвещенный философ-стоик Марк Аврелий только за один раз отправил 48 христиан на арену цирка на растерзание диким зверям. Дело не в личных качествах императоров, а в том, что они видели в христианстве силу, угрожавшую устоям империи. И хотя от Христа исходил призыв «отдать Богу Богово, а кесарю кесарево», христиане первых веков н. э. резко отрицательно относились к языческому Риму, к империи и были убеждены, что Рим расплатится за свои злодеяния. В Апокалипсисе Рим был представлен в образе чудовищной блудницы в багряном одеянии с «семью головами и десятью рогами», которой была уготована гибель вечная.

Христианская вера запрещала своим приверженцам участвовать в отправлении культов каких-либо иных религий, а большинство событий в римской общественной жизни было связано с необходимостью принесения жертв римским богам и с поклонением императору-богу. Христиане отказывались в этом участвовать, что вызывало не только недоверие к ним властей, но и ненависть толпы. Толпа нередко выступала и инициатором преследований христиан. Тертуллиан с горечью восклицал: «Если Тигр выходит из берегов, если Нил не орошает полей, если разыгрываются природные силы и происходят землетрясения, если вспыхивают болезни и мор, – один только слышен крик: христиан – львам!» Во все времена толпа обвиняет в своих бедах тех, кто ей непонятен и не по нраву. Чистая жизнь христиан, их готовность жертвовать жизнью во имя своей религии только распаляли гнев их преследователей.

По империи учинялся тотальный «розыск» христиан. Повсюду создавались специальные комиссии, перед которыми жители империи должны были давать отчет в своих религиозных убеждениях. Главы семейств в специально установленные дни в обязательном порядке приносили жертвы языческим богам и изображениям императора. В случае исполнения этих обрядов им выдавался документ о благонадежности, если же кто-то отказывался принести жертвы, его арестовывали и пытали. Арестованного, подтвердившего, что он христианин, казнили. Наиболее мужественные христиане – а их было немало – сами представали перед властями, гордо произнося: «Я христианин», и принимали мученическую смерть. Но были и такие, которые отрекались от веры, – отступники, «жертвы». Мучеников, принявших смерть за веру, почитали особо, считая «свидетелями Господа», его избранниками. Мощам мучеников, местам их погребения приписывалась способность совершать чудеса, исцелять больных. Последние гонения на христиан в 303–311 гг. церковь назвала «эрой мучеников».

Скрываясь от преследований, христиане собирались в катакомбах – подземных помещениях, природных или искусственно сооруженных. В Риме до наших дней сохранилась целая система катакомб. Наиболее широко известны катакомбы святого Себастьяна – военного командира, христианина, казненного при императоре Диоклетиане. Такие подземные «города» были в Александрии, Неаполе, Сиракузах и других городах империи. В катакомбах происходили богослужения, здесь же, в стенных нишах, находились и захоронения христиан.

Стены катакомб иногда украшали фресковыми росписями – первыми свидетельствами христианского искусства. Очень часто росписи носили символический характер. Например, изображение пророка Даниила во рву символизировало Христа, его воскрешение и спасение души. Рыба тоже была символом Христа, так как в греческом прочтении это слово содержало начальные буквы слов «Иисус Христос Божий Спаситель». Символика христианского искусства основывалась на том, что христианство – религия экзегетическая, т. е. религия толкования. Каждое слово, каждое явление, каждая вещь, каждое изображение помимо явного смысла имеют и сокрытые смыслы, отражающие множество божественных значений. Эти смыслы могут быть раскрыты с помощью толкования, снимающего «покров за покровом».

В то время очень распространенным было изображение Доброго пастыря – юноши с овцой на плечах, – известное еще в классическом греческом искусстве, но переосмысленное в христианстве. Добрый пастырь – символ божественной любви Бога к человеку, символ Христа, заботящегося о своей пастве. В то же время овца – символ искупительной жертвы Христа и в то же время христианин, находящийся в надежных руках Спасителя.

Во втором десятилетии IV в. эра мучеников закончилась, для христианства наступила эпоха соборов и ересей, борьбы за «церковь торжествующую».

Тексты

1. СВИДЕТЕЛЬСТВА РЕЛИГИОЗНОЙ БЛАГОНАДЕЖНОСТИ

Греко-римские папирусы времени императора Деция

Городским уполномоченным по пожертвованиям и жертвоприношениям от Аврелия Л…циона, сына Феодора и Пантоминиды из того же города.

Я всегда приносил жертвы и совершал жертвенные возлияния богам: так же и теперь, перед вами, во исполнение повелений совершаю возлияние, курю фимиам перед алтарем и ем освященное мясо вместе с моим сыном Аврелием Диокором и моей дочерью Аврелией Лайдой.

Прошу подтвердить это вашей подписью.

В год первый императора Гая Мессия Квинта Траяна Деция, благочестивого, счастливого, божественного, 20-го числа месяца пауни [14 июня 250 г.].

Комиссии по жертвоприношениям селения Неса от Аврелия Диогена, сына Сатаба из деревни Александра Неса, 72 лет, с рубцом над правой бровью.

Как всегда я приносил жертвы богам, так и сегодня, в вашем присутствии, согласно эдикту я окурил алтарь фимиамом, совершил возлияния и съел священное мясо; и я прошу вас подтвердить это вашей подписью. Будьте всегда счастливы.

Аврелий Диоген представил настоятельное прошение.

Я, Аврелий Сир, подтверждаю, что Диоген принес жертвы вместе со мной.

В год первый императора Гая Мессия Квинта Траяна Деция, благочестивого, счастливого, божественного, во 2-й день месяца епифи [26 июня 250 г.].

2. МИСТЕРИАЛЬНЫЕ КУЛЬТЫ

Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел, XI, 10–11

Тут движется толпа посвященных в таинства – мужчины и женщины всякого положения и возраста, одетые в сверкающие льняные одежды белого цвета; у женщин умащенные волосы покрыты прозрачными покрывалами, у мужчин блестят гладко выбритые головы; земные светила великой религии, они потрясают медными, серебряными и даже золотыми систрами, извлекая из них пронзительный звон. Наконец высшие служители таинств; в своих узких белых льняных одеждах, подпоясанных у груди и ниспадающих до самых пят, несут они знаки достоинства могущественнейших богов <…>

Вскоре показалась и процессия богов, соблаговоливших воспользоваться человеческими ногами для передвижения. Вот наводящий ужас посредник между небесным и подземным мирами, с величественным ликом, то темным, то золотым, высоко возносит свою песью голову Анубис, в левой руке держа кадуцей, правою потрясая зеленой пальмовой ветвью. Сразу же вслед за ним – корова, ставшая на дыбы, воплощенное плодородие всеродительницы богини; неся ее на плечах, один из священнослужителей легко и красиво выступал под блаженной ношей. Другой нес закрытый ларец, заключающий в себе нерушимую тайну великого учения. Третий на счастливое лоно свое принял почитаемое изображение верховного божества; не было оно похоже ни на домашнее животное, ни на птицу, ни на дикого зверя, ни даже на самого человека; но, по мудрому замыслу самой необычностью своей возбуждая почтение, – лишь сущность неизреченная высочайшей веры, сокрытая в глубоком молчании. Сделано оно было из ярко блестевшего золота следующим образом: это была искусно выгнутая урна с круглым дном, снаружи украшенная дивными египетскими изображениями. <…>

И вот подходит миг свершения обещанных мне всемилостивейшей богиней благодеяний, приближается жрец, несущий мне назначенное судьбой спасение, держа в правой руке, точь-в-точь как гласило божественное обещание, прекрасный систр для богини и для меня – венок, клянусь Геркулесом, заслуженный.

3. ОБРЯД КРЕЩЕНИЯ В РИМЕ В НАЧАЛЕ III в.

Апостольская традиция, XX–XXI

Когда намечены те, кто должны получать крещение, изучается их жизнь <…> После чего, когда они отобраны и отделены, каждый день возлагается на них рука, чтобы благословлять их.

С приближением дня крещения епископ благословляет одного за другим, убедившись, что они чисты <…> Тем, кто должны получить крещение, предписывается вымыться в пятый день недели <…>

Те, кто должны креститься, постятся в пятницу и в субботу собираются в одном месте согласно воле епископа. Им приказывают молиться и преклонять колена. Бпископ возлагает на них руку и повелевает всякому чужому духу удалиться от них и больше никогда не возвращаться. После молитвы он дует им в лицо, крестит им лоб, лицо и, наконец, велит им встать.

Они бодрствуют всю ночь, слушая чтение и наставления <…> При крике петуха первый раз молятся над водой. Пусть то будет вода в источнике или падающая сверху. Да будет так, если только нет тому никакой помехи. Если есть срочная и непременная необходимость, пусть приносят воду, какую найдут. Пусть разденутся. Первыми крестите детей. Все, кто в состоянии отвечать за себя, пусть отвечают. За всех, кто не в состоянии, отвечают родители или кто-нибудь из семьи. Крестите затем мужчин и, наконец, женщин, которые распустили волосы и сняли свои украшения из золота и серебра: никто да не сойдет в воду, неся на теле что-нибудь чуждое.

Глава XXXI

Римские интеллектуалы в мире власти: от Плиниев до Плотина

Дядя и племянник. Эпоха империи в сфере литературы, искусств и наук – время подведения итогов, своего рода каталогизации взлетов человеческой мысли, поисков и открытий за целое тысячелетие. Власть, стремясь отгородиться от некомпетентности, дилетантизма и хищничества времени республики и создания великой Средиземноморской державы, нуждалась во всесторонне образованных людях. И интеллектуалы шли навстречу власти, обретая с ее помощью высокое общественное положение и досуг, необходимый для литературных и научных занятий.

Уже Цезарь выдвигал и поддерживал талантливых людей, не считаясь с их происхождением. При нем начали свою разностороннюю деятельность Витрувий и Страбон. При Августе выдвинулись Ливий, Вергилий, Гораций и Овидий. При его ближайших преемниках Юлиях-Клавдиях были приближены к власти Веллей Патеркул и Сенека. Тогда же впервые проявил себя выходец из Северной Италии, сын римского всадника Гай Плиний. Занимавший скромную должность префекта вспомогательного фракийского отряда, он был переведен в Рим, где 30 апреля 59 г. в присутствии императрицы Агриппины участвовал в освящении канала, выведенного из Фуцинского озера. Тогда же он наблюдал солнечное затмение.

И в дальнейшем Плиний совмещает военно-административные и научные занятия. Одно назначение следует за другим. По долгу службы ему приходиться жить в Египте, Испании, в Нарбоннской и Белгийской Галлиях. И все время, свободное от службы, – на корабле, в повозке, в носилках, в бане – он посвящает чтению и диктовке рабам-скорописцам. На ходу рождаются труды «Книга о метании дротика с лошади», «О жизни Помпония Секунда в двух книгах», «Германские войны в двадцати книгах», «Изучающий красноречие в трех книгах», «История от смерти Ауфидия Басса в тридцать одной книге», «Сомнительные изречения в восьми книгах», «Естественная история [или, точнее, «Изыскание природы»] в тридцати семи книгах». До нас дошло лишь последнее из названных сочинений.

Природа во всем ее разнообразии рассматривается Плинием как данность, обусловившая человеческую жизнь и развитие культуры. Такое понимание природы исключает традиционную веру в богов, мелочно следящих за людьми и вмешивающихся в их дела. Истинными и вечными божественными структурами являются Небо, обнимающее живую и неживую природу, и всевидящее Солнце. Люди, созданные этой природой и, одновременно, ее часть, должны следовать законам природы, а не собственным пагубным страстям. Делая уступку имперской идеологии, проводником которой он был, Плиний допускает божественную природу принцепсов, следующих законам природы и действующих на благо людям. Из их числа исключены изверги рода человеческого Сулла, Тиберий, Нерон.

Этот философский подход в понимании природы и божества странным образом сочетается у Плиния с некритическим отношением к народным суевериям и всякого рода россказням, типа сообщения о религиозных слонах и людях с одной ногой, развивающих при беге огромную скорость и скрывающихся под этой же ногой в жару.

«Естественная история» – грандиозный свод сведений о достижениях всех наук и искусств: ботаники, зоологии, астрономии, медицины, скульптуры и живописи, поскольку все они занимаются изучением природы или используют природные материалы. Для создания этого труда Плинию пришлось изучить две тысячи сочинений, перечень части которых он приводит в первой книге. Так мы узнаем, как много было написано финикийцами, греками, этрусками и римлянами и для нас безвозвратно утрачено. Древнегреческие мыслители ценили в научной деятельности глубину и оригинальность мышления, осуждая многознание. Плиний не был глубоким мыслителем, но его многознание принесло человечеству неоценимую пользу.

В доме Плиния Старшего под его присмотром рос племянник, рано потерявший отца. Плиний Младший восхищался трудолюбием и подвижничеством дяди, хотя и не отличался той же жадностью к знаниям. Но и он видел целью своей жизни служение империи и «малому отечеству» – североиталийскому городку Комо, помощь родным и друзьям. Прославившийся при Домициане как оратор, он был приближен ко двору Нервой, а при Траяне занял высокое общественное положение: был консулом, ведал водоснабжением и канализацией столицы. В конце жизни Плиний Младший был назначен управителем провинции Вифинии и показал себя надежным исполнителем воли императора.

Свой досуг Плиний Младший заполнил благотворительностью и литературными трудами. Сохранилась переписка Плиния с Траяном и его письма к друзьям, из которых встает яркая картина эпохи – экономическая, политическая и духовная жизнь Италии, нравы двора и высшего общества, картины природы. Но главный герой писем сам автор, человек образованный, законопослушный, сентиментальный и не лишенный тщеславия.

Тацит. Само имя этого историка – Тацит – «молчаливый» – может показаться псевдонимом, настолько точно оно характеризует вынужденное, трагическое состояние мыслящего человека при террористическом режиме. Однако это имя подлинное и в полном виде звучит Корнелий Тацит. Род Корнелиев принадлежал к числу наиболее древних патрицианских родов. Но Тациты среди Корнелиев неизвестны. Будущий историк принадлежал к провинциальной знати Галлии, и детство его прошло на границах империи, в Белгике, где Римская империя противостояла варварскому миру, а устои римской власти и римской государственности подвергались постоянным испытаниям и угрозам.

Политическая карьера будущего историка в Риме была вполне успешной. При Веспасиане он стал членом влиятельной Коллегии двадцати, при Тите – эдилом, при Домициане – членом жреческой Коллегии пятнадцати, созданной для наблюдения за Столетними играми 88 г., при Нерве – консулом, в 112 г. – проконсулом Азии.

Сразу же после окончания консульства Тацит публикует свое первое литературное произведение, посвященное деятельности родственника – полководца Агриколы, много сделавшего для укрепления римской власти в Британии, в то время как император Домициан творил жестокости и приписывал себе заслуги других. И еще одно произведение Тацита – «Германия» – имеет отношение к судьбам империи, ведь германцы были ее главными противниками. Тацит «примеривает» возможность противостояния Рима германцам и приходит к неутешительному выводу, что германцы имеют шансы на победу, поскольку они сохранили свои доблести, а римляне их утратили. Описанный Тацитом быт германцев являл римскому читателю резкий контраст римской распущенности.

Так, при чтении о целомудрии германских женщин, которые «живут, не зная порождаемых зрелищами соблазнов, не развращаемые соблазнами пиров», у римлянина перед глазами всплывала картина гладиаторских боев, большими любительницами которых были римские матроны, или скабрезных представлений мимов, или римских пиров, длившихся до утра, с участием римских женщин. Эта целевая установка преподать на германских примерах уроки нравственности развращенным римлянам была источником многих допущенных историком ошибок. Германия Тацита не соответствует Германии, предстающей при археологических раскопках.

Главные произведения Тацита – это «Анналы», охватывающие период от смерти Августа до 68 г., и «История», описывающая события 69–96 гг. С позиций римского патриота, страстного приверженца Римской империи Тацит подвергает уничтожающей критике преемников Августа, развязавших жесточайшие преследования истинных носителей римского духа, римской доблести. Создавая образы жертв тирании – Тиберия, Калигулы, Нерона, Тацит обрушивает гнев на их палачей, закрывая глаза на заслуги, которые имеют те или иные принцепсы как опытные администраторы и военачальники.

Все труды Тацита публицистичны. Ему оказалось не под силу соблюсти провозглашенный им же принцип написания истории «без гнева и пристрастия». И это не его вина, ибо любой историк, даже стремящийся быть предельно объективным, всегда человек своего времени и человек определенной культуры, в которой он воспитался и сформировался. Как исследователь истории Тацит несопоставим ни с Фукидидом, ни с Полибием. Историческая картина в его сочинениях несколько смещена из-за «римского патриотизма» Тацита. Он не в состоянии понять народы, не желающие безропотно склонить головы перед могуществом Рима. В каждом неримском народе ему видится нечто чуждое и недоброе. Так, армян он характеризует как неверных и ненадежных, греков представляет ленивыми, эгоистичными, распущенными. Специальный очерк Тацит посвящает евреям, считая их потомками прокаженных, а их религию – «гнусной и бессмысленной». Только к германцам и галлам он относится положительно, но и в этом случае преувеличивает «дикость» и первозданную неотесанность этих племен.

Тацит первым из римских авторов описал гонения на христиан. Он предчувствовал, что в новой религии рождается опасный соперник империи, и это свидетельствует о его исторической прозорливости. Но то, как он оценивает преследования, которые обрушил на христиан Нерон, – аморально по существу и странно для противника тирании. Будучи убежденным, что христиане не повинны в поджоге Рима (а именно такое обвинение послужило поводом к началу гонений и расправы), Тацит считает их заслуживающими кары за «гнусное и постыдное» суеверие. Великий Тацит, не раз поднимавшийся до вершин объективного исторического повествования, в данном случае оказался в плену римских предрассудков.

Иосиф Флавий. Литература, искусство и образование Рима выросли на греческом фундаменте. Латинский алфавит возник из греческого. Театр Плавта и Теренция – из театра Менандра. У истоков римской исторической мысли стоял Полибий. Эпос и лирическая поэзия римлян подпитывались родниками, имя которым Гомер, Гесиод, Алкей и Сапфо. Когда Вергилий в знаменитом отрывке сообщает о «других», которые достигли совершенства во всех искусствах, кроме искусства управлять, оставленного римлянам, он явно имеет в виду под этими другими греков. И это давало покоренным римлянами грекам преимущество по сравнению с другими насильственно включенными в империю народами, возводило их в ранг младшего партнера. Поэтому во времена принципата греки редко вспоминали, что расцвету своей культуры они обязаны Востоку, и третировали восточных людей, чувствуя себя виликами (управляющими) в восточных поместьях римского народа. Это не могло продолжаться вечно. Восток должен был напомнить Риму, кто есть кто. И это сделал еврейский писатель Иосиф бен Матафия, принявший после освобождения императором из рабства его родовое имя Флавий.

А имел ли он право выступать как защитник интересов всего Востока, как апологет третируемой римлянами древней восточной культуры? Иосиф Флавий принадлежал к иудейскому жречеству, корни которого восходят к тому времени, когда у греков не было Гомера и они еще не заимствовали у финикийцев алфавитное письмо. Иосиф Флавий был, таким образом, носителем культурно-религиозной традиции, более древней, чем греческая, ибо если даже включить в греческий ареал крито-микенскую цивилизацию, она моложе той, к которой возводили свои истоки евреи – к Аврааму, выходцу из шумерского Ура, и к Моисею, якобы овладевшему египетской мудростью и превзошедшему ее.

При этом надо отметить, что Иосиф выполнял свою миссию с согласия римских властей и при их прямой поддержке. Он получил римское гражданство и государственную субсидию для работы над историческими трудами. Римские императоры, не раз получавшие на Востоке болезненные уроки, пожелали выслушать и другую сторону, а не черпать воду из того греко-египетского источника, каким пользовался Тацит. Трактат Иосифа «Против Апиона» полемически направлен против этого источника. Разоблачая клевету о том, что евреи потомки прокаженных, изгнанных фараоном из Египта, историк приводит высказывания знатоков древнеегипетской и шумеро-вавилонской исторической традиции Манефона и Бероса, тем самым сохранив их для нас. Главные труды Иосифа «Иудейская война» и «Иудейские древности», также пропитанные полемикой с современной ему греческой публицистикой, в то же время являются плодом глубокого знакомства с классической греческой историографией и философией. У Фукидида он заимствует тезис, что до Троянской войны греки не совершили чего-либо значительного и бродили по своей покрытой лесами стране как дикари, а у Платона – объяснение, почему греки забывали о своих культурных достижениях и каждый раз начинали с нуля: природные катастрофы, которых не знал более стабильный восточный мир. Чтобы включить судьбы своей родины в общеисторическое полотно, Флавий использует и греческую эллинистическую литературу – труды Полибия, Николая Дамасского, Страбона.

Иосиф не смог реабилитировать в глазах римлян вклад Востока в создание общесредиземноморской цивилизации. Новые восстания иудеев в период «золотого века» Антонинов перечеркнули его героические усилия. Рим в лице Адриана окончательно отвернулся от Востока, отдав свои симпатии Греции и ее культуре. Но то, чему сам Иосиф явно не придавал особого значения, то, что в великолепно написанной им картине состояния Палестины до Иудейской войны было лишь незначительным мазком, поставило его, второстепенного историка, на уровень таких гигантов, как Геродот, Фукидид и Полибий.

Еще один парадокс, каких немало в судьбах античного наследия. В главных своих трудах Флавий упомянул мимоходом Иоанна и Иисуса, которых он лично не мог знать, ибо родился около 37 г., но мог слышать о них от своих учителей. Сообщение Флавия об Иисусе как о реальном человеке, бросившем вызов римским властям и иудейскому жречеству, вызвало критику христианских читателей Флавия. Им не понравилось, что он не назвал Иисуса мессией и сыном Божиим, и они написали свое суждение на полях рукописи Иосифа, а последующие переписчики включили эту маргинальную заметку в текст, к великой радости недавних неумеренных критиков христианства, доказывавших, что весь текст об Иисусе – поздняя вставка, и, значит, Иисуса не существовало, поскольку о нем не знал ни один из древнееврейских авторов. Ныне обнаружена неиспорченная позднейшими поправками рукопись Иосифа, и доводы вульгарных атеистов рассыпались, как карточный домик.

Иосиф писал об Иисусе в то самое время, когда Тацит, живописуя гонения Нерона на христиан, назвал их веру гнусным суеверием, и тогда же, когда еврейские раввины в Талмуде рассказывали об Иисусе как выродке, сыне Марии и римского солдата Пантеры. Противников христианства объединила ненависть к его основателю, в реальном существовании которого они, разумеется, не сомневались. Правдивое свидетельство Иосифа, ставшее основополагающим в научной истории христианства, возвысило Флавия уже в древности. Один из основателей церкви, Иероним, назвал его «греческим Ливием». Иосифа усердно читали и на христианском католическом Западе, и на православном Востоке. Он был первым античным историком, с трудом которого познакомились в Древней Руси.

Флор. В годы правления Адриана в Риме жил Луций Анней Флор, гуляка, завсегдатай злачных мест столицы, автор лирических стихов и едких эпиграмм. Одна из них была посвящена Адриану, и тот, в духе либеральной эпохи, откликнулся на нее тоже эпиграммой, отхлестав Флора словами, а не розгами, как поступили с другим «строптивцем» – Гнеем Невием. Флору принадлежит небольшой по объему исторический труд, которому суждено было стать одним из самых читаемых исторических произведений в эпоху Средневековья, ибо Рим в нем был представлен в ярких образах, что делало историю живой и привлекательной. Среди восторженных читателей Флора был великий поэт и гуманист Франческо Петрарка. В одном из писем он сообщал: «Цветущая краткость [игра слов: «флорус» по-латыни «цветущий»] Флора воодушевила меня на поиски Тита Ливия».

Сочинение Флора интересно не только художественным изложением римской истории от Ромула до Августа, не только блестящими историческими портретами, но и осмыслением судеб Римской империи. Мысленно представив себе римский народ как бы человеческим организмом, Флор рассмотрел его в рамках тех естественных периодов, которые проходит человек от рождения до смерти: младенчество, юность, зрелость, старость. Развитие Рима от Пунических войн до Августа – это сама юность империи и как бы «некая мощная зрелость». Период от Августа до Траяна Флор характеризует как время, когда из-за бездеятельности цезарей народ «как бы одряхлел и перекипел», а время Траяна – как вторую молодость, когда старость империи, если можно так выразиться, «зазеленела возвращенной юностью».

Флор таким образом раскрывает тайну империи, и не только римской. Расширение территории постоянно питает ее. Прекращение процесса завоеваний, чем бы оно ни оправдывалось, гибельно для империи. Империя может жить, лишь постоянно тренируя мускулы, расширяясь, подчиняя своей державной воле все новые и новые территории и народы. Приостановка завоеваний, считал Флор, – это одряхление, за которым неминуемо следует смерть империи, ее распад.

Светоний. Современником Флора был Гай Светоний Транквилл, родом из Африки, личный секретарь Адриана, прославивший себя «Жизнеописаниями двенадцати цезарей». Флор в своем сочинении умышленно опустил время от Августа до Траяна. Светоний представил его в форме биографий, добавив жизнеописания Цезаря и Адриана.

Труд Светония – культурно-исторический документ большого значения, поскольку он оживляет детали придворной и обыденной жизни, мимо которых прошел Тацит, сосредоточившийся на общих исторических и психологических проблемах. Светоний изложил «времен минувших анекдоты», всевозможного рода слухи, заботясь о занимательности изложения, предпочитая ее истине. Но тем не менее он сумел из этого «дурно пахнущего» материала сложить нечто, читаемое с интересом, хотя и далекое от истории в ее строгом понимании. Последователями Светония в эпоху поздней Античности стали «Писатели истории Августов», а в Средние века – авторы «жизнеописаний королей».

Серьезной утратой для науки было почти полное исчезновение созданных Светонием биографий римских интеллектуалов, поэтов, ораторов, историков, философов, грамматиков. В отличие от биографий цезарей, их жизнеописания не заинтересовали читателей Средневековья. Труд Светония перестали переписывать, и он почти полностью утрачен.

Плутарх. Легенда утверждает, что «лучший» римский император Траян, равно как и его преемник Адриан, прислушивались в «трудах государства» к наставлениям греческого писателя Плутарха, долгое время бывшего главой администрации захолустного городка Херонея в Беотии. Что могло привлечь властителей вселенской империи в размышлениях греческого провинциала? История Плутарха прекрасно доказывает: мудрость политического деятеля и моралиста не находится в прямой связи со степенью приближения к центру власти.

Плутарх родился в конце 40-х гг. I в. н. э. и прожил около семидесяти пяти лет. Большую часть своей жизни он с удовольствием провел в своей родной Херонее, прославленной до этого лишь одним, но чрезвычайно важным событием – именно близ этого города в 338 г. до н. э. произошла жестокая битва между греками и македонянами, в результате которой Греция навсегда потеряла свою независимость, попав сначала под власть воинственного северного соседа – Македонии, а затем, по собственному выражению Плутарха, «под калигу римлян». Четыре столетия, казалось бы, достаточный промежуток времени, чтобы притупилась боль унижения у покоренного народа. Однако Греция духовно не покорилась. Когда император Нерон, совершавший в 66–67 гг. путешествие по земле эллинов, пообещал дать Греции полную свободу, она очнулась от векового политического оцепенения. Бросив искру надежды, венценосный любитель театральных представлений возбудил жар в сердцах греков, возжаждавших возродить величие классической древности, вернуть значение Эллады времен Перикла. Этот общественный энтузиазм пришелся на годы юности Плутарха, и он на всю жизнь сохранил неиссякаемую любовь к большой родине – Греции и к малой родине – Херонее, ничем не примечательному месту, казавшемуся ему самым прекрасным на земле.

При императоре Веспасиане надежды греков на свободу были грубо растоптаны. Плутарх, как и многие другие греческие интеллектуалы, воспринял это стоически. Он понимал, что Греция не может освободиться от римского владычества, которое могло быть деспотичным, как при Веспасиане, или просвещенным, как при Адриане, но всегда выражалось в попрании прав греков. Херонейский мудрец был реалистом, и выход он стал искать не на гибельном пути вооруженной борьбы против римлян, а пытаясь изменять политику и общественные нравы к лучшему, «притом берясь за дело спокойно и осмотрительно». Плутарх был прирожденным моралистом и воспитателем. Нравственные наставления пронизывают многие сочинения этого плодовитого автора, написавшего более 250 произведений в различных жанрах. Но славу, пережившую тысячелетия и не померкнувшую до наших дней, Плутарх стяжал своими «Сравнительными жизнеописаниями», которыми зачитывались и в позднеримскую эпоху, и в Средние века. Европа эпохи Просвещения, Великой французской революции и «золотого» XIX в. во многом познавала античность через образы, созданные Плутархом.

Итак, греческий писатель признавал за римлянами первенство в искусстве управления народами, однако в основе этого искусства он усматривал моральные основания, вытекающие из космических принципов мироустройства. Греки эти моральные основания не только философски осмысливали, но и воплотили в своей истории, в лучших ее героях. Для Плутарха очевидна неразрывность прошлого и настоящего Греции и Рима. Вслед за великим Полибием он утверждал, что цивилизованный мир – детище единой греко-римской истории. Плутарх, однако, меньше всего был склонен описывать ее «монументальную поступь», его увлекал человек. Герои его «Сравнительных жизнеописаний» – не плоские фигуры, а живые люди с многогранными характерами, описанные тонко, живо, остроумно, но в то же время явленные в своей исторической типичности.

В «Сравнительных жизнеописаниях» параллельно даются биографии великих греков и великих римлян: Тесея и Ромула, Ликурга и Нумы, Демосфена и Цицерона и т. д. В первом случае сопоставляются основатели государств, во втором – великие законодатели, в третьем – крупнейшие ораторы. (Всего до нас дошло сорок шесть парных биографий, часть жизнеописаний была утрачена.) Плутарх не стремился создавать историю, его интересовал человек, и прежде всего – «человек политический», т. е. человек в мире власти и общественно значимых деяний.

Античная литература и до Плутарха знала биографический жанр, но идея парного сопоставления жизнеописаний впервые была реализована писателем из Херонеи. Ему удалось блестяще воплотить столь органичные для античной ментальности представления о «двоичности», «близнечности» героев, уходящие корнями в миф, – вспомним братьев Диоскуров, Ахилла и Патрокла, Ромула и Рема. Плутарх, сопоставляя героев-«двойников», добивается убедительного доказательства единства греко-римской исторической судьбы.

Плутарх любил рассказывать не только о деяниях, но и о «мелочах», делавших изображения его героев живыми, – например, об укрощении Александром Македонским свирепого коня Буцефала, о косноязычии в молодости и мучительных тренировках в красноречии будущего великого оратора Демосфена, о заявлении Цезаря, что его жена «вне подозрений», и т. п. Многие известные нам изречения знаменитых людей древности дошли до нас благодаря Плутарху, как, например, фраза Александра Македонского: «Если бы я не был Александром, был бы Диогеном», или Цезаря: «Лучше быть первым в провинции, чем последним в Риме».

Клавдий Птолемей. Полтора века минуло с тех пор, как Цезарь, осажденный во дворце Птолемеев, поджег египетский флот и заодно с ним Александрийскую библиотеку. Рукописи горят… Но неистребима жажда знаний. Во времена императора Адриана в той части александрийского храма Сераписа, которую называли «Крыльями Канопа», занял наблюдательный пост юный астроном, чтобы не покидать его ни на одну ночь на протяжении 40 лет. В имени этого человека первая часть от цезарей Клавдиев, вторая – от царей Птолемеев. Это был грек, римский подданный, истинный наследник александрийской науки.

Храм Сераписа в 381 г. разрушили фанатики-христиане, но место наблюдений Клавдия Птолемея запомнили. Византийский ученый Аполлодор в VI в. здесь переписал высеченную Птолемеем надпись о его астрономических открытиях. Главный астрономический и математический труд Птолемея «Большое построение» византийцы не сохранили, но имелся его арабский перевод под названием «Альмагест». Он дошел в Западную Европу в XII в. и оказался для католической церкви «манной небесной», ибо Птолемей отверг гипотезу о Солнце, как центре планетной системы, поставив в центр неподвижную Землю. Эту ошибку Птолемея использовали как меч в борьбе с передовой наукой, возродившей гелеоцентрическую теорию Гиппарха. Оценивая значение труда Птолемея, известного под именем «Альмагест», современный астроном пишет: «А давайте попробуем представить себе, читатель, что бы произошло, если бы рукопись “Альмагеста” погибла бы в огне пожара… Страшно подумать, но все же попробуем. Мы не узнали бы ничего (или почти ничего) о наблюдениях вавилонян, о работах Гиппарха и самого Птолемея. Не было бы звездного каталога – до самого Улугбека! Не было бы теории движения Солнца, Луны, планет».

Немногим уступает по значению другой труд Птолемея «География», являвшаяся для европейцев учебником более полутора тысячелетий. Птолемей вычислил сам (или привел вычисления других ученых) широты и долготы 8000 населенных пунктов от Лондиния (Лондона) до Борисфена (Ольвии), описал страны Европы от Гибернии (Ирландии) до Танаиса (Дона) – восточной границы Европы. Птолемею уже известны некоторые славянские племена. По имени венедов он называет часть Балтийского моря Венедским заливом, упоминает сербов, а названные им ставаны, свовены, буланы – это славяне, словены, поляне. В «Географии» Птолемея впервые появляется река Ра (Волга), поныне известная под этим именем в мордовском языке (Рав).

Кажется, последним из написанных Птолемеем сочинений была «Оптика», состоявшая из пяти книг. И эту науку александриец поставил на прочный математический фундамент, введя в нее наблюдения над преломлением света в различных средах. «Оптикой» Птолемея пользовались византийские и арабские ученые. На латинском языке этот труд появился в XIII в.

Аппиан. При императоре Антонине Пие был завершен и обнародован труд другого александрийца Аппиана «Римская история». О личности этого замечательного писателя мы почти ничего не знаем, поскольку его автобиография утрачена. Известно лишь то, что он одно время был адвокатом фиска, а в конце жизни – прокуратором Египта. Историю Рима Аппиан излагает по иному принципу, чем предшественники, прослеживая, как каждая из составных частей империи вошла в Римскую державу. Пять книг из двадцати четырех посвящены «Гражданским войнам». Это единственное дошедшее до нас связное изложение последнего бурного столетия римской Республики. Оно отличается вдумчивостью, объективностью, психологизмом в оценках исторических персонажей. Аппиан один из немногих историков древности, уделяющих внимание экономике и социальным отношениям. К сожалению, не сохранились заключительные книги, посвященные истории Египта, и обещанный во «Введении» обзор экономического, военного и финансового состояния империи. «Римская история Аппиана свидетельствует о том, что традиции александрийской науки были живы не только в точных, но и в гуманитарных дисциплинах.

Гален. Младшим современником Птолемея и Аппиана был Гален из Пергама, последний великий медик античного мира. И он прошел александрийскую научную школу, однако практическую деятельность как хирург начал сначала в пергамской школе гладиаторов, а затем в Риме (161–166). Начавшаяся на Востоке эпидемия чумы заставила его вернуться в Пергам. Во время своего последнего пребывания в Риме Гален был личным врачом императоров Марка Аврелия и Вера. Положение при дворе создали честолюбивому пергамцу необычайную популярность, увеличенную также его острой полемикой с другими медиками, которых он ни во что не ставил.

Гален доказал, что мозг является центром нервной деятельности человека и животных. Он был блестящим диагностом, умел быстро и точно распознавать любые болезни, чем вызывал зависть коллег, даже покушавшихся на его жизнь. Он внес немало новшеств в хирургию и сделал обычными предварительные эксперименты на животных, в частности на обезьянах. Этот римский врач создал учение о функциях органов человеческого тела, дал названия некоторым мышцам, сохранившиеся до наших дней, описал строение глаза.

Научное наследие Галена колоссально и в полной мере соответствует славе, которой он пользовался у потомков. Он написал 225 сочинений, каждое из которых состояло из многих книг. Его ум охватил не только все медицинские дисциплины, но также философию, грамматику, риторику, теологию. Из написанного Галеном сохранилось немного, но все же это 20 объемистых томов. Многие из сочинений Галена существуют в арабских, латинских и еврейских переводах.

Дион Кассий. К идее написания истории приходят по-разному – так же, как по-разному складываются судьбы историков и их трудов. Выходец из небольшого городка Никеи в Вифинии, охваченный, подобно многим людям того бурного времени, мистическими настроениями, послал Септимию Северу свое сочинение о снах и предзнаменованиях. Император ответил вежливым письмом. Прочтя его, Дион Кассий уснул, и во сне ему явилось божество, повелев писать историю. Следуя этому указанию, он написал историю Коммода и послал ее тому же адресату, и опять получил от него благодарственное письмо. Так книга за книгой была написана «Римская история» в восьмидесяти книгах – труд огромный, тщательный, отражающий собственные взгляды историка на судьбы Римской империи.

Современник Северов, создавших военную монархию, Дион Кассий был монархистом, ненавидящим всех республиканцев. Август, один из виновников расправы над Цицероном, не питал ненависти к своей жертве. Дион же относится к Цицерону со страстной антипатией, как к политическому преступнику. Рассказывая о приходе Августа к власти, он вводит, как это делали до него Геродот и многие другие историки античности, спор сторонников разных политических систем – республики и монархии. За восстановление республики у него произносит речь Агриппа, за установление единоличной власти ратует Меценат.

Может быть, спор о власти в присутствии и с участием Августа приснился Диону Кассию, и в этом случае это был вещий сон, основание которому давала реальность эпохи Северов. Империя неудержимо шла к неограниченной монархии, в которой видели панацею для ее спасения. Эта монархия стала реальностью через полвека после смерти историка, наступившей, когда ему исполнилось столько же лет, сколько им было написано книг. Нам неизвестно, читал ли их Диоклетиан, но он действовал так, словно его советником был Дион Кассий.

Смех и фантазия. В век Флавиев эпическая муза римской поэзии умолкает. Поэзия сближается с жизнью. Марциал, один из наиболее ярких поэтов того времени, наставлял: «То лишь читай, о чем жизнь может промолвить: “мое”. Здесь ни кентавров, ни Гарпий с Горгонами ты не отыщешь. О человеке одном наши страницы твердят». Эпиграммы Марциала едки по содержанию и отточены по форме. В них высмеиваются новые богачи и утратившие всякую мораль аристократы, обманщики-философы и юристы-крючкотворы, врачи-шарлатаны и неудачливые поэты.

Не с парадной стороны представлено римское общество и у современника Марциала поэта-сатирика Ювенала. Его темами тоже была чрезмерная роскошь богачей, бесстыдство и наглость выскочек, непонятливость провинциалов, суеверия, порочность римских женщин. Стихам Ювенала свойствен морализаторский тон, придающий им монотонную приподнятость, контрастирующую с резкими насмешками, которым он подвергает своих героев.

Во II в. Рим шел от победы к победе, и общество, и власть могли позволить смеяться над собой своим великим писателям.

Уроженец Малой Азии Лукиан, писавший по-гречески, создал особый литературный жанр – сатирический диалог. Беспощадный смех Лукиана разит все вокруг, развенчивает и философию, и религии (в том числе христианскую). Однако сатира Лукиана таит в своих глубинах боль за то социальное зло, которое подвергается осмеянию. Автору жалко людей, не всегда виновных в своих пороках, – их порождает сама римская жизнь, ибо «в Риме все улицы и площади полны тем, что таким людям дороже всего. Здесь можно получить наслаждение через все ворота – глазами, ушами, носом и ртом. Наслаждение течет вечным грязным потоком и размывает все улицы, в нем несутся прелюбодеяние, сребролюбие, клятвопреступление и все роды наслаждений; с души, омываемой со всех сторон этими потоками, стираются стыд, добродетель, справедливость, а освобожденное ими место наполняется илом, на котором распускаются пышным цветом многочисленные грубые страсти». Лукиана отличает буйная фантазия. Его герои спускаются в преисподнюю, возносятся на небо, путешествуют на Луну. Сочетание сатиры и фантастики делало сочинения Лукиана особенно привлекательными для разных слоев общества – их не только читали, но и пересказывали, сюжеты некоторых из них сделались поистине народными.

В 166 г. появился трактат Лукиана «Как писать историю». В годы Марка Аврелия и его соправителя Луция Вера вряд ли кого-либо могло удивить, что поучать историков взялся человек, не написавший ни одного исторического труда. В середине II в. римская историография находилась в таком состоянии застоя и деградации, что ее, казалось, можно было привести в чувство разве лишь с помощью острой и беспощадной сатиры. Лукиан, однако, не только высмеял духовное убожество современных ему историков, но и начертал позитивный идеал историографии, сформулировал ее теорию в соответствии с многовековой практикой создания исторических трудов.

Лукиан пытается выявить специфику исторического жанра, определить, какими качествами должен обладать историк, обрисовать особенности «историописания». Во времена Лукиана наиболее типичным было смешение истории с панегирическими восхвалениями. Выступая против этого, он писал, что «историю от восхваления отделяет не узкая полоса, а как бы огромная, стоящая между ними страна». Осознавая, что имеются причины, заставляющие историка отступать от истины, – страх перед власть имущими, надежда на вознаграждение с их стороны, неприязнь к тем, о ком он пишет, – Лукиан советовал историку считаться не с теперешними слушателями, а с теми, кто впоследствии обратится к его истории. Продолжая свои рассуждения об истории как воплощении истины, он писал: «Пусть разум уподобится зеркалу, чистому и блестящему и точному по центру, и каким оно восприняло образы вещей, таким пусть их покажет, не исказив в форме и цвете». В той же мере, в какой Лукиан не понимал технического несовершенства зеркала, он не догадывался, что сознание само по себе никогда не в состоянии дать адекватное отражение действительности, лишенное субъективной окраски и влияния среды.

Адвокат и философ Апулей был широко известен и как блестящий писатель, отдавший дань эротическим сюжетам (в качестве эротического писателя он был особенно читаем в последующие столетия, особенно в эпоху европейского классицизма). Вместе с тем его окружал флер таинственности, причастности к колдовству, магии, связи с подземными богами, чему в немалой степени способствовали некоторые загадочные страницы его сочинений.

В наиболее известном произведении Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» описаны невероятные приключения юноши, превращенного колдовскими чарами в осла. Герой «на своей шкуре» испытывает и тяжелейший рабский труд, и голод, и побои, становится объектом любовных притязаний, описанных весьма натуралистично. Изображение повседневной жизни перемешано на страницах романа с рассказами о магии, колдовстве, таинственных случаях, религиозных мистериях, что создает удивительную атмосферу, где нет границы между реальным и божественным мирами, между обыденностью и чудом, где все полно тайн и неожиданностей. Не случайно одна из новелл «Метаморфоз», повествующая об Амуре и Психее, воспринималась как фантастическая сказка и мистически истолковывалась как изображение союза Мировой Любви (Амур) и Души (Психея). Юноша-осел, отведав во время мистерии лепестков от роз богини Изиды, снова обретает человеческий облик. Посвящением в мистерии завершается его чудесное странствие.

Во II и III вв. особую популярность получают романы, в основном греческие, которые переводились и на латинский язык. Их сюжеты – любовь, путешествия, приключения, разбойничьи нападения, чудеса, колдовство, фантастические истории. Словом, в римское время люди интересовались тем же, что и сейчас.

Благородные герои романов боролись против злодеев, обидчиков бедных, защищали униженных обществом и жизнью. Литература такого рода удовлетворяла потребности массового сознания, утоляла чаяния «маленьких людей», отвлекала от горестей и невзгод повседневной жизни, переносила в чудесные и таинственные миры, творя сказку, дарующую краткое забвение.

Философы: император и раб. Философия стоицизма, родившаяся в Греции, органично вошла в систему римского миросозерцания. Рим особенно развил ее моралистические аспекты и создал оригинальное стоическое учение о человеке, который не должен зависеть от внешних обстоятельств жизни, стремиться к внешним благам богатству, славе, почести, телесной красоте, наслаждениям. Идеал мудреца-стоика – автаркия – полная самодостаточность, позволяющая без страха и с достоинством принять любую судьбу.

Этот идеал пытались осуществить лучшие из философов-стоиков – и те, что находились на вершине власти, и те, что были полностью бесправны и обездолены. Удивительно сходство учений двух философов-стоиков – императора Марка Аврелия и раба Эпиктета, но лишь на первый взгляд. Ибо, по их убеждению, человек одинаково подвержен несчастьям, независимо от того, имеет ли он власть или нет, богат он или беден, знатен или раб. Не социальное положение и не богатство определяют внутреннюю свободу человека. Если человек одержим жаждой земных благ, если он завидует другому, если ему все время чего-то не хватает, если он обвиняет других в своих бедах, – никакая власть не избавит его от этого самого страшного внутреннего рабства.

По самой своей природе человек одинок, его силы ограничены, он обречен на страдания, тело его подвержено болезням, но разум и дух роднят человека с богами. Никто не может властвовать над ним, если только человек сам не обречет себя на рабство духа своей безнравственностью, безволием и жаждой телесных благ. Достичь истинной свободы можно, лишь став мудрецом, живущим согласно с природой – своей собственной и мира.

Раб Эпиктет жил в крайней бедности, ходил в рубище, проповедовал свое учение только словами, которые никогда не записывал, как и Сократ. Его мысли сохранились в «конспектах» его учеников. Марк Аврелий был могущественным императором, талантливым полководцем, победителем, владел огромными богатствами. Но император считал раба своим духовным наставником. И оба они остро переживали несовершенство мира и человека.

Свои мысли Марк Аврелий запечатлел в сочинении «К самому себе», ибо он был чудовищно одинок. Марк Аврелий печально заметил: «Время человеческой жизни – миг; ее сущность – вечное течение; ощущение смутно; тело бренно; душа неустойчива; судьба – неизвестна; слава – недолговечна. Одним словом, все, имеющее телесную природу, подобно потоку, относящееся к душе – сновидению или дыму. Жизнь – борьба и странствие по чужбине; посмертная слава – забвение». Он учил, что разум и искусство разумной жизни предполагают исполнение своего долга, способность обрести внутреннее равновесие и стойкость души и довольствоваться делами, «согласными с добродетелью».

Философия стоиков Марка Аврелия и Эпиктета еще раз показала нарастание в римском обществе духовного кризиса, пессимизма и чувства безысходности. Стоики в поисках выхода обращаются к божеству. Высший бог, согласно учению стоиков, – мировой закон – Логос, выступающий как абстрактное безличное начало, управляющее вселенной. Несмотря на внешнее сходство стоицизма и христианства, философы-стоики Эпиктет и Марк Аврелий оставались убежденными язычниками. Император-стоик даже предпринял гонения на христиан.

Неоплатонизм. В III в., когда империя переживала тяжелейший кризис, утратили значение старые моральные и гражданские ценности. Неуместными казались и философские учения, говорившие о мировой гармонии. Разрушалась вера во вселенское предназначение Рима, теряло смысл служение империи и «римскому народу». Духовные свои устремления люди все больше связывали с религией в надежде на чудесное избавление от страданий. Жизненные начала греко-римского политеизма иссякали; чужие, странные боги утверждались в римских храмах, суля спасение. И когда император Юлиан, пытаясь возродить язычество, выделил в качестве главного культ Единого Солнца, этот бог очень мало напоминал Гелиоса времени греческих полисов.

Язычество в лице своих последних философов-неоплатоников Плотина, Порфирия, Ямвлиха и Прокла делает последнее усилие, стремясь в соединении рационализма и мистики дать величайший синтез античного миросозерцания. У стремившись к бесконечному, которое есть все и есть ничто, античная мысль оперлась на свое давнее оружие – диалектику, на абстрактные логические построения.

Неоплатонизм – учение, завершающее более чем тысячелетнее развитие античной философии, – был не просто обновленной философией Платона, как можно заключить из его названия. Он объединил и творчески переосмыслил различные направления античной мысли – и платонизм, и учение Аристотеля, и стоицизм, и пифагорейство, и тайные (эзотерические) доктрины, – а также создал сложную систему новой мифологии, развил магическую практику воздействия на божественный мир – теургию.

Основателем неоплатонизма был Плотин, который в 40-х гг. III в. после насыщенной приключениями жизни приехал в Рим и стал преподавать здесь философию. Как сообщает его ученик Порфирий, «учитель стыдился, что у него есть тело», – неоплатоники считали материальный мир и человеческую плоть тюрьмой, в которой страдает и томится дух, жаждущий освободиться от земных оков и возвратиться к своему божественному первоначалу. Но для осуществления этого человек должен стать ваятелем собственной души. Через много веков после Плотина великий итальянский скульптор и художник Микеланджело на вопрос, как он создает свои прекрасные статуи, ответил: «Отсекаю все лишнее». Подобный путь самосовершенствования души, выявления ее подлинной красоты предлагал и основатель неоплатонизма: духовная форма человека – душа – должна быть освобождена от всего, что ею не является. «Обрати свой взор, – наставлял Плотин, – внутрь себя и смотри; если ты еще не видишь в себе красоты, поступай, как скульптор, придающий красоту статуе: он убирает лишнее, обтачивает, полирует, шлифует до тех пор, пока лицо статуи не станет прекрасным; подобно ему избавляйся от ненужного, выпрямляй искривления, возвращай блеск тому, что помутнело, и не уставай лепить свою собственную статую до тех пор, пока не засияет божественный блеск добродетели».

Плотин учил, что бытие устроено иерархически, все существующее как бы образует пирамиду. Вершина этой пирамиды мировой иерархии – бог, который есть Единое и Благо. Единое порождает Ум и Душу. Вместе они образуют триаду, управляющую космосом. Материальный мир порождается в результате истечения (эманации) божественной энергии. Мир находится внизу мировой иерархии, ибо материя, из которой он создан, сковывает дух. Человек же должен научиться видеть вещественный мир, «дополняя физическое зрение духовным зрением». Подобно мифическому герою Линкею ему нужно своей мыслью проникнуть за телесную оболочку и «прочитать невидимую глазу формулу», составляющую истинную суть данной вещи, «схватить» ее чистую форму, внутреннюю, а не внешнюю. Эти чистые формы принадлежат высшему духовному миру, порождающему мир и жизнь и придающему видимой человеком реальности удивительное разнообразие и красоту: «Все здесь полно жизни и как бы вскипает. Это подобно потоку, исходящему из одного источника <…> Все тут мелодия, все – ритм».

Учение Плотина, облеченное в сложную философскую форму, пронизанное мистикой, было доступно лишь избранным. Язык неоплатоников постепенно превращался в таинственный шифр мудрецов.

Лекции Плотина были записаны его учеником Порфирием и названы «Эннеады» («Девятки»). Порфирий прокомментировал учение Плотина, расширил некоторые его разделы. Полагая, что главное для человека уподобиться божеству, он считал необходимым для мудреца вести аскетический образ жизни, воздерживаться от животной пищи, подавлять желания плоти и совершенствовать душу и разум. Порфирия как философа особенно увлекали проблемы логики. Его «Введение» в «Категории» Аристотеля стало главным учебником философии в поздней Античности и в Средние века.

О Плотине слагались легенды как о человеке святой жизни и мудреце, равном богам. Основателя сирийской школы неоплатонизма Ямвлиха считали чудотворцем, магом, способным вызывать богов и подчинять себе демонов. Ямвлих все больше уводил неоплатонизм в сторону мистики и магии. Он, по свидетельству современников, обладал властью над космическими силами благодаря неизреченным символам и способности обретать «священное обличие богов». Учеником Ямвлиха был император Юлиан Отступник, предпринявший последнюю трагическую попытку остановить наступление христианства и восстановить язычество в качестве государственной религии Римской империи.

История языческого неоплатонизма завершается деятельностью Прокла (V в.), руководителя философской академии в Афинах. Ему неоплатонизм был обязан превращением в завершенную систему воззрений. Прокл уделял больше внимания разработке философского метода, который в Средние века послужил фундаментом схоластики – особого типа религиозной философии, придававшей огромное значение логическим процедурам.

Неоплатонизм подводит своеобразный итог развития античной философии, преодолевает античный рационализм, отказываясь от разума в пользу мифа и экстаза, переживая их на высочайшей ступени духовного совершенства. Так мифологические основы античного мышления, претерпев многие метаморфозы, обретают философски рафинированное воплощение, одновременно и завершающее определенный этап интеллектуального развития человечества и открывающее перспективы, которым будет суждено осуществиться в другие эпохи. Впоследствии неоплатонизм был во многих своих аспектах воспринят христианством, оказал значительное влияние на религиозную и философскую мысль средневековой Европы, Византии, арабоязычного мира, питал натурфилософию Возрождения и пустил мощные побеги в культуре XIX и XX вв. – «Так Древо тайное Духовное растет душой одной из влажной Вечности глубокой, одетое миров всечувственной весной, вселенскою листвою звездноокой» (Вяч. Иванов).

Духовное состояние римского общества в первых столетиях н. э. и его культурная жизнь определялись тем, что это были века становления, укрепления, а затем и кризиса вселенской империи, универсализма как основного принципа мирового и социального бытия. Поиски места человека в этом универсализме составили основание культуры, в соответствии с ними она эволюционировала, что привело в конце концов к победе новой мировой религии – христианства.

Тексты

1. «ВСЕМУ АВТОР ДОЛЖЕН ЗНАТЬ МЕРУ»

Лукиан. Как следует писать историю, 5, 39–41

Правда, большинство думает, что не надо никаких наставлений в этом деле, так же как не надо уменья для того, чтобы ходить, смотреть или есть, и считает, что писать историю – дело совсем легкое, простое, доступное каждому, кто только может изложить все, что ему придет в голову. Но ты, конечно, и сам знаешь, мой друг, что это дело не из легких, и его нельзя делать спустя рукава; как и всякое другое дело в литературе, оно требует наибольшей работы мысли <…>

Итак, единственное дело историка – рассказывать все так, как оно было. А этого он не может сделать, если боится Артаксеркса, будучи его врачом, или надеется получить награду, за похвалы, содержащиеся в его книге <…> напротив, если он лично и ненавидит кого-нибудь, – общий интерес будет ему ближе, и истину он поставит выше личной вражды, и любимого человека не пощадит, если тот ошибается; вот в чем (я уже говорил) сущность истории, и тот, кто собирается заниматься ею, должен служить только одной истине, а всем остальным пренебрегать; вообще у него может быть только одно верное мерило: считаться не с теперешними слушателями, а с теми, кто впоследствии будет читать его книги.

Если же человек служит сегодняшнему дню, – его по справедливости можно причислить к шайке льстецов, которых история уже давно, с самого начала, отвергла так же, как гимнастика – косметику <…>

Итак, да будет мой историк таков: бесстрашен, неподкупен, независим, друг свободного слова и истины, называющий, как говорит комический писатель, смокву смоквой, а корыто – корытом, не руководящийся ни в чем дружбой или враждой, не знающий пощады или жалости, ложного стыда или страха, справедливый судья, доброжелательный ко всем настолько, чтобы не давать больше, чем он того заслужил, чужестранец, пока он пишет свой труд, не имеющий родины, не знающий никакого владыки, не мечущийся во все стороны в зависимости от чужого мнения, но описывающий то, что есть на самом деле <…>

Вообще историк должен быть похож в это время на гомеровского Зевса <…>

2. ФИЛОСОФСКИЕ ПОИСКИ ИСТИНЫ

Марк Аврелий. К самому себе: Размышления

II. 1. Поутру следует сказать себе: «Сегодня мне придется столкнуться с людьми навязчивыми, неблагодарными, заносчивыми, коварными, завистливыми, неуживчивыми. Всеми этими свойствами они обязаны незнанию добра и зла. Я же, после того как познал и природу добра – оно прекрасно, и природу зла оно постыдно, и природу самого заблуждающегося – он родной мне не по крови и общему происхождению, а по духу, я не могу ни потерпеть вреда от кого-либо из них – ведь никто не может вовлечь меня во что-либо постыдное, ни гневаться на родного, ни ненавидеть его. Ибо мы созданы для совместной деятельности, как и ноги, руки, веки, верхняя и нижняя челюсти. Поэтому противодействовать друг другу – противно природе, но досадовать на людей и чуждаться их и значит им противодействовать <…>

III. 15. Люди не знают, сколь многозначны такие слова, как «воровать», «сеять», «покупать», «бездействовать», «усматривать надлежащее»; для этого знания нужны не телесные очи, а некий другой орган зрения <…>

IV. 3. Люди ищут уединения, стремятся к деревенской тиши, к морским берегам, в горы. И ты также привык более всего желать этого. Все это, однако, говорит лишь о крайнем невежестве, ибо в любой момент ты можешь удалиться в самого себя.

V. 1. Если тебе не хочется подниматься чуть свет, то тотчас скажи себе: «Я встаю, чтобы приняться за дело человеческое. Неужели же я буду досадовать на то, что иду на дело, ради которого создан и послан в мир? Неужели мое назначение греться, растянувшись на ложе?» – «Но последнее приятнее». – «Так ты создан для наслаждения, а не для деятельности и напряжения сил? Почему ты не смотришь на растения, пичужек, муравьев, пауков, пчел, делающих свое дело и, по мере сил своих, способствующих красоте мира? Ты же не желаешь делать дела человеческого и не спешишь к тому, что отвечает твоей природе». – «Но ведь нужно и отдохнуть». – «Согласен. Однако природа установила для этого известную меру, как установила ее и для еды, и для питья» <…>

V. 121. Если кто-нибудь может с очевидностью доказать мне, что я неправильно сужу или действую, то я с радостью изменюсь. Ибо я ищу истину, от которой еще никто и никогда не потерпел вреда. Терпит же вред тот, кто упорствует в своем заблуждении и невежестве <…>

VI. 121. Скоро ты забудешь обо всем, и все, в свою очередь, забудет о тебе. <…>

VIII. 2. При каждом поступке задавай себе вопрос: Каково его отношение ко мне? Не придется ли мне раскаиваться в нем? <…>

XI. 5. Часто совершает несправедливость и воздерживающийся от какого-либо действия, а не только действующий.

3. ЖИЗНЬ – ТЕАТР

Плотин. Эннеады, III, 2, 15

Когда люди, существа смертные, в стройном порядке сражаются, обращая друг против друга оружие, – они делают это как бы забавляясь в борьбе-игре, они обнаруживают, что все человеческие заботы – забавы детские, и они показывают, что и в смерти их нет ничего страшного, что те, кто погибнет в войне или сражении, немного раньше получили то, что случится в старости, скорее, чем обычно, отходя и приходя вновь. Если, скажем, лишить их при жизни имущества, они могут понять, что и прежде оно им не принадлежало и что, когда другие завладевают им, их приобретение смешно, раз еще кто-то может похитить его у них; а если у них и не отнимут, то для них приобретение окажется хуже отнятия. И как будто на сцене театра, так следует смотреть на убийство, и на все смерти, и захваты города, и похищения; все это – перестановки на сцене, и изменения облика, плачи и рыдания актеров. Ведь здесь, в отдельных проявлениях этой жизни, не внутренняя душа, но внешняя тень человека и рыдает и печалится, как на сцене, по всей земле, повсюду устраивая себе театральные подмостки. Действительно, таковы дела человека, который считает жизнью только то, что в этой низшей и высшей сфере, и не знает, что, проливая слезы и пребывая в заботах, он – что дитя играющее. Ведь только с помощью того, что в человеке серьезно, следует серьезно же и заботиться и о серьезных делах; а в остальном человек – игрушка.

Глава XXXII

Римское право

Истоки. Римляне – народ, подаривший человечеству право. Правовым регламентированием были практически охвачены все стороны их жизни, общественной и личной. Римское право лежит в основе многих последующих систем права, вплоть до современных.

Римляне полагали, что есть законы божеские и законы человеческие. Вторые вытекали из первых. Соответственно, римляне делили право на два вида «fas» и «jus». Первый вид права определяется велением богов, но правовое осуществление этих законов боги тем не менее оставляли на усмотрение людей. Этим видом права руководствовались при заключении брака, усыновлении, а также при переделе земли, в международных отношениях, в вопросах, связанных с религиозным культом. Второй вид права составляли предписания властей и собственно суд. Толковали право высшие жрецы – понтифики. Между «fas» и «jus» не было противоречия: первая категория поддерживала вторую. Существовала также категория «nefas» – то, что противоречило «fas»: оскорбление богов, кощунство. Виновный в этих грехах посвящался богам, отдавался им на растерзание.

Сначала в семье единственным правовым субъектом (т. е. лицом, по закону имеющим все гражданские права принимать на себя юридические обязанности) являлся ее глава – «отец фамилии», власть которого была почти абсолютной, ибо он даже мог лишать жизни членов своей семьи, в которую входили не только кровные родственники, но и домочадцы, даже рабы. Однако постепенно, с усложнением структуры римского общества, усилением в нем собственно правовых основ, власть «отца фамилии» несколько ослабевает.

Еще во второй половине V в. до н. э. римлянам доводилось наблюдать на площадях своего города любопытные сценки: пять совершеннолетних граждан внимательно следили за тем, как трое совершали действие, похожее на таинственный обряд. Один человек передавал в руки другому какой-то предмет, а третий держал медные весы. Когда предмет оказывался в руках у нового владельца, он ударял куском меди о весы и отчетливо произносил формулу: «Я утверждаю, что эта вещь моя по квиритскому праву, она куплена на эту медь, взвешенную на этих весах». Таким образом совершалась законная сделка приобретения собственности, называемая «манципация». При этом передаваемый предмет мог служить лишь символом отчуждаемой и приобретаемой собственности, а медь – символом реальной оплаты, которая в полном объеме была произведена ранее. Такой порядок купли-продажи был установлен Законами двенадцати таблиц, древнейшими писаными законами римлян, которые легли в основу всего римского права, публичного и частного.

Они начинались словами: «Если вызывают на суд, пусть идет». В этих таблицах было впервые сформулировано юридическое понятие неограниченной квиритской собственности, охраняющейся римскими законами и государством. Нарушение права собственности влекло за собой суровые наказания, вплоть до смертной казни.

Римские граждане в принципе были равны перед законом. Запрещалось наделять какими-либо привилегиями отдельных лиц, а последнее постановление народа считалось обязательным для исполнения всеми. Это обеспечивалось и контролировалось римскими государственными органами и специальными магистратами, которые должны были стоять на страже законности и правопорядка, а также на страже личного достоинства каждого гражданина. Не случайно же смертной казнью карались не только кража собственности, но и сочинение «позорящей кого-либо песни». И сами ревнители закона при уличении в подкупе или сознательном нарушении установленной процедуры суда осуждались на смерть, а лжесвидетели сбрасывались с Тарпейской скалы.

Со времени принятия Законов двенадцати таблиц в середине V в. до н. э. правовое регулирование постепенно становится непреложным условием существования государства и осуществления прав римского гражданина. И если правовые нормы и законы менялись, развивались, неоднократно были приняты и отменены устаревшие, то отношение к праву как к основополагающей части римской государственной системы неизменно сохранялось и в республиканские, и в императорские времена. И не случайно последняя всеобъемлющая кодификация римского права была осуществлена через несколько десятилетий после того, как перестала существовать Западная Римская империя, а в самом Риме хозяйничали варвары, – при византийском императоре Юстиниане (527–565). Свод права становится тем важнейшим завещанием, которое Рим оставил миру.

Уважение к праву, наряду с религиозным благочестием и преклонением перед обычаями и установлениями предков, – важнейший элемент римского социального менталитета. Конечно, существовали различия между должным и действительным отношением к праву. Римляне желали и им предписывалось «жить по праву», однако в жизни так было далеко не всегда. Цицерон, например, отмечал, что нередко законы противоречат друг другу, а порой – справедливости и добру. Поэтому бывали случаи, когда ораторы, выступавшие в суде, защищали не букву закона, а дух справедливости. Но ведь понимание справедливости у разных людей могло не совпадать, что и приводило к нарушениям законов и к злоупотреблениям разными толкованиями справедливости.

Суд. Природа права. Римские граждане, как правило, разрешали возникающие между ними конфликты в суде. Это, конечно, касалось не личных ссор, а конфликтов, имевших общественно или частноправовой характер. Суд нередко превращался в публичное зрелище, арену состязаний ораторов и юристов в искусстве красноречия и в знании законов. Успех в суде повышал не только престиж публичных обвинителей и защитников в глазах римлян, но и их шансы на получение дополнительных голосов при выборах на магистратские должности. Основам права и составлению судебных речей обучали в школах, существовали и специальные учебные заведения. Огромный общественный резонанс получали процессы, имевшие политический оттенок. В них выступали такие блестящие ораторы, как, например, Цицерон – в процессе против Катилины, начавший одну из своих обвинительных речей словами, которые впоследствии знал каждый гимназист или школьник, изучавший латинский язык: «Доколе ты будешь, Катилина, злоупотреблять нашим терпением?»

Изменение формы Римского государства, установление в конце I в. до н. э. империи повлекли за собой и изменение характера и содержания права. Субъект этого права превращался из гражданина в подданного, исчезал принцип правового равенства. Менялся сам характер суда и наказания. Огромное число дел переходило из ведения назначаемых судей непосредственно к магистратам, что бюрократизировало процесс. Суды все реже становились публичными, усложнялась сама процедура судопроизводства. Она требовала уже не столько виртуозного владения словом, сколько манипулирования тонкостями юридической казуистики. Однако именно в императорскую эпоху римское право обретает свои классические формы, становится стройной системой.

Римляне считали, что право имеет природную, естественную основу. Это нашло отражение еще в легенде о втором римском царе Нуме Помпилии, которому приписывается разделение римского народа на сословия, учреждение жреческих и ремесленных коллегий, наделение римского народа важными правовыми установлениями. Мудрой советчицей в «правовой реформе» Нумы Помпилия была его жена – речная нимфа Эгерия. Она помогла ему связать законы природы и законы жизни человеческого сообщества. Римляне стали считать, что люди должны руководствоваться в своих отношениях природными нормами, т. е. тем, что соответствует естеству человека в мировом порядке. Цицерон, в частности, отмечал, что человеку природой дано различать добро и зло, а разум подсказывает ему, что справедливо, а что несправедливо. Природой человека определяется и право собственности, так как только она делает человека свободным, не зависящим от других. К врожденным установлениям относился, по мнению Цицерона, и империй – полнота власти магистратов, ибо без власти народ превращается в дикую толпу.

Римляне считали, что чувство необходимости права как регулятора человеческого сообщества так же органично для людей, как религия. Право выросло из обычаев, а обычаи основывались на порядке мирового разума, управляющего природой. Мировой разум – это божественный закон, из которого вытекают законы человеческие, которые должны иметь в виду добродетель и общую пользу. Итак, в философском смысле, естественное право – это надгосударственное, идеальное, всеобщее право, присущее всем людям и каждому человеку по их природе. Оно лежит в основе всех других видов и частей права, которых любящие точные и детальные определения римляне насчитывали немало.

Гражданское право. Главную часть римского права составляло гражданское, или цивильное право; оно и было первоначально собственно римским правом, т. е. правом римских граждан, квиритов. Его дополняло общенародное, или «право народов, первоначально еще называвшееся перегринским, т. е. относящимся к чужеземцам, ибо предназначалось не римскому народу «populus», а иноязыким народам, племенам – «gentes». На русском языке, в котором оба латинских слова передаются как «народ», это различие сглаживается.

Перегринское право постоянно обогащалось правовыми традициями и нормами народов, с которыми римляне вступали в контакты, а также в результате различного рода правовых прецедентов. В период поздней республики в этом праве появляются понятия «справедливость» и «добросовестность», благонамеренность» сторон, совершающих имущественные сделки, т. е. презумпция непреднамеренности при нарушении правовых норм. Равенство лиц, участвующих в правоотношении, составило основу дальнейшего развития римского права. Перегринское право оказало влияние на гражданское право, особенно после эдикта Каракаллы, даровавшего всем жителям империи (кроме рабов) римское гражданство. С этого времени происходит слияние гражданского и перегринского права.

Следует отметить, что обращение к авторитету «справедливости» и «благонамеренности» в римском праве приводило к неразрешимой до сих пор философско-правовой проблеме: высшее право, т. е. следование букве закона «без учета истинной воли законодателя и принципиальных положений данной системы права вообще, может привести к высшей несправедливости». Таким образом исполнение «буквы» закона входит в противоречие с его «духом».

Римские юристы сыграли исключительную роль в разработке и практических рекомендациях применения юридических презумпций (правовых предположений), особенно же в уголовном и процессуальном праве. В частности, была сформулирована презумпция невиновности: «каждый считается честным, пока не доказано обратное» и «без вины нет ответственности».

Попытки систематизировать римское право неоднократно предпринимались на протяжении веков. Однако первым дошедшим до нас трудом, систематизирующим право, являются созданные во второй половине II в. Институции Гая. По этому пособию, отличающемуся четкой систематизацией, учились будущие юристы.

Гай был провинциальным учителем, лекции его записали ученики, позже они были опубликованы. Это единственное почти полностью до нас дошедшее произведение классического римского права.

В Институциях дается краткое и достаточно ясное изложение основ права. «Право, – говорил Гай, – можно разделить по содержанию на три части: относящееся к лицам, относящееся к вещам и относящееся к обязательствам», т. е. собственно к искам и порядку делопроизводства. Заметим, что Кодекс Наполеона, изданный в 1804 г., т. е. более чем через тысячу шестьсот лет после Институций Гая, построен по принципу этого произведения. Наполеоновскому Кодексу, а также Институциям Гая следуют все гражданские кодексы так называемой институционной системы, которая и название свое унаследовала от сочинения римлянина Гая.

Юридические лица. Кто такие «лица» в римской правовой системе? Это прежде всего те, кого принято называть «физические лица», т. е. конкретные люди, обладающие определенным общественным статусом: римские граждане – свободные, полноправные; не-римские граждане – свободные, неполноправные; латины, перегрины и прочие. Кроме того, это «юридические лица» – особенные носители прав и обязанностей, могущие выступать в суде через уполномоченного. Таковым могло быть, например, торговое объединение, имущество которого рассматривалось отдельно от имущества каждого из его участников. Понятие «юридическое лицо» чрезвычайно важно для всего дальнейшего развития права.

Римские граждане делились на две группы – правоспособных, т. е. несущих всю полноту прав и обязанностей, и людей «чужого права», подчиняющихся власти «отца фамилии», который несет за них ответственность и представляет их в суде.

Правовой статус человека мог меняться в связи с переменой гражданства (например, принятием перегринами римского гражданства), или в связи с «отпуском» из рабства, или, наоборот, – в связи с утратой свободы вследствие осуждения; а также в связи с освобождением детей от власти отца (например, когда брак их родителей признавался незаконным).

Правовое отношение к вещи («res»). Чрезвычайно дифференцированным у римлян было правовое отношение к вещам, которые делились на входившие в имущество и не входившие в него. Римляне считали, что вещи могут быть объектами божественного права и права человеческого. Сами эти вещи – и телесные (т. е. вполне материальные), и бестелесные (например, представляющие совокупность прав, обязательств или нечто подобное) – делятся на те, которые могут быть отчуждены и приобретены по старому праву манципации, и те, что не могут. В вещном праве важнейшее значение отводится двум основополагающим институтам – владения и собственности. Владение предполагало фактическое господство над вещью, исторически оно предшествовало собственности. Собственность же была сопряжена с правом относиться к находящейся в собственности вещи как к своей, по отношению к ней действовало право utendi et abutendi, т. е. произвольного обращения с ней, вплоть до уничтожения.

Итак, собственность в понятийном отношении – это общее правовое господство над вещью. Это господство прямое, без посредников и условий, полное, т. е. собственник не имеет никаких ограничений в распоряжении принадлежащей ему вещью. Право его исключительное – собственник вправе исключить любое воздействие другого лица на принадлежащую ему вещь. На одну вещь может существовать только одно право собственности – абсолютное (собственнику разрешено все, что не запрещено законом) или правовое (собственник не обязательно в данный момент владелец – например, он может сдать свою собственность в аренду и владельцем в этот момент будет арендатор).

Собственность могла приобретаться различными путями – покупкой, захватом вещи, никому ранее не принадлежавшей, присвоением «плодов вещи» и т. п. Частная собственность защищалась и государственными и правовыми институтами Рима.

В Риме даже существовала поговорка «блаженны владеющие». Наряду с частной собственностью в Риме существовала и общественная, также охраняемая государством и правом. Право частной собственности на землю действовало только в Италии. На территории других провинций земля могла находиться только во владении. Детальное обоснование в римском праве частной собственности послужило основой для европейской и американской систем права.

Римляне считали, что соседи живут более мирно, если их владения разделяет высокий забор. Таким прочным заграждением была правовая защита частной собственности, запрещавшая зариться на то, что человеку не принадлежит.

Право приобретения собственности на вещь и непосредственная оплата этой вещи могли не совпасть по времени. И с расширением деловых отношений старый обычай манципации, символизирующий мену, уступает место купле-продаже, оформленной разного рода договорами, констатировавшими свободную волю сторон, его заключающих. Договорный характер приобретали и другие сделки, например, найма, порядка, займа. Римские юристы педантично составили описания многих типичных форм сделок и тех условий, при выполнении которых они могли считаться действительными.

Особое внимание уделялось юридическим аспектам наследования собственности. Наследованное право было сформулировано в особом разделе, включающем все относящееся к завещаниям (их типы, порядок признания действительными или недействительными), к наследникам и их обязательствам. Наследники могли принять или не принять наследство, но, в случае принятия, должны были уплатить кредиторам (если таковые имелись) все долги, исполнить все распоряжения завещателя и те обязательства (оформленные правовыми документами), которые он некогда принял на себя.

Римское право требовало возмещения ущерба, нанесенного частному лицу, группе лиц, обществу или государству. Этим ведало деликтное право. Эта правовая норма применялась в случаях материального ущерба (например, кражи), нанесения оскорбления, причинения увечья и т. п. Если вора ловили на месте преступления, он должен был не только немедленно вернуть украденное, но и возместить ущерб в четырехкратном размере. Древние установления предписывали: если кто-либо подозревал другого человека в краже, он должен был явиться к подозреваемому в одной набедренной повязке и с чашей в руках, чтобы избежать возможности подбросить что-либо обвиняемому. Явившись в таком виде и в сопровождении свидетелей, он должен был произнести свое обвинение. Несмотря на теплый климат в Италии, такой способ обвинения был не самым удобным, и его вытеснило обычное предъявление судебного иска.

Государственное право. Особую часть права составляло государственное право, относящееся к статусу Рима. Оно регламентировало положение Рима как civitas (общины граждан), и как столицы мировой империи, трактовало комплекс правовых вопросов, связанных с общественной пользой, магистратами, жрецами, священнодействиями.

В Риме еще в период Поздней республики существовала практика респонсы (ответа): квалифицированные юристы давали разъяснения магистратам и судьям, а также частным лицам по тому или иному юридическому вопросу, а нередко и заново решали его, предлагая соответствующее юридическое толкование. При Августе в целях ликвидации правовой неразберихи лучшим юристам было дано право респонсы от лица принцепса, что чрезвычайно подняло авторитет юриспруденции – науки о праве. Мнение наиболее известных правоведов получило статус правового установления или закона и стало одним из источников гражданского права.

Теоретические основы права постоянно обогащались за счет философии и риторики, которые всегда уделяли значительное внимание осмыслению правовых проблем. Так, Цицерон настаивал на том, что с помощью философии и систематизации право должно превратиться в настоящее искусство, а некоторые весьма выразительные сентенции философов вошли в качестве составных частей в правовые тексты. Так случилось, например, с сабинианцами, последователями видного юриста веспасианова времени Марка Сабина. Они в споре с прокулианцами (учениками Прокула) о том, кому принадлежит новая вещь, сделанная из чужого материала, доказывали приоритет владельца вещи, ссылаясь на философский постулат: «материя предшествует форме».

Философские посылки лежали и в основе открытой римскими юристами теории фикций, использовавшейся в критических случаях, когда правовая норма входила в непримиримое противоречие со «справедливостью» и «благом». Допустим, римский гражданин во время войны попадал в плен и становился рабом. Как раб он уже не мог иметь прав, которыми пользовались римские граждане. Его дети и наследники даже не могли претендовать на его имущество, ибо раб не обладал правом передачи наследства. Римские юристы в этом случае применяли хитрый ход – они объявляли попавшего в плен «мертвым в момент пленения», тем самым сохраняя за ним прошлый статус гражданина и давая возможность семье или потенциальным наследникам воспользоваться на законных основаниях имуществом плененного. Фикция, в отличие от презумпции, всегда считалась неопровержимой. Применение юридической «фикции», вызванное необходимостью, практикуется до сих пор.

Право и рабы. О римском праве по отношению к рабам следует сказать особо. В период республики раб принципиально трактуется правом как вещь, которая может подлежать манципации. Хозяин обращается с рабом по своему произволу – может купить, продать, подвергнуть самому жестокому наказанию, даже безнаказанно убить. Раб – всего лишь объект права. Однако, хотя юридическая формула рабства сохранялась в течение всего времени существования римского права, реально в правовом статусе раба постепенно происходят изменения в сторону смягчения.

С возникновением империи раб начинает рассматриваться как лицо – хотя и не правомочное, находящееся в сфере юрисдикции своего хозяина, и в этих рамках у него реально появляются права: раб участвует в семейном и религиозном культах; лишенный наследственных прав, он получает права на личное имущество, и в том случае, если ссужает своего господина деньгами, это может быть оформлено соответствующим юридическим документом; если же хозяин не вернет рабу долг, последний может быть взыскан (при соблюдении некоторых казуистических тонкостей) в судебном порядке. Императорские эдикты ограничивали произвол в обращении с рабами, например, эдикт Домициана запрещал кастрировать рабов, эдикт Адриана осуждал как безнравственную торговлю рабами, эдикт Антонина Пия запрещал жестокость в обращении с рабами. Рабы даже получили право иметь собственных рабов и наследовать имущество (без права отказа), если оно им завещано и документы на это оформлены правильно.

Все более распространяется практика отпуска рабов на волю, а вольноотпущенники получают особый правовой статус – либертинас. При принципате вольноотпущенники уже играют заметную роль в общественной жизни, некоторые из них стремительно обогащаются и занимают высокие должности в государстве, а сыновья вольноотпущенников получают возможность подняться до статуса всадников, в редких же случаях – даже до императорского трона, как в случае с императорами Пертинаксом и Диоклетианом.

Судопроизводство в классический период римского права. Начиная с IV в. до н. э. судебный процесс обычно вели специальные магистраты – преторы, в провинциях – наместники.

В их обязанности входило изучение материалов дела, рекомендации по ним и назначение судей. Судьями могли быть лица, которым претор от имени общины вручал после принесения присяги судебные полномочия. Как правило, это был единоличный судья (арбитр), но могла быть и судебная коллегия, ведавшая определенным видом преступлений (отравление, взяточничество и т. п.). Поначалу присяжными судьями могли быть только сенаторы.

Тяжелые государственные преступления становились предметом рассмотрения на центуриатных комиссиях. Постепенно формировался институт суда присяжных, превратившийся после реформы Гая Гракха в 123 г. до н. э. в постоянно действующее учреждение. Тогда же к судейству были допущены римские всадники. Как уже упоминалось, с установлением принципата роль высшей рекомендательной юридической инстанции отводится выдающимся юристам.

В императорскую эпоху суды формируются по прямому указанию императора или из назначенных им чиновников (наместников, префектов). Это ограничивало судебную власть магистратов и вело к изменению процессуального порядка и судопроизводства. Была создана апелляционная инстанция, состаявшая из четырех префектов претория, а высшей судебной инстанцией стал консисторий – императорский (государственный) совет. В самых сложных случаях высшим судьей выступал император. Сохранились ответы императоров на обращенные к ним вопросы, возникавшие в ходе различных процессов. Ответы эти, конечно, готовились не самим монархом, а его юрисконсультами, но направлялись от имени государя. К императорам обращались отнюдь не всегда со значительными проблемами. Так, например, император Гордиан III разъяснял адресовавшим ему жалобы, что наследник колона обязан быть его преемником в аренде, а отпущеннику следует отвечать своему патрону услужливостью и почтительностью, но и отпущенника нельзя держать в оковах, как раба.

Обращение к императору совсем необязательно оказывалось действенным: дела возвращались на рассмотрение в суды, а многие судебные магистраты были поражены коррупцией. Не случайно, как свидетельствуют источники, оракул в Риме при обращении к нему с вопросом, кто выиграет тяжбу, чаще всего отвечал: «Тот, кто больше заплатит». Не помогало даже то, что за осуждение невинного судьи подвергались судебному разбирательству, как убийцы.

Созданию совершенной и гибкой состемы римского права способствовала деятельность нескольких поколений талантливых римских юристов. Среди них лучший юрист времени Августа, непримиримый республиканец – Лабеон, написавший около 400 книг, изобиловавших правовыми новациями. Можно назвать в этом ряду советника императора Адриана знаменитого правоведа Цельса – в его сочинениях все части римского права толковались с поражающей эрудицией и независимостью суждений. Высших ступеней сенаторской карьеры достиг юрист Юлиан Сальвий. По поручению Адриана он составил Вечный эдикт, в котором дал классическую формулировку преторского эдикта, издававшегося при вступлении магистрата в должность. Эмилий Папиниан, друг императора Септимия Севера, префект претория, прославился тончайшим толкованием правовых норм, но, вызвав гнев императора Каракаллы, был казнен по его приказу. Папиниан, краткий и точный в своих формулировках, обнаруживший блестящее юридическое мышление и безупречную правовую технику, был, пожалуй, наиболее читаемым из римских юристов. Его сочинение «Процессы» подробно изучалось в правовых школах на высшей ступени обучения.

Последователем Папиниана стал Юлий Павел – самый плодовитый римский юрист (он считался автором 86 сочинений в 319 книгах), отличавшийся мощным теоретическим мышлением, критическим подходом к нормам права, бесстрашием суждений. (Труды Павла охватывали преимущественно области частного права.) Трагической была судьба главного советника императора Александра Севера юриста Домиция Ульпиана. Блестящий аналитик, он великолепно знал римскую юридическую литературу и с блеском использовал ее. Он оставил множество сочинений, отличавшихся ясностью и элегантностью стиля. Желая воспрепятствовать возраставшему влиянию Ульпиана на императора, его убили прямо на глазах у Александра Севера. Одним из последних классических юристов был Модестин, ученик Ульпиана. Грек по происхождению, некоторые из своих произведений он написал на родном языке.

За многие века существования Римского государства право прошло долгий путь развития. Возникнув как право гражданской общины, оно постепенно превращалось в универсальное право мировой державы.

Кодификация римского права при императоре Юстиниане. Самая полная кодификация римского права была осуществлена уже после падения Западной Римской империи в VI в. в Восточной Римской империи (Византии) при Юстиниане. Честолюбивый император, стремясь возродить римскую мировую державу, решил подвести под это правовую основу. Под руководством придворного юриста Трибониана была создана специальная комиссия для подготовки в кратчайший срок к изданию свода права. Этот свод получил название Corpus juris civilis (Свод гражданского права), однако не во время его создания, а в XVI в. В состав этого Корпуса вошли Институции, Дигесты (по-гречески – Пандекты), Кодекс, впоследствии к нему были добавлены Новеллы.

Институции основывались на сочинении Гая и были дополнены некоторыми другими правовыми материалами. Вошедшие в Юстинианов корпус Институции носили не учебный, а законодательный характер. Обстоятельные Дигесты, в состав которых вошло 50 книг, объединяли фрагменты сочинений (мнения) многих римских юристов, пользовавшихся наибольшим авторитетом. Собственно Кодекс содержал заново пересмотренные и отредактированные законодательные постановления – «конституции» императоров. Из них без колебаний было изъято все отжившее, не пригодное к жизни и к судебной практике. Новеллы дополняли те положения, которые в Кодексе были представлены в недостаточно отточенной форме.

Свод гражданского права позволил донести до наших дней огромное богатство римской правовой науки, показать аналитическое совершенство толкований всевозможных юридических казусов. Эти толкования до настоящего времени считаются лучшей школой для подготовки правоведов.

Значение римского права. В римском праве в совершенной форме нашло отражение римское чувство социальности и государственности как определяющих форм существования человеческого общества и его истории. Римское право достигло вершин абстракции в выражении и оценке богатейшего и разнообразнейшего опыта живого общения людей, представив практически все виды отношений между ними в отточенных юридических формулах и дефинициях, правильное применение которых могло дать определенное и точное решение любой возникающей личностносоциальной коллизии.

Римское право впервые в истории представило и универсально-юридическую концепцию личности, субъекта и объекта права. Понимая право как отражение миропорядка в человеческом обществе, римляне полагали, что только неукоснительное следование закону может сохранить гармонию в отношениях между людьми. Гарантом этой гармонии должно быть сильное государство, ибо только государство, стоящее на страже правопорядка, может обеспечить соблюдение тех прав, которыми человек обладает по природе и по законам – божеским и человеческим.

Римская система права, грандиозная и совершенная в своей внутренней согласованности и формах выражения, стала одной из важнейших основ не только всех последующих систем права, но и самой цивилизации, декларирующей приоритет гуманистических ценностей и прав человека.

Тексты

1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ РИМСКОГО ПРАВА

Юстиниан. Дигесты, 1

Нам представляется необходимым показать происхождение и развитие самого права. Так вот, в начале нашего государства народ решил сперва действовать без определенного закона, без определенного права, все управлялось царями по произволу. Впоследствии, когда государство увеличилось до известной степени, сам Ромул, по преданию, разделил народ на тридцать частей; эти части он назвал куриями, потому что он выполнял тогда заботу о государстве при подаче мнений этих частей. И таким образом он и сам предложил народу некоторые куриальные законы; предлагали их и последующие цари. Все эти законы сохранились записанными в книге Секста Папирия, который, будучи знатного происхождения, жил в то же время, что и [Тарквиний] Гордый, сын коринфянина Демарата. Как мы сказали, эта книга называется Папириево гражданское право, не потому, что Папирий прибавил там что-либо от себя, но потому, что законы, предложенные без порядка, он собрал воедино. Затем, по изгнании царей, по трибунскому закону, все царские законы вышли из употребления и римский народ опять стал пользоваться неопределенным правом и обычаем, и это он терпел почти шестьдесят лет. Впоследствии, чтобы этого не было дольше, с общего согласия было решено поставить десять лиц, чтобы через них просить законов у греческих государств и обосновать законами римское государство. Эти законы, записанные на таблицах из слоновой кости, были поставлены пред ораторской кафедрой, чтобы их можно было яснее воспринимать <…>

1. ЗАКОНЫ XII ТАБЛИЦ

Таблица 1

1. Если вызывает [кого-нибудь] на судоговорение, пусть [вызванный] идет. Если [он] не идет, пусть [тот, кто вызвал] подтвердит [свой вызов] при свидетелях, а потом ведет его насильно.

2. Если [вызванный] измышляет отговорки [для неявки] или пытается скрыться, пусть [тот, кто его вызвал] наложит на него руку.

3. Если препятствием [для явки вызванного на судоговорение] будет его болезнь или старость, пусть [сделавший вызов] даст ему вьючное животное. Повозки, если не захочет, предоставлять не обязан.

4. Пусть поручителем [на судоговорении] за живущего своим хозяйством будет [только] тот, кто имеет свое хозяйство. За не имеющего хозяйства гражданина поручителем будет тот, кто пожелает <…>

5. Если [стороны] не приходят к соглашению, пусть [они] до полудня сойдутся для тяжбы на форуме или публичном месте на площади. Пусть обе присутствующие стороны по очереди защищают [свое дело].

6. После полудня [магистрат] утвердит требование той стороны, которая присутствует [при судоговорении].

7. Если [на судоговорении] присутствуют обе стороны, пусть заход солнца будет крайним сроком.

2. ДЛЯ ЧЕГО НУЖНО ПРАВО

Цицерон. Об обязанностях, III; V, 22–23; VI, 27–28

Как в случае, если бы каждый член нашего тела стал думать, что он мог бы быть здоров, впитав в себя здоровье соседнего члена тела, все наше тело неминуемо ослабело бы и погибло, так, если бы каждый из нас захватил достояние других людей и, в своих интересах, отнял все, что мог отнять у каждого из них, человеческое общество и узы между людьми неминуемо были бы уничтожены <…> И не только природой, то есть правом народов, но и законами народов, на каковых в отдельных гражданских общинах держится государственный строй, таким же образом установлено, что ради своей выгоды не дозволено причинять вред ближнему. Вот каково назначение, вот какова воля законов: узы между гражданами неприкосновенны; тем, кто разрывает их, законы грозят смертью, казнью, изгнанием, заточением в тюрьму, денежной пеней. И в гораздо большей мере нас к этому приводит сам разум природы, который есть закон божеский и человеческий. Кто захочет повиноваться ему (а ему будут повиноваться все те, кто захочет жить по велению природы), тот никогда не позволит себе пожелать чужого достояния и взять себе то, что отнял у ближнего <…>

Более того, если природа велит человеку хотеть, чтобы о другом человеке, кем бы он ни был, была проявлена забота уже по одной той причине, что он – человек, то, по велению все той же природы, польза должна быть общей для всех людей. Раз это так, то мы все подчиняемся одному и тому же закону природы, а если именно это так, то закон природы, несомненно, воспрещает нам посягать на интересы ближнего. Но первое справедливо; следовательно, справедливо второе <…> Те, кто утверждает, что надо считаться с согражданами, но не с чужеземцами, разрывают общий союз человеческого рода, а его уничтожением уничтожаются в корне благотворительность, щедрость, доброта, справедливость; людей, уничтожающих все это, надо признать нечестивыми также и по отношению к бессмертным богам. Ведь эти люди ниспровергают установленное богами человеческое общество <…>

3. ЧТО ЕСТЬ ПРАВО

Формулы римских юристов

Право есть наука о добром и справедливом (Цельс).

Правовые установления существуют не для отдельных лиц, но имеют общее значение (Ульпиан).

Все право введено соглашением, или установлено необходимостью, или закреплено обычаем (Модестин).

Правопорядок римского государства заключается в законах, плебисцитах, сенатконсультах, конституциях принцепсов, эдиктах тех, кто наделен правом их издавать, и высказываниях знатоков права (Гай).

Право, которое каждый народ установил для себя, является его собственным правом и называется как бы собственным правом данного государства (Гай).

Право, которое в каждом государстве, полезно всем или многим (Папиниан).

Гражданское право не отделяется всецело от естественного права или права народов, но и не подчиняется ему полностью; итак, если мы добавим что-либо к общему праву или что-либо уберем из него, то возникает наше собственное право (Ульпиан).

Не должен быть обманут тот, кто руководствуется общим правом (Папиниан).

То, что установилось между всеми людьми как естественный принцип сосуществования и что всеми сохраняется совершенно одинаково, называется правом народов <…> (Гай).

Частное право относится к пользе отдельных лиц <…> делится на три части, ибо составлено из предписаний естественного права, права народов и цивильного права (Ульпиан).

Глава XXXIII

Император – «бог и господин». Возникновение домината

Правление Диоклетиана

Новый «отец отечества». В римских землях философы и интеллектуалы любили порассуждать об идеальном принцепсе, «отце отечества», императоре. Для них было естественным утверждение, что повиновение земному владыке – в природе смертных, как и поклонение богам. Только этот земной владыка должен быть настоящим «отцом отечества», заботящимся о благе подданных.

Человек, на голову которого в 284 г. легионы возложили венок римских цезарей, поначалу ничем не напоминал «идеального императора философов». Казалось, возведенный солдатами на трон необразованный уроженец Далмации Диоклетиан будет одним из многих в череде быстро сменявших друг друга солдатских императоров. Однако произошло то, на что уже никто не надеялся, – с приходом Диоклетиана появились первые признаки стабилизации, а затем и улучшения положения в империи. Сын вольноотпущенника, солдат, ставший командующим римской армией благодаря мужеству, личным достоинствам и благосклонности фортуны, неожиданно стал хорошим императором.

Диоклетиан честно и щедро расплатился с солдатами, приведшими его к престолу, но военным триумфом и пиршеством свою деятельность не закончил, как многие его предшественники. Восшествие на перстол Диоклетиана стало «рубежным» в римской истории. Завершилась эпоха принципата, открывшаяся некогда «золотым» веком Августа и принесшая принцепсу всю полноту гражданской и военной власти, а также – с соизволения народного собрания и сената – титул императора. После потрясений III в. общество жаждало стабильности любой ценой, важнейшей стала проблема восстановления реальной власти на огромной территории империи, где царили хаос, разруха, произвол и беззаконие.

В этих условиях власть должна была стать средоточием жизненных сил государства и народов, источником целенаправленной созидательной энергии. Император из «принцепса» должен был превратиться в «господина и бога» (по-латыни – «dominus et deus»), верховного правителя и распорядителя, абсолютного монарха. Отсюда и эпоха с воцарения Диоклетиана до падения Рима в 476 г. получила название домината.

Первые шаги нового императора показали: он прекрасно знал, что нужно делать для стабилизации положения. Он немедленно приступил к реформе власти.

Реформа власти в империи. Тетрархия. Казалось бы, для укрепления власти ее надо сконцентрировать в одних руках и в одном центре. Диоклетиан принял парадоксальное решение – чтобы консолидировать разваливающуюся власть, он разделил ее, установив правление четырех – тетрархию. Он взял себе в соправители Максимиана, которого тоже провозгласил августом, а затем власть двух августов – Диоклетиана и Максимиана была подкреплена властью двух цезарей – Галерия и Констанция I Хлора. Цезари провозглашались преемниками августов и должны были сменить их через двадцать лет. Диоклетиан создал систему тетрархии, подведя под нее законную основу, и по собственной воле, а не под давлением каких-либо внешних сил. Окончательный «пакет законов» о тетрархии принят к 293 г. Диоклетиан, однако, разделил властные полномочия, но не ответственность. Он остался ключевой фигурой в тетрархии, верховным монархом, носившим титул «отца отечества».

Огромная территория империи, на которой то и дело вспыхивали локальные войны, не могла управляться из единого центра. Она была условно разделена на четыре части. Диоклетиан, кроме того, что являлся «первым правителем», как август получил власть над восточной частью Римской империи; Максимиан – над западом империи с Италией; цезарь Галерий – над Иллирией и западной частью римской Азии; цезарь Констанций Хлор – над Галлией и Британией. Номинальной столицей империи оставался Рим, но реальные центры управления смещались к границам. Тетрархи правили из городов-резиденций Никомедии, Антиохии, Медиолана, Сирмия, Фессалоник и Трира. Это усиливало действенность созданной Диоклетианом системы управления, но таило в себе ядовитое зерно будущего раздела империи. Рим уже никогда не поднялся как столица великой и единой империи, но через несколько веков стал главным центром западного христианского мира.

Сенат и римский народ, на себе испытавшие эксперименты стольких безумцев и негодяев и видевшие, как солдаты меняли одного за другим ничтожных правителей, вдруг почувствовали, что в империи окрепла власть, сделавшая жизнь ее подданных если не более легкой, то более стабильной и спокойной. Тетрархия была воспринята как естественное продолжение фундаментальных принципов мироздания, также имевших четвертое деление: четыре элемента, лежащие в основе мира, четыре времени года, четыре темперамента и т. д. В «Истории августов» тетрархи назывались «четырьмя столпами вселенной», «четырьмя силами, мудростями, светилами», «едиными в управлении государством».

Четверовластие, конечно же, таило в себе возможность разногласий и даже жестокой борьбы. Разногласия были, но тетрархия на протяжении двадцати лет сохранила свое единство.

Единство тетрархии обеспечивалось общностью государственных полномочий, личной дружбой, родственными отношениями, но в значительной степени тем, что Диоклетиан придал особое значение и особый блеск божественной природе императорской власти. Напомним: для римлян было совершенно естественным объявлять императоров «божественными». При Диоклетиане такое обожествление приобретает восточную пышность и особую ритуальную сложность. Диоклетиан почитался как олицетворение царя богов Юпитера, Максимиан – как Геркулий, прямое продолжение Геркулеса. В Диоклетиане воплощалась божественная мудрость, провидение верховного бога, в Максимиане – героическая энергия действия. Божественное начало, как провозглашалось, реализовывалось в «согласии августов» – фундаментальном основании политики Диоклетиана, а победоносный Фатум и благосклонная Фортуна непреложно вели императора и его соправителей по пути осуществления их целей. Диоклетиан все больше верил в свое божественное предназначение и ощущал в себе зов богов и силу, дарованную ему свыше для спасения Рима.

Реформы Диоклетиана. Совершенствование управления империей требовало изменения ее административного устройства, значение которого кажется не столь уж решающе важным в спокойные периоды истории, но может приобретать существенное значение в моменты кризисов и больших перемен. Территория империи была разделена на четыре префектуры, претерпело изменение и традиционное деление на провинции, число которых значительно увеличилось за счет дробления прежних провинций. Даже Италия впервые утратила свое привилегированное положение в империи, все провинции были уравнены в правах. Несколько провинций объединялись в диоцезы (их было двенадцать).

Такое дифференцированное административное деление, с одной стороны, упорядочивало и делало более эффективным управление империей, но с другой – породило огромную армию чиновничества. При Диоклетиане создан своеобразный Табель о рангах. Все чиновники и те, кто находился на службе у империи, делились на множество разрядов, каждому из которых соответствовал определенный социальный статус, оплата, обращение и т. п. Такие обращения, как «Ваше сиятельство», «Ваша светлость», «Ваше превосходительство» и т. п., укрепились во время Диоклетиана.

Излишняя бюрократизация государства, на первый взгляд предназначенная служить его укреплению, на деле и особенно в перспективе сулила большие затруднения в действии государственного механизма, ибо разрастающаяся армия неквалифицированного чиновничества препятствует осуществлению решений, искажает смысл любых государственных начинаний.

Диоклетиан попытался регламентировать деятельность чиновничества специальными законами, кодифицировать право, реформировать систему судопроизводства. При нем выпущено огромное число указов и постановлений, но, как это часто бывает, указы вступали в противоречие друг с другом, вновь изданное постановление отрицало предыдущее.

Более того, само обилие указов, помноженное на огромное количество тех, кому надлежало «проводить их в жизнь», делало невозможным их исполнение. Это особенно проявилось после ухода Диоклетиана, сдерживавшего этот процесс своим авторитетом и системой «наблюдения» за чиновниками. И через полтора столетия не только варвары, но и собственная бюрократия погубила Рим.

Диоклетиан решительными мерами стремился искоренить коррупцию среди чиновничества. Наказания для провинившихся были суровыми – от отстранения от должности до полной конфискации имущества и даже казни.

Важнейшей частью преобразований Диоклетиана была реформа армии – главной опоры римской государственности с момента ее возникновения. Однако в III в. армия стала играть роковую роль в развале империи, ибо правители превратились в игрушку в руках солдат. Некогда хорошо выученная, дисциплинированная римская армия по существу превратилась в разноплеменную толпу, в которой звучал говор германцев, кельтов, азиатов. Армия численно разрасталась, но все больше слабела.

Диоклетиан не последовал первому побуждению – сократить армию и тем самым уменьшить расходы на ее содержание, становившиеся слишком тяжелым бременем для государства. При нем армия насчитывала до миллиона солдат.

По традиции, гражданская и военная власти в Риме были тесно связаны. Диоклетиан же лишил наместников провинций военной власти. Сферой приложения власти военачальников теперь оставались только собственно воинские подразделения. Император строго следил за тем, чтобы в армии производились регулярные выплаты жалованья. Возродилось былое почтительное отношение к ветеранам, они получили не только моральную, но и материальную поддержку, ряд привилегий. Стал более строго соблюдаться закон о наделении ветеранов по выходе из армии землей и орудиями ее обработки, соответствующими выходными пособиями.

Диоклетиан укрепил границы империи, создал цепь пограничных укреплений и поселений, образовавших «страту Диоклетиана». Также были усовершенствованы войска «быстрого реагирования», которые при первой необходимости перемещались вдоль границ или по территории империи.

Подверглась преобразованию система воинских званий. Государство гарантировало военным каждого звания материальное обеспечение, правовой и имущественный статус, определенные почести и привилегии. На некоторое время это послужило росту престижа военной профессии, увеличился приток римлян в армию. Однако этот процесс имел кратковременный характер. Неблагоприятные демографические изменения приводили к тому, что сокращалось число римлян не только в армии, но и на территории империи, а численность населения и армии увеличивалась за счет варваров. Армия все больше утрачивала свой римский характер.

Земля, крестьяне, магнаты. Подданных, однако, надо было и защитить, и накормить. И как во все времена, ключевым здесь был вопрос о земле. Богатство Рима создавалось не только, и даже, быть может, не столько трудом рабов, сколько трудом крестьян – мелких землевладельцев и арендаторов. При Диоклетиане развернулся процесс наделения крестьян землей, однако при этом крестьяне (колоны) по существу прикреплялись к земле. Колоны, «сидевшие на земле», вносились в ценз и приписывались к определенному месту, имению, селу или общине. Они не могли свободно оставлять свой участок и покидать обрабатываемую землю. Окончательно колоны были прикреплены к земле при императоре Константине, когда будет разрешено продавать не только рабов, но и колонов – обязательно с землей.

Крестьяне, оставшиеся свободными, получили возможность дополнительно приобретать землю. Они объединялись в товарищества (консорции), члены которых совместно владели землей, могли совместно уплачивать налоги, выставлять определенное число рекрутов, помогали друг другу в обработке земли и сельскохозяйственных работах. При Диоклетиане был издан ряд эдиктов, защищавших крестьян от насилия крупных землевладельцев и разбойников.

Такая политика на некоторое время улучшила положение в государстве: уже не свирепствовал голод, пошли на спад эпидемии. В то же время богатели крупные землевладельцы, они становились настоящими магнатами, владевшими обширными территориями, богатейшими виллами и угодьями. Их имения превращались в центры производства сельскохозяйственной и ремесленной продукции, в самообеспечивающиеся хозяйственные организмы, в которых уже угадывается прообраз средневековых феодальных владений с укрепленными замками, воинскими отрядами. После ухода Диоклетиана императорская власть ослабевает, и эти укрепленные владения земельной аристократии становятся опасными очагами сепаратизма, особенно в западной части империи.

Оживление хозяйственной жизни и торговли невозможно без регулирования налогообложения мощного рычага государственного управления экономикой, одного из главных каналов пополнения имперской казны. Была упорядочена цензуальная форма налогов, предполагавшая регулярную (раз в 15 лет) перепись всего населения с учетом имущественного и социального положения, сбор налогов поручался специальным чиновникам – декурионэм! Стала регулярно взиматься особая подать (преимущественно в натуральной форме) с каждого земельного надела. Казна пополнялась и за счет неординарных налогов, большей частью взимавшихся с обеспеченных людей и, особенно, с владетельной аристократии, как правило, золотом или серебром.

Деньги и цены. Путь к выходу из кризиса лежал и через стабилизацию финансовой системы и денежного обращения, которое пришло в полный упадок. Золото из обращения исчезло еще при Северах, затем пришла очередь серебра. Ходившие монеты не соответствовали своей номинальной стоимости, появилась масса фальшивых денег.

При Диоклетиане расширилась добыча золота и серебра, восстанавливались рудники. Были выпущены полноценные золотая и серебряная монеты, а также медные деньги новой чеканки. В целях ограничения инфляции Диоклетиан в 301 г. издал закон, который устанавливал предельные цены на хлеб, продукты питания, товары первой необходимости, а также на предметы роскоши. Одновременно регламентировалась плата за службу чиновникам, всем, кто находился на государственных должностях, а также людям интеллектуальных профессий. Этот эдикт, однако, оказался в числе самых неэффективных. Из-за того, что цены в различных провинциях никак не удавалось уравнять, развивалась спекуляция, товары из «более дешевых» областей перекачивались в «более дорогие».

Хотя преобразования Диоклетиана интересны сами по себе и замечательны некоей архетипичностью для «перестроечных» периодов истории, все же главное в них то, к чему они привели в результате: в прежних границах была восстановлена Римская империя, возвращены Галлия, Британия, Испания, укреплена римская государственность, все это стабилизировало политическое и экономическое положение. Произошло своеобразное «замирение» племен и языков, усмирен Египет, успешно выиграны сражения с варварами в придунайских провинциях, отброшен от границ самый страшный враг империи – Персия. Возрождались города, переживали подъем искусства и ремесла. Рим отошел от бездны.

Однако существовала сила, которой боялся сам Диоклетиан, ощущая в ней смертельный приговор империи. Это была не римская сила, не военная и не политическая, не обладавшая легионами и богатствами, но оттого не умалившая своей необоримости, – христианство.

Гонения на христиан. В начале 303 г. был издан указ, запрещающий на территории империи исповедовать христианскую веру. Христианские храмы подлежали разрушению, а священные книги – преданию огню. Христианам не разрешалось собираться вместе. Последователи распятого бога лишались всех должностей и званий, им запрещалось обращаться в суд. Государство поддерживало любые действия против христиан. Во время диоклетиановых гонений были казнены тысячи приверженцев Христа. Церковь затем канонизировала новых святых мучеников, среди которых был и святой Себастьян, пораженный стрелами из луков начальник подразделения гвардии Диоклетиана.

Уход Диоклетиана. После того как империя пышно отпраздновала двадцатилетие правления Диоклетиана, он, не колеблясь, выполнил обещание, данное при создании тетрархии. 1 мая 305 г. император Диоклетиан в зените славы и могущества отказался от власти и как частное лицо удалился в свое имение на берегу родной Адриатики. Он отказался от власти, почти божественной.

В Салоне (современный Сплит), на родине Диоклетиана, был построен монументальный дворец. Это типичная постройка эпохи домината, следующая той же строгой геометрической формуле, которой Диоклетиан придерживался в своей политике. Фасад квадратного в плане здания обращен к морю, три остальные стороны укреплены башнями. Внутренние постройки – корпус для гвардии, провиантский склад, четырехколонный храм, мавзолей Диоклетиана расположены в квадратах, образованных пересечением двух главных улиц.

Как не похожа эта крепость на виллу Адриана, императорафилэллина, пользовавшегося благами завоеваний своих предшественников! В основу планировки дворца положен принцип планировки римского лагеря. Это связано с милитаризацией государства и его органов, но в конечном счете – с изменением образа жизни. Если прежде различным частям дворца присваивались греческие названия Академия, Лицей, то теперь для обозначения императорской резиденции употребляют, как в военном лагере, название «преторий».

Ядром императорского лагеря-дворца был ряд помещений, предназначенных для официальных церемоний. С ростом значения императорского культа в эпоху домината в комплекс дворца включаются и сакральные сооружения. Это четырехколонный храм Юпитера и мавзолей императора, круглый внутри и восьмигранный снаружи. Мавзолей и храм находились рядом, на одной стороне оформленной колоннадой улицы, против атрия. Этим подчеркивалась близость обожествленного императора к его отцу – Юпитеру. Декор дворца призван выражать идею языческой силы, господствующей над всем окружающим миром и противостоящей христианскому смирению и кротости.

В этом дворце Диоклетиан прожил еще одиннадцать лет до самой своей кончины в 316 г. Сохранилось ставшее легендарным сообщение о том, что, когда бывшие соправители Диоклетиана прибыли в Салону, чтобы умолить его вернуться на трон, он, не ответив ни слова, проводил их к грядке и с гордостью показал выращенную им капусту. Надо было понять что-то очень важное в человеческой жизни и истории, чтобы предпочесть «божественной» власти выращивание капусты.

Константин I Великий (306–337). Покинувший одновременно с Диоклетианом трон Максимиан не вынес спокойной жизни и вмешался в борьбу за власть, но потерпел поражение.

В 306 г. римскими легионерами в Британии императором был провозглашен Константин, сын одного из членов тетрархии, Констанция Хлора и ревностной христианки Елены. Диоклетиан заставил Констанция Хлора расстаться с женой из-за ее низкого происхождения, однако был искренне привязан к их сыну и заботился о его воспитании.

С ранней юности Константин страстно стремился к власти. Он отличался сильной волей, телесной крепостью, был щедро одарен разнообразными талантами, необходимыми хорошему правителю, и блестяще реализовал их в многолетней борьбе за власть, в которой одержал победу над всеми противниками. В 312 г. Константин взял верх над Максенцием, правившим Римом и Италией, а после гибели Максенция не стал расправляться с его сыновьями и сторонниками, официально простив их. Это настолько потрясло римлян, что сенат провозгласил Константина верховным правителем империи (у него еще оставались два соправителя) и воздвиг ему величественную триумфальную арку неподалеку от Колизея.

Эта арка необычна для Рима, ибо она, единственная, сооружена не в ознаменование побед над внешними врагами, а за победу в гражданской войне, внутренней междоусобице. Арку Константина украсили скульптурой с триумфальной арки Траяна, считавшегося лучшим римским императором. Но это не был знак преемственности власти: просто у строителей не хватило времени для украшения арки Константина. Все это свидетельствовало об изменении ментальности римлян. Они забыли свои гражданские идеалы и отказались от римской свободы, стали рабски поклоняться императору как восточному богу и абсолютному властелину.

Реформы Константина. Император Константин продолжил государственные преобразования Диоклетиана. Он усовершенствовал административное деление империи. К диоцезам прибавились четыре префектуры – Восток, Иллирия, Италия и Галлия. Еще больше разросся и стал более дифференцированным административный аппарат. Константин окончательно отделил гражданскую власть от военной: префекты претория отныне стали гражданскими администраторами, а армией командовали магистры войска. Преторианская гвардия была распущена, ее заменили специальные подразделения дворцовой гвардии.

Император и его чиновники стремились контролировать все стороны жизни подданных. Власти сочли необходимым, чтобы жители империи были прикреплены к месту своего рождения. Это касалось сословий городского населения – куриалов, ремесленников и колонов. Каждому предписывалось навсегда оставаться в его состоянии на той ступеньке социальной иерархии, которую он занимал, и от этого никого «не освобождали привилегии, связанные с каким-либо положением», и даже повышение по службе и обогащение. В империи Константина никто не был свободен, какое бы положение на социальной лестнице он ни занимал. От императора и представлявших его чиновников зависели благосостояние и нередко сама жизнь подданных. Так было надежней управлять империей и собирать налоги.

При Константине продолжалась варваризация империи. Особой его благосклонностью пользовались франки. При этом императоре варвары впервые были избраны римскими консулами.

Новая столица. Константин не любил Рим. В бытность свою императором он посетил его всего три раза и задерживался там ненадолго. Своими резиденциями он избирал разные города империи, а в 330 г. основал новую столицу на месте древней мегарской колонии Византий, раскинувшейся на семи холмах по берегам залива Золотой Рог и Мраморного моря. Новая столица сначала была наречена Вторым, или Новым, Римом, но вскоре ее стали называть по имени основателя – Константинополем (современный Стамбул). Константинополь очень быстро превратился в огромный город. Он господствовал над Черным морем и Восточным Средиземноморьем, стал мостом между Азией и Европой. В Древней Руси Константинополь называли Царьградом.

Новая столица, по замыслу Константина, своим блеском и великолепием должна была затмить Рим. В центре Константинополя находился форум в форме эллипса. Его украшали две триумфальные арки, а в центре – колонна из порфира, увенчанная статуей бога Солнца, а затем – самого Константина, еще позже – императора Феодосия I. Улицы города, широкие и просторные, пересекались под прямым углом. Их украшали дворцы, храмы, дома знати, свозились со всех концов империи статуи. Особенным великолепием поражала главная улица Константинополя – Меса (Средняя). При Константине в центре города была построена церковь Святой Софии, но она не сохранилась. Ее «наследником» стал собор Святой Софии (возведен при императоре Юстиниане) – сооружение удивительной красоты и гармонии. Огромный комплекс дворцовых сооружений императорской резиденции, украшенных прекрасными мозаиками, скульптурой, живописью, не имел себе равных. Его богатейший интерьер, созданный руками искусных ремесленников и художников, украшали и произведения искусства, доставленные из Италии, Греции, с Востока. Сохранившиеся мозаики большого императорского дворца поражают красотой, реалистичностью, изысканной цветовой гаммой. На них изображены животные, растения, архитектурные сооружения, на некоторых – жанровые сценки: мальчик кормит ослика, цветущая девушка с кувшином на плече идет за водой.

Зодчие времени Константина придавали своим постройкам особую выразительность, много экспериментировали с формами сооружений, материалами, с пластическими средствами оформления внутреннего пространства.

В столице был сооружен огромный ипподром. Он вмещал десятки тысяч зрителей, жаждущих насладиться конными соревнованиями – излюбленным развлечением византийцев. Ипподром становился ареной не только состязаний, но и политических столкновений, борьбы партий, носивших названия по цвету одеяний возниц – голубые, зеленые, красные, белые.

Возницы были героями константинопольцев, им воздвигались статуи, одному – даже из золота. Такой чести не удостаивался даже сам император. На ипподроме и в цирках нередко показывали экзотических животных, бои с дикими зверями, но гладиаторские сражения уже выходили из моды, их заменяла гимнастическая борьба.

Термы, библиотеки, театры, школы никогда не пустовали. В столице было множество лавок, целые торговые улицы, где предлагали свой товар торговцы из самых отдаленных уголков империи.

Императорский церемониал и быт двора приобрели во времена Константина небывалую пышность. Император появлялся в драгоценной диадеме, сияние которой ослепляло, как солнце, в великолепных блистающих одеждах, позже ставших образцом для средневековых монархов. Присутствовавшие на императорских церемониях должны были склоняться в глубоком поклоне перед монархом или даже падать ниц. Ничто уже не напоминало о былой строгости римских одеяний и обрядов.

Рождение Византии. При Константине I Великом Римская империя была единой и оставалась формально таковой до ее раздела в 395 г. на Восточную и Западную. Однако именно с Константина I Великого и основания им новой столицы Константинополя (11 мая 330 г.) принято начинать историю Византии, крупнейшей христианской средневековой империи, считавшей себя единственной законной наследницей и продолжательницей великой Римской империи. Само название «Византийская» появилось еще у позднеримских историков, но не закрепилось надолго. На западе Восточную Римскую империю называли «греческой», противопоставив ей свою «законную» Священную Римскую (германскую) империю. Впрочем и в Древней Руси ее называли «империй греков», так как в ней господствовал греческий язык, ставший государственным в VII веке, и все эллинизированное население говорило по-гречески. Сами же византийцы, говорившие на греческом языке, продолжали настаивать на своем исконно римском происхождении и называли себя на греческий лад «ромеями», то есть «римлянами». Название «Византия» возродилось в середине XVI века, когда реальная Византия уже давно перестала существовать. Его вернул в «книжный оборот» немецкий историк Иероним Вольф, и оно стало общеупотребительным. Название «Византия» прочно укоренилось в исторической науке и проникло в общие исторические представления, особенно в России.

Становление Византии тесно связано не только с установлением абсолютной императорской власти, но и с особой ролью христианства, с признанием его государственной религией Римской империи. Константин I Великий, первый из римских государей, осознал, что дальнейшее запрещение христианства, становящегося все более массовой религией, грозит самому существованию империи, так как порождает недовольство и протест у значительной части населения. В 313 г. Константин и его соправитель Лициний издали Миланский эдикт, уравнивающий христиан в правах с теми, кто исповедовал другие религии.

Император Константин стал принимать участие в обсуждении христианскими епископами и священниками догматических вопросов, выступая в качестве верховного арбитра. Своим присутствием на первом Вселенском церковном соборе в Никее в 325 г. он придал ему особое, государственное значение. С этого времени судьбы христианской церкви и императорской власти в Византии оказываются неразрывно связанными. Особенностью этого союза было то, что авторитет государства считался равным, а временами даже более высоким, чем авторитет церкви. И это в то время, как на Западе в условиях нарастающего распада империи церковь становилась по существу главной консолидирующей силой общества, формировались теократические устремления папства, предполагавшие преобладание духовной власти над светской. В Византии же духовенство нередко было вынуждено подчиняться воле императора. Константин указал путь, двигаясь по которому, христианство превращалось в главную, а затем и в единственную религию империи.

Сам император принял крещение только перед смертью. Он был жестким и даже жестоким правителем, на его совести были многочисленные жертвы, в том числе жена и сын. Однако за все, что этот император сделал для возвышения христианской церкви, она объявила Константина святым и равноапостольным. Константин умер в 337 г., оставив империю трем сыновьям, ни один из которых не оказался достойным его памяти.

Раздел империи. Константинополь и Рим стали двумя центрами политической жизни, что еще больше разделило эллинизированный Восток и латинизированный Запад. Кризис III в. гораздо меньше затронул восточные провинции, в то время как западные достигли бездны падения. В начале IV в. на Востоке наметилась стабилизация, а затем и некоторый подъем в экономической жизни. На Западе правление Диоклетиана подарило лишь передышку. Гибель империи была только отодвинута, но распад поразил общество, которое уже нельзя было излечить.

На Востоке деревня и поместье, сохранившие связи с городом, обеспечивали население продуктами питания, а довольно широкий слой ремесленников и торговцев – всем остальным. На рынках шла бойкая торговля, здесь можно было встретить купцов и товары со всех концов тогдашнего цивилизованного мира. Восток переживал расцвет городов, их в начале IV в. насчитывалось более тысячи. Особенно многолюдными были старые города Александрия и Антиохия. Известный ритор Ливаний с гордостью писал об Антиохии: «Размеры города растут день ото дня».

А в это время города на Западе империи пустели, их форумы разрушались, а улицы становились грязными и запущенными. Казалось, жизненные силы государства и общества, иссякая на Западе, росли и укреплялись на Востоке. Двуликий бог Янус обратил к Риму то лицо, что глядело в прошлое и возвещало о гибели, а к Константинополю – лик, устремленный в будущее. Начало IV в. оказалось той «развилкой во времени», на которой судьбы Запада и Востока стали расходиться столь стремительно, что окончательный раздел в 395 г. некогда единой империи на две части – восточную и западную – был воспринят всеми как событие, абсолютно естественное и неизбежное.

Тексты

1. ИМПЕРАТОР ДИОКЛЕТИАН И ТЕТРАРХИЯ ГЛАЗАМИ СТОРОННИКОВ И ХРИСТИАНСКОЙ ОППОЗИЦИИ

Флавий Вописк Сиракузянин. Кар, Карин и Нумериан, XVIII

После них боги дали нам государями Диоклетиана и Максимиана, присоединив к столь великим мужам Галерия и Констанция, из которых один был рожден для того, чтобы смыть пятно позора, полученное нами вследствие пленения Валериана, а другой – чтобы вернуть [обе] Галлии под власть римских законов. Эти четверо государей всего мира – храбрые, мудрые, милостивые, очень благородные, одинаково мыслившие о государстве, относившиеся с чрезвычайным почтением к римскому сенату, умеренные, друзья народа, совершенно безупречные, почтенные, набожные, – такие государи, каких мы себе всегда просили.

Надпись, найденная в г. Аугсбурге. 290 г. н. э.

Проницательнейшему принцепсу, правителю мира и господину, установившему вечный мир, Диоклетиану, Благочестивому, Счастливому, Непобедимому Августу, великому понтифику, Германскому Величайшему, Персидскому Величайшему, наделенному властью народного трибуна в седьмой раз, консулу в четвертый раз, Отцу Отечества, проконсулу, Септимий Валенцион, превосходительный муж, наместник провинции Реции, преданный его воле и величию, дал и посвятил.

Аврелий Виктор. О Цезарях, XL. О Констанции Хлоре и Галерии

<…> настолько удивительны были эти двое по своим природным дарованиям, что если бы они опирались на просвещенность и не поражали бы своей неорганизованностью, то, несомненно, были бы самыми выдающимися правителями. Отсюда вытекает, что императорам необходимо обладать образованностью, обходительностью, особенно – любезностью; без этих качеств дары природы остаются как бы незавершенными.

Лактанций. О смерти гонителей, VII

Диоклетиан из-за своей жадности и страха довел до разорения весь мир <…> Число сборщиков податей до такой степени превысило количество тех людей, которые обязаны были подати платить, что земледельцы, силы которых истощились от неумеренности податей, покидали поля, а обработанные земли превращались в леса. Поскольку страх заполнил все и провинции были разделены на части для взимания налогов, многие наместники стали налагать большое число тяжких повинностей на отдельные области и даже почти на каждый город. Многие чиновники весьма редко занимались гражданскими делами, но зато очень часто выносили обвинительные приговоры и объявляли конфискацию имущества. Взимание бесчисленных податей было явлением не то чтобы частым, а просто непрерывным, и невозможно было вынести творившиеся при этом несправедливости <…> Ко всему этому добавилась безграничная мания строительства <…> Все должно быть разрушено и изменено. Возможно, что и вновь построенное тоже будет разрушено. Так он постоянно безумствовал, стремясь уподобить Никомедию Риму.

2. ПЕРВЫЙ УКАЗ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ

Эдикт императора Гонория. 311 г. н. э. Евсевий Кесарийский. Церковная история, VIII, 17

Среди важных забот, которыми мы были заняты во имя блага и безопасности империи, мы имели в виду все исправить и восстановить согласно с древними законами и древним общественным благочинием римлян. Мы особенно желали возвратить на путь разума и природы впавших в заблуждение христиан, которые отказались от религии и обрядов предков и, самонадеянно отвергая старинные обычаи, сочиняли неплохие законы и мнения по внушению своей фантазии и организовали разнообразные общества в различных провинциях нашей империи. Так как эдикты, изданные нами с целью поддержать поклонение богам, подвергли многих христиан опасностям и бедствиям, так как многие из них претерпели смерть, а многие другие, в более значительном числе, до сих пор упорствуя в своем нечестивом безрассудстве, лишены всякого публичного религиозного культа, то мы желаем распространить и на этих несчастных людей наше обычное милосердие.

Поэтому мы дозволяем христианам свободно исповедовать их религию и собираться на их сходки без опасений и препятствий лишь с тем условием, чтобы они всегда оказывали должное уважение существующим законам и властям.

Другим рескриптом мы сообщим нашу волю судьям и должностным лицам, и мы надеемся, что наша снисходительность побудит христиан возносить богу, которому они поклоняются, молитвы о нашей безопасности и о нашем благополучии, а также о их собственном благоденствии и благоденствии государства.

3. ВИДЕНИЕ КОНСТАНТИНА ВЕЛИКОГО

Евсевий Кесарийский. Церковная история, I, 29–30

Когда император молился и взывал к богу, ему явился чудодейственный знак божественного происхождения. Если бы об этом рассказал кто-либо другой, трудно было ему поверить. Но кто может сомневаться в том, учитывая, что мне самому, пишущему эту историю, сам победитель Август сообщил все это много времени спустя, когда я смог лучше узнать его и вступил с ним в тесные отношения? Тем более что события, которые за тем последовали, подтверждают истинность этого видения.

В послеполуденный час, когда солнце уже начинало клониться к закату, рассказывал император, он увидел собственными глазами в небе прямо над солнцем знак креста, окруженного светом и сопровождаемого надписью, которая гласила, «Сим победиши». И он, и солдаты, которые стали очевидцами чуда, были глубоко потрясены виденным <…> Настала ночь, и, когда он спал, ему явился бог Христос с тем же знаком, который он до того увидел на небе, и повелел ему воспроизвести его, как он явился ему на небе, и принял его для защиты от врагов <…>

Глава XXXIV

От Алтаря Победы к торжествующей церкви

Споры о Троице. Борьба с арианством. Последние века существования Римской империи были временем, когда проблемы религии находились в центре духовной и общественной жизни. Христианство становилось не только идеей, увлекавшей за собой новых и все более многочисленных приверженцев, но и официальной религией, влиятельной политической и социальной силой. Церковь постепенно включала в сферу своих интересов и забот практически все аспекты жизни общества – от экономического устройства до спасения человеческих душ.

Однако, хотя победа христианства становилась все более убедительной, она не принесла желанного мира ни государству и народу, ни самой церкви, которая оказалась перед угрозой раскола.

Если христианский теолог II в. Ириней перечислил двадцать две ереси, то «Домашняя аптечка» Епифания Саламинского в конце IV в. уже предлагала «лекарства» от ста пятидесяти шести «зловредных учений». Нарастало церковное размежевание между Западом и Востоком, усугублявшееся разделением империи и усиливавшейся изоляцией западных римских провинций. В этих условиях особое значение приобрела систематизация, выработка единой, четко сформулированной и всеохватывающей догматики – основных положений вероучения, признаваемых истинными и вечными божественными установлениями, обязательными для всех верующих.

Центральным религиозным и идейным конфликтом IV в. стали споры о Троице – определяющем догмате христианского вероучения. Христиане поклонялись единому Богу, который, однако, выступал в трех лицах (ипостасях – по-гречески) – Бога-отца, Бога-сына (Христа) и Бога – Духа святого. Триединство – наиболее сложная для постижения идея христианства. И не случайно верующим было очень трудно понять, каким образом три лица объединяются в едином Боге. Появилось множество толкований этой богословской проблемы. Широкое распространение получило арианство.

Через шесть лет после принятия эдикта императоров Константина и Лициния, даровавшего в 313 г. христианам право исповедовать их религию свободно и открыто, пресвитер александрийской церкви Арий заявил, что не все лица Троицы равны. Он утверждал, что только Бог-Отец предвечен и неизречен. Бог-Сын, т. е. Логос, воплотившийся в Христа, рожден от Бога-Отца и, следовательно, не равен ему, так как сотворен. Бог-Отец предшествовал Богу-Сыну, который, таким образом, оказывался не единосущным, т. е. имеющим ту же сущность, что и Бог-Отец, но только подобосущным – рожденным, а следовательно, и стоящим ниже. Так как на греческом слова «единосущный» и «подобосущный» отличаются только одной буквой, спор этот и получил название «спора об одной букве». Казалось, он носил крайне отвлеченный характер, однако повлек за собой столь реальные и сложные последствия, что потребовал неоднократного вмешательства самых высоких иерархов церкви и императора. В него было втянуто множество народа, особенно в восточных провинциях. Современник событий Григорий Нисский, крупнейший христианский теолог, свидетельствовал: «Все полно таких людей, которые рассуждают о непостижимых предметах, – улицы, рынки, площади, перекрестки; спросишь, сколько нужно заплатить оболов, философствуют о рожденном и нерожденном; хочешь узнать о цене на хлеб – отвечают: «Отец больше Сына»; справишься, готова ли баня, – говорят: «Сын произошел из ничего». Дело доходило до прямого насилия и уличных потасовок. Людям, не сведущим в теологических тонкостях, арианство (представлявшее Христа рожденным, подобным Богу, несущим в своем человеческом совершенстве божественное начало) было гораздо понятней, чем единство трех лиц в единой божественной сущности. Спаситель – Сын Божий, посланный для искупления человеческих грехов на землю, в арианском толковании походил на античных героев, и это облегчало многим переход от язычества к христианству.

Самым бескомпромиссным противником Ария был александрийский епископ Афанасий, прославившийся своей борьбой за чистоту веры, в которой, говорили современники, он «воевал против всего света». Он настаивал на том, что все лица Троицы единосущны.

Определенный итог споров о Троице, или тринитарных споров (от латинского «trinitas» – Троица), был подведен на первом Вселенском соборе христианской церкви, созванном по инициативе императора Константина I в 325 г. в Никее. Император, который в то время еще не был христианином, тем не менее руководствовался целью положить конец бесконечным спорам вокруг основных установлений христианского вероучения и обеспечить церковное единство, что способствовало бы политической и общественной стабилизации империи.

На Никейском соборе большинством участников было одобрено осуждение арианства. Но самое главное – собор сформулировал важнейшие догматические утверждения триадологии (учения о Троице), которые впоследствии будут названы Никейским Символом веры. Никейский Символ веры был расширен и дополнен вторым Вселенским собором, состоявшимся в Константинополе в 381 г. Принятая этим собором система основополагающих догматов христианского вероучения составила Никео-Константинопольский Символ веры (в православии Никео-Цареградский). Через 70 лет Никео-Константинопольский Символ веры был еще раз подтвержден четвертым Вселенским Халкидонским собором в 451 г. В окончательном варианте Символ веры, краткие свод догматов христианской ортодоксии (правильной веры) состоял из двенадцати утверждений: восемь первых посвящены троичности Бога, «вочеловечиванию» Иисуса Христа и искуплению грехов, четыре последних касаются церкви, крещения и «вечной жизни». Иисус Христос – Бог-Сын провозглашался единосущным и равным Богу-Отцу: «Веруем в единого Бога-Отца, вседержителя, творца всех видимых и невидимых, и в единого господа Иисуса Христа, сына Божия, Бога от Бога, света от света, жизнь от жизни, сына единородного и Духа Святого».

Арианство было осуждено как ересь, а строптивые арианские епископы и священники высланы в дунайские провинции, где в это время происходило активное передвижение варварских племен. Еретики отправились к варварам, и в результате немало племен, в частности готы, были обращены в христианство по арианскому образцу, что имело далеко идущие исторические последствия. Первым христианским наставником готов, сыгравших впоследствии одну из главных ролей в «погребении» Западной Римской империи, стал арианский епископ Ульфила, переведший на старый готский язык Библию. Борьба арианства и ортодоксальных христиан изобиловала драматическими эпизодами. Обе стороны были далеки от следования евангельским заветам «непротивления», беспрестанно отлучая друг друга от церкви и устраивая громогласные поношения. На многочисленных соборах арианство то низвергалось, то снова набирало силу. Такое положение могло сохраняться потому, что в сущности христианское большинство не было ни строго ортодоксальным, ни убежденно арианским. Политические цели, близкие или более отдаленные выгоды, комбинации социальных сил, психологическая неуравновешенность масс и другие факторы приводили к перевесу то той, то иной стороны. Лишь на втором Вселенском соборе 381 г., на котором западное духовенство вообще отсутствовало, арианство было окончательно (как тогда представлялось) осуждено. Однако дальнейшие христологические споры в церкви стали одним из последствий «арианского кризиса», который так и не удалось изжить до конца, что показала история церкви в Средние века.

Наиболее драматические эпизоды борьбы с арианством разворачивались в восточных провинциях империи, а на западе римско-католическая церковь в это время была больше озабочена искоренением донатизма. Это еретическое движение возникло в начале IV в. в Северной Африке. Во главе его стоял епископ Донат, по имени которого оно и получило свое название. Донат и его сторонники осуждали священников и рядовых христиан, отступивших от своей веры в период жестоких гонений, и не допускали возможности повторного крещения отступников. Они образовали свою самостоятельную церковь. Выступавшие против союза христианской церкви и государства и боровшиеся за евангельскую чистоту духовенства донатисты представляли большую опасность для централизаторских устремлений церкви. К последователям Доната присоединились неимущие слои населения – рабы, колоны, городская беднота, недовольные политикой властей и собственным тяжелым положением. Донатизм, бывший формой религиозного и социального протеста масс, сливался с движениями циркумцеллионов и агонистиков, перераставшими в крупные социальные восстания.

Христологические споры. Утверждение единосущности всех лиц Троицы не резрешило многих догматических конфликтов. Напротив, возникло немало новых теологических проблем: как происходит слияние сущностей Бога-Отца и Бога-Сына, как сочетаются в Христе божественная и человеческая природы, каким образом соединяются в нем божественный разум и божественная воля. Епископ Аполлинарий из Лаодикеи выдвинул идею, что в Христе следует усматривать исключительно божественную индивидуальность. Эта идея была затем развита монофизитами, абсолютизировавшими божественную природу Христа, и монофелитами, усматривавшими в Христе воплощенную божественную волю.

Противоположная точка зрения была сформулирована Несторием, пресвитером из Антиохии, который считал, что в Христе преобладает человеческая природа. Несторий утверждал, что земная женщина Мария могла родить только человека, а не Бога. Немедленно последовали возражения со стороны настоятеля монастыря близ Константинополя Евтихия, который, желая отстоять истину, сам впал в ересь, близкую к аполлинаризму.

Религиозная борьба V в. по накалу была ничуть не слабее арианского конфликта. В ней участвовали не только высшие иерархи церкви, как епископ Константинопольский и один из «отцов церкви» Иоанн Златоуст, александрийские епископы Феофил и Кирилл, но и императорский двор и значительная часть населения, особенно восточных провинций. Ее участники в полемическом задоре впадали в различные крайности толкования догматов и в результате почти все могли быть обвинены в ереси.

Западная церковь держалась несколько в стороне от христологических споров, пыталась как-то примирить борющиеся стороны и вместе с тем использовать разбушевавшиеся страсти для укрепления авторитета Рима в вопросах веры. Организационно восточная и западная церкви все больше стремились к самостоятельности и независимости друг от друга.

В 448 г. римский епископ Лев I опубликовал трактат, в котором выразил ортодоксальный взгляд на природу Христа. Он утверждал, что в Христе обе природы, божественная и человеческая, слились воедино, чтобы образовать одно лицо. Однако тактический ход Льва I не оправдался. Собор 449 г. в Эфесе, который получил название «разбойничьего» (ибо на нем неоднократно вспыхивали жестокие столкновения, доходившие до оскорблений, и даже драки), не пожелал посчитаться с мнением римского первосвященника. Его участники отказались даже просто ознакомиться с посланием Льва I. Евтихий, глава монофизитов, был оправдан собором. Однако его торжество было недолгим.

Через два года в Халкедоне положения Льва I были подтверждены. Христос был признан единственно рожденным, единым в двух природах. Вместе с тем собор в Халкедоне по существу подтвердил разделение между западной и восточной церквами. Константинопольская кафедра не только признавалась верховной по отношению ко всем восточным кафедрам, но и равной Римской кафедре. Стало очевидным, что раскол не только не преодолен, но, напротив, обнаруживает тенденцию к еще большему углублению противостояния, превращающемуся в настоящую пропасть. От Халкедона перспектива практически однозначно вела к схизме и великому разделению церквей. Более того, христологические споры оказались чреватыми и расколом внутри восточной церкви, в результате которого весь негреческий Восток предпочел ортодоксальности ересь.

Значение христологических споров IV–V столетий не может быть сведено исключительно к богословскому содержанию. В полемике по вопросам веры отразились чаяния и проблемы людей, находившихся в условиях крайней социальной нестабильности и стремившихся как-то определить свою судьбу перед лицом надвигающихся бедствий. В определенной мере христологические споры призваны были осмыслить «проблему человека», его предназначения и возможностей, задач и границ его деятельности, мышления и чувствования на тяжелейшем переломе истории человечества.

Пелагий. С большой очевидностью эта связь проявилась в оппозиции Пелагия, британского монаха, появившегося в Риме в конце IV в. и основавшего в древней столице империи свою школу. Талантливый проповедник быстро стал популярным, особенно среди образованных аристократов, в представлении которых христианство уживалось с уважением к классическим традициям. Пафос проповедей Пелагия заключался в утверждении, что «все хорошее и все злое, за что мы достойны хвалы или порицания, совершается нами, а не рождается с нами. Мы рождаемся не в полном нашем развитии, но со способностью к добру и злу; при рождении в нас нет ни добродетели, ни греха, и до начала деятельности нашей личной воли в человеке нет ничего, кроме того, что вложил в него Бог». Пелагий совершенно недвусмысленно отстаивал свободу воли и значимость человеческого выбора.

Борьба с пелагианством продолжалась более тридцати лет. Особую роль в ней сыграл гиппонский епископ Августин Блаженный, непримиримый противник не только пелагианства, но и донатизма. Августин выступил вдохновителем государственного преследования донатистов, многие из которых были преданы мучительной казни на кресте.

Спор о свободе воли. В случае с Пелагием Августин избрал другой путь борьбы. Он разработал теологическое опровержение доктрины Пелагия, противопоставив ей собственное учение о свободе воли и свободе человеческого выбора, тесно связанное с догматическими положениями о божественном предопределении, божественной благодати и загробном воздаянии. Августин утверждал, что природа человека изначально греховна и что первородный грех через зачатие передается от отца к детям; человек, отягченный первородным грехом, не может спастись собственными силами, а направляется к спасению божественным предопределением; Бог – податель благодати (по-гречески – харизмы) – особой божественной силы, ниспосылаемой человеку для преодоления его греховности и для спасения; посредником между божественной благодатью и верующими на земле считалось духовенство. Августин допускал, что свободная человеческая воля участвует в спасении, но лишь осененная благодатью, в то время как Пелагий считал, что спасение может быть результатом свободного выбора человеком своего жизненного пути.

Итак, спор о свободе воли и благодати был безоговорочно решен Августином в пользу последней, ибо в противоположном случае искупительная жертва Христа и спасающая роль церкви утрачивали свое исключительное значение. Бурной теологической деятельностью, энергичной критикой учения Пелагия Августин подготовил окончательный и точно рассчитанный удар по пелагианству. Оно было осуждено в 431 г. на соборе в Эфесе. Проблема свободы воли, однако, осталась источником дискуссионных толкований до наших дней.

Организационное укрепление римской церкви. В IV в. церковь на Западе все активней латинизируется. Латынь становится языком богослужения. Само богослужение – литургия – приобретает формы, отличающиеся от принятых в восточной церкви. Появляется латинская практическая богослужебная литература. Происходит консолидация клира – духовенства. Укрепляется власть римского епископа. В V в. прерогатива носить титул «папа» окончательно закрепляется за римским первосвященником, занимавшим «апостольский престол» (римская кафедра, по преданию, была основана апостолом Петром, а Рим христиане стали называть городом святого Петра).

Римская церковь развивалась и крепла в обстановке экономического упадка, крайней политической нестабильности и социальной разобщенности общества, под угрозой опустошительных варварских нашествий, которые с конца IV в. превратились в устрашающую реальность. При быстрой смене императоров, в условиях бесконечной борьбы в среде правящей аристократии, церковь, перераставшая из общины верующих в централизованную, жестко структурированную иерархическую организацию, становилась по существу единственно реальной не только религиозной, но и политической силой. Только церковь могла в какой-то мере сдерживать центробежные силы, разрушавшие римское общество.

Не случайно вопросы практической экономики, организации епископальных и монастырских хозяйств, устройства городской жизни и муниципального управления, решение проблем войны и мира, политические дела волновали западных епископов и священников ничуть не меньше, чем борьба с ересями и моральные наставления пастве. Вместе с тем следует признать, что связанное с римской традицией, отличавшейся рационализмом и практицизмом, западное христианство меньше тяготело к теологическому теоретизированию, чем восточное. Это с очевидностью следует из сравнения деятельности восточных и западных отцов церкви, из характера богословского синтеза на Востоке и на Западе.

Патристика. Термин «патристика» происходит от латинского слова «patres» – отцы. «Отцами церкви» стали называть самых авторитетных богословов и церковных деятелей. На Востоке крупнейшими «отцами церкви» считались каппадокийцы Василий Великий, Григорий Назианзин, Григорий Нисский, а также замечательный христианский проповедник константинопольский епископ Иоанн Златоуст. На Западе в период патристики (IV–VII вв.) сформировалась фундаментальная основа христианского мировоззрения последующих веков. Сочинения отцов церкви Иеронима Стридонского, Амвросия Медиоланского, Августина Блаженного и Григория Великого стали каноническими (нормативными) для католической церкви. Их толковали и комментировали наряду с Библией.

Центром латинской патристики была Северная Африка, давшая западной церкви крупнейших деятелей и теологов. Северная Африка издавна славилась Александрийской философской школой, которая оказала значительное влияние на развитие христианской догматики, теологии и экзегетики – раздела богословия, занимающегося толкованием Священного Писания, питала аллегорические и символические традиции Средневековья.

Иероним. В те смутные времена образование было доступно немногим. Оно требовало больших материальных затрат, упорства и таланта. Всем этим с лихвой обладал выходец из Далмации Иероним. Непреодолимое стремление к знаниям привело его в Рим, где он штудировал грамматику у Доната, риторику, диалектику и философию у других учителей. Страсть юноши к книгам была такова, что он их сам переписывал, если не мог достать иным путем. Из Рима Иероним отправился в Трир для изучения богословия, а затем и почувствовал потребность побывать в тех местах, где проходила жизнь библейских патриархов – Иоанна Крестителя и Иисуса. Смерть друга и собственная тяжелая болезнь стали причиной окончательного духовного перелома. С невероятными муками Иероним отказался от любимых научных занятий и целиком отдался изучению священных текстов. На Масличной горе Иероним основал общину, устроил библиотеку, открыл школу, где сам объяснял отшельникам латинских авторов в христианском духе. В ходе изучения древнееврейского языка и работы над библейскими текстами Иероним понял несовершенство прежнего латинского перевода Библии («Италы»). По поручению римского папы Дамасия он осуществил новый перевод Ветхого Завета, исправил перевод Нового Завета и снабдил эти тексты превосходными комментариями. Перевод Библии, сделанный Иеронимом, получил название «Вульгата» и на Триентском соборе католической церкви в 1546 г. объявлен каноническим.

Иероним был великолепным писателем, о чем свидетельствуют его письма, охватывающие полвека (370–419). О них можно сказать то же, что говорили о письмах кумира Иеронима Цицерона: «Обладая этими письмами, мы не нуждаемся в связной истории». Перед нами целая галерея портретов современников, нарисованная опытным художником и психологом. Особенной популярностью у современников и в Средние века пользовались жития святых, написанные Иеронимом в подражание «Житию св. Антония», составленному Афанасием.

Иероним стоял у истоков той тенденции развития христианской теологии и литературы, которая нашла яркое воплощение в деятельности другого отца церкви, папы Григория Великого (540–604), и характеризовалась решительной дифференциацией религиозного сознания, учетом особенностей народной ментальности.

Амвросий Медиоланский. Современником Иеронима был миланский епископ и отец церкви Амвросий Медиоланский (340–397), стяжавший в западном мире славу величайшего проповедника. Аристократ по рождению и воспитанию, довольно неожиданно для себя ставший епископом, он в своих страстных и полных поэтических образов проповедях осуждал богатство и насилие. Амвросий утверждал, что богачей обогащает «рубище бедных», что все люди имеют равное право на жизнь и на счастье. Обличая власть имущих, Медиоланский епископ подвергал резким нападкам государство, считая, что оно должно подчиняться церкви, а епископов следует наделить не только духовной, но и светской властью. В годы епископата Амвросия Милан (Медиолан) был центром арианства, с которым он вел непримиримую борьбу. В утверждении ортодоксии Амвросий не мог избежать определенного влияния греческих отцов церкви, великих каппадокийцев. В преобразовании литургии, ее музыкальном оформлении, создании поэтических гимнов он также довольно близок к греческой традиции, чего нельзя сказать о его конкретной церковной политике, направленной на утверждение первенства римской церкви.

Аврелий Августин. Под влиянием Амвросия Медиоланского принял христианство Аврелий Августин (354–430), канонизированный святой римско-католической церковью, величайший из ее отцов. Православная церковь почитает его как Августина Блаженного. Августин принял христианство лишь в тридцать лет, пройдя до этого путь мучительных духовных исканий, отдав дань увлечения классической философии, скептицизму, неоплатонизму, манихейству. Разочаровавшись в языческой премудрости, Августин приходит к христианской вере и становится ее ревностным защитником.

Августин не был философом-систематизатором, в его произведениях художественное, образное начало часто сильнее логического, а убежденная страстность изложения преобладает над стройностью доказательств. Постоянное душевное борение, интеллектуальный и нравственный поиск определили содержательное и жанровое разнообразие его сочинений. Однако в последний период жизни, когда Августин стал уже одним из самых авторитетных иерархов церкви, крупнейшим теологом, официальная позиция воинственного защитника церкви в его сочинениях явно преобладает над искренностью и личной интонацией более ранних его произведений и, особенно, «Исповеди».

Своим многоплановым творчеством Августин по существу очертил границы духовного пространства наступающей эпохи – Средневековья, – в которых развивалась мысль и интеллектуальная культура до XIII в., когда была создана теологическая система великого схоласта Фомы Аквинского. Концепции Августина отнюдь нельзя назвать однозначными, поэтому любая попытка их реконструкции связана с невольным упрощением. Эта неоднозначность Августина дала возможность использовать разные стороны его учения и официальной церкви, и еретикам, и, через много столетий, – Мартину Лютеру, и реформаторам церкви. Даже в наши дни христианские теологи, не удовлетворенные рационалистической ограниченностью томизма – учения Фомы Аквинского и его последователей, вновь обращаются к Августину, давшему образцы христианского самоанализа и психологизма.

В «Разговорах с самим собой» – диалоге, написанном непосредственно перед принятием христианства, Августин сформулировал свою цель следующим образом: «Хочу познать Бога и душу». Поскольку Бог, по Августину, является абсолютным истинным бытием, творцом мира и человека, то познание Бога и души, по существу, представлялось христианскому теологу полным и всеобъемлющим, включавшим также и познание мира. Таким образом, Августин наметил средневековую тематическую философскую триаду: Бог – мир – человек, в рамках которой развивалось теоретическое сознание в средние века.

Августина особенно занимали две проблемы: предназначение человека в его отношении к Богу и смысл истории человечества. Человек находится в центре его замечательного сочинения «Исповедь». Античная литература до Августина не знала такого глубокого самоанализа, такого всестороннего и тонкого раскрытия психологии личности. С него начинается столь показательный для дальнейшего развития европейской культуры интерес к «биографии души», становлению и реализации индивидуальности. Среди последователей Августина – французский философ-просветитель Жан-Жак Руссо и великий русский писатель Лев Толстой, также создавшие свои литературные «Исповеди».

Этот мыслитель стоит и у истоков европейской философии истории как специфической области теоретического осмысления реальности. Потрясенный взятием Рима остготским вождем Аларихом, Августин приступает к написанию грандиозного труда «О граде Божием», в котором пытается осмыслить прошлое языческой империи в его отношении к христианству. Для него очевидно, что великие грехи неуклонно ведут Рим к гибели. Он осуждает римлян за жестокость, которую они проявляли к другим народам. Будущее мира связано с торжеством христианства, с движением индивидуального человека и всего человечества к Богу – началу и конечной цели бытия. Человек, по Августину, – объект, средоточие и цель борьбы двух космических сил – Добра и Зла. Он может и должен активно проявить себя в этой вселенской битве. Победу добра Августин связывает с окончательным торжеством на земле Божиего града. Земной град, который противостоит Божиему граду, составляют люди, желающие жить «по плоти», т. е. руководствующиеся только материальными устремлениями, Божий, небесный, – те, что живут «по духу». Между обоими градами нет видимой границы, более того, их граждане не знают, к какому граду они принадлежат, ибо ни один из градов не отождествляется ни с какой исторической общностью. Эти грады растворены в человеческом сообществе, рассеяны по земле, однако предопределенность их божественной благодатью или осуждением придает им напряженное эсхатологическое содержание – в свете конечной судьбы человека, человечества и мира. Божий град составляют те, кто предопределен к вечному спасению, члены земного града обречены на гибель и адские муки.

Христианский теолог, живший в эпоху острейшей борьбы внутри церкви, не мог не выступить защитником ее притязаний на главенство в мире. По существу, Августин был первым, кто всесторонне обосновал догму о церкви, вошедшую в христианскую доктрину. Он не отождествлял полностью церковь с Божиим градом, ибо и в церкви было немало людей града земного, нечестивых. Но все же Августин обосновал то, что церковь должна возвышаться над миром. Это открывало широкие возможности для теократических выводов из учения Августина, что так ярко подтверждает история католической церкви в Средние века.

С именем Августина связана организационная консолидация церкви на Западе и наиболее жестокие преследования еретиков в IV–V вв. борьбе с донатизмом и пелагианством он выступил как сторонник принуждения и даже насилия в делах веры, стал инициатором союза церкви и государства в преследованиях тех, кто упорствовал в своих заблуждениях. Августин оправдывал необходимость инквизиции (букв.: разыскания) – выявления еретиков и борьбы с ними. Он полагал, что лучше обречь еретиков на страдания на земле (отсюда возможность применения к ним пыток и казней), чем на мучения после смерти. Так формировалась теория, обосновывающая принуждения инакомыслящих, получившая впоследствии широкое распространение в деятельности католической церкви.

Христианское монашество. В IV–V вв. «уход от мира» принимает массовый масштаб. Возникает множество изолированных от общества религиозных центров – общин, члены которых вели аскетический образ жизни, полностью посвящая себя Богу. Более того, наиболее ревностные христиане жизни в миру предпочитали одинокую жизнь «в пустыне», вдали от людей и городов. Те, кто удалялся от мира, назывались монахами (одинокими), или эрмитами (отшельниками). «Отцом» монахов, или анахоретов, – «тех, кто удаляется», – считается святой Антоний, закончивший свои дни в пустыне в возрасте ста с лишним лет.

Аскеза – отказ от всех радостей мирской жизни, целомудрие, безбрачие, суровый пост, постоянное и стойкое перенесение физических страданий, сознательно себе причиняемых, полное посвящение своей жизни, неустанных трудов и молитв Богу – была главным условием монашеской жизни.

Аскеты не только обрекали себя на одиночество в пустыне (отсюда русское слово «пустынник» для обозначения особого типа монаха), но и изобретали такие формы индивидуальною подвижничества, как, например, столпничество. Так, Симеон Столпник провел на столбе многие годы.

Менее строгой была аскеза в монашеских общежитиях – киновиях. Первая такая киновия была основана святым Пахомием в 322 г. в Фиваиде на берегу Нила. Пахомий написал и первые монастырские «Правила». Значительную роль в развитии монастырского движения и распространении монастырей сыграли «Правила» Василия Великого. В IV–V вв. в монастырях Италии, Южной Галлии и даже в далекой Ирландии следовали им. В монастырях постепенно молитвы и физический труд стали дополнять интеллектуальными занятиями, здесь появились мастерские по переписке книг, библиотеки, а затем и школы. Все это закладывало основы той значительной роли, которую предстояло сыграть монастырским центрам на Западе в начале «Темных веков»: когда ночь варварства окутала Европу, монастыри стали основным хранилищем знаний и культурной традиции.

Уже после падения Западной Римской империи в VI в. Бенедикт Нурсийский реорганизовал монашество на Западе. Он создал «Правила», которыми западное монашество руководствовалось в течение многих веков. Бенедикт основал один из самых влиятельных монастырей раннего Средневековья – Монтекассино, ставший крупнейшим культурным центром, однако уже после смерти его основателя. Бенедиктинский орден – старейший монашеский орден католической церкви.

Гонения на язычников. Религиозная реформа Константина Великого не повлекла за собой немедленной гибели язычества. В IV в. конфликт двух мировоззрений, двух культур, двух типов религиозной жизни вспыхнул с новой силой. Правда, теперь христиане и язычники меняются местами. Сторонники новой государственной религии становятся гонителями, не менее жестокими, чем ранее их преследователи, а язычники переходят в глубокую оборону. Во второй половине IV в. следует серия императорских указов, запрещающих отправление языческих культов. Храмовые здания закрываются, земли и имущество языческих жреческих коллегий отбирают в пользу государства, а сами эти коллегии запрещают. Плебс, увлеченный этими указами, начинает осквернять храмы языческих богов, которым еще недавно поклонялся и у которых искал защиты и покровительства. Вооруженные дубинками и камнями христиане рушат языческие статуи и памятники. Более того, христиане нередко физически расправлялись с язычниками. Так случилось, что их жертвой стала одна из замечательнейших женщин своего времени Гипатия.

Гипатия. Гипатия, дочь математика и астронома Теона, была выдающимся ученым, ее познания в философии, математике и других науках поражали современников. (Сохранились послания к ней ее ученика, будущего епископа Куранского, переполненные восхищением.) Она написала комментарии к сочинениям Аполлония из Перги и Диофанта, была руководителем Александрийского мусейона. Гипатия выступала с публичными лекциями. Красноречие Гипатии зачаровывало слушателей, толпами стекавшихся на ее лекции. В один из дней она начала занятия с комментирования Аристотеля. Гипатии показалось, что ее слушают не так, как обычно, и, внимательно оглядев аудиторию, она увидела, что собралось много христиан. Гипатия не раз сталкивалась с христианскими проповедниками, которые отвергали древнюю философию и науку. Но Гипатия продолжала говорить. Она обратила внимание слушателей на проблему соотношения времени и вечности и отметила, что мир существовал всегда, а не был сотворен Богом из ничего, как толкуют христиане. Вдруг воздух рассекли яростные крики: «Дьяволица! Мерзкая язычница!» Слушатели-христиане вскочили с мест и ринулись к Гипатии. Они схватили ее за волосы и волоком вытащили на площадь. Чьи-то грубые руки срывали с нее одежду. Она почувствовала резкую боль и увидела кровь, заливавшую белые ступени. Гипатию били ногами, кромсали ее лицо, руки, плечи створками устричных раковин. Вдруг, почувствовав ужас содеянного, толпа будто отрезвела: на залитом солнцем портике лежало истерзанное тело женщины, отдавшей жизнь за торжество разума и науки. До нас дошла биография Гипатии, написанная византийским эрудитом Судой. К ней приложен список работ Гипатии. Ни одна из них не сохранилась.

Язычество в IV в. Упадок язычества не был внезапным, но ко времени правления императора Юлиана Отступника (361–363) оно уже в значительной мере изжило себя и как религиозная, и как политическая идеология. Политика Юлиана, стремившегося восстановить древние культы и на их основе создать единую религию с догматикой, теологией и корпоративной жреческой организацией, была лишь вспышкой, трагическим, но и вполне понятным последним подъемом античного язычества.

Некогда Рим воспринял греческую религию, обогатив ее собственными верованиями. Римляне, с их тягой к регламентации, старались каждому моменту жизни человека найти своего покровителя. Так, два десятка богов и богинь охраняли ребенка только в момент его рождения. Боги Рима – абстракции права и морали, эманации сил не столько природных, сколько общественных. Однако слившаяся с греческой римская мифология не ограничилась этим синтезом: Рим принял в свое лоно богов тех народов, которые входили в империю. Место рядом с Юпитером, даже потеснив его, заняли египетская Исида и Осирис, персидский Митра, бесчисленные боги Востока.

Когда жизненное начало греко-римского язычества стало иссякать, философы попытались рациональным путем воссоздать религию. По существу, язычество «последних римлян» – аристократов и интеллектуалов – приближается к своеобразному монотеизму. Языческая философия последних веков Рима упорно ищет единого бога. Античные боги на земле умирали, превращаясь в надмирные, запредельные начала. Юпитер, Венера, Вакх становились символами, за которыми скрывались отвлеченные философские схемы. Такое «бесплотное», умозрительное язычество было обречено на гибель, ибо становилось неприемлемым для большинства людей.

Если на Востоке язычество достигло наибольшей высоты в философии, то на Западе самыми стойкими язычниками оказались римские аристократы, для которых отказ от него был равносилен отрешению от славного прошлого Рима, от признания его вселенской миссии, – языческий культ и римская государственность им представлялись неразделимыми. Римская традиция требовала, чтобы человек, занимавший высокие посты в государстве, одновременно исполнял и важные религиозные обязанности, часто – жреческие.

Для римских аристократов противостоять христианству означало противостоять всему неримскому, варварскому. Великое наследие Рима, его славу надлежало передать потомкам, и даже императорам не дозволено посягать на них. Неизбежность решающего столкновения между язычеством и христианством определялась и тем, что раскол происходил не только в государственной, политической и религиозной сферах, – он поражал души людей, разрушал семьи. Так, в домах аристократов, наиболее стойких защитников язычества, женская половина, как правило, находилась в оппозиции отцам семейств и была христианской. Достаточно красноречива семейная сценка, описанная Иеронимом: один из руководителей языческой партии сенатор Альбин играет в кабинете с маленькой внучкой, а та, устроившись у него на коленях, распевает христианские псалмы, которым ее научила мать.

В 381 г. император Феодосий I издал закон, лишавший отступников от христианства всех гражданских прав и запрещавший ночные жертвоприношения. В 382 г. император Грациан сложил с себя титул понтифика – верховного жреца, конфисковал имущество языческих жреческих коллегий и полностью лишил их финансовой поддержки со стороны государства. Это был сильный удар, так как язычество полностью и окончательно отделялось от государства и теряло материальную базу. Одновременно с этим Грациан приказал вынести из римской курии статую богини Виктории (Победы), стоявшую здесь со времен императора Августа, повелевшего в 29 г. до н. э. воздвигнуть Алтарь Победы в честь битвы при Акции. Этот алтарь был гордостью римского народа, символом его славы и могущества, гарантом его политического и военного счастья. Более четырех веков крылья богини Победы осеняли Рим, вдохновляли несокрушимую поступь его легионов.

Приказ убрать статую Виктории наносил тяжкое оскорбление римскому сенату, в котором преобладали язычники и номинальные христиане.

Борьба за Алтарь Победы. Сенат принял решение обратиться к императору с прошением о восстановлении Алтаря Победы. Эта нелегкая миссия выпала главе сената Симмаху, одному из наиболее уважаемых людей империи не только из-за славы его древнего рода, высоких должностей, которые он занимал с юных лет, наконец, не только из-за огромного богатства, но и потому, что он слыл образованнейшим человеком своего времени, а честность его была безупречна.

В течение нескольких лет Симмах неоднократно отправлялся в Милан и добивался аудиенции у императора. Главным его противником оказался Амвросий Медиоланский (кстати, Симмах и Амвросий были родственниками, что не мешало их противостоянию). Столкновение двух религий, двух мировоззрений, двух социальных концепций, воплощенных в двух великих людях, было бескомпромиссным.

Симмах заявил, что разрушение Алтаря Победы – ничем не оправданное варварство. Этот Алтарь «служит гарантией общего согласия и верности каждого», это страж римской славы и римской морали. Нельзя разрушать то, что столько веков приносило счастье Риму и освящало его власть над миром. Защищая Алтарь Победы, Симмах проявил удивительную широту мышления, заявив, что «верховное существо, к которому люди обращаются с молитвами, одно и то же для всех» и каждый свободен в выборе для себя бога.

Это вызвало негодование Амвросия. Он возразил Симмаху, что победы римлянам принесли не боги, а доблесть воинов, не щадивших жизни для защиты отечества. Не следует поклоняться идолам, так как существует только один истинный Бог – христианский. В своих проповедях Амвросий страстно говорил о равенстве всех перед Богом, о том, что земля принадлежит всем в равной степени. Более того, он осуждал неограниченное право собственности, утверждая, что природа сотворила право на совместное владение имуществом и лишь грубое присвоение, захват породили частную собственность («собственность есть кража»). Это, однако, не помешало Амвросию потребовать от государства для христианской церкви тех же привилегии, которые он рьяно отвергал в отношении языческого жречества.

Последнее сражение между язычеством и христианством велось двумя достойнейшими противниками, что придало событиям пафос истинной трагедии, в которой сталкиваются настоящие герои. После исполненной страстей и накала полемики и благодаря не знающей преград энергии миланского епископа требования Симмаха о восстановлении статуи Виктории были решительно отвергнуты. Государство сочло необходимым навсегда отмежеваться от язычества. Придворные и горожане Милана повели себя так, как нередко ведут себя люди в подобных обстоятельствах: еще недавно с восторгом внимавшие Симмаху, они отвернулись от него.

Язычество вскоре было окончательно запрещено, однако указы императоров не могли искоренить его. Следы римского язычества сохранились и в «высокой» (элитарной) культуре, и в недрах народного сознания, языческие боги продолжали «жить» в крестьянской среде, что заставляло христианскую церковь искать не только пути борьбы с язычеством, но и пути его ассимиляции христианством. Не случайно языческие черты обнаруживаются в культах христианских святых. Язычество, подобно мифическому Гиацинту, упорно прорастало в народных обрядах, верованиях, фольклоре. Язычество и связанные с ним ереси обрели мощную поддержку и в верованиях, стремительно наводнявших территорию империи варваров.

Битва с христианством была проиграна язычеством, но смерть его оказалась не более чем иллюзией.

Текст

ПОСЛАНИЕ ОБ АЛТАРЕ ПОБЕДЫ

Письмо XVIII

Епископ Амвросий

благочестивейшему принцепсу

и всемилостивейшему императору Валениниану Августу.

1. Когда славнейший Симмах, префект города, обратился к твоей милости с просьбой вернуть на прежнее место алтарь, удаленный из курии сената города Рима, ты, император, ветеран веры, несмотря на свою молодость и неопытность, не одобрил просьбы язычников <…>

3. Итак, славнейший префект города в своей реляции выдвинул три положения, которые он считает неоспоримыми: он говорит, что Рим требует исполнения своих старых обрядов, что весталкам и жрецам нужно платить жалованье и что отказ платить жрецам повлечет всеобщий голод.

4. Рим, как говорит Симмах в первой части своей реляции, истекает слезами, жалобно моля восстановить старые обряды. По его словам, языческие святыни отогнали Ганнибала от стен города и не допустили галлов в Капитолий. В действительности же, пока проявилась сила святынь, слабость предала их. Ганнибал долго оскорблял римские святыни и, хотя боги боролись с ним, дошел завоевателем до самых стен города. Почему боги допустили, чтобы Рим подвергся осаде? За кого они сражались?

5. В самом деле, что мне сказать о галлах, которым римские святыни не помешали бы проникнуть в святая святых Капитолия, если бы их не выдал испуганный крик гусей? Какие великолепные защитники у римских храмов! А где был тогда Юпитер? Или это его голос слышался в гусином крике?

6. Но зачем мне отрицать, что их святыни сражались за римлян? Однако ведь и Ганнибал поклонялся тем же самым богам! Стало быть, боги могут выбрать кого хотят. И если святыни победили у римлян, следовательно, у карфагенян они были побеждены, и если они торжествовали победу у карфагенян, то, значит, они не принесли удачи римлянам.

7. Итак, эта отвратительная жалоба римского народа исчерпана. Рим не поручал язычникам ее произносить. Напротив, он обращается к ним с совсем иными словами. Для чего, говорит он, вы ежедневно обагряете меня кровью, принося в жертву целые стада невинных животных? Не в гаданиях по внутренностям, а в доблести воинов залог вашей победы. Иным искусством я покорил мир. Моим солдатом был Камилл, который оттеснил победителей-галлов с Тарпейской скалы и сорвал их знамена, уже вознесенные над Капитолием: тех, кого не одолели языческие боги, победила воинская доблесть <…> Я ненавижу веру, которую исповедовал Нерон. А что я могу сказать об императорах на два месяца и о конце их правления, столь близком к началу? И разве для варваров это ново – выйти за пределы своих границ? <…> Разве тогда не было Алтаря Победы? Я сожалею о своих заблуждениях. Но я, старик, не стыжусь переродиться вместе со всем миром. Учиться истине никогда не поздно. Пусть стыдится тот, кто не в состоянии исправиться на старости лет. В преклонном возрасте похвалы достойна не седина, а характер. Не стыдно меняться к лучшему.

В одном только я был подобен варварам, что до сих пор не знал Бога. Ваше жертвоприношение есть обряд окропления кровью животных. Почему вы ищете глас Божий в мертвых животных? Придите и присоединитесь к небесному воинству на земле. Здесь мы живем, а там будем сражаться. Тайнам небесным пусть учит меня сам Бог, который меня создал, а не человек, не сумевший познать самого себя. Чьим словам о Боге я могу верить больше, чем самому Богу? И как я могу поверить вам, которые признаются сами, что не знают, кому поклоняются?

7. К познанию великой тайны, утверждает Симмах, можно прийти не одним путем. То, что вы силитесь разгадать, нам открыла сама воплотившаяся Божественная Премудрость. Ваши пути отличаются от наших. Вы просите у императора мира для своих богов, мы же испрашиваем у Христа мира для самих императоров. Вы поклоняетесь деянию рук своих, мы же считаем оскорблением видеть Бога в том, что может быть сделано человеческими руками. Бог не хочет, чтобы его почитали в камне. В конце концов, даже ваши философы смеялись над этим.

8. Поэтому, если вы отрицаете, что Христос есть Бог, поскольку вы не верите в его смерть (ведь вам неведомо, что умерла лишь плоть, не божество, что теперь уже никто из верующих не умрет совсем), то кто может быть неразумней вас, чье почитание содержит оскорбление, а оскорбление – почитание? <…>

9. Нужно вернуть, говорит Симмах, идолам – алтари, а храмам их древние украшения. Пусть они требуют этого, но лишь от тех, кто разделяет их суеверия, христианский император привык почитать алтарь одного Христа. Зачем они принуждают благочестивые руки и верные уста пособничать им в их святотатстве? Пусть голос нашего императора произносит имя одного Христа и говорит только о нем, которого он чувствует, ибо «сердце царя в руке Господа». Разве какой-нибудь языческий император воздвигал алтарь Христу? И, пока язычники требуют восстановить то, что было, их пример напоминает нам, с каким уважением христианские императоры должны относиться к религии, которой они следуют; ведь некогда языческие императоры все приносили в жертву своим суевериям.

10. Мы начали свое дело давно, а они уже давно хватаются за то, чего нет. Мы гордимся пролитой кровью, их волнуют расходы. То, что мы считаем победой, они расценивают как поражение. Никогда язычники не приносили нам большей пользы, чем в то время, когда по их приказу мучили, изгоняли и убивали христиан. Религия сделала наградой то, что неверие считало наказанием. Какое величие души! Мы выросли благодаря потерям, благодаря нужде, благодаря жертвам, они же не верят, что их обычаи сохраняться без денежной помощи.

Глава ХХХV

«Стареющий век». Гибель Западной Римской империи

Аврелий Августин считал, что он и его современники живут в «стареющем» веке Рима. Ощущение «заката» пронизывало атмосферу, в которой пребывало римское общество.

Рим и варвары. Прибывшего в Рим из Константинополя императора Констанция, сына и преемника Константина Великого, поразил облик обитателей Вечного города, среди которых почти не было людей, облаченных в традиционную римскую одежду и хорошо говорящих по-латыни. Рим наводняли выходцы с Востока – египтяне, сирийцы, иудеи, но особенно бросалось в глаза обилие в городе германцев, которых легко было отличить по белокурым волосам, высокому росту и крепкому телосложению. Даже настоящие римляне старались подражать в одежде и поведении тем, кого в течение многих веков презрительно называли варварами, т. е. не умеющими говорить на человеческом языке, а лишь произносящими невразумительное «вар-вар». То время ушло в прошлое. Многие варварские народы уже давно вошли в состав населения империи, даже получили римское гражданство, не становясь от этого «настоящими римлянами», сохраняя свой язык, традиции, религию, одежду и нравы.

В жестоком III в. императорский трон не раз становился добычей варваров, а не только «варваризированных римлян» вроде Каракаллы. Варвары составляли основу римской армии и на Западе и на Востоке. В IV в. слова «воин» и «варвар» нередко были взаимозаменяемыми.

Римляне постепенно перестали резко противопоставлять себя варварам, как это было во времена Цезаря или Тацита, описавшего огромную и страшившую римлян землю в центре и на севере Европы – Германию, т. е. территорию германцев – многочисленных воинственных племен, еще тогда угрожавших империи. Варваров, давно живших в имперских провинциях, служивших в римских войсках и, по существу, ассимилированных, т. е. вошедших в римский строй жизни, гордые квириты даже стали называть «свои варвары», в отличие от «чужих», диких, наседавших на рубежи Римского государства и стремившихся отвоевать себе место в римском круге земель.

С середины IV в. самой страшной угрозой для Рима становится германская. Хотя пожар войны охватил почти все границы империи, самый страшный узел затягивался на Балканах и в придунайских землях. Здесь сосредоточились наиболее мощные силы германских племен во главе с готами. Отсюда варвары могли быстро нанести удар по Риму и Константинополю. Развитие событий показало, что так оно и случилось.

Германцы. Имя германцев впервые стало известно римлянам в I в. до н. э. Поначалу их смешивали с кельтами, которые издревле заселяли земли Центральной Европы, Британии и, отчасти, Испании. Еще в конце II в. до н. э. римляне завоевали прилегающие к Италии земли галлов (современная Южная Франция) и основали там провинцию Нарбоннская Галлия. Цезарь расширил территорию Римской Галлии вплоть до самого Рейна. Варваров, с которыми он воевал, Цезарь называл то галлами, то германцами. Однако уже в конце I в. н. э. Тацит достаточно четко выделяет германцев как особую группу племен: «Населяющие Германию племена, никогда не подвергавшиеся смешению через браки с какими-либо иноплеменниками, искони составляют особый, сохранивший начальную чистоту и лишь на себя самого похожий народ. Отсюда, несмотря на такое число людей, всем им присущ схожий облик: жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела, способные только к кратковременному усилию; вместе с тем им не хватает терпения, чтобы упорно и напряженно трудиться, и они совсем не выносят жажды и зноя, тогда как непогода и почва приучили их легко претерпевать холод и голод».

Германия во времена Тацита охватывала лесистые земли Центральной Европы, отграниченные Рейном и Дунаем, а также нынешнюю Скандинавию. Тацит восхищался чистыми, хотя и суровыми нравами германцев, назидательно противопоставляя их мораль розвращенности римлян. Он считал германцев великолепными воинами, что подтвердили последующие века римской истории.

Однако, хотя время в германских лесах текло медленно, было бы неверным видеть в германцах IV в. племена на той же стадии развития, что описаны Тацитом. Для германцев не прошли бесследно три века контактов с Римской империей, что способствовало распаду у них родового строя, совершенствованию их воинского искусства и все большему стремлению не только захватить у римлян богатую добычу, но и отторгнуть для себя часть цивилизованной территории.

Германские племена были многочисленны, но сравнительно невелики по количеству людей в каждом из них. Со II в. они начинают объединяться в крупные военно-племенные союзы, получавшие наименования по названию господствующего в них племени. На верхнем Рейне это алеманны, на среднем и нижнем Рейне – франки, на нижней Эльбе – саксы, на среднем Дунае – вандалы, в Северном Причерноморье – готы.

С 350 г. начинается изнурительная война римлян с алеманнами и франками. Варварские дружины опустошали своими набегами Галлию. Они предали огню и мечу основанные римлянами города Аргенторат (Страсбург), Вангионы (Вормс), Могонциак (Майнц), Колонию Агриппину (Кёльн) и другие, разрушали римские лагеря и виллы. Алеманны захватили земли на верхнем Рейне, а франки – на нижнем Рейне. И все это, несмотря на то, что эти племена были связаны с Римом федеративным договором (договором о союзе), по которому с разрешения императора могли поселяться на территории Римской империи и именоваться федератами (союзниками) Рима.

Император Констанций послал на Рейн войска во главе со своим двоюродным братом Юлианом, провозгласив его цезарем – управителем Галлии. Юлиан, в юности слывший большим любителем неоплатонической философии, оказался прекрасным полководцем и нанес алеманнам сокрушительное поражение. Он пользовался большим авторитетом в войсках, и зимой 360 г. в Лютеции (Париже) солдаты провозгласили Юлиана августом.

Император Юлиан Отступник. Внезапная смерть императора Констанция открыла Юлиану прямую и бескровную дорогу на престол, который он и занимал с 361 по 363 г. Христианская традиция изображала императора Юлиана жестоким чудовищем и нарекла его Отступником за то, что он попытался реставрировать язычество в качестве государственного культа. С детства Юлиан воспитывался как христианин, однако постепенно под влиянием общения с философами-неоплатониками и, в особенности, со своим учителем Ямвлихом, языческим мыслителем, магом и чудотворцем, в христианстве разочаровался. Юлиан считал эту религию грубой, нелогичной, рассчитанной на людей, не способных и не желающих мыслить. Особый протест у него вызывал дух рабского смирения и покорности, пронизывающий христианство. Покорность Юлиан считал качеством, недостойным римлянина. Однако его привлекали этические нормы христианства, требования чистой жизни и разумная церковная организация. Юлиан попытался создать монотеистическую языческую религию с центральным культом Солнца Единого и с жреческой организацией, подобной христианской церкви. Реформа эта была поддержана римской языческой аристократией и интеллектуальными кругами, однако среди широких масс и в армии успеха не имела. Искусственно сконструированная «философская» религия Юлиана не находила отклика в сердцах простых людей.

Юлиан не развязывал репрессий против христиан, но лишил христианское духовенство привилегий, которые оно получило при Константине Великом и Констанции. В своих сочинениях он подвергал христиан осмеянию, что звучало особенно резко, поскольку было облечено в блестящую литературную форму.

Современники-язычники считали, что Юлиан воплощал в себе многие прекрасные качества монарха, заботившегося о благе своих подданных. Однако в реальности его правления привело к углублению раскола римского общества. Юлиан являл собой тип реформатора, пытавшегося «сверху» исправить положение дел в государстве, но он не понял, что погибающее общество нельзя спасти «улучшающими» реформами. Один из достойнейших римских императоров, он вместо прославления заслужил проклятья и имя Отступника. Только немногие друзья оплакали его безвременную гибель.

Война с персами, которую Рим вел в эти же годы, была проиграна римскими войсками и военачальниками. Римляне уступили значительную часть земель на Востоке и признали независимость Армении. Заключив скоропалительный мир с персами, Рим вынужден был перебросить войска на север, где в приду найских степях нарастала новая опасность, грозившая погубить империю, – перешли Дунай готы.

Готы. «Они взметнулись, как ливийский песок, – сообщал историк-очевидец. – Готы были столь многочисленны, что невозможно было счесть, сколько их, как нельзя пересчитать песчинки». Воистину «у страха глаза велики» – на самом деле готов было не так уж и много – несколько десятков тысяч. Однако им было предназначено судьбой сыграть роковую роль в последнем акте римской истории – в падении империи.

Готы не были новым народом на римском горизонте. Еще во II в. они совершали набеги на территорию империи. Не мало готов римляне обратили в рабство. В качестве колонов готы оседали на римских землях. С конца III в. готы обрели статус федератов, несли воинскую службу империи, образовывали специальные вспомогательные войска. Во времена Константина Великого появляется имя «Готия» – так стали называть земли, заселенные варварскими племенами, которыми предводительствовали готы, в противоположность «Романии» – собственно римским территориям.

До того как прийти в соприкосновение с римлянами, готский племенной союз властвовал в Причерноморье. Здесь готы усвоили элементы скифо-сарматской культуры. Еще раньше они жили на севере, как сообщает их историк, – на севере Скандзе – так готы называли Скандинавию.

С III в. готы начали постоянно беспокоить римлян, наступая на придунайские земли. Готы были своеобразным полюсом притяжения для многих варварских племен – германских: бастарнов, бургундов, эрулов и других; иранских – аланов; и даже для гуннов, вышедших из Китая. Многие племена постепенно сливались с народом готов, образуя объединение варваров, сплотившееся вокруг одного народа и одного имени, впитавшее готские обычаи.

Во главе готского союза стоял вождь, которого избирало боеспособное мужское население. Избранника воины поднимали на щит под ликующие возгласы соплеменников и бряцание оружия. Вождя окружали дружинники – комиты. Доблесть готского воина заключалась прежде всего в безудержной отваге, даже свирепости, в совершенном владении оружием. Готское войско не отличалось особой дисциплинированностью, что компенсировалось мощной наступательной энергией, граничившей с безрассудством.

Готы были язычниками, и их верования имели ту же основу, что и религии других германских племен. Необузданная и мрачноватая фантазия германцев населяла леса, холмы, реки злыми карликами, чудовищами-оборотнями, драконами и феями. Боги – могучие чародеи, волшебники – и люди-герои вели постоянную борьбу со злыми силами. Эти представления нашли отражение в причудливых орнаментах и фигурах варварского «звериного», или «тератологического» (чудовищного), стиля в искусстве. Животные, изображенные на оружии и украшениях, утрачивали цельность, фигуры «перетекали» одна в другую, как будто пожирая друг друга, превращались в магические символы.

Боги варварской мифологии – это олицетворение и природных, и социальных сил. Глава германского пантеона Вотан (Один) – бог бури, вихря, но он и вождь-воитель, стоящий во главе небесного героического воинства. К нему в небесный дворец богов – светлую Валгаллу – устремляются души павших на поле брани германцев, чтобы быть принятыми в Вотанову дружину. Память о Вотане, несущемся по небу во главе своего воинства, сохранилась и до сих пор в поверьях о «дикой охоте» мертвецов.

После Никейского собора 325 г., когда в придунайские степи были высланы епископы-ариане, началось крещение готов. Их духовным пастырем стал епископ Ульфила, переведший на готский язык Священное Писание. Христос, распятый на кресте, должен был напоминать варварам их бога Вотана, повешенного на Мировом древе. Торжествующий Христос представал пред ними в виде небесного воина-защитника, царя победы.

Ульфила при обращении готов в христианство учитывал образ мыслей и особенности верований этого народа, что принесло соответствующие плоды. Многие готы стали христианами, но, к сожалению, по арианскому образцу. Франки, крещенные по ортодоксальному (католическому) обряду, стали именоваться на западе «первородными сынами церкви», в то время как готы остались ее «пасынками».

Что же заставило готов перейти Дунай? Ведь между римским императором Валентом и вождем готов Атанарихом был заключен договор, по которому Дунай признавался границей между Романией и Готией. Современник событий отец церкви Амвросий Медиоланский очень точно обрисовал ситуацию: «Гунны набросились на аланов, аланы – на готов, готы – на тайфалов и сарматов; готы, изгнанные со своей родины, захватили у нас Иллирию. И это еще не конец!» Действительно, это было лишь начало Великого переселения народов, толчком которому послужил распад державы гуннов в Срединном Китае и их мощное и жестокое продвижение на запад, вытеснявшее племена и народы, находившиеся на их пути. По существу, готы были беженцами от гуннского нашествия.

Племена готов делились на две большие группы – остготов и вестготов (визиготов). В 375 г. гунны разгромили остготский союз Эрманариха, захватив в плен часть готов. Другая часть готов бежала на римскую территорию. Но и вестготов постигла страшная участь: гунны напали и на них. Вестготы вынуждены были просить убежища у римского императора, и в 376 г. Валент разрешил им поселиться в качестве федератов во Фракии.

Современникам этот шаг императора показался безумным. «Множество людей, – сокрушался римский историк Аммиан Марцеллин, – было направлено с поручением обеспечить всем необходимым для переправы этот дикий народ. Были приняты меры, чтобы никто из будущих разрушителей Римской империи, даже будучи при смерти, не остался на этом берегу <…> И вся эта спешка, весь этот переполох ради того, чтобы приблизить крушение римского мира!» Римлянам надлежало снабжать готов продовольствием, обеспечивать жильем. Сделать это, однако, не удалось из-за нехватки продовольствия и средств в самой Италии и из-за злоупотреблений чиновников. Среди голодающих, вынужденных продавать своих детей в рабство готов вспыхнуло возмущение. К восставшим примкнули рабы – рудокопы из Фракии. В ненависти к римлянам соединились вестготы и остготы, их поддержали воинственные отряды гуннов, аланов, тайфалов и других варваров. Столкновение между готами и римлянами становилось неотвратимым.

Император Валент, заключив хрупкий мир с Персией, покинул Антиохию и двинулся навстречу вестготскому вождю Фритигерну. Среди римских войск были арабские всадники и иберийские лучники. Император Валент рассчитывал на победу, ибо дважды в III в. римляне побеждали готов – при императоре Клавдии Готском и при Аврелиане. Правда, император Деций погиб в бою с готами в 251 г., но об этом римляне предпочитали не вспоминать.

Римские и готские войска сошлись у города Адрианополя (современный Эдирне в Турции). 9 августа 378 г. состоялась решающая битва. Натиск готской конницы был подобен «грому, грянувшему с горных вершин»: на римлян обрушился поток стрел, образующих как бы стену, через которую не могла пробиться римская пехота. Готы так зажали манипулы римлян, что римские солдаты были не в состоянии даже воспользоваться своими мечами. Трупы устилали поле боя. Готы приканчивали поверженных противников длинными копьями. Римлянам казалось, что в кровавом мареве на них надвигаются кентаврообразные чудовища, не знающие пощады. Император Валент потерял управление войсками. Он тоже обезумел от ужаса. Это были последние часы его жизни. С наступлением ночи трагическая для римлян битва завершилась. Император Валент исчез, его тело так и не нашли. На небе не было ни луны, ни звезд. Сама природа накрыла поле битвы покрывалом темноты и скорби.

Феодосий I Великий. Весть о страшном поражении очень быстро достигла Рима. Вечный город содрогнулся от ужаса и предчувствия неминуемого конца. Наступило тяжкое прозрение – не за горами чудовищный крах империи. Но люди и народы склонны обманывать самих себя, и «великий ужас» сменился поисками виновных и взаимными обвинениями. Осуждали императора-арианина, христиане твердили, что виноваты еретики, отказавшиеся от истинной веры, а ариане – что ортодоксы, чья проповедь ослабляла воинственный дух римлян. Язычники причину поражения видели в отказе от древних богов и святынь римлян. Столкнулись различные группировки римской аристократии. Но втайне все ощущали, хотя не хотели признаться в этом даже себе, что адрианопольская катастрофа – знак приближающейся гибели.

После исчезновения Валента в 378 г. правителем Восточной Римской империи стал Феодосий I, уроженец Испании, удачливый военачальник. В Западной Римской империи власть принадлежала Грациану, затем – Евгению. Однако мощная фигура Феодосия I затмевает их бледные образы. В 383 г. Феодосий заключил мир с вестготами и поселил их в качестве федератов на южном Дунае, позаботившись, чтобы у них не было поводов для возмущения, и потребовав от них обязательного несения воинской службы в специальных римских подразделениях. Он разбил войска узурпаторов, прекратил междоусобную войну на Западе и в 394 г. на короткий срок в последний раз объединил империю.

Феодосий I был последовательным защитником никейского христианства. Язычество подверглось жестоким запретам. Храмы языческих богов были закрыты, а некоторые – разрушены фанатически настроенными христианами. По указу 394 г. прекратили свое многовековое существование Олимпийские игры, осужденные как враждебные христианству. Христианская церковь вознаградила усилия Феодосия и его благочестие прозванием «Великий».

Раздел империи. В 395 г. Феодосий умер, разделив перед своим уходом империю между двумя сыновьями – Аркадием и Гонорием. Этот раздел между Западом и Востоком оказался окончательным. Образовались два самостоятельных государства с разной исторической судьбой. Западной Римской империи история отпустила всего несколько десятилетий, а Восточной Римской империи (Византии) более десяти веков.

Еще в последние годы своего правления Феодосий I назначил главой римского войска вандала Стилихона, а перед смертью поручил ему и опекунство над своим младшим сыном Гонорием. Молодой монарх Западной Римской империи сделался марионеткой в руках этого одаренного варвара, который женил его сначала на своей старшей дочери, а после ее смерти – на младшей. Вандал Стилихон, однако, преданно защищал интересы римского престола. В 401 г. Стилихон отразил нападение своих соплеменников вандалов и аланов. С обеих сторон – за Рим и против Рима – сражались варвары, принадлежавшие этнически к одним народам, но разделенные политической и государственной принадлежностью. В 402–403 гг. римские войска во главе со Стилихоном отразили нашествие вестготов Алариха, а в 406 г. – остготов Радагайса. В результате дворцовых интриг Стилихон был убит, император Гонорий даже не пытался помешать этому убийству.

То, что Стилихон в течение многих лет реально управлял империей, свидетельствовало о сильнейшем влиянии варваров на политику Рима. Это вызывало беспокойство и у римской аристократии, и у христианского духовенства. Епископ Амвросий Медиоланский видел в торжестве варваров предвестие «нового потопа» и гибели мира. А на Востоке епископ Синесий Киренский восклицал, что варвары внутри государства – это «волки в овечьей шкуре», которым нельзя доверять овчарню. Его беспокойство было связано с тем, что после смерти Феодосия I в Константинополе при слабовольном императоре Аркадии всем заправлял гот Гайна. Высокомерие и произвол Гайны вызвали ненависть византийской аристократии. Чувствуя шаткость своего положения, он решил овладеть Константинополем с помощью войск. Казалось, ничто не может помешать готам захватить столицу и стать ее полными хозяевами, однако горожане не пожелали покориться варварам. Народ Константинополя восстал и изгнал готов. Столица Восточной Римской империи избавилась от варварской опасности, однако эта опасность оставалась весьма сильной на Балканах. Там распоряжались вестготы во главе с Аларихом, грозившим двинуться на Константинополь. Дипломатические усилия византийцев увенчались успехом – им удалось уговорить Алариха двинуть свои дружины на Рим.

Взятие Рима Аларихом. Незадолго до своей гибели Стилихон, желая предотвратить нашествие готов на Италию, заключил с ними договор об использовании вестготских войск в борьбе против узурпаторов. Когда Стилихон погиб, договор был расторгнут. Путь на Рим оказался открытым, и готы двинулись по нему.

Аларих подступил к стенам Вечного города и осадил его. В Риме вскоре закончились продукты, начался голод, вспыхнула эпидемия. За снятие осады вождь вестготов потребовал огромный выкуп. Римляне должны были отдать все имевшееся у них золото, драгоценности, рабов. На их вопрос «Что же у нас тогда останется?» Аларих цинично ответил: «Жизнь». Пытаясь умилостивить вождя варваров, римляне переплавили множество статуй, в том числе и Римской Доблести, чтобы сделать слитки драгоценных металлов для Алариха. Однако Алариху надоело ждать, и он решил взять богатства римлян и сам город силой.

В 410 г. вестготы захватили Рим. Впервые за много веков Вечный город был взят варварами и предан разграблению. Три дня косматые воины Алариха бесчинствовали на улицах, хватали все, что попадалось под руку, жгли, насиловали, убивали. Жители столицы империи могли найти спасение только в церквах, которые арианин Аларих приказал не трогать. Взятие Вечного города повергло римский мир в ужас. Святой Иероним восклицал: «Мой голос дрожит, и от рыданий перехватывает горло, пока я диктую эти слова. Он завоеван! Этот город, который покорил некогда всю вселенную!» В сочинении «О граде Божием» отец церкви Аврелий Августин назвал падение Рима под ударами вестготов расплатой за его страшные грехи в прошлом, за поклонение языческим богам, за непомерную жажду власти над народами. Его ученик историк Орозий подхватил эту мысль, заявив: «Римляне сами себе были врагами худшими, нежели внешние враги, и не столько враги их разгромили, сколько они сами себя уничтожили».

Через три дня, пресытившись кровью, нагруженные огромной добычей, вестготы покинули почти вымерший, полуразрушенный город. Римская слава была растоптана. Среди пленников Алариха оказалась и сестра императора Гонория – Галла Плацидия. Впоследствии она была насильно выдана замуж за племянника Алариха воинственного Атаульфа, ставшего вскоре после смерти своего дяди предводителем готов. При Атаульфе отношения между римлянами и готами несколько улучшились.

Когда в Галлии появились очередные претенденты на захват римского трона, испуганный император Гонорий обратился к Атаульфу за помощью. Вождь вестготов разгромил узурпаторов и вернул Гонорию Северную Галлию. Но и себя Атаульф не обидел: захватив землю Южной Галлии, основал там Вестготское королевство. Еще тогда король вестготов обратил свое внимание на Испанию. Он захватил Барцелону (современная Барселона), но вскоре был убит. Однако путь на Пиренейский полуостров вестготам был проторен. И когда в начале VI в. вестготы потерпели поражение в борьбе с франками и были вытеснены из Южной Галлии, они воссоздали свое королевство в Испании.

Вандалы. Еще до вестготов в Испанию вторглись другие завоеватели-варвары – вандалы. Союз племен, возглавляемый вандалами, ненадолго осел на Пиренейском полуострове, оставив о себе память в названии области Андалусия (Вандалусия). Но больше Испании вандалов притягивал Рим. Им не давала покоя слава Алариха, захватившего Вечный город.

Покинув Испанию, вандалы поселились в римской провинции Африка, где в 439 г. и основали Вандальское королевство. Король вандалов Гейзерих, почувствовав силу, решил начать поход на Рим. Папа Лев I пытался остановить его своими увещеваниями, но тщетно. Решительным броском продвинувшись к Риму, вандалы в 455 г. захватили Вечный город. Четырнадцать дней бесчинствовали варвары в Риме. Все было разграблено. Гейзерих не оставил в императорском дворце ни одного металлического предмета. Даже с храма Юпитера Капитолийского была снята медная позолоченная крыша. Десятки тысяч римлян были убиты, многие угнаны в рабство. Попали в плен императрица и ее дочери. Рим подвергся опустошению «сверх всякой меры». Многие знатные семьи были совсем выбиты. Оставшиеся в живых римляне бродили по городу «как привидения». Даже в церквах нельзя было укрыться от свирепости диких завоевателей. Ужас был столь велик, что само имя «вандалы» с тех пор стало нарицательным и обозначает самых страшных разрушителей и злодеев.

Нашествие гуннов. Но разгром Рима вандалами не исчерпал великих страданий жителей погибающей Западной Римской империи. На нее обрушился «бич Божий» Аттила – вождь гуннов, объединивший под своим началом многие кочевые племена, извергнутые из чрева Азии на землю Европы. Один из историков времени Великого переселения народов описывал Аттилу следующим образом: «Он был мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил трепет на все, широко известный повсюду страшным о нем представлением. Он был горделив поступью, метал взоры вокруг и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество». Некоторое время Аттила заигрывал с Римом, выбирая то роль угрожающего соседа, то наемника. В 436 г. он даже дал часть своих войск римскому полководцу Аэцию для борьбы с бургундами. (В этой войне погиб король бургундов Гунтер, а сами события послужили основой средневекового эпоса о Нибелунгах, среди героев которого король Атли – Аттила, король Гунтер, а сюжет строится вокруг гибели королевского бургундского дома.)

Жестокость гуннов вселяла ужас в сердца жителей Римской империи. Когда в 451 г. гунны дошли до берегов Луары и предполагали двинуться на Италию, римлян охватила паника. Однако Аэций, возглавив римское войско, состоявшее из вестготов, других германцев и аланов, остановил гуннов в битве на Каталаунских полях (современная Шампань). Но и победителю Аэцию и побежденному Аттиле оставалось жить недолго. Аэций был предательски убит в 454 г. во время аудиенции у императора, позавидовавшего славе и могуществу собственного полководца. Аттила еще два года после битвы на Каталаунских полях свирепствовал в Северной Италии, а затем вернулся в Паннонию. Здесь в деревянном дворце Аттила отпраздновал свою свадьбу с молодой германкой, которая и убила вождя гуннов в брачную ночь. Так бесславно погиб жестокий завоеватель, наводивший ужас на многие народы.

Конец Западной Римской империи. Трагическая череда нашествий на Римскую империю на этом не закончилась. В 70-х гг. V в. на территорию Италии вторглись варварские племена, предводительствуемые скиром Одоакром. За ним последовали остготы, возглавляемые молодым королем Теодорихом. Но это случилось уже после того, как в 476 г. был низложен последний римский император – юный Ромул Августул, по иронии судьбы носивший имена основателя Рима – Ромула и основателя империи – Августа. Ромул Августул был сослан на виллу легендарного римского богача Лукулла близ Неаполя, где тихо угас. 476 г. считается годом гибели Западной Римской империи.

После Ромула Августула Италией правил Одоакр. В 493 г. он был убит на пиру своим союзником королем остготов Теодорихом, который и основал в Италии Остготское королевство со столицей в Равенне.

Можно ли заключить, что Западная Римская империя была «убита» варварами? Скорее всего, ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Варвары лишь «помогли» империи умереть естественной смертью, предопределенной распадом основанной на рабстве хозяйственной системы, разложением государственных и социальных институтов, ослаблением центральной власти и нарушением связей между провинциями. Люди утратили желание трудиться и созидать, гордиться своим отечеством и следовать лучшим примерам предков.

Христианство, возникшее в недрах империи, сначала подтачивало ее религиозное и духовное единство, основывавшееся на римском язычестве. А затем церковь вступила в борьбу с императорской властью за политическое господство.

Стремительно слабевшее государство не могло уже защищать интересы своих подданных, к каким бы социальным слоям они ни принадлежали. Особенно тяжелым было положение тех, кто относился к социальным низам. Не случайно рабы открыли ворота Рима Алариху: они предпочли свирепость варваров жестокости собственных хозяев.

Историк Сальвиан сетовал: «Бедные обездолены, вдовы стенают, сироты в презрении, и настолько, что многие из них, даже хорошего происхождения и прекрасно образованные, бегут к врагам. Чтобы не погибнуть под тяжестью государственного бремени, они идут искать у варваров римской человечности, поскольку не могут больше сносить варварской бесчеловечности римлян. У них нет ничего общего с народами, к которым они бегут; они не разделяют их нравов, не знают их языка и, осмелюсь сказать, не издают зловония, исходящего от тел и одежды варваров; и тем не менее они предпочитают лучше смириться с различием нравов, нежели терпеть несправедливость и жестокость, живя среди римлян. Они уходят к готам, или к багаудам, или к другим варварам, которые господствуют повсюду, и совсем не жалеют об этом, ибо они предпочитают быть свободными в обличье рабов, а не рабами в обличье свободных». Римляне поддерживали и восставших багаудов, сами становились бунтовщиками, не желая терпеть бесчеловечных притеснений со стороны государства и землевладельцев, сносить издевательства чиновников, платить ставшие непомерными налоги и выполнять всевозраставшее число различных повинностей и обязательств.

Трагическая гибель Рима показала и то, что народ, утративший нравственные ориентиры, питавшиеся его древними устоями и патриотизмом, духовно слабеет и никакое войско уже не способно его защитить. Об этом с болью и гневом говорил римский историк Сальвиан: «Саксонские люди жестоки, франки коварны, гепиды безжалостны, гунны бесстыдны. Но столь ли предусмотрительны их пороки, как наши? Столь ли преступно бесстыдство, как наше? Заслуживает ли коварство франков такой же хулы, как наше? Достоин ли пьяный аллеман такого же порицания, как пьяный христианин? Подлежит ли осуждению обман со стороны гунна или гепида, если они не знают, что это грех?» Римляне пали ниже варваров, ибо, как полагал историк, им была открыта истинная вера и то, как должно жить настоящему христианину, а они отвергли правильный путь. Поэтому страшная расплата для них справедлива. Однако это был «крайний» взгляд на происходящее. Даже отцы церкви призывали защищать отечество от варварского нашествия, «изгнать проклятых псов, что спущены судьбой». Но и осуждения, и призывы к сопротивлению и объединению сил, и надежды на милость Божию остались безрезультатными. Западная Римская империя прекратила свое существование.

Рим пал, но не исчезла с лица земли римская цивилизация.

Язык Рима – латынь – дал корень самому слову «цивилизация», обозначившему утверждение гражданских начал человеческого сообщества. Древний Рим – одно из прочнейших оснований, на котором зиждется современная цивилизация как таковая. И дело не только в том, что в последующие эпохи римское наследие было усвоено наукой, искусством, образованием, литературой, медициной, правом, политикой, строительством, ремеслами и т. д. Такое «усвоение» подчас без труда просматривается даже невооруженным глазом, достаточно взглянуть на сохранившиеся римские дороги и мосты или сравнить современные правовые акты наиболее развитых государств с постулатами римского права. Значение Рима для современной цивилизации значительно больше, чем только значение наследия, «остатков». Рим – ее корневая система, ибо мировая история – это в значительной степени метаморфозы римского основания.

Тексты

1. РИМЛЯНЕ ВРЕМЕНИ УПАДКА ИМПЕРИИ

Сальвиан. О мироправлении, V, 4–5

<…> почти все варвары, которые принадлежат к одному племени и имеют одного короля, связаны друг с другом, почти же все римляне преследуют друг друга. В самом деле, какой гражданин у нас не ненавидит другого гражданина, кто выказывает полную расположенность своему соседу? Все далеки друг от друга, если не местом, то сердцем, и даже объединенные одним домом, разъединены мыслями. О, если бы это худшее изо всех зол касалось только сограждан и соседей: гораздо важнее, что родственники не чтут уз родства. В самом деле, кто платит близостью своим близким? Кто считает себя обязанным быть милосердным? Кого из родственников по сердцу или по крови не снедает злоба, чье чувство не облито желчью, кого не казнит благополучие другого? Кто не считает чужое счастье своим несчастьем? Кому хватает своего счастья настолько, чтобы желать счастья другому? Многие же заражены теперь новым и страшным пороком: для полного счастья им нужно, чтобы другой был несчастен. А другое жестокое зло, которое исходит из того же источника и которое чуждо варварам и привычно римлянам, зло, которое заключается в том, что они разоряют друг друга налогами? Впрочем, не только друг друга: было бы гораздо сноснее, если бы каждый заставлял другого терпеть то, что он переносит сам; но хуже всего то, что большинство обирается меньшинством и общественные подати обратились в частную добычу; так ведут себя не только высшие сановники, но и всякая мелочь, не только судьи, но и им подчиненные чиновники <…> Таким образом, у нас никто не считает себя в безопасности; и если вы исключите тех, которые по своей власти и связям стоят вне грабежа или сами участвуют в нем, то ни один человек не ускользает от алчности этого рода воров. При таких условиях безопасен только тот, кто имеет силу ставить другого в опасность <…>

В самом деле, кто поможет страждущим и бедствующим, если даже служители господа не имеют сил сопротивляться насилию негодяев? Они или молчат, или говорят так, что лучше бы молчали; многих удерживает не отсутствие смелости, а расчет политика <…>

Некогда имя римского гражданина не только высоко ценилось, но и дорого покупалось; теперь же его отвергают и от него бегут, настолько оно считается презренным и даже почти ненавистным. Разве может быть большее свидетельство римской несправедливости, чем то, что лучшие люди, которым Рим обязан своей славой, доведены до того, что не хотят быть римлянами. Поэтому и те, кто не убежал к варварам, стараются стать варварами на месте; большая часть Испании, и немалая часть Галлии, и, наконец, все, кто во всем римском мире оскорблен римской несправедливостью, перестали называть себя римлянами.

2. ВЗЯТИЕ РИМА АЛАРИХОМ

Прокопий Кесарийский. Война с готами, 1, 2

Я расскажу, каким образом Рим был взят Аларихом.

Этот предводитель варваров долгое время осаждал Рим и, не имея возможности овладеть им ни силой, ни хитростью, придумал следующее. Из своих воинов он выбрал триста человек, еще безбородых молодых людей, которые выделялись своей знатностью и храбростью, превышавшей их возраст, и тайно сообщил им, будто он намерен подарить их в качестве рабов некоторым знатным римлянам. Он приказал им держать себя у римлян очень скромно и добродетельно и усердно выполнять все, что им прикажут их господа, а спустя некоторое время, в заранее назначенный срок, в полдень, когда господа их, как обычно, погрузятся в послеобеденный сон, они все вместе должны будут устремиться к тем городским воротам, которые называются Соляными, и, внезапно напав на стражу, перебить ее и быстро отворить ворота. Такой приказ отдал Аларих молодым воинам и в то же время отправил послов к сенату с заявлением, что он, дивясь приверженности римлян своему императору, не намерен их более терзать, а из уважения к их мужеству и верности дарит на память каждому сенатору несколько рабов. Вскоре после этого официального заявления Аларих отослал в Рим своих молодых людей, а войску отдал приказ готовится к отступлению, чтобы римляне не могли этого видеть. Римляне обрадовались заявлению Алариха, приняли дар и возликовали, не заподозрив коварства со стороны варвара.

Исключительная покорность, которую проявили присланные Аларихом молодые люди, уничтожила всякие подозрения, а войско частично действительно стало отступать, другие же воины делали вид, что готовы к снятию осады. Настал назначенный день. Аларих повелел всему своему войску вооружиться и наготове стал ждать у Соляных ворот, где он располагался с самого начала осады. Молодые люди в условленное время сбежались к Соляным воротам, внезапно напали на стражу, перебили ее, беспрепятственно отперли ворота и впустили в Рим Алариха и его войско!

Варвары сожгли здания, находившиеся поблизости от ворот, в том числе дворец Саллюстия, древнего римского историка <…> Варвары ограбили весь город, убили большую часть населения и отправились дальше <…>

Некоторые уверяют, что Рим был иначе взят Аларихом. Якобы одна женщина по имени Проба, богатая и знатная, принадлежавшая к сенаторскому сословию, сжалилась над римлянами, которые погибали от голода и прочих бедствий и стали уже питаться человеческим мясом. Проба, не видя никакой надежды на спасение, так как река и порт были во власти врага, приказала рабам ночью отпереть городские ворота и впустила варваров.

Глава XXXVI

Узоры на покрывале Прозерпины: культура последнего века Римской империи

У поэта Клавдиана, жившего в последнем веке империи, есть поэма, в которой он рассказывает о том, как Прозерпина, дочь богини плодородия и процветания Цереры, готовится сойти в подземное царство. Во дворце из слоновой кости она вышивает покрывало, на котором живые краски мира превращаются в жесткий узор. В этом узоре схвачена устойчивая форма вечно меняющегося бытия. Прозерпина уже не может избежать предначертанного роком, она вот-вот сойдет в царство мертвых – Элизий, но останется покрывало – воспоминание о величии и красоте солнечного мира. Римская культура на закате подобна этому покрывалу Прозерпины: ее уже покидают жизненные силы, но в предчувствии гибели она стремится запечатлеть самое себя, в спешке повторяя пройденное, порой греша краткостью и небрежностью.

«Наставница жизни» перед лицом гибели. Римляне называли историю «наставницей жизни». В сложные, переломные эпохи вокруг истории неизбежно разгораются споры. Осмыслить прошлое оказывается столь же важным, как и предвидеть будущее. И в этих условиях прошлое нередко обретает неожиданный облик, оказывающийся порой не совсем таким, который долгое время казался людям привычным, особенно если на него смотреть глазами тех, кто хочет вытеснить старую элиту общества и занять ее место.

Приближение гибели грозно ощущалось в атмосфере последнего века империи, хотя жившие тогда люди не знали, что он будет последним. В это время история стала одним из важных полей битв между язычниками и христианами.

Подавляющее число сочинений языческой историографии IV–V вв. – это компиляции и бревиарии – сборники кратких текстов. Стремление к упрощению, систематизации, созданию различных «сводов» знаний в доходчивой форме – знамение времени, коснувшееся не только историографии (написанной истории). Иногда создается впечатление, что образованные люди тех времен были заняты преимущественно «упаковкой» интеллектуального и культурного наследия предшествующей эпохи, старались сохранить и спрессовать как можно больше разнообразных знаний. Это заставляет думать, что подспудно они ощущали переломный характер времени, в котором жили. И в исторических сочинениях это особенно заметно – все они посвящены изложению истории Рима, описанию римских древностей.

Наиболее значительное сочинение компилятивного характера – «История в трех частях» – представляет собой свод произведений различных авторов, содержит легендарные и исторические сведения. Особенную известность получила ее третья часть – «О цезарях», принадлежащая перу писателя и крупного государственного чиновника Секста Аврелия Виктора. Его идеал – римская империя. Он считает, что государственные принципы должны защищаться просвещенным сенатом, пекущемся не о собственном благе, а о могуществе и счастье римлян. Аврелий Виктор дает моральную оценку деяниям римских императоров, осуждает их дурные поступки. Однако идеализированные представления историка разбивались о чудовищные факты реальной римской истории. Тем не менее Аврелий Виктор не пытается обвинить в бедах Рима христиан. Он с истинно римской гордостью утверждает, что ответственность за то, что произошло с великим государством, лежит на деятелях языческого Рима. Богатое фактическим материалом сочинение Аврелия Виктора стало источником для многих исторических и литературных сочинений, в том числе «Египетских ночей» А. С. Пушкина.

Аммиан Марцеллин. Особое место среди историков той поры занимает Аммиан Марцеллин, крупный военачальник, ставший, по римской традиции, после ухода от дел историком. В эпоху кратких сводов и поверхностных обзоров он создал труд, достойный Тита Ливия или Тацита. Этот труд, получивший название «Деяния, или История», как одинокая вершина, возвышается над всем, что было создано в то время. Свою «Историю» Аммиан Марцеллин писал, по его собственному признанию, как «солдат и грек». Выходец из Антиохии, он стал крупнейшим латинским писателем, достигшим совершенства в изначально чуждом ему языке.

Аммиан Марцеллин поставил своей целью реализовать на практике принципы написания истории, провозглашенные Тацитом. Он намеревался создать правдивую и беспристрастную историю, отражавшую события, достойные вызвать интерес современников и сохраниться в памяти потомков, и начал ее с принципата Нервы, т. е. с того самого момента, на котором умолк Тацит. К сожалению, первые тринадцать книг сочинения Аммиана Марцеллина исчезли, сохранились лишь последние восемнадцать, описывающие события 353–378 гг.

«История» Аммиана Марцеллина – произведение остросовременное по отношению к своей эпохе, ибо ее автор не только был участником и свидетелем описываемых событий, но и стремился живо показать их, выявить не вечные, но непосредственные причины и следствия того, что свершалось на его веку.

Труд Аммиана был высоко оценен язычески настроенными кругами Рима. Он читал свою «Историю» в доме Симмаха. Известный ритор Ливаний писал Аммиану Марцеллину: «Я счастлив, что ты обрел Рим, а Рим обрел тебя». Грек Аммиан Марцеллин творил во славу Рима, которому предсказывал долгую жизнь – «пока будет существовать человечество». Историк развивает столь популярную среди языческой аристократии того времени концепцию Вечного Рима. Величие и историческая миссия Рима для Аммиана неразрывно связаны с идеей императорской власти. Идеальный император должен обладать множеством добродетелей, чтобы наилучшим образом исполнить предначертания судьбы. В императоре персонифицируется римская государственность, ему надлежит быть защитником подданных, неустанно заботиться о благе Римской державы. Императору не к лицу быть тираном, хотя он обязан являть силу и требовательность. Он должен служить и моральным примером для подданных, «избегать всего чрезмерного, как крутого утеса».

В политике Аммиан превыше всего ценил разум. «Сколь бессильна дикая военная мощь перед разумом», – восклицает он. Разум питает и высокие моральные качества. Образец соединения того и другого для Аммиана Марцеллина – император Юлиан, соратником которого он был. Юлиан для него герой и философ. В условиях, когда христиане изображали отступника Юлиана, замыслившего восстановить язычество, исчадием ада, историк стремился показать величие и истинное значение деяний этого философа на троне.

Аммиан прекрасно осознает огромное расхождение между своей идеализацией Римского государства и реальной историей. Сочинение его полно страстных обличений, в том числе и в адрес правителей империи, рядовой римской аристократии, погрязшей в разврате и бездуховности. Как приговор звучат слова историка: «Они не признают хорошим ничего на свете, кроме того, что приносит выгоду, и к друзьям относятся, как к животным: любят больше всего тех, от кого надеются получить пользу». Однако Аммиан Марцеллин адресует свои разоблачения не только аристократии и богатым людям, – достается от него и плебсу, не желающему трудиться, и невежественной черни.

Позиция Аммиана Марцеллина по отношению к христианству подтверждает столь характерную для того времени веротерпимость язычников. Он отмечает цельность и простоту христианства, нравственность первых христиан. Однако показывает и негативные стороны современной ему христианской церкви, обличает стяжательство и разврат священников, особенно высшего духовенства, их стремление к власти. Он считает, что в Римском государстве должна быть предоставлена свобода для отправления всех религиозных культов: вера может быть только искренней. Важная часть жизни и культуры народа, вера ведет к моральному совершенствованию. Истинная религия не имеет ничего общего с фанатичным суеверием и не преследует тех, кто поклоняется иным богам.

Христианское понимание истории. Античной философии истории христианство противопоставило свое собственное понимание истории. Опираясь на Библию и наследие, уходящее корнями в глубь древнеиудейской традиции с ее особенно острым восприятием временных и личностных аспектов бытия, христианская историография, освоив и классические модели, античные правила написания истории, развивала новые представления о времени, структуре мира, истории и месте человека в ней.

В античности преобладали циклические концепции истории, в которых историческое движение уподоблялось кругу. Христианское понимание истории предполагало, что она имеет начало во времени, так как мир и человек сотворены Богом. Сотворенный мир существует во времени. Время движется от момента творения к концу времен, который должнен быть ознаменован вторым пришествием Христа и Страшным судом. Кульминацией земной истории являются первое пришествие Христа и его искупительная жертва.

Таким образом история приобретает божественный смысл и является линейным движением к высшей цели – наступлению Царства Божия после Страшного суда. Христианская философия истории внесла в ее понимание идею прогресса, т. е. движения от менее совершенного к более совершенному, наполнив ее глубоким религиозным и гуманистическим содержанием.

Святой Августин так же полагал, что единство и всеобщность человеческой истории вытекают из факта происхождения всех людей от единого праотца Адама. Отсюда он выводил общность исторической судьбы человечества, реализуемой через божественное провидение. Эта идея имела для того времени огромное значение, ибо давала «права гражданства» во всемирной истории варварским народам, которым античная историография в этом решительно отказывала, ставя их значительно ниже римлян и греков.

Христиане подразделяли историю человечества на шесть веков, соответствующих шести дням творения. Свой век они считали «стареющим», предшествующим концу света.

Евсевий Кесарийский. Во II и III вв. в христианской литературе шла подспудная работа, подготовившая «взрыв» христианской историографии IV в. В этом «взрыве» отразилась одержимость христиан идеей взять верх над Римской империей, уничтожив ее славное прошлое в своих писаниях и в сознании людей. Примерно в то же время, когда был издан Миланский эдикт, вышла в свет «Церковная история» Евсевия Кесарийского, биографа императора Константина Великого, вскоре переведенная на латинский язык. Около 316 г. появилось сочинение христианского апологета Лактанция «О смерти преследователей», рассказывавшее о печальных исторических судьбах гонителей христианства.

Евсевий Кесарийский поставил целью показать, как божественное провидение направляет ход истории, соединить библейско-христианскую историю и историю языческую как истории прямого и косвенного спасения человечества. Труд Евсевия – первая подлинно универсальная история, но изложенная не как история мировая, а как история церковная.

В дальнейшем христианская историография, как позднеантичная, так и, в особенности, средневековая, приняла «Историю» Евсевия за образец и в отношении общей концепции, и по методам изложения. Евсевий отошел от риторической традиции, апеллируя к собственному опыту, подлинным документам, особенно документам церкви. Тем самым он создал новую «модель» исторического описания, которая позже пришлась по душе средневековым историкам, тесно сплетавшим церковную и светскую историю. И Евсевий, и Лактанций, и другие христианские авторы сочинений исторического характера добивались, чтобы превосходство библейской истории над языческой выглядело безоговорочным. Под пером Евсевия христианская хронология превратилась во всеобщую, универсальную историю. Все события представлялись как элементы устремленного к единой божественной цели потока истории и обретали смысл в отношении к этому предначертанному божественным провидением будущему. Христианские историки осудили прошлое Рима как цепь бесконечных злодеяний, притеснений других народов, жестоких завоеваний, всеобщего террора, полного разложения нравственных устоев. Они положительно оценивали лишь то в этом прошлом, что могло служить почвой для утверждения христианства.

Поэты закатной поры. Для читателей нашего времени само собой разумеется, что литература должна так или иначе отражать эпоху, в которую она создается. В этом отношении римская поэзия второй половины IV–V в. могла бы привести их в некоторое недоумение. Действительно, это время было насыщено трагическими событиями, Римская империя клонилась к закату, на смену ей шел варварский мир, однако эти тревожные перемены, казалось, не волновали поэтов, в творениях которых лишь изредка проскальзывали варварские имена да иногда раздавались жалобы на неотесанность и пьянство германцев.

В то время как Римская империя переживала жесточайшую битву между язычеством и христианством, поэты, не только язычники, но и христиане, продолжали восхвалять языческих богов и пользоваться образами античной мифологии. Лишь изредка поэты-христиане отвлекались от привычных сюжетов и жанров и обращались к прославлению христианского Бога и персонажей Библии. Оглядываясь вокруг, они видели не черты нового, а только черты старого, точнее – черты вечного: вечного Рима, вечного мифа, вечного быта. Античный человек привык к очень медленно менявшемуся миру, к самоподдерживаемому хозяйству, к вечным этическим и эстетическим ценностям, – и он хотел, чтобы поэзия утверждала для него именно этот мир. Поэтому и частный быт, описываемый в эпиграммах, здесь привычно уютен, и государственная жизнь, восхваляемая в панегириках, привычно великолепна, – несмотря на то, что описывается «храм, разрушенный для постройки стен». Иное отношение к жизни слышится лишь у тех христианских авторов, что безоговорочно посвятили свою жизнь служению Христу, например – в ответе святого Павлина из Нолы поэту Авсонию.

Среди многочисленных безымянных и чаще всего откровенно слабых поэтов выделяются несколько стихотворцев, язычников или равнодушных к вопросам веры, оставивших заметный след в литературе своего времени и повлиявших на культуру последующих веков.

Первый из них по времени – долгожитель и любимец фортуны Авсоний, дни которого пришлись почти на весь IV в. Воспитанник и преподаватель риторических школ, выходец из Аквитании, он сделал блестящую карьеру – стал квестором священного дворца. Друг Симмаха, вождя языческой партии, защищавшей Алтарь Победы, он был учителем юноши Павлина, который раздал свое огромное состояние и удалился от мира. Авсоний никак не мог понять, почему его прекрасный ученик отринул богинь-муз ради столь далекого от поэзии и радостей жизни монашеского служения. Учитель взывал к классическим примерам дружбы Ниса и Эвриала, Ореста и Пилада, Сципиона и Лелия. Наконец, уязвленный нежеланием Павлина внять его мольбам и вернуться в мир, Авсоний проклял его: «Пусть никакая радость не согревает твоего сердца! Пусть никогда сладкие мотивы поэтов, нежные звуки элегий не услаждают твоего слуха; живи в пустыне, бедный и печальный!» Поистине проклятье язычника, не разделяющего устремлений христианина, одухотворенного желанием без остатка посвятить себя служению своему Богу, аскетической и уединенной жизнью заслужить вечную награду. Павлин не вернулся к своему учителю, а впоследствии стал епископом Нолы и писал духовные стихи.

Авсоний. Авсоний, которого судьба отметила счастливым жребием, столь редким для поэтов, и счастливым характером, создал прелестные стихи-картинки, рассказывавшие о нем самом, его родственниках, его имениях, его домочадцах и т. п. Его поэзия – прекрасный источник сведений о быте и жизни людей столь далекого от нас времени.

Счастливец Авсоний имел счастливую посмертную судьбу. Его стихи не были забыты. Широкой известностью пользовалась поэма «Мозелла», повествовавшая о путешествии поэта по притоку Рейна. Это одно из лучших описаний природы в римской литературе.

После смерти Авсония поэтические музы тут же избрали себе нового любимца. Им стал профессиональный поэт Клавдиан, успешно подвизавшийся при императорском дворе. О Клавдиане современники говорили, что он соединил в своей поэзии элегантность Овидия, мощь Вергилия и блестящую риторику Лукана. Клавдиан писал стихотворные панегирики, насыщенные аллегориями, мифологическими сравнениями, великолепными географическими описаниями. С основного мотива его поэмы «Похищение Прозерпины» мы начали эту главу. Мир поэзии Клавдиана, гиперболический, стремившийся свести противоположности в гармонию, яркий, тяготеющий к описанию необычного, – это античный мифологизированный мир. Поэтому естественно, что впоследствии Клавдиана вспоминали прежде всего в моменты, когда в обществе оживал интерес к античной культуре.

Рутилий Намациан. Вечный город Рим и его богиню-покровительницу талантливо воспел поэт Рутилий Намациан. Он, представитель римской знати, префект Рима, очень тяжело переживал то, что его город «склонил свою златую главу» перед варварами. Вынужденный покинуть Рим, он прощался с ним, целуя врата и орошая слезами его стены. Невеселое впечатление от своего имения в Галлии, разграбленного готами, Рутилий Намациан описал в прекрасной поэме «О возвращении». Однако, несмотря на то, что он был свидетелем трагедии, постигшей Рим, этот город предстает в его стихах как великая, вечная и непоколебимая твердыня, как венец и светоч мира, чья слава непреходяща: «Вечное солнце скорей позабыть святотатственно можно, чем твою славу и честь вырвать из наших сердец!»

Аполлинарий Сидоний. О том, сколь сильны языческие традиции в поэзии, свидетельствует творчество Аполлинария Сидония, завершившего свой жизненный путь епископом Арверны. Жизнь Аполлинария Сидония пришлась на время бурных и необратимых перемен, которые потрясали римское общество в V в. При нем Западная Галлия стала уже вестготской, а восточная – бургундской. Закрывались прославленные риторические школы, которыми были знамениты города Южной Галлии, ученых людей становилось все меньше, магнатские виллы превращались в замки, росла вражда между высшими кругами империи и народными массами, марионеточные императоры сменяли один другого. Аполлинарий Сидоний едва успевал писать панегирики в их честь.

Поэзия Аполлинария Сидония, христианского епископа, пронизана языческим мироощущением. В его стихах вереницей проходят языческие боги, покровительствующие героям, вакханки и фавны, философы и куртизанки. Он жалуется на варваров, которых презирает с истинно римской надменностью.

Драконтий. Любопытное явление представляет собой творчество поэта Драконтия, жившего в конце V в. в захваченном вандалами Карфагене. Дурная слава вандалов как разрушителей культуры к этому времени была уже не совсем оправданна; вандальские короли даже стремились, правда, неумело, стяжать славу покровителей наук и искусств. В Африке, где они обосновались, все еще существовали школы риторов. Здесь увидела свет «Латинская антология» – лучший памятник массовой поэзии риторического века. Обвиненный в государственной измене, Драконтий был брошен в тюрьму. В заключении поэт, лишившийся поддержки сразу же забывших его друзей, написал поэму, адресованную вандальскому королю, в которой слезно умолял выпустить его на свободу. Однако поэтические старания узника не возымели желаемого действия, – он еще много лет пробыл в заточении. В творчестве Драконтия мирно сосуществовали христианские и языческие сюжеты. Это показывает, сколь непростым и мучительным был процесс взаимопроникновения языческой и христианской традиций, который в V в. еще только начинался в поэзии.

Римский эзотеризм. Макробий. В первый день Сатурналий – праздника, посвященного римскому богу Сатурну, – в доме римского аристократа Макробия собрался цвет аристократии, чтобы усладить себя не только изысканными яствами, но и пиром духа. Так начинается загадочное сочинение «Сатурналии» таинственного Макробия, о котором почти ничего не известно. «Сатурналии» относятся к жанру «симпосий» (застольных бесед), начало которому положил Платон своим диалогом «Пир». Описываемое Макробием пиршество длилось три дня. До обеда гости обсуждали вопросы высокой философии, науки и литературы, после обеда беседа текла более свободно, приобретая легкий, а порой и анекдотический характер. Если утро собеседники посвящали тончайшему истолкованию сочинений Вергилия, то вечером их мог занимать вопрос, почему кровяная колбаса не полезна для желудка.

В «Сатурналиях» изложен широкий круг античных знаний разнообразного характера, особенно подробно говорится о мифологии и некоторых философских учениях. Однако произведение это было адресовано не только высоколобым интеллектуалам, но и довольно широкому кругу образованных людей. Это своеобразное собрание (компендий) традиционной учености и мудрости, в значительной степени составленное из отрывков сочинений, написанных предшественниками Макробия. «Сатурналии» еще раз возвращают нас к проблеме авторства в поздней Античности и в Средние века. Новоевропейская культура превыше всего ценит оригинальность произведения, поздняя Античность и Средневековье преклонялись перед авторитетом. Оригинальность и новизна могли, скорее, рассматриваться как отрицательные характеристики, в то время как освященность авторитетом (философским, религиозным, литературным) придавала произведению большую весомость. На этом одинаково сходились и языческие, и христианские авторы. Метод центона – составления новых произведений из отрывков наиболее известных и живших ранее авторов – один из господствующих в литературе поздней античности.

Обращение Макробия к истолкованию Вергилия находится в русле римской языческой культурной традиции. Автор создает образ «светлою» Вергилия, пророка «золотого века», однако для Макробия этот век представляется не веком Спасителя, а возвращением времени Сатурна, которое должно наступить за подходящим к концу «железным веком» Дианы.

В «Сатурналиях» Вергилий предстает и в другом облике – как человек, познавший глубинные тайны бытия, концы и начала, как волшебник и маг. С ним Макробий связывает гаданья, всю практику «тайнознания», к которой в Риме относились с такой серьезностью и суеверным ужасом. Произведение Макробия питало получившую развитие в Средние века традицию «темного» Вергилия, мага и чернокнижника, посетившего ад и знавшего пути подчинения себе темных сил. Напомним, что проводником Данте в ад в его «Божественной комедии» был Вергилий.

«Сатурналии», созданные в тяжкие для римского народа дни, тем не менее не несут на себе отпечатка грозных событий и предчувствия конца, столь характерных для христианской литературы этого периода. Можно усмотреть некий парадокс в том, что представители религии, одерживавшей победу, озабочены ожиданием конца света и описанием несчастий, настигающих грешников, в то время как последние язычники остаются исполненными созерцательного спокойствия, морального достоинства, опирающегося на добродетели предков. Когда поддерживавшиеся государством, побеждавшие христиане обрушивали самые тяжкие обвинения на головы своих врагов, их противники не бросили им ни единого упрека, предпочитая обсуждать вечные проблемы бытия в строгом соответствии с заветами античной любви к мудрости. В этом, возможно, проявились аристократизм и элитарность погибавшей античной культуры, что отчасти и сделало ее «эталонной» и «вневременной» для последующих поколений.

Второе известное произведение Макробия – «Комментарий на “Сон Сципиона”». В качестве комментируемого фрагмента Макробий избрал заключительную часть сочинения Цицерона «О государстве». Сюжет этого отрывка весьма прост. Сципион Младший, внук Сципиона Старшего (Африканского), победителя Ганнибала, видит во сне своего деда. Внук просит своего прославленного предка открыть ему истину относительно будущих судеб Римского государства, природы мироздания, души, смерти, жизни, славы и т. п. Сципион Старший отвечает, что земная жизнь на самом деле есть не что иное, как смерть (тезис, равно созвучный и платонизму, и христианству), а истинная жизнь ожидает избранных, прежде всего тех, кто спасал родину в трудный час, служил ей и расширял ее границы. Поэтому великие римляне продолжают жить в небесных пределах и после своей земной смерти. Души встречаются на Млечном Пути, здесь же они и первоначально рождаются.

В «Сне Сципиона» Макробий в доходчивой форме изложил основы неоплатоновской философии, математики, астрономии и астрологии, многих других наук, дал аллегорическое истолкование чисел, сновидений, основы мантики – разного рода гаданий. Он описал в подробностях «путешествие души» в космосе, через зодиакальный круг и созвездия. «Сон Сципиона» – энциклопедия эзотерических (тайных) знаний, ставшая важнейшим источником европейского эзотеризма.

Макробий много внимания уделил описанию космоса и Земли. Географический экскурс он завершил комментарием к знаменитому фрагменту из сочинения Цицерона о том, что Земля, если смотреть на нее с небес, выглядит крохотной точкой в пространстве, а любая часть Земли – лишь точка на этом крохотном шаре. Мысль, почерпнутую у Макробия, в стихах выразил Данте:

Тогда я дал глазам моим вернуться Сквозь семь небес – и видел этот шар Столь жалким, что не мог не усмехнуться.

В конце XX в., когда космические путешествия особенно дали почувствовать, сколь мала и беззащитна наша Земля, эта мысль Макробия снова стала понятной и близкой.

Учебник, переживший тысячелетие. В последний век Римской империи школа, несмотря на победу христианства, продолжала быть такой же, как и два-три столетия назад. Опасность для новой религии заключалась в том, что школа учила не только читать, писать, считать, но и мыслить определенным образом. Она в некоторой степени формировала и общественный идеал человека, вытекавший из всего строя древней литературы, которая считалась вершиной культуры и учености, ибо античная культура – это прежде всего культура словесная, риторическая. Владение словом, красноречие, знание литературы числилось в ряду основных гражданских доблестей. Хорошо выученный и прекрасно владевший словом человек в Риме все еще имел основания для уважения сограждан и высокой самооценки, хотя все большее распространение в обществе получал новый христианский идеал человека, посвятившего себя служению Богу, и новый идеал христианской учености, опиравшейся не на древних авторов, но на Священное писание.

Школа была той неуничтожимой брешью, через которую язычество проникало в христианскую культуру. Напомним, что большинство видных деятелей христианской церкви вышли из стен риторической школы, будь то непреклонный противник и обличитель язычества Тертуллиан или основоположник средневекового мировоззрения Августин. Святой Иероним в кошмарном сне видел, будто небесный судия обвинил его в том, что он «цицеронианин, а не христианин!», что Цицерон ему ближе, чем священные книги. Иероним же клялся, что, покинув школу, он никогда не открывал книг светских писателей, однако выученное в школе оказалось невозможно стереть из памяти.

Чрезвычайно показательный для времени перехода от Античности к Средневековью учебник был создан в V в. Марцианом Капеллой, уроженцем Карфагена. Африка в III–V вв. вообще была питомником риторических и философских дарований, расцветших как на языческой, так и на христианской почве. Здесь родился основатель неоплатонизма Плотин, философ Макробий, христианский апологет Тертуллиан, наконец, величайший из западных отцов церкви святой Агустин. Это не случайно – в тот период Северная Африка была центром эллинистическо-римской образованности, имела сеть хорошо поставленных школ, работа которых не прекращалась, несмотря на многочисленные социальные и политические катаклизмы, вандальское завоевание, беспрестанные богословские распри. Школы Африки еще хранили почти утраченную в европейских западных провинциях империи традицию греческого языка, вкус к философским занятиям и высокий уровень собственно риторической науки.

Марциан Капелла прославился как языческий ритор, занимался адвокатской деятельностью, однако не оставляет сомнений, что истинным его призванием была педагогика. Поистине уникальна судьба его главного сочинения «О браке Филологии и Меркурия», написанного для учебных целей. Этот труд служил учебником для школяров в течение почти тысячи лет! Раскроем же его.

В блистающем дворце царя богов Юпитера на Млечном пути – волнение и суматоха. Бог Меркурий, покровитель не только торговли, но и знания, мудрости, практических наук, задумал вступить в брак. Нет, это не изложение поэтического мифа, а начало учебника, который Марциан Капелла хотел сделать привлекательным для учащихся. Тогда тоже заботились на свой манер о доступности и художественности учебного материала.

Итак, Меркурий вначале легкомысленно сватается к Софии (Мудрости), а затем к Психее (Душе), но получает отказ. Супружеский союз между ними оказывается невозможным не столько из-за несходства характеров, сколько из-за противоположного душевного настроя. Аполлон, бог света и разума, обращает внимание незадачливого жениха на прекрасную деву Филологию, которая может дать Меркурию истинное счастье. Ум, эрудиция и красота Филологии, олицетворяющей гуманитарное знание, прекрасно сочетаются с практическими познаниями и достоинствами Меркурия.

Филологию окружают Музы, а прислуживают ей служанки-науки. По ходу брачной церемонии богов автор излагает курс обязательных в римской школе наук, включающий «семь свободных искусств» – грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, музыку и астрономию. Повествование, насыщенное аллегориями, ведется в прозе и в стихах, язык учебника вовсе не отличается простотой, напротив, он очень сложный, даже вычурный. Это, однако, не помешало сочинению Капеллы быть самым популярным учебным пособием в школах Западной Европы до тех пор, пока латынь оставалась «школьным» языком. Учебник этот был обязателен, как букварь в наших школах. На рубеже XVII и XVIII вв. трактат Капеллы намеревались издать специально для обучения французского дофина.

Отношение христианства к античной культуре. В V в. стало совершенно очевидным, что на смену античному миру приходит мир христианский. Однако должен ли новый мир отвергнуть наследие старого и начать собственное культурное созидание на голом месте или же взять лучшее из того, что существовало прежде? Этот вопрос в течение нескольких столетий обсуждался христианскими богословами, однако особую остроту приобрел на рубеже Античности и Средневековья. В культурный синтез включались новые этнические элементы, хотя первоначально варвары вносили не созидательные, а разрушительные начала. Но и разрушение играет чрезвычайно важную роль в изменении облика общества и культуры. И последние язычники, и образованные христиане, оказавшись перед угрозой гибели, вынуждены были искать пути сохранения образованности и культуры, знаний, даже самого языка – латыни.

Еще в раннем христианстве сформировались две основные тенденции в отношении к языческой античной культуре. Осуждая мирскую жизнь в целом, одни апологеты христианства, начиная с Тертуллиана, видели в ней порождение зла, «дьявольское наваждение» и отрицали суетную мирскую мудрость. Эту позицию в начале средних веков поддержит папа Григорий Великий, а один из богословов его времени сформулирует предельно откровенно: «К чему вся эта нищета мирских знаний, какую пользу могут принести нам разъяснения грамматиков, которые способны скорее развратить нас, нежели наставить на путь истины? Чем могут помочь нам умствования Пифагора, Сократа, Платона и Аристотеля? Что дадут песни нечестивых поэтов Гомера, Вергилия, Менандра читающим их?» Вместе с тем при резко негативном отношении к языческим авторам само это перечисление, сделанное авторитетным богословом, придавало определенный вес осуждаемым. Показательно, что многие фрагменты античных сочинений дошли до последующих эпох в цитатах, включенных в такого рода критические контексты.

Традиция положительного отношения к античной культуре также была представлена апологетами, отцами и учителями церкви, например Климентом Александрийским, Иеронимом, которые пытались не столько осудить великих язычников, сколько сделать их своими союзниками в доказательстве истин христианского вероучения. Святой Августин колебался между этими двумя тенденциями, но объективно склонялся к последней. Он полагал, что знания язычников могут быть сохранены и использованы при условии подчинения христианской вере.

Труды христианских апологетов и отцов церкви обнаруживают, что и те, кто отрицал языческую мудрость, и те, кто стремился соединить ее с христианством, – все они вышли из риторической школы, риторической культуры, которая диктовала им формы выражения мыслей, полемики и до какой-то степени влияла на характер их мышления. Отрицаемое или принимаемое с оговорками культурное наследие древности было той питательной средой, без которой христианство не могло бы расцвести так пышно. Оно развивалось и оттачивалось в полемике с языческой культурой, дифференцировалось и приобретало философскую глубину, ибо имело в высшей степени достойного и образованного противника. Сопротивляясь, критикующий исподволь учился у критикуемого, победитель – у побежденного. Языческая интеллектуальная и языковая культура, языческая система образованности постепенно проникали в кровь и плоть христианства.

На этом можно было бы и закончить рассказ о культуре последнего века Римской империи. Однако великие империи и великие культуры не погибают в одночасье, их следы сохраняются тысячелетиями, а наследие питает новые государства и новые культуры.

«Последний римлянин». Боэций. Чтобы не прерывалась связь времен, у культурного наследия должны быть хранители, не прячущие его от чужих глаз, но, напротив, делающие его доступным для многих. Такими людьми были те, кто жил уже после падения Западной Римской империи, в начале «Темных веков», но по праву называются «последними римлянами» – по духу, культуре, поступкам, а не по времени жизни. Расскажем о самом выдающемся из них – Боэции.

Самый известный из «последних римлян» Боэций обратился к тем, кто придет за ним:

«Ныне же, храбрые, вперед стремитесь!

Не бессильны вы – пример нас учит.

Одолеете все горести земные —

Звезд достигнете!»

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций принадлежал к высшей римской аристократии, был потомком славных римских родов, получил блестящее греко-римское образование, увлекался философией Платона и Аристотеля, разными науками и поэзией. Его недлинная жизнь (ок. 480–525) пришлась на время, когда Италию захватили остготы и образовали Остготское королевство. Несколько десятилетий оно было самым процветающим среди варварских государств. Король остготов Теодорих обладал высоким авторитетом как в варварском мире, так и при византийском императорском дворе. Он запечатлен в германском эпосе «Песнь о Нибелунгах» в образе «идеального» короля Дитриха.

В государственном управлении Теодитрих позиционировал себя как сторонник укрепления союза готов и римлян, сохранения римских традиций в области управления и функционирования римских институтов, в частности, сената, римских правовых норм. Теодорих привлекал к государственной службе просвещенных римлян, среди них оказался и Боэций, сделавший блистательную карьеру. Ее вершиной оказался пост «премьер-министра» короля варваров.

Боэций активно участвовал в решении вопросов войны и мира, писал указы, которые скреплялись подписью короля, распределял денежные средства и урожаи, принимал посольства. Он был хорошим государственным деятелем, но настоящий смысл его жизни составляли поиски истины, занятия философией и науками. Он хотел донести до современников и потомков смысл учений древних философов, о которых многие уже стали забывать в постоянных войнах и разрухе.

Сначала Боэций, как и другие просвещенные люди поздней античности, попытался систематизировать античные знания в учебниках-энциклопедиях. Совсем молодым он написал учебники по арифметике, музыке, геометрии и астрономии. Они не похожи на те, по которым занимаются современные школьники. В учебнике по арифметике нет привычных задач, но зато излагаются философские учения о числе, ибо древний математик и философ Пифагор утверждал, что число лежит в основе мира. По учебнику музыки нельзя было научиться играть на каком-либо инструменте – это считалось делом уличных или придворных музыкантов, но в нем объяснялось, что весь мир связан едиными законами мировой гармонии. Боэций распахнул учащимся «четверные врата познания», открыл для них четыре пути к мудрости – квадривиум. По учебникам Боэция в Средние века учились в школах Парижа и Лондона, Гамбурга и Болоньи, во всех университетах Европы. Не знать написанного Боэцием считалось величайшим позором.

В VI в. в Европе уже почти не осталось людей, которые могли бы читать и писать по-гречески, а ведь это был язык величайших мыслителей Античности. Латынь тоже сильно изменилась под влиянием варварских языков. В этот период начали складываться первые основы французского, испанского и итальянского языков, тесно связанных с латынью и поэтому называющихся романскими. Но латынь, огрубевшая и упрощенная, все же оставалась в Средние века языком философии, теологии и образования. Боэций задумал перевести на латинский язык и тем самым сделать более доступными сочинения Платона и Аристотеля, дать к ним комментарии. Ему удалось перевести только логические сочинения Аристотеля. Эти переводы и комментарии к ним Боэция и составили корпус «старой логики», из которой выросла средневековая схоластическая философия.

Казалось, Теодорих был весьма доволен своим министром. В 522 г. король представил Боэцию высшее свидетельство своей благосклонности: оба сына философа, еще не достигшие совершеннолетия, были избраны консулами. Люди на улицах Равенны забрасывали колесницу Боэция цветами. Однако внезапно (после получения Теодорихом анонимных писем) отношение короля к Боэцию резко изменилось. Он не стал выяснять, правда ли то, что сообщали анонимы, и обвинил Боэция в государственной измене. Среди особо тяжких грехов обвиняемого назывались занятия философией и «любовь к мудрости». Боэций был сослан в далекую Павию, а затем заточен в темницу неподалеку от нее.

Боэций знал, что его ждет смерть. Однако и перед лицом смерти он не стал обращаться к Христу – царю небесному, ни к Теодориху – королю земному. Подобно римским стоикам, он искал опору в мудрости. Боэций нашел силы достойно принять свой жребий, закалив дух в беседах с госпожой Философией, о чем он и поведал в «Утешении». Философию Боэций назвал «единственной целительницей человеческих душ», открывающей путь к высшему благу, к богу, которого он представлял скорее как неоплатоник, чем как христианин. Он считал, что бог есть Единое, Высший Разум, Высшее Благо. Боэций был убежден: средство достижения блаженства не нищета духа, но его исключительное богатство. И не ограниченное благоразумие, но истинная мудрость, не пассивная добродетель, но нравственная устремленность ведут человека к счастью. Оптимизм Боэция – не поверхностный оптимизм человека, не ведающего последствий своих поступков, но оптимизм мудреца, сознающего всю меру ответственности перед жизнью и будущим.

«Утешение философией», созданное Боэцием в темнице перед казнью, в Средние века было самым популярным сочинением после Библии и произведений Аристотеля. Великий итальянский поэт Данте в своей «Божественной комедии» поместил Боэция в «Рай» как «чистый дух, который лживость мира являет внявшему его словам» и видел в нем опору в годы собственного тяжкого изгнания. Английский гуманист Томас Мор, автор знаменитой «Утопии», видел в жизни Боэция достойный пример для подражания и перевел «Утешение» на английский язык.

В хаосе распада общества средством, которое облегчало ощущение трагичности происходящего, стало обращение к опыту предков, к истории. Римский историк Аммиан Марцеллин писал: «Люди, не сведущие в истории древних времен, говорят, будто на государство никогда не опускался такой беспросветный мрак бедствий, но они ошибаются, пораженные ужасом недавно пережитых несчастий. Если проследить события давних веков или даже времен более близких к нам, то станет явным, что такие же и столь же печальные потрясения случались не один раз». Так рождалось новое понимание взаимоотношений истории и человека.

В этом, быть может, было главное историко-культурное значение «стареющего века» Рима.

Судьбы и духовное наследие «последних римлян» показали, что даже крушение целой цивилизации не может остановить труд ума и души – подлинный источник жизни и человеческого возрождения.

Тексты

1. АТМОСФЕРА КУЛЬТУРНОЙ ЖИЗНИ «СТАРЕЮЩЕГО ВЕКА»

Аммиан Марцеллин. История

XIV, 6, 15. Людей образованных и серьезных избегают как людей скучных и бесполезных.

XIV, 6, 18. Даже те немногие дома, которые в прежние времена славились серьезным вниманием к наукам, теперь погружены в забавы позорной праздности, и в них раздаются песни и громкий звон струн. Вместо философа приглашают певца, а вместо ритора – мастера потешных дел. Библиотеки заперты навек, как гробницы, зато сооружаются водяные органы, огромные лиры величиной с телегу, флейты и всякие громоздкие орудия актерского снаряжения.

Дошли, наконец, до такого позора, что когда не так давно ввиду нехватки продовольствия принимались меры к быстрому удалению из Рима всех чужеземцев, то представители образованности и науки, хотя их число было весьма незначительно, были изгнаны немедленно без всякого снисхождения, но были оставлены в городе прислужники мимических актрис и те, которые выдавали себя за таковых; беспрепятственно остались также три тысячи танцовщиц со своими музыкантами и таким же числом хормейстеров.

XXVIII, 4, 14. Иные боятся науки, как яда; читают с большим вниманием только Ювенала и Мария Максима и в своей глубокой праздности не берут в руки никаких других книг.

XXVIII, 4, 21. Некоторые из них, хоть это и не часто случается, не желают, чтобы их звали «игроки в кости», а предпочитают называться «метатели костей», хотя разница между этими названиями такая же, как между словами «воры» и «разбойники». Следует, однако, признать, что при общей слабости дружеских отношений в Риме прочны только те свйзи, которые возникают за игорным столом.

2. ПЕРЕПИСКА АВСОНИЯ С ПАВЛИНОМ

Послание Авсония к Павлину

Вот и в четвертом письме я несу к тебе те же упреки,

Твой охладелый слух тревожа ласковой речью.

Но ни единый доселе листок от друга-Павлина

Мне не порадовал глаз начертаньем приветного слова <…>

Что же мешает тебе написать хоть два краткие слова,

Только «привет» и «прощай» – два слова, несущие радость? <…>

Милый, милый Павлин, ужели ты так изменился?

Так изменило тебя чужое далекое небо,

И Пиренеев снега, и васконские дикие чащи?

О, иберийцев земля, ты ныне достойна проклятья!

Пусть пунийцы тебя разорят, Ганнибал тебя выжжет!

Пусть с войною к тебе вернется изгнанник Серторий!

Как! неужель отчизны красу, сената опору

Скроют навек бильбилийская глушь, калагуррские скалы <…>

Вот где решил ты, Павлин, зарыть и сенатскую тогу,

И остальные дары, какими почтен ты от Рима!

Кто ж, разрушитель дружб, запретил тебе вымолвить слово?

Пусть за это язык его будет вовек бессловесен,

Будет безрадостна жизнь, пусть сладкие песни поэтов

Слух не ласкают его <…>

Послание Павлина к Авсонию

Вот уж и к грубым жнецам явилось четвертое лето,

Да и мороз леденил столько же раз все кругом,

Но от тебя не читал я за это время ни слова

И не видал я совсем рукописаний твоих <…>

К выговору твоему вернусь я, однако, но веский

Пусть героический стих будет меня защищать <…>

Зачем велишь ты к музам, мной отвергнутым,

Отец мой, снова прибегать?

Каменам, право, с Аполлоном места нет

В сердцах, Христу приверженных.

С тобой в согласье прежде, в меру сил своих,

Но не с твоею мощью, звал

Глухого из пещер Дельфийских Феба я,

А с ним и муз божественных,

И Бога даром слова одарить меня

В нагорьях и лесах просил.

Теперь с иною силою сильнейших Бог

Мне нравы изменить велит,

За дар свой с человека ныне требуя.

Чтоб жизнь Отцу мы отдали.

Делам ничтожным предаваться в праздности

И вздорным сочинениям

Он запрещает нам законом собственным

И зреть велит нам свет его,

Какой уловки мудрецов и риторов

Да и поэты нам темнят,

Сердца пустыми заражая мыслями

И оснащая лишь язык <…>

Аврелий Августин. Исповедь, X, V, 7

Ты, Господи, судишь меня, ибо «ни один человек не знает, что есть в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем». Есть, однако, в человеке нечто, чего не знает сам дух человеческий, живущий в человеке, ты же, Господи, создавший его, знаешь все, что в нем. И хотя я ничтожен пред лицом Твоим и считаю себя «прахом и пеплом», но я знаю о Тебе нечто, чего о себе не знаю. Мы видим, конечно, «сейчас в зеркале нечто загадочное», а не «лицом к лицу», и поэтому, пока я странствую вдали от Тебя, я ближе к себе, чем к Тебе, но, однако, я знаю, что над Тобой нельзя совершить насилия, а каким искушениям я смогу противостоять и каким нет – этого я не знаю <…> Ты, искушая, в то же время указываешь выход из искушения. Итак, я исповедуюсь и в том, что о себе знаю; исповедуюсь и в том, чего о себе не знаю, ибо то, что я о себе знаю, я знаю, озаренный Твоим светом, а то, чего не знаю, я не буду знать до тех пор, пока «потемки мои» не станут «как полдень» пред лицом Твоим.

4. ЧЕЛОВЕК И ФОРТУНА

Боэций. Утешение философией, II, 1

Ты полагаешь, что Фортуна переменчива лишь по отношению к тебе? Ошибаешься. Таков ее нрав, являющийся следствием присущей ей природы. Она еще сохранила по отношению к тебе постоянства больше, чем свойственно ее изменчивому характеру. Она была такой же, когда расточала тебе свои ласки, резвясь, соблазняла тебя приманкой счастья. Ты разгадал, что у слепой богини два лица, ведь еще прежде, когда суть ее была скрыта от других, она стала полностью ясной для тебя <…> Ведь покинула тебя та, от предательства которой никто и никогда не может быть защищен. Неужели имеет для тебя цену преходящее счастье, и разве дорога тебе Фортуна, верная лишь на мгновение и чуждая постоянства, уход которой приносит печаль <…> Ведь недостаточно видеть лишь то, что находится перед глазами, – благоразумие понимает, что все имеет конец и что как добро, так и зло переменчивы. И не следует поэтому ни страшиться угроз Фортуны, ни слишком сильно желать ее милостей.

Глава XXXVII

Лицо Рима. История в монетах

Римляне неизменно с глубоким почтением останавливались у портика из ионийских колонн на высоком подии. По сравнению с мраморными храмами, украшавшими императорские форумы, здание это было неказистым и старомодным. Но отчего такое почтение?

– Как, вы не знаете? – удивился бы римский старожил. – Это храм Юноны Монеты!

Никто в древности не мог в точности объяснить, что означает второе имя этой римской богини. Одни производили его от латинского глагола «монео» – предупреждаю и утверждали, что давным-давно, во время осады Капитолия галлами Бренна, Юнона с помощью посвященных ей храмовых гусей предупредила осажденных римлян о готовящемся нападении и получила имя «Предупредительница» (Монета). Другие, более начитанные (и среди них великий Цицерон), знали, что Юнона Монета почиталась в метрополии Рима латинском городе Альба Лонга задолго до вторжения в Италию галлов. Само слово «монета» они переводили как «память, воспоминание», сопоставляя римскую богиню с греческой Мнемосиной.

Давно уже нет крепости на Капитолии. Разрушен старинный храм, внешний вид которого восстанавливается по найденному на родине Бренна – в Галлии – рельефу, но имя его пущено в вечный оборот и стало международным обозначением денег. Ибо в храме Юноны Монеты был древнейший из римских монетных дворов.

Каждая из дошедших до нас монет – для историка настоящий клад. В совокупности они дают такие сведения, которые порой не уступают изложению в литературных источниках и надписях и почти всегда их дополняют. Изучая монеты, мы узнаем о формах правления в древних государствах, государственных переворотах, основании колоний, войнах. Надписи на отдельных монетах, монетные легенды представляют собой настоящие лозунги, рассказываклцие, каким хотело казаться государство, к чему оно призывало. А сколько драгоценных свидетельств содержат древние монеты о быте, одеждах, обуви, прическах! Давно уничтожены великолепные храмы и дворцы, переплавлены или разбиты статуи, а на монетах они живут и радуют глаз. И еще важнее значение монет как источника наших знаний о хозяйстве, финансах, торговых связях. Одним словом, это лицо государства.

Первые монеты в Италии стали чеканить греки, основавшие еще в VIII–VII вв. до н. э. свои колонии на побережье полуострова и примыкающей к нему Сицилии. Монеты Великой Греции, как называли Южную Италию и Сицилию, – подлинные образцы искусства, их создатели, иногда ставившие на монете свое имя, не уступали Фидию, Мирону и Поликлету в тонком понимании натуры и скульптурной выразительности. Изображения на монетах Наксоса, Катаны, Сиракуз, Мессаны, Тарента богов и богинь, виноградных гроздей, дельфинов характеризуют религиозные представления колонистов, их производственную деятельность и политические связи.

Вслед за греками в Италии начали отливать и чеканить монеты этруски. В 1868 г. у стен древнего этрусского города Вольтерра был выкопан из земли горшок из темной глины с кладом серебряных монет. Наряду с известными ранее монетами фокейцев, основавших в западной части Средиземноморья множество колоний, в том числе знаменитую Массилию (Марсель), в горшке оказались монеты с изображением головы чудовища Горгоны с широко открытым ртом и высунутым языком. Специалисты-нумизматы тогда не могли указать места выпуска монет, а его временем считали конец III в. до н. э. Теперь установлено, что монеты с головой Горгоны выпускались этрусским городом Популонией в середине V в. до н. э.

Наряду с Популонией в VI–IV вв. до н. э. чеканили медные, серебряные и золотые монеты многие другие этрусские города. Характерные для них изображения, кроме головы Горгоны, – якорь – символ устойчивой морской торговли и колесо – сухопутной, лев, слон, собака, дельфин, петухи, полумесяц, треножник. Часты воспроизведения культовых статуй богов, покровительствующих тому или иному из государств этрусского двенадцатиградья, бородатый Тин (соответствующий римскому Юпитеру), безбородый Аполлон, женское божество (возможно, Минерва). На монете портового этрусского города-государства Популония изображен персонаж за работой в фартуке и с щипцами в руках. Это бог – покровитель металлургии и металлообработки Фуфлунс, давший имя городу, известному в древности как центр названных ремесел. Все эти монеты содержат этрусские цифры, указывающие их номинал и, одновременно, на этрусское происхождение.

Древнейшая римская монета – асс (медь) не чеканилась, а отливалась в храме Юноны Монеты. Она весила фунт (в то время фунт имел 272 г). В обращении были монеты в пол-асса, треть, четверть и одну шестую асса. На лицевой стороне этих монет были изображены двуликий Янус, Юпитер и другие боги. На оборотной их стороне изображалась корма корабля. По объяснению римлян в поздние времена, корма служила напоминанием, что достижения культуры, в том числе и монетное дело, пришли в Рим морским путем, с Востока.

Некоторые римские ассы отражали важнейшие исторические события. Так, известна монета, посвященная победе над Пирром. На одной ее стороне изображен понурый слон, на другой – жирная свинья с гордо вскинутым пятачком. Странное сочетание этих животных объясняет переданная римским писателем Элианом легенда: будто боевые слоны Пирра были напуганы хрюканьем свиней и обращены в бегство в битве при Аускуле. Так что Рим был спасен не только гусями, но и свиньями.

После победы над Пирром (275 г. до н. э.) Рим овладел всей Италией и вступил в борьбу за господство в Средиземноморье. Римский литой асе по сравнению с греческими статерами или драхмами выглядел варварским, застывшим, грубым и мог вызвать у грека или карфагенянина язвительное замечание: «Вот они какие, римляне!»

Для поднятия престижа государства и в равной мере для удобства римской торговли, делавшей тогда первые серьезные шаги, было решено принарядить монету по греческой моде. В 269 г. до н. э. выпускается серебряный денарий. Слово это означает «десятка». За денарий давали 10 ассов, но и впоследствии, когда денарий стал стоить 16 ассов, за ним сохранилось старое название.

Денарий, в отличие от старого асса, изготавливали в технике чеканки. Кружок металла помещался на нижнем штемпеле, как на наковальне, и по нему ударяли верхним штемпелем. Получался оттиск с обеих сторон.

На лицевой стороне первого денария была женская голова в шлеме (очевидно, богини Ромы), а на оборотной – два скачущих всадника. На новенькой монете выделялись и блестели рельефные фигуры коней. Это были белые, как солнечный день, кони Диоскуров. Божественные близнецы почитались римлянами главным образом как вестники победы.

Теперь уже римской монете не стыдно было «показаться на люди». Но недруги – а их у Рима становилось все больше и больше – не унимались: «Взгляните, – говорили они, – у Ромы (слово Рим было женского рода) только одна выходная одежда и один выезд!»

Со II в. до н. э. на оборотной стороне денария стали чеканить Викторию (Победу) на триумфальной колеснице, запряженной двумя конями. На лицевой же стороне вместо мягкой и женственной Ромы появился мужественный профиль грозного бога войны Марса. Таким стало лицо Рима.

Монеты эпохи гражданских войн. В десятилетия ожесточенной борьбы политических группировок и честолюбивых политиков римская монета сохраняла невозмутимое и воинственное лицо. Она стала серебряной или бронзовой маской, скрывающей чувства, которые испытывали люди в это страшное время. На металле не оставили следов ни борьба римской бедноты за землю, ни тем более восстания рабов в Сицилии и Италии. Монеты конца II – начала I в. до н. э. запечатлели события лишь внешнеполитические.

Обязанность чеканить монету возлагалась в ту пору на трех ежегодно избираемых должностных лиц: их называли монетными триумвирами. Каждый из них ведал монетами из одного металла и отвечал за их качество. Триумвиры имели право ставить на монете свое имя, что способствует установлению точного времени ее выпуска.

На денарии монетного триумвира Гая Эгнатулия изображена труба, с помощью которой северные соседи Рима галлы призывали на бой воинов. Это трофей победы римских легионов над племенами кимвров и тевтонов, неудержимым потоком хлынувших на Италию. Прославляя победы над варварами, монета возвеличивала военачальника, консула Гая Мария. Но имя его на ней не указано, что отражает традицию Римской республики не выделять полководца из остальных граждан.

Денарий другого местного триумвира, Гая Фундания, чеканенный чуть позднее, изображает квадригу – колесницу, запряженную четырьмя конями. На такой проезжали перед римским народом победители-триумфаторы. На квадриге восседает не богиня Виктория, а человек, возможно, тот же Марий. Но не исключено и то, что это его злейший враг Сулла. Победа была благосклонна к ним обоим.

Если римские монеты того времени лишь косвенно дают представление о жизни Рима, то монеты восставших против Рима италиков (90–88 гг. до н. э.) в этом отношении куда красноречивее. Лицевую сторону одной из них занимает профиль молодой решительной женщины с прямым носом и головой в лавровом венке. По ребру надпись «Италиа». Это олицетворение италийских племен, добившихся уравнения с римлянами в политических правах. Италия – сестра Ромы (она и внешне на нее похожа) и не может более терпеть ее заносчивости и властолюбия. Оборотная сторона монеты раскрывает эту идею во всей полноте. Два ряда воинов обращены лицами друг к другу. Между ними сидит человек с зажатым между коленями длинным шестом. Он запрокинул голову и молитвенно смотрит на верхушку, заканчивающуюся утолщением. (Нумизматы установили значение шеста с набалдашником: это священное знамя восставшей Италии.) Перед ним воины приносят клятву, что не сложат оружия, пока не добьются победы.

Среди восставших италиков были племена марсов, пелигнов, пиценов, говорившие на близких к латыни диалектах. В них слово «Италиа» ничем не отличалось от римско-латинского в произношении и написании. А вот в языке италийского племени осков это звучало несколько по-иному – «Вителиу». Это слово мы находим на другой монете восставших. Оски были настроены еще более решительно, чем италики. На их монете изображен бык, прижавший к земле волчицу, которая была символом Рима, – ведь она вскормила его основателей Ромула и Рема. Глядя на монету, восставшие должны были вспомнить речь своего полководца Телезина, сказавшего, что «никогда не будут истреблены волки, похитители свободы Италии, пока не будет вырублен лес, в котором они имеют обыкновение скрываться», т. е. пока не будет разрушен Рим.

Ставя эту задачу, восставшие рассчитывали на помощь царя Митридата VI Евпатора, непримиримого противника Рима. Митридат оказывал италикам военную и финансовую поддержку золото, из которого чеканились их монеты, доставлено Митридатом из принадлежавшей ему златообильной Колхиды. Италики не скрывали помощи Митридата, хотя она истолковывалась римлянами им во вред. На одной из монет италиков изображен корабль, с которого спускается человек (сам Митридат или его посланник) и протягивает руку встречающему его италийскому воину.

После ожесточенных и кровопролитных гражданских войн между защитниками и противниками республиканских порядков к власти приходит Гай Юлий Цезарь. У римской монеты появляется новое лицо – профиль Цезаря, увенчанный лаврами победителя. С этим венком диктатор не расставался и после завершения триумфальных процессий, чтобы, если верить его противникам, скрыть проступавшую лысину. Цезарь мог взять на ладонь денарий и любоваться самим собой. Похож? Очень! Суровое лицо человека, проделывавшего утомительные дневные и ночные переходы не на носилках, а пешком, рядом с воинами или впереди них. А что же на оборотной стороне монеты? Мать Цезаря? Не совсем. Богиня Венера! Цезарь и все его родичи, род Юлиев, считали Венеру своей прародительницей. Цезарь построил и с большим торжеством посвятил в 46 г. до н. э. храм Венере Прародительнице, который предстает на другой его монете – фасад с шестью колоннами, между которыми видна находящаяся в глубине культовая статуя богини. Храм обрамляют два многоколонных портика.

А это что за монета? Два кинжала, а между ними какой-то предмет вроде шапки. Это колпак, и называется он, как шлем на Роме, фригийским. Во время торжественной церемонии отпуска раба на волю эту войлочную шапку напяливали на голову тому, кто становился свободным. Ее вожделели тысячи и тысячи невольников. Но тот, кто приказал чеканить эту монету (имя его Брут), менее всего думал о рабах. Фригийский колпак был для него символом свободы римского народа, порабощенного Цезарем. А два кинжала говорили о пути, которым добыта свобода.

15 марта 44 г. до н. э., когда на заседании сената Цезаря окружили заговорщики, среди кинжалов, наносивших диктатору смертельные удары, был и кинжал Брута.

Монета Брута была выпущена в восточных провинциях Рима, куда бежали заговорщики, чтобы собрать войско и подготовиться к схватке с цезарианцами. Тому, кто считал убийство Цезаря преступлением, монета Брута жгла руку.

Наследники власти Цезаря – Октавиан, Антоний, Лепид, заключившие тройственный союз (триумвират), выпустили каждый по монете.

Так что те, кто оплакивал Цезаря, но страдал от грабежей триумвиров, имели возможность выбора: зажав в руке монету Антония, римлянин мог утешать себя мыслью, что его любимец лучше Октавиана или Лепида. Но потом выбора не осталось. Монетный двор Капитолия стал выпускать монеты различного типа, но все они были связаны с одним человеком – победителем в гражданских войнах Октавианом, получившим почетное прозвище Август.

Монеты империи. Во времена Республики финансами распоряжался сенат. От его имени чеканку осуществляли монетные триумвиры. Август произвел реформу монетного дела. Около 15 г. до н. э. начал работу императорский монетный двор в столице Галлии Лугудуне (Лионе). Сенат продолжал выпускать монету в Риме, но контроль за выпуском осуществлял Август. Его лицом стал новенький ауреус (золотой), весивший 8,19 г. Находилась в обращении и серебряная монета (денарий), но она оценивалась в невыгодном для серебра соотношении 25:1. На медных (точнее, со времени Августа латунных) монетах можно прочитать буквы «SC», что расшифровывается как «сенатус консульто» (по постановлению сената), – фикция того, что за сенатом сохранена хоть какая-то власть.

Прошло всего полвека с того времени, как появилась монета с профилем Цезаря. Тогда она возмутила многих, хотя Цезарь был выдающимся полководцем. Теперь же в обращение был пущен денарий с изображением юнцов, ничем еще себя не проявивших, но находившихся в родственных отношениях с императором. Ауреус начала I в. н. э. изображает Августа «отцом отечества». На реверсе монеты его внуки Гай и Луций Цезари. Легенда гласит, что они – «руководители молодежи». Тут же изображено врученное им почетное оружие.

Правнук Августа Калигула приказал изобразить на аверсе монеты себя, а на реверсе – трех своих сестер в виде пляшущих нимф. Глядя на изображение Калигулы, мы не можем не вспомнить сообщение Светония: «Лицо свое, уже от природы безобразное и отталкивающее, он старался сделать еще свирепее, наводя на него пугающее и устрашающее выражение». Когда Калигула был убит, многие не поверили в это, подозревая, что он распустил с помощью монеты ложный слух, чтобы выведать, как к нему относятся, и расправиться с радующимися. Появление монеты с изображением нового императора рассеяло всякие сомнения. Императором стал Клавдий, престарелый дядюшка Калигулы. При Клавдии Римом и империей правили его жены и вольноотпущенники, так как к сенату он относился с подозрением. Последняя из жен, Агриппина, отравила Клавдия. Но перед этим он успел увековечить ее на монете: на аверсе – он, на реверсе – она, с венком на голове, с суровым и высокомерным выражением лица.

Сразу же в оборот вошла монета с изображением Нерона, сына Агриппины. Лицо, обрамленное буйной аристократической шевелюрой, можно было бы счесть красивым, если бы не выпяченный подбородок, делающий юношу похожим на отца Домиция Агенобарба, которого считали одним из самых порочных людей в Риме.

После Нерона на протяжении полутора лет Римом правили, сменяя друг друга, три императора: Гальба, Отон, Вителлий. Мы имеем три их монетных портрета. На первом – горбоносый старец с глубоко впавшими глазами, мощными челюстями и бычьей шеей.

Обладая такими чертами, отражающими характер, можно было пережить пятерых императоров и добиться высшей власти. Но сила Гальбы оказалась источником его слабости: привыкший повелевать подчиненными, он не поощрял распущенности преторианцев и был убит ими, продержавшись на троне всего семь месяцев.

Гальбу сменил человек с одутловатым лицом, двойным подбородком и угодливой улыбкой, заставляющей вспомнить словесный его портрет, созданный Тацитом: «Отон простирал к толпе руки, склоняясь перед нею в почтительном поклоне, посылал воздушные поцелуи и, старясь стать владыкой, вел себя как последний раб». Угодливая улыбка так же мало помогла Отону, как Гальбе непримиримость. Потерпев поражение в борьбе с претендующим на трон Вителлием, он покончил жизнь самоубийством.

Вителлий на монетном портрете производит впечатление человека более целеустремленного, чем его предшественник. Впрочем, вряд ли физиономист мог бы без помощи античных свидетельств определить цель устремлений этого немолодого римлянина. У Вителлия была одна, но всепоглощающая страсть – обжорство. Этого жизнелюба (в имени Вителлия основа «вита» – жизнь) императорская власть привлекала возможностью хорошо поесть, и он полностью воспользовался ею, прожрав за несколько месяцев своего правления 200 миллионов сестерциев.

Римские монеты эпохи империи – это не только портретная галерея императорского дома, но и моментальный снимок культурной, военной и религиозной жизни. После ряда неудач в войнах с северными варварами удалось прорвать оборону на Дунае и войти в Дакию императору Траяну. На монете Траяна сохранилось изображение моста, по которому переправлялись легионы через Дунай.

Преемник Траяна Адриан был филэллином и сделал все, чтобы восстановить архитектурные сооружения Эллады и украсить ее новыми постройками. На монете времени Адриана изображен афинский театр Диониса на склонах Акрополя. По ракурсу изображения Парфенона удалось понять, в какой части холма был этот театр, отыскать его развалины и провести раскопки. На другой монете Адриана изображена статуя Зевса работы Фидия, тогда еще украшавшая храм в Олимпии.

Одной из целей политики преемника Адриана Антонина Пия было укрепление староримской религии в противовес усиливающемуся христианству. Свое благочестие, преданность римской старине император стремился продемонстрировать с помощью монет. Одна из них изображает высадку прародителя римлян Энея и его сына Аскания-Юла на берег Тибра. На другой монете Геркулес убивает чудовище Кака у Палатинской пещеры. На третьей – Минерва и Вулкан заняты изготовлением молнии. Это настоящая картинная галерея с историко-религиозной тематикой.

При преемнике Антонина Пия Марке Аврелии империя вступает в длительную полосу войн. И императору пришлось, оставив возлюбленную философию, служить на границах неверному Марсу. Конная статуя на римском Капитолии изображает Марка Аврелия отвечающим на приветствие толпы, радующейся возвращению императора из очередного похода. Одна из монет делает Марка Аврелия участником переправы римского войска по переброшенному через буйный Данувий мосту. Монета соправителя Марка Аврелия, Луция Вера, рисует его скачущим на коне, под копытами которого поверженная женщина протягивает к нему с мольбою руки. Это – Армения. Монетная легенда гласит: «Армянам дарован царь».

Лучшего из римских императоров сменил его сын, Коммод, возомнивший себя вторым Геркулесом. На оборотной стороне его монеты – дубина Геркулеса не фоне надписи «Римский Геркулес». Убийца всем ненавистного Коммода Пертинакс был увековечен оригинальной монетой с легендой «Божественная помощь», ибо никто не сомневался в том, что боги помогли римлянам избавиться от изверга и возвести избавителя на престол.

Вслед за тем паннонские легионы провозгласили императором Септимия Севера, показавшего как в жизни, так и на монетах откровенно-самодержавное лицо военной власти. На реверсе одной из монет Септимия Севера можно увидеть мост, переброшенный через Тибр между двумя входными триумфальными арками. Руины одной из них сохранились до наших дней. На другой монете 203 г. Север изображен перед алтарем «Фортуны возвращения», вернувшей императора римскому народу после успешной восточной кампании. Монета, выбитая в честь супруги Септимия Севера, запечатлела ее как «победоносную Венеру» с «яблоком раздора» и лавровой ветвью. Соблазнительница сурового императора сириянка Юлия Домна наградила империю еще одним выродком – Каракаллой. Его физиономия на монетах, посвященных победам в Британии, – воплощенная тупость в сочетании со свирепостью.

Уже при Коммоде империя вступает в эпоху кризиса, и монеты первыми свидетельствуют об этом. Денарий потерял 30 % своей пробы. При Северах увеличилось число чеканов. Между 193 и 196 гг. появилось 176 новых монетных типов, тогда как при Антонине Пие «новичков» было всего 17. Каракалле пришлось выпустить новую монету, которую впоследствии назвали «антонианом». Она почти на 1/3 утратила свою пробу (в середине III в. содержание серебра в антониане составляло всего 5 %). Инфляцию удалось несколько задержать разграблением в 198 г. Ктесифона. Было установлено новое выгодное для казны соотношение золота и серебра. Но дельцы в восточных провинциях пускали монету на переплавку, поскольку металл на «черном рынке ценился дороже. Надпись из Миласы сохранила для нас специальный декрет 211 г., устанавливавший наказания за «валютные махинации».

Свергнувший и убивший Каракаллу префект претория Макрин – римский всадник, облачившийся в императорский пурпур. Его лишенная интеллекта физиономия на монете заставляет вспомнить посвящение в «памятной книжице» Луция Ампелия – «моему Макрину». Этот учебник был рассчитан на человека, не имеющего времени для чтения серьезной литературы, но нуждавшегося в элементарных познаниях. На монете Макрина есть фигура матроны со змеей. О, нет! Это не укротительница змей, а богиня Салюта, олицетворяющая здоровье римского народа, а также и того, кто им правит. Макрин на здоровье не жаловался, но погиб, как большинство императоров бурного III в., насильственной смертью.

Заговор в Сирии привел на трон двоюродного брата Каракаллы, жреца бога Гелиоса. Принявший имя этого бога, Гелиогогабал перебрался в Рим вместе с матерью и бабкой, сумев удивить видавших виды римлян чудовищным развратом. Мать и бабка юного развратника были увековечены на монетах в образах восточных богинь. Едва надев мужскую тогу, император был убит, а его тело брошено в Тибр. Престол занял милый мальчик Александр Север, до конца своей короткой жизни не выходивший у матери из подчинения. Его изображение на монете носит отпечаток доброты и ума: высокий лоб, открытый взгляд, мягкая стеснительная улыбка. На реверсе монеты сложное архитектурное сооружение – нимфей. (Руины его до сих пор можно видеть в Риме.) На другой монете Александра Севера – несохранившийся до наших дней храм Юпитера. Монеты эти отражают попытку возвращения к старым добрым временам, к гражданскому правлению и мирному строительству.

С монеты преемника несчастного мальчика смотрит гигант с грубым лицом. Силе его мог бы позавидовать сам Геркулес, и она обеспечила Максимину головокружительную карьеру. На реверсе его монеты римская конница преследует неприятеля. Под копытами – трупы поверженных. Легенда гласит: «Викториа германика» – германская победа. Возвестив о ней, пастух, потомок обращенного в рабство фракийца, получил прозвище «Германик». Фракийца сменил араб с греческим именем Филипп. На монете он представлен вместе с женой и сыном-наследником. Свои победы над германцами и скифами Филипп отмечал триумфами и уничтожением на арене зверей, поставляемых из Африки и «счастливой» Аравии. А отпущенное империи время год за годом, песчинка за песчинкой падало через отверстие песочных часов. На время правления Филиппа пришлось торжество по поводу тысячелетия Рима, и монета свидетельствует, что были пышные празднества.

С 259 г. в римской монетной чеканке лакуна почти в десять лет. Монетные дворы не поспевали за императорской чехардой. Императоров, появлявшихся один за одним в разных городах империи, называли «тридцатью тиранами». Некоторые из монет Аврелиана, попытавшегося вывести империю из кризиса, стерлись, превратились в гладкие пластины дрянного металла.

Изображения императора Диоклетиана, железной рукой установившего в империи порядок, подчеркивают твердость его характера и непреклонность воли. Он и на самом деле был таким, этот сын раба, солдат, дослужившийся до самого высокого положения в империи. Диоклетиан провел денежную реформу, изъявшую из обращения обесцененную и фальшивую монету. В 294 г. был выпущен новый «золотой», содержавший, как в лучшие времена, 5,45 г золота. Была введена и новая серебряная монета, установлено соотношение между «золотым» и серебряным денарием. Позднее появились и новые монетные дворы в Лондинии, Карфагене, Аквилее, Фессалониках, Никомедии. Эти меры были дополнены эдиктом о твердых ценах на товары и услуги. Например, за ведение дела адвокат получал 1000 денариев, а лев, отобранный для игр в амфитеатре, обходился в 150 000 денариев. В преамбуле к эдикту сообщалось, что максимум на цены установлен в интересах несостоятельных людей и солдат. Ничего, кроме расцвета спекуляции, эдикт не принес, и был вскоре отменен.

После ухода Диоклетиана на покой началась долгая война, в ходе которой победил Константин, ставший единодержавным правителем империи. Он также начал с денежной реформы. В отличие от Диоклетиана, выступавшего защитником бедных, Константин рассчитывал поднять благосостояние зажиточных людей, полагая, что это улучшит и положение бедняков. Была введена универсальная золотая монета солид, от латинского слова в значении «плотный», «цельный». Отсюда и наше слово «солидный». Она и впрямь стала эталоном прочности и сохранялась до падения Восточной Римской (Византийской) империи в 1453 г. Серебряная монета употреблялась лишь для расчетов с военнослужащими. Существовала и бронзовая монета «нумм», называвшаяся также «фоллис».

Осуществленная Константином монетная реформа имела результатом рост цен, углубление имущественного неравенства, а в области экономики – сокращение денежного обращения и развитие натурального хозяйства. Появляются люди, владеющие поместьями во всех частях Римской империи. Поместье святой Мелании в окрестностях африканского города Тагасты по населению и площади было больше города, а сама святая обладала состоянием в 120 000 солидов, в то время как работавшие на нее колоны вообще не имели ни одной монеты.

О наступивших в годы правления Константина изменениях, позволивших процветать Мелании, свидетельствует монета императора Констанция II с изображением воина, державшего древко с квадратом, на котором написано «ХР». Легенда рассказывает, что отец Констанция Константин перед решительной битвой с другим претендентом на императорский престол увидел во сне эту хоругвь с надписью «Сим победишь». Одержав победу, Константин признал христианство государственной религией.

Но если тогда кому-то и удавалось побеждать претендентов на императорский трон, защита империи от варваров, как вскоре выяснилось, оказалась делом безнадежным. Вера в «единого и милостивого Бога Иисуса Христа» не помогла защитникам империи. Солидные же состояния неудержимо притягивали к себе варваров, а колоны, если и не присоединялись к вторгающимся чужеземцам, им сочувствовали. Империя стала историческим анахронизмом. Варвары, принявшие христианство в арианской, еретической форме, были для римлян, придерживавшихся ортодоксальной веры, еще большими врагами, чем соплеменники, продолжавшие приносить жертвы племенным и сельским богам.

В 409 г. римский монетный двор выпустил денарий с надписью: «Непобедимый Вечный Рим». По трагической иронии судьбы не прошло и года, как Рим был захвачен и разрушен варварами во главе с Аларихом. С этого времени римские императоры стали игрушкой в руках варварских вождей. А в 476 г. юный император, Ромул Августул, ставший последним, вынужден был отказаться от власти, увековечив, однако, себя незадолго перед тем на монете.

Взглянув на монету Ромула Августула, мы прощаемся с Римом, с римской империей, с античностью, но не с монетой. Монета, так же как письмо, театр и многое другое, стала наследием нового европейского мира. По-прежнему монетными единицами оставались солид и денарий. Но средневековым монетам было далеко до римских. И тот, кто положит на ладонь римский ауреус и жалкий меровингский триенс (три солида), выпущенный церковью Св. Мартина во Франции, воспримет крест на аверсе монеты, как знак того, что, по крайней мере, на Западе искусству изготовления монет пришел конец. Но это не совсем так. Прекрасные монеты продолжали чеканиться в Византии и арабами. Придет время, и европейцы возродят античное монетное искусство. И изучение Античности начнется с собирания как античных рукописей, так и античных монет. Петрарка был собирателем античных манускриптов и коллекционером римских монет, но потребовались многие столетия, чтобы коллекционирование превратилось в науку о монетах – нумизматику, использующую маленькие кусочки металла как источник политической, экономической и культурной истории.

Заключение

«Золотая цепь» Гомера

Вы познакомились с историей античной цивилизации, подарившей нам радость встречи с прекрасным и подготовившей почву для раздумий о прошлом, настоящем и будущем человечества. Античность предстала перед вами как историческая эпоха, причудливо менявшая, подобно мифическому Протею, свои формы и облики – греческие, эллинистические и римские; как мир культуры и мир человека, в котором культура не ограничивалась лишь областью «высоких достижений», но выступала подлинной средой исторической жизни, творимой и переживаемой людьми с их неповторимыми судьбами и индивидуальностями.

Гомер упоминал о таинственной золотой цепи Зевса. Один из «последних римлян» Макробий отождествил «золотую цепь» Гомера с великой связью, соединяющей небо и землю. Такой «золотой цепью» европейской культуры, связывающей воедино времена и народы, было античное наследие, без которого не мог обойтись ни один последующий век. Античность и Средневековье, Античность и Ренессанс, Античность и барокко, Античность и классицизм, Античность и национальные культуры, Античность и современность – существенные стороны исторической жизни Европы, ее вдохновение и ее плоть.

Нередко понятие наследия сводится к тем «остаткам», которые в той или иной степени используются последующими культурами и цивилизациями. В самом таком представлении есть что-то анатомическое, расчленяющее ткань истории, в то время как связь между эпохами, поколениями, людьми – это проявление жизни – бытия человечества как единого живого целого, в котором неразрывно связано прошлое, настоящее и будущее.

Преемственность – вот питающая сила истории. Ибо нас не было бы, если бы не было многих поколений наших предков, своими рождениями, жизнями, смертями и снова рождениями образующих великую связь бытия человечества, цивилизаций и культур.

Европейская, а во многом и мировая цивилизация построена на античном фундаменте. Это не только художественный образ, но сама подлинная реальность. Огромные пространства вокруг Средиземного моря, на Ближнем Востоке, европейские земли от Атлантического океана до Черного моря, от Британии до Италии были на протяжении многих веков цивилизованы на античный манер. Здесь были построены города, дороги, поселки, военные лагери, крепостные сооружения, виллы, деревни. Современные крупные города Париж, Лондон, Вена, Кельн, Трир, Барселона и многие другие в буквальном смысле высятся на римском основании. При аэрофотосъемке обнаруживается, что значительная часть Европы, Малой и Передней Азии, Северной Африки испещрена следами античной цивилизации.

Еще во времена Геродота рассказывали о диком скифе Анахарсисе, который попал к грекам в рабство и, овладев достижениями их культуры, стал одним из семи мудрецов, но, по возвращении на родину, был убит за то, что изменил отеческим обычаям. Отношения варварского мира и античной ойкумены были такими же трагическими, как судьба Анахарсиса. Нет ничего более ошибочного, чем представление о том, будто варварская периферия поставляла Римской империи только рабов и сырье. Лимес Римской империи, ощетинившийся засеками, крепостями, заставами, был прозрачен для торговли и культурных влияний. Из варварской периферии в уже склеротические жилы империи вливались свежие, горячие соки, и варвары в последние столетия Рима были не только его врагами, но также мужественными и верными его защитниками. Да и те, что сломали римский лимес и обосновались на территории римских провинций, насытившись их богатствами, вскоре восприняли все необходимое для новой цивилизации. То, что наступило после варварского завоевания V в., не однозначно итогам переселения народов XII–X вв. до н. э. Во время переселения народов на рубеже II–I тысячелетия до н. э. была уничтожена утонченная, рафинированная культура дворцов с ее письменностью, не имевшей хождения за городскими стенами, с высоким искусством. А при гибели Рима – сбиты уже трухлявые, отжившие стволы, но корни не пострадали. История вышла на новый виток спирали.

Античность явила миру и различные формы организации человеческого сообщества – политические и социальные. Демократия родилась в Древней Греции, открыв огромные гуманистические возможности свободного волеизъявления полноправных граждан, соединения свободы и организованного политического действия. Рим дал примеры хорошо отлаженного республиканского строя жизни и управления, а затем империи – не только как государства, но как особой формы сосуществования многих народов с ролью центральной власти, как государственного «замирения» множества племен, языков, религий и земель. Рим открыл миру важнейшую роль права в регулировании всех видов человеческих отношений и показал, что без совершенного права не может быть нормально существующего общества, что закон должен гарантировать права гражданина и человека, а дело государства – следить за соблюдением закона.

Античность завещала последующим эпохам максиму «человек – мера всех вещей» и показала, каких вершин может достичь свободный человек в искусстве, знании, политике, государственном строительстве, наконец, в самом главном – самопознании и самосовершенствовании. Прекрасные греческие статуи стали эталоном красоты человеческого тела, греческая философия – образцом красоты человеческого мышления, а лучшие деяния римских героев – примерами красоты гражданского служения и государственного созидания.

В античном мире была предпринята грандиозная попытка соединения Запада и Востока в единой цивилизации, преодоления разобщенности народов и традиций в великом культурном синтезе, обнаружившем, насколько плодотворно взаимодействие и взаимопроникновение культур. Одним из результатов такого синтеза было возникновение христианства, родившегося как религия небольшой общины на окраине римского мира и постепенно превратившегося в мировую религию.

Античное наследие на протяжении веков питало и продолжает питать мировую культуру и науку. Из античности человек вынес мысль о космическом происхождении и судьбе Земли и рода человеческого, о единстве природы и человека, всех обитавших и обитающих на нашей планете существ. Разум человеческий уже тогда достиг звезд. Знания, добытые в античности, показали его огромные возможности. Тогда были заложены основы многих наук.

О том, чем обязана античности современная наука, проще всего судить по названиям научных дисциплин, за каждой из которых стоят имена ее античных зачинателей: астрономия, ботаника, зоология, история, метеорология, математика вместе с геометрией и арифметикой, медицина и многие другие. Из того, что в этом перечне опущено, более всего выражает сущность античного вклада термин «школа». Античность была для современной цивилизации школой, притом такой, уроки которой непреходящи. Обращаясь каждый раз к, казалось бы, античным элементарным учебникам типа созданного Эвклидом, мы, к своему удивлению, обнаруживаем много такого, до понимания чего ранее не доросли. Скольких разочарований, а подчас и трагических ошибок удалось бы избежать, если бы ниспровергатели античности и слишком преданные, но недалекие ее последователи вовремя были посажены на скамью для второгодников.

Человечество несет на себе античность, как драгоценную раковину, из которой оно вышло. И трудно себе представить, что когда-нибудь с нею придется расстаться. И дело здесь не только в прочности самой структуры, постоянно обновляемой и наращиваемой в результате археологических открытий, но в том, что античность, благодаря неповторимой соотнесенности понятий «природа и «культура», навсегда остается неповторимым идеалом. Ведь земле, морям, рекам, загрязненным и отравленным отходами цивилизации, не вернуть их первоначальной чистоты, не вырастить нам дубов, возвещающих шелестом листьев волю богов, и тополей, плачущих янтарем, не возвратить наивной, но действенной веры в нимф и дриад, охраняющих природу от цивилизованных варваров!

Античность стала кормилицей литературы и искусства последующих эпох. Любой подъем в культурной жизни Средневековья или Нового времени был сопряжен с обращением к античному наследию. С наибольшей полнотой и мощью это выразилось в эпохе Возрождения, давшей величайших гениев и великолепные произведения искусства.

Античные художественные формы, культурные традиции отличаются тем, что, усваиваясь другой культурой, они органично входят в ее плоть и кровь, становятся «своими». Нас, например, не удивляют подражающие античным образцам дворянские особняки в российской глубинке. С XVIII в. дома с классическими колоннами стали неотъемлемой частью русских пейзажей так же, как имена и образы античных поэтов и писателей – естественной частью российской литературы и поэзии. Воистину древние воздвигли себе «нерукотворный памятник» в самом нетленном и прекрасном материале – душах людей с вечно живущей в них жаждой прекрасного и высокого.

И в бурном, кровавом, полном страданий, но и великих побед XX в. мы осознали, быть может, как никогда остро единство человечества не только в пространстве, но и во времени. Мы – звено в цепи поколений. И вслед за многими, жившими до нас, мы, с полным основанием гордясь достижениями нашего времени и уповая на лучшее будущее, можем повторить: «Мы видим дальше, потому что мы стоим на плечах гигантов». У основания этой пирамиды жизни – гиганты – дети античного мира и в мифологическом, и в духовном смысле. Античность подарила человечеству не только сказания о гигантах – детях Земли и Неба, но и реальных титанов духа, мысли, слова, искусства и деяний, заложивших фундамент европейской и во многом – мировой цивилизации.

Античность продолжает жить в нас, питая современную науку и культуру, проникнув в ментальность современного человека, даже если он и не вполне отдает себе в этом отчет. Античность – основание того мира, в котором мы живем сегодня.

Приложения

Словарь

Авгур см. Жреческие коллегии

Аверс – лицевая сторона монеты

Автохтоны (греч.) – коренное население

Агер публикус (лат.) – общественное поле, земля, принадлежащая гражданскому коллективу и передаваемая в пользование отдельным гражданам в устанавливаемых законом размерах

Агоны (греч.) – общественные состязания во всех областях греческой жизни и культуры, характерная черта полиса

Агора (греч.) – центральная площадь греческих городов с расположенными вокруг нее торговыми, общественными, культовыми сооружениями, служившая торжищем и местом народных собраний

Агораном – в Афинах должностное лицо, осуществляющее надзор за торговлей. Коллегия из десяти агораномов (пять для Афин, пять для Пирея) избиралась на год

Адвокат (лат.) – первоначально судебный помощник, безвозмездно оказывающий советами и авторитетом помощь лицам, вовлеченным в процесс. С течением времени адвокаты становились судебными ораторами. В императорскую эпоху адвокаты – сословная группа. Адвокаты фиска – императорские чиновники, защищающие интересы казны

Академия – первоначально философская школа, организованная Платоном в садах Академа в Афинах и имевшая статус культового союза

Акведук (лат.) – известный еще на Ближнем Востоке и в греческих полисах водовод, подававший воду в город. В Риме акведук – монументальное сооружение, обычно на арочных опорах, иногда свыше 100 км длины Акрополь (греч.) – укрепленная, обычно занимающая возвышенность часть греческого города с общественными и культовыми сооружениями

Акротерий (греч.) – архитектурное украшение по углам фронтонов зданий.

Акустика (греч.) – учение о звуке и гармонии, разрабатываемое философами теоретически и имевшее практическое применение в общественных сооружениях античных городов

Алименты (от лат. «алере»: кормить) – содержание, первоначально в виде моральной ответственности заботиться о детях и престарелых. С распространением отказа от содержания детей, особенно девочек, создается государственный алиментарный фонд

Аллегория (греч.) – термин в теории риторики, обозначающий развернутое сравнение. Перешел уже в древности в поэзию и изобразительное искусство

Альбум (лат.) – в Риме деревянная доска для общественных объявлений

Амфиктиония (греч.) – союз племен или городов, находящихся вокруг святилища и объединяющихся для защиты божества. Наиболее известной была Дельфийская амфиктиония

Амфитеатр – архитектурная форма римского театра. Зрительские места в нем располагались эллипсом вокруг занимавшей центральное положение сцены или арены

Амфора (греч.) – форма сосуда с двумя ручками, служившего для хранения и перевозки масла и вина. Объем римской амфоры, применявшейся для измерения, 26,26 л

Анналы (лат.) – первоначально запись событий на деревянных досках, находящаяся в ведении понтификов, затем форма историописания, историческая хроника, летопись

Антефикс (греч.) – плиты из обожженной глины и мрамора, прикреплявшиеся к спуску кровли для ее предохранения

Антовый храм – прямоугольное культовое сооружение в греческих городах с двумя колоннами

Антология (греч.: собрание цветов) – сборник избранных литературных текстов

Антропология (греч.) – учение о человеке и его месте в космосе

Апелляция (лат.) – достигнутое в ходе борьбы патрициев и плебеев право римского гражданина обращаться за помощью к народному собранию, в эпоху империи – к императору

Апокалипсис (греч.) – откровение, новое знание, произведение греко-христианской литературы, содержащее пророчество о пришествии мессии и конце мира, Откровение Иоанна Богослова – четвертая книга Нового Завета

Апокриф (греч.) – книга религиозного содержания, не рекомендованная или запрещенная церковью

Апологет (греч.: защищающий) – писатель, защищающий религиозное учение, чаще всего защитник христианского учения в споре с его идейными противниками. Христианская апологетика использовала приемы и методы античной философии и риторики

Апофеоз (греч.) – обоготворение знаменитых людей, предполагающее вознесение к богам с помощью огня, который отделяет дух от смертных частей тела

Арвальские братья см. Жреческие коллегии

Ареопаг – совет старейшин в Афинах, получивший название по месту заседаний, холму Ареса

Архонт (греч.) – один из девяти ежегодно избиравшихся должностных лиц в Афинах

Аскеза (греч.) – первоначально «воздержание», как элемент аристократического идеала и учения; в иудаизме и христианстве – поведение, считающееся угодным Богу, отказ от естественных потребностей организма для возвышения души

Атлет (греч.) – участник агонов в греческих полисах

Атрий – первоначально центральное помещение этрусского дома с прямоугольным отверстием в потолке, имевшим религиозное назначение, затем часть римского дома, где находились семейные реликвии, маски предков, алтари ларов и пенатов, ложе Гения

Ауспиции – у этрусков и римлян гадания по различного рода «знамениям». Право назначать ауспиции принадлежало высшим магистратам

Базилика (греч.) – здание, разделенное колоннами на несколько частей, у римлян предназначалось для суда, торговли, денежных операций. В форме базилики строились раннехристианские церкви

Бирема (лат.) – корабль с двумя рядами весел

Буколика (от греч.: букол, пастух) – пастушеская поэзия

Буле (греч.: совет) – в греческих государствах совещательный, законодательный, административный орган

Булевтерий – место заседания буле

Булла (лат.) – амулет римского ребенка, охранявший его, как считалось, от злых сил и служивший знаком свободного происхождения

Вакханалии – празднества в честь бога вина и виноделия Вакха-Диониса в греческих, этрусских городах и у римлян, носившие характер оргий. Запрет на проведение вакханалий был наложен римским сенатом в 186 г. до н. э.

Верна (лат.) – раб, родившийся и выращенный в доме

Весталки см. Жреческие коллегии

Вестибул (лат.) – преддверие римского дома

Военные награды в римском войске

– дубовый венок – за спасение жизни отдельного воина

– золотой «валовый» венок – первому, преодолевшему вал вражеского лагеря

– золотой венок – за убийство противника в единоборстве золотой корабельный венок в форме моделей кораблей – за подвиг в морском бою, чаще всего за руководство морским боем

– золотой стенной венок, зубчатый, в форме стены – награда первому, взобравшемуся на стену вражеского города во время штурма

– травяной венок – за спасение легиона или войска в целом. Сплетался из травы на месте совершения подвига

– фалеры, металлические бляхи – первоначально знаки отличия римских всадников, позже приобретшие характер всеобщей воинской награды

Волюта (лат.) – завиток, архитектурное украшение в форме спирали Вотив (лат.) – торжественно обещанный дар божеству

Вульгата (лат.: общераспространенный перевод) – латинский перевод Библии (Ветхого Завета), осуществленный в IV в. Иеронимом

Гаруспик см. Жреческие коллегии

Гекатомба (греч.) – принесение в жертву ста быков

Гекзаметр (греч.) – шестистопный размер, характерный для греческой эпической поэзии

Гелиэя (греч.: солнечное место) – суд в Афинах.

Гелиос (бог солнца) считался свидетелем и хранителем клятв, приносившихся судьями (гелиастами) и свидетелями

Гемма (лат.: глазок, почка) – драгоценный или полудрагоценный камень с врезанным (инталия) или выпуклым (камея) изображением

Гений – у римлян дух-покровитель мужчины и его жизненной силы. Брачное ложе в атрии называлось «ложем Гения», и он представлялся иногда в облике змея. Гений считался также защитником семьи, дома, государства

Герма – с крито-микенской эпохи священное изображение Гермеса с подчеркнутыми признаками мужского пола, в полисную эпоху каменные или металлические столбики с головой Гермеса на перекрестках улиц и дорог

Герусия – совет старейшин в Спарте

Гигиена (греч.) – наука о здоровом образе жизни, включавшая наставления для отдельных граждан, городов и общества в целом

Гиматий – греческая верхняя одежда, надеваемая на хитон

Гимн (греч.) – торжественное песнопение в честь божества

Гимнасиарх – должностное лицо в греческих полисах, ведавшее надзором за занятиями и воспитанием юношества

Гимнасий (от греч.: гимнос – обнаженный) – первоначально помещение для гимнастики, впоследствии общеобразовательная школа

Гинекей – женская половина греческого дома

Глиптика (греч.) – искусство обработки драгоценных камней и стекла

Гносис (греч.: знание) – религиозное учение поздней античности, соединявшее восточное (иранское, иудейское, египетское) понимание бытия с эллинистическим. Для гносиса характерно выделение в мире и человеке двух антагонистических начал и признания верховенства духовного начала. Представители гностических сект видели своего спасителя в Сете, Гермесе Трисмегисте, Иисусе, Иакове

Гоплит – греческий тяжеловооруженный воин-пехотинец. Гоплиты сражались сомкнутыми фалангами. Греческие гоплитские вооружение и тактика рано стали достоянием этрусков и римлян, вызвав политические реформы

Граффити – произвольно вырезанные или нацарапанные надписи на стенах, сосудах, черепках

Декламация (лат.) – форма упражнений в ораторском искусстве

Декрет (лат.) – решение, постановление, приказ должностного лица или коллегии, в особенности императора

Декурион (лат.) – (1) командир кавалерийской декурии; (2) член общинного совета. Из декурионов формировалась муниципальная аристократия Римской империи

Декурия (лат.) – группа из десяти лиц в армии, сенате

Депортация (лат.) – изгнание с интернированием на один из малонаселенных островов или в египетский оазис, обычно с конфискацией имущества

Децемвиры (лат.) – члены коллегии из десяти лиц

Децимация (лат.) – казнь каждого десятого воина в римском войске за невыполнение приказа или трусость всего подразделения

Диадема (греч.) – головная повязка, позднее знак царского достоинства

Диаспора (греч.) – рассеяние. После запрещения евреям жить на родине они находились в диаспоре

Дигесты – юридические сочинения, разбиравшие сложные случаи гражданского и преторского права

Диоцез (греч.: управление) – в Поздней Римской империи единица административного деления, управляемая викарием. Всего было 14 диоцезов, которые делились на провинции

Диплом (греч.: сложенный вдвойне) – военный диплом, свидетельство для отслуживших солдат вспомогательных частей римской армии на двух бронзовых табличках с перечислением прав ветеранов

Дифирамб (греч.) – хоровая песня, первоначально связанная с культом Диониса

Домен (лат.) – земельные владения Римского государства

Доминат – система правления поздней империи, неприкрытая монархия

Друиды – кельтские жрецы, носители знания о мире, хранители законов и народных преданий. Совместно с друидами упоминаются певцы – барды

Евангелие (греч.) – «Благая весть», раннехристианское сочинение о жизни и учении мессии Иисуса Христа

Ересь (греч.: свобода выбора, направление, школа) – в поздней античности учение, отклоняющееся от установлений отодоксальной церкви

Жреческие коллегии в Риме

– авгуры – жрецы, гадающие по полету и поведению птиц

– арвальские братья – жрецы полей, ведавшие почитанием богинь земли, испрашивающие у них плодородие

– весталки – жрицы богини очага Весты, поддерживающие неугасимый огонь

– гаруспики – коллегия жрецов этрусского происхождения, ведавшая гаданием по внутренностям животных

– понтифики (дословно: мостостроители) – жрецы, ведавшие всем общественным и частным культом. Глава коллегии понтификов (великий понтифик), занимавший должность пожизненно, был главой римской религии

– салии – жрецы бога войны и плодородия Марса, совершавшие публичное шествие по городу в его месяц

– фециалы – коллегия жрецов, ведавшая объявлением войны и заключением мира

– фламины – жрецы, ведавшие культом отдельных божеств

Идиллия (греч.) – первоначально короткое стихотворение, картинка, позднее – произведение, восхваляющее неприхотливую сельскую жизнь

Иды – середина этрусского и римского месяца, 13 или 15 число

Империй – полнота власти, которой обладало лицо по решению куриатных комиций, позднее – территория, на которую распространялась эта власть.

Инкрустация (лат.: облицовка) – украшения из кусочков какого-либо драгоценного материала, вставленных в инкрустированный предмет, образуя с ним единую поверхность. В Риме часто применялась инкрустация стен мраморными пластинками, заменявшая стенную живопись

Инсула (дословно: остров) – квартал, образуемый перекрещивающимися улицами, с конца республиканского периода – многоэтажный дом, в котором сдавались в наем отдельные помещения или целые этажи. В Риме инсулы были заселены как бедняками, так и средним слоем горожан; люди богатые обитали в особняках

Календы – в римском лунном календаре первый день каждого месяца

Каникулы – праздничные дни в школах, приходящиеся на жаркое время года, совпадающее с восхождением созвездия Пса – канис (уменьш. – каникула)

Канфар (греч.) – сосуд для питья на высокой ножке

Капитель (лат.) – венчающая часть колонны

Кариатида (греч.) – женская статуя, поддерживающая, подобно колонне, перекрытие здания

Квадрига (лат.) – колесница, запряженная четверкой коней

Квестор см. Магистраты

Кенотаф (греч.) – пустая могила, надгробный памятник умершим, тела которых не найдены

Кифара (греч.) – музыкальный струнный инструмент

Клепсидра (греч.: крадущая воду) – сосуд с отверстиями, предназначенный для вытекания определенного объема воды. Применялась в суде (в афинских судах известно ее применение с V в. до н. э.), но также во врачебной практике при измерении пульса и в войске для отсчета «ночных страж». Заимствованная из Греции, клепсидра нашла широкое применение и в римской судебной практике

Клер – земельный участок, надел

Клерухия – военное поселение, в котором, не теряя гражданства в своем городе, клерухи получали земельные наделы. Особенно широкий размах выведение клерухий приобретает в Афинах века Перикла

Клиенты – в ранний период римской истории люди, вставшие под покровительство главы рода или большой семьи и вошедшие в этот род как младшие его члены; в дальнейшем – лица, находившиеся в зависимости от патрона и пользующиеся его покровительством

Когномен – третье имя римлянина, стоявшее после личного имени (преномен) и имени родового (номен) и относившееся к ветви рода. Возникнув как прозвище отдельного лица, со сременем стало передаваться по наследству вместе с родовым именем

Когорта – десятая часть легиона (после реформы Мария 500–600 человек) или самостоятельный отряд в 1000 человек

Коллегии – объединения по профессиональному признаку, месту жительства или с целью последующего погребения, особенно типичные для позднереспубликанского и императорского времени. За исключением коллегий жреческих, обычно это объединения мелкого люда, находящего опору в единении

Колон – мелкий свободный арендатор земли, вносивший денежную сумму или часть урожая владельцу земли; начиная с середины II в. н. э. все шире сдаются в аренду и государственные земли

Колония – городское поселение, основанное выходцами из метрополии; в Греции – абсолютно от метрополии политически независимое, в Риме – сохранявшее теснейшую связь с Римом и, в соответствии с характером колонии – римская или латинская, – сохранявшее за своими жителями римское или латинское гражданство.

Колумбарий – ниши для урн с прахом умерших, широко распространенные с конца римской республики для захоронений людей скромного достатка и даже таких бедняков, которым приходилось объединяться в погребальные коллегии и всю жизнь выплачивать посильные взносы, чтобы обеспечить себе достойное погребение после смерти

Комиции – народные собрания в Риме. Три типа комиций: куриатные – по куриям, где преобладали патриции; центуриатные, введенные, по преданию, Сервием Туллием (IV в. до н. э.), – собрания по центуриям, формируемые по цензу; трибутные – собрания по трибам, в которых патриции не имели преимущества перед плебеями, поскольку каждая триба, в которую входили те и другие, обладала одним голосом. С 287 г. до н. э., завершившего борьбу патрициев и плебеев, решения трибутных комиций приобрели силу закона

Консул см. Магистраты

Консуляр – бывший консул, обладавший почетными правами в сенате

Кратер – сосуд для смешивания вина с водой

Куриалы – высшее сословие в городах Римской империи

Курия – первоначально собрание мужей, затем – единица деления в ранний период римской истории, когда граждане входили в 30 курий; позднее – место заседания сената, специально построенное здание, находившееся на форуме

Курульное кресло – складное кресло, инкрустированное слоновой костью, на котором имели право сидеть высшие из римских магистратов и курульные эдилы

Ларарий – ниша, в которой хранились изображения ларов

Лары – домашние божества, хранители очага, семьи и ее имущества. Кроме домашних ларов почитались римлянами и лары общественные – покровители улиц, городов, государства

Латифундия – большое поместье

Легат – (1) посол; (2) назначаемый сенатом полководцу или наместнику провинции помощник. Военный легат заменял в их отсутствие полководца и его претора и квестора и мог командовать в случае необходимости легионом

Легион – основная воинская единица в Риме, состоявшая сначала из 4500 легионеров-пехотинцев, затем, после реформы Мария, – из 6000 пехотинцев и 300 всадников

Лекиф – у греков сосуд для масла или благовоний

Лектика – у римлян носилки, открытые или крытые, которые несли обычно шесть рабов

Ликторы – почетная свита высших магистратов и исполнители их распоряжений. Диктатору полагалось 24 ликтора, консулу – 12, претору – 6

Лимес – укрепленная линия на границах Римской империи, сооруженная с конца I в. Состояла из валов, рвов, сторожевых башен, палисадов

Магистраты – должностные лица в Риме, обычно избиравшиеся на год

Основные магистратуры:

– диктатор – экстраординарная магистратура. До Суллы диктатор избирался на 6 месяцев при чрезвычайных обстоятельствах и был в течение этого, срока единственным высшим магистратом

– квестор – магистрат низшего ранга, выполнявший административные задачи и ведавший казной, первоначально квесторов было двое, к середине II в. до н. э. их стало четыре, к концу республики их число достигало 20

– консулы – высшая магистратура в Риме. В республиканский период и в начале империи избиралось два консула, в период республики – на центуриатных комициях. Консулы имели и высшую гражданскую и военную власть, за пределами Рима – неограниченную (империй). В их компетенции был ежегодный набор войска, назначение военных трибунов и центурионов, им подчинялись все магистраты, кроме народных трибунов. В случае войны они становились во главе войска

– народные трибуны – народные защитники, обладавшие правом вето, приостанавливающим любое решение; избирались из числа плебеев трибутными комициями, сначала в количестве двух, затем – в значительно большем числе

– преторы – помощники консула, первоначально избирались в количестве двух, в дальнейшем их число возрастает, но всегда остается четным. В обязанности претора входило ведение суда, организация цирковых игр, наблюдение за порядком в городе

– цензор – единственный из магистратов, избиравшийся не на годичный срок, а на полтора года раз в пять лет. В обязанности цензоров (которых было два) входило составление ведомости поступлений в государственную казну и трат из нее, проведение ценза граждан и вместе с тем – наблюдение за их нравами, дававшее право изгонять из сената тех, чей образ жизни они считали недостойным

– эдилы – помощники народных трибунов. В их ведении была городская стража, благоустройство улиц и устройство общественных игр

Манипул – тридцатая часть легиона, содержавшая две центурии

Мегарон (греч.) – большое прямоугольное помещение в греческом доме

Метеки (греч.) – свободное население греческих полисов, не обладающее гражданскими правами

Мистерии (греч.) – тайные театрализованные культы, символизирующие слияние с божеством. Характеризовались возбужденным состоянием посвящаемых в них верующих

Миф (греч.) – первоначально рассказ вообще, впоследствии повествование, обращенное в прошлое народов, богов, героев

Мозаика (ит.) – орнамент или изображение, составленное из разноцветных мелких камешков, кусочков мрамора, окрашенного стекла, керамики.

Наварх (греч.) – начальник флота

Навмахия (греч.) – бой кораблей, у римлян демонстрируемый иногда в естественных, но чаще в искусственных водоемах

Нимфей – водоем, бассейн, посвященный нимфам

Нобили – прослойка римского общества, образовавшаяся из слияния патрициев с верхушкой плебеев. В нобилитет входили те, кто сам или чьи предки занимали государственные выборные должности

Ноны – седьмой или девятый день римского месяца по лунному календарю

Нундины – римская неделя, состоявшая из девяти дней

Нураги – массивные каменные башни в форме конуса, относящиеся к эпохе раннего железа на Сардинии

Обол – железные прутья, использующиеся в древности в качестве денег, позднее денежная единица, равная 1 /6 драхмы

Овация – малый триумф, во время которого полководец шел в сопровождении сената пешком

Одеон – крытый театр для музыкальных представлений

Ойкист – должностное лицо, назначавшееся в греческих полисах для выведения колоний

Ойкумена – у греков обитаемый мир

Оптиматы (лат.: наилучшие) – наиболее активная часть нобилитета, противостоящая популярам

Оракул – святилище, где верующие получали ответ на вопрос божеству и сам этот ответ

Орхестра – круглая площадка в греческом театре для хора. В центре ее находился алтарь Диониса

«Отцы церкви» – церковные деятели, чья жизнь признавалась безупречной, а учение ортодоксальным

Палестра – площадка для борьбы и гимнастических упражнений

Палла – верхняя, длинная женская одежда

Палладий – изображение вооруженной богини Афины Паллады

Патриции – высшее сословие в раннем Риме, родовая аристократия из числа древнейших обитателей Рима

Педагог – у греков раб-воспитатель мальчика, дядька

Педоном – избиравшееся в греческих полисах должностное лицо, в обязанности которого входила организация школьного дела и наблюдение за поведением и воспитанием молодежи

Педотриб – учитель гимнастики в греческой школе, организатор соревнований своих питомцев с учениками других школ

Пектораль (лат.) – мужское и женское нагрудное украшение

Пекулий – в римском праве часть имущества, которую глава семейства мог передавать сыновьям и рабам в пользование, но не в собственность

Пелтаст – легковооруженный пехотинец в греческом войске

Пенаты – у римлян боги – хранители дома и его запасов, почитавшиеся у очага. Пенатам римского народа приносили жертвы в храме богини государственного очага Весты

Пеплос – женская одежда у греков, главным образом из шерсти, сколотая на плечах

Пергамент – писчий материал, изготавливавшийся из телячьих шкур. Получил название по месту изготовления – Пергаму

Перегрин – свободный человек, не обладающий правами римского гражданства. Перегрины находились в ведении одного из преторов

Перипатетики – ученики и последователи Аристотеля. Получили название от галереи для прогулок (перипатос), во время которых происходили занятия

Периптер – тип греческого храма, окруженного колоннами с четырех сторон

Перистиль – внутренний дворик прямоугольной формы, окруженный колоннадой

Петас – дорожная шляпа, головной убор эфебов, атрибут Гермеса

Пилум – дротик у римлян, надламывающийся после броска и затрудняющий неприятелю защищаться щитом

Пифия – жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, дававшая предсказания в состоянии экстаза

Планеты (греч.) – блуждающие звезды

Плебеи – население Рима, не входившее первоначально в гражданский коллектив. После завершения борьбы патрициев и плебеев и обретения последними гражданских прав – простолюдины

Плебисцит (лат.: решение плебеев) – постановления, принимаемые собраниями плебеев. С 287 г. до н. э. они приобрели силу закона для всех римских граждан

Подий (лат.) – подножие здания с лестницей на торцевой стороне

Помпа (греч., лат.) – праздничная процессия, устраиваемая общиной в честь божества

Понтифик см. Жреческие коллегии

Популяры – в Риме эпохи Республики политическая группировка, выставлявшая себя защитником народа («популюса») и противостоящая сенатской партии оптиматов

Портик (лат.) – галерея, у которой хотя бы одна из продольных сторон представляет собой открытую колоннаду. Он давал защиту от солнца и использовался как место для выставок художественных произведений и встреч

Претекста – тога с пурпурной каймой, давшая название римской трагедии с сюжетом из истории римлян («народ в тогах»). Ее носили высшие магистраты и мальчики до совершеннолетия

Претор см. Магистраты

Преторианцы – императорская гвардия

Преторий – шатер полководца в римском лагере, командный пункт

Префект – начальник, командующий в армии и в гражданской жизни; префект претория – начальник преторианцев; префект флота – командующий флотом; префект Египта – наместник Египта

Пританей (греч.) – общественное здание, место пребывания пританов. Там находился неугасимый огонь полиса, принимались послы

Пританы – дежурные члены Совета пятисот в Афинах

Провинция – поручение должностному лицу, определяющее круг его деятельности, а также область вне Италии

Провокация – в Римской республике право гражданина апеллировать к народу в случае осуждения должностным лицом. В императорскую эпоху высшей инстанцией для апелляции был император

Проконсул – бывший консул, наместник провинции

Пропилеи (греч.) – монументальные ворота, вход в акрополь и священную ограду храма

Публиканы – в Риме откупщики государственных доходов, объединявшиеся, как правило, в товарищество

Рапсоды – странствующие исполнители эпических песен

Ритон (греч.) – сосуд для питья в форме рога

Риторика (греч.) – искусство красноречия

Ростры (лат.) – подводный брус в передней части военных судов. Украшение ими ораторской трибуны в Риме дало последней название «ростры»

Салии см. Жреческие коллегии

Саркофаг (греч.: пожиратель мяса) – монументальный гроб, использовавшийся в античности греками, этрусками, римлянами

Секулярные игры – римский столетний праздник этрусского происхождения

Сивиллины книги – сборники пророчеств, приписываемые древней пророчице Сивилле. Согласно легенде, приобретенные при Тарквиниях Сивиллины книги стали частью римской религии. Их следует отличать от изречений Сивиллы, распространенных в эллинистических государствах

Сикофанты (греч.) – доносчики

Синагога (греч.) – молитвенный дом

Стела – надгробная плита, обычно ставившаяся вертикально

Стиль (греч.) – заостренная с одной стороны палочка для письма по восковым табличкам. Другая ее сторона делалась плоской для стирания написанного. Отсюда поговорка: «Почаще поворачивай стиль!»

Стратег (греч.) – военачальник. В Афинах с 508 г. до н. э. выборное должностное лицо

Стригиль – скребок для очистки тела атлета от пота и грязи

Схолия (греч.: объяснение) – толкование к малопонятному фрагменту текста

Таберна – у римлян торговое, ремесленное помещение, лавка

Таблин (лат.) – комната римского дома, расположенная за атрием и обычно используемая как кабинет хозяина

Термы (греч.) – горячие бани. В греческих городах они строились редко, у римлян со времени Августа превратились в архитектурные комплексы, рассчитанные не только на удовлетворение гигиенических потребностей, но и на отдых в комфортабельной обстановке

Тога – верхняя одежда этрусков и римлян, определяющая общественное положение гражданина: пурпурная тога – одеяние царей; расшитая золотом – одеяние триумфатора; тога-претекста, белая тога с пурпурной каймой – одеяние высших должностных лиц, а также юношей, не достигших совершеннолетия; белоснежная тога (тога кандида) – одеяние претендентов на общественную должность (отсюда – кандидат)

Триба (первоначально: племя) – известны три древнейшие родовые трибы – рамны, тации, луцеры; затем – территориальные и избирательные округа

Трибун военный – высший военачальник в легионе. На легион приходилось по шесть военных трибунов, составляющих штаб полководца

Трибун народный см. Магистратуры

Триера – у греков гребное судно с тремя рядами весел, появившееся впервые в VI в. до н. э.

Трирема – латинское название триеры

Трисмегист – трижды величайший, эпитет Гермеса, отождествленного с египетским богом Тотом

Триумф (от греч. триамб) – у этрусков и в Риме торжественная театрализованная церемония в честь божества, обеспечившего победу над внешним врагом, а также полководца, который представал в облике бога

Трофей – вооружение, снятое с убитого врага и принесенное в жертву богам как дар победителя

Туника – нижняя одежда римлян, напоминающая греческий хитон

Унция (лат.: двенадцатая часть) – двенадцатая часть какой-либо единицы измерения в Риме. Весовая унция – 1/12 фунта, 27,3 г

Урна (лат.) – у этрусков и римлян сосуд для праха умерших

Фаланга – подразделение тяжеловооруженных воинов у греков и македонян. В македонской фаланге было до 18 000 воинов

Фалеры см. Военные награды

Фарисеи – религиозно-политическая группировка в Иудее

Фасты (лат.) – дни судебных решений. Разделение дней года на благоприятные и неблагоприятные для судопроизводства легло в основу римского календаря

Федераты – военнообязанные союзники на границах римской империи

Феты – малоимущая прослойка граждан, по законам Солона – четвертый разряд

Фециалы см. Жреческие коллегии

Фила (греч.) – первоначально родовая единица (племя), затем территориальный округ у греков

Фимиам – ароматическое вещество, смола некоторых видов ладанного дерева, произрастающего в Аравии и Индии

Фиск (лат.) – императорская казна и финансовое управление, выделившееся из казны сената и ей противостоявшее

Фламины см. Жреческие коллегии

Фоллис (лат.: кожаный мешок) – монета крупного номинала поздней чеканки

Форминга – четырехструнный музыкальный инструмент у греков, впервые упомянутый Гомером. В VII в. по его типу была создана кифара

Фортуна (лат.: счастье, удача) – италийское божество, изображавшееся под влиянием греческого искусства с рогом изобилия

Фреска – техника живописи, нанесение краски на влажную штукатурку

Фриз – часть балочного перекрытия здания близ карниза, часто украшаемая декоративными элементами

Фронтон – треугольная плоскость, завершающая фасад здания. Фронтоны греческих, этрусских и римских храмов заполнялись скульптурами

Харизма (греч.) – божественная благодать, призвание

Хилиазм (греч.) – религиозное учение о тысячелетнем царстве Божием

Хитон – мужская и женская нижняя одежда у греков

Хламида – греческая верхняя одежда в виде плаща

Хор (греч.) – место для танцев и группа танцоров и певцов у греков

Хорег – состоятельный афинский гражданин, бравший на себя расходы на постановку драмы

Хтонические боги – боги земли и подземного мира

Целла (лат.) – внутренняя часть храмов, место статуи божества

Ценз (лат.: оценка) – перепись граждан и их имущества, совершавшаяся в Риме каждое пятилетие, а также сумма, обязательная для принадлежности к высшим сословиям

Цензор см. Магистраты

Центурион – командир центурии, сотни воинов, впоследствии также и манипулы, состоящей из двух центурий

Церы – восковые таблички для письма

Циста (лат.: корзина) – плетеная корзина, а также бронзовый сосуд цилиндрической формы

Эгида (греч.: козья шкура) – щит или доспех с натянутой на него козьей шкурой

Эдикт (лат.) – указ должностного лица, магистрата. Наибольшее значение имели эдикты преторов

Эдил см. Магистраты

Экзегеза (греч.: толкование) – объяснение сложного текста, первоначально поэтического. В эллинистическую эпоху экзегеза – литературная форма, жанр комментариев в области специальных знаний, медицины, права, теологии

Экклесия – народное собрание в Афинах

Элегия (греч.: скорбная песнь) – первоначально песня, исполнявшаяся на похоронах. Впоследствии – поэтическая форма

Электрон (греч.) – белое золото, соединение золота и серебра. Этим же словом обозначался в древности янтарь

Элогия – похвальное слово, часто заносившееся на камень

Эмпорий (греч.: рынок) – в более широком значении торговая стоянка, фактория, часто становившаяся ядром колонии

Энкаустика (греч.: выжигание) – техника живописи, использующая разогрев жидкой восковой краски для вплавления ее в основу – дерево, ткань

Эпигоны (греч.) – потомки

Эпиграмма (греч.) – первоначально надпись на памятнике, затем короткое стихотворение

Эпиграфика – наука о надписях, выработавшая приемы прочтения, толкования надписей и их использования как исторического источника

Эпитафия (греч.) – надгробная надпись

Эпод (греч.) укороченный стих, поэтическая форма, сочетание длинного и укороченного стиха

Эпоним (греч.) – дающий имя

Эрарий (лат.) – римская государственная казна, располагавшаяся в храме Сатурна на форуме и находившаяся в ведении сената

Эргастерий (греч.: рабочее место) – мастерская

Эргастул – тюрьма для рабов в римском поместье

Эсхатология (греч.) – система представлений о конечных судьбах отдельных людей, народа, человечества

Эфебы – греческие юноши 18–20 лет, проходившие военную подготовку, вносившиеся в списки граждан и приносившие клятву на верность государству

Эфоры (греч.: наблюдатели) – пять высших должностных лиц в Спарте, осуществляющих контроль за соблюдением законов и имевших право вмешиваться в деятельность геронтов и царей

Юрисдикция (лат.) – право производить суд и рассматривать судебные вопросы, принадлежавшее высшим должностным лицам, ставшее впоследствии компетенцией преторов, а также область, на которую распространяется это право

Юриспруденция (лат.) – совокупность наук о праве, правоведение

Ямб (греч.) – стихотворный размер, стопа из короткого и долгого слогов, в древности использовавшаяся обычно в насмешливых стихах

Античные авторы

Августин Аврелий (354–430), епископ Гиппона, крупнейший христианский мыслитель, автор многих сочинений, в том числе «Исповеди» и «О граде Божием». Последнее связано с завоеванием Рима Аларихом и предназначалось в утешение христианам: государство греха, империю зла заменит град Божий.

Авзоний Децим Магн (ок. 310 – ок. 395), позднеримский поэт, ритор, наставник императора Грациана. Высокими художественными достоинствами отличается его поэма «Мозелла», описывающая природу родины Авзония – Галлии.

Авиан Флавий (ок. 400 г. н. э.), поэт, перелагавший в элегических стихах сюжеты басен, в основном Эзоповых, используя при этом не сборники Федра, введшего жанр басни в латинскую литературу, а прозаический латинский перевод Бабрия.

Азиний Поллион (76 г. до н. э. – 5 г. н. э.), видный государственный деятель Рима, оратор, покровитель искусств, создатель первой публичной библиотеки в Риме. Его многочисленные исторические и литературные труды были очень популярны в I–II вв. и сохранились в отрывках и пересказах.

Алкей (конец VII – первая пол. VI в.), один из крупнейших лирических поэтов Греции, родом из Митилены (о. Лесбос). В его творчестве звучат мотивы гражданской войны между народом и знатью, в которой он участвовал на стороне последней. После поражения аристократии оказался в изгнании. Наиболее известный цикл стихов – «Песни борьбы».

Амвросий Медиоланский (333/40–397), римский политический и церковный деятель, епископ Медиолана (Милана), автор богословских трудов, комментариев к Новому Завету, христианских песнопений, погребальных речей, посвященных христианским императорам Валентиниану и Феодосию.

Аммиан Марцеллин (IV в.), последний историк античности, автор «Истории», задуманной как продолжение трудов Тацита от вступления на престол Нервы до битвы при Адриаполе. Из 31 книги этого труда сохранились лишь те, что охватывают период с 353 по 378 г.

Ампелий Луций (III в.), римлянин африканского происхождения, написавший для одного из «солдатских» императоров «Памятную книжицу» – свод элементарных сведений по географии, этнографии, астральной мифологии и истории, описывающей в основном краткие биографии политиков и полководцев.

Анакреонт (VI в. до н. э.), греческий лирический поэт, выходец из малоазийского города Геоса. Покинув родину после захвата ее персами, жил при дворах тиранов, в том числе у Поликрата Самосского, у Гиппарха в Афинах. Главные темы его стихов – вино, любовь, радость жизни, которую поэту не омрачает даже старость.

Аполлодор (II в. до н. э.), афинянин по происхождению, работавший в Александрии и Пергаме. Занимался историей, мифологией, лингвистикой. Главный его труд – исследование в 24 книгах греческой мифологии и религии («О богах») – не сохранился, но дошла краткая систематическая сводка греческих мифов – «Библиотека».

Аполлоний Родосский (III в. до н. э.), греческий поэт, ученик Каллимаха, одно время возглавлявший Александрийскую библиотеку. В эпической поэме «Аргонавтика», посвященной плаванию аргонавтов, автор использовал научные данные о странах, которые он посетил.

Аппиан (ок. 100–170), греческий историк, уроженец Александрии, начинавший политическую карьеру на родине, впоследствии, при Адриане, получивший римское гражданство и занимавший высокие должности. Основной труд – «Римская история» в 24 книгах, задуманная как повествование о судьбах Рима и подвластных ему народов. От нее сохранились книги об иберийской, ганнибаловой, ливийской, иллирийской, сирийской и митридатовой войнах, а также пять книг «Гражданских войн», вобравшие события внутренней жизни Рима от Гракхов до войны с Секстом Помпеем.

Апулей Луций (II в.), древнеримский писатель, выходец из Северной Африки, жил в Карфагене, Афинах, Риме. Сохранилось три его философских трактата («О Платоне и его философии», «О божестве Сократа», «О вселенной»), сборник выдержек из его ораторских выступлений, среди которых автобиографическая речь «В защиту самого себя по обвинению в магии», и принесший ему громкую славу бытовой роман «Метаморфозы» («Золотой осел»).

Арион (VII–VI вв.), греческий лирический поэт родом из Митилены (о. Лесбос), родоначальник дифирамбов, хоровых песен в честь Диониса. По преданию, брошенный в море пиратами, был вынесен на берег дельфином, завороженным песней, которую пираты разрешили исполнить своей жертве перед смертью.

Аристотель (384–322), уроженец македонского города Стагиры, величайший греческий философ, ученик Платона, основатель школы Ликея (перипатетиков), оставивший труды в самых разных областях знаний: «Политика» (теоретическое исследование государства) и написанные в соавторстве с его учениками 157 «политий», от которой сохранилась одна – «Афинская полития»; серия трудов по логике и физике; «Поэтика», «Риторика» и др.

Аристофан (ок. 452–388), выдающийся афинский поэт, «отец комедии», ставил в своих произведениях злободневные политические вопросы. Наиболее знамениты его «Мир», «Ахарняне», «Облака», «Осы», «Всадники», «Плутос».

Арриан Флавий (ок. 95–175), уроженец вифинского города Никомедии, сделавший при Антонинах карьеру от профессионального военного до консула и наместника провинции. К концу правления Адриана отходит от политики и более интенсивно погружается в литературные занятия. Он записывает философские беседы своего учителя Эпиктета, создает историко-географические трактаты, посвященные Понту Эвксинскому и Индии, пишет сочинения по военному делу и биографии греческих стратегов. Главное его произведение «Поход Александра» – лучшее из всего написанного в древности об Александре Македонском.

Архилох (вторая пол. VII в. до н. э.), греческий поэт, сын аристократа с о. Парос и рабыни. Не унаследовавший ни положения, ни состояния отца, добывал средства к существованию нелегким и опасным трудом воина-наемника. Родоначальник стихотворного размера ямба, ставившийся в древности наравне с Гомером.

Афиней (вторая пол. II – нач. III в.), греческий эрудит из Навкратиса (Египет), автор написанного в подражавшей Платону диалогической форме компилятивного труда «Пир софистов», ценного цитатами из утраченных трудов греческих философов, комедиографов, поэтов и прозаиков эллинистической эпохи.

Бабрий (кон. II или нач. III в.), италиец, писавший по-гречески, поэт, переложивший стихами басни Эзопа и рассказы с занимательным сюжетом. Популярность басен Бабрия была очень велика, ибо они рано стали школьными текстами.

Боэций Аниций Манлий Торкват Северин (ок. 480 524/5), магистр оффиций остготского короля Теодориха, последний римский философ и писатель, автор «Утешения философией».

Вакхилид (V в. до н. э.), греческий лирический поэт, уроженец о. Кеоса, жил в Сиракузах при дворе тирана Гиерона вместе со своим соперником Пиндаром, автор песен в честь победителей на общегреческих играх (эпиникий) и дифирамбов, фрагменты которых в конце прошлого столетия были найдены среди египетских папирусов.

Валерий Максим (первая пол. I в. н. э.), автор компилятивного морально-философского сборника «Замечательные деяния и высказывания», разбитого на разделы, связнные с дружбой, верностью, счастьем, мужеством и т. п. качествами, которые особенно ценились в римском обществе и постоянно обсуждались в риторических школах.

Варрон Марк Теренций (116–27), римский политический деятель, оратор, историк, ученый-энциклопедист, автор полусотни сочинений по всем отраслям знания – истории, религии, философии, грамматике, праву, риторике, сельскому хозяйству, архитектуре, медицине. От всего этого обилия сохранилось небольшое число фрагментов и лишь два труда «О латинском языке» и «О сельском хозяйстве». Остальные сочинения, оказавшие огромное влияние на последующую античную науку, утрачены, в том числе и главный его труд – «Древности дел человеческих и божественных» в 41 книге и пользовавшиеся в древности большой популярностью Образы, сопровождавшиеся изображениями 700 прославившихся в политике или культуре римлян и греков.

Вегеций Ренат (конец IV – нач. V в.), автор небольшого трактата по ветеринарии и краткого компилятивного пособия по военному искусству.

Веллей Патеркул (19 г. до н. э. – после 30 г. н. э.), римский военный деятель, выходец из всаднической семьи Кампании, он относился к новой знати, на которую стал опираться императорский режим. В своей «Римской истории» в двух книгах Веллей Патеркул демонстрирует преданность установившемуся режиму, которая, видимо, все же не уберегла его от репрессий, обрушенных Тиберием после раскрытия заговора Сейяна.

Вергилий Публий Марон (70–19), великий римский поэт «золотого века» римской поэзии, автор «Буколик» (пастушеских стихов) и «Георгик» (земледельческих стихов), принесших ему громкую славу уже при жизни. Главное его произведение «Энеида» (соперничавшее, по убеждению современников, с поэмами Гомера), над которым поэт работал последние десять лет жизни, увидело свет лишь после его смерти.

Виктор Аврелий (IV в. н. э.), римский историк африканского происхождения, занимавший крупные административные посты. Автор сочинений «О знаменитых мужах Рима», «О цезарях» (охватывающего историю императоров от Цезаря до Констанция II) и др.

Витрувий Марк (или Луций Витрувий Мамурра) (вторая пол. I в. до н. э.), сподвижник Цезаря, знаменитый архитектор и теоретик архитектуры, создал фундаментальный труд «Десять книг об архитектуре», обобщивших строительный опыт греков, этрусков и римлян.

Гай (II в.), знаменитый римский юрист, полное имя которого не сохранилось, автор Институций – пособия по римскому праву для учебных целей.

Гален (129–199), греческий врач и философ, автор множества дошедших до нас сочинений в области анатомии, физиологии, патологии и фармакологии, а также комментариев к трудам Гиппократа.

Гекатей Милетский (550–490), первый греческий историк, последователь ионийских натурфилософов, автор историко-географического труда «Объезд земли», впитавшего опыт научного познания окружающего мира, и «Генеалогии», излагавшей мифическое прошлое аристократических родов, возводивших себя к богам.

Гелиодор (III или IV в.), греческий писатель, уроженец Сирии, автор остросюжетного приключенческого романа «Эфиопика».

Гелланик Лесбосский (V в.), один из первых греческих историков, автор многочисленных трудов, в которых был систематизирован огромный мифологический материал. Первым ввел в свое повествование хронологический принцип.

Геллий Авл (II в.), римский писатель, автор обширного произведения «Аттические ночи», состоящего из не связанных единой темой обилия цитат и выписок из греческих и римских писателей, историков, поэтов, грамматиков, философов по самому широкому кругу вопросов. В «Аттических ночах» цитируется около 400 авторов, труды многих из них до наших дней не сохранились.

Геродот (484–425), автор первого полностью до нас дошедшего исторического труда, посвященного истории греко-персидских войн. Цицерон, ценивший художественность изложения, назвал его «отцом истории». Геродот стоит у истоков не только греческой истории, но и художественной литературы.

Гесиод (VIII–VII вв.), греческий поэт, следующий по времени за Гомером но в отличие от него воспевавший не воинские подвиги аристократов, а тяжелый труд земледельца («Труды и дни»). В поэме «Теогония» («Происхождение богов») Гесиод систематизировал представления греков о поколениях богов и их родословной.

Гигин Гай Юлий (ок. 64 г. до н. э. – 17 г. н. э.), латинский историк антикварного направления, испанец по происхождению, вольноотпущенник Августа, поставленный им во главе библиотеки. От антикварных трудов Гигина, известных нам по названиям, ничего не сохранилось, но под его именем до нас дошло два произведения – «Мифология» и «Об астрономии», а также «Сказания» – краткое изложение греческих предании, которое можно расценивать как нечто вроде учебного пособия.

Гиппократ (ок. 460–370), знаменитейший врач древности, создатель медицинской школы на о. Косе, автор сочинений естественнонаучного и медицинского характера.

Гомер (ок. IX–VIII в.), великий греческий аэд, по преданию слепой, автор эпических поэм «Илиада» и «Одиссея», воссоздавших перипетии микенского времени, по крайней мере на четыре столетия отстоявшего от поэта. Семь городов Эллады, среди них и Афины, спорили за честь именоваться родиной Гомера.

Гораций Флакк Квинт (65–8), один из крупнейших поэтов «Золотого века» римской поэзии, автор сборников «Сатиры», «Оды», «Послания». Начавший писать стихи по-гречески раньше, чем на родном языке, обогатил римскую поэзию размерами, почерпнутыми из греческой лирики.

Демосфен (384–322), великий греческий оратор и политический деятель, направивший всю силу своего таланта на борьбу с македонской опасностью. Под его именем до нас дошло более 60 речей, из которых бесспорно подлинными признается около половины.

Диоген Лаэртский (III в.), греческий философ и писатель, оставивший систематическое описание жизни и учений наиболее известных греческих философов – «Жизнеописания и мнения знаменитых философов» в книгах.

Диодор (ок. 90/80–29/21), греческий историк конца Римской республики уроженец Сицилии, написал между 60 и 33 гг. обширный труд «Историческая библиотека», представляющий собой универсальную историю от возникновения мира до завоевания Римом Британии.

Дионисий Галикарнасский (середина I в. до н. э. – 10 г. н. э.), знаменитый антиквар, грек из Галикарнаса, с 30 г. до н. э. жил в Риме, написал на родном языке «Римские древности» – энциклопедический труд, охватывающий историю Италии и Рима от истоков до I Пунической войны.

Дионисий Катон (предположительно II в. н. э.), автор сборника сентенций, состоявшего из двустиший и поэтому получившего название «Моральные дистихи», и, возможно, также так называемых «Кратких правил» – предельно кратко сформулированных наставлений. Оба произведения пользовались большой популярностью в поздней Античности и в Средние века.

Дион Кассий Коккейан (ок. 155–225), римский историк, автор обширной «Римской истории» на греческом языке в 80 книгах. Уроженец Вифинии, в Рим переселился в конце правления Марка Аврелия, долгое время занимался адвокатской деятельностью, к занятиям историей обратился в правление Септимия Севера.

Дион Хрисостом (Златоуст) (40–115), теоретик и учитель ораторского искусства, философ-стоик. Уроженец Вифинии, был выслан императором Домицианом из Вифинии и Италии и долгое время вел жизнь бродячего философа-киника, проповедуя возвращение к природе и простоту жизни. Сохранилось около 80 речей Диона Хрисостома, посвященных как житейским проблемам городской бедноты, так и политико-философским рассуждениям.

Еврипид (ок. 485/480–406), младший из трех великих афинских трагиков, по определению Аристотеля, – «философ на сцене». Наиболее известны из 18 сохранившихся его трагедий – «Медея», «Ипполит», «Ифигения в Авлиде», «Ифигения в Тавриде», «Гекуба», «Андромаха», «Троянки», «Елена», «Ион», «Просительницы», «Гераклиды», «Финикиянки».

Евсевий Кесарийский (ок. 260–339), византийский церковный писатель и историк, епископ Кесарии, автор хроники, впоследствии расширенной Иеронимом, а также первого труда по истории церкви от основания до 324 г.

Евтропий (вторая пол. IV в.), римский историк, близкий ко двору императора Валента и написавший по его поручению «Краткую историю от основания Рима» на латинском языке, ставшую необычайно популярной и переводившуюся несколько раз на греческий язык.

Зенон из кипрского города Китиона (ок. 335 – ок. 262 г. до н. э.), основатель стоической школы. Школа Зенона, созданная им ок. 300 г. до н. э. в Афинах, куда он прибыл ок. 315 г. до н. э., разместилась на агоре, в Пестром портике (по-гречески – Стоа Пойкиле, откуда ее название). В отличие от эпикурейцев, ведших замкнутый образ жизни, Зенон и его последователи стремились привлечь к своему учению как можно больше сторонников, и не случаен сам выбор места – в средоточии городской жизни.

Ивик (вторая пол. VI в. до н. э.), греческий лирический поэт, воспевавший любовь и красоту. По преданию, был убит разбойниками по пути в Коринф, успев, однако, перед смертью обратиться с призывом о возмездии к пролетавшим мимо журавлям. И действительно, когда во время игр над Коринфом появилась журавлиная стая, разбойники выдали себя, в ужасе закричав: «Ивиковы журавли!»

Иероним (347–419/20) – христианский ученый и писатель, переводчик на латинский язык Ветхого Завета с языка оригинала и автор научных комментариев ко всей Библии. Ему принадлежат также жизнеописания христиан – «О знаменитых мужах» и «Хроника», созданная на основе «Хроники» Евсевия и доведенная до смерти императора Валента (378 г.).

Иоанн Хрисостом (Златоуст) (ок. 350–407), христианский богослов и выдающийся оратор, автор огромного числа произведений – речей (как обличительных, так и панегерических), писем, моралистических бесед и трактатов, а также литургий и псалмов.

Иосиф Флавий (37 – ок. 100), римско-иудейский историк, автор написанных на греческом языке «Иудейской войны», труда, посвященного событиям антиримского восстания 66–73 гг., «Иудейских древностей», целью которых было дать греко-римскому читателю представление о религии, обычаях и истории своего народа от «сотворения мира» до правления Нерона, и небольшого трактата «Против опиона» – опровержения извращенных представлений греков об иудейской истории, опирающегося на выдержки из сочинений вавилонского и египетского жрецов III в. до н. э.

Исократ (436–338), известный греческий оратор и политический деятель, автор многочисленных речей, призывавших к объединению Греции; с 391 г. руководитель ораторской школы в Афинах.

Каллимах (315–240), уроженец Северной Африки, александрийский поэт и ученый, автор знаменитого каталога Александрийской библиотеки, легшего в основу греческой филологии. Главное произведение Каллимаха – «Причины», состоявшее из 4 книг и сохранившееся в незначительных фрагментах. Это пестрая мозаика разнообразных легенд, не связанных сюжетом, но объединенных общей целью – объяснить происхождение ставших непонятными обычаев и обрядов. От Каллимаха сохранилось 6 гимнов богам и около 60 эпиграмм.

Каллисфен (ок. 370–327), официальный историк Александра Македонского, сопровождавший его во время персидского похода; был казнен Александром после раскрытия заговора пажей, поскольку его критика поведения царя была поставлена в связь с недовольством аристократической молодежи.

Кассиодор Флавий Магн Аврелий (ок. 490–585), магистр оффиций остготских королей, политический деятель и писатель, автор «Хроники» от сотворения мира до 519 г., сохранившейся в кратких выписках, и «Истории готов», учебника, излагавшего семь свободных искусств, рассчитанного на освоение монархами основ светского и духовного образования.

Катон Марк Порций (234–149), государственный деятель и писатель, выходец из незнатного рода, всю жизнь противостоявший старой римской аристократии, автор трактата «О земледелии» и сохранившегося в фрагментах сочинения «Начала» – первого исторического труда, написанного на латинском языке. Сохранились также фрагменты ряда произнесенных Катоном речей.

Катулл Гай Валерий (77–47), величайший лирический поэт Рима, обращавшийся в своих стихах к любви, дружбе, но также живо откликавшийся на факты, свидетельствующие о разложении современного ему римского общества.

Квинтилиан (ок. 35–100), знаменитый римский оратор, испанец по происхождению, ратовавший за возвращение к классическому стилю Цицерона. Двадцать лет стоял во главе ораторской школы в Риме, находившейся на государственном содержании. Главный труд Квинтилиана – «Наставление оратору», излагающий историю и теорию ораторского искусства.

Клавдиан Клавдий (конец IV–V в.), последний из крупных римских поэтов, грек из Антиохии, автор панегириков Гонорию и Стилихону, мифологического эпоса «Похищение Прозерпины».

Климент Александрийский (ок. 150 – ок. 215), христианский автор, уроженец Афин, обосновавшийся в Александрии, откуда вынужден был бежать в Каппадокию во время очередной волны преследования христиан. Пребывание в центре античной образованности дало себя знать: его направленные против этой образованности труды «Увещание язычникам», «Педагог» и др. насыщены цитатами из трудов нескольких сотен античных авторов, многие из которых сохранились только у него.

Колумелла Луций Юний Модерат (I в.), выходец из испанского Гадеса, написавший около 60 г. до н. э. агрономический труд «О земледелии» в 12 книгах – своего рода энциклопедию сельского хозяйства.

Ксенофан (ок. 570–480), греческий лирический поэт-философ из малоазийского Колофона, автор элегий философского содержания. Покинул Колофон, захваченный персами, и после долгих странствий обосновался в Элее, став первым представителем элейской философской школы.

Ксенофонт (430/25 – после 355), афинский историк и писатель, связанный жизнью и политическими симпатиями со Спартой. Автор сократических сочинений («Воспоминания о Сократе», «Пир»), «Домостроя» («Экономика»), содержащего советы по ведению хозяйства, «Истории», в которой хронологически продолжает Фукидида, историко-политического романа о Кире Старшем «Киропедии» («Воспитание Кира»), «Анабазиса» – первых дошедших до нас мемуаров (рассказа участника эпопеи возвращения греческих наемников из глубины Персии на родину).

Курций Руф Квинт (I в.), автор почти полностью сохранившегося компилятивного труда «О деяниях Александра Великого», в котором использованы ныне утраченные сочинения современников Александра, в том числе знаменитого Каллисфена, сопровождавшего полководца в его восточном походе.

Либаний (314–393), греческий оратор, родом из Антиохии, получил риторическое образование в Афинах и впоследствии там преподавал. Сохранились как речи, реально произнесенные оратором, так и составленные им школьные декламации, его «Автобиография» и более 1000 писем, среди которых и переписка с императором Юлианом.

Ливий Тит (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.), крупнейший римский историк, автор монументального труда «От основания Рима» в 142 книгах, доведенного им до своего времени.

Ликофрон (III или II в. до н. э.), александрийский поэт и грамматик, автор поэмы «Александра» (как именует поэт дочь Приама Кассандру), принадлежащей к жанру пророческой (оракульной) литературы III–II вв. до н. э. О популярности Ликофрона свидетельствуют находки сосудов с его изображением рядом с трагической маской Кассандры. Возможно, эта популярность была связана с тем, что Ликофрон устами Кассандры предрекал будущее величие «второй Трои»– Рима.

Лисий (ок. 445–380), знаменитый судебный оратор, создавший несколько сотен речей, из которых дошли 34, показывавшие блестящее умение создавать характер клиента, для которого писалась речь.

Лукан Марк Анней (39–65), племенник философа Сенеки, уроженец Испании. Автор поэмы «Фарсалия», воспевающей доблесть последних римских республиканцев. По приказу Нерона покончил жизнь самоубийством, когда был раскрыт заговор Пизона.

Лукиан (ок. 120 – ок. 190), знаменитый греческий сатирик, уроженец сирийского города Самосаты, автор более 80 дошедших до нас сатирических произведений, большинство которых признается подлинными. Среди его сатир, часто написанных в диалогической манере, наиболее знамениты «Разговоры богов», «Собрание богов», «Разговоры в царстве мертвых», «Паразит», «О кончине Перегрина», «Неучу, который покупал много книг», «Продажа жизней», «Как писать историю», «Учитель красноречия».

Лукреций Кар (96–55), римский философ, видимо, принадлежавший к эпикурейской школе Филодема. В поэме «О природе вещей» переложил великолепными стихами на язык латинской поэзии учение Эпикура.

Макробий Амвросий Феодосий (V в.), римский писатель, автор сочинения «Сатурналии», написанного в форме застольной беседы во время праздника сатурналий, что дало автору возможность дать разнообразные сведения, касающиеся самых различных сфер античной культуры – грамматики, философии, литературы, анализа обычаев и пр.

Марк Аврелий (II в.), римский император (161–180) и философ, известный написанным по-гречески трактатом «К самому себе». Развивая идеи стоиков и Платона, Аврелий призывал любить ближних и заниматься самосовершенствованием.

Марциал (ок. 40 – ок. 122), выдающийся римский поэт-сатирик «серебряного века» римской литературы. Уроженец Испании, большую часть жизни провел в Риме в качестве клиента. Автор 15 книг эпиграмм, впервые в истории латинской литературы имевших сатирическое содержание.

Менандр (342–291), афинский поэт, создатель «новой комедии» – остросюжетной комедии нравов на бытовые темы. Под влиянием современной ему философии Менандр выступает в своих комедиях против полисной ограниченности, проповедуя идеи равенства и гуманизма.

Намациан Рутилий Клавдий Нумерий (первая пол. V в.), уроженец Галлии, латинский писатель и поэт, префект Рима, пережил разгром Рима Аларихом. Сохранилась его эпическая поэма «О своем возвращении», характеризующая Намациана как горячего сторонника языческого Рима, поклонника славного римского прошлого.

Непот Корнелий (99–24), римский историк, автор труда в 16 книгах «О замечательных людях». Из этого обширного сочинения дошла книга «О выдающихся полководцах иноземных народов» и биографии Катона Старшего и Аттика.

Николай Дамасский (вторая пол. I в. до н. э.), греческий философ-перипатетик и историк, автор «Истории» в 144 книгах, относящейся к типу всеобщих историй и охватывающей события от ассирийских древностей до времени Августа, к числу друзей которого историк себя относил. От этого труда остались лишь фрагменты, наиболее значительные – по римской истории.

Нонн (V в.), греческий эпический поэт родом из египетского города Панополь, создатель объемистой эпической поэмы о Дионисе в 48 книгах, большая часть которой посвящалась походу Диониса в Индию. Став к концу жизни христианином и даже получив епископат в Панополе, Нонн гекзаметром пересказал «Евангелие от Иоанна», положив начало новому жанру стихотворных переложений, ставшему популярным в византийское время.

Овидий Публий Назон (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.), великий поэт «золотого века» римской поэзии, автор монументальных поэм «Фасты» (поэтический рассказ о римских праздниках), «Метаморфозы» (мифы о превращениях), сборника любовных посланий «Героиды», двух лирических поэм – «Искусство любви» и «Лекарство от любви», а также «Скорбных элегий» («Тристий») и «Посланий с Понта», написанных в изгнании на берегу Черного моря, в небольшом сарматском городке Томы (совр. Констанца в Румынии).

Орозий Павел (V в.), уроженец Испании, апологет христианства, ученик Августина. Основное его сочинение «История против язычества» – очерк всемирной истории, как бы продолжающий и дополняющий труд его учителя Августина «О граде Божием».

Павсаний (II в.), греческий писатель, уроженец Малой Азии. Автор путеводителя по наиболее значительным местам Греции – «Описание Эллады» в 10 книгах, где даны маршруты путешествий с точным указанием расположения памятников, описанием их художественных особенностей, времени и истории возникновения и многочисленными историческими экскурсами, с этими памятниками связанными.

Петроний Гай Арбитр (I в.), приближенный Нерона, приговоренный императором в 66 г. к самоубийству. Автор частично сохранившегося любовно-бытового романа «Сатирикон», в котором представлена сатирическая картина нравов римского общества эпохи ранней империи и выведены типы аристократов-бездельников, выскочек-вольноотпущенников.

Пиндар (518–442), крупнейший поэт Греции, прославившийся как автор эпиникий в честь победителей в олимпийских, пифийских, немейских, истмийских играх. Пользовался такой славой, что даже Александр Македонский, захватив и разрушив до основания Фивы столетие спустя после смерти поэта, – пощадил, наряду с храмами, дом Пиндара и его потомков.

Пифагор (ок. 570–500), греческий философ и математик, уроженец о. Самос, покинувший родину, чтобы не жить под властью тирана Поликрата. По преданию, путешествовал по Египту и Вавилону, где набрался восточной мудрости. В южноиталийском городе Кротоне Пифагором была основана философско-религиозная школа. Пифагор разрабатывал теорию чисел, полагая, что в основе всего мироздания лежат числа, определяющие гармонию мира подобно тому, как установленные им числовые соотношения в музыке определяют музыкальную гармонию. Разработанное Пифагором учение о переселении душ оказало влияние на философские взгляды Эмпедокла и Платона.

Плавт Тит Макций (ок. 250 – ок. 184), крупнейший римский комедиограф, начавший как рабочий сцены и актер. Беря за основу и соединяя сюжеты греческой новой комедии, он создал произведения, отражавшие бытовые реалии Рима. Особый успех его пьесы имели среди римского плебса. Из 21 сохранившейся комедии наиболее известны «Близнецы», «Хвастливый воин», «Купец», «Пуниец», «Угрюмец», «Золотой горшок».

Платон (ок. 420–347), афинский философ, ученик и последователь Сократа, создатель афинской школы Академия. В своих многочисленных трудах, часто носивших форму диалогов, поднимал как чисто философские вопросы, так и проблемы идеального государства.

Плиний Старший (23/4–79), уроженец североиталийского города Комо, знаменитый римский ученый-естествоиспытатель, автор энциклопедического труда в 37 книгах «Естественная история», в котором систематизированы знания во всех сферах науки, искусства, медицины и пр. Плинию принадлежал также труд по истории с 31 г. н. э., но он не сохранился даже фрагментарно.

Плиний Младший (61–113), племянник и приемный сын Плиния Старшего, оратор, сделавший при Антонинах блестящую карьеру, был наместником провинции Вифиния. Из речей его сохранился лишь «Панегирик» (похвальная речь), посвященная Траяну, зато дошли почти полностью «Письма», систематизированные и изданные самим автором в 10 книгах. Среди писем самого Плиния, выдающихся произведений эпистолярного искусства, имеются и письма к нему Траяна.

Плотин (204–270), греческий философ, основавший в 244 г. школу неоплатоников в Риме и мечтавший о сооружении города философов Платонополя. Устные лекции Плотина были обработаны Порфирием и изданы в 6 «Эннеадах». Плотин оказал влияние на раннехристианскую философию.

Плутарх (46–119), греческий писатель-моралист, философ. Из его многочисленных трудов сохранилась большая группа морально-этических трактатов («Моралии») и 46 параллельных жизнеописаний великих людей греческого и римского прошлого, созданных с целью дать современникам примеры для подражания и исправления.

Полибий (ок. 200–120), один из самых глубоких античных историков, поднявшийся до уровня теоретических обобщений. Сын стратега ахейского союза и сам второе лицо в государстве (начальник конницы), после победы Рима над Македонией был депортирован в Рим вместе с 1000 знатных ахейцев. 17 лет провел в Риме, оторванный от родного Мегалопопя и политической жизни Греции, пытаясь осмыслить происшедшие в круге земель изменения и создав там «Всеобщую историю».

Полнен (II в.), грек, родом из Македонии, живший в Риме и известный своим современникам адвокатской практикой. Будучи, видимо, неплохим оратором, во время войны с парфянами взялся за ставшую модной военную тематику и написал, посвятив его правившим императорам, труд «Военные хитрости» – собрание наиболее интересных, порой анекдотических приемов и хитростей, использованных в войнах от мифических времен до императора Августа. Полиен сохранил ряд сведений, почерпнутых им из не дошедших до нас греческих и римских источников.

Посидоний (ок. 135–51), грек из сирийского города Апамея, философ, историк, географ и астроном, возглавивший стоическую школу на Родосе. Среди учеников этой школы был и Цицерон. От его географического труда «Об океане» и огромного исторического сочинения, продолжавшего «Всеобщую историю» Полибия, сохранились лишь фрагменты, но и по ним можно судить о том, как Посидоний стремился воплотить в своих произведениях стоическую идею взаимосвязи всех явлений, происходящих в мире.

Прокопий Кесарийский (ок. 500 – после 565), высший сановник при императоре Юстиниане, ритор и историк. При жизни Юстиниана опубликовал историю его войн с готами, персами и вандалами, после смерти императора – «Тайную историю», в которой осветил скрытые от глаз постороннего наблюдателя стороны жизни императорского двора.

Проперций (47–15), римский поэт, воспевавший в изящных элегиях любовь с ее огорчениями и обманами, а также по настоянию Мецената мифическое прошлое Рима и Италии.

Птолемей Клавдий (ок. 83 – ок. 161), выдающийся александрийский ученый (астроном, математик, географ), оказавший огромное влияние на последующее развитие астрономии, географии, теории музыки. Его главные труды – «Великое математическое построение астрономии» в 13 книгах (известное под арабским названием «Альмагест»), «География» в 8 книгах, «Оптика» и популярный в средние века астрологический труд «Четверокнижие».

Публилий Сир (I в. до н. э.), привезенный в детстве из Сирии в качестве раба и получивший при отпуске на свободу родовое имя господина, Публилий Сир прославился исполнением мимов собственного сочинения, этого излюбленного римской публикой жанра народной драмы. Поскольку в мимах этих было много афоризмов, легко запоминавшихся благодаря стихотворной форме, впоследствии был составлен сборник его сентенций, пользовавшихся популярностью не только в древности, но и в Средние века.

Саллюстий Гай Крисп (86–36), выдающийся историк, с которого начинается период зрелой римской историографии, автор дошедшего до нас во фрагментах труда «История» и двух полностью сохранившихся исторических монографий – «О заговоре Катилины» и «Югуртинская война».

Сальвиан (V в.), римский церковный писатель, главное его сочинение – «О божественном провидении».

Сапфо (VI в. до н. э.), великая греческая поэтесса из Митилены (о. Лесбос), воспевавшая в своих стихах любовь и красоту. Стояла во главе аристократического союза девушек, составлявшего хор. После поражения аристократии в Митилене была изгнана. По преданию, совсем юной бросилась с острова Левкада в море из любви к прекрасному Фаону. Однако на монетах Митилены она изображается пожилой женщиной. Поэтическое наследие Сапфо дошло до нас в незначительной части, уничтоженное в эпоху Cредневековья.

Светоний Гай Транквилл (ок. 70 – ок. 140), руководитель императорской канцелярии при Адриане. Имея доступ к подлинным документам, Светоний создал на архивном материале жизнеописание первых двенадцати императоров. Им было написано также сочинение «О знаменитых мужах», от которого полностью сохранился раздел о грамматиках и риторах.

Сенека Анней Старший (55 г. до н. э. – 24 г. н. э.), известный ритор конца республики – начала империи, выходец из Испании, большую часть жизни провел в Риме. В старости по просьбе сыновей создает труд, вобравший его собственный многолетний опыт преподавания и общения с выдающимися ораторами. От этого труда сохранились учебные упражнения «Свазории» («Убеждения») и «Контраверсии» («Споры», «Противоречия»), нередко сопровождаемые вводными разделами, знакомящими с историей ораторского искусства.

Сенека Луций Анней Младший (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.), сын Сенеки Старшего, римский государственный деятель эпохи Нерона, философ-стоик, драматург, автор естественнонаучных произведений, небольших философских трактатов, трагедий, сборника писем на моральные темы к молодому другу философу Луцилию, а также написанной по случаю смерти императора Клавдия сатиры на него «Отыквление». Погиб, вскрыв себе вены по приказу Нерона.

Сидоний Соллий Модест Аполлинарий (430–485), римский политический и церковный деятель, писатель и поэт из знатного галльского рода, автор эпиграмм и хвалебных стихов в духе Стация и Клавдиана и писем, подражающих Плинию Младшему.

Силий Италик (ок. 35–100), римский эпический поэт, приверженец стоицизма, автор поэмы «Пуническая война» в 17 книгах, созданной в духе патриотической римской историографии и подражающей «Энеиде» Вергилия.

Симмах Квинт Аврелий (ок. 345–403), один из последних защитников язычества, автор «Посланий» (до нас дошло 10 книг) и «Речей», часть из которых является донесениями императорам. В одном из посланий Симмах ратует за восстановление Алтаря Победы.

Симонид (556–468), греческий лирический поэт, писавший наряду со своим современником Пиндаром эпиникии в честь победителей в состязаниях, но также френы (погребальные плачи), схолии (застольные песни), дифирамбы (гимны в честь Диониса). Ему приписывалась знаменитая эпитафия спартанцам, павшим вместе с Леонидом при Фермопилах.

Солон (ок. 640–560), греческий поэт, больше известный не как поэт, а как политический деятель, реформировавший государственный строй в Афинах. Его стихи, написанные большей частью элегическим размером, носили политический характер (во всяком случае те, фрагменты которых сохранили греческие авторы). Именно в них он сформулировал свою программу переустройства Афин, а после проведения реформ дал их оценку.

Софокл (ок. 496–406), знаменитый греческий трагик, автор более сотни драм, из которых сохранилось семь: «Филоктет», «Аякс», «Трахинянки», «Царь Эдип», «Эдип в Колоне», «Антигона», «Электра».

Стесихор (632–536), греческий поэт, считавшийся создателем хоровой лирики, как показывает и само его прозвище (означающее в переводе с греческого «Устроитель хоров»), вытеснившее подлинное имя. Автор 26 сочинений, пользовавшийся в древности такой популярностью, что даже один из сицилийских городов предоставил ему свое гражданство. До нас он дошел лишь в незначительных фрагментах.

Страбон (84 г. до н. э. – 20 г. н. э.), греческий географ и историк начала Римской империи, автор не дошедшего до нас «Исторического комментария» в 47 книгах, задуманного как продолжение труда Полибия, и «Географии» в 17 книгах, дающей картину круга земель от крайнего запада до Индии.

Тацит Публий Корнелий (55–120), римский оратор и историк, переживший страшное время тирании Домициана Флавия. Первое же его произведение «Диалог об ораторах», хотя и написанное в осторожной форме от лица уже умерших ораторов, показывает отношение к установившемуся единовластию. К начальному периоду творчества Тацита относятся также «Агрикола» (панегирик покойному тестю) и «Германия». Но в полной мере взгляды и талант Тацита раскрываются после смерти тирана, когда он выпускает сначала «Историю», затем «Анналы», где «для позора и славы в потомстве» излагает историю принципата от установления власти Августа до гибели Домициана.

Теренций Афр (190–159), знаменитый римский комедиограф, африканец по происхождению, попал в Рим рабом, получил свободу и, несмотря на рабское происхождение, благодаря незаурядному таланту, был принят как равный в кружок Сципиона. Сохранились все 6 созданных им за короткую жизнь комедий: «Девушка с Андроса», «Самоистязатель», «Евнух», «Формион», «Свекровь», «Братья».

Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс (160 – после 220). Церковный писатель родом из Карфагена, апологет христианства, теолог, автор сочинений «Защита от язычников», «Против Марциона», «Против гностика Гермогена», «Опровержение еретиков», отличающихся убежденностью и яркостью изложения.

Тибулл Авл Альбий (54–10), римский поэт эпохи Августа, друг Горация, оставивший 2 книги элегий, в которых звучат темы любви и счастливой идиллии вдали от городской суеты.

Тиртей (вторая пол. VII в. до н. э.), лирический поэт Греции, по преданию, хромой учитель из Афин, направленный афинянами на помощь спартанцам во время Мессенской войны и поднявший дух воюющих своими военными маршами, написанными в форме элегий. Поэзия Тиртея прославляла отвагу в бою и радость гибели за отечество и поэтому высоко ценилась спартанцами.

Ульпиан Домиций (конец II в. – 228 г.), римский политический деятель и юрист, автор частично сохранившегося трактата «К Эдикту» в 83 книгах – одного из выдающихся произведений римского права, и детального изложения римского гражданского права в 51 книге (фрагменты из сочинений Павла и Ульпиана легли в основу «Дигест» Юстиниана).

Федр (ок. 15 г. до н. э. – I в. н. э.), известный римский баснописец, грек из Пиерии, привезенный в Рим в качестве императорского раба и отпущенный на свободу Августом. Начав с переложений и подражаний Эзопу, затем переходит на собственные сюжеты. В древности было известно 5 книг басен Федра.

Феогнид (вторая пол. VI в. до н. э.), греческий лирический поэт из Мегары, изгнанный из родного города с поражением аристократии и установлением тирании. Сохранились 2 книги его «Элегий», в которых поэт то прославляет высокую нравственность аристократов, то обрушивается на тиранию и приведший ее к власти демос, резко осуждая происшедшие перемены.

Феокрит (первая пол. III в. до н. э.), поэт эллинистического времени, большую часть жизни проведший в Александрии, создатель буколик (пастушеских песен), идеализирующих простую жизнь пастухов на лоне природы.

Феофраст (332–288), греческий философ, друг Аристотеля и его преемник в руководстве школой перипатетиков. Из его наследия сохранились «История растений» и «Характеры» (описание отрицательных типажей – хвастун, скупец и т. п.).

Филон Александрийский (ок. 25 г. до н. э. – 50 г. н. э.), иудейский философ из Александрии, искавший пути соединения иудейской религиозной доктрины с греческой философией. Его учение о Логосе (Слове) как посреднике между богом и людьми оказало влияние на формирование христианского вероучения.

Филострат Флавий (III в.), греческий писатель-софист, приближенный ко двору Юлией Домной, женой императора Септимия Севера. Автор философского романа «Аполлоний Тианский» и труда «Картины», посвященного описанию произведений искусства.

Флор Луций Анней (II в.), римский поэт и историк времени императора Адриана.

Фронтин Секст Юлий (40–103), автор справочника «Военные хитрости», содержащего наиболее удачные примеры военной тактики римлян и народов, с которыми Рим воевал на протяжении своей истории. Другой труд Фронтина – «Об акведуках Рима» – написан им в конце жизни, когда ему был поручен надзор за акведуками и снабжением города водой.

Фронтон Марк Корнелий (II в.), латинский ритор, уроженец Африки, большую часть жизни провел в Риме, где был приближен к императорскому двору, будучи сначала воспитателем, а затем другом Марка Аврелия. Речи его не сохранились, но с начала XIX в. известен сборник писем, в основном назидательных, друзьям и ученикам.

Фукидид (ок. 460–400), афинский историк, автор самого совершенного труда по истории Пелопоннесской войны, родоначальник научного направления греческой историографии.

Цезарь Гай Юлий (100–44), политический деятель конца Римской республики, оставивший мемуары – «Записки о галльской войне» и «Записки о гражданской войне».

Цельс (II в.) – один из первых критиков христианства, автор направленного против христианского вероучения сочинения «Истинное слово», значительные фрагменты которого сохранились в обильно цитировавшем его труде христианского апологета Оригена «Против Цельса».

Цензорин (III в.), один из лучших латинских авторов III в. Сохранилась его книга «О дне рождения», в которой собрано все относящееся к рождению человека (обряды, звезды, музыка, биология, взгляды различных философов на происхождение людей) и определяются связанные с жизнью человечества понятия века, года, месяца, дня. По названиям известны сочинения Цензорина «О грамматике» и «Об ударении».

Цицерон Марк Туллий (106–43), римский государственный деятель и знаменитый оратор, центральная фигура римской культуры последнего столетия республики. Сохранились сотни писем Цицерона, несколько десятков речей. Наиболее знаменитые их циклы – против наместника Сицилии Верреса, против Катилины и 14 речей против Антония (последние названы самим оратором «филиппиками» – по аналогии со знаменитыми речами Демосфена против Филиппа). Цицерону принадлежат также многочисленные трактаты, в трех из них – «Оратор», «Об ораторе», «Брут» – впервые на латинском языке разработана теория ораторского искусства.

Эвгемер (IV–III вв. до н. э.), греческий мыслитель, автор несохранившегося философско-утопического романа, в котором давалось рационалистическое объяснение происхождения веры в богов. Согласно Эвгемеру, боги – это жившие в далеком прошлом справедливые правители, обожествленные за заслуги перед подданными.

Эзоп (VI в. до н. э.), греческий баснописец, по преданию, раб из Фригии или Фракии, живший на Самосе и сброшенный со скалы дельфийскими жрецами. Не имея возможности выражать свои мысли открыто, зашифровал их в баснях, пользовавшихся в древности и в средние века огромной популярностью.

Элиан Клавдий (ок. 170 – ок. 230), римлянин из Пренесте, автор двух написанных по-гречески произведений – «О животных» (в 17 книгах) и «Пестрые рассказы» (в 14 книгах), сохранивших массу сведений исторического, географического и бытового характера.

Энний Квинт (239–169), выходец из Южной Италии, римский поэт и драматург, автор эпической поэмы «Анналы», излагавшей историю Рима от Ромула до своего времени, предшественник Вергилия в прославлении римских доблестей.

Эпиктет (ок. 50 – ок. 138), философ-стоик, первоначально раб. Изгнанный из Рима, создал философскую школу в Эпире. Учение Эпиктета известно по записям его ученика Арриана.

Эпикур (341–270), греческий философ эпохи эллинизма, развивавший атомистическое учение Демокрита, автор более 300 произведений, большая часть которых не сохранилась, создатель знаменитой школы в Афинах («Сад Эпикура»).

Эсхил (525–456), первый из крупнейших греческих трагиков, введший в драматическое действие второго актера и по праву считающийся отцом трагедии. Автор более 100 произведений, из которых сохранилось 7: «Прометей Прикованный», все три части трилогии «Орестея» («Агамемнон», «Хоэфоры», «Эвмениды»), «Семеро против Фив», «Молящие» и единственная трагедия на историческую тему – «Персы».

Эсхин (389–314), афинский оратор, сторонник Филиппа Македонского, скорее всего, подкупленный македонским золотом, главный противник Демосфена. Сохранилось несколько его речей, из которых особенно интересна «Против Ктесифонта», предложившего увенчать золотым венком Демосфена – автора речи «За Ктесифонта». Поскольку сохранились обе речи, у нас есть возможность восстановить картину судебного процесса.

Ювенал Децим Юний (ок. 60–127), знаменитый римский сатирик «серебряного века» римской литературы. Сохранилось 5 книг его сатир.

Юлиан (332–363) – римский император, пытавшийся возродить язычество, откуда его эпитет Апостат (Отступник). Человек высокой образованности, он был незаурядным писателем, о стиле которого можно судить по сохранившимся эпиграммам, речам и письмам, в том числе известному оратору Либанию. Ему принадлежали также не дошедшие до нас записки о войне с алеманнами и трактат «Против галилеян».

Ямблих из Халкиды (ок. 280–330), греческий философ, основатель сирийской школы неоплатонизма.

Издания произведений античных авторов

Отдельные издания

Августин Аврелий. Исповедь Блаженного Августина, епископа Гиппонского / Пер. М. Е. Сергеенко. – М., 1991; 1993.

Августин Аврелий. О граде Божием // Творения Блаженного Августина. – Киев, 1901–1912.

Авзоний Децим Магн. Стихотворения / Изд. подгот. М. Л. Гаспаров. – М., 1993.

Авиан. Басни / Пер. М. Л. Гаспарова // Памятники поздней античной поэзии и прозы. – М., 1964.

Аммиан Марцеллин. История. Вып. 1–3 / Пер. Ю. А. Кулаковского и А. Сонни. – Киев, 1906–1908.

Ампелий. Памятная книжица / Пер. А. И. Немировского // Вестник древней истории. – 1989. – № 1–2.

Аполлодор. Мифологическая библиотека / Пер. Б. Г. Боруховича. – Л., 1972; 1993.

Аполлоний Родосский. Аргонавтика / Пер. Г. Ф. Церетели. – Тбилиси, 1964.

Аппиан. Гражданские войны / Пер. под ред. С. А. Жебелева. – Л., 1935.

Аппиан. Иберийско-римские войны// Вестник древней истории. – 1939. – № 2.

Аппиан. Митридатовы войны. Сирийские дела/ Пер. С. П. Кондратьева// Вестник древней истории. – 1946. – № 4.

Апулей. Апология. Метаморфозы, или Золотой осел. Флориды / Пер. С. П. Маркиша. – М., 1959.

Аристотель. Афинская полития / Пер. С. И. Радцига. – М., 1937.

Аристотель. Политика / Пер. С. А. Жебелева//Соч. – Т. 4. – М., 1983.

Аристотель. Поэтика / Пер. М. Л. Гаспарова // Соч. – Т. 4. – М., 1983.

Аристотель. Риторика / Пер. Н. Платоновой // Античные риторики. – М., 1978.

Аристофан. Избранные комедии / Пер. А. Пиотровского. – М., 1974.

Арриан. Плавание вокруг Эритрейского моря // Вестник древней истории. – 1940. – № 2.

Арриан. Поход Александра / Пер. М. Е. Сергеенко. – М.; Л., 1962.

Артемидор. Сонник / Пер. под ред. Я. М. Боровского // Вестник древней истории. – 1989. – № 3; 1991. – № 3.

Афиней. Пир софистов. Фрагменты / Пер. С. Ошерова // Поздняя греческая проза. – М., 1960; см. также: Пирующие софисты / Пер. Т. А. Миллер, М. Л. Гаспаров // Памятники поздней античной научно-художественной прозы. – М., 1964.

Батрахомиомахия (Война лягушек и мышей) / Пер. Б. Г. Альтмана. – М., 1936; см. также пер. В. Г. Боруховича // Античный мир и археология. – Саратов, 1972.

Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты / Пер. Т. Ю. Бородай, Г. Г. Майорова, В. И. Уколовой, М. Н. Цетлина. – М., 1990.

Вегеций Флавий Ренат. Краткое изложение военного дела / Пер. С. П. Кондратьева // Вестник древней истории. – 1940. – № 1.

Веллей Патеркул. Римская история/ Пер. А. И. Немировского, М. Ф. Дашковой // Немировский А. И., Дашкова М. Ф. «Римская история» Веллея Патеркула. – Воронеж, 1985.

Вергилий Марон Публий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. С. Шервинского, С. Ошерова. – М., 1971.

Виктор Аврелий Секст. История Рима / Пер. В. С. Соколова // Вестник древней истории. – 1963. № 4; 1964. – № 1.

Витрувий Поллион Марк. Об архитектуре / Пер. Ф. А. Петровского. – М., 1936.

Гелиодор. Эфиопика / Пер. под ред. А. Егунова. – М.; Л., 1932; 1965.

Геллий Авл. Аттические ночи / Пер. с древнегреч. – Томск, 1993.

Геродиан. История императорской власти после Марка / Пер. А. И. Доватура, H. М. Ботвинник, А. К. Гаврилова, В. С. Дурова, М. В. Скрижинской,

Н. В. Шебалина // Вестник древней истории. – 1972. – № 1; 1973. – № 1.

Геродот. История в девяти книгах/Пер. Г. А. Стратановского. – М., 1962.

Гесиод. Труды и дни. Теогония // Эллинские поэты в переводе В. В. Вересаева. – М., 1963.

Гиппократ. Избранные книги / Пер. В. И. Руднева. – М., 1936.

Гомер. Илиада / Пер. Н. И. Гнедича. – Л., 1990.

Гомер. Одиссея / Пер. В. А. Жуковского. – М., 1967.

Гомеровские гимны / Пер. В. В. Вересаева//Античные гимны. – М., 1988.

Гораций Флакк Квинт. Оды. Эподы. Сатиры. Послания / Пер. с лат. – М., 1970.

Демокрит. Тексты / Пер., исслед. С. Я. Лурье. – Л., 1970.

Демосфен. Речи / Пер. С. И. Радцига. – М., 1954.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Л. Гаспарова. – М., 1979.

Дионисий Катон. Моральные дистихи/ Пер. E. М. Штаерман // Вестник древней истории. – 1981. – № 4.

Евклид. Начала / Пер. Д. Д. Мордухай-Болтовского. – М., 1948–1960. – Т. 1–3.

Еврипид. Трагедии / Пер. И. Анненского. – М., 1969.

Евсевий Памфил. Церковная история / Пер с древнегреч. – М., 1993.

Евтропий. Сокращение римской истории до времен кесарей Валента и Валентиниана / Пер. С. Воронцова. – М., 1879.

Иосиф Флавий. О древности иудейского народа. Против Апиона / Пер. Я. И. Израэльсона и Г. Г. Генкеля. – СПб., 1895.

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Т. 1–2 / Пер. с греч. Г. Г. Генкеля. – СПб., 1900.

Иосиф Флавий. Иудейская война / Пер. Я. Л. Чертка. – СПб., 1900; Минск, 1991.

Исократ. Речи / Пер. под ред. К. М. Колобовой // Вестник древней истории. – 1965. – № 3; 1969. – № 1.

Исократ. Письма / Пер. под ред. К. М. Колобовой // Вестник древней истории. – 1969. – № 2.

Катон Марк Порций. Земледелие / Пер. М. Е. Сергеенко. – М.; Л., 1950. Катон Марк Порций. Фрагменты речей / Пер. H. Н. Трухиной // Трухина H. Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. – М., 1981.

Катулл Валерий. Книга стихотворений / Изд. подг. С. В. Шервинский, М. Л. Гаспаров. – М., 1986.

Квинтилиан. Двенадцать книг риторических наставлений / Пер. А. Никитского. – СПб., 1834.

Колумелла Юний Модерат. О сельском хозяйстве // Катон, Варрон, Колумелла, Плиний о сельском хозяйстве. – М., 1957.

Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах / Пер. H. Н. Трухиной. – М., 1992.

Ксенофонт. Анабазис / Пер. И. М. Максимовой. – М.; Л., 1951.

Ксенофонт. Греческая история / Пер. С. Я. Лурье. – М., 1935; СПб., 1993.

Ксенофонт. Киропедия / Подгот. В. Г. Борухович, Э. Д. Фролов. – М., 1976.

Курций Руф Квинт. История Александра Македонского / Пер. с лат. под ред. В. С. Соколова. – М., 1963; 1993.

Либаний. Речи / Пер. С. Шестакова. – М., 1914–1916. – Т. 1–2.

Ливий Тит. История Рима от основания города / Пер. В. М. Смирина, Н. А. Поздняковой, Г. Ч. Гусейнова, С. А. Ивановой, H. Н. Казанского, Н. В. Брагинской, Ф. Ф. Зелинского, М. Е. Сергеенко под общ. ред. М. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе, В. М. Смирина. – М., 1989–1993. – Т. 1–3.

Лонг. Дафнис и Хлоя / Пер. С. Кондратьева. – М., 1964.

Лукан. Марк Анней Фарсалия, или Поэма о гражданской войне/ Пер. Ф. Петровского. – М.; Л., 1951; М., 1993.

Лукиан. Избранное / Пер. И. Нахова. – М., 1962; 1991.

Лукреций. О природе вещей / Пер. Ф. Петровского. – М.; Л., 1946.

Марк Аврелий. Антонин. Размышления/Изд. подгот А. И. Доватур. – Л., 1986.

Марк Манилий. Астрономика: Наука о гороскопах / Пер. E. М. Штаерман. – М., 1993.

Марциал. Эпиграммы / Пер. Ф. Петровского. – М., 1967.

Мемнон. О Гераклее / Пер. В. П. Дзагуровой // Вестник древней истории. – 1951. – № 1.

Менандр. Комедии / Пер. К. Полонской // Менандр. Комедии. Герод. Мимиямбы. – М., 1964.

Николай Дамасский. О своей жизни и своем воспитании. История жизни Цезаря. Собрание замечательных обычаев / Пер. под ред. Е. Б. Веселаго // Вестник древней истории. – 1960. – № 3–4.

Овидий. Метаморфозы / Пер. С. Шервинского. – М., 1977.

Овидий. Скорбные элегии. Письма с Понта / Изд. подгот. М. Л. Гаспаров, С. А. Ошеров. – М., 1978.

Овидий. Элегии и малые поэмы / Пер. С. Шервинского, С. Ошерова, М. Гаспарова, Ф. Петровского, А. Ларина. – М., 1973.

Ориген. О началах / Пер. с древнегреч. – М., 1993.

Павсаний. Описание Эллады / Пер. С. П. Кондратьева. – М.; Л., 1938; М., 1994.

Петроний Арбитр. Сатирикон / Пер. Б. Н. Ярхо. – М., 1924; М., 1990.

Писатели истории Августов, Биографии императоров от Адриана до Диоклетиана / Пер. С. П. Кондратьева под ред. А. И. Доватура // Вестник древней истории. См. также: Властелины Рима. – М., 1992.

Плавт. Комедии/Пер. А. Артюшкова. – М., 1987. – Т. 1–2.

Платон. Апология Сократа/ Пер. М. С. Соловьева // Платон. Сочинения. – М., 1968. – Т. 1.

Платон. Государство / Пер. А. Н. Егунова // Платон. Сочинения. – М., 1971. – Т. 3. – Ч. 1.

Платон. Законы/ Пер. А. Н. Егунова // Платон. Сочинения. – М., 1972. – Т. 3. Ч. 2.

Платон. Критон / Пер. М. С. Соловьева // Платон. Сочинения. – М. – Т. 1.

Платон. Тимей / Пер. С. А. Аверинцева // Платон. Сочинения. – М., 1971. – Т. 3. – Ч. 1.

Плиний Младший. Письма / Пер. М. Е. Сергеенко, А. И. Доватура. – М., 1982.

Плутарх. Застольные беседы / Пер. Я. М. Боровского. – Л., 1990.

Плутарх. Избранные жизнеописания/Пер. с греч. – М., 1982. – Т. 1–2.

Полибий. Всеобщая история/Пер. Ф. Г. Мищенко. – М., 1893. – Т. 1–3.

Прокопий Кесарийский. Война с готами / Пер. С. П. Кондратьева. – М., 1950.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная I история / Пер. А. А. Чекаловой. – М., 1993.

Саллюстий Крисп Гай. Сочинения / Пер. В. О. Горенштейна. – М., 1982.

Светоний Транквилл Гай. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. М. Л. Гаспарова. Любое изд.

Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию / Пер. С. А. Ошерова. – М., 1977.

Сенека Луций Анней. Трагедии / Пер. С. А. Ошерова. – М., 1983.

Сенека Луций Анней. Утешение к Полибию / Пер. H. X. Керасиди // Вестник древней истории. – 1991. – № 4.

Скилак Кариандский. Перипл обитаемого моря / Пер. Ф. В. Шелова-Коведяева // Вестник древней истории. – 1988. – № 1–2.

Софокл. Драмы / Пер. Ф. Ф. Зелинского. – М., 1988.

Стаций Публий Папиний. Фиваида / Пер. Ю. А. Шичалина. – М., 1991.

Стесихор. Фрагменты / Пер. М. Н. Казанского под ред. М. Л. Гаспарова // Вестник древней истории. – 1985. – № 2.

Страбон. География / Пер. Г. А. Стратановского. – М., 1964.

Татиан. Слово к эллинам // Вестник древней истории. – 1993. – № 1–2.

Тацит Корнелий Публий. Сочинения / Пер. А. С. Бобовича, Я. М. Воровского, М. Б. Сергеенко. – М., 1969; 1993. – Т. 1–2.

Теренций. Комедии / Пер. А. Артюшкова. – М., 1985; 1988.

Тибулл. Элегии / Пер. А. А. Фета. – М., 1898.

Ульпиан Домиций. Фрагменты юридических трудов / Пер. E. М. Штаерман // Вестник древней истории. – 1971. – № 2.

Федр, Бабрий. Басни / Пер. М. Л. Гаспарова. – М., 1962.

Феокрит, Мосх, Бион. Идиллии и эпиграммы / Пер. М. Е. Грабарь-Пассек. – М., 1951.

Феофраст. Исследование о растениях / Пер. М. Е. Сергеенко. – М., 1951.

Феофраст. Характеры / Пер. Г. А. Стратановского. – Л., 1974.

Филострат [Старший и Младший]. Картины / Пер. С. П. Кондратьева. – М., 1936.

Филострат Флавий Старший. Жизнь Аполлония Тианского: В 8 кн. / Пер. Е. Г. Рабинович. – М., 1985.

Флор Луций Анней. Две книги эпитом римской истории обо всех войнах за 700 лет / Пер. А. И. Немировского, М. Ф. Дашковой. – Воронеж, 1977.

Фронтин Секст Юлий. Стратегемы [Военные хитрости]//Вестник древней истории. – 1946. – № 1.

Фукидид. История / Пер. Г. А. Стратановского. – Л., 1981.

Цезарь Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о галльской войне, о гражданской войне, об александрийской войне, об африканской войне / Пер. М. М. Покровского. – М.; Л., 1948.

Цензорин. Книга о дне рождения / Пер. В. Л. Цымбурского// Вестник древней истории. – 1986. – № 2–3.

Цицерон Марк Туллий. Диалоги; О государстве. О законах / Пер. В.О. Горенштейна. – М., 1966.

Цицерон Марк Туллий. О старости. О дружбе. Об обязанностях/ Пер. В. О. Горенштейна. – М., 1975.

Цицерон Марк Туллий. Речи / Пер. В. О. Горенштейна, М. Е. Грабарь-Пассек. – М., 1962. – Т. 1–2.

Цицерон Марк Туллий. Три трактата об ораторском искусстве / Пер. Ф. А. Петровского, И. М. Стрельниковой, М. Л. Гаспарова. – М., 1972.

Цицерон Марк Туллий. Философские трактаты / Пер. М. И. Рижского – М., 1985.

Эзоп. Басни / Пер. М. Гаспарова // Античная басня. – М.; Л., 1991; М., 1993.

Эзоп. Басни / Пер. Л. Н. Толстого. Авт. предисл., сост. Э. Т. Бабаев. – Тула, 1985.

Элиан. Пестрые рассказы / Пер. С. В. Поляковой. – М.; Л., 1963.

Эмпирик Секст. Сочинения.

Эней Тактик. О перенесении осады / Пер. В. Ф. Беляева // Вестник древней истории. – 1965. – № 1–2.

Эпиктет. Беседы Эпиктета / Пер. Г. А. Тароняна // Вестник древней истории. – 1975. – № 2–4.

Эсхил. Трагедии / Пер. С. Апта. – М., 1971.

Юлиан. Император. Письма // Пер. Д. Е. Фурмана // Вестник древней истории. – 1970. – № 1–2.

Юлий Павел. Пять книг сентенций к сыну / Пер. E. М. Штаерман// Вестник древней истории. – 1971. – № 8 1–2.

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historia Philippicae». Всеобщая история / Пер. А. Деконского, М. Рижского // Вестник древней истории. – 1951. – № 2.

Сборники

Александрийская поэзия / Пер. с древнегреч. – М., 1972. [Содержание: Феокрит. Мосх. Бион. Каллимах. Эпиграммы. Аполлоний Родосский. Эпиграммы-загадки неизвестных поэтов].

Античная лирика / Пер. с древнегреч. и лат.; Сост. С. Апт. – М., 1968. [Содержание: Гомер. Народные песни. Греческие поэты VII–IV вв. Греческие поэты эпохи эллинизма. Греческие поэты римской и византийской эпох. Неизвестные поэты разных эпох. Поэты Рима I в. до н. э. – I в. н. э. Римские поэты II–VI вв. Поэты латинской антологии. Неизвестные поэты разных веков].

Античный роман. – М., 1969. [Содержание: Ахилл Татий. Лонг. Петроний. Апулей].

Греческая эпиграмма / Пер. с греч. под ред. Ф. Петровского. – М., 1960.

Идеи эстетического воспитания. Антология: В 2 т. – Т. 1. Античность, средние века / Сост. С. С. Аверинцев. – М., 1973. [Содержание: Гомер. Гомеровские гимны. Гесиод. Ксенофан. Аристофан. Пифагореизм. Платон. Аристотель. Риторическая школа: Цицерон; Гораций («Наука поэзии»). Квинтилиан («О подготовке оратора»). Дион Хрисостом. Переписка Фронтона и М. Аврелия. Либаний («К тем, кто не хочет выступать с речами»). Евмений («О восстановлении школы ораторского искусства в Августодуне»). Эпиктет («К тем, кто выступает с публичными чтениями»). Плутарх («Как юношам слушать поэтов»). Элий Аристид («О том, что комедии не следует ставить на сцене»).

Историки Греции / Пер. под ред. С. Апта, М. Гаспарова и др. – М., 1976. [Содержание; Геродот. Фукидид. Ксенофонт].

Историки Рима/ Пер. под ред. С. Апта, М. Грабарь-Пассек и др. – М., [Содержание: Саллюстий. Тит Ливий. Тацит. Светоний. Аммиан Марцеллин].

История эстетики. – М., 1962. – Памятники мировой эстетической мысли. – Т. 1. [Содержание: Пифагор и пифагорейцы. Гераклит Эфесский. Эмпедокл. Аристотель. Стоики: Фрагменты. Сенека. Марк Аврелий. Эпикурейцы: Фрагменты. Лукреций. Скептики: Пиррон, Секст Эмпирик. Теоретики искусства: Дионисий Галикарнасский, Деметрий Псевдофалерский, Гермоген, Цицерон, Гораций, Витрувий. Греческое Возрождение: Плутарх, Лукиан, Филострат. Неоплатонизм: Плотин].

Ораторы Греции / Сост. М. Л. Гаспаров. – М., 1985. [Содержание: Горгий. Исократ. Эсхин. Дион Хрисостом. Элий Аристид. Либаний. Фемистий].

Памятники позднего античного ораторского и эпистолярного искусства» II–V вв. – М., 1964. [Содержание: Греческое ораторское искусство: Дион Хрисостом, Эли Аристид, Юлиан, Либаний, Фемистий, Гимерий. Римское ораторское искусство: Апулей, Евмений. Греческое эпистолярное искусство: Алкифрон, Филострат, Элиан, Юлиан, Либаний. Римское эпистолярное искусство: Фронтон, Симмах].

Памятники поздней античной научно-художественной литературы, II–V вв. – М., 1964. [Содержание: Греческие историки, географы, мифографы, философы и энциклопедисты: Плутарх, Арриан, Аппиан, Павсаний, Дионисий Периэгет, Марк Аврелий, Дион Кассий, Геродиан, Диоген Лаэртский, Филострат, Афиней, Аполлодор, Антонин Либерал, Артемидор. Римские историки и энциклопедисты: Светоний, Флор, Авл Геллий. Писатели истории императоров: Элий Лампридий, Аммиан Марцеллин, Евтропий, Секст Руф, Макробий].

Памятники поздней античной поэзии и прозы, II–V вв. / Под ред. М.Е. Грабарь-Пассек. – М., 1964. [Содержание: Греческая поэзия: Нонн, Бабрий. Греческая эпиграмма: Дионисий Родосский, Диоген Лаэртский, Юлиан, Оракул Аполлона, Павел Силенциарий. Греческая повествовательная проза: Лукиан, Филострат, Гелиодор, Ахилл Татий, Клавдий Элиан. Римская повествовательная проза: Апулей, Диктис Критский].

Поздняя греческая проза / Пер. с греч. под ред. М. Е. Грабарь-Пассек. – М., 1960. [Содержание: Иосиф Флавий, Дион Хрисостом, Плутарх, Аппиан, Арриан, Ямвлих, Павсаний, Лукиан, Марк Аврелий, Ахилл Таций, Афиней, Дион Кассий, Элиан, Диоген Лаэртский, Гелиодор, Юлиан].

Хроника открытий важнейших памятников античной культуры

1330–1350 – расцвет деятельности Франческо Петрарки по собиранию латинских рукописей

1412–1448 – путешествия Кириако Анконского для ознакомления с памятниками греческой архитектуры и скульптуры и копирования греческих и латинских надписей

1506 – открытие скульптурной группы «Лаокоон»

1546–1547 – раскопки в термах Каракаллы

1553 – открытие бронзовой химеры с этрусской надписью

1711 – начало раскопок Геркуланума

1737 – открытие мозаик виллы Адриана

1748 – начало раскопок Помпей

1767 – раскопки «виллы папирусов» в Геркулануме

1753 – археологические исследования и зарисовки памятников в Афинах членами Британского общества дилетантов Дж. Стюартом и Р. Чандлером

1751 – публикация Р. Чандлером результатов исследования Пальмиры

1757 – выход в свет труда Вуда «Руины Баальбека»

1764 – выход в свет труда И. Винкельмана «История искусства древности»

1793–1794 – археологическое путешествие П. С. Палласа по югу Крыма

1814 – французские раскопки в Помпеях

1803 – работы Эльгина на афинском акрополе

1811 – приобретение английским обществом дилетантов фронтонных скульптур греческого храма Эгины

1811–1812 – раскопки в Пелопоннесе. Открытие храма Аполлона в Аркадии

1821 – найдена статуя Афродиты (Венеры) на острове Мелос

1823 – найдена в Тарквинии первая неразграбленная этрусская гробница

1827 – начало раскопок Херсонеса Таврического

1828 – массовое открытие неразграбленных гробниц в Вульчи. Рождение этрусской археологии

1828 – восстановление по извлеченным из турецких крепостных сооружений древних мраморных блоков храма Ники Бескрылой на афинском акрополе после освобождения от турецкой власти

1829 – начало Афинским археологическим обществом раскопок в Додоне

1831 – открытие в Помпеях мозаики с изображением битвы Александра Македонского с персами

1837 – открытие в Дерах (Тоскана) монументальной этрусской «гробницы Реголини-Галасси» 1857 – раскопки в Вульчи (Тоскана) этрусской «гробницы Франсуа»

1857 – раскопки «мавзолея» (гробницы Мавзола) в Галикарнасе

1860 – начало Джузеппе Фиорелли новых раскопок в Помпеях

1861–1869 – раскопки на Палатине. Дом Ливии

1866 – найдена статуя Ники на острове Самофраке

1866 – начало раскопок в Эфесе. Храм Артемиды

1875 – раскопки римской крепости Аквинка, исторического ядра Будапешта

1875–1894 – немецкие раскопки в Олимпии. Л. Курциус, В. Дерпфельд

1877 – начало раскопок на острове Делос

1878–1886 – раскопки К. Гумана в Пергаме. Пергамский алтарь

1909 – раскопки римских городов в Африке – Тингиса, Ламбезиса, Карфагена

1890 – раскопки Элевсина

1885–1891 – раскопки, предпринятые греческим археологическим обществом на афинском акрополе

1882–1886 – раскопки в Марцаботто северной этрусской колонии

1888 – возобновление раскопок Херсонеса Таврического. К. К. Косцюшко-Валюжинич

1889 – начало раскопок в Милете

1891 – французские раскопки в Дельфах

1895 – американские раскопки в Коринфе

1898–1906 – раскопки Дж. Бони на римском форуме

1901 – начало раскопок в Ольвии. Б. В. Фармаковский, Э. Штерн

1906–1910 – английские раскопки в Спарте. Открытие древнейшего святилища Артемиды

1909 – начало систематических раскопок в Остии. Массовые находки надписей

1909 – раскопки «виллы мистерий» в Помпеях

1913–1916 – раскопки в этрусском городе Вейи

1915 – раскопки Волюбилиса (Мавритания)

1918–1939 – возобновление раскопок в Дельфах

1924 – раскопки в Триполисе (Ливия)

1924 – начало раскопок А. Маюри в Помпеях

1928–1929 – поднятие со дна озера Неми римских кораблей

1929 – начало систематических раскопок в Додоне

1936 – итальянские раскопки на острове Лемнос

1939 – американские раскопки афинской агоры

1937–1942 – новые раскопки Остии, раскрывшие порт императорского времени. Г. Кальци

1950 – начало систематических раскопок Пьяцца Армерина (дворца Диоклетиана в Сицилии)

1951 – раскопки американской экспедицией римской колонии Коза

1952–1959 – раскопки храма Зевса в Додоне

1952 – раскопки в Кирене

1953 – начало раскопок Н. Альфиери в этрусском порту Спина

1953 – раскопки Агригента. Открытие «гипподамова плана» за столетие до Гипподама

1954 – открытие мастерской Фидия в Олимпии

1954 – начало раскопок пунийской колонии Сульцис на островке у южных берегов Сардинии

1956 – раскопки в Афинах. Керамик. Академия Платона

1957 – начало раскопок в этрусском порту Пирги

1958 – начало систематического исследования этрусских гробниц Тарквиний с использованием электромагнитного зондажа по методу К. Леричи

1959 – начало систематических раскопок в этрусском городе Рузеллы

1960 – начало раскопок Лавиния

1961 – начало раскопок в этрусском городе Орвието

1964 – возобновление раскопок в Марцаботто

1964 – найдены в Пиргах в храме Астарты золотые пластины с двуязычным (этрусским и финикийским) посвятительным текстом

1964 – начало систематических раскопок пунийской колонии Мотия на островке у юго-западной оконечности Сицилии

1964 – найдено местоположение Сибариса с помощью электромагнитного зондажа по методу К. Леричи

1965 – начало раскопок Сибариса

1966 – начало раскопок в этрусских городах, находившихся на месте Аквароссы (80 км севернее Рима) и Мурло (Сиена)

1969 – раскопки в этрусском порту Грависки

1970 – найден дворцовый комплекс в Аквароссе

1970 – открытие в Лавинии героона, приписываемого Энею

1971–1974 – раскопки некрополя конца VIII – начала VII в. до н. э. в Кастель ди Дечима (прибрежная полоса Лация). Открытие неразграбленных могил знати. Раскопки героона

1972 – найден дворец в Мурло

1977 – открытие Андроникосом македонского царского погребения в Эгах. (Предполагаемая гробница Филиппа)

1981–1989 – открытие в северной части афинской агоры Расписной стой, храма Афродиты Урании и других сооружений классических Афин

1982 – открытие Мантуи. Начало раскопок

1989 – раскопки греко-американской экспедицией минойского поселения и некрополя на о. Махлос

Римские имена

Римское мужское имя состояло из двух или из трех частей: основное, родовое, так и называвшееся – «имя» (номен); личное – преномен (что означает «перед именем»); имя ветви рода (если оно было) или личное прозвище, обычно переходящее по наследству и превращающееся в имя ветви рода – когномен (что означает «вместе с именем», «при имени»).

Личных мужских имен было немного. Наиболее распространенных из них – менее двух десятков, и их обычно писали в стандартном сокращении: Авл (A.), Аппий (Ann.), Гай (Г.), Гней (Гн.), Децим (Д.), Луций (Л.), Марк (М.), Маний (М.), Нумерий (H.), Публий (П.), Квинт (Кв.), Секст (Секс.), Сервий (Сев.), Спурий (Сп.), Тиберий (Ти. или Тиб.), Тит (Т.).

Имя Мамерк употреблялось только в роде Эмилиев, тем не менее и оно имело сокращение Мам. Остальные мало распространенные имена (их было более полусотни) писались полностью – Анк, Анний, Нума, Постум, Тулл, Фауст и др.

Женщина личного имени не имела, а носила родовое имя отца (Юлия в роде Юлиев, Туллия – в роде Туллиев, Клавдия – в роде Клавдиев и т. д.). В семье отца, где все дочери, таким образом, имели одно и то же имя, чтобы не запутаться, приходилось использовать порядковые номера – Прима (Первая), Секунда (Вторая), Терция (Третья) и т. д. или – Майо (сокращенное Майор – Старшая) для первой из дочерей, Мино (Минор – Младшая) для второй. Этот второй вариант становился основным в тех случаях, когда дочь, как в семье императора Августа, становилась женой мужчины того же рода и ее дочери получали то же имя, что и она (Юлия Старшая и Юлия Младшая – дочь и внучка Августа).

Вольноотпущенник, как и женщина, получал родовое имя отпустившего его господина, но в отличие от женщины – также и его личное имя, хотя в обиходе оно употреблялось редко: многочисленные вольноотпущенники Луция Корнелия Суллы именовались Корнелиями, а не Луциями Корнелиями (это свое полное официальное имя они ставили лишь в официальных договорах или на могильной плите). Вольноотпущенник сохранял и свое собственное имя, использовавшееся в качестве личного (историк Иосиф Флавий – иудейский священник Иосиф бен Матафия, попавший в плен во время иудейского восстания и отпущенный на свободу Веспасианом Флавием).

Денежные системы*

* При всех изменениях в весе монеты как в Греции так и в Риме сохранялась пропорция по отношению к весовым величинам мины и таланта:

1 мина = 100 драхм = 600 оболов = 100 денариев = 400 сестерциев = 10 000 (с 217 г. до н. э. – 16 000) ассов

1 талант = 60 мин = 6000 драхм = 3600 оболов = 6000 денариев = 2400 сестерциев = 10 000 (с 217 г. до н. э. – 96 000) ассов.

** Римский денарий соответствовал греческой драхме, поэтому греческие авторы обычно и в рассказах о римской истории заменяют денарий словом «драхма».

Цены в греческих полисах до римского завоевания

Расходы, прожиточный минимум и регулируемый законом максимум в конце Римской республики и начале Империи

Цены на аренду жилья, на дома и землю в Риме (сестерции) в конце Республики

Солдатское жалованье в Риме (сестерции)

Денежные раздачи воинам в эпоху римских завоеваний в Средиземноморье (сестерции)

Затраты на пиры и предметы роскоши в конце Римской республики – начале Империи (сестерции)

Примечания

1

В эпоху Римской империи под Нашим морем имелось в виду Внутреннее (Средиземное) море.

2

Внешнее море – океан.

3

На щите Ахилла, использованном богом Гефестом как «полотно» для изображения сцен военной и мирной жизни.

4

От обитавшего в западной части Балканского полуострова народа граиков.

5

Гея – Земля.

6

Мармар – одно из имен бога Марса.

7

«Бербер» – старинное слово с невыясненным значением.

8

Употребление порядковых числительных для дочерей в отцовском доме связано с тем, что у римлянок не было личного имени и все дочери, сколько бы их ни было, носили имя родовое (Фабия, Юлия и проч.).

9

Дева – местное божество соседей херсонесцев, тавров, близкое к Артемиде.

10

Слово, смысл которого неясен. Возможно, это какая-то городская святыня.

11

Претекста – тога с пурпурной каймой, которую носили магистраты, но также и мальчики до совершеннолетия.

12

Африк – южный ветер, часто вызывающий бурю.

13

Рака – пустой человек (евр.).

14

Синедрион – верховное судилище (евр.).

15

Малые Гиары – место, куда ссылали осужденных.

Content

Александр Немировский, Виктория Уколова
Античность: история и культура

Введение

Глава I Круг земель и его древнейшие обитатели

Глава II Эгейская окраина Восточного мира (II тысячелетие до н. э.)

Глава III От Троянской войны до Гомера. Эпоха переселений

Глава IV Мир полисов и его расширение (VIII–VI вв. до н. э.)

Глава V От родоплеменных верований к полисной религии и мифологии

Глава VI Античный человек в мире литературы, науки, искусства

Глава VII Битвы народов (конец VI – первая четверть V в. до н. э.)

Глава VIII Эллинский мир после греко-персидских войн

Глава IX Духовная и материальная культура полисов (V в. до н. э.)

Глава X Кризис полиса и бесплодная борьба за гегемонию (первая половина IV в. до н. э.)

Глава XI Возвышение Македонии и Рима

Глава XII Держава Александра

Глава XIII Культура в эпоху кризиса

Глава XIV Эллинистический Восток и Запад. Распад и попытки объединения (323–264 гг. до н. э.)

Глава ХV Материальная и духовная культура Восточного Средиземноморья (III–II вв. до н. э.)

Глава XVI Рим выходит на мировую арену (264–168 гг. до н. э.)

Глава XVII Под римской калигой. Покоренные и непокорные (167–111 гг. до н. э.)

Глава XVIII На стыке культур

Глава XIX Ойкумена в пламени внешних и гражданских войн (111–79 гг. до н. э.)

Глава XX Римская держава (70–60-е гг. I в. до н. э.)

Глава XXI Союз ради могущества и его распад

Глава XXII Литература, быт и нравы бурной эпохи

Глава XXIII Время Августа: политика и культура (30 г. до н. э. – 14 г. н. э.)

Глава XXIV Рим и Империя при ближайших преемниках Августа (14–68 гг.)

Глава XXV Время рачительных императоров. Рим при Флавиях (69–96 гг.)

Глава XXVI «Золотой век» Антонинов (96–192 гг.)

Глава XXVII Город и мир

Глава XXVIII Военная монархия. Рим при Северах (193–235 гг.)

Глава XXIX Кризис III в.

Глава XXX Религиозная жизнь в Риме (II–III вв.)

Глава XXXI Римские интеллектуалы в мире власти: от Плиниев до Плотина

Глава XXXII Римское право

Глава XXXIII Император – «бог и господин». Возникновение домината

Глава XXXIV От Алтаря Победы к торжествующей церкви

Глава ХХХV «Стареющий век». Гибель Западной Римской империи

Глава XXXVI Узоры на покрывале Прозерпины: культура последнего века Римской империи

Глава XXXVII Лицо Рима. История в монетах

Заключение «Золотая цепь» Гомера

Приложения

Словарь

Античные авторы

Издания произведений античных авторов

Отдельные издания

Сборники

Хроника открытий важнейших памятников античной культуры

Римские имена

Денежные системы*

Цены в греческих полисах до римского завоевания

Расходы, прожиточный минимум и регулируемый законом максимум в конце Римской республики и начале Империи

Цены на аренду жилья, на дома и землю в Риме (сестерции) в конце Республики

Солдатское жалованье в Риме (сестерции)

Денежные раздачи воинам в эпоху римских завоеваний в Средиземноморье (сестерции)

Затраты на пиры и предметы роскоши в конце Римской республики – начале Империи (сестерции)

Примечания